Анджей Иконников-Галицкий

Утро седьмого дня

Час первый

С чего всё началось

Жил-был некто Мар Афрем. Это было давно, в IV веке. О нём толком ничего не известно, кроме того, что он родился и почти всю жизнь прожил в городе Нисибине, а потом перебрался в Эдессу (она же Урфа), где и умер. Теперь это всё Турция, а тогда была провинция Римской империи Сирия. Там говорили на разных языках, а писали на двух: сирийском и греческом. Мар Афрем говорил и писал на сирийском. Собственно, Мар — это не имя, это по-древнесирийски «господин» (в смысле «великий человек», почти с заглавной буквы, как по-испански Дон). Можно перевести и как «святой». Святой, Великий Ефрем.

Так вот. О нём за давностью мало что известно. Есть сведения, что был аскетом и, возможно, монахом — а может, и не был. Иные утверждают, что служил диаконом, что написал великое множество проповедей и гимнов. Один человек по фамилии Созомен сосчитал, что от Ефрема осталось три миллиона стихотворных строк. Ну, это, наверно, преувеличение. Тем более что этот Созомен годился Ефрему в праправнуки и жил изрядно после него. Говорят, что Ефрем, собственно, даже и не писал большую часть своих творений: он вёл речь прямо стихами, а за ним записывали. Но это всё сообщается в источниках, появившихся тоже через десятилетия после его смерти. Самое раннее известное ныне упоминание о нём у современника (по годам примерно как внука) — у Епифания, епископа Констанции Кипрской. В сборнике «Панарий, или Против восьмидесяти ересей» Епифаний титулует его просто и ёмко: «мудрец сирийский»[1]. И цитирует довольно обширно как вдохновенного богослова и борца с ересью.

Да, так вот, у этого мудрого Ефрема есть такое объяснение, что именно приключилось с Адамом и Евой в раю.

А дело вот в чём.

Бог сотворил человека ни смертным, ни бессмертным. А способным к бессмертию. Это и в самом деле так: сколь бы мы ни были тяжелы, мутны, болезненны, связаны и окованы, мысли наши и душевные порывы ничем не ограничены, бестелесны, не подвержены законам пространства и времени, физики и химии. Они могут быть радостны и светлы посреди всякой нашей пакости. А следовательно, они бессмертны. Значит, в каком-то своём состоянии мы бессмертны. Правда, это состояние далеко от нас, как жаворонок в небе, и неуловимо, как солнечный зайчик на стене. Как бы я и не я.

Да, так вот.

Бог сотворил человека способным к бессмертию. Что значит «способным»? То есть решай сам: хочешь бессмертия — вот оно, бери, а не хочешь — не надо. Никто не заставляет. Но уж если выбрать бессмертие — так всем своим существом. А можно и не выбирать. Предпочесть что-то другое. Полная свобода.

И вот чтобы обеспечить человеку возможность выбора, Бог и сказал:

— От всех деревьев ешьте плоды, а от этого не ешьте. Если съедите, то смертью умрёте.

(Для чувствительных натур отметим, что в раю было превеликое множество растений со съедобными и вкусными плодами, и запрет на одно какое-то фактически не ущемлял райские права человека).

Сказал — и ушёл. Чтобы не мешать.

Человек-то ещё не знал, что это значит — умрёте. Да и сейчас не знает. Но ему было сказано: если съешь, не будет тебе бессмертия. Лишишься жизни.

И тут появляется диавол. В дословном переводе с греческого «диавол» — это лжесвидетель, профессиональный обманщик. Ефрем, кстати, объясняет, почему диавол появился тут в виде змея. Дело в том, что человек — Адам и Ева, — не зная смерти и всякой болезни, не боялся ничего, в том числе, естественно, змей. Притом змей умеет подползти тихо и незаметно, и он красив, приятен на вид. В общем, не вызывает подозрений. Он как бы свой, и его голос можно принять за свой внутренний голос.

Но это был именно диавол в образе змейки. А единственная задача диавола — небытие. Чтобы ничего не было, сотворённого Богом. Мечтает диавол о том, чтобы и Бога не было. Ну это не в его власти, и он стремится хотя бы человеку навязать сомнение в Боге.

И Адама и Еву он обманул самым простым способом — через недоверие. А психологической основой недоверия является преувеличенное мнение о себе. Типа: я лучше знаю, чем он, потому что я вообще всё знаю лучше всех, потому что я лучше всех. На этом диавол и поймал простака.

— Съешьте — и будете как боги.

То есть точно уже будете лучше всех.

Человек ведь лучшее творение Божие, вот Адам и подумал, что он лучше всех и ему лучше знать, что выбирать — бессмертие или нечто иное. И съел вместе с Евой. Отказался от бессмертия — сам своею собственною волею.

А отказавшись и съев, вдруг увидел вместо себя совершенного себя жалкого, постыдного, никчёмного, голого.

Дальше — понятно. Наступление неизбежных последствий.

Изгнание из рая по причине органической несовместимости истины и обмана, совершенства и уродства, смертного и бессмертного.

Так началась человеческая история.

Можно, конечно, сказать, что Бог поставил человеку слишком высокую планку. Переоценил человека.

Но Бог — это и есть высшая планка бытия и самая высокая оценка всего. Так что — что уж тут поделать.

И вот история началась.

Кстати, ещё одно маленькое наблюдение, из того, что ускользнуло от внимательного взора Ефрема и других отцов.

Когда архангел Михаил изгонял из рая Адама и Еву, в общей суматохе никто не обратил внимания (да и некому было) на несколько хвостатых теней, мелких и покрупнее, промелькнувших в створе широко распахнутых ворот вслед за изгоняемыми. А некоторое время спустя, приходя мало-помалу в себя после пережитого, Адам выкарабкался в предутренних потёмках из наскоро построенного шалашика — или там из пещеры — и вдруг почувствовал в своей ладони чей-то холодный нос, а затем и когтистые лапы, утешительно тычущиеся ему в плечи. А Ева, повернувшись впросонках на каменистом ложе под косматым одеялом из шкур, ощутила под боком шелковистое тепло и услышала умиротворяющее мурлыканье. Чуть позже, отойдя на некоторое расстояние от жилища, люди обнаружили большое рогатое добродушное млекопитающее, зовущее к себе истошным мычанием. И какое-то помельче, тоже с рогами, но и с бородкой. И другое копытное, с длинными ушами… И ещё одно, в курчавой шерсти…

Так появились существа, которых потомки Адама и Евы называют доместикатами. Домашние животные.

Они тайком выскользнули из эдемского рая вслед за первыми людьми.

Думаю, что так. Потому что иначе не могу себе представить процесс их появления на Земле.

Но это — по ходу дела, небольшое дополнительное замечание, которое, может быть, нам ещё понадобится, а может, и нет.

У Великого Ефрема среди миллионов строк есть такое стихотворение, вернее поэма, или, как сказали бы греки, имнос (гимн, хитросплетённая песнь), где главное действующее лицо — Смерть. Она тут с заглавной буквы, потому что ведётся речь от её лица. То есть она в этой поэме как бы одушевлённый персонаж. Та самая, которая родилась противоестественным путём: от волевого решения человека, спровоцированного диаволом. То есть она как бы извергнута из нутра человека. Образно говоря, изблёвана. И теперь живёт самостоятельной жизнью.

Хотя это очевидный парадокс: как это — смерть живёт?

Однако же в тексте Ефрема она даже произносит длинный монолог с различными эмоциональными оттенками: гордостными, победными, наивными и издевательскими, а под конец — потрясённо-страдательными.

Она как бы стоит или, скорее, летает, а может, ползает перед Голгофой, перед крестами, на которых умирают распятые. Её интересует только Один из них. Она, собственно, обращает свою речь к Нему.

Вот этот монолог, в нашем (близком к первоисточнику) переложении[2]:

Кто ты там? Господь Бог? Сойди, покажи силушку!

А, так ты человек? Ну виси и не рыпайся!

Искал на Голгофе Адама? Проваливай:

он мне задолжал — потянет на пожизненное.

Согнаны как скот в загон все твои праведники:

уложены штабелями по закоулкам подвальным.

Милости просим к нам, полюбуйся на это месиво.

Вон там всем трупам труп — назывался Самсоном —

в обнимку с костями жуткого Голиафа.

Вот валяется Ог — а был большим человеком:

мы свалили его как дерево дровосеки.

Я честна: мзду не беру, но не гоню мздоимца,

за царя не возьму раба, за старика — младенца.

Никакими подарками от меня не отмазаться.

Всякого зверя подманит хитрец охотник,

а со мной встретится — так даже не охнет.

Моё полное имя: Глухая-ко-Всяким-Просьбам.

Вовремя плачу долг, отвечаю по обязательствам.

Кто это там висит? Чей сын, говорите?

Из чьего семейства мой — ха-ха! — погубитель?

Вот его родословная в такой толстой книге:

я прочла в ней все имена, не поленилась.

От дурня Адама по сие глупое время.

Меня не объедет никто. Круг за кругом —

все приползут сюда, все вписаны в эту книгу.

Это всё для тебя, Иисус, или как тебя там.

Ради тебя стараюсь, в три дня созидающий!

Оттуда, где висишь, глянь сюда! Что, уверовал?

Никто никогда из моих когтей не вырвется!

Ах да, приходили какие-то двое,

Которые не застали меня дома:

Енох да Илья, или как там их кличут.

Я их обыскалась по всей моей книге.

Лазала в ту дыру, отколь взвыл Иона.

Ангелы лестницей Якова дурили:

может, эти по ней наверх и удрали?

Тут пока остановимся.

Смерть стыдливо умалчивает о ещё одной потере, совсем недавней. Всего шесть дней назад из её сейфа был необъяснимым образом похищен некто Лазарь…

Но обо всём в свой черёд.

Интересно, что свидетели и исполнители голгофской казни видели кресты и распятых на фоне неба. Такая особенность ситуации. То есть чтобы увидеть распятого, нужно посмотреть вверх, в небо. А что ещё мы видим, глядя в небо? Ничего. Иногда облачка и птичек. А так — ничего.

А вот если отвести взор от креста, посмотреть вниз, то можно увидеть много всякой всячины. Траву, кустики, деревца, жучков, мушек. Кошек, собак. Людей, по-разному одетых, стоящих или куда-то спешащих. Ну и конечно, дома, улицы, двери, окна…

Тени, движущиеся с разной скоростью.

Час третий

Тени Сапёрного переулка

Время от времени я бываю в одном издательстве. Оно недавно переехало и помещается теперь в Сапёрном переулке, дом десять. Я иду на работу или с работы — и ровно на полпути это издательство, куда можно зайти. Очень удобно.

В доме почти напротив когда-то жила руководительница кружка поэтов Дворца пионеров «Дерзание», в котором я состоял в старшешкольные годы. Её звали Нина Алексеевна Князева. Она жила тут в огромной коммуналке, вытянутой вдоль длиннющего коридора, в трёх комнатёнках, с тяжело больной дочерью. Собственно, комната была одна, но разгороженная на три, так что у дочери была каморка, у Нины Алексеевны кабинет (он же спальня) да ещё столово-гостиная, в которой умещались пара шкафов и довольно-таки большой старинный обеденный стол. Оставалось немножко пространства вокруг стола, чтобы нам рассаживаться, когда мы приходили к Нине Алексеевне в гости. Мы — то есть «поэты» и любители стихов в возрасте преимущественно от четырнадцати до восемнадцати-двадцати. Нас бывало иногда двое-трое, иногда много. Читали стихи, толковали о кино, о книгах, о стихах и поэтах, пили чай с печеньем, рассуждали, шутили, смеялись, спорили…

Последний раз я там был, когда Нина Алексеевна, уже разбитая инсультом, лежала на кровати в своей кабинето-спальне. Мы вместе с одной барышней из поэтического кружка «Дерзание» сидели на стульчиках возле кровати, а Нина Алексеевна глядела на нас своими удивительными лучистыми глазами и говорила с трудом, но внятно:

— Ах, Алла, ах, Анджей, ну как здорово, что вы пришли… Настоящий праздник души!

Через полгода или год она умерла.

Да, но я отвлёкся.

Вот — тот дом по Сапёрному переулку, номер десять.

Тут когда-то была слобода Преображенского полка, отсюда и названия переулков: Сапёрный, Артиллерийский, Манежный. Потом для полка выстроили казармы, а землю постепенно продали под застройку. Ещё на полвека позже на Шпалерной улице, относительно невдалеке, была возведена водонапорная башня, и весь этот район стал первым в Петербурге, получившим водопровод. Поэтому жильё здесь считалось комфортным — по карману состоятельным господам. В глубине дворов селилась публика попроще, а квартиры в фасадных частях доходных домов — для обеспеченных съёмщиков. В одной из таких квартир, переживших советскую коммунальную фазу, и находится теперь издательство, куда я иногда забредаю.

Вообще, в этом доме жило и бывало много всякого известного народу. В справочниках «Весь Петербург» (разные годы) по адресу «Сапёрный, 10» числятся персоны широкого спектра: от философа Николая Бердяева до юмористки Надежды Тэффи и от лицедея Павла Гайдебурова до церковного министра Антона Карташёва. А в этой самой квартире, на третьем этаже, где издательство, до революции тоже гнездилась редакция какого-то журнала. Кипела литературная жизнь. Бродили, наверно, писатели с всклокоченными шевелюрами, бегали пишмашинные барышни, художник какой-нибудь стоял вон там, у окошка, барабанил пальцами по подоконнику, глядя вдаль…

А этажом ниже, в просторной, богато обставленной квартире жило такое прекрасное семейство. Самое благополучное, милое и процветающее интеллигентное семейство, какое только можно себе представить. Отец семейства — инженер-путеец и кораблестроитель, директор акционерных обществ и военно-морских заводов, надворный советник, консультант правительства. Интеллигентнейший человек (сын врача, племянник литературоведа), разбогател не греховной наживой, а праведным трудом, умом и познаниями. У него жена, любящая и любимая, притом красавица и к тому же врач.

Ах да, я забыл назвать их по имени-фамилии. Он — Иоаким Самуилович Каннегисер (в обиходе — Аким Самуйлович), она — Роза Львовна Каннегисер, урождённая Сакер. Им обоим немного за пятьдесят. Прекрасный возраст, особенно если имеются взрослые дети. А они есть: два сына и дочь. Сергей, Леонид (он же Лёня, он же Лёва) и Елизавета. Гляньте на них — залюбуетесь. Сыновья крепкие, ладные, светлолицые. Елизавета, по-семейному Лулу, статная, живая, смешливая, забавница…

Вот если бы мы неведомым образом попали в их квартиру, ну, скажем, в декабре, к примеру, тысяча девятьсот пятнадцатого года. Или в январе шестнадцатого. Как-нибудь вечерком. За окнами тьма. Со двора, где садик, в приоткрытую форточку врывается снежный запах.

Просторная гостиная в три окна. Деревянный потолок, создающий ощущение покоя. Устойчивые резные стулья, круглый дубовый стол, диван… Все эти детали, однако, в тени, а в пятне тёплого света — печь-камин в замысловатом ренессансном стиле; перед камином кресло. В кресле — неясная фигура, мы видим только стриженый затылок и плечо. Ближе, на переднем плане, на полу — шкура белого медведя. На ней полулёжа — молоденькая золотистоволосая женщина в тёмном платье, почти барышня, однако со стальным блеском в чётко очерченных глазах. Назовём её Марина.

Марина (говорит никому, вернее, нам). Лёня — поэт, Серёжа — путешественник, и дружу я с Серёжей. Лёня для меня слишком хрупок, нежен… Цветок. Старинный томик «Медного всадника» держит в руке, как цветок, слегка отставив руку[3].

Лёня (входит в дверь, что справа; видно, кого-то провожал в прихожей. В руке на отлёте держит старинный томик). Ах, Кузмин, Кузмин! Какая утончённость — цыгана и старовера! Представьте, он сказал мне, прощаясь, что на тему «Медного всадника» скоро поставят балет!

Фигура в кресле оживает, встаёт и оказывается крепко скроенным высоким молодым брюнетом в студенческой тужурке. Это Серёжа.

Серёжа. Какая чушь. Что, Марина Ивановна, как вам понравился Михаил Алексеевич?

Марина. Лучше нельзя: проще нельзя.

Серёжа. Ну! Это для Кузмина редкий комплимент…

Лёня. Ах, знаешь, в нём, правда, есть странная простота. Мне кажется, что он доживёт до того, что напишет что-нибудь такое простое-простое…

Серёжа. Браво, Марина Ивановна, вы покорили нашего Лёву, он готов теперь поддакнуть самому отъявленному вашему парадоксу.

Лёня. Нет, правда, напишет. Что-нибудь про архангела Михаила. И про Богородицу, которая сидит на стуле и шьёт белые одежды…

Серёжа. Ну нет, скорее цикл стихов про сладкую погибель Содома.

Марина. Жаль, что он ушёл. Какие дивные глаза…

Лёня. Он будет в среду. И вы непременно приходите.

Марина (никому, то есть нам). Глаза — и больше ничего. Глаза — и всё остальное. Этого остального было мало: почти ничего… Первое чувство от этого голоса: со мной говорит человек — через реку…

Серёжа. Не влюблены ли вы? Признайтесь? Нет? Все поэты и — как это сказать — поэточки должны быть друг в друга влюблены. Как Лёвка в свою Палладу Вавилонскую.

Лёня. Сергей, не трогай, не смей!

В этот миг в комнату врывается вихрь: девица лет семнадцати, крупная, но и лёгкая и гибкая — темноглазая красавица, похожая на киноафишу Веры Холодной. Это Лулу.

Лулу. Ага, слышу, слышу, про что вы. Паллада! Олимпиевна! Фи!

Лёня. Молчи, девчонка, не твоего ума это дело!

Лулу. Ума! При чём тут ум? Просто Венера, мегера — или как её — захомутала младенчика!

Лёня. Отстань, девчонка. Не хочу с тобой разговаривать.

Отворачивается к камину. Воспользовавшись сей неосторожностью, Лулу подскакивает к Лёне, выхватывает у него из кармана какие-то листки и проворно отпрыгивает назад.

Лулу. Письма Манон Леско! О-о! (Читает.) «Я не могу жить без выдумки, Лёня, не могу жить без мечты и стр-расти… На вернисаже футуристов. Буду искать вас… Целую куда попало…» О-о! «Милому Ломаке — от такой же». От такой же обезьяны!

Лёня. Мерзавка!

Серёжа. Правильно, Лулу, так ему и надо!

Лёня. Ах, оставьте, оставьте меня в покое, что вы в самом деле… (Закрывает лицо ладонью несколько театрально и отворачивается к стенке).

Лулу. Обиделся, смотрите, обиделся! Марина, гляньте на этого Пьеро!

Марина (никому — нам). После Лёни осталась книжечка стихов — таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете! как этой внешности поверила…

Лулу. Тише — идёт папа!

Появляется благообразный господин, лысоватый, борода с проседью, идеально сшитый пиджак, галстук.

Марина. (никому — нам). Отец Серёжи и Лёни, высокий, важный, иронический, ласковый, неотразимый, которого про себя зову «лорд».

Иоаким Самуилович. А, так вот вы где? О, здравствуйте, Марина Ивановна! (Степенно кланяется шкуре медведя.) Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне кажется, в кресле гораздо приятнее…

Марина. Так ближе к огню, Аким Самуйлович. И к медведю.

Иоаким. Но медведь белый, а платье тёмное: вы вся будете в волосах… И по этой шкуре же все ходят…

Марина (гладит мех). То же самое, что ходить по лилиям.

Иоаким. Вас очень хочет видеть Есенин: совсем недавно был тут, ушёл, не дождавшись… Ах да, вы знаете, что сейчас произошло? Не бойтесь, это просто смешной случай. Вы не рассердитесь? Я час назад вернулся домой, вхожу в кабинет и вижу — на полу посреди комнаты вы с Лёней, обнявшись.

Лёня. Папа! (Брату.) Он шутит.

Иоаким. Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Лёнин черный затылок и ваш светлый, кудрявый. Признаться, удивился…

Лулу. Это был Есенин!

Иоаким. Да, это был, как выяснилось, Есенин. У вас совершенно одинаковые затылки.

Лулу. Ха-ха! Вот так штука! Можно всем рассказывать, что Марина с Лёвкой любовники!

Иоаким. Лулу!

Лулу. Папочка, но это правда весело! Есенин покончит с собой от ревности! Вскроет жилы и напишет стихотворение кровью! Давайте танцевать!

Серёжа. Неугомонная.

Лулу. Все танцевать, все в круг, возьмитесь за руки! Марина, вставайте, возьмите Лёню. Серёжа, руку! Папа — с нами! Есть чудная песенка, её напишет Лёня перед смертью, перед самой своей смертью. Подхватывайте!

О кровь семнадцатого года!

Ещё бежит, бежит она —

Ведь и весёлая свобода

Должна же быть защищена[4].

Играет бойкая музыка — финал популярной тогда оперетки «Иванов Павел» про гимназиста-двоечника, на слова: «Одно осталось мне — рыдать, / И педагогов умолять / Мне дать переэкзаменовку…» Все берутся за руки, кружатся в танце, подхватывают и поют.

Умрём — исполним назначенье.

Но в сладость претворим сперва

Себялюбивое мученье,

Тоску и жалкие слова.

Роза Львовна появляется в дверях, стоит, молча взирает на происходящее.

Пойдём, не думая о многом,

Мы только выйдем из тюрьмы,

А смерть пусть ждёт нас за порогом,

Умрём — бессмертны станем мы.

Иоаким. Сорванцы, стойте же, ох!

Лулу. Устал, бедный папочка.

Иоаким. Гоняйте ваших друзей поэтов, а меня увольте, я стар.

Серёжа. Вот ещё! Да ты бодрее фронтовых писем Гумилёва!

Лёня. Кстати, кто у нас будет в среду?

Серёжа. Вот собирался быть твой любимый Есенин, потом Мандельштам, Жорж Иванов, Оцуп. (Марине.) Ваша издательница тётя Соня Чацкина. Быть может, Кузмин.

Лулу. Ужас! Ну а что мы будем делать сегодня?

Серёжа. Почему же ужас?

Лулу. Пока нет этих умников, давайте веселиться! Давайте играть в театр! Что-нибудь жуткое, шекспировское, леонид-андреевское! Чего не может быть! Серёжа, держи револьвер! Давайте, как будто ты застрелишься, Лёня кого-то убьёт и его расстреляют, вы, Марина, повеситесь, папу ограбят и он умрёт с горя, а меня… Меня сожгут в печке!

Иоаким. Давайте играть в театр!

Лёня. Давайте!

Гостиная гаснет. Секунд двадцать — тьма. Приближается звук: шуршание шин, поскрипывание металла, звяканье велосипедного звонка. Затем скрип и грохот захлопывающейся двери. Выстрел. Грохот. Топот сапог. Крики.

Свет вспыхивает.

Пустая комната, обтянутая серой материей. Несколько фигур, завёрнутых в такие же серые ткани, стоят шеренгой наподобие манекенов. Сквозь неприметное отверстие, как будто из самого тела стены, появляется ещё одна личность в чёрной кожанке, чёрных галифе, чёрной фуражке. Физиономия неподвижна; если приглядеться — она просто нарисована углём на картоне.

Человек в чёрном. Тридцатое августа тысяча девятьсот восемнадцатого года. Гороховая, два, Петроградская Че-Ка. Именем революции. Начинается допрос подозреваемых в политическом заговоре с целью убийства всех и вся. Предупреждаю: то, что вы скажете, уже использовано против вас. Каннегисер Леонид Акимович, дворянин, еврей, двадцати двух лет, ваше слово.

Первый манекен оживает, разворачивает и сбрасывает с себя серые тряпки. Он нам знаком; это Лёня — смуглый, темноглазый, в военном френче без погон.

Лёня. Утром тридцатого августа, в десять часов, я отправился на Марсово поле, где взял напрокат велосипед и направился на нём на Дворцовую площадь, к помещению Комиссариата внутренних дел. В залог за велосипед я оставил пятьсот рублей. Деньги эти я достал, продав кое-какие вещи. К Комиссариату внутренних дел я подъехал в десять тридцать утра. Оставив велосипед снаружи, я вошёл в подъезд и, присев на стул, стал дожидаться приезда Урицкого. Около одиннадцати часов утра подъехал на автомобиле Урицкий. Пропустив его мимо себя, я поднялся со стула и произвёл в него один выстрел, целясь в голову, из револьвера системы «Кольт». Урицкий упал, а я выскочил на улицу, сел на велосипед и бросился через площадь на набережную Невы. Протокол был мне прочитан. Запись признаю правильной[5].

Умолкает и остаётся стоять неподвижно. Раскрывается вторая фигура, в хорошем пиджаке, крахмальном воротничке, галстуке.

Иоаким Самуилович. Я, Каннегисер Аким Самуилович, инженер, служу в Центральном народно-промышленном комитете. Сын мой Леонид в последнее время совместно со мной не жил, имея гражданскую жену, которую я не знаю. Где живёт — тоже не знаю. Близких друзей моего сына, посещавших мою квартиру за то время, я назвать не желаю. О совершении убийства моим сыном Урицкого я до сего дня, то есть до моего ареста, не знал. И не слышал от сына, что он к таковому готовится.

Лёня. Мысль об убийстве Урицкого возникла у меня только тогда, когда в печати появились сведения о массовых расстрелах, под которыми имелись подписи Урицкого и Иосилевича. Узнав из газеты о часах приема Урицкого, я решил убить его и выбрал для этого дела день его приёма в Комиссариате внутренних дел…

Иоаким. Леонида сильнейшим образом потрясло опубликование списка двадцати одного расстрелянного, в числе коих был его близкий приятель, а также то, что постановление о расстреле подписано двумя евреями — Урицким и Иосилевичем… (Пауза.) У меня был второй сын, студент университета… Разряжал револьвер, случайно застрелился…

Замолкает, отворачивается к стенке. Третья фигура, женская (после неё — тоже женская, помоложе).

Роза Львовна. Я стояла в стороне от политики, почему не знала, в какой партии состоит Леонид. Мы принадлежим к еврейской нации. И к страданиям еврейского народа мы, то есть наша семья, не относились индифферентно… Особенно религиозного восприятия Леонид не получил и учился уважать свою нацию.

Лулу. За последнее время мой брат дома не жил. Как было слышно, он сошёлся с какой-то женщиной, но кто она и где живёт, мне известно не было. И кто были его близкие друзья и знакомые, которые посещали нашу квартиру, назвать не могу и не знаю. (Отворачивается к стенке.)

Лёня (обращается к стоящим рядом). Умоляю не падать духом. Я совершенно спокоен. Читаю газеты и радуюсь. Был бы вполне счастлив, если бы не мысль о вас. Будете счастливы. (Отворачивается к стенке.)

Роза Львовна. Милый мой! Да хранит тебя Бог. Будь бодр и не падай духом. Милый, дорогой мой Лёвушка, так много хотела бы написать тебе, но не нахожу слов. Но одно хочу сказать тебе, мой бедный мальчик. Всеми мыслями, всеми чувствами я всегда с тобой. Думала ли когда-нибудь, что такое горе стрясётся. Будь мужествен, дорогой мой, будь добр, не падай духом и да хранит тебя Бог! (Отворачивается к стенке.)

Человек в чёрном (достаёт из кармана листки, откашливается, читает). С подлинным верно — секретарь тов. Иосилевич. По постановлению Че-Ка и по постановлениям районных троек за период времени от убийства тов. Урицкого по первое октября… (Откашливается.) Расстреляны… (Слюнявит палец, перелистывает страницу.) По делу убийства тов. Урицкого — Каннегисер Леонид Акимович, бывший член партии народных социалистов…

Звук, подобный грому выстрела. Тьма. Тишина секунд десять.

Свет и кирпичная стена. Вдоль неё слева направо вереницей проходят персонажи предыдущей сцены. Сказав свои слова, исчезают справа.

Персонаж, изображавший Иоакима. Такая вот история. Тут ничего не придумано. Была прекрасная, благополучная семья: и красота, и ум, и богатство, и ничто не предвещало неприятностей.

Изображавший Серёжу. А потом случился семнадцатый год, где-то что-то треснуло и рухнуло, не рядом, а в стороне…

Который был Лёня. И снежная масса понеслась с горы, порвалась цепочка, рассыпался каперс… Что там ещё сказано у Екклесиаста?

Изображавшая Розу. И всё, что было, исчезло в считанные месяцы, а что осталось — то странно изменилось.

Та, что была Лулу. «Да и дорога странно изменилась» — как в одном стихотворении вышеупомянутого Михаила Кузмина.

Который Серёжа. Серёжа вдруг застрелился. Намеренно или случайно — никто не знает, да и не важно.

Тот, что Лёня. Лёня убил подслеповатого Моисея Урицкого и сам получил пулю.

Бывший Иоаким. Аким после череды арестов бежал из Совдепии, как Лот из Содома, чтобы сгинуть в европейском тумане то ли в Париже, то ли в Варшаве.

Бывшая Роза. Жена и дочь с ним. Роза пережила всех. Одинокой старухой умерла, кажется, в 1946 году, в жизнерадостном шуме и пении послевоенной Франции.

Как бы Лулу. Лулу, Елизавета, в 1942 году арестована вишистской полицией в Ницце, депортирована в Освенцим, сожжена в лагерной печи. Всё сбылось — и про меня, и про Кузмина, и про Марину, и про Есенина. Сбылось как было сказано. Все мы прекрасно знаем своё будущее, только боимся и молчим.

Прогулки по тёмным улицам

Да, кто бы мог подумать тогда, в декабре 1915-го (или когда там), что так всё обернётся.

Я знаю ещё одно семейство, тоже прекрасно благополучное, которое было уничтожено внезапным ударом истории, как порыв ветра разрушает шалашик из веточек, сконструированный девочкой для пупса.

Это семейство, в котором родился мой отец. Семейство моей бабушки и моего деда, которых я никогда не видел, потому что они исчезли из этого мира до моего рождения, он — за двадцать два года, она — за восемнадцать лет (приблизительно).

Это семейство жило где-то там, где умер Аким Каннегисер, — в Варшаве. Не знаю, где именно. Возможно, в каком-то предместье Варшавы. Я всё, что знаю, слышал от моей мамы, а она от моего отца. А отец мой умер, когда мне было три года. А когда всё это стряслось, моему отцу тоже было от четырёх до восьми. А родственников никаких у моего отца не осталось, кроме брата, который ещё на два года младше его. Так что подробности можно только домысливать.

Так вот, отец смутно помнил, что было такое светлое время и они с папой и мамой и с маленьким братом жили в своём доме, а вокруг цвели деревья. Судя по всему, они жили в достатке, в хорошем, зелёном предместье Варшавы. Папа был рыжеволосый и высокий. Впрочем, всем малышам папы кажутся очень высокими. Он брал сынишку на руки и поднимал к небу. Это, конечно, было здорово — и страшно, и весело.

А потом что-то стряслось.

Папа исчез.

Он уехал на машине, как обычно, только очень спешил. И пропал.

Что-то гремело в небе, и пришлось бежать из дома.

Собственно говоря, началась война. 1 сентября 1939 года или вскоре после того.

Они бежали из-под сени дерев в Варшаву, но и там гремело. Потом пришли немцы. Потом было что-то ещё, о чём я не знаю и не узнаю никогда, и никто не узнает. Узнаем, когда воскреснем из мертвых. Мама моего папы, то есть моя бабушка, пропала. Тоже пропала.

Какая она бабушка! Ей, наверно, было лет тридцать.

Ушла за продуктами и не вернулась.

В Варшаве незадолго до этого снова гремело и пахло гарью: немцы жгли восставшее еврейское гетто. Тогда же установились странные правила (как для Золушки): в такое-то время можно выйти из дома, а в такое-то нельзя — и немцы стали расстреливать всех, кто нарушит. Молодая бабушка, наверно, задержалась на улице на минуту, когда стало нельзя, и карета превратилась в тыкву, а кучер в крысу… И её расстреляли. Наверно, так. А может быть, ограбили и убили в тёмной подворотне никакие не немцы, а просто грабители. А может, провалилась в люк или на голову упал кирпич. Всё может быть. Во всяком случае, она не вернулась.

Мой папа (про которого никто не мог тогда подумать, что он мой папа) с братиком остались вдвоём. Папе лет восемь, а брату лет шесть. Как-то они там выживали. Это я уже совсем не знаю — как? Знаю, что родственники их выгнали, когда они пришли к этим родственникам. И, в общем, они попали после войны в детский дом. Как они прожили сорок четвёртый год и варшавское восстание, когда кругом уничтожали всё и убивали всех, — тоже не могу себе представить.

Ну а дальше, после войны — нашлись добрые люди, началась другая жизнь в приёмной семье. Школа, успехи, направление на учёбу в СССР. И в итоге я родился. Родился я в Ленинграде, в роддоме «Снегирёвка» на Надеждинской улице. И вырос тоже в Ленинграде, на улице Некрасова, бывшей Бассейной, в доме шестьдесят.

Это уже не о том.

Просто вот к чему хочется вернуться.

Интересная деталь. Из числа мелких совпадений.

Помните, Лёня Каннегисер говорит, что мысль об убийстве у него возникла, когда он прочитал под напечатанным в газетах расстрельным перечнем подписи Урицкого и Иосилевича. Это у Урицкого был такой секретарь — Иосилевич Александр Соломонович («тов. Силевич», как пишет в доносе один секретный сотрудник). Потом он окажется одним из самых деятельных участников следствия по делу об убийстве своего шефа. Именно он организует хорошую чекистскую провокацию: якобы побег Лёни. Он выманит у простодушного убийцы несколько писем на волю, с просьбами о помощи в побеге, а потом отправит чекистов по указанным адресам. Сия затея поможет арестовать ещё кое-кого из Лёниных родных и близких.

Такой Иосилевич: девятнадцати лет, сын типографского рабочего, милый недотёпа в очках и с мальчишескими вихрами. Он проработает в органах ВЧК-ОГПУ лет семь-восемь, потом его выгонят, потом начнут мутузить как троцкиста, будут арестовывать, высылать, снова арестовывать и в конце концов расстреляют в 1937 году. Кстати, его родной брат Виктор ещё через восемь лет окажется начальником съёмочной группы документального фильма про парад победы. Это всё не очень оригинально: обыкновенная советская история.

Ну а прикол в том, что фамилию Иосилевич (или Иоселевич, через «е», это всё равно, до советской паспортизации писали и так, и так) носила первая жена знаменитого чудака Даниила Хармса. Эстер Александровна Русакова. Русаков — псевдоним её отца, эмигранта из Одессы в Марсель. А вообще-то она — Есфирь Иоселевич. У них всё непросто: он Даниил Ювачёв-Хармс, она Эстер Иоселевич-Русакова.

С тем Иосилевичем в чёрной кожанке — совпадение фамилий, не более.

Над Хармсом вообще, как говорится, тяготел рок тюрьмы. Его отец, Иван Павлович Ювачёв, провёл в общей сложности двенадцать лет в тюрьмах: в Петропавловской крепости, в Шлиссельбургской и на Сахалине. Мать, Надежда Ивановна Колюбакина, работала в «Убежище для женщин, выходящих из мест заключения» — мальчик Даня, собственно, на свет появился в этом околотюремном доме. Эстер Русакова попадёт в 1936 году в ту же тюремную пасть, в которой годом позже сгинет её однофамилец — ученик Урицкого; ей же суждено погибнуть в лагере на Колыме. Сам Даня Ювачёв-Хармс закончит дни в сумасшедшем корпусе ленинградской тюрьмы «Кресты».

Но это тоже так, к слову.

Вот у этого Хармса есть такой дурацкий фрагмент.

Писатель. Я писатель!

Читатель. А по-моему, ты говно!

(Писатель стоит несколько минут, потрясённый этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят.)[6]

И дальше ещё три подобных пассажа. Всё вместе называется «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорошивает человека, к ней не подготовленного».

Вот именно так наступившее будущее огорошивает человека, к нему не подготовленного.

«Наступившее будущее» — бессмыслица, нонсенс. Раз оно наступило, оно — настоящее. То есть настоящее огорошивает человека. Настоящее: не выдуманное, не то, чего боялся или чего вожделел, не мечта и фантазия, а то, что есть на самом деле.

На самом деле есть Бог.

Всё остальное имеет бытие относительное, условное, временное и в конце концов является лишь отражением Его бытия.

Когда наступает настоящее — мы сталкиваемся с Богом.

И всё оказывается не так, не то и не такое, как мы думали и ожидали.

Это нас огорошивает.

Даниил Хармс всю свою взрослую жизнь прожил по одному адресу: Надеждинская улица (та самая Надеждинская, где я потом родился), дом одиннадцать, угол Ковенского переулка, квартира восемь. Правда, последние пять лет он был прописан на улице Маяковского, но это не он переехал, это просто Надеждинскую переименовали. Там он жил и до женитьбы на Эстер, и вместе с Эстер, и после развода с ней.

Вот мы можем представить себе такую картину.

Тусклый ленинградский день… или вечер: в этом городе, бывает, не поймёшь, когда день, когда вечер, когда ночь. При дневном свете горят фонари, бросая на лица прохожих мертвецкие тени.

Как сказал поэт:

Покойники смешалися с живыми,

И так всё перепуталось, что я

И сам не рад, что всё это затеял.

Это, кстати, сказал поэт Михаил Кузмин, тот самый, которого мы чуть-чуть не застали тогда у Каннегисеров.

Итак, тусклый вечеродень. Из парадной дома одиннадцать по Надеждинской улице выходит молодой человек лет двадцати трёх — двадцати пяти, очень необычного вида. В конце 1920-х или начале 1930-х годов у нас так не принято выглядеть. Он высок, узколиц, бледен, хмур, в шляпе-котелке, в каком-то непонятном пиджаке-френче, при галстуке, в бриджах и гольфах. Похож на норвежца. Хотя что-то в его облике и походке такое комическое. Или трагическое.

В общем, он идёт по Надеждинской улице в сторону Кирочной. Он вертит на ходу головой, как будто разглядывает птичек, рассевшихся на проводах. Он сосредоточен и немного рассеян. Вот он минует улицу Некрасова (бывшую Бассейную), вот пересекает Басков переулок, вот сворачивает… Куда бы вы думали? В Сапёрный. Подходит к знакомому нам дому десять… Неужели в квартиру Каннегисеров? Нет: под ней, в подворотню. Проходит одним двором, другим, третьим — и оказывается на улице Спасской, которую вскоре переименуют в Рылеева.

Да: мне очень знаком этот путь. От издательства, где я бываю, свернуть в подворотню, проходными дворами выскочить на Рылеева… Там направо — и в винно-водочный магазин… Ах, простите, во времена нашего персонажа (в нём вы, конечно, угадали Даниила Хармса) никакого «Алкогольного мира» не было. Он сворачивает поэтому не направо, а налево и входит в большую парадную. Спасская, дом семнадцать дробь девятнадцать. Поднимается по лестнице, крутит звонок в квартиру девять. Наверно, его ждали, так как дверь почти сразу открывает худой, бедно-бедно одетый старик с очень странными манерами и лицом. Ну не то чтобы старик. Движения у него молодые, а всё остальное старое. Какая-то рвань вместо шарфа или галстука. Цыплячья шея. Лицо в складках. И на этом лице, как на голове насекомого богомола, — большущие глаза, живущие отдельной жизнью.

«Глаза — и больше ничего. Глаза — и всё остальное. Этого остального было мало: почти ничего…»

Молодой человек и старик церемонно приветствуют друг друга, как персонажи Кэрролла.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич.

— Счастлив вас видеть, Даниил Иванович.

— Как ваше самочувствие, Михаил Алексеевич?

— О, прекрасно, прекрасно. Милости прошу, Даниил Иванович.

— Благодарю вас, Михаил Алексеевич.

— Ах, Даниил Иванович, я, право, так рад. Проходите, ваши друзья уже у нас, там, пьют с Юрочкой чай.

— Спасибо, Михаил Алексеевич…

Оба исчезают в жерле дверного проёма, растворяются в квартирном мраке по ту сторону бытия.

Хармс в конце двадцатых годов частенько бывал у Михаила Кузмина. Приятели Хармса по «Объединению реального искусства» Константин Вагинов и Александр Введенский — те ещё чаще. Они были юноши послереволюционной эпохи, а Кузмин — осколок старого мира. Они приходили, размещались, наверно, вокруг стола — как мы в гостях у Нины Алексеевны Князевой, — пили чай (если был чай), обсуждали новости, спорили, читали стихи…

(А Юрочка — это Юзеф Юркун, друг и сожитель Кузмина; об этом как-нибудь в другой раз.)

Вполне возможно, что именно сейчас, вынырнув из тьмы небытия в своей проходной комнате в большой коммунальной квартире, Кузмин будет читать юным друзьям недавно написанное стихотворение про архангела Михаила и Богородицу.

Не губернаторша сидела с офицером,

Не государыня внимала ординарцу,

На золочёном, закручённом стуле

Сидела Богородица и шила.

А перед ней стоял Михал-Архангел.

О шпору шпора золотом звенела…

Это вообще удивительно, как такое стихотворение могло быть написано в советские двадцатые годы. И ещё того удивительнее, как оно уцелело в последующие тридцатые.

Наверно, что-то подобное думают Хармс и Введенский в настоящий момент, когда слушают певучий и ласковый кузминский высокий голосочек.

Правда, они ещё не знают, что случится в тридцатые— сороковые. И что оба будут пожраны одним и тем же чудищем Эн-ка-ве-де. А вот автору этого стихотворения повезёт: он умрёт на простой больничной койке, не на тюремной…

Они пока что слушают.

Архангелу Владычица сказала:

«Уж, право, я, Михайлушка, не знаю,

Что и подумать. Неудобно слуху.

Ненареченной быть страна не может.

Одними литерами не спастися.

Прожить нельзя без веры и надежды

И без царя, ниспосланного Богом.

Здесь, значит, говорится про бессмысленные литеры эс-эс-эс-эр, про «религию — опиум для народа» да ещё и про царя, которого расстреляли со всем семейством и сожгли.

Нет, конечно, сцены, которую мы наблюдаем, не было, не могло быть. Автор вряд ли рискнул бы читать такое вслух даже самым доверенным друзьям… А может, и рискнул бы. Кузмин вообще как будто не очень понимал, в каком мире живёт: в 1929 году выпустил книгу стихов и очень этому радовался. А в книге было, например, такое:

Как бы судьи тут ни рассудили,

Бог по-своему всегда рассудит.

Это напечатано за пять с половиной лет до убийства Кирова и начала так называемого Большого террора, за два с половиной года до первого ареста Хармса и Введенского и через год после такого «Шахтинского дела». (Если кто не знает, там обвиняли целую толпу инженеров и прочих интеллигентов в контрреволюции, вредительстве, саботаже, шпионаже, заговоре и в чём-то ещё, всего не упомнить.) Так вот, в «Шахтинском деле» в качестве улик фигурировали плащ и шляпа. Якобы одному инженеру-вредителю прислали из Германии плащ, а до этого какой-то немец привёз родственникам этого вредителя шляпу. Просто плащ-макинтош и шляпу с полями. Тогда в стране, обозначенной вышеуказанными литерами, было не купить хорошей одежды. А на некоторых предприятиях работали специалисты из Германии, вот они и привозили советским коллегам разные подержанные предметы гардероба в виде посылок от родных и близких. Следствие ухватилось за эти посылки и сформулировало: «шляпа — сигнал к антисоветскому восстанию, и макинтош — тоже знак к чему-нибудь такому». Полная чепуха, но сработало. В итоге пять человек были расстреляны, а сорок с чем-то получили от года до десяти лет.

А за несколько месяцев до следствия по «Шахтинскому делу» Кузмин написал:

— Зелёный плащ? Какой? — Ты в нём приехал.

— То призрак, нет зелёного плаща…

И ещё:

Так долго шляпой ты махал,

Что всем ужасно надоел.

И даже:

На днях, надеюсь, дело будет в шляпе.

И напечатано всё это было в той самой книжке, в 1929 году, через год после оглашения приговора по «Шахтинскому делу». Тоже такое вот интересное совпадение. В шляпе.

Хармс и Введенский, конечно, знали вышеуказанные стихи из книги «Форель разбивает лёд». И вот они сидят вокруг стола в проходной комнате в большой коммунальной квартире номер девять в доме семнадцать по Спасской улице. И слушая хозяина, они, наверно, думают, как этот странный старичок, похожий на насекомое богомола, умеет иногда попадать в точку. Да, прямо как снайпер в десятку. Или как пророк какой-то.

Может быть, они так думают. А может быть, думают что-то другое. А может быть, у них там вообще разговор идёт о том о сём, без всякого чтения крамольных стихов. Этого мы точно не знаем. А вот что мы знаем точно, что им, молодым людям, настаёт время уходить. Это время всегда рано или поздно настаёт. И вот они покидают коммуналку номер девять, церемонно прощаются с хозяином и выходят на Спасскую улицу, будущую Рылеева.

И теперь очень интересно, куда они пойдут.

Они — люди молодые, талантливые и неугомонные.

Они будто знают, что времени для их неугомона мало. Через год или два их начнут арестовывать, таскать туда-сюда, а потом заморят за колючей проволокой в самом начале великой и страшной войны. И вот поэтому они не хотят расходиться по домам. И, выйдя на улицу, не сговариваясь, поворачивают направо и идут по Спасской, по Преображенской (будущей Радищева), по улице Красной Связи, сворачивают в Фонтанный переулок… Шагают и о чём-то беседуют между собой. Хармс, может быть, достал из кармана бриджей кривую трубку-носогрейку и дымит. Возле Мальцевского рынка (где, согласно хармсовскому тексту, «одному слепому подарили вязаную шаль») сворачивают на Бассейную (ныне Некрасова). Цель их путешествия — вон тот дом. Вернее, это три дома и проулочек между ними. Но всё как бы срослось в один грузный и серый дом-великан с нахмуренными рельефными мордами и угловатыми фигурами на фасадах.

Дело в том, что в этом доме в числе прочих жильцов вполне в духе Хармса были прописаны такие Бехтерев и Бахтерев (не говоря уже о том, что одним из архитекторов дома был Бубырь…). Бехтерев служил в учреждении под названием «Остехбюро» главным конструктором. А Бахтерев был приятелем Введенского и Хармса и пописывал стихи. Бубырь сгинул неизвестно где во время Гражданской войны. Бехтерев же носил имя Пётр и в придачу к нему пиджак, воротничок и галстук, имел сорок лет от роду, жену и трёх дочек. Старшую звать Наташа, и тогда ещё никто не знал, что она будет академиком и директором Института мозга человека Российской академии наук. То есть она будет знать всё о мозге человека. Впрочем, это не особо удивительно, если учесть, что она внучка знаменитого психиатра и физиолога Владимира Бехтерева. А тогда она была просто девчонка с бантиками, лет пяти-шести. Название учреждения, где служил её отец, Пётр Бехтерев, тоже свидетельствует о мозге и об интеллекте: «Остехбюро», то есть «Особое техническое бюро по военным изобретениям специального назначения». Петра Бехтерева расстреляют в тридцать восьмом.

А Бахтерев — это прямо какой-то взрыватель мозга и истребитель интеллекта, художник-авангардист и сочинитель таких примерно стишков:

Наши берди не для вас

Ваши тверди не для нас

Мы ритать хотим как вым

Крылетать вам не дадим.

Он обитал где-то тут, рядом, в том же сероглиняном доме-термитнике, отзывающемся на четыре прозвища-адреса: Некрасова, 58; Некрасова, 60; Фонтанный, 3; Греческий, 12. Где-то в нескольких десятках шагов от квартиры Бехтерева.

Про Бехтерева Хармс с Введенским, скорее всего, не знают, а про Бахтерева знают и, собственно, к нему в гости направляют свои стопы.

Проходя мимо парадной дома шестьдесят, они останавливаются, чтобы пропустить одну молодую особу. Особа вышла, или, как стали говорить после революции, «слезла» с трамвая и направляется в эту самую парадную, рядом с парикмахерской. Она тут живёт. Ей по виду лет тридцать, она маленького роста, очень скромно одетая, с прекрасными вьющимися волосами, собранными в узел и запрятанными под шляпку-беретик. Она о чём-то задумалась и даже не замечает двух интересных молодых людей, галантно склонившихся и уступающих ей дорогу. Ах, нет: подняла глаза (зелёно-карие и очень чистые), увидела, улыбнулась, кивнула, кажется, сказала «спасибо» — и нырнула в тёмную глубь парадной.

Хармс и Введенский пошли дальше, к Игорю Бахтереву.

А молодая женщина поднялась на третий этаж, достала из сумочки ключ, отворила дверь квартиры номер три…

Это моя бабушка.

Не та, которая в Варшаве, а другая. Вера Александровна.

Она биолог, работает в Ботаническом саду и живёт здесь, в квартире номер три. Она недавно вышла замуж за такого Николая Петровича Иконникова-Галицкого, тоже сотрудника Ботанического сада, и живёт теперь в его квартире. Вернее, они живут в одной комнате, в столовой.

Почему в столовой? Дело в том, что лет за семь до революции отец Николая Петровича, мой прадед, Пётр Сергеевич Иконников-Галицкий, вступил в кооператив, или, как тогда говорили, «товарищество на паях». «Бассейное товарищество для устройства постоянных квартир» — кооператив состоятельных людей. В 1915 году был построен дом шестьдесят по Бассейной, и семейство Иконниковых-Галицких въехало в новенькую квартиру на третьем этаже. Девять комнат, окнами на улицу, во двор и в проулочек, именуемый Собственным. Во всём счастливое число три: третий этаж, квартира номер три смотрит на три стороны света, и в семье три человека: отец, мать и сын.

Обживались и радовались.

А через пару месяцев, в самом начале 1916 года, Пётр Сергеевич умер. Внезапно. После обеда, в столовой. Поднялся от стола, упал и умер.

А ещё через год началась революция и всё такое прочее.

Это тоже иллюстрация на тему, как будущее огорошивает человека, когда становится настоящим.

Советская власть, как известно, национализировала частное жильё, но не тронула поначалу жильё кооперативное. А дома «Бассейного товарищества» были кооперативные. Но, так как жить было не на что, комнаты в квартире пришлось сдавать жильцам. В двадцатые годы, во время нэпа, в Петроград-Ленинград потянулись вереницы приезжих, и появился спрос на жильё, угасший при военном коммунизме. А потом, когда нэп свернули и советская власть ввела паспорта и прописку, все, кто снимал комнаты у хозяев, оказались в этих комнатах прописаны. И вот, потеряв всё — отца семейства, доходы, земельные владения, положение в обществе, даже драгоценности, кольца и серёжки, конфискованные советской властью, — Иконниковы-Галицкие, мама с сыном, оказались прописаны в двух комнатах: в столовой, которую сберегли как память, и в будуаре, потому что он рядом со столовой и по площади не давал большого излишка.

Вот там, в столовой, и поселилась моя бабушка, когда вышла замуж за дедушку. Свекровь в будуаре, а они в столовой. Там же образовалась кроватка моей мамы, когда мама родилась. Потом было всякое: арест дедушки, то есть маминого папы (его мама, бабушкина свекровь, которая в будуаре, умерла, к счастью, раньше), война, блокада, послевоенная жизнь… Ну а потом, уже в пятидесятые годы, в Ленинград приехал учиться мой папа, познакомился с моей мамой, и в результате я родился. Я родился, как уже было сказано, на Надеждинской, почти рядом с тем домом, из которого когда-то вышел Даниил Хармс и направился к Кузмину. А я направился, завёрнутый в пелёнки, как репка в кулёк, из «Снегирёвки» на улицу Некрасова, в дом шестьдесят. Там, в квартире три, в бывшей столовой где-то между огромным обеденным столом, гардеробным шкафом и кабинетным кожаным диваном втиснулась моя кроватка.

Дом Лазаря

Теперь ничего этого нет: ни шкафа, ни дивана, ни стола, ни подавно кроватки. Всё исчезло и распалось неведомо как и когда. И квартиры той нет, ни лепного потолка, ни паркетного пола с прожжёнными в блокаду дырками, хотя дом ещё стоит. И людей не видно, которые там жили.

Интересно, как написал тот самый Кузмин:

Отнимаются четыре чувства:

Обонянье, зренье, слух — возьмутся,

Распадутся связки и суставы,

Станет человек плачевней трупа.

И тогда-то в тишине утробной

Пятая сестра к нему подходит,

Даст вкусить от золотого хлеба,

Золотым вином его напоит…

Пятая сестра — это вкус, такое чувство. От слова «Вкусить». Вкуси — и оживёшь.

И окружающее восстановится вместе с тобой.

Золотая кровь вольётся в жилы,

Золотые мысли — словно пчёлы,

Чувства все вернутся хороводом

В обновлённое своё жилище.

Выйдет человек, как из гробницы

Вышел прежде друг Господень Лазарь.

Вкушая, мы принимаем в себя постороннее вещество. Оно в нашем организме распадается на части и в виде мельчайших своих составных соединяется с мельчайшим составными нашего организма.

«Организм» — это примерно то же, что на древне-книжном языке «плоть».

Вошедшее извне вещество становится моей плотью.

Вещество (в том числе и моя плоть) состоит из кусочков, кусочки из комочков, комочки из молекул, молекулы из атомов, атомы из электронов-протонов-нейтронов и разных бозонов и кварков — и так далее, и в самом конце остаются: пустота и в ней странные единицы, обладающие свойствами мысли. Они не имеют размеров и могут одновременно находиться в разных местах пустоты. Они непредсказуемо возникают и своенравно исчезают из виду. То есть вещество (в том числе моя плоть) создано из единиц, имеющих мысленную природу.

Мысль не имеет границ во времени и пространстве.

Мысль не имеет числа: она и один, и три, и много.

Целая единица мысли есть слово.

Главная Мысль, в которой соединяются и из которой исходят все мысли, сцепляющиеся в комочки и кусочки плоти, по-видимому, и есть Слово, которое было в начале у Бога.

Это, конечно, очень сложно. Я опять отвлёкся.

Во всяком случае, интересно посмотреть, как плоть воссоздаётся из руин вкушением слова.

Вот наш старый знакомый Мар-Афрем Сириец так объясняет слова Евангелия от Иоанна про воскрешение Лазаря. Правда, авторство Великого Ефрема под вопросом. Но это неважно. Мы представляем нечто вроде вольного перевода древнего текста[7].

«…Погребённого смерть целиком захватила и начала уже разрушение; облюбовали его черви, гнилью тронулась плоть его.

…Его состав обращался в прах, его плоть издавала зловоние, и смрад его тления ощущали все…

Сёстры оплакивали начавшего уже смердеть мёртвого брата…

Тогда-то Иисус и повелел отвалить камень от гробового входа… И смрад от мертвеца поразил их, когда отняли камень….

Но повеяло дыхание жизни.

И воздвигся мертвец.

Прозвучало слово:

— Лазарь! Выходи вон.

И он выходит.

Так из слова является дело…

Повеяло на него дыхание повеления, и встал он из гроба, связанный. Связаны были ноги его, но он пошёл верным и скорым шагом…

— Распеленайте его, пусть идёт.

Видишь: вот он выходит из гроба, связанный, обвитый, с лицом, покрытым платком. Шествует не колеблясь. Дающий жизнь разрешил его от смерти, но не развязал пелены, чтобы те же руки, которые обвивали мёртвого при погребении, разрешили его, живого».

И мы видим такую сцену.

Комната. Вернее, внутренность небольшого дома. Посередине, прямо в каменной стене — очаг, похожий на камин. Пол и приступочки-лежанки у стен устланы ковриками. На одном таком коврике, в пятне света перед очагом сидит, обхватив руками колени, молодая женщина. На лежанке в тени — мужчина лет тридцати; он бородат, бледен, худ, как после болезни, одет в длинный светлый хитон, подпоясанный широким поясом. Он и она почти неподвижны, как будто в оцепенении, только женщина чуть раскачивается из стороны в сторону, обхватив колени руками. Прислушавшись, мы понимаем, что она напевает что-то вроде колыбельной, сначала совсем тихо, потом чуть громче. Мы даже начинаем улавливать слова.

Под окном смоков-ни-ца.

Я несу в горсти птенца.

Сжался птенчик. Лёд в груди.

Лазарь, Лазарь, выходи.

Страшно, страшно одному.

Я иду к тебе во тьму.

Пусто там и тела нет.

Всё исчезло.

Только свет…

Сидящая. Лазарь, милый, а всё-таки вспомни, что ты чувствовал, когда лежал там? И когда услышал голос?

Лазарь (приподнимается, сидит, прислонясь к стене). Ты спрашивала. Не знаю.

Она. Мне после этого всё хочется быть поближе к огню. Наверно, там холодно?

Лазарь. Не помню. Нет. Не то чтобы. Вот как будто муха ползает по лицу и никак не можешь её согнать. (Молчат, он и она.) И как встал на ноги — тоже не помню. А потом, когда уже встал — вдруг этот стыд, как обварило стыдом…

Она. Наверно, от беспомощности.

Лазарь. Не знаю… Будто съел что-то отвратительное. И этот запах… Прости.

Она. Мёртвый — он беспомощный, как младенчик. Ты лежал здесь уже мёртвый и такой беспомощный…

Лазарь. А потом этот голос, как лёгонькое дуновение. И я сразу всё забыл, что там было. Говорят, пошёл на голос. Помню, как меня распелёнывали. Так странно, даже стало смешно. Засмеялся бы, да не мог: лицо онемело.

Справа от камина зашевелилась широкая занавесь. Она отдёргивается, и в низеньком дверном проёме появляется ещё одна женская фигура.

Вошедшая. Лазарь! Мария! Спите и почиваете! Там, внизу, по дорожке идёт кто-то, наверно к нам. Мне кажется, Иоанн.

Мария. Иоаннушка!

Марфа. Может быть, скажет что-нибудь об Учителе.

Мария. Я не верю, что он умер.

Марфа. Как не верить? О, как хотелось бы не верить. Мы же видели своими глазами.

Мария. Мы и Лазаря видели мёртвым. А он — вот.

Марфа. Правда, и я не могу понять. Как будто смотрели сон или какую-то смесь жутких картин… Но как же? Это было, и мы не сошли с ума.

Мария. Он знал наперёд. Когда я с этим драгоценным миром… Сама не знаю почему, взяла и вылила всё на Него… И все замолчали, а потом так зашумели, я думала, что меня, как девчонку, схватят за ухо и вышвырнут из комнаты… А Он: «Оставьте её, она подготовила Моё тело к погребению». Никто не понял. А теперь понятно.

Марфа. Ничего не понятно. Что это было такое — то, что стряслось позавчера? И что будет завтра?

Мария. Все мы знаем своё будущее, только боимся сказать. Каждого из нас поглотит дыра гробницы. И муха будет ползать по лицу. А потом — голос, и мы встанем, неведомо как, и выйдем на голос. И услышим: «Дайте ей есть».

Марфа. Надо встретить Иоанна. Пойду, принесу вина и воды. (Отдёргивает занавесь, уходя.) И хлеба.

Мария. Скажи, Лазарь, скажи ты: ведь Учитель не мог умереть!

Лазарь. Мог. Просто… умереть — это совсем не то, что вы думаете.

Внезапный шум — то ли порыв горного ветра, то ли взмах множества крыльев. Дверная занавесь взметается, и в комнату входит, почти влетает молодой человек. За ним появляется Марфа с кувшином в руках и замирает в дверном проёме.

Мария. Иоанн, что?

Иоанн. Гробница, куда положили, пуста, и никто не знает, где Он.

Удар и звон. Это кувшин падает из рук Марфы и разбивается, разбрасывая по всему обозримому пространству радужные искры-брызги.

Лазарь. Кто сказал?

Иоанн. Я сам видел.

Мария. Что?

Иоанн. Пустота.

Мария. Пусто там, и тела нет…

Иоанн. Что?

Мария. Пустота.

Иоанн. Одни ризы лежащие. И плат, который был на главе Его, не с ризами, а особь свит, аккуратно так, на другом месте.

Молчат все. Тихая-тихая мелодия, то ли журчание воды по камушкам, то ли колыбельная.

Марфа. Что же это? Кто взял? Куда положили?

Мария. Он жив.

Иоанн. Магдалина была там раньше всех, когда ещё темно. И видит, что камень отвален.

Мария. Он жив. Его нет там.

Иоанн. И бежит, и приходит к Симону Петру… И я там с Петром был… И говорит, вот как ты: «Унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его».

Мария. Я иду к тебе во тьму…

Иоанн. Побежали мы оба, только я скорее. Наклонился, вижу — лежат пелены. Но не вошел внутрь. Тут и Пётр, и входит во гроб, и видит одни пелены лежащие, и платок… И я вошёл.

Марфа. Что же это?

Иоанн. Я не знаю. Да. Невозможно поверить. Он воскрес. Я знаю.

Мария. Да. Он жив.

Иоанн. Он жив.

Лазарь. Он жив.

Несколько секунд молчат, как будто прислушиваются. Возможно даже, кто-то начинает напевать.

Лучик — в щёлочку, как мышь.

Никого здесь. Тишь да мы.

Погружённые во тьму,

выходи по одному.

Руку Господу давайте,

плоть на кости надевайте.

Всё исчезло. Только свет.

— Где был, Господи?

— Секрет.

Мария (увидев). Равви!

— Мир вам.

Всё исчезает в потоках звучащего света, такого белого, как на земле белильщик не может выбелить.

— Ну, говорю же: мир вам. Здравствуйте. Что изумляетесь? Что ж у вас так мало веры-то? Вот я с вами. Я же говорил, сколько раз говорил…

— Дайте мне что-нибудь поесть.

Новая одежда

У Ефрема Сирина монолог Смерти завершается следующим образом. Помните, мы остановились на том, что Смерть потеряла кое-кого.

Их нет! нигде нет! Неужели сбежали!

От меня ускользнули, в раю они, что ли?

Ай, кто это, крылатый, тысячеглазый!

Огненный херувим! Горю! Погибаю!

И потом такая вот картина в финале:

Голос Нового Мертвеца загрохотал

громовым гулом во всю адову пропасть,

раскалывая могилы, будто орехи.

Шагает ангел, берёт за руки мёртвых,

Ведёт, как детей, к Распятому на кресте,

а Тот бросает — лови! — пригоршнями — жизнь.

Жизнь победила смерть неизвестным для нас способом.

Это поэтическое видение преподобного Ефрема. Недаром за ним ходили и записывали. Поэт.

Тоже вот — поэты. Чудаки.

К примеру, Хармс.

Я уж не говорю, как они жили с Эстер Русаковой. Как кошка с собакой. Или как у Тредьяковского в оде на шутовскую свадьбу: «Здравствуйте, женившись, дурак и дура…». Главное: чего им не хватало? То есть им не хватало всего — в материальном плане: денег там, работы, благоустройства, даже просто поесть. Но это-то как раз их мало волновало. И потом, они любили друг друга. По крайней мере, они так считали. Он и она. Он так просто сходил с ума, когда они ссорились (а они всё время ссорились). В его записных книжках прямо-таки стоны и вопли на эту тему. И молитвы по данному поводу. Так прямо и записано: «Боже, я с ней разойдусь… Господи, я не вынесу… Боже, дай мне сил…»

Хармс, вернее Ювачёв Даниил Иванович, был в какой-то степени религиозным и даже, наверно, церковным человеком и веру в Бога имел серьёзную. А тут — такая смехотворная чушь.

«Эстер несёт с собой несчастие. Я погибаю с ней вместе. Что же, должен я развестись или нести свой крест? <…> Она мешает мне во всём и раздражает меня. Но я люблю её и хочу ей только хорошего… Как добиться мне развода? Господи, помоги! Раба Божия Ксения, помоги!»[8]

Это пишет молодой человек двадцати трёх — двадцати пяти лет, пользующийся успехом у женщин и реализующий этот успех насколько возможно.

И всё дело в том, что «она говорила долго по телефону с Мишкой». И что «она переглядывается с кем-то через окно… Подошла к окну и смотрит туда».

И вот: «Господи, сделай! Ксения, помоги!»

В чём помогать-то?

Будто это Ксения посадила их, как в тюремную камеру, в одну комнату коммуналки на Надеждинской. И будто Господь научил их мешать друг другу и раздражать, и ревновать, и при этом непрерывно вожделеть друг друга.

И вот этот самый Даниил Ювачёв где-то между заходом по литературным делам к Чуковскому и амурным визитом к художнице Алисе Порет идёт в Спасо-Преображенский собор. Это, кстати говоря, рядом с Чуковским и в трёх минутах ходьбы от квартиры Кузмина. Стоит там долго. И заносит потом, возможно, в ту же записную книжку: «От восхищения я с трудом удержался, чтобы не заплакать. Я простоял в Соборе вечерню…»[9]

И тот же самый автор позже (довольно скоро) в повести «Старуха» заявит следующее:

— Видите ли, — сказал я, — по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

— Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? — сказал Сакердон Михайлович. — А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во что?

— Может быть, и так, — сказал я. — Не знаю[10].

Это одна из самых великих мыслей во всей мировой литературе.

Причём написана она, что называется, в стол, без надежды на прижизненную публикацию.

Нет верующих и неверующих. Кто хочет верить — тот и верит. И получает то, во что верит. А на нет и суда нет.

Однако ж тот, кто хочет, — не имеет, а только надеется иметь. То есть верующий — это тот, кто в ужасе бежит и удирает от своего неверия? Чем сильнее верит, тем отчаяннее бежит и тем, значит, страшнее его неверие? Так, что ли?

Может быть, и так. Не знаю.

Кстати, имя Сакердон дословно переводится с латыни «священник».

Надо же. Такая глупая жизнь — и такие огромные мысли.

Ну ладно, это Хармс. Странный тип.

А вот Кузмин.

Его образ жизни в дореволюционном Петербурге и в советском Ленинграде — это просто одно сплошное безобразие, вызов здравому смыслу и содом, а с какого-то момента ещё и заявление на прописку в большевистской тюрьме. Вот хотя бы его сожительство с Юркуном и вообще весь этот гомосексуализм.

Правда, насчёт гомосексуализма… Кузмин усердно культивировал такой свой образ (как сейчас говорят, имидж) и до революции, и после, даже и тогда, когда в УК РСФСР была вписана статья за мужеложство. Однако допустим, мы ничего не знаем про этот имидж, а просто берём последнюю книгу этого автора и вдумчиво прочитываем — стихи «Форель разбивает лёд», поэму «Лазарь». И мы не находим тут ни единого намёка на то самое. И вообще, читая, ни разу не подумали про это. Потому что всё тут совершенно не про то.

Там есть, конечно, уличный шкет с накрашенным ротиком, подрабатывающий известно чем, — но такое нередко случается в реальном мире, отражаемом художественной литературой. Есть там, в стихах, и симпатии мужчины к мужчине. Но что же в этом такого? Честно признаюсь, я тоже с большой симпатией и даже с любовью отношусь к некоторым мужчинам, но это не значит, что мы с ними в содоме. Я их люблю, потому что они мои друзья, и только очень скверный язык и тухлый ум могут выразить по сему поводу содомские подозрения. Интерпретации (увы, общепринятые) поэзии Кузмина как гомосексуальной — суть отрыжки тухлых умов и грязных языков. В стихах этого ничего нет. А как они там жили с Юркуном и с женой Юркуна и так далее — этого мы не знаем, свечку не держали и, в общем-то, не хотим знать. Не наше это дело.

Кстати, Кузмин ходил в тот самый Спасо-Преображенский собор. Там же его отпевали заочно — он умер в больнице, а советских покойников из больниц в церковь не возили.

Спасо-Преображенский, бывший Всея гвардии собор — один из трёх соборных храмов, которые остались в красном Ленинграде не закрытыми и в тридцатые годы, и во время войны. И это, наверно, первый храм, в котором я побывал на богослужении. Конечно, в детстве. А потом уже стал ходить в Александро-Невскую лавру, в Троицкий собор. Уже в юности.

Про Кузмина я вот к чему.

Это его стихотворение, где Богородица беседует с архангелом, — оно всё удивительно точно в цель. Например, по поводу шитья. Вот, допустим, мы увидели случайно Богородицу дома одну. Что Она делает? За каким занятием, скорее всего, мы Её застали? Вряд ли за чтением, прядением, готовкой или домашней уборкой. Ясно — за шитьём.

Ну а вот интересно: что Она шьёт? Кому? И что за полотно лежит на солнышке, на пригорке? Как там дальше сказано в стихотворении:

У палисада конь стучал копытом,

А на пригорке полотно белилось.

Интересный вопрос. Но к нему мы ещё вернёмся. Сейчас что-то нахлынули воспоминания.

16 февраля 1982 года. Это был вторник. Да. Я вполне мог, прогуливая лекции, отправиться в Александро-Невскую лавру. Я тогда учился на втором курсе. Вообще-то, не учился, а дурака валял. Всякие там стихи, друзья-гении, поэтические девушки, кофепития под литературную беседу и так далее. А учёба побоку. А церковью я очень интересовался и поэтому вполне мог забрести в лавру, в Троицкий собор. Тем более что в этот день — именины моей крёстной. Вчера было пятнадцатое, Сретенье, а после Сретенья, шестнадцатого, — память Богоприимца Симеона и пророчицы Анны. А моя крёстная, бабушкина сестра, — Анна Александровна, в этот день именинница. Конечно, мог пойти.

Но не пошёл. Сейчас уже не вспомнить, почему. Вообще я это далёкое время смутно помню. Но знаю, что не был в тот день в лавре. Потому что если бы был — запомнил бы.

Я часто в те времена забредал в лавру, в Троицкий. Там сумрачно и покойно, там что-то странное читают вслух. И там икона Скоропослушница, которая меня, не знаю почему, притягивает, как магнитом. Так что было бы совершенно не удивительно, если бы я оказался там утром 16 февраля 1982 года и увидел бы следующее.

Допустим, я стою слева от главного нефа, в закоулке, где на стене икона — Богородица Скоропослушница, список с афонской. Около десяти утра. В дальнем углу собора отзвучало гулко-монотонное чтение непонятных мне книг.

Я увидел бы, как проворно задвигались какие-то служители, расстилая длинный ковёр к самому входу. Потом разные фигуры закружились у массивных входных дверей и замерли в ожидании — как будто в эти двери с улицы сейчас войдёт государь император со свитой. И двери действительно распахиваются, и входит — нет, вбегает — небольшого роста худенький человек: не старик, но такой пожилой юноша, которому под семьдесят, в длинной мантии, расцветкой напоминающей британский флаг, и в белом колпаке с оплечьем (это, кажется, называется «клобук»). Он входит очень лёгкой и энергичной походкой. Примерно так ходят ангелы, если им надо перемещаться по каменному церковному полу. Его лицо молодо, хотя и оформлено седой бородой и густыми бровями. И глаза, живые, будто бы выбегающие из-под бровей и хватающие всё вокруг, как непуганое дитя хватает интересные предметы.

Он останавливается как вкопанный на краю ковра. Хор с небес поёт что-то непонятное, но очень стройное:

— От восток солнца до запад хвально имя Господне!

А юноша-старик идёт к свету алтаря, чтобы надеть там новую светозарную одежду… Идёт так быстро и невесомо, что свита остаётся где-то позади внизу.

Это Антоний, митрополит Сурожский.

И когда он пролетает мимо меня — заглядывает в мои оторопелые глазки весело и ласково и тёплой ладонью касается моей головы…

В тот день в Троицком соборе служил митрополит Антоний Сурожский, приехавший на два дня из Москвы в Ленинград (а в Москву из Лондона на неделю).

Но я в тот день там не был, а занимался неизвестно чем. Может, и в институте был. Хотя вряд ли. Начало семестра. Нет особого смысла ходить на занятия.

В общем, с этими прогулами я доигрался: меня хоть и не выгнали из института, но пришлось брать академку. Это, если кто не знает, такой отпуск для тяжко больных студентов или для лодырей. Меня можно отнести к первой категории, к больным, потому что действительно: я пытался (причём прямо на занятиях, у всех на виду) читать про богословие Григория Паламы по-французски и Псалтирь по-церковнославянски. Это по тем временам вполне тянуло на диагноз. В итоге, убегая от своих проблем, я оказался в Таллине, в церкви Николая Чудотворца на улице Вене. И, так как там не было чтеца, батюшка взял и поставил меня чтецом. Тогда в церкви в провинции было совсем мало народа, а молодых человечков с бодрым голосом — и вовсе неоткуда взять.

И вот я стою в стихаре перед аналоем и читаю.

Великая суббота. Утреня. Пророчества Иезекиилева чтение.

«Бысть на мне рука Господня, и изведе мя в духе Господнем, и постави мя среде поля, оно же было полно костей человеческих.

И рече ко мне:

— Сыне человечь, оживут ли кости сия?

И рече ко мне:

— Прорцы на кости сия, и речеши им: кости сухие, слышите слово Господне! Се глаголет Адонаи Господь костям сим: “Се Аз введу в вас дух жизни”…

И совокупляхуся кости, кость к кости, каяждо к составу своему. И видех, и се быша им жилы, и плоть растяше, и восхождаше, и протяжеся им кожа верху, духа же не было в них.

— От четырёх ветров приди, Дух, и дохни на этих мёртвых, и пусть они оживут.

И изрёк я пророчество, якоже повеле ми: и вниде в них дух жизни, и ожиша, и сташа на ногах своих, собор мног зело.

Так говорит Адонаи Господь:

— Вот, Я открываю гробницы ваши и выведу вас из гробниц ваших. И вложу Дух Мой в вас, и оживёте…»[11]

Вот так текст! Прямо-таки видно, как эти кости сползаются, срастаются, встают, одеваются мышцами и кожей, обретают лица, глаза, голоса… И Духом Божиим оживают в новом изумительном бытии.

Кости неуживчивого человека

Вы, наверно, желаете наконец узнать, что там шьёт Богородица из белёного на солнце полотна? Подождите минуточку. Очень хочется рассказать интересную историю.

Между прочим, где-то совсем недалеко от того места, где я стою и читаю пророчество Иезекииля, под полом церкви Николая Чудотворца, что на улице Вене в Таллине, лежат кости одного необыкновенного человека. Они и сейчас там лежат, но, так сказать, в славе и почёте, а тогда просто лежали, и я о них не знал, потому что мне никто не сказал.

Когда эти кости были живыми, то они, возможно, входили в храм Божий бодрой походкой. И на них поверх мышц и кожи надевали пестроцветную мантию и клобук с оплечьем. И при этом невидимые голоса пели:

— От восток солнца до запад хвально имя Господне!

Был такой человек по фамилии Мацеевич. У него несколько имён, и все на «А». При крещении наречён Александром, в монашестве Арсений, в заточении Андрей. В заточении он находился тут неподалёку, в каземате Ревельской крепости. Где точно — неизвестно; сохранился ли тот каземат — непонятно. Узника Андрея держали там четыре года, причём последний год никуда не выпускали из камеры и даже замуровали дверь кирпичом, оставив только окошечко для подачи пищи. Такое проделывали с самыми что ни на есть опасными и непокорными преступниками. Точнее, с теми, кто мог, выйдя наружу, рассказать что-то очень неприятное о носителях высшей власти. Или с теми, чьё просто появление на людях пробуждало нехорошие мысли о высших носителях. Похожим образом держали императора Ивана Антоновича в Шлиссельбургской крепости и ещё одного узника в Кексгольме, которого даже имя так никто и не знает. Первого потому, что был законным императором в царствование трёх незаконных. Второго за то, что оказался, по-видимому, каким-то манером причастен к некрасивой личной жизни императрицы Екатерины.

Вот так и этого.

Кто такой А. Мацеевич?

Это был такой человек с очень плохим характером.

Куда его ни поставят начальником, на него всегда жалуются подчинённые. А с высшим начальством он доссорился до того, что его запихали в глухой чулан Ревельской крепости и там уморили.

Вообще-то, он был сыном священника с дворянскими корнями, родом с Украины. Примерно как Гоголь Николай Васильевич: у того тоже в роду были шляхтичи, попы и казаки. Хотя вообще происхождение рода Гоголей-Яновских — дело тёмное.

Автору «Мёртвых душ» наш Мацеевич годился в прадедушки: появился на свет в 1697 году где-то на Волыни, которая тогда пребывала под польской короной. Учиться отправился в подвластный России Киев, в Духовную академию. Там же проходил курс наук и гоголевский Хома Брут. Гоголь в «Вии» не указывает точных примет эпохи, но более или менее похоже, что действие происходит в первой половине XVIII века. Так что, возможно, Александр Мацеевич учился вместе с Хомой Брутом или, скорее, несколько раньше. На двадцатом году жизни принял монашеский постриг с именем Арсений. Служил иеродиаконом, затем иеромонахом в Киеве и в Чернигове. Потом его занесло в Сибирь.

Это не особенно удивительно. Выпускников Киевской академии, как людей сведущих в науках духовных и светских, отправляли на ответственную церковную работу по всей Российской державе, особенно туда, где нужно было вести одновременно разговор с мирскими властями, с духовенством и с раскольниками. Так он попал в Тобольск. Град сей, имеющий единственную во всей Сибири каменную крепость, служил помимо всего прочего местом пребывания ссыльных и заключённых. Скорее всего, в Тобольске иеромонах Арсений впервые вдохнул воздух тюрьмы, ибо должен был вести увещевательные беседы с заключёнными старообрядцами. А может, это произошло в Соловецком монастыре, куда его отправили по аналогичным делам чуть позже. А ещё позже он был назначен в Двинско-Обский отряд Великой Северной экспедиции. Это та самая экспедиция, инициатором которой был Витус Беринг, и которая, действуя несколькими отрядами на протяжении пятнадцати лет, нанесла на карту север и восток евразийского континента.

Тут его скверный характер, наверно, проявился вовсю. Правда, мы про это ничего точно не знаем. Однако он был привлечён к следствию по делу своих непосредственных начальников, лейтенантов Муравьёва и Павлова. Этих командиров потянули в суд по обвинениям не вполне ясным, как обтекаемо сообщают источники, «за многие непорядочные, нерадетельные, леностные и глупые поступки»[12]. Арсения арестовали и под стражей вывезли из Пустозерска (городишки, где за полвека до того сожгли в срубе протопопа Аввакума) в Питер, но вины никакой на нём не нашли, да и в чём, собственно, обвиняли — непонятно. Может, просто взяли как свидетеля против тех двоих, потому что он, скорее всего, был с оными буйными офицерами в контрах. В общем, он вернулся обратно в экспедицию, а Муравьёва и Павлова разжаловали в матросы, тоже, правда, ненадолго. Любопытно заметить, что правнук этого Степана Муравьёва, Муравьёв Николай, через сто двадцать лет прославится как граф Амурский, присоединитель к России Приамурья и Приморья.

На сей раз иеромонах Арсений особенно не пострадал, если не считать страха, когда его брали в Пустозерске, и потом ещё запрета на выезд в Англию, куда планировалось его отправить на службу в посольство. То есть он всего-навсего стал невыездным. Это очень гуманная кара. Его даже освободили от тягот флотской службы и направили, правда, не в Лондон, а в Вологду. А вскоре назначили на ответственную работу: экзаменатором священников и увещевателем вероотступников.

На новом месте его неуживчивость ещё усилилась, чему мы имеем документальное подтверждение в синодском расследовании обстоятельств смерти некоего осьмидесятипятилетнего игумена Трифона. То ли тот высказал на экзамене еретические мысли, то ли что, но старика запороли «цепками» (плетью с крючками) якобы по приказу Арсения. Синод, однако, виновным увещевателя не признал, только посоветовал «пытать впредь бережнее». Что поделаешь — такие нравы. Примерно в те же годы посереди стольного града Санктпитербурха по указу императрицы Анны Иоанновны сожгли живьём двух человечков: отставного капитана Возницына, признанного сумасшедшим, но всё-таки осуждённого за отступничество от православия, и какого-то Бороха, или Боруха, за то, что соблазнил первого перейти, обрезавшись, в «жидовскую веру». Кстати, Арсений Мацеевич был тогда назначен «увещевать» Возницына, дабы вернуть к истинной религии, но, судя по всему, не преуспел.

Тем не менее года через три после этого, уже при Анне Леопольдовне, Арсения поставили митрополитом Тобольским, а ещё через год, при Елизавете — Ростовским и Ярославским. Ростовская кафедра — вообще-то, третья по старшинству среди епископских кафедр Русской православной церкви. Митрополит Арсений был введён в состав Синода. Пик карьеры.

Правда, жалобы и доносы на него в это время прямо льются потоком. Тогда доносы любили писать и читать. Впрочем, сей род письменности во все времена пользуется успехом. Жалобщики на митрополита: беглый солдат-алкоголик, отставной прапорщик, подьячий епархиальной канцелярии, мещанин городишки Романова, помещик по фамилии Терпигорев, какой-то полковник Миклашевский, губернатор генерал Шипов — полный спектр чинов и званий Российской империи. Содержание жалобных грамот самое разное, но все сливаются в едином вопле: избавьте нас от этого опасного гордеца и зверя со скверным характером.

Надо сказать, митрополит Арсений и сам умел подлить масла в огонь. (Последняя фраза звучит зловеще для человека, побывавшего в Пустозерске). Ну, например, он взял и отлучил от церкви помещика Лыткина со всею его семьёю и слугами. Правда, дело в том, что люди Лыткина по указанию барина ограбили церковные земли и убили священника. Так что даже Синод оставил в силе наложенное митрополитом прещение. Но всё-таки жёсткое решение со стороны владыки. И другого помещика, того, с говорящей фамилией Терпигорев, которого вина была поменьше (без смертоубийства), — тоже отлучил. Тут уж дело дошло до императрицы. Пошла переписка: запросы, объяснения, жалобы, указания… Чем дело кончилось — неизвестно. По этому поводу в одном из посланий в Синод владыка Арсений сформулировал: «Не мню, дабы таковой грех обретался, который бы на гражданском суде, и наипаче христианском, был бы виной, наказания достойной, на духовном же суде не требовал бы покаяния и судим бы был, яко суду Божию неповинен»[13]. То есть всякий преступивший закон человеческий виновен также и по закону Божию. И суд церковный грознее суда государственного: за что государство судит, за то и церковь судит; и за что государство не трогает, церковь тоже судит.

М-да. Суровый человек.

Справедливости ради отметим, что враги митрополита Арсения в итоге остались при своём. Ни Лыткина, ни Терпигорева не сожгли на костре. Скорее всего, оба они спокойно уехали на время из своих имений, подальше от прегордого владыки, и где-то за пределами его епархии жили себе, как жили и раньше.

А с самим митрополитом получилось по-другому.

Вот что в одном доносе повествует некоторый посадский человек Волчок из города Романова, что на Волге (ныне Тутаев): «На слова его, Петра Волчка, что он-де пожалуется на митрополита самой императрице, Арсений-де сказал, что ему, митрополиту, императрица-де не указ и что он сам себе императрица»[14].

Правда ли это или, скорее всего, поклёп, но образ мыслей митрополита Арсения уловлен Волчком, по-видимому, верно. Какая-то там императрица архиерею не указ.

Вообще-то, действительно странная картина: верховный судия во всей православной России, в том числе и над православной церковью — кто? Незаконнорожденная старая девица, пребывающая в блудном сожительстве, поставленная на высшую ступень власти пьяными солдатами, ума не слишком дальнего и уж, во всяком случае, науками не просвещенного. Попросту говоря — баба.

Одно хорошо, что баба, в сущности, не злобная. И пока жива была императрица Елизавета Петровна, Арсения не трогали. Может быть, она и вовсе не прочитала донос романовского мещанина. То есть наверняка не прочитала, никто из секретарей и фаворитов не подсунул ей в удобный момент оную бумагу. Иначе бы, конечно, без последствий это дело не залежалось. Но, во всяком случае, Арсений, оставаясь митрополитом, пережил Елизавету и её эфемерного преемника Петра Фёдоровича. А вот при Екатерине Алексеевне нашла коса на камень.

Мы не будем пересказывать подробности конфликта между владыкой и государыней, ибо суть не в подробностях. Суть в том, что на первом же году царствования новой императрицы, в апреле 1763 года, шестидесятипятилетний архиерей был предан суду Синода, извержен из сана, сослан в монастырь на покаяние, а ещё через четыре года расстрижен, по высочайшему указу переименован в Андрея Враля, переодет в «мужичье платье» и отправлен в лютеранский Ревель, где и закупорен в крепостном каземате. Даже исповедаться и причаститься ему разрешили только перед самой смертью.

Обычно считают, что Екатерина так не по-доброму поступила с владыкой из-за вопроса о церковных землях. Что якобы он один из всех архиереев русской церкви осмелился открыто протестовать против ограбления Церкви государством.

Это и в самом деле так. Все смолчали, а он выступил. И кое-кто из нынешних либералов ёрнически утверждает, что, мол, другие мученики пожертвовали жизнью за Христову веру, а он — за церковную недвижимость[15]. Шутнику, однако, можно возразить, что церковь без недвижимости — такой же раб государства, как и любой лишённый имущества и самостоятельного дохода человек. В этом смысле секуляризация времён Екатерины — ровно то же самое, что коллективизация сталинской эпохи, с той разницей, что Сталин и коммунисты были идейными врагами того, с чем боролись, а Екатерина, по крайней мере формально, принадлежала православной церкви и подходила время от времени под священническое благословение. Так что её политика в этом вопросе не только преступна, но и лицемерна.

Но дело всё-таки не в этом.

Дело, конечно, в том, что если раньше над империею и Церковью стояла просто баба, то теперь — мужеубийца, дважды цареубийца, захватчица престола и нераскаянная блудница, а её опору и окружение составляли головорезы, казнокрады, развратники, клятвопреступники, нахалы и хитрые заговорщики. То есть просто Вавилон, пробы ставить негде. Может быть, с точки зрения прогрессивного развития и государственной пользы так и нужно было. Но с точки зрения пастырского служения… Скажем политкорректно: намерение именно этой власти отобрать у Церкви её многовековые владения выглядело вызывающе.

Обе стороны конфликта понимали это. Потому императрица и оказалась столь чувствительна к словам ростовского митрополита. Именно к словам, ибо поделать против секуляризации он ничего не успел да и не мог. Ну а на словах он, не умевший до нужной степени сдерживаться, видимо, высказал нечто такое, что перевернуло нутро императрицы и превратило её прямо-таки в дикую кошку. Скорее всего, это какие-то слова о двух императорах, убитых по её приказу или с её одобрения. В следственном деле есть глухие упоминания (опять чей-то донос): якобы он намекал, что следовало выдать императрицу замуж за шлиссельбургского узника Ивана Антоновича, пока тот был жив. Или что-то в этом духе. Может быть, в издевательском тоне: мол, засадить бы её в камеру к этому узнику да там навсегда и оставить.

Вот за это можно было заработать пожизненное заточение в каменном мешке и имя Андрея Враля.

Там он в крепости и умер семидесяти пяти лет от роду. В виде монаршей милости его разрешено было похоронить у стены церкви Николая Чудотворца на улице Вене — старейшей православной церкви Ревеля.

Ещё при Екатерине его стали втихую почитать как святого. Есть такой кустарный портрет, где изображён у зарешеченного окна некий старик в шапке и мужицком зипуне, а над ним на стенке — его же образ в золотошвейных архиерейских одеждах. Таким видели ревельского узника младшие современники. Теперь он канонизирован в лике священномучеников. В те восьмидесятые годы, когда я читал в Никольской церкви, канонизация ещё не состоялась, и о неуживчивом покойнике предпочитали помалкивать. Как бы чего не вышло, всё-таки советское время.

Ещё о новых одеждах

В этой истории помимо всего прочего сокрыто одно малюсенькое совпадение. Как в случае с теми Иоселевичами. Просто совпадение имён.

Меня зовут Анджей, то есть Андрей. Записали в документах по-польски, потому что отец поляк и странно было бы писать как при смешении языков: Андрей Анджеевич. В детстве домашние всегда звали Андреем. И в церкви. И за аналоем я стоял как чтец Андрей.

И Мацеевич похоронен там был под именем Андрей.

И был ещё такой Андрей по фамилии Блум. Русский изгнанник шотландского происхождения. Он стал потом митрополитом Антонием Сурожским.

И вот я помогаю батюшке в Никольской церкви, и хожу в стихаре над мощами священномученика Арсения, и примерно в это же время вступаю в прямой контакт с митрополитом Антонием.

Именно так: в прямой контакт, глаза в глаза, как с близким другом.

Хотя мне так и не довелось ни разу увидеть его или услышать вживую.

Но однажды кто-то, не помню, из православных знакомых сунул мне тайком пачку листков с машинописью, шепнув: «Прочитай!» Такая тонюсенькая бумага с полуслепыми строчками. И железная скрепка наверху. Запрещённую литературу тогда перепечатывали под копирку на тонкой бумаге, чтобы сделать побольше экземпляров. Всякая литература про Бога была запрещённой. За её изготовление, хранение и распространение можно было схлопотать до пяти лет, а при отягчающих обстоятельствах и больше. Так что это было проявлением большого ко мне доверия — сунуть тайком пачку папиросных листочков.

И ещё мне шепнули:

— Это митрополит Антоний.

Пауза.

— Сурожский.

Уточнение нужное, потому что у нас, в Ленинграде, тогда был тоже митрополит Антоний, который ничего такого подверженного запретам не делал и не писал.

— Как, ты не знаешь? Антоний, который в Лондоне.

— А почему Сурожский?

— Не знаю. Надо было как-то назвать, вот и назвали. Он там многих англичан в православие обратил. Это его беседы. Почитай.

Тем же вечером я забрался в свой угол и прочитал. Про что там было — уже не помню. Было, например, про какой-то огурец, который он, рассказчик, случайно нашёл в очень голодный момент и съел, и это было самое вкусное и чудное из всего съеденного за всю жизнь. И, может быть, за всю жизнь он наиболее был благодарен Богу именно за этот огурец.

Какие-то отрывки остались в моей памяти. Это даже не главное. Главное то, что я глазами читал, а он со мной говорил. Совершенно исключительное чувство. Живое присутствие отсутствующего человека.

Потом я узнал, что он сын царского дипломата, племянник композитора Скрябина, родился и вырос за границей, учился во Франции, вращался среди русских эмигрантов, но особенно православным не был, пока… Пока, что называется, не стукнуло. Он сам рассказывает, можете послушать: как он, подросток, после проповеди батюшки (и не какого-нибудь, а знаменитого Сергия Булгакова) твёрдо решил, что всё христианство — сопли, чушь и тягомотина. И, дабы окончательно в этом удостовериться, схватил Евангелие от Марка, забрался с ним в свой угол, начал остервенело читать… И, как он сам говорит, «где-то между первой и третьей главой» вдруг ясно почувствовал Иисуса Христа. Живое присутствие отсутствующего. Чудо.

Тоже такая форма огорошивания человека.

Митрополит Антоний говорит — между первой и третьей главой. Между первой и третьей главой, как известно, находится глава вторая. То есть обращение Андрея Блума совершилось на второй главе Евангелия от Марка.

Что там сказано? Ничего такого особенного. Про исцеление расслабленного, которого родственники спустили в дом через крышу. Про прощение грехов. Про то, что можно срывать колосья в субботу. И что никто не приставляет к ветхой одежде заплату из небелёной ткани.

Там, кстати, есть и такое высказывание: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные».

И ещё: «Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию».

За эту фразу невозможно не зацепиться.

Тут нам говорят что-то совершенно неудобопостигаемое.

То есть Христос, сын Божий, Мессия и так далее — пришёл оттуда сюда и стал вовсе человеком, и даже довёл дело до того, что его распяли на кресте… И это всё не ради праведных людей и даже без оглядки на них. А вся эта история ради грешников, то есть ради людей плохих, нарушителей законов, взяточников (мытарей), развратниц (блудниц) и дураков.

Нет, конечно, мы понимаем, что все люди грешники и все в чём-то дураки. И самое глупое — носиться со своей якобы праведностью. Это всё понятно.

И всё-таки сильно сказано. Поступай как надо, живи по закону и правилам — и ты ничего не получишь. Пришли не к тебе. Таких просят не беспокоиться.

То есть Богу нужны не живые и здоровые, а больные и мёртвые, чтобы было кого воскресить? Так, что ли?

Может быть, и так. Не знаю.

Во всяком случае, юноша Андрей, читая это, увидел Христа, встал и пошёл за ним. И шёл без остановки примерно семьдесят четыре года. Пока не умер. Впрочем, я думаю, что он не умер, а уже воскрес. И ходит где-то там, где ему нравится, и беседует с Иисусом Христом.

Это, конечно, мы воспарили в воображении, простите. На самом деле он стал врачом, потом монахом, потом епископом в Англии и в итоге — митрополитом Сурожским, главой тех православных, которые на Британских островах остались под омофором Московского патриарха.

Кстати, почему Сурожский? Сурож — это старинное название города Судака в Крыму. Там пляж, гора и на ней развалины старинной крепости.

При чём тут Крым?

Опять не знаю. Надо было как-то назвать, вот и назвали.

Да, так вот. Митрополит Антоний действительно обладал феноменальным даром, который многие на себе испытали. Он совершенно по-особенному умел говорить. Не как все говорят, из уст в уши, а прямо в ум, душу и сердце. Ещё более дивно, что данное качество сохраняется и в записанном виде — на видео, в книгах и в той слепой машинописи, которую я читал почти уже сорок лет назад. Причём он ведь ничего не писал. Он говорил, а за ним записывали, как за Сирийским Ефремом. И он никогда не говорил по бумажке и вообще не готовил своих бесед специально заранее. Я как-то смотрел и слушал его беседу по телевизору, а потом взял и прочитал её же в книге — и всё совпало, слово в слово. Так не бывает: устная речь у всех и всегда разительно отличается от письменной, можете проверить на себе. А у него — так. Как у Великого Ефрема.

Так вот. У владыки Антония имеется небольшой рассказ (про это, собственно, и была беседа по телевизору, которую я потом прочитал в книге). Дело в том, что владыка Антоний, ещё когда пребывал в миру, служил врачом, хирургом. И даже когда уже сделался монахом Антонием, всё ещё оставался врачом. А во время войны служил в госпитале. Про это у него много рассказов.

Вот один — про то, что лежал там, в госпитале, какой-то раненый и стал умирать. И Антоний, вернее тогда ещё Андрей, как врач увидел это. Мало ли врач в госпитале во время войны видит умирающих. Но он заговорил с раненым и по ответам понял, что тот не так боится смерти, как боится, что умрёт в одиночестве. Ну конечно: смерть — она и есть окончательное и полное одиночество. А тут ещё — на койке, в госпитале, среди чужих людей, бесконечно далеко от дома, где жена, и мать, и детишки, и собака, и кошка, и на подоконнике герань… Там бы и умереть ничего не стоило, а тут… Бр-р… Страшно.

И вот Андрей, или уже Антоний, говорит раненому: «Нет, ты не один, я буду с тобой». И действительно, приходит к тому через некоторое время, садится с ним и сидит, пока тот не умирает.

Это, конечно, невозможно пересказать, это надо слушать самого владыку Антония.

К счастью, видеозапись сохранилась, и с неё распечатан текст. Подлинные слова митрополита Антония, как он говорил, даже без всякой правки.

«…Он подумал, сказал ещё:

— Знаешь, даже если ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду сознавать твоё присутствие, а в какой-то момент я тебя потеряю и уйду в это страшное одиночество в момент, когда страшнее всего — умирать.

Я ответил:

— Нет, не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем разговаривать, ты мне будешь рассказывать о своей деревне; дашь мне адрес своей жены. Я ей напишу, когда ты умрёшь; если случится, навещу после войны. А потом ты начнёшь слабеть, и тебе будет уже невозможно говорить, но ты сможешь на меня смотреть. К тому времени я тебя за руку возьму. Ты сначала будешь открывать глаза и видеть меня, потом закроешь глаза и уже меня видеть не сможешь, уже не будет сил открывать их, но ты будешь чувствовать мою руку в своей руке или свою руку в моей. Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать, и периодически буду пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушёл, я здесь. В какой-то момент ты на моё пожатие руки ответить не сможешь, потому что тебя здесь уже не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один.

И так и случилось»[16].

Как-то это всё странно. Жил-был человек. Всё, что входило в него — пища, питие, впечатления, знания, — входило посредством тела. И всё, что из него исходило, тоже исходило посредством тела. Он говорил губами и языком, щурил глаза, хмурил брови, морщил лоб, делал жесты руками и всякие па ногами. И вот всё это затормозилось, обмякло, перестало двигаться, потом одеревенело, потом и вовсе испортилось и исчезло. Человека там уже нет, это ясно. Из этого всего он вышел, как змея из старой шкуры.

Но сам-то человек где? Куда делся и что он теперь?

Как, опять же, у Хармса, про рыжего человека, у которого не было глаз и ушей. «Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было!»[17]

У него ничего нет, но он есть. Падежи местоимений.

Да, но беседа владыки Антония совсем не про это. Или не совсем про это.

Она про то, что, пока я не умер, меня кто-то должен держать за руку. И я должен держать за руку того, другого, пока он не умер.

А куда я денусь потом, вернее, куда я и он, мы оба денемся — это не так важно.

То есть, конечно, очень важно, и даже только оно и важно, но мы не знаем ответа на этот вопрос.

Нам просто дадут новое тело, по нашему истинному размеру. Сошьют, как одежду из выбеленного на солнце полотна.

И мы станем настоящими, и всё совершится окончательно, как в раю.

С возвращением!

Лучики на потолке

Во всяком случае, такова надежда. Если в это не верить, то нет смысла жить и вообще нет его ни в чём.

Всё-таки Бог ставит человеку слишком высокую планку. Очень уж многого хочет от человека. Например, хочет, чтобы все воскресли. А ведь чтобы воскреснуть после смерти, надо начинать это делать ещё при жизни. В том смысле, что при здешней жизни, временной. А как это делать? Тут придётся поломать голову. Да и не только голову, но и всё остальное.

Тоже вот: время. Слово неизвестной этимологии.

Все думают, что время — это что-то текущее, как река, и мы — щепки и соломинки, несомые этой рекой.

А на самом деле всё, может быть, наоборот. Время — это такой гипс, в который замуровано наше бытие. Мы прыгали, упали и сломали руку, или ногу, или позвоночник. И нас для нашего же блага закатали в гипс. Живое-то внутри, а снаружи неподвижное и мёртвое. Но не было бы этого мёртвого, которое нас мучает и давит и не даёт сделать то, то и это, — тогда и живое внутри отсохло бы и умерло.

Но наконец гипс снимают. Вот радость-то!

Но это ещё не скоро.

А пока мы, как всякий нетерпеливый больной, занимаемся тем, что шевелим намозоливший панцирь и отламываем от него маленькие кусочки посредством воспоминаний.

Воспоминания — своевольные существа. Особенно детские, ранние, не отфильтрованные сознанием. Почему-то вот это приходит из-за грани бытия и живёт с тобой, а другое умерло и не хочет воскреснуть.

Само слово «вос-помин-ание» устроено как восхождение: из нераздельной тёмной массы памяти — наверх, к свету.

Я вот помню кое-что из совсем раннего времени. Например, я лежу в своей детской кроватке, в той самой квартире номер три в доме шестьдесят по улице Некрасова. Я, естественно, лежу и не знаю ни про дом шестьдесят, ни про квартиру три. Темно. Мне велено спать. Взрослые-то, конечно, ещё не спят, шушукаются за перегородкой, образованной большими старинными шкафами. А мне велено закрывать глазки. Но я не закрываю и вижу потолок с белыми лепными узорами. Потом выяснится, что это растительный орнамент, гирлянды каких-то цветов и плодов, а сейчас я вижу над собой живую, как бы движущуюся белую поверхность, что-то вроде облаков, коверкающих небесную равнину. Всё это движется благодаря свету от занавешенного окна. Дело в том, что наши окна выходят на улицу, а по улице ездят грузовики и ползают трамваи. Дом стоит как раз на углу, где трамвайные пути выворачивают с Греческого проспекта на улицу Некрасова. И в час, когда мне велено спать, грузовики и трамваи не спят, так же, как и взрослые за шкафом. Я слышу тех и других.

Вот под окном профырчал аппетитный грузовичок. Отсвет его фар попал в оконные стёкла, преломился, перепрыгнул через рамы и занавески и побежал по потолку, оживляя рельефы. А вот где-то вдали возник вой и гул, дополнился стуком железок — это из-за угла выворачивает большой красный трамвай. Что он большой и красный я знаю, видел, когда бабушка выводила меня гулять. Трамвай зовут «американка» — так мне сказали. От него — самый интересный свет: веерными полосами скользит по потолку и по верху стены, в такт со стуком железок, в гармонии с воем и гулом. Трамвай уползает — и полоски света скрываются, смещая пространство в противоположную сторону.

У нас под окнами ходят трамваи четырёх пород. Со временем я выучу их маршруты и характеры. Трамваи пять, двенадцать, двадцать восемь и тридцать два.

Они точно так же ползали тут, звеня и гремя, и до моего появления в кроватке. И во время войны, наверно. Была такая «война», взрослые о ней говорили. И «блокада».

Как мне знать, что было до моего появления?

Этот потолок — он так же плыл или по-другому?

Я, видимо, начинаю засыпать.

И, засыпая, наблюдаю закрытыми глазёнками комнату — бывшую столовую, почему-то заиндевелую, в морозных узорах, как чертог Снежной королевы. Камин у дальней стены, буфет и шкафы, выстроенные в виде перегородки, широкий, как поле, обеденный стол, люстра в стиле модерн над ним. Вокруг стола на высоких старинных стульях сидят мои близкие — лица их теплы в ручейках света, струящегося из-под абажура. Перед каждым — по тарелочке с голубой каёмочкой. А посередине стола — большое блюдо, и на нём, как кораблик в море, как родничок в пустыне, — кусочек чего-то серого, невнятного… Хорошенько приглядевшись, убеждаюсь, что это хлеб.

Они сидят и молчат.

Несколько мужчин и женщин непонятного возраста и девочка с ними, лет, наверно, десяти. Её косички отбрасывают смешные тени.

Первым оживает мужчина с острыми, внимательными чертами лица. Это же дядя Коля, бабушкин брат. Он ведь умер или скоро умрёт. Я его почти не помню. Мне всего три года.

Николай Александрович, дядя Коля, достаёт из темноты тетрадку, раскрывает её, начинает размеренно читать, скользя глазами по аккуратно разлинованным строкам[18].

Дядя Коля. Понедельник, пятнадцатое сентября тысяча девятьсот сорок первого. Дачное. С восьми часов вечера тринадцатого прекратилось трамвайное движение по всему Петергофскому шоссе. Густые толпы народа шли в обоих направлениях по шоссе, слушая завывания летящих снарядов.

Девочка (это Верочка, моя мама). Вышли из Дачного, взяв курс на Ленинград, на Некрасова. Трамваи не ходили уже…

Дядя Коля (читает). Ночь с тринадцатого на четырнадцатое провёл в щели[19]. Вечером и ночью происходила сильная стрельба. Когда я вышел на двор, была абсолютная темнота. Со всех сторон раздавались удары орудий и взрывы снарядов. Неприятное чувство испуга овладело мною, когда я услышал постепенно нарастающий вой. Я понял, что этот вой производит летящий снаряд…

Верочка. Вдруг раздался оглушительный грохот. Прохожие как-то сжались, кто-то передо мной стремительно бросился на землю, стараясь, как казалось, врасти в неё, найти у неё защиту. «Что это?» — спросила я у мамы. «Обстрел начался, пойдём скорей»…

Моя бабушка Вера Александровна. Со свистом пролетали снаряды. Рвались у Дома Советов и у Нарвских ворот.

Дядя Коля (читает). В Дачном. Спал плохо: тревожила мысль, что можешь быть живым завален в яме. Или придавлен настилом. Успокаивающе подействовал свежий воздух, когда я придвинулся головой совсем к вентиляционной трубе. И вид неба через эту трубу.

Бабушка Вера (брату). Простояли минут двадцать, двинулась дальше. Трамваи не идут. Провода порваны. Видно, что снаряд упал около трамвайной остановки.

Дядя Коля (сестре). Наблюдал воздушный бой над авиагородком. Впервые видел, как немецкие сбрасывали бомбы. Они сбрасывались трижды, где-то над станцией Предпортовая. Была сброшена бомба около плотины графского пруда, находящегося перед нашим домом. Днём непрерывно стреляли зенитки и пушки. В Дачном осталось мало жителей; оставшиеся спешат выкопать укрытия-щели.

Луч, проникший сквозь занавеси, пробегает по ледяному потолку и, превратившись в зайчика, утыкается в дальний угол комнаты, где дверь. Осторожный звук открываемой двери, скрип потревоженного паркета. В слабом свете лучика-зайчика появляется худенькая фигурка подростка. Он замирает, не решаясь ступить далее. Его не заметили.

Да ведь это мой отец, который в Варшаве. Почему он тут? Не понимаю.

Верочка. Я сначала очень боялась обстрелов и бомбёжек. Особенно неприятно действовал воющий звук сирены и гул немецких бомбардировщиков. Жу-у-жу-у-у… Такой сверлящий, угрожающий. Если можно изобразить линией, то выйдет так (показывает рукой волнистую линию). Наш истребитель — звук более высокий (изображает в воздухе пилу).

Дядя Коля снова принимается читать, упрямо склонив голову. А пока он читает, мальчик у дверей как бы оттаивает, смелеет, потихоньку обходит комнату, с любопытством разглядывает книги в шкафах, посуду сквозь буфетные стёкла и прочие диковины.

Дядя Коля. Двадцатое сентября. В понедельник предполагал спокойно собраться и поехать на велосипеде в город. Прошло не более получаса, как начался обстрел, кажется, шрапнелью. Я прилаживал багаж, когда услышал свист, а затем разрыв снаряда и частые удары по листве деревьев и фасадной стенке… Полил сильный и тёплый дождь. По шоссе происходил отход частей Красной армии. Всё оно было забито повозками, танками, автомобилями. У больницы Фореля образовался затор благодаря надолбам, которые уже установили на самом шоссе. На земле валялись трамвайные и телефонные провода. По трамвайным путям двигался поток народа в обоих направлениях. Асфальт покрылся толстым слоем жижи из глины и навоза.

Бабушка Вера. Неспокойно. Слышны снаряды. Тревожно на сердце. Доехала до Московского вокзала. Пошла по Греческому проспекту. Около школы стоят трамваи. Темно, грязь. Только успела завернуть под арку нашего двора, как раздался разрыв, посыпались стёкла. С ужасом думаю о маме и Верочке — живы ли? Взбегаю по лестнице — ещё разрыв. Мама и Верочка стоят в коридоре. Уже часа два — обстрел района.

Верочка. Я довольно скоро привыкла. (Выкарабкивается из-за стола, подбегает к плотно занавешенному окну.) Во время обстрелов спокойно сидела на подоконнике и наблюдала, как на улице девушки МПВО[20] таскают на окровавленных носилках раненых. (Мальчик подходит тоже, вдвоём заглядывают в щёлку между занавесями.) Вот они бегут, сгибаясь под тяжестью своей ноши.

Дядя Коля (читает). Направились в Дачное — забрать вещи. На всех улицах при въезде на Петергофское шоссе устраивались баррикады для уличных боёв. Материалом явились: земля, дерево, песок, плиты лестниц и тротуаров, металл в виде балок, ферм, плит, частей машин. В Дачном у нескольких домов разрушены снарядами крыши, во многих выбиты стёкла… Дверь нашего дома открыта. В коридоре у входа спал красноармеец. Кот сидел в кухне на стуле. Не успели мы пробыть и трёх минут, как начался обстрел. Свистя, пролетали снаряды и рвались вблизи. Слышны были дробные удары по крыше. Приходилось торопиться. Вышли в поле, на которое как раз начали падать снаряды. Отчётливо выделялись чёрные воронки на жнитве. Время от времени раздавался свист, и затем невдалеке поднимался дымок упавшего снаряда… (Встаёт и тоже приближается к окну.) Вечером наблюдал северное сияние. С самой высокой точки неба спускались, как по куполу, светлые полосы, напоминающие прожекторные лучи. В некоторых местах эти полосы были окрашены в фиолетовый и близкие к нему цвета.

Они втроём как тени у плотной оконной занавеси. Лишь в узкую щёлку просачивается лучик-зайчик, творящий на потолке маленькое северное сияние. И тусклая лампочка мерцает под абажуром. То ли от неё, то ли вместе с лучиком из-за шторы входит звук, поначалу неясный: дальний самолётный гул или струнные с духовыми…

Бабушка Вера. Обстрел был очень сильный. Попало в дом по Виленскому переулку, в дом на Восьмой Советской (сосед нашего) и в дом двенадцать по Греческому проспекту.

Дядя Коля. Но жажда жизни, желание забыть все тяготы и волнения пробиваются всюду, где только возможно. Ничто не обладает такой силой воздействия на человека, как музыка. Именно она нужна сейчас больше, чем когда-либо.

Бабушка Вера. У нас холодно. Вылетели стёкла в первых рамах во всех окнах.

Дядя Коля. Слушание музыки для многих стало потребностью…

Бабушка Вера. Нашли осколки снаряда в комнате. Один осколок попал так, что отлетела ножка у столика. Другой пробил насквозь буфет, ведро и застрял в рукомойнике.

Дядя Коля. …Потребностью, которая требует своего удовлетворения, подобно удовлетворению физиологических потребностей — голода, жажды. Вот почему все билеты на концерт в филармонии были распроданы и много желающих стояло у дверей в надежде купить билет с рук…

Бабушка Вера. В этот день, оказывается, снаряд попал в трамвай, угол Невского и Литейного. Много раненых, убитых.

Как странно: я слышу эту музыку — не музыку, нечто среднее между симфонией, колыбельной и воем трамвая-американки. Комната странно меняется, листья на обоях начинают шелестеть, с потолка спускаются цветочные гирлянды. Что-то неуловимо меняется и в людях. Что-то они хотят сказать мне очень-очень важное…

Верочка. Завыла сирена, мы спустились в бомбоубежище. Сидим час, два, три… Тревога всё не прекращается. Кругом тишина. И вдруг среди этой мёртвой тишины совершенно неожиданно — резкий свистящий звук, и это где-то рядом, над ухом. Все инстинктивно сжались и наклонились, втянув головы в плечи. Всё сейчас рухнет. Но нет… Через минуту где-то рядом ахнул разрыв бомбы, другой, третий… А ещё через минуту застреляли зенитки.

Дядя Коля. Концерт слушал с огромным удовольствием.

Верочка. Позднее мы узнали, что раздирающий душу свист был действительно звуком падающей бомбы, которая, упав рядом со стенкой бомбоубежища, не разорвалась. На рассвете её разряжали напротив, в саду.

Бабушка Вера. В конце декабря сорок второго, в двадцатых числах, к нам в дом попало три бомбы. Ночью были разбужены сильным толчком. Казалось, что вот — рушится стена. Прижала покрепче Верушку. Зенитки сильно стреляют, гул самолёта. Встала. Зажгла свет и просидела до четырёх утра. Верочка, к счастью, не проснулась.

Верочка. Оказалось, что в наш дом, в первый и четвёртый двор, попали три фугасных…

Бабушка Вера. Утром выхожу на службу — парадная вся в стёклах. Очень холодно. Стёкла везде побиты. В первом дворе бомба упала наверху, а в третьем попала в квартиру первого этажа. Трое тяжело ранены и человек шестнадцать легко — осколками стёкол.

Верочка. Настолько привыкла, что даже не проснулась.

Бабушка Вера. Спрятаться негде. Бомбоубежище залито водой. Чувствуешь себя затравленным зверем. Мне всё кажется, что вот-вот упадёт на нас.

Я и не заметил, как всё кругом стало бело — будто снег выпал на стол и стулья, на шкафы, на одежды и лица людей.

Дядя Коля. Первое февраля тысяча девятьсот сорок третьего года. В конце прошлой недели потеплело. Почувствовалась близость весны. Приятно сознавать, что наиболее тяжёлая половина зимы уже осталась позади.

Идёт снег. Или это лучики разбегаются по потолку и падают оттуда хлопьями?

Дядя Коля. Зато при воспоминаниях о том, что происходило ровно год назад, сжимается сердце…

Одежды сделались белы, как снег, как на земле белильщик не может выбелить.

Дядя Коля. За что гибли люди лишённой всякого смысла и оправдания смертью?

Час шестой

Под стук трамвайных колёс

У трамваев, которые звякают под моим оконцем, у всех разные характеры. Двадцать восьмой — серьёзный. Двенадцатый — весёлый работяга. Тридцать второй — хмурый меланхолик. Мне больше всего по душе «пятёрка» — певучая и лёгкая, эдакая бегущая по волнам. Муза дальних странствий. Конечные пункты её маршрута обозначены на старо-петербургском наречии по-морскому романтично: от Песков до Гавани. Запрыгнул в вагон, поехал — и вот тебе обзорная по городу за три копейки: улица Некрасова — Литейный — Симеоновская церковь на Фонтанке — цирк — Инженерный замок — Садовая улица мимо Гостиного двора и Апраксина… Юсуповский сад, Никольский собор, Мойка, Флотский экипаж, Благовещенский мост, сфинксы…

Конечная остановка, или, как говорят, «кольцо» «пятёрки» от нашего дома недалеко, вагон подбегает к нам налегке, почти всегда сесть можно. Новенький весёленький трамвайчик, не то что старая суровая дребезжащая «американка» (двадцать восьмой) или скрипучая двухвагонная «колбаса» — тридцать второй. Кстати, «пятёрка», единственная из всех, ходила под окнами моего дома и во время войны, в блокаду. И перестанет ходить последней, в глубокие постсоветские годы. Трамвайные пути снимут. Ну и я к тому моменту уже буду далеко от тех лепных потолков во времени и пространстве.

Надобно ещё сказать вот что. Если от Спасо-Преображенского собора, где стоял вечерню Хармс, пойти не в сторону Кузмина, не по Спасской улице, а в противоположную сторону, то ровно через три минуты окажешься на перекрёстке Литейного проспекта и улицы Пестеля (бывшей Пантелеймоновской). На перекрёстке, естественно, четыре дома. Один из них, огромный и диковинный, когда-то принадлежал греко-румыно-фанариотскому князю Мурузи, и в этом доме в разные времена кто только ни жил и ни бывал: на нём висит доска памяти поэта Бродского, но можно было бы ещё с десяток таких досок повесить. А по диагонали от него стоит домик поменьше, но тоже чудной, с лепными загогулинами, фениксами, дракончиками и грифончиками. Вот если бы Хармс с Введенским, выйдя от старичка-богомола, направили свои стопы не в сторону Бахтерева, а наоборот, то, скорее всего, вскоре оказались бы у ещё одного своего друга-приятеля: у Самуила Маршака, который жил именно в этом домике-прянике на углу Пантелеймоновской и Литейного.

Маршак известен каждому с детства. И чуть ли не более всего знаменита его история про человека рассеянного. Как тот, надев сковороду вместо шляпы на ходу и натянув перчатки вместо валенок на пятки, отправился куда-то там на трамвае. Рассеянный жил, как известно, на улице Бассейной. То есть на Некрасова, ибо её в маршаковские времена продолжали называть по-старому, несмотря на официальное переименование. И я совершенно убеждён, что сей странный персонаж обитал именно в доме шестьдесят, потому что именно там частенько бывали приятели Маршака, да и сам Маршак.

Итак, Человек Рассеянный жил в доме шестьдесят по улице Бассейной. Если не в квартире три, то в одной из соседних. А может, и в квартире три. И, выйдя в своём диковинном наряде на улицу, он дожидался трамвая на той самой остановке под моим оконцем, где и я сам тысячу раз дожидался трамвая. Если учесть ещё, что «пятёрка» — единственный трамвай, который ходил тут во все советские времена, и до войны, и во время, и после, то можно быть совершенно уверенным, что экстравагантный персонаж вошёл (или, как стали говорить после революции, «влез») именно в вагон «пятёрки».

Так что мы смело можем ехать с Рассеянным Человеком вместе.

Прикинемся детьми и поедем. Бесплатно.

Вот так однажды я ехал со взрослым дяденькой то ли в цирк, то ли в театр — не помню. Мои родные, видимо, были чем-то экстренно заняты и доверили меня ему, соседу по коммуналке. Ехали мы на «пятёрке»: не помню, куда и что там было, а как ехали в трамвайчике — помню. Дяденька о чём-то мне рассказывал, а я глазел в окно.

Сосед был артист. Да он и сейчас артист. Он — Николай Сергеевич Мартон, это мне объяснили взрослые, когда снаряжали в путь.

— Это, — говорят, — наш сосед Мартон, обращайся к нему вежливо: Николай Сергеевич.

Я запомнил. И так, наверно, и обращался.

Он только-только начинал свою службу в Александринке, и ему было лет тридцать с небольшим. Так что мы, наверно, ехали в его театр на какой-нибудь детский утренник. Или нет, кажется, в цирк. Теперь-то знаю и понимаю, что Мартон народный артист и так далее, а тогда не знал, и мне было всё равно. В вагончике «пятёрки» уютные пружинистые сиденья и очень интересно смотреть в окно.

Так что и мы станем как дети и поедем вместе с нашим Рассеянным.

Целую неделю ждали. И вот утро седьмого дня.

Вышли из дома, остановка — тут она, прямо под окнами. Из-за угла выворачивает весёлая «пятёрочка». Запрыгнули и поехали.

Вот едем — и видим много всякого.

Да, вот только с этим седьмым днём имеется небольшая путаница. По-нашему, современному, седьмой день — это воскресенье, выходной, ура! А у древних христиан, как и у евреев, седьмой день — суббота. Шесть дней Бог творил, а в седьмой день упокоился от трудов. Это и есть шаббат — суббота, покой. Соответственно, распятие на Голгофе было совершено перед субботой, чтобы воплями и трупами не осквернять святого и чтобы не нарушать чистый покой в день субботний. Да. В шестой день замучаем, в первый — достойно похороним. А в седьмой — тишина. Отсюда вытекает, что день, в который Распятый воскрес, — день снова первый, после последнего, седьмого. Это, конечно, общеизвестный факт. Но всё-таки напомним. То есть женщины с погребальным инвентарём (миром, ладаном, смирной, пеленами и так далее) отправились к пещере-гробу ранним-преранним утром, ещё до рассвета первого дня седмицы.

Что они там увидели — это мы знаем.

А вот что они делали утром предыдущего дня?

И они, и все?

Ответ на этот вопрос, так же, как и про то, что шила Богородица, нам пока до конца не известен. То есть вообще неизвестен. Мы ломаем над ним голову.

А вот что сейчас мы успеем рассказать, пока трамвай отчаливает от этой остановки и ещё не причалил к следующей.

Мне — теперь уже старенькому дяденьке — приснился несколько необычный сон. Вообще-то, сновидения, как известно, лучше всего сразу после просмотра выкидывать в мусорную корзину. Но этот случай всё-таки интересен.

А картина такая.

Я, собственно говоря, присутствую при смертной казни.

Это не очень ново, и имеются литературные прототипы такого видения. Достоевский со своим «Дневником писателя», Тургенев там, Набоков.

Но в моём случае примечательны некоторые нюансы, так сказать, приметы времени. Или не времени.

Прежде всего, помещение. Просторное, но не очень, чем-то похожее на большой зал крематория или на государственное учреждение советской постройки. Серо-мраморные стены, отчуждённо-официальный интерьер. Это и есть какое-то учреждение, куда меня пригласили по делу. Именно что пригласили, то есть я тут свободный человек среди свободных людей. Люди эти, кстати, вокруг ходят: такие прилично одетые вежливые мужчины. В общем, очень похоже на, опять-таки, что-то советское: на КГБ.

Меня сюда позвали совершенно мирным образом. Кажется, я когда-то писал то ли про революцию, то ли про преступления, про нечто такое, что интересно в этом учреждении. И от меня ждут, возможно, консультации или просто хотят похвалить, пожать руку и выразить благодарность. Так что я чувствую себя спокойно. Правда, мной пока что никто не занимается: вежливые мужчины озабочены чем-то другим. Мол, здравствуйте, ах, это вы, очень приятно, подождите, пожалуйста.

Тут мимо меня проводят какого-то человека в сером костюме и с серым лицом. Он тоже прилично выглядит, и вокруг него группа среднестатистических личностей. Они следуют мимо меня эдак по-деловому и уходят по лестнице вниз. В это время как раз кто-то мне и говорит:

— У нас сейчас будет смертная казнь, можете посмотреть.

Или что-то в этом духе. Как бы подразумевается, что это очень интересно. Не всякому удаётся. Эксклюзив.

Тут я вижу, что наше помещение — это второй этаж, наподобие балкона в театре или как хоры в церкви. А внизу — другой зал, тоже просторный, но не очень. Растения в больших кадках. Вот туда привели человека с серым лицом.

И мне говорит мой комментатор:

— Вы знаете, во время процедуры мы устанавливаем осуждённого «на быка».

Я вижу: да, действительно, посреди зала стоит какая-то продолговатая конструкция из кубов, типа невысокого постамента, отчасти напоминающая церковный престол, отчасти кровать. Того, серого, подводят к ней, ему что-то говорят, с ним что-то делают. Я, в общем-то, стараюсь не смотреть, потому что понимаю, чем это кончится. Но всё-таки вижу: вот с ним проделали какие-то парикмахерские манипуляции и кладут на постамент лицом вниз, как укладывают больного с тяжёлой пневмонией. И закрепляют на этой конструкции.

Я уже совсем не хочу смотреть туда и смотрю в сторону. Но слышать-то я слышу. Снизу доносятся невнятные речи — возможно, это приговор или молитва, или какие-то ещё процедурные тексты. И потом резкий, но негромкий звук, хлопок в затылок. И как будто общий беззвучный выдох.

Всё. Расстреляли.

Я бы очень хотел уйти, тем более что обо мне вовсе забыли. Но не знаю, где выход. И потом, нужно забрать какие-то вещи, бумаги. Я слоняюсь в поисках того и другого — и вижу: отдельная комната, дверь приоткрыта, там стоят сумрачные фигуры, две или три женщины с землистыми, заплаканными физиономиями. Ах да: это же отпевание! Покойного отпевали. Ритуал уже закончен, женщины выходят: такие тихие, виноватые. Мне горько на них смотреть, и я иду обратно с твёрдым намерением собрать манатки и бежать отсюда… Вот какие-то шкафы или комоды, где, по-видимому, я оставил своё пальто… Тут приходится быстро посторониться: мимо несут тело. Его тащат двое или трое кряжистых дядек всё в тех же приличных костюмчиках. Тащат в соседнюю комнату, как я понимаю — в холодильник.

Мне совсем нехорошо.

И я уже вовсе укладываю в сумку бумаги и собираюсь напялить пальто. И тут ко мне подходит один из вежливых, такой молодой, спокойный. И говорит:

— Вы ведь такой-то?

— Да, — говорю я.

— Вы ведь написали это и это? — Он называет мои статьи и книги.

Киваю головой или говорю «да» так кратко, как могу.

— Ну так вы наш клиент. Ха-ха. Конечно. Пожалуйста, пожалуйста, идите, вы свободны, когда надо будет, мы вас позовём.

Ха-ха.

— Следствие по вашему делу уже идёт.

— …Полным ходом.

— …Идите, идите, мы вас позовём.

Где-то тут я проснулся.

Однако остался странноватый осадок.

Сейчас мы подъедем к первой остановке, и нам станет интересно глазеть в окно. И это всё пройдёт.

«Всадника длань в железной перчатке…»

Да, помнится, во сне было важно понять, что чувствует сам тот серый персонаж, когда его ведут мимо меня, и потом внизу.

Острое чувство совершенной бессмыслицы.

Он должен был, наверно, изумляться именно отсутствию смысла в происходящем. Почему его куда-то ведут? зачем все так одеты? к чему эти ненужные словеса? Что, собственно, делают с ним такое? И вот укладывают «на быка» и ставят ствол к затылку. Почему?

Никакого смысла.

Следствие по нашему делу уже идёт. Нас позовут. Очень-очень скоро.

Вон, смотрите, по улице шагает человек. Мы проезжаем перекрёсток Некрасова и Радищева, бывшей Преображенской. А по Радищева в нашу сторону движется человек. Ему лет за тридцать. Рост средний. Худощав. Походка молодцеватая, энергичная. Сам весь такой боевитый, такой, я бы сказал, бедно одетый щёголь. Продолговатая физиономия, ассиметричные глаза. Кажется (если мы правильно видим из вагончика), он немного косоглаз. Вот тут у нас в кармане завалялась фотография: это его фотография из следственного дела. Профиль, фас. Да, это он, Николай Степанович Гумилёв, поэт и путешественник. Если ему на голову нахлобучить шляпу-котелок и одеть попричудливее, то окажется, что он до некоторой степени похож на Хармса (вернее, конечно, Хармс, как младший, — на него). Гумилёв здесь живёт рядом, на Радищева, то есть на Преображенской.

Интересно, куда он свернёт по Бассейной — направо или налево? Направо — тот самый дом шестьдесят, откуда мы с Рассеянным, и в этом же доме обитает рыжая нордическая дамочка с огромным бантом в волосах и чуточку поэтическим дарованием — очередная пассия Николая Степановича. Её зовут Ираида, фамилия Гейнике, поэтический псевдоним — Ирина Одоевцева. Симпатичная, хотя с претензиями. А налево, через два квартала, — там живёт невеста или уже вторая жена того же самого Николая Степановича Аня Энгельгардт. Так что весьма любопытно узнать, куда же он всё-таки повернёт.

Впрочем, более любопытно не это, а то, что он написал самое знаменитое из всех стихотворений про трамвай. Может быть, как раз про тот, в котором мы едем, попрыгивая на пружинистых сиденьях. Такое совершенно непонятное, мистическое стихотворение. Я его прочитал впервые лет в восемнадцать и, что называется, обалдел. Гумилёв в тот момент был поэт запрещённый. Его не только не печатали в Советской стране, его можно было читать только тайно, заполучив машинопись на папиросной бумаге по секрету, из верных рук. Как тексты митрополита Антония или, например, Ефрема Сирина. Меня прямо-таки поразило самое начало, будто током ударило:

Шёл я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы,

Передо мною летел трамвай…

Сейчас это все знают. А тогда знали только принадлежащие к избранному кругу знатоков Настоящей поэзии. Во всяком случае, нам так казалось. Мы с подельниками и подельницами из вышеназванного круга читали вслух наизусть и прямо-таки хором скандировали это стихотворение во время ночных посиделок, в час наивысшего поэтического подъёма.

Конечно: удивительный трамвай, который, оторвавшись от петроградского зыбкого грунта, уносит пассажиров в неведомую бездну времен, через Неву, через Нил и Сену, мимо Бейрута и прямо в какую-то непонятную Индию духа… И потом выбрасывает в переулок, где забор дощатый, где можно переодеться в камзол XVIII века и идти представляться императрице…

В любом высказывании, сколь бы оно ни было многосложно и длинно, есть несколько главных слов. Во всяком стихотворении есть одна-две главные строчки, ради которых всё и затеяно. В «Заблудившемся трамвае» вот они, ближе к концу:

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет…

Откуда-то «оттуда».

Это стихотворение было написано в голодном, расстрельном и тифозном 1919 году и напечатано в последнем прижизненном сборнике стихов Гумилёва — в «Огненном столпе». Маленькая сия книжица набиралась и печаталась в типографии в августе 1921 года, ровно в то время, когда её автора забрали в Че-Ка и там сделали фотографию в фас и в профиль, которую мы сейчас рассматриваем. Потом его сунули в камеру, как А. Мацеевича. А потом, через неделю, прикончили. Как именно прикончили и где — этого мы не знаем. Вероятно, поставили к какой-нибудь стенке или у какой-нибудь ямы и бабахнули в затылок. Так это делалось обычно. А потом стащили с ног сапоги, забрали часы или ещё что ценное, а остальное вместе с телом отволокли подальше и закопали. Вполне возможно, что сапоги Гумилёва потом ходили с чьими-то ногами внутри по тротуару Бассейной улицы мимо дома Ани Энгельгардт или Ирины Одоевцевой.

Эта самая Ирина Одоевцева, точнее Ираида Гейнике, через десятилетия будет вспоминать и рассказывать, как она застала поэта ровно в тот миг, когда он пребывал в восторге от внезапно сочинённого шедевра.

«Он сам открыл мне дверь кухни и неестественно обрадовался моему приходу. Он находился в каком-то необычайно возбуждённом состоянии. Даже его глаза, обыкновенно сонные и тусклые, странно блестели, будто у него жар…

— Поздравить вы меня можете с совершенно необычайными стихами, которые я сочинил, возвращаясь домой. И так неожиданно… Я и сейчас не понимаю, как это произошло. Я шёл по мосту через Неву — заря и никого кругом. Пусто. Только вороны каркают. И вдруг мимо меня совсем близко пролетел трамвай. Искры трамвая, как огненная дорожка на розовой заре. Я остановился. Меня что-то вдруг пронзило, осенило. Ветер подул мне в лицо, и я как будто что-то вспомнил, что было давно, и в то же время как будто увидел то, что будет потом. Но всё так смутно и томительно. Я оглянулся, не понимая, где я и что со мной. Я постоял на мосту, держась за перила, потом медленно двинулся дальше, домой. И тут-то и случилось. Я сразу нашёл первую строфу, как будто получил её готовой, а не сам сочинил. Слушайте: “Шёл я по улице незнакомой…”»[21]

Правда, эту сцену мемуаристка относит к весне 1921 года. «Заблудившийся трамвай» уже давно был написан и даже включён в состав сборника «Огненный столп». Другой мемуарист, не то что надёжный, а просто дотошный, некто Николай Оцуп, заверяет, что слышал эти строки от Гумилёва ещё полутора годами раньше. Так что перед нами случай так называемого мифа. Может быть, Гумилёв морочил голову хорошенькой поэтессе и в этом контексте разыграл сцену лирико-мистического восторга. Или сама поэтесса присочинила что-нибудь, дабы показать, сколь интимно она была допущена внутрь творческой мастерской поэта. Во всяком случае, тут описан не столько процесс создания, сколько эффект от уже готового произведения. Это не автора — это читателя или слушателя, или, скорее, слушательницу вышеуказанных строк «пронзило и осенило». И он (она) «вспомнил, что было давно», и принялся озираться, «не понимая, где он и что с ним».

Так что это всё дамские впечатления.

А вот что любопытно. Именно в 1921 году, когда вышел из печати «Огненный столп» и вскоре после того, как труп его автора сволокли в кусты и закопали, наш знакомый Маршак начал своим убористым почерком на линованной бумаге набрасывать контуры рассеянного персонажа, едущего на трамвае бог знает куда. (Слово «бог» в условиях безбожного коммунизма пишем с маленькой буквы.)

Вообще-то, стихотворение про Рассеянного в окончательном виде появится только через семь лет, а напечатано будет почти вслед за «Форелью» Кузмина — в 1930 году. Но образ чудака, заблудившегося на трамвае в городской бездне, начнёт обрисовываться в маршаковских черновиках именно в 1921 году и весьма вероятно, что по горячим впечатлениям от стихов и смерти Гумилёва.

И если присмотреться, то балаганные хореи Маршака прямо-таки просятся быть припевом к балладным дольниковым строфам Гумилёва:

Мчался он бурей тёмной, крылатой,

Он заблудился в бездне времён…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

— Глубокоуважаемый

Вагоноуважатый!

Вагоноуважаемый

Глубокоуважатый!

Во что бы то ни стало

Мне надо выходить.

Нельзя ли у трамвала

Вокзай остановить?

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце моё стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию духа купить билет?

Он отправился в буфет

Покупать себе билет.

А потом помчался в кассу

Покупать бутылку квасу.

— Глубокоуважаемый

Вагоноуважатый!

Вагоноуважаемый

Глубокоуважатый!

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

— Это что за остановка —

Бологое иль Поповка?

А с платформы говорят:

— Это город Ленинград.

— Глубокоуважаемый

Вагоноуважатый!

Вагоноуважаемый

Глубокоуважатый!

Да уж, вот оно, человеческое раздвоение. Ударил откуда-то «оттуда» свет и расколол тьму на фигуры и их тени. Образовалась свобода. Страшно, а тут же и смешно; смешно, а, однако же, страшно.

В особенности следует отметить, что Рассеянный, проснувшись утром в отцепленном вагоне, высказывает предположение, что он на станции Поповка («Это что за остановка? // Бологое иль Поповка?») Здесь дело не только в том, что Бологое ух как далеко, а Поповка рядом, в тридцати трёх верстах от Питера. А дело в том, что именно возле станции Поповка Николаевской железной дороги находилась когда-то именьице Гумилёвых, в котором прошли детские годы автора «Заблудившегося трамвая». Вряд ли Маршак мог знать об этом. Как так получилось? Он просто случайно угадал.

Вот опять малюсенькое совпадение имён и названий.

А может, всё-таки знал? Непонятно.

Там, у Гумилёва, вообще много интересных непоняток. Вот, например, про дом в три окна и серый газон. Газон может быть серым в трёх случаях: лунной вампирской ночью, или во сне, или же если он густо засыпан пеплом от великого извержения или пожара. Или если просто в глазах стало серо — как, наверно, от страха и надежды было серо в глазах у пушкинского Евгения, когда он бежал знакомой улицей в знакомые места, в переулочке Васильевского острова, к трёхоконному домику своей суженой.

Забор некрашеный да ива,

И ветхий домик…

А домика-то нет.

И вдруг, ударяя в лоб рукою, захохотал…

Так новая идея огорошивает человека, к ней неподготовленного.

Но нам больше нравится та мысль, что газон стал серым от вулканического пепла. То есть мы где-то в Помпеях или в Геркулануме тысячу девятьсот сорок лет назад или около того. Вон куда занёс нас сумасшедший трамвай!

Правда, был ли там дощатый забор? И домик-крошечка, что на мир глядит в три окошечка?

Нет, это, скорее, Россия, Петроград, 1919 год. Или 1920-й.

Кстати, пушкинский Евгений, как известно, спасался от Медного всадника и от копыт его коня. А на пассажира «Заблудившегося трамвая» тоже летела «всадника длань в железной перчатке и два копыта его коня». Правда, откуда взялась у этого всадника перчатка? Невооружённым глазом видно, что у Медного всадника никакой (тем более железной) перчатки нет, нет даже и сапог. Выходит, это какой-то другой всадник. Какой-то, наверно, «конквистáдор в панцире железном» из ранних стихов Гумилёва.

Да, но что-то мы задумались совсем о посторонних вещах. А ведь ещё не миновали первой остановки.

Вон, кстати, наш франтоватый пешеход свернул-таки в сторону Одоевцевой, чего мы и ожидали.

Мы-то едем в противоположную сторону.

Там, как уже было сказано, проживает жена или уже вдова Гумилёва Анечка (по-домашнему Ася) Энгельгардт.

Её сильно невзлюбили мемуаристы. Все они, кто в более мягкой форме, кто жёстче, сходятся на том, что она — дура. Только её тёзка Ахматова, предыдущая жена Гумилёва, утверждала, что не дура, а танк. Что касается Одоевцевой, то она, делано восхищаясь внешностью Ани, в общем и целом описывает её как инфантильную идиотку. Ну это всё женские разборки. Правда, и мужчины вспоминают о второй жене Гумилёва без особого уважения. Думаю, потому, что все были загипнотизированы волшебной Ахматовой и не могли воспринять простенькую Анну-вторую на её месте.

Впрочем, уж такую ли простенькую…

Эта самая дурочка Аня, или Ася, станет всё-таки профессиональной актрисой и одной из основоположниц Большого театра кукол, который мы скоро будем проезжать: он от нас справа, на той же улице Некрасова, после остановки «Улица Маяковского».

Ну да ладно, дело не в этом, а в том, что у Гумилёва и Ани родилась дочка, Елена. Она родилась в том самом голодном и тифозном девятнадцатом году, в котором был написан «Заблудившийся трамвай». Девочке, надо сказать, тоже не поздоровилось от мемуаристов. Вернее, они о ней в основном помалкивали, только дядюшка Александр Николаевич Энгельгардт отозвался, что внутреннее содержание мамы передалось дочери. А содержание такое: нервность, самомнение, леность, обидчивость. Однако, похоже, дядюшка недолюбливал не только сестру, но и племянницу.

Вот папа и мама — те Леночку любили. Да. Правда, пытались отдать в детский дом. Поскольку папе нужно работать, а мама устаёт от хозяйства. Но это пишет, опять-таки в своих мемуарах, Ирина Одоевцева, а она, как мы уже знаем, свидетель ненадёжный. Впрочем, тогда, во время военного коммунизма, идея коллективного воспитания детей в отрыве от родителей вполне широко обсуждалась и даже претворялась в жизнь. Это дело пропагандировали идеологи коммунистической семьи, например Александра Коллонтай. Так что, возможно, в воспоминаниях рыжей Ирины с бантом содержится правда или какая-то часть правды.

Просто дело в том, что о жизни дочери Николая Гумилёва и Анны Энгельгардт практически ничего не известно. Даже удивительно. Родилась в 1919 году, умерла в 1942-м. И, в общем-то, всё.

И ещё такая Лариса Рейснер, известная революционная жена красного посла Фёдора Раскольникова, в конце 1922 года в далёком Кабуле получит письмецо от матери, а в нём среди прочего прочтёт: «Гумилёв оставил жену и ребенка (девочку двух лет), жена-лахудра устроила в своей единственной комнате лупанар, а девочка всегда в коридоре, под ногами у проходящих… Словом, надумала я взять девочку, жаль мне одинокую и беззащитную»[22]. Лариса Рейснер, между прочим, тоже не раз слушала стихи Гумилёва в авторском исполнении наедине. Правда, ещё до «Заблудившегося трамвая». Да. Но потом, в революцию, вышла замуж за мичмана Ильина, он же комиссар и полпред Раскольников. И как раз незадолго до расстрела Гумилёва уехала в Кабул устанавливать вместе с мужем дружеские отношения с Афганистаном. Обращаясь к содержанию письма, заметим, что никакую девочку, дочку поэта, мама Рейснер, Екатерина Александровна, в свой дом не забрала, да ей, наверно, и не дали бы. Что же касается Ларисы, то она довольно скоро сбежит от мужа из Кабула, закрутит с другим, а потом неожиданно заболеет тифом и умрёт… Ну, это отдельная история и к делу не относится.

В общем, Анна Николаевна с Леной так и живут на улице Бассейной, переименованной в Некрасова. Никто ими особенно не интересуется.

Ну разве что гимназическая подруга Ани Энгельгардт, такая Ольга Гильдебрандт-Арбенина, актриса, в недавнем прошлом одна из пассий Гумилёва, а также жена или уже вдова того Юркуна, который — помните? — живёт с Михаилом Кузминым… (Кстати, ей Гумилёв тоже читал наедине у себя дома на Преображенской: «Шёл я по улице незнакомой…» И ещё она же большая приятельница Каннегисеров и поклонница Лёни… Как у них всё сложно!..) Так вот, эта особа, повстречав на улице Анну с дочерью, мимоходом отметит в записях, что Леночка стала высокая, белокурая и что глаза у неё голубые и немного косят, как у отца[23]. Тётя Оля расспрашивала Леночку про учёбу, а та стеснялась. Леночке, наверно, лет четырнадцать-пятнадцать.

У самой Арбениной могла бы быть дочка от Гумилёва, такая же или чуть помладше… Могла бы, но не было…

Трамвай «пятёрка» уже бегал в это время по улице Некрасова между моим домом шестьдесят и домом семь, где живут Анна Гумилёва-Энгельгардт с матерью и дочерью. Их окна выходят на Некрасова. Мы даже можем помахать им из трамвайного окошка. Привет!

Скоро начнётся война, наступит блокада. Они переживут первую жуткую блокадную зиму и умрут в начале лета. Дело в том, что они, неразумные женщины, каким-то образом потеряют все продовольственные карточки. И умрут от голода одна за другой в пустой квартире. Говорят, что их трупы нашли уже сильно объеденными крысами. Надо сказать, крысы в блокадном Ленинграде вполне успешно обгрызали и живых людей, которые от истощения уже не могли активно шевелиться.

Впрочем, определённых сведений об обстоятельствах смерти вдовы и дочери расстрелянного поэта Гумилёва мы тоже нигде не находим. Никто их перед смертью за руку не держал. Сгинули в блокаду — и всё.

Заблудились в бездне времён.

Вот какие рассеянные!

На белой простынке

До чего всё-таки люди не знают, чего они хотят и чего им надо, — это просто удивительно.

Тут, за два дома до Ани с Леной, мы проезжали такой особняк, тоже по нечётной стороне Бассейной-Некрасова. Там в 1919 году отпевали одну старушку. Вернее, не отпевали, потому что она была старой революционеркой и в Бога, скорее всего, не верила. Впрочем, кто знает. Нет, её, кажется, отпевали в часовне при больнице. А здесь было общее прощание. Стоял гроб, подходили, кланялись, утирали слезу и так далее.

Её звали Вера Ивановна Засулич.

Вот у нас завалялся обрывок старой газеты. 10 мая 1919 года (Гумилёв с Аней пару месяцев назад поселились тут, на Преображенской, и у них только что родилась девочка). Расправим на коленке пожелтевшую бумагу, прочитаем: «Тело скончавшейся В. И. Засулич из квартиры Мякотиных, в доме писателей на Карповке, перевезено в часовню при Петропавловской больнице, еще ночью было произведено бальзамирование. Из Петропавловской больницы сегодня, 10 мая, в 5 часов дня, тело В. Засулич будет перевезено в дом Литераторов (Бассейная, 11), где в 7 часов состоится гражданская панихида».[24]

Как она попала в этот особняк — целая история.

Особняк этот до революции принадлежал богатым лицам: сначала купцу и винному откупщику, некоему Кокареву, потом генералу Петру Семянникову, совладельцу Невского механического завода. Во время революции наследники Семянникова куда-то делись. Ах да, как выяснилось, дочь генерала-заводчика, Ольга Петровна, в замужестве Кушелева, лишившись своего недвижимого имущества, с остатками денег бежала за границу. Все её дома в Питере оказались бесхозными. Кстати, ей же принадлежал ещё и дом на Невском, 88, где перед революцией обитала весёлая редакция популярнейшего журнала «Новый Сатирикон»: Аверченко, Тэффи, Бухов, Грин и прочие юмористы и забавники. Тэффи, если помните, жила в Сапёрном в том же доме, что и Каннегисеры. Опять переплетение нитей в замысловатом петербургском узоре.

Но мы, как это свойственно спутникам Рассеянного, всё время отвлекаемся от основной канвы.

Дом Кушелевой-Семянниковой на Бассейной остался пуст, и в него вскоре въехали литераторы. Так он и стал называться: Дом литераторов. Богатые интерьеры, лепнина на потолках, разноцветные колонны, камины и прочее посреди прогрессирующей разрухи. Образовалась такая организация: «Дом литераторов при Наркомпросе». Тут голодных и холодных корифеев пера обогревали, подкармливали и давали возможность повыступать перед публикой. Публика эти выступления охотно посещала за умеренную плату. Делать в вымирающем Петрограде было нечего, так что монологи и авторские чтения писателей и поэтов пользовались успехом. Кстати, Гумилёв с Ольгой Арбениной, бывало, сиживали на скамеечке в садике при этом самом Доме. Там сейчас стоит столб с головой Маяковского, а на его макушке обязательно, в любую погоду, домовито топчется голубь.

Почему туда решили отправить Засулич для гражданской панихиды — честно говоря, не очень понятно. Видимо, потому, что последние два года жизни она прожила тоже в доме литераторов, только другом — на Карповке (сейчас это улица Литераторов, 19). Там образовалась такая общага или дом престарелых для лиц, причастных к литературе. Причём тоже интересно. Началось всё с одного журналиста и беллетриста — Владимира Осиповича Михневича, который более всего прославился своими фельетонами на бытописательские и криминальные темы. То есть не то чтобы прославился, а зарабатывал ими средства к существованию. Про убийц, грабителей, воров, кухарок, дворников, содержанок, мелких и крупных жуликов, взяточников, растратчиков и прочую подобную публику. Он даже собрал из этого материала толстую книгу: «Язвы Петербурга». Публика всегда любит почитать про язвы, благодаря чему Владимир Осипович умер, оставив некоторое состояние. Вот его дом и участок на Карповке по завещанию и был перепрофилирован под нужды общежития для малоимущих писателей. Лет через пять нашёлся ещё один благотворитель, некто инженер Владимир Голубев, и на его пожертвования вместо деревянного домика Михневича выстроили двухэтажный кирпичный с приличными квартирками.

Вот там, в квартире Венедикта Мякотина, народного социалиста, числившегося (как и многие другие революционеры) литератором, умерла 8 мая 1919 года Вера Засулич. Сам Мякотин в это время пребывал где-то на юге, у Деникина. А в его комнатёнке тем временем скончалась одна из символов русского революционного движения.

Вера Засулич была именно таким символом.

Смотрите-ка, вот фотография: Вера Засулич на смертном одре.

Тёмная комната, клетчатые обои (или это драпировки) на стенах. Белым полотном занавешено что-то, то ли окно, то ли зеркало. Этажерка, столик с какими-то книгами или тетрадями и малюсенькой вазочкой, в коей трепещет цветочек. Узкая железная кроватка — такие раньше называли девичьими. На белых простынях на белой подушке под белым покрывалом лежит худенькая седенькая старушка с острым носиком и ввалившимся ртом. На вид ей лет восемьдесят с гаком, а на самом деле скончалась она, не дожив до семидесяти.

Вот её-то скоро перевезут в часовню при Петропавловской больнице, там набальзамируют, а далее отправят на Бассейную, одиннадцать, чтобы все на неё в последний раз посмотрели.

Из бывшего домовладения бытописателя петербургских убийств — в бывший особняк имперского капиталиста.

А кто она вообще такая?

Скромная девушка из хорошей семьи.

Знаменита тем, что пыталась убить градоначальника и её за это оправдали.

Больше она, в общем-то, ничем особенным в истории человечества не отметилась.

Причём убить она хотела не плохого градоначальника, а хорошего. И не со зла, и не по личным и корыстным мотивам, а из высших и благородных соображений. Во всяком случае, так ей казалось.

Потом она, может быть, передумала и пришла к выводу, что не стоило стрелять в генерала, читавшего в этот момент её прошение о работе и намеревавшегося, по-видимому, ей помочь. Может быть, она, ещё будучи под судом, в одиночной камере Дома предварительного заключения, думала об этом и передумала. Она, в общем-то, была хорошая, чистая натура из приличной семьи. Это видно на фотографиях, даже и на той, последней, с девичьей кроваткой.

Капитанская дочка — в прямом смысле слова: дочь отставного капитана Ивана Засулича. Сирота, рано умершего отца почти не помнила. Выросла, стала учительницей. Точнее говоря, выдержала экзамен и получила свидетельство домашней учительницы. Такая тихая, скромная… Просто плакать хочется.

И вот она решила убить градоначальника и чуть-чуть не убила.

Вот перед нашим мысленным взором зал заседаний Петербургского окружного суда. Это тут недалеко, на Литейном, дом четыре. Сей храм правосудия вместе с предварительной тюрьмой потом сожгут во время Февральской революции, а ещё потом на его месте выстроят Большой дом — ленинградский чертог НКВД-КГБ. Там в сталинские годы будут мучить людей всякими муками и расстреливать в подвале, возможно прямо под тем местом, где тужила в камере домашняя учительница Засулич. Но сейчас перед нами зал окружного суда, и он заполнен до отказа. В окна льётся весеннее солнце. Сквозь бубнение судейского чиновника и гомон многочисленной публики из заоконнных просторов доносится бодрое чириканье птичек. За судейским столом, в обрамлении двух манекенов в двубортных вицмундирах — внушительный господин с бакенбардами. Это Анатолий Фёдорович Кони, юрист и писатель. Любопытно, что через сорок один год, когда придут прощаться с тихой старушкой, обладательницей острого носика и ввалившегося рта, он, Кони, окажется членом правления того самого Дома литераторов, где это прощание состоится. И будет стоять у её гроба. Такая им предстоит встреча. А сейчас он — председатель суда над ней. А вот и сама она за загородкой на скамье подсудимых — в виде молодой, симпатичной, бледноватой особы в серо-мышином платьице и с неотразимой печалью в глазах… На своих местах прокурор, адвокат, присяжные. Заседание в разгаре. Публика (множество манекенов в различных одеждах) гудит в зале, лишь на время утихая после очередного председательского колокольчика.

Обвинитель, товарищ прокурора Кессель. Дочь капитана Вера Ивановна Засулич, двадцати семи лет, обвиняется в том, что с целью лишить генерал-адъютанта Трепова жизни, приобрела револьвер и, явившись в один из приёмных дней в канцелярию градоначальника, выстрелила ему на близком расстоянии в левый бок[25].

Движение среди манекенов в зале. Оживают две-три персоны.

Господин из публики. Вот, в газетах пишут: «24 января 1878 года в одиннадцатом часу утра в приёмной градоначальника одна из просительниц…»

Другой, заглядывая через плечо. «…левой рукой выстрелила в генерал-адъютанта Трепова из револьвера, спрятанного под тальмой».

Третий господин. Под тальмой, хи-хи.

Председатель. Господа, требую тишины. Господин обвинитель, продолжайте.

Обвинитель. Обвиняемая объяснила, что преступление совершено ею с заранее обдуманным намерением, причём последствия произведённого ею выстрела — смерть Трепова или нанесение ему тяжелой раны — были для неё безразличны. Револьвер, пятизарядный «бульдог», прилагается в качестве вещественного доказательства. Пуля попала в верхнюю часть таза с левой стороны…

Дама из публики (вырывает газету из рук господина). «…и, раздробив кость, проникла ниже и засела внутри…» Ах! (Вскрикивает и падает в обморок. Её приводят в чувство.)

Обвинитель. Обвиняемая объяснила также, что она, тем или другим способом, желала отомстить градоначальнику за его распоряжение о наказании розгами арестанта Алексея Боголюбова. Это месть, господа присяжные заседатели, преступление на почве мести! (Общий шум.)

Господин из публики. Ого!

Другой господин. Ага!

Дама из публики (страстным шёпотом). Она его любовница!

Третий господин. Несомненно.

Первый. Кого? Градоначальника?!

Второй. Арестанта!

Дама (убеждённо). Они пять лет как в гражданском браке. И у них дети: мальчик и девочка.

Председатель. Тише, или я велю очистить залу! (Дождавшись тишины.) Пригласите свидетельницу Феоктисту Засулич. (Появляется измождённая дама лет пятидесяти, в тёмном платье, в шляпке с вуалью.) Вы Феоктиста Засулич, вдова капитана?

Свидетельница. Да.

Председатель. Вам знакома обвиняемая?

Свидетельница. Да, это моя дочь Вера.

Председатель. Вы имеете что-нибудь сообщить суду по этому делу?

Свидетельница. Нет, не имею. (Утыкается в платок. Слышатся подавленные рыдания.)

Председатель. Вы можете идти. Пригласите свидетеля майора Курнеева. Свидетель, вы присутствовали при покушении. Расскажите суду, как это было.

Свидетель Курнеев. В тот день я как офицер для поручений при его высокопревосходительстве должен был сопроводить просителей в приёмную его высокопревосходительства и расставить там в должном порядке. Подсудимая Засулич была введена мною в числе прочих и поставлена первою. Она подавала прошение о выдаче свидетельства для поступления в домашние учительницы. Когда вошёл его высокопревосходительство господин градоначальник, он принял от неё прошение и повернулся к следующей просительнице. Когда начал говорить с этой, следующей, я сделал подсудимой знак глазами, чтобы она вышла. Когда я сделал знак, чтобы она вышла, она сделала движение, как будто хотела выходить, и в этот момент последовал выстрел.

Председатель. В каком расстоянии она стояла?

Курнеев. В полшаге.

Общий шум. Слышны голоса.

Голоса. Какой ужас! — Вот они, ваши тургеневские девушки! — Она сумасшедшая! — Шарлотта Корде! Немезида! Ура! — А славная бабёнка. Не правда ли, полковник?

Председатель. Тише! Слово предоставляется защитнику.

Защитник, присяжный поверенный Александров (говорит сначала спокойно, затем с нарастающей аффектацией). Господа присяжные заседатели! Я выслушал речь прокурора и со многим из того, что сказано им, совершенно согласен. Кто станет отрицать, что самоуправное убийство есть преступление? Но… С чувством глубокого, непримиримого оскорбления за нравственное достоинство человека отнеслась Засулич к известию о позорном наказании Боголюбова. Что был для неё Боголюбов? Он не был для неё родственником, другом, он не был её знакомым, она никогда не видела и не знала его. Но разве для того, чтобы возмутиться видом нравственно раздавленного человека, чтобы прийти в негодование от позорного глумления над беззащитным, нужно быть сестрой, женой, любовницей? (Аплодисменты, громкие крики: браво!)

Председатель (звонит в колокольчик). Суд не театр, одобрение или неодобрение здесь воспрещается. Если это повторится вновь, я вынужден буду очистить залу.

Защитник (с аффектацией). И вдруг внезапная мысль, как молния сверкнувшая в уме Засулич: «А я сама! Затихло, замолкло всё о Боголюбове, нужен крик, в моей груди достанет воздуха издать этот крик, я издам его и заставлю его услышать!» (Тишина устанавливается в зале.) Решимость была ответом на эту мысль в ту же минуту… (Достаёт большой клетчатый носовой платок.) Вынув из кармана револьвер, она направила его так, как пришлось: не выбирая, не рассчитывая… (Подносит платок к лицу.) Она знала и понимала, что она несёт в жертву всё — свою свободу, остатки своей разбитой жизни, всё то немногое, что дала ей на долю мачеха-судьба… (Утирает платком глаза и на мгновение умолкает, поникнув головой.) Да, она может выйти отсюда осуждённой! Но она не выйдет опозоренной! И остаётся только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления! Порождающие подобных преступников!!! (Падает в изнеможении.)

Шум, крики.

Голоса. Браво! — Ура! — Молодец! — Позор! — Что вы делаете, сударь?!

Председатель. Слово предоставляется подсудимой.

Бледная женщина за загородкой. Признаю, что стреляла в генерала Трепова. Могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично.

Просим прощения за допущенные нами явные нарушения судебной процедуры. Мы ведь, в сущности, излагаем грубую канву происходившего, подобно тому, как, рассказывая сновидение, заменяем многомерное и многоцветное чудо плоскими и серыми словами.

Историю покушения Засулич на петербургского градоначальника генерал-адъютанта Фёдора Фёдоровича Трепова мы излагать не будем. И историю суда тоже. На эту тему подробнейшие воспоминания оставил сам председатель А. Ф. Кони[26]. Да и мы, автор данной книжицы, писали об этом в сборнике рассуждений про самоубийство Российской империи[27]. Поясним только насчёт Боголюбова. Он, вообще-то, никакой не Алексей Боголюбов, а Емельянов Архип Петрович, сын священника из Области Войска Донского. Недоучившийся ветеринар. Занимался какой-то там пропагандой недозволенных идей — как это у них называлось, «ходил в народ». За участие в запрещённой манифестации задержан с документами на имя Боголюбова, посажен в тюрьму и приговорён к каторге. С Верой Засулич (тут адвокат прав) никогда не виделся и знаком не был. Во время пребывания в Доме предварительного заключения (в том самом, на месте которого Большой дом) был за мелкую провинность подвергнут телесному наказанию, то есть публичной порке. Кто приказал пороть? Трепов. Градоначальник — человек вспыльчивый, но отходчивый: сгоряча велел высечь, но потом пожалел и прислал потерпевшему чаю и сахару в камеру. Заключённые в тюрьме побунтовали по поводу розгосечения, но потихоньку успокоились. Казалось, инцидент исчерпан. Псевдобоголюбов отправился по этапу на каторгу, где в итоге сошёл с ума. Можно про всю эту гадкую историю забыть. Все бы так и сделали — забыли бы. Но тут является Вера Засулич и стреляет в Трепова.

С чего вдруг?

Да, но заседание заканчивается. Сейчас председатель отдаст вопросный лист присяжным и объявит перерыв. Все заинтригованы: каким будет вердикт? виновна со снисхождением или без снисхождения?

Под действием скрытой механики часть зала с судейским столом приподнимается, образуя нечто вроде сцены. Она сначала пуста. Публика волнуется в зале. Слышатся шёпоты, охи, смех и даже как будто звуки настраиваемых инструментов оркестра. Но вот под возглас «Встать! Суд идёт!» появляется председатель. Всё затихает.

Председатель. Господа присяжные заседатели! Вам предстоит произнести ваш приговор. Картина самого события в приёмной градоначальника 24 января должна быть вам ясна. Все свидетельские показания согласны между собою. Револьвер перед вами. Получите вопросный лист. Обсудите дело спокойно и внимательно…

Присяжные уходят и возвращаются. Поднимаются на сцену. Старейшина выступает вперёд, как солист перед хором.

Солист. Невиновна!

Хор. По всем пунктам обвинения — невиновна!

Все присутствующие (подхватывают). Не-ви-нов-на!

Фанфары. Ударные. Смычки. Пальба. Занавес.

Да, мы очень уж увлеклись этой сценой. Так можно совсем утонуть в пучине воображения.

Правда, пальба в итоге действительно была. Фанфар не было, а пострелять постреляли.

Вот оправданная и освобождённая Немезида Засулич выходит из дверей тюрьмы. Её, как поп-звезду, уже ожидает, шелестя и колыхаясь, восторженная толпа. Подняли на руки, водрузили в специально подогнанную карету… В эту карету даже, говорят, впряглись особо рьяные энтузиасты… И за каретой толпой повалили куда глаза глядят, с пением песен… Что-то вроде бразильского карнавала… В общем, на углу, кажется, Фурштатской и Воскресенского, примерно у нынешней станции метро «Чернышевская», ликующее шествие схлестнулось с полицией и кто-то начал стрелять. Потом все разбежались. Ах, нет, не все, один студент остался. Мёртвый на мостовой. Его убило. Ещё ранило одну курсистку и контузило городового.

Чему радовались? По какому поводу стреляли? Не очень понятно.

Как не очень-то понятно, чего хотела добиться Засулич, всаживая пулю в бок незадачливого Трепова.

Вообще, похоже, что она сама всю оставшуюся жизнь размышляла, для чего такое сделала и кому от этого стало лучше. Так представляется, когда смотришь на её последующие фотографии. На них читается лёгкое недоумение. И то, что она сама об том покушении писала и вспоминала, — тоже всё какое-то недоумённо-неуверенное. Как будто сама себя спрашивала: со мной ли это было? я ли натворила, Господи? и зачем?

Правда, долгие годы она могла думать (и, наверно, так и думала), что это всё ради свободы, равенства, братства, светлого будущего и так далее. То, что ей жужжали во все уши многочисленные соратники и поклонники: что, мол, она своим выстрелом разбудила кого-то и что-то там показала — куда-то путь. И тому подобное. Это понятно. Однако интересно другое.

Прийти и выстрелить в живого человека — не так-то просто. Во-первых, нужно подготовиться. Обдумать и рассчитать. Особенно когда человек этот — генерал-адъютант и градоначальник имперской столицы. То есть надо изучить его обычаи и распорядки, разведать обстановку и прочее. Потом надо обзавестись соответствующим оружием и худо-бедно научиться его использовать. И ведь в нашем случае это творит не союз прожжённых конспираторов, а барышня небольшого росточка и скромной комплекции, которая к тому же до сей поры не зарезала и цыплёнка.

Но и это не главное. А главное, что, идя на такое дело, барышня не могла не понимать, что её вслед за выстрелом ждут серьёзные неприятности. Ей как минимум сделают очень больно. Её будут бить, может быть, изувечат — например, выбьют глаз или там оторвут ухо… Вот когда двадцатью восемью годами позже, в первую русскую революцию, в 1906 году, такая же барышня, только помоложе, некая Маруся Спиридонова, застрелила одного мелкого начальника, то её били-били, так что на всю жизнь осталась глухой и подслеповатой, да ещё, кажется, под шумок изнасиловали. Но это, в общем-то, цветочки. Дальше её засадят в камеру, будут муторно допрашивать, её имя будут по-всякому облизывать газетно-обывательские языки, потом её осудят… Правда, смертью в России женщин не казнили… До поры до времени: первой ласточкой в висельном деле станет современница Веры, с которой они, может быть, даже и встречались на революционных сходках: Софья Перовская. Перовскую повесят через три года после суда над Засулич, так что, доставая из сумочки револьвер, Вера Ивановна могла думать, что такого не бывает. Но одиночная тюрьма или какая-нибудь забайкальская каторга тоже не сахар. Вот Боголюбов-Емельянов сошёл же с ума, да и не он один, а вообще многие, процентов, наверно, десять тюремно-каторжных революционеров.

Конечно, она всё это понимала. И ещё понимала про свою любимую маменьку, вдову капитана Феоктисту Засулич, как та будет ронять слёзки в платок на суде и после. И, понимая всё это, пошла и выстрелила.

Однако! Для этого надо иметь внутреннее убеждение страшной силы. Поставить на карту всю свою жизнь и жизни своих близких.

А для чего?

Каков результат?

Результат такой, что вместо хорошего градоначальника поставили плохого. А если говорить о далёких результатах для самой героини… Но о них чуть позже.

Да, мы забыли сказать, что конкретно Вера Засулич отделалась легко. Её только немножко помяли при задержании, но даже сильно не поколотили. Трепов запретил. Он хоть и был ранен и в шоке, но успел крикнуть, чтобы прекратили бить женщину. И в одиночной камере она просидела всего два месяца. Не то что другие некоторые, по двадцать — двадцать пять лет, и не то что папа Хармса, Иван Ювачёв, отмотавший двенадцать. А на суде её вообще оправдали и тут же выпустили из-под стражи. Даже чаю напоследок в камере не дали попить.

А кстати, почему оправдали?

Удивительно, но в суматохе никто не удосужился спросить присяжных, почему они вынесли оправдательный вердикт, причём единогласно и по всем пунктам. Эти вполне вменяемые люди, почтенные, возраста среднего: чиновники, купцы, один дворянин затесался. Они не могли сомневаться в том, что подсудимая стреляла в человека и опасно ранила его. Все свидетельские показания сходились, и сама подсудимая не отрицала. И вот, недолго посовещавшись, они выходят и говорят: «Невиновна».

Всё это очень странно и всё перепутано.

Как будто суются в буфет покупать себе билет и лезут в кассу покупать бутылку квасу.

Рассеянные люди.

Вот и студента на углу Фурштатской по рассеянности подстрелили.

Пройдёт что-то около сорока лет, и таких мёртвых, скорченных будет много валяться на мостовых Петрограда. В иные дни они будут валяться десятками: в феврале, в июле и в декабре тысяча девятьсот семнадцатого. Будут стрелять друг в друга непонятно зачем люди, которые до этого ничего такого особенно плохого друг другу не сделали. Будут швыряться гранатами, будут бить смертным боем, бросать живых людей в Обводный канал, уволакивать куда-то, совать мордой к стенке и пулять в затылок, разбрызгивая горячую человеческую кровь и умные, может быть даже гениальные, мозги. Ещё потом, лет через двадцать пять, на эти улицы начнут как снег падать бомбы, счёт мертвецов пойдёт на сотни тысяч, и даже крысы не будут успевать обгрызать их.

А потом всё успокоится, и рассеянные люди заживут, в общем-то, как жили.

Да. А Вера Засулич вернётся в Петроград как раз в семнадцатом году, увидит свежую кровь, так похожую на кровь подстреленного ею генерал-адъютанта, и поймёт, что всё это было зря. Наверно, это так случится.

Во всяком случае, в том революционном разливе, у истоков которого она стояла в тальме и с револьвером в ридикюле, — в этом бушующем море она не найдёт себе ни островка, ни лодочки. Большевистская же власть вовсе вызовет у неё страх и отвращение. Ещё бы: она так кипятилась по поводу высеченного Боголюбова, а тут людей секут в хвост и в гриву, пулемётами и шашками, у стенок, в чистом поле и по подвалам без числа и срока.

Ей ничего больше не останется, как лечь на девичью кроватку, на белую простынку и вытянуться, запрокинув голову и закрыв поплотней глазки, чтобы не смотреть в пугающую бесконечность.

Записочка сумасшедшего

Наш трамвай между тем, скрипя и покрякивая, поворачивает налево.

Угол Некрасова и Литейного. Перепутье, где трамваи разбегаются в разные стороны. Тридцать второй направо, к Финляндскому вокзалу. Двадцать восьмой налево — и пошёл, поехал по Литейному, по Владимирскому вдаль. А двенадцатый и наш, пятый, вильнув тоже налево, тут же сделают правый вираж и втекут в улицу Белинского, покатятся наперерез Фонтанке.

На этом углу, слева, помнится, светилась неоновая надпись: «Столовая. Вечерний ресторан». Почему-то меня, когда я был дитя, удивляла эта запрограммированная метаморфоза: днём всего-навсего столовка, а вечером — как лягушка превращается в царевну — ресторан. В тогдашние советские валенково-ватниковые годы слово «ресторан» обозначало что-то из царства труднодоступной роскоши, а в столовых — студенческих, заводских и прочих — на тарелках лежали одинаковые серые котлеты с толстобокими макаронами или вялые сосиски в окружении тушёной капусты.

А на том углу, справа, жил когда-то Николай Алексеич Некрасов, имени которого улица. Правда, он жил давно и окнами не сюда, а во двор и на Литейный проспект. И из окошка, устав от препирательств с Авдотьей Панаевой, иногда смотрел на противоположную сторону проспекта, на красно-кирпичный особняк и портик с кариатидами — дом Департамента уделов.

Говорят, что именно этот дом Некрасов имел в виду, когда сочинял: «Вот парадный подъезд. По торжественным дням…» Может, так, может, нет. Парадных подъездов в Петербурге много.

(И ни у одного из них не могла разыграться та сцена, из которой извлекает столько эффектов Некрасов. Просто потому, что просителей нигде не прогоняли швейцары, «скудной лепты не взяв». Не прогнали вот даже Веру Засулич с револьвером в ридикюле. В крайнем случае вежливо просили удалиться при помощи городовых. Но это так, к слову).

Я вот предполагаю другое: вполне возможно, что в этом внушительном строении нёс службу некто титулярный советник Аксентий Иванович Поприщин, известный своими «Записками сумасшедшего». Он, по словам свидетеля Гоголя, служил столоначальником в каком-то департаменте — почему бы и не в Департаменте уделов? Ах, нет, извините, этот дом, который с кариатидами, построен лет через десяток после того, как Поприщин сошёл с ума, превратившись в испанского короля Фердинанда. А Департамент уделов обосновался здесь ещё позже, даже после смерти Гоголя. Я перепутал: это не сумасшедший, это Гоголь служил в Департаменте уделов — помощником столоначальника, то есть помощником своего литературного персонажа. Правда, тогда оный департамент располагался совсем не здесь, а на Дворцовой набережной. Да, я вспомнил: свидетель Гоголь называет только один точный адрес, связанный с безумствами своего столоначальника. Это дом Зверкова, до него мы доедем на «пятёрке», но малость попозже.

Кстати, в доме Зверкова, что у Кокушкина моста, Гоголь жил как раз в то время, когда бестолково служил в Удельном ведомстве. И, стало быть, увидев там безумного Аксентия Ивановича, гоняющегося за комнатными собачками, опознал в нём своего сослуживца и, может быть, прямого начальника.

Этот самый Поприщин, которого мы видим в толпе, текущей туда и сюда по Литейному… Видите? Вон он, в темно-зелёном форменном сюртуке и в фуражке, скользит подпрыгивающей походкой, как будто танцует… Так вот, этот самый титулярный советник — человек совершенно необыкновенный. Прямо-таки как сам Гоголь. Он сумасшедший, но он пророк. Вот, например, он написал почти двести лет назад в своих клочках-записках: «Год 2000-й, апреля 43 числа». И далее, через пару страниц: «Говорят, во Франции большая часть народа признаёт веру Магомета». И нá тебе: году этак в двухтысячном едва ли не большая часть народа во Франции признаёт веру Магомета.

И вот ещё, он пишет, что женщина влюблена в чёрта. Сию тему потом разовьёт Булгаков в «Мастере и Маргарите», но это ладно, это беллетристика. А лучше вспомним, как чёрт, он же сатана и диавол, уговорил Адама и Еву отказаться от вечной жизни и съесть совершенно ненужный им фрукт. Ведь им наверняка трудно было решиться обмануть создавшего их и доверявшего им Бога. А они решились. Как говорит Писание, с подачи Евы, которую обольстил сатана. То есть она им обольстилась. Получается, прав сумасшедший титулярный советник: женщина влюблена в чёрта.

А мужчина в кого?

Но даже и не это нам сейчас особенно хочется отметить. А особенно хочется отметить, что промелькнувший в толпе сумасшедший чиновник задаёт вот такой фундаментальный вопрос бытия, который каждого волнует втайне, но мало кто осмеливается поставить его явно.

«Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником? Может быть, я сам не знаю, кто я таков»[28].

В самом деле: кто я таков?

Может быть, я вовсе не титулярный советник (как какой-нибудь там капитан Засулич: титулярный советник — чин равный армейскому капитану). Может, это все считают, что я такой, и я сам привык так думать. А на самом деле я кто-то совершенно другой.

Даже скорее всего другой. Меня, между прочим, потеряли в роддоме. Эту забавную историю мама рассказывала, и крёстная. Когда я родился в той самой «Снегирёвке», что на Надеждинской улице, в двух шагах от Хармса, я был очень мал и плох и меня не дали сразу маме, а понесли куда-то выхаживать — в какой-то инкубатор. А потом забыли вовремя отдать маме. Она, малость придя в себя, забеспокоилась: что это ребёнка ей не несут и не несут. А ей говорят: не несут — значит, так надо. Знаете, как медперсонал умеет говорить, таким строгим тоном. Мама, конечно, испугалась. Но дальше подключилась моя будущая крёстная — а она сама врач, и доктор наук, и вообще начальник и умела разговаривать с людьми. Меня кинулись искать. И выяснилось, что не знают точно, где я. Искали-искали, нашли и принесли родительнице. Хеппи-энд.

Но остаётся подспудный вопрос: а того ли нашли?

А может, перепутали и я совсем не тот?

Ну это частный случай. Поставим вопрос шире. Вот ребёнок родился и никто не знает, кто он. И он сам подавно не знает. Он не титулярный советник и не король Испании, не умный, не глупый, не художник и не жестянщик, не красавец и не урод. Никто не знает, как его звать, да и звать-то бесполезно. Но он есть, и он не что-то, а кто-то. Он уже явно чего-то хочет и чего-то добивается. Это потом он станет кем-то более или менее определённым, далее всё более и более определённым, пока не определится окончательно и не замрёт в виде оттиска на белой простынке, на девичьей кроватке. А сейчас-то он кто?

Вообще человек.

То есть Адам. Ну или Ева.

Дальше он начинает становиться собой. То, что мы называем ростом, взрослением, формированием личности, сложившимся человеком и так далее. Движется путём от общего к частному. Однако если присмотреться внимательно, весь это путь состоит из одних ошибок. Даже материнскую грудь, источник своего жизнеобеспечения, он найдёт не сразу, а будет тыкаться туда и сюда, пока ему не сунут в ротик. И далее так же во всём. Каждый новый шаг к самоопределению будет случайным выбором из множества ошибочных вариантов. Как один древнегреческий мудрец сказал юноше, вопрошавшему, жениться ему или нет:

— Поступай как знаешь, всё равно ошибёшься.

Стало быть, то, чем становится человек по ходу своей жизни, выбирая что-то и отметая остальные варианты, — это нечто ненастоящее, плод бесчисленных заблуждений. Всё не то, чем кажется.

В данной истине убедился другой известный персонаж, художник Пискарёв, тоже бегавший тут поблизости, по Литейному. Встретил деву, прекрасную, как Мадонна, а она обернулась дурой и проституткой. Указанная метаморфоза произошла, кстати, где-то здесь, рядом, точный адрес не указан, но «в Литейной улице», в некоем четырёхэтажном здании, каковых в гоголевские времена было немного.

Грустная трансформация.

А может быть, всё не так, и неправда, и в настоящей своей сущности та проститутка и была Мадонна? Как столовка на углу — взяла и обернулась рестораном.

На этом вопросе Пискарёв завис до такой степени, что в итоге самоуничтожился.

Да уж, всё не то, и все мы не те, кем кажемся окружающим и себе самим.

Констатируя этот факт, Гоголь даже переходит на стихотворно-плясовой ритм:

Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!

Это он восклицает так про Невский проспект. Однако ж ясно, что Невский проспект здесь — аллегория, а речь идёт о многом другом.

Вот, видите этот дом-чертог, роскошным фасадом осеняющий улицу Белинского (бывшую Симеоновскую)? Вы думаете, что внутри него великолепие, красота и радость жизни? Войдите и увидите, что там длиннющие коридоры, вековая пыль, обвалившаяся лепнина и тараканы заговорщицки совещаются по углам. А в том самоуверенно сияющем кафе-баре за бешеные деньги подают просроченную рыбу, которую моя кошка не станет есть даже под угрозой голодной смерти. А вон, видите, юноша у барной стойки, с висками, подбритыми нелепо, по моде, и с дебильным узелком волос на темечке — он вовсе не идиот, запивающий безмыслие пивом. В руках у него «Апокалипсис нашего времени» Василия Розанова, и он его углублённо изучает.

Кто он на самом деле?

И кто я, разглядывающий его смешную фигурку в увеличительное оконное стекло давно не существующего трамвая?

Отметим один малозаметный, но важный факт из истории мыслей господина Поприщина. Когда он писал про «я сам не знаю, кто я таков», он ещё не был окончательно, безнадежно сумасшедшим. Он ещё способен был совершать нормальные поступки. И кухарка Мавра, и сослуживцы не шарахались от него, хотя он уже понимал язык собачек. Точка невозврата — тот момент, когда он сказал себе:

— В Испании есть король. Он отыскался. Этот король — я.

Понял наконец, кто он такой на самом деле. И в этот миг рехнулся окончательно и непоправимо.

Почему съели?

Кстати о Василии Розанове, чью книгу штудирует модный мачо в баре. Был такой чудак и газетчик, который много лет в своих статьях дразнил либеральную интеллигенцию, как пацанёнок дразнит деревенских гусей. Который то монархист, то марксист, то проповедник Христа, то идолопоклонник фалла. Который, будучи светлым юношей, женился на видавшей виды сорокалетней стерве, бывшей возлюбленной Достоевского. Ну и так далее. В последний год своей жизни, в восемнадцатом году, он, запрятавшись от революционной стужи в деревянный домик в подмосковном Сергиевом Посаде, окнами на Троице-Сергиеву лавру, выплескивал из себя на бумагу какие-то обрывки мыслей, острые и всклокоченные, как волосы на голове сумасшедшего.

Вот он, скукожившийся, щуплый, прижавшись плечом и щекою к остывающей печке, бормочет на память цитату из Гоголя:

«Камениста земля; презренен народ; немноголюдная весь прислонилася к обнажённым холмам, изредка, неровно оттенённым иссохшею смоковницею. За низкою и ветхою оградою стоит ослица. В деревянных яслях лежит младенец; над ним склонилась непорочная мать и глядит на него исполненными слёз очами; над ним высоко в небе стоит звезда и весь мир осияла чудным светом»[29].

И вдруг, отлепившись от печурки, выкрикивает в безответное пространство комнатки:

— Что-то случилось! Что-то слукавилось! Кто-то из «бедной ясли» вышел не тот!

Пауза. Чуть не захлебнулся воздухом. Рыжеватая бородёнка вздрагивает.

— И стало воротить «на сторону» лицо человеческое… И показалось всюду –

РЫЛО![30]

Бросается к столику, быстро пишет на клочке серой революционной бумаги:

«И куда он ни обращался, видел всё больше и больше, гуще и гуще, одних этих

рыл.

И чем больше молился несчастный

кому — неизвестно…

тем больше встречал он эти же

рыла.

Он сошёл с ума. Не было болезни. Но он уморил себя голодом. Застыв, обледенев от ужаса»[31].

Это Розанов пишет вроде о Гоголе. Но не только. О себе. О революции. И вообще.

Это, собственно, не Гоголь, это он, Розанов, стал под конец жизни видеть вокруг себя одни рыла (в чём легко убедиться, прочитав поздние сочинения того и другого). Правда, надо признать, что этих рыл повылезало в мутно-революционную пору действительно очень много.

Потом, поуспокоившись, засовывает тонкую пачку серых листков в конверт. Он отправит написанное с оказией в Петроград. Конверт с листочками попутешествует по бездорожью Гражданской войны, по разбитым мостовым «столицы союза коммун Северной области» и будет принесён сюда, на улицу, ныне носящую имя Б., злейшего хулителя Гоголя, а раньше умиротворённо называвшуюся Симеоновской.

Вот мы в нашем неторопливом трамвайчике сейчас подъезжаем по улице Белинского к речке Фонтанке, к Симеоновскому мосту. У Гумилёва его космический вагон «прогремел по трём мостам» — «через Неву, через Нил и Сену». И нашей волшебной «пятёрке» тоже предстоит переползти по трём мостам: через Неву, конечно (но это ещё нескоро), а также через канал Грибоедова и здесь, через Фонтанку. Ах да, совсем забыл: ещё через Мойку по Поцелуеву мосту, так что полного соответствия не получится. Впрочем — а вдруг мы минуем какой-нибудь из них неизвестным пока способом? Посмотрим.

Вон, видите, церковь Симеона и Анны. А напротив и наискосок — дом с закруглённым фасадом, на углу Белинского и Фонтанки. Вот к этому-то строению прибьётся конверт с листочками Розанова. Где-то в недрах указанного дома в революционные годы находилась редакция странного издания под названием «Книжный угол». Это такое маргинальное изданьице, то ли футуристское, то ли либеральное; делает его какой-то Ховин Виктор Романович, еврей из Молдавии, литератор и чуть-чуть поэт, чем-то отдалённо напоминающий Лёню Каннегисера. Правда, постарше. Нет, он, пожалуй, на Леонида не очень-то похож, разве только тем, что тоже недавний студент со стихами. А вот одна деталь биографии сближает его с сестрой Лёни, с Лулу. Он, как и она, в конце жизненных странствий попадёт в Освенцим и там исчезнет в жерле печи. Может быть, это с ними обоими сделается в один день и час. Кто знает.

Надо же. Ходили по одним и тем же адресам в Петрограде и, кажется, были незнакомы, хотя это точно не известно. А вон где встретились…

Этот самый Витя Ховин сейчас, в 1918 году, печатает у себя в «Книжном углу» последние литературные реплики Розанова, похожие на захлёбывающиеся вопли утопающего. Они так и названы: «Из последних листьев» и «Апокалиптика русской литературы». То есть — всё, конец. Продолжения не ждите.

Да, вы будете смеяться, но дом, в котором таится «Книжный угол», когда-то принадлежал Кушелевым, как и особняк на Бассейной, 11. Но не тому Кушелеву, мужу Семянниковой, а другому, дальнему родственнику, генерал-лейтенанту. Этот граф Григорий Кушелев преставился задолго до революции, почти одновременно с императором Николаем Павловичем, в 1855 году. Он ещё владел имением Лигово под Петербургом, близ Петергофской дороги. А до него когда-то усадьба на углу Фонтанки и Симеоновского находилась в собственности архитектора Ивана Старова. Здание, конечно, всячески перестраивалось и меняло высоту и экстерьер по мановению разных архитекторов от Старова и Штакеншнейдера до безвестных советских зодчих. Но это в сторону, а любопытно, что конкретно данный дом отмечен в творчестве гвардии корнета Лермонтова. Есть у Михаила Юрьевича такой ранний незаконченный роман «Княгиня Лиговская», где впервые появляется персонаж по фамилии Печорин, Григорий Александрович, грустный и озлобленный тип с пламенным сердцем. Небольшого роста и нескладный, язык его зол и опасен, а родные зовут его Жорж. Так вот, этот Печорин живёт как раз таки тут, в чём нетрудно убедиться, читая заляпанную кляксами рукопись.

«Между тем белый султан и гнедой рысак пронеслись вдоль по каналу, поворотили на Невский, с Невского на Караванную, оттуда на Симионовский (так у Лермонтова. — А. И.-Г.) мост, потом направо по Фонтанке — и тут остановились у богатого подъезда, с навесом и стеклянными дверьми, с медной блестящею обделкой»[32].

Во времена Лермонтова парадный подъезд углового здания выходил именно на Фонтанку, а далее тянулась ограда старовской усадьбы, после которой начиналась огромная усадьба Шереметевых. Так что ошибиться невозможно — Лермонтов поселил Печорина как раз сюда: Симеоновская, дом один дробь Фонтанка, тридцать два. Однако вся соль не в самом по себе выборе места жительства персонажа, а в одном маленьком узелке петербургского плетения. Роман называется «Княгиня Лиговская» (в неё несчастливо влюблён Григорий Печорин). А реальный домовладелец по указанному адресу, тёзка Печорина Григорий Кушелев, имел Лигово — то есть был в некотором роде графом Лиговским. Однако вышеназванное имение он приобрёл вроде бы лет на пять позже, чем были написаны главы про Печорина и княгиню Лиговскую. Как это так у Лермонтова получилось? Он что, предвидел графскую покупку — подобно тому, как Поприщин предвидел наступление эры Магомета во Франции?

И вообще, что хотел сказать автор, устраивая данное совпадение?

Опять мы с вами отвлеклись, загляделись в окошко.

Мы остановились на том, что кое-кто из здесь живших сгинул в бездонной печи Освенцима. А до этого слушали выкрики Розанова про какие-то рыла. И констатировали, что не Гоголь, а Розанов перед смертью видел вокруг себя одни рыла вместо лиц.

Лучше давайте посмотрим направо. Церковь праведного Симеона Богоприимца и пророчицы Анны радует наш глаз.

В мои детские годы там был какой-то склад, как обычно бывало в осквернённых и поруганных обиталищах Божьих. Хорошо ещё, не снесли, за это ленинградским властям большое спасибо. Красивая церковь, и одна из старейших в Петербурге. Я-то, конечно, на неё всегда обращал внимание, проезжая мимо, потому что моя крёстная, как уже было сказано, наречена во имя пророчицы Анны и её именины совпадали с престольным праздником этого храма.

Теперь храм действует. Захожу как-то раз туда недавно. Светло, красиво, высокий резной иконостас под стиль барокко. А слева — придел во имя святого преподобного Ефрема Сирина.

Вот как неожиданно посреди Петербурга встретился нам Мар Афрем! Здравствуйте!

— Мир ти! — (что-то вроде: «Шлэма лэхон») слышим мы в ответ по-древнесирийски.

— Радуйся! Хайре! — мы ему по-гречески.

— Сальве! — он нам по-латыни.

В общем:

— Слава тебе!

Правдой вооружайся и ничего не бойся.

Как в пустыне Господь обманщику не поддался.

Бог дал силу всей твари; всё Им живо, что живо.

Дунул Духом — примите! — и Церковь в нас ожила.

Растёт корнями в небо, и никто не отрубит.

Сквозь смерть прорастает, пока ангел не протрубит[33].

Это Великий Ефрем вышел из сумрака алтаря и говорит нам стихами, а мы записываем. Может быть, что-то неправильно поняли, тогда извините.

Вообще-то, в нас давно свербит и трепыхается один вопрос. Надо бы задать его преподобному Ефрему, вот и случай представился, но мы робеем.

А недоумение наше вот по какому поводу.

Почему всё-таки Адам и Ева съели запретный плод?

Каков, так сказать, механизм этого выбора?

Змей змеем, но сами-то они что думали, когда решались?

Ведь было же им известно, причём из такого источника, что надёжнее некуда: съедите — умрёте. Всё делайте, а этого не делайте, худо будет.

А они сделали. Съели.

Создателю жизни не поверили, а пестрошкурой гадючке поверили.

И ведь если внимательно рассмотреть действия всех нас, наследников Адама и Евы, то приходится с удивлением заметить, что мы в течение жизни, как правило, поступаем так же. Да и не «как правило», а всегда, за единичными чудесными исключениями.

Можно сколько угодно человеку, даже взрослому и неглупому, говорить: «Не делай так, тебе же хуже будет». А он сделает. И чем настойчивее его предупреждают и чем яснее сам он сознаёт погибельность своего выбора, тем скорее сделает. Вот Гумилёву говорили (не знаю кто, но, конечно же, говорили): «Не женись на Асе Энгельгардт, ничего хорошего у вас с ней не выйдет». И он сам, скорее всего, так думал. Но не поверил очевидности и женился.

В том же режиме совершают свои деяния и другие наши герои. Каннегисер убивает Урицкого, Вера Засулич стреляет в Трепова, Хармс обнимает Эстер, Кузмин сожительствует с Юрочкой. И так далее.

Вот человек: очевидной правде не верит, а чёрт-те кому верит.

У меня есть друг, с которым мы всё время спорим. Иногда даже ругаемся на ту или иную идейную тему. Он, кстати, очень любит слушать одну московскую журналистку — такую, которая всё знает, с рыжей шевелюрой и остро наточенными зубами. Она, уподобившись щуке из басни Крылова, написала недавно книгу про то, как всё на самом деле было с Иисусом Христом и Евангелиями. Она знает.

Как-то раз — не помню, по какому конкретно поводу — мы с другом сцепились. Зашла речь об историческом контексте Евангелий. И я говорю, что, мол, что-то там было или, наоборот, не могло быть.

Он мне:

— Имярек (та самая, рыжая) так пишет. И я ей верю.

Я ему:

— Но апостол Павел сообщает совсем другое.

Он (гордясь своей свободой):

— Апостол Павел для меня не авторитет.

Пожалуйста: нахальную писаку слушает, а очевидцу и умному человеку отказывает в доверии.

Почему? Ведь очевидно, что от мученика веры больше шансов услышать правду, чем от платной сотрудницы СМИ.

Примерно так же и Розанов Василий Васильевич. Долго, всю жизнь набирал воздуху в грудь, чтобы перед смертью выкрикнуть:

— Кто-то из «бедной ясли» вышел не тот!

Но известно (и Гоголь о том же говорит), что из бедной ясли вышел Христос. Если вышел всё-таки «не тот» — то кто? Тот, кто вместо Христа, то есть в дословном переводе на новозаветный греческий — антихрист.

Итак, Розанов утверждает, что не было Христа, а есть Антихрист. Вместо лика — рыло. Жить с этим невозможно. И Василий Васильевич умирает.

Съел запретный плод.

Цирк — блистающий мир

Тут у нас на работе умерла одна дамочка. Не то чтобы очень молодая, а скорее уже тётенька в летах, но не старуха. Она была тихая и малозаметная, и с ней поэтому было комфортно работать. Всегда ведь приятно делать дело с человеком, который в трудовом процессе не вскрикивает и не хватается за голову и прочее, а, спокойно глядя перед собой, осуществляет что должен. Она и скончалась внезапно и тихо — так вот, совершенно ни с того ни с сего взяла и преставилась.

В общем, её жаль. Но примечательно следующее. Она отошла в мир иной не то чтобы совсем уж неожиданно. Года два-три назад у неё был рак. Вернее, это она так считала, что у неё рак в последней стадии. Ей, было, видимо, плохо, её устроили в раковый институт, полагая, что оттуда она уже не вернётся. А через пару недель тамошние врачи сказали, что никакого рака у неё нет ни в какой стадии. И выписали на волю.

Это серьёзные врачи определили, и сомневаться в их правоте нет возможности. Она ещё два года прожила, бесшумно и мирно работая у нас в отделе. И теперь вдруг её не стало. Почему — пусть опять-таки врачи разбираются. Может, у неё была какая-то аллергия? Или что-то ещё? Кто знает?

Это я вот к чему.

Всё-таки, видимо, Бог, Который Один волен в жизни и в смерти человеческой, явил ей очень великую милость, что заменил все онкологические мытарства на такую скоротечную смерть. Конечно, сама смерть от этого не становится менее важным событием, и, конечно, всякая смерть страшна, как столкновение с чем-то абсолютно для нас новым и неизвестным. Наша речь, скорее, не о смерти, а о жизни. Господь избавил рабу свою от ужасных, хотя и, наверно, очистительных мучений, которыми наполняется жизнь пациентов онкологии. И взял к себе на суд просто так — из жизни временной к порогу жизни вечной.

Я предполагаю, что Божья воля в этом случае объясняется просто: за то, что она была тихий человек.

Это, между прочим, великая редкость. И если мы оглядимся вокруг себя и на себя самих, то увидим, что людей, которые не шумят и не надоедают друг другу всякими своими деятельными проявлениями, и при этом делают то, что должно, — таких людей окажется раз-два и обчёлся.

Правда, если посмотреть с другой стороны, то когда с человеком удобно и спокойно, это ещё не значит, что прекрасно и плодотворно.

Даже наоборот: если говорить о результате трудов, то гораздо лучше получается, когда соработники в творческом процессе требуют то и это, сталкиваются лбами, ругаются, размахивают руками, выбегают в гневе из комнаты, пьют валерьянку, возвращаются обратно и, стиснув зубы, продолжают совместное дело.

Вот, например, революция. Кругом ужас неописуемый, все ссорятся, воюют, мучают друг друга как могут, а при этом расцвет поэзии, живописи, театра и тому подобное. Творческие птенцы взмывают орлами, потенциальные гении переходят в действительное состояние. Цветаева из барышни со стихами превращается в поэта невероятной силы. Гумилёв встречает свой «Заблудившийся трамвай». Есенин, выйдя из сени берёзок, выдаёт исповедь хулигана. И так далее. Даже старики типа Розанова выкликают лебединые песни помолодевшими от злобы голосами.

Вдруг выясняется, что ковыляющие, ползающие, прямоходящие могут летать. Взлетают, один гений за другим, как воздушные гимнасты в подкупольную высь.

С этими думами мы переехали по мосту и остановились у круглого здания. Вагоновожатый объявляет:

— «Госцирк»!

Странное такое название: как будто в советское время в Ленинграде существовал другой цирк, тем более частный. Но почему-то остановка именно так называлась, и на табличке написано было: «Госцирк».

Может быть, мы сюда и едем вместе с Человеком Рассеянным?

Он-то точно не раз, направившись на трамвае в сторону вокзала, или на работу, или куда-то там ещё, случайно оказывался в цирке. Тем более что, по свидетельству его (Ч. Р.) создателя Маршака, там по арене легко кружит мамзель Фрикасе на одном колесе. И друг Маршака Николай Заболоцкий заверяет, что «на последний страшный номер вышла женщина-змея». Наш Рассеянный восхищается этими цирковыми красавицами и даже, наверно, тайно влюблён в одну из них.

Там, под этим куполом… Который, если смотреть снизу, кажется бездонным, как небо, а на самом деле смонтирован из жёстких стальных конструкций… Под этим куполом ежедневно совершается то, чего не может быть. Люди летают, собаки говорят, морские котики играют в волейбол и лев не откусывает человечью голову, доверчиво вложенную ему в пасть.

И какое советское ленинградское дитя не бывало в цирке? Я бывал, и помню, например, клоуна Бориса Вяткина в шляпчонке набекрень, в клетчатом пиджаке и с собачонкой Манюней. Как они, отчаянно сигналя, выезжают на манеж в смешном таком автомобиле или как он превращается в говорящую голову.

Однако самое смешное, что на этом вот манеже выступал Ленин.

Тот самый, Ульянов-Ленин Владимир Ильич. Только не в клетчатом пиджаке, а в сером. И не в шляпе, а в кепке. Но он был рыжеватый, хотя и изрядно лысоватый, и с рыжеватой бородёнкой. Так что если ему сделать кепку поразляпистее и ботинки на три размера больше, то мог сойти за клоуна.

Правда, это было давно, задолго до меня, в 1917 году, кажется, весной. Примерно в те дни, когда в семействе Каннегисеров оплакивали нежданно застрелившегося Серёжу.

А дело в том, что цирк тогда (я имею в виду здание, а не артистов, хотя про артистов, наверно, можно сказать то же) оказался в эпицентре революционного вихря. Он расположен рядом с заведениями, где кипели мятежные страсти. В эту сторону пойти — в нескольких сотнях шагов Инженерный замок, где Николаевское военно-инженерное училище; в другую — Михайловский манеж, в коем дислоцирован дивизион блиндированных автомобилей (броневиков). Чуточку дальше по Инженерной улице — комендантское управление, офицерская электротехническая школа и прочее. Недалеко Павловские казармы и школа прапорщиков в Анненшуле[34] на Кирочной. И во всех этих зданиях — массы молодых мужчин, томящихся в оковах казарменного быта, и довольно много оружия. Революция сорвала оковы, и люди в шинелях принялись разгонять уставную скуку митингами. А где митинговать, как не в цирке? Тут и видно хорошо, и слышно, и присесть есть где, и в дождливую погоду не капает.

И вот весна семнадцатого года. Судя по ветерку и солнышку — май. Мы вытискиваемся из плотно набитого трамвая на этой самой остановке. К широким дверям цирка текут ручейки — люди в серых шинелях и чёрных демисезонных пальтишках. Фуражки набекрень, шляпы, картузы. Можно подумать (и мы вначале так и представили себе), что в цирке Чинизелли выступление знаменитого фокусника. Но нет.

Мы приближаемся. Мы видим цирк как бы в разрезе: стена стала прозрачной, перед нами прямо и внизу полукруг арены, над ним перевёрнутый полуконус зрительских мест. В партере и амфитеатре всё заполнено серыми шинелями и чёрными пальто. Гул голосов, подобный жужжанию миллионов мух над компостной ямой. Прямо перед нами у манежа — солдат с георгиевской медалью на груди и штатский в шляпе. Они поворачиваются туда и сюда, как на пружинах.

Солдат. Весёлые сцены!

Штатский. Разоблачение измены!

Солдат. Полные сборы!

Штатский. Огромный успех!

Оба хором. Вход (что приятно) бесплатно для всех!

Штатский. Раскроют кадеты большевистские секреты!

Солдат. Про то, как Ленин, шельма, брал деньги у Вильгельма!

Штатский. Выход — приватно…

Солдат. Бесплатно для всех! (Штатскому.) Заходи, товарищ! За вход денег не берём.

Штатский (обращается к нам). Я зашёл. Огромное помещение цирка было полно народу. Здесь собрались инвалиды войны, кое-где мелькали офицерские шинели, но преобладали солдаты. Ждали главного оратора. Наконец он появился. Это был Бобрищев-Пушкин, депутат Государственной думы. Обращаясь к собравшимся, называя их «братьями», оратор взывал к их «гражданской совести» и внушал мысль о необходимости продолжать войну «до победного конца» [35].

Пространство погружается во тьму. Гул стихает. Луч прожектора сверху образует световой круг на арене. В круге — трибуна, раскрашенная красным и чёрным в футуристической манере. Симметрично замерли униформисты, они же акробаты. На трибуне — приличный господин в пенсне, с белым лицом, с большой, как будто приклеенной бородой, в белом костюме.

Господин в белом. Братья! Товарищи! Герои Великой войны! В то время как вы проливали кровь на полях сражений, в то время как наши армии терзал железный коготь Вильгельма, здесь, в тылу, нашлись люди, которые хотят украсть у вас плоды ваших побед! (Шум, крики: «Кто они? Покажите!») Да, я говорю о тех, которые тайно берут деньги у германцев! Которые, притворяясь революционерами, продолжают дело царицы-немки и Гришки Распутина! Да, я говорю о них! о тех, кто губит дело народной свободы! о большевиках!

Ударяют литавры. Униформисты-акробаты делают кувырок в воздухе. Шум в публике.

Господин в белом. Братья! Родные мои! Товарищи! Не поддавайтесь предательской пропаганде! Прислушайтесь к голосу гражданской совести и идите на фронт! Стальным кулаком вашей воли мы вместе с доблестными союзниками сломим злую силу!

Оркестр начинает играть «Слышали деды, Война началася…» (припев: «Смело мы в бой пойдём»). Сначала тихонько, потом громче. Человек на трибуне набирает воздуху в грудь и взмахивает руками.

Господин в белом. Да здравствует война до победного конца!!! Долой врагов свободы! (Замирает на трибуне как статуя.)

Марш обрывается. Литавры. Акробаты — кувырок в обратную сторону. Из публики слышны выкрики:

Публика. Ура! За победу! — Сам иди на фронт, если такой умный! — Пенсне-то, ещё пенсне надел! — Да здравствуют союзники! Да здравствует великая Россия! — А поджилки не лопнут?

Штатский. Речи Бобрищева-Пушкина накалили атмосферу. Появились транспаранты, знамёна с лозунгами, призывавшими продолжать войну до победы, и призывы, направленные против большевиков. Нужно было что-то немедленно предпринять. Я поспешил в особняк Кшесинской, где помещался ЦК партии, и через несколько минут разговаривал с Лениным. (Исчезает.)

Солдат. Почтеннейшая публика! Наш товарищ рабочий исчез. Поищем его вместе! (Униформисты бродят по манежу, заглядывая под барьер.) Нет! Его нигде нет! Он дематериализовался! Но скоро материализуется обратно! Пока его нет, поиграем в машину времени!

Голоса из публики. А где она? Давай! Крути свою вертушку!

Солдат. Фокус-покус-мокус! Включаем машину времени! Жу-жу-жу! Быр-быр-быр! Поехали!

Штатский (появляется из воздуха). Тысяча девятьсот тридцать пятый год.

Солдат. Ленинград, после убийства Кирова.

Штатский. К протоколу обыска приложен акт.

Солдат. Мы, нижеподписавшиеся сотрудники НКВД и управдом дома номер десять по Моховой улице, составили настоящий акт в том, что при начале обыска гражданин Бобрищев-Пушкин А. В. самолично вручил сотрудникам НКВД написанные им две тетради стихов и записей. Одна тетрадь под названием «Книга моего гнева» и вторая без названия. В чём и подписываемся.

Белый господин падает с трибуны. Униформисты ставят его на ноги между солдатом и штатским.

Штатский. Ваше имя, отчество, фамилия, чем занимались до революции?

Господин. Бобрищев-Пушкин Александр Владимирович. Из потомственных дворян. Товарищ председателя «Союза 17 октября», служил в Георгиевском комитете. Был при Деникине в Новороссийске, эмигрировал в Сербию, оттуда во Францию.

Штатский. В каком году вы вернулись в Советский Союз? (С размаху влепляет господину затрещину.)

Господин (падает и вскакивает). В 1923 году я вернулся в Советский Союз по амнистии, данной мне Лениным.

Штатский. Вы, кажется, выступали здесь и, называя товарища Ленина немецким шпионом, призывали к «войне до победного конца»? (Даёт затрещину.)

Господин (падает и вскакивает). Да, я сторонник «войны до победного конца», и я никогда не был сторонником социализма.

Штатский. Среди кого вы распространяли ваши контрреволюционные произведения? (Затрещина.)

Господин (падает и вскакивает). Они не были предназначены для распространения, но я два раза читал своему товарищу. Не исключена возможность, что в соседней комнате кто-либо мог слышать моё чтение.

Штатский. Есть ли в семье у вас репрессированные советским правительством лица?

Господин. В 1934 году, в апреле месяце, расстрелян сын мой Борис. (Из глаз тремя ручьями брызгают слёзы. Смех в публике.)

Солдат. Почтеннейшая публика, вы не утомлены допросом? Минуточку терпения! Переходим к оглашению приговора. (Оркестр играет туш. Бьют литавры.)

Штатский. Двадцать второго июня 1935 года. Военный трибунал Ленинградского военного округа в закрытом судебном заседании приговорил… (Барабанная дробь. Униформисты вытянулись в струнку.) Гражданина Бобрищева-Пушкина на основании статьи 58-8 УК подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелять.

Солдат подходит к приличному господину, поворачивает его лицом к трибуне, достаёт огромный бутафорский пистолет и стреляет в затылок. Грохот. Бабах! Униформисты подхватывают господина и уносят. Аплодисменты. Крики: «Браво!» Под этот шум и крики появляется Ленин с рыжей бородкой, в кепке, в сером пиджаке и больших ботинках.

Ленин. Товарищи! (Шум стихает.) Рассмотрим, товарищи, итоги войны! И мы прямо поразимся теми цифрами убитых и раненых, которые она дала. Десять миллионов убитых, двадцать миллионов калек. И кто завёл эту войну? (Делает указующий жест ладонью.) Хищники. Хищники Англии и хищники Германии. Эксплуататоры и буржуазия по-прежнему рвут глотки рабочих. (Смех, крики: «Браво!») И эти разбойники, прикрываясь словами, напиваются кровью рабочих своих стран. Наши разбойники, наши хищники хотят нас втянуть в войну. Но революция растёт и в других странах. (Указующий жест.) Тюрьмы Германии, Австрии, Англии и Франции переполнены восставшим пролетариатом. Нас также окружили со всех сторон. Спекулянты, буржуазия, контрреволюционеры — все мстят нам за то, что мы зажгли всюду пожары[36] (Аплодисменты.)

Штатский. Участники митинга вышли из цирка, построились в ряды и двинулись по улицам Петрограда. Подняли над своими рядами красные знамёна с лозунгом: «Долой грабительскую империалистическую войну!» Вначале нестройно, а затем всё дружнее и громче зазвучали революционные песни.

Звучит «Варшавянка». Зрители встают со своих мест и движутся по кругу: один ряд по часовой стрелке, другой против, и так снизу до верха амфитеатра. Трибуна с Лениным плывёт в воздухе тоже по кругу вдоль барьера.

Ленин. Но придёт день, когда рабочие всех стран объединятся. Помощь не за горами. Мы, товарищи, боремся не только за интересы русского трудящегося люда, но и за интересы пролетариата всего мира. Пролетариат всего мира смотрит на нас с надеждой и восторгом. (Указующий жест.) Не обманем их надежды! Революция не дремлет! Долой империалистическую, грабительскую войну! Мир хижинам, война дворцам!

Финал речи тонет в маршевой музыке. Ленин замирает в указующем жесте. Арена погружается во тьму. Луч прожектора перемещается наверх, в амфитеатр. Музыка стихает. В световом круге вырисовывается странная фигура: высокий худой человек в чёрном пальто-сюртуке, в шляпе с широкими полями. Продолговатое измождённое лицо с глубокими морщинами, печальный взгляд, чёрные усы. Похож на постаревшего сказочника из сказки Андерсена.

Всё остальное исчезает. В луче прожектора остаётся только этот долговязый человек — Александр Грин. Он спускается по лестнице, хрипловато декламируя на ходу.

Александр Грин. Семь дней пёстрая суматоха афиш возвещала городским жителям о необыкновенном выступлении в цирке «Солейль» «Человека Двойной Звезды». Ещё никогда не говорилось так много о вещах подобного рода в веселящихся гостиных, салонах, за кулисами театра, в ресторанах, пивных и кухнях. Действительно, цирковое искусство ещё никогда не обещало так много, — не залучало волнения в область любопытства, как теперь[37].

Выходит на опустевшую арену. Осматривается. Закуривает папиросу. Подумав, продолжает.

Александр Грин. У выхода появился человек среднего роста, прямой, как пламя свечи… Задержась на мгновение, он вышел к середине арены, ступая мягко и ровно; остановясь, он огляделся с улыбкой, обвёл взглядом сверкающую впадину цирка.

Невидимый оркестр начинает играть «Мексиканский вальс». Сказочник продолжает декламировать, кружась по манежу в такт музыке.

Александр Грин. Он отошёл к барьеру, притопнул и, не спеша, побежал с прижатыми к груди локтями; так он обогнул всю арену, не совершив ничего особенного… Шаги бегущего исказились, уже двигался он гигантскими прыжками, без видимых для того усилий; его ноги, легко трогая землю, казалось, не поспевают за неудержимым стремлением тела; уже несколько раз он в течение прыжка просто перебирал ими в воздухе, как бы отталкивая пустоту. Так мчался он, совершив крут, затем, пробежав обыкновенным манером некоторое расстояние, резко поднялся вверх на высоту роста и замер, остановился в воздухе, как на незримом столбе…

Мы и не заметили, как это произошло, но Грин оторвался от манежа, поднялся в воздух. Легко перебирая длинными ногами, он перемещается под купол цирка. Полы пальто смешно развеваются. Он исчезает в высоте, в блистании прожекторных звёзд.

Бурные овации. Мы просыпаемся.

Такое причудливое сонное видение посетило нас, пока мы покачивались на пружинном трамвайном сиденье!

В общем-то, всё примерно так и было. Ну или могло быть.

Правда, Бобрищев-Пушкин и Ленин выступали на митингах в цирке Чинизелли в разные дни. А вот Александр Грин вполне мог присутствовать и на том выступлении, и на этом. Он вообще любил цирк и частенько бывал там, а уж его старший друг и покровитель Куприн — тот был сам не свой до цирковых представлений и за кулисы (или как это называется в цирке) захаживал как к себе домой. И Грина, наверно, затаскивал. Сам же Грин весной семнадцатого года был очень увлечён революцией, писал революционные стихи и участвовал во всяких уличных действах. Он вообще, узнав о начале революции, отмахал пешком больше полусотни вёрст, чтобы поспеть в Петроград и увидеть красные флаги, перевёрнутые трамваи и то, как жгут полицейские участки. Так что его присутствие на митингах в цирке вполне вероятно, хотя и не доказано.

А вот что абсолютно точно, так это то, что первый роман Грина «Блистающий мир» начинается с циркового представления. Там главный герой Друд начинает летать. Он обладает таким умением: летать не при помощи крыльев, моторчика или каких-либо иных аксессуаров, а просто. То есть он совершает то, чего не может быть. Если приглядеться, эта тема — человек, совершающий то, чего не может быть, — станет центральной в последующих романах того же автора. Один его герой летает, другой находит золотую цепь, третья бежит по волнам… И всё это осуществляется не какими-то фантастическими или научными методами, а просто верой. Как ангелы летают и как Христос идёт по воде.

Имей веру — и сможешь летать.

И вполне возможно, что понимание этого факта пришло к автору именно в революцию и именно в цирке.

Революция — тоже цирк, только без барьера. Политические клоуны овладевают вниманием масс. Разные неожиданные предметы появляются и исчезают, будто по мановению фокусника. Честолюбцы и мечтатели, как акробаты, взлетают под звёздный купол, а бывает, и падают без страховки… Революция и цирк — два места, где всегда совершается то, чего не может быть. Данное обстоятельство и привлекает публику туда и туда.

Все мы, наследники Адама и Евы, больше всего на свете хотим того, чего не может быть. Увидеть хоть краешком глаза, попробовать хоть на один зубок… Протягиваем руку — и хватаем пустоту.

У Грина это называется «Несбывшееся». То, чего не бывает, что пронеслось мимо нас неуловимой светотенью и навсегда поманило за собой.

Оно-то, Несбывшееся, и есть на самом деле. А всё остальное, то, что мы называем реальностью, — в сущности, мираж. Искажённое отражение невидимого бытия.

Так, что ли?

Может быть. Не знаю.

В дополнение. Из области реальности. Или миража. Маленький узелок петербургского плетения.

Через несколько месяцев после представления, виденного нами во сне, друг и наставник Грина цирковой человек Куприн будет арестован чекистами за какую-то мелкую провинность перед революцией и доставлен в Революционный трибунал, в бывший особняк великого князя Николая Николаевича на Петровской набережной. Немного ранее в том же особняке на заседании ревтрибунала случалось выступать Бобрищеву-Пушкину: он, адвокат старой школы, защищал тут известного монархиста и думского дебошира Пуришкевича, обвиняемого в антисоветском заговоре. Примерно в то время, когда витийствовал сей адвокат, Ленину суждено было проезжать в автомобиле мимо цирка, и тут, на мосту через Фонтанку, его машину обстреляли. Что это было — теракт или попытка ограбления, — теперь уже не выяснить; стреляли в Петрограде часто по всяким поводам, но советская власть объявила, что теракт. Случилось это, кстати говоря, в день, когда совершается всякое такое, чего не может быть в другое время: в Новый год, аккурат первого января. И опять-таки после митинга, но не на манеже цирка, а вон там, в длинном здании, которое называется тоже Манеж — Михайловский. Машина была основательно продырявлена, так что её пришлось вскоре списать, но Ильич не пострадал. А Бобрищев-Пушкин, узнав о случившемся, произнёс на заседании трибунала речь с решительным осуждением покушения. Памятуя это, Ленин через пять лет объявит Бобрищеву амнистию. Тот вернётся из эмиграции в Совдепию и будет расстрелян в 1937 году.

Из пяти упомянутых в предыдущем абзаце личностей трое Александры, два других — Владимиры. Как высшие ордена Российской империи: три ленты красные, как революционный стяг, и две чёрно-красные, траурные.

Час девятый

Тьма

От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или́, Или́! лама́ савахфани́.

— Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?

Стоявшие и глазевшие снизу вверх на кресты — не поняли, что это такое Он кричит. Удивились. Кто-то сказал:

— Илью зовёт.

Другой любопытствующий побежал, поднял с земли брошенную воинами губку.

— Оцета! Оцета дайте!

(Оцет — от латинского «ацетум» — уксус).

Нашли уксуса, напитали губку, воткнули на палку, протянули Ему.

— Посмотрим, посмотрим, что будет!

— А вдруг Илья придёт спасти Его?

Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух.

Именно в этот момент что-то странное произошло с солнцем. Как будто закопчённое стекло наставили на него. Свет стал тусклым и мертвенным. И многие явственно ощутили, что земля шевелится под ногами и глухо ворчит.

Страх вырос, откуда ни возьмись, и сосредоточился в области живота.

Любопытные и те, кто стоял в стороне, родные и близкие распинаемых, — все замерли, раскрыв рты, как бы собираясь тоже завопить.

Офицер смертной команды пошатнулся и схватился за плечо рядового.

Подуло резким горячим ветром.

Офицер отёр внезапный пот и сказал, не обращаясь ни к кому, в пространство:

— Воистину Он был Сын Божий.

В наступившей мертвенной тишине послышался хруст сандалий по каменистой дороге. Быстрые, беглые шаги. Бегущий со стороны храмовой горы человечек размахивал руками, задыхался. Споткнулся, упал и, едва отдышавшись, крикнул:

— Завеса! Завеса в храме! Порвалась надвое!

И стало темно хоть глаз коли.

Сегодня случился некий странный сон, где я не то на берегу океана, не то на углу улицы Некрасова и Литейного проспекта и там слышу речь пророка. Понять я её не могу, хотя все слова как будто ясные. Улавливаю, что это о Боге и о человеке. И в речи содержится что-то такое, что бесконечно важно понять мне именно здесь и сейчас, что-то, в чём ключ к этому дню и к следующему, и ко всему.

Он берет горсть океанского песка, показывает мне и говорит что-то. Я киваю головой и кричу ему:

— Да, я наконец понял: в каждой песчинке Бог!

Он в ответ:

— Это да, это очевидно, но это не то, о чём говорю я. Не в этом правда.

— А в чём же?

— В каждой песчинке Он есть и Его нет. И в каждой песчинке ты есть и тебя нет. Ты должен стать маленьким, войти в такую песчинку, и ты увидишь, как в ней движется Свет, и в Свете — образ человеческий. И ты возьмёшь Его за руку и пойдёшь с Ним, как мальчик с папой через дорогу.

Я огорошенно молчу. А он продолжает (или это уже во мне звучит чей-то голос):

— Бог движется и исчезает в каждой песчинке и становится бесконечно меньше самого малого числа, потому что Он бесконечно больше всей Вселенной. Тот, кто ничтожен, тот велик. Тот, кого нет, — только Он один поистине есть.

Так или не так говорил этот странник, но я потом в продолжение сна всё думал об этом и ничего не мог понять. Потому что было в его речи что-то такое, что я не мог запомнить, что-то, что не вмещалось в слова.

И я почувствовал, что распадаюсь на эти песчинки, в каждой из которых движется Свет. Я умру сейчас и распадусь, если не пойму главного…

С тем и проснулся.

Пока я вспоминаю всё это — сны и прочее, — не замечаю, как рельсы поворотили налево, в сумрачное ущелье Садовой. В глаза ударяет свет — пересекаем Невский. Справа, как бесконечная рояльная клавиатура, — галерея Гостиного двора.

Мне кажется вот что.

Мне кажется, что я школьник, девятиклассник в синем форменном пиджаке, упрятанном под мешковатое зимнее пальтецо. Остановка «Невский проспект — Гостиный двор». Спрыгиваю по высоким трамвайным ступенькам на асфальт, перебегаю Садовую, ныряю в узенький переулок Крылова, бывший Толмазов. Куда это я бегу? Я спешу в Аничков дворец, скрывающийся под псевдонимом «Дворец пионеров имени Жданова». Я тороплюсь в клуб «Дерзание», в кружок поэтов, в огромный деревянный императорский кабинет, где за длинным столом сонм стихопишущих девушек, а во главе стола, спиной к скульптурному камину — маленькая пожилая женщина с лучезарными глазами.

Это Нина Алексеевна Князева, та самая, которая живёт в Сапёрном переулке, почти напротив Каннегисеров.

И я поспешаю во Дворец пионеров не оттого, что там девушки, и даже не только для того, чтобы предъявить свои стихи, свежетрепыхающиеся где-то в области гортани. Я стремлюсь туда с особенным энтузиазмом потому, что Нина Алексеевна сейчас будет читать нам вслух «Мастера и Маргариту».

Я пока только слышал такое название, а роман не читал. Достать его нет никакой возможности — дефицит. Листы журналов «Москва» за 1966–1967 годы, где он напечатан, давно разобраны, разъяты, сшиты, переплетены и припрятаны ловкими книговладельцами. Нина Алексеевна у кого-то по знакомству добыла такой экземпляр и читает его нам тайком от дворцовских властей. Там потрясающий кот Бегемот и нечто запретное об Иешуа Га-Ноцри и о Понтии Пилате. Да. И там есть некое слово, которое я не понял, но оно запало в душу, на самое дно, и царапается, как острый камушек в ботинке.

«Надо будет ему возразить так, — решил Берлиоз, — да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что…»

Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:

— Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер»[38].

И вот я шагаю в сторону Аничкова дворца, чтобы там слушать продолжение чтения, а потом выйду, направлюсь к себе домой, буду жить ещё неизвестно сколько, и во мне, как камушек в ботинке, будет елозить вот это самое.

Фокус-покус не в том, что я подвергнусь смерти. А в том, что не знаю когда. И никаким образом не могу узнать. Ни наукой, ни магией, ни техническим прогрессом, ни сверхнапряжением воли.

Будущее скрыто от меня, потому что в нём смерть. Как заветный плод на самой высокой ветке дерева: я лезу, тянусь, силюсь достать, но гибкая вершинка уклоняется, уходит, и чем отчаяннее тянусь, тем безнадёжнее уходит.

Всё могу знать, а главного-то не знаю.

Выходит, что я живу, только пока не знаю про собственную смерть.

Жить — не знать про смерть.

Жизнь есть незнание.

Значит, смерть — что? Знание?

Так получается?

Занятия во Дворце закончились. Около восьми вечера. Малой стаей выходим из бывшего императорского кабинета. Нина Алексеевна запирает тяжёлую дверь огромным ключом. Спускаемся по торжественной лестнице, зеркала и колонны которой уже начинают тонуть в ночном мраке. Выходим в парадный двор и через большие ворота, что под колоннадой, шествуем на набережную Фонтанки. Сейчас мы двинемся направо, на Невский, провожать Нину Алексеевну до дверей её дома в Сапёрном переулке.

Вернее, это те, шестнадцатилетние, среди которых и я в синем школьном пиджачке, — это они пойдут указанным путём. А мы с вами останемся на набережной. Если поглядеть налево, то на противоположной набережной можно увидеть знаменитый дом графа Толстого — не того, который писатель, а другого, генерала. Огромный доходный дом в стиле модерн, выходящий одним фасадом на Фонтанку и на Аничков дворец, а другим на улицу Рубинштейна. Там жил Булгаков, когда наездами посещал коммунистический Питер. Дело в том, что в этом доме, в квартире номер шестьсот шестьдесят был прописан шурин дяди[39] Михаила Афанасьевича, профессор-японист и китаист Дмитрий Матвеевич Позднеев. И, приезжая ненадолго из Москвы в Ленинград, Булгаков останавливался у него. И по утрам, наверно, смотрел на Аничков дворец, ещё не превратившийся во Дворец пионеров. Пока, кончено, профессора не расстреляли в 1937 году. Кстати, профессор был одноглаз, точнее, у него были разные глаза, как у Воланда: правый зрячий, а левый пустой и мёртвый.

Вообще, говорят, булгаковский родственник был похож на Воланда: высокий, криворотый, голосом басовит, да еще и специалист по восточным рукописям. Однако Воланд покинул Советскую землю на летучем вороном коне и направился в звёздную вечность, а профессора Позднеева увезли из нехорошей квартиры на «чёрном вороне» в первый день октября 1937 года, а в последний день того же месяца поставили к стенке и пальнули в затылок. Как Гумилёву.

Между прочим, таких нехороших квартир в доме Толстого довольно много. Во всяком случае, по раскрытым на сегодня архивным данным, в том же году и в следующем было расстреляно ровно сорок его жильцов. Особенно любопытно, что среди них числится некто Пилат. Правда, не Понтий, а Аркадий. Да, Аркадий Николаевич Пилат, 1898 года рождения, уроженец деревни Старое Грудиново Леонпольской волости Дисненского уезда Виленской губернии, по национальности белорус, беспартийный, револьверщик завода «Электросила». Жительство он имел в квартире 402. Арестован 3 марта 1938 года; приговорён по статье 58-1а УК РСФСР («Измена родине») к высшей мере наказания[40].

Вот никто и не обратил внимания, и даже Булгаков не знал, что в четверг, второго июня 1938 года, в день Вознесения Господня, в Ленинграде за измену родине (какой именно — не уточняется) был расстрелян Пилат.

А ещё в этом доме жил, между прочим, один мой одноклассник. В большой коммуналке и, конечно, лет через тридцать-сорок после расстрелов. Я, мальчишка, бывал у него пару раз. В какой именно квартире — не помню, вполне возможно, что в квартире профессора-востоковеда или в комнате Пилата. По-моему, если ничего не путаю, я как-то раз взял у этого своего приятеля книжку почитать. Что-то юношеское, из школьной библиотеки — может быть, «Туманность Андромеды» или детектив про майора Пронина. И когда дома, на Некрасова, шестьдесят, разлепил потрёпанные страницы, то оттуда выпорхнул оборванный листочек в линейку. Я поднял его с пола и узрел синие каракули, оставленные чернильным карандашом. Попытался разобрать и ничего не понял. Сунул в карман, принялся за чтение книжицы.

По-моему, так было, если ничего не путаю.

Удивительно, но листок тот сохранился. Сейчас пороюсь в своём глубоком кармане и, может быть, отыщу. Да, вот он. Лиловый чернильный карандаш, каким любили писать в тридцатые годы.

«В Евангелии от Марка сказано про то, когда всё совершится и завершится: “О дни же том или о часе никтоже весть, ни ангели, иже суть на небесех, ни Сын, токмо Отец”» (Марк 13:32). Здесь — великая истина и тайна. Все знания открыты человеку, одно-единственное утаено от него: знание о миге смерти, своей и всеобщей. То, что не знает даже Сын, единосущный Отцу. Он, как Бог предвечный, должен знать, но как Человек и Бог воплощённый — отказывается знать. Это и есть то древо, растущее в саду мироздания, от которого плод запретен для человека. Ото всех дерев плоды есть можно, а от этого — не получится. Никто никогда не может знать, когда явится на суд Божий, как не может знать ещё не родившийся, когда родится. Начала и концы не даны нам. Познание безгранично именно поэтому: познавая, мы никогда не достигнем границ. Покуда всё не совершится, чему надлежит совершиться.

Во всех людях, разных, непохожих, умных и сумасшедших, красивых и уродах, героях и мерзавцах, разноголосых, разно одарённых, разноглазых, разноликих — есть глубинное тождество. В этой глубине каждый равен каждому и каждый равен всем. Человек тождествен человечеству.

В чём является это тождество?

В смерти.

Только в смерти мы все поистине равны, все мы можем и действуем одинаково. В смерти мы все объединяемся. Моя мать умерла, и теперь, чтобы найти её, восстановить с ней когда-то бывшее, по мере рождения и жизни распадавшееся и распавшееся единство — я должен умереть. Стать как она.

Стать как бабушка и дедушка, как предки, как те, кого любил. И им, возлюбленным, чтобы стать окончательно со мной, стать мной — нужно умереть.

Смерть каждого есть миг соединения со всеобщей смертью, и гибель всего мира состоит из смертей всех.

Потому-то всё дозволено человеку, кроме попытки установления срока своей, чужой и всеобщей смерти. Окончательное воссоединение всего и всех — мгновение совершения — завершения — совершенства. Тогда весь замысел Бога о мире станет явлен — и время кончится. Кончится жизнь в теперешнем, временном, доступном нам смысле. Любое относительное, частичное, несовершенное знание об этом совершенном итоге есть ложь, унижающая его.

Ложь номер один, запущенная в душу человеческую отцом лжи, — предположение о возможности управлять будущим, своим и других. Именно поэтому преступление номер один — самоубийство, а второе, равное ему, — убийство. И все остальные деяния человеческие преступны лишь в той степени, в которой они заключают в себе стремление взять в свои руки власть над жизнью и сме…»

На этом рукопись обрывается.

Баллада воронова крыла

Да уж, действительно: человек не может точно предсказать, что будет делать сегодня вечером.

Профессор Позднеев и Аркадий Пилат наверняка строили планы на тот самый вечер и на следующее утро… А ночью их увезли на «чёрных воронах». Возможно, и ужин их остался недоеденным, не говоря уже о видах на завтрак.

Александр Грин, пропивая хорошие сатириконовские гонорары в трактирах весенне-революционного Петрограда, не мог предположить, что через год едва не умрёт от голода. Но не умрёт, а, выйдя, как Лазарь, из пустой и нетопленной комнатёнки Дома искусств, вынесет миру пачку исписанных листков под заглавием «Алые паруса» — про чудо осуществления Несбывшегося.

Кстати, Грин приятельствовал с властелином журнала «Новый Сатирикон» Аверченко (тоже Аркадием, как и Пилат), а Аверченко жил как раз в доме Толстого (молодец — вовремя свалил в эмиграцию, а то быть бы ему сорок первым здешним расстрелянным). И, я полагаю, они вдвоём забредали сюда, в квартиру двести три, после распития в ресторане Альберта специального «аверченковского чая». Тогда был сухой закон и коньяк и настойки подавали в чайниках, только надо было убедительно подмигнуть официанту.

Да, ещё одна деталь: редакция «Нового Сатирикона», как мы уже знаем, находилась на Невском, в доме, принадлежавшем Кушелевой-Семянниковой, и там Грин, бывало, встречался с Надеждой Тэффи, жившей в том же доме, что и Каннегисеры…

Я думаю, что даже Лёня Каннегисер, отправляясь на последнюю встречу с Урицким и уже ощупывая в кармане револьвер, всё-таки имел какие-то виды на будущее, надеясь так или иначе ускользнуть от чекистской пули. А уж Урицкий — тот, без всякого сомнения, наметил себе на вечер 30 августа 1918 года массу важных, необходимых, приятных и неприятных дел, разговоров, встреч и совещаний.

Я вот нонешней весной намеревался после Пасхи спутешествовать в Иерусалим, побродить по Святой земле, а тут нагрянула коронавирусная инфекция — моровое поветрие, и все поездки по миру прекратились.

Точно так же сорок лет назад я намеревался поступить в университет, долго и тщательно готовился по всем предметам, а на экзамене у меня в голове что-то щёлкнуло — и я провалился. Никуда не поступил. И вместо того чтобы внимать лекторам и корпеть на практикумах, направился однажды в Аничков дворец, в «Дерзание», поплакаться доброй Нине Алексеевне. А от неё узнал, что набирает новое ЛИТО поэт Виктор Соснора. ЛИТО — это такая маленькая литературная школа под управлением профессионального писателя или, в данном случае, поэта.

Мне только-только исполнилось восемнадцать.

И вот я прихожу в ноябре 1979 года в дом культуры имени какого-то Цюрупы на Обводном канале. Я там никого не знаю. Мне просто сказали: иди в «Цюрупу». Я даже толком не знаю, кто такой Соснора. Слышал, что поэт. Что-то где-то случайно читал: подборку в каком-то журнале, в «Авроре» или в «Неве». Я сижу в коридорчике и жду. Мне сказали: вон там ЛИТО, комната на первом этаже, по коридору направо. Вот я там и сижу. Поджидаю и наблюдаю, как к заветной комнате подтягиваются какие-то люди, по-видимому участники загадочного ЛИТО. Кое-кто из них похож на поэта, и, когда этот некто приближается к двери, я встревоженно задаюсь вопросом: не он ли Соснора?

Уже без пяти семь (занятие по расписанию — в семь).

В конце коридора, где-то за углом, вне пределов видимости, образовалось нечто необъяснимое, как излучение шаровой молнии. Потом из сумрака появился человек: непонятного возраста, небольшого роста, в крупноклетчатой куртке импортного покроя, в джинсах. На круглой голове — едва отросший после машинки ёжик тёмных волос. Крупный римско-католический нос и ни на что не похожие глаза. Он шёл динамичной и чуточку качающейся походкой, неся перед собой пепельницу и стакан.

Именно: стакан.

Подойдя к двери, посмотрел на нас, улыбнулся углами тонкого рта и произнёс:

— Это только вода. Вода.

Вошел в комнату. Мы — за ним. Стол, наподобие того, что в «Дерзании», но покороче. Стулья. Все расселись.

Человек со стаканом разместился во главе стола, водрузил свою ношу перед собой. Пока прочие рассаживались, вытаскивали пачки машинописных листков со стихами, он достал сигарету. В процессе закуривания произнёс, обводя присутствующих заинтересованным взором:

— Здесь нельзя курить. Предупреждаю всех. Только мне можно.

Потом началось чтение стихов по очереди, обсуждение и прочее.

Возможно, я сваливаю в одну кучу воспоминания разных дней. Это, в общем-то, неважно. Речь о том, что едва Соснора появился в поле зрения, стало ясно, что это именно он. Никто другой таким быть не может. Совершенно иной, нежели все.

Таковы впечатления восемнадцатилетнего юнца.

А вот что я скажу теперь, по прошествии сорока лет.

Я не встречал (по крайней мере, в близком общении) другого такого человека, который бы всем своим бытием постулировал: Бог есть!

Он не ходит ни в какую церковь, и ни от кого я не слышал таких едких и даже, может быть, хульных высказываний о «святом», как от него.

Он говорит о Боге как о своём знакомом.

Не знаю, что там у него с верой и религией. И не хочу знать. Просто, глядя на него и общаясь с ним, невозможно не ощутить прикосновение иного мира.

Вот, к примеру, факт: Соснора — алкоголик. Это, конечно, само по себе не диво. У меня много знакомых алкоголиков, гораздо больше, чем хотелось бы. Умных и не очень, талантливых и заурядных, добродушных и опасных, холериков и меланхоликов. Некоторые из них ещё живы. И у всех одно общее качество: войдя в то самое состояние, они теряют себя. Соснора — один-единственный из всех — наоборот.

Выпив стакан с таким сосредоточенным вниманием, с каким, наверно, Сократ пил свою отраву, он уходит в запой. И, уйдя, не превращается в трясину, как все остальные, а как-то пластично твердеет. Как будто умирает и оживает одновременно. И пока его тщедушное тело путешествует в здешнем мире по странным траекториям, невидимая душа ведёт страшные борения и кружит в околозвёздных пространствах. Заканчиваются борения и полёт, и он возвращается, измученный, израненный и едва живой, но обогащенный новым таинственным знанием. Как космонавт при нештатном спуске с орбиты.

Как-то однажды, после очередного занятия в Цюрупе, мы всей толпой пошли к некоей стихопишущей девушке. Она обитала в коммуналке где-то в начале Невского. Конечно, взяли выпить. Мы, юнцы и юницы, выпивали вина понемногу. Не помню, пил ли Соснора. Попутно читали стихи. И Соснора стал читать. Это была недавно написанная и совсем не напечатанная «Баллада Эдгара По».

Бил верховный час — двенадцать! Думается, что мне

делать

Над финалом фолианта Знаний Индии и Дня…

…Гоголю ещё семнадцать. Площадь же уже Сенатска.

Пушкин вычеркнут из списка. Лермонтова демонизм…

…Русский мальчик — с револьвером, –

икс?…

Угрюмый питерский вечер, сумрачная комната в коммуналке, скрипучий паркет, тёмные резные шкафы, лепнина на потолке. Светлые пятна лиц вокруг большого стола. На столе — бутылки и печенье.

Произносимые Соснорой строки бьют током. Его голос глубок, с некоторым специфически соснорианским акцентом, и звучит откуда-то оттуда.

И особенно нездешним током пробивают те главные слова, ради которых всё написано.

Но ответь мне: в том тартаре встретимся ль мы с ней

и так ли,

пусть не в ситце, не в тиаре (извещён я: нагота!).

Будем ли мы там и те ли? — души пусть! — не трать о теле,

говорить хоть с глазу — то ли?

— Никогда!

За год до этого стихотворения погибла бывшая жена Сосноры Марина Яковлевна. Кажется, покончила с собой. Точно не знаю.

Встретимся ль мы там? И те ли?

Опять я всё путаю. В тот раз читалось, кажется, другое стихотворение, а это тоже читалось, но в ином антураже. Какая разница. Мы проехали Гостиный двор и пересекаем улицу Ломоносова, бывший Чернышов переулок. В конце переулка — площадь возле Фонтанки и круглый сквер на ней, так называемая Ватрушка. А рядом — улица Зодчего Росси, где жил Соснора.

Он там жил в одном доме с балеринами. По этому адресу расквартировано всемирно известное Вагановское училище, ныне Академия балета. В этом огромном строении, внутри, во дворах, темнели какие-то двери, а за ними скрывались лестницы, ведущие в коммунальные квартиры. В одной такой квартире почему-то жил Соснора, хотя, вообще-то, там обитала в основном театральная публика.

Он здесь жил, и мы иногда, после занятия ЛИТО, доходили пешочком до Ватрушки. Каким-нибудь майским тёплым вечером приятно было посидеть с полчасика на скамейке под липами, глядя на памятник-бюст могучего Ломоносова.

Вот, мы сидим на скамейке, как в том же его стихотворении.

Он с глазами, я с глазами. Оба смотрим в оба…

На бюсте Ломоносова топчется, может быть, вран, а может, голубь.

Вран «всегда» сидит на бюсте, я «всегда»

пишу в бумаге…

(Соснора — из цирковой семьи: его отец Александр Соснора в молодые годы выступал в цирке акробатом, где-то на юге, в Крыму. И вполне возможно, что на его акробатические номера смотрели сверху, из амфитеатра, два печальных глаза, расположенных над широкими тёмными усами: Александр Грин. Тоже ведь крымский человек).

Но сейчас мы сидим на скамеечке, на Ватрушке, и разговариваем. Вернее, говорит Соснора, а я иногда поддакиваю.

— Ты, Анджей, хороший собеседник: ты молчишь. Самый лучший собеседник — тот, который молчит. Обо мне как-то Кирсанов сказал, что я идеальный собеседник. В Москве были два знаменитых болтуна: Маршак и Семён Кирсанов. Меня Кирсанов как-то зазвал в гости. Я сидел у него пять часов, и он всё говорил, а я только изредка вставлял «ну». Я, наверно, сказал «ну» раз триста. На другой день прихожу к Лиле Брик, и она мне с порога: «Виктор, вы что, сумели переговорить самого Кирсанова?! Он мне с утра звонит и заявляет: Соснора — такой интересный собеседник!»

Я хихикаю и поддакиваю.

— Верный признак шизофрении — когда в шуме начинаешь слышать музыку. Я как-то летел в самолёте. И уже входил в это состояние — уже выпил. И вот начинаю слышать в рокоте моторов симфонию Бетховена. Я послушал симфонию, она закончилась, и я начал слушать другую. Так, пока летел, прокрутил весь репертуар. А когда прилетел, мне совсем уже плохо стало и меня забрали в психушку. Там недолго держали. Надо было мне ставить капельницу. Медсестра — здоровенная, вон, как этот памятник. (Указывает на бронзового Ломоносова.) Стала колоть и попала в нерв. А я жилистый, как со всей силы эту капельницу запустил в стену, вместе с медсестрой… Меня из сумасшедшего дома выгнали.

Я поддакиваю, киваю и вспоминаю соснорино: «…Я сижу в сумасшедшем доме, // И никак не сойти с ума».

— Думают, алкоголиком быть — это удовольствие. Нет. Это тяжёлая работа. Месяц пьёшь, и с тобой происходят разные приключения, и общаешься там… А потом надо как-то из этого выходить. Иначе подохнешь. Творчество и запой — два совершенно разных состояния. Работа над стихом требует полной ясности сознания.

Киваю. Поддакиваю.

— Надо сначала услышать то, что от того, оттуда. (Тычет пальцем вверх, в небо). А потом точно зафиксировать. Просто. Отбросить всё лишнее — как Буонаротти.

Ворон или голубь взлетает с головы Ломоносова и растворяется в темнеющем небе.

— Вот так. Всё делает Бог. А человек только калечит.

В майских сумерках я оглядываю окружающий мир. И правда: всё вокруг — деревья, воздух, река Фонтанка, птицы, люди, камни — сделано Богом и затем в разной степени искалечено человеком.

— Но как же быть? Что делать, чтобы перестать калечить и начать творить настоящее, как Бог?

Я поворачиваюсь, чтобы задать этот вопрос — но мой собеседник становится тонок и прозрачен, как дым, черты его дантеобразного лица, поколебавшись, улетают, исчезают в тёплом воздухе. Его нет. Я один на скамейке.

Виктор Соснора умер, и прах его развеян над Ладожским озером возле Шлиссельбургской крепости.

Вдруг он появляется, такой, каким был сорок лет назад, в джинсах и куртке, и говорит с улыбкой (то, что сказал однажды, когда мы путешествовали по этому городу: он был в запое, а я помогал ему дойти до дома и не упасть):

— Эх, Анджей, нет в тебе человеколюбия.

Обернулся вороном и улетел.

Об именах домашних животных

Смотрите-ка, мы уже далеко от Ломоносова и Ватрушки. Наша электроколымага пересекла безбрежное, как Ладожское озеро, пространство Сенной площади. В просвете Кокушкина переулка промелькнул дом Зверкова — тот самый, в котором жил Гоголь и где Поприщин обнаружил пачку собачкиных писем.

Домище этот, 1820-х годов постройки, реконструировал незадолго до революции гражданский инженер некто Зазерский Алексей Иванович — между прочим, один из архитекторов нашего с Рассеянным родного термитника: Бассейная, шестьдесят. Он же главный электрозодчий петербургского трамвая: все электроподстанции и центральная трамвайная электростанция — его рук дело. Так что мы катаемся на трамвае отчасти благодаря его трудам. Такой бравый мужчина с усами, в инженерской фуражке с молоточками. Он всю жизнь что-то строил, даже и при советской власти. Он и жил в построенном им же доме, рядом с моим дедом и бабушкой. И умер от голода в блокаду, в 1942 году, одновременно с моим дедом.

Это опять-таки к слову.

Что касается Поприщина, то, вспоминая, как он искал истины в письмах собачонки, я думаю, что этот чиновник был, пожалуй, не такой уж сумасшедший.

Глядя на домашних животных, я начинаю подозревать, что они скрывают в себе некую правду о нас, которую мы сами не хотим или боимся осознать.

Поэтому между человеком и животным иногда возникает таинственная связь, уходящая за пределы видимого мира. Собака умирает на могиле хозяина. Князь Олег принимает от черепа коня смерть во образе змеи. Гоголевская Пульхерия Ивановна, милейшая старосветская помещица, отправляется на тот свет по мановению своей кошечки.

Это всё литературные образы. Однако у меня была родственница, троюродная сестрица, у которой проживали кот и кошка. Так вот, она недавно умерла, причём внезапно, и котик не пережил её исчезновения и вскоре последовал за ней на тот свет. Кошка уцелела, а молодой и здоровый кот околел, хотя их обоих кормили и за ними ухаживали.

Вообще, домашние животные — загадочное и непостижимое явление окружающего мира.

Во-первых, они — животные, и между собой ведут себя как животные, но по отношению к человеку проявляют совершенно не фаунистические свойства. Например, сравните, как собаки смотрят на собак и как они же заглядывают в глаза человеку. Или вот кошки: между собой никогда не мяукают, а к человеку периодически обращаются посредством этого жалобного, детского звука.

Потом, они с человеком невероятно терпеливы. Какое живое существо позволит безнаказанно проделывать с собой такие процедуры, которые устраивают тем же кошкам люди, особенно дети? Тискают их и вертят, и кидают, и дёргают за усы, и хватают за хвост… А кошка в ответ, только когда уж совсем невмоготу, подаст голос или слегка оцарапает когтем, хотя могла бы и полоснуть…

Конечно, у них бывают разные характеры, но и характерами своими они подстраиваются под определённого человека.

Есть непреодолимая граница между человеком и животным. Но не менее труднопроходимая граница существует между домашними животными и дикими. Домашнее никогда не станет окончательно диким, а дикое — совсем домашним.

Более того, в дикой природе не существует видов-прототипов домашних животных. Это, как говорится, научный факт. Даже среди вымерших, ископаемых представителей дикой фауны не удаётся однозначно выявить те виды, от которых произошли наши милые доместикаты. В науке давно идут споры о том, от какого дикого вида произошла собака, от какого — домашняя кошка, корова, лошадь… И уверенных ответов до сих пор нет.

Так что нам начинает казаться, что они ни от кого не происходят, а так и были созданы Богом — специально для человека, и в раю проживали уже с Адамом и Евой.

И, кстати, интересно, что с ними происходит после смерти? Ведь котик-мурлыка, верный друг собака, любимый конь или коровушка-кормилица отразились в душе человека и, значит, обрели в какой-то мере человеческую способность к бессмертию.

Поэтому вовсе не так уж удивительно, что какая-то там собачонка, подстраиваясь под своих Адама и Еву, приспособилась писать письма, как делают это люди. Конечно, тут имеет место проблема техническая — как именно она их пишет: лапой, языком или хвостом. На это Поприщин не обратил внимания. Но я вот многократно наблюдал, с каким интересом моя кошка Матрёна относится к компьютерной клавиатуре. Она внимательнейше наблюдает за моими манипуляциями над этим предметом и, как только я отворачиваюсь, пытается сделать что-то сама. Почему бы не предположить, что она хочет нечто написать? Да, может быть, и пишет тайком, когда никто не видит, и отправляет в виде электронных писем на адреса своих разношёрстных подруг.

Что-то примерно в таком духе:

«Дорогая, милейшая моя подружка Сонечка!

Как твои лапки? Как твои усики? Здоров ли твой хвост?

Что твои люди: купили ли они наконец любимую тобою индейку или продолжают пичкать курицей? Даже если так, не обижайся: они у тебя милые, но просто не понимают нормального языка, как, впрочем, и все им подобные. Мои вот тоже: вчера подали на ужин старую перемороженную невкусную рыбу, которую сами не едят, и удивлялись, что я, понюхав, отошла от кормушки. Конечно, пришлось потом частично съесть, чтобы не расстраивать Адама и чтобы Ева не выбросила всё вон.

Впрочем, это неважно.

Представь, мне сегодня не дали спать эти чёрные птицы за окном. Такие большие, бессмысленные и крикливые, с лакированными здоровенными носами. Я вскочила от их криков на подоконник — посмотреть. Они прыгали по веткам, взлетали, садились и о чём-то без конца ругались с другими птицами, такими же большими и бессмысленными, только серо-белого цвета. Не понимаю, зачем нужны такие безобразные клювокрылы? Мне куда более приятны маленькие птички, размером с половину моего хвоста — вот эти так прямо очаровашки, и с ними, наверно, интересно было бы иметь дело.

Говорят, мой папа дружил с вороной — большой, крикливой и с носом. Я-то отца не помню, но мне рассказывали. Он чёрный, и она чёрная. Ходили по двору друг за дружкой: она каркнет, он побежит; она от него — он за ней; он обратно — она за ним. Так вот и жили в любви и согласии… Не в неё ли я такая уродилась?

К чему это я? Пустое, в сторону.

Кстати, ни Адам ни Ева не обратили никакого внимания на крики и дрязги этих летающих монстров. Только Адам что-то пробормотал, поворочался с полминуты и снова засопел. Ева даже не шевельнулась.

Я вообще удивляюсь, глядя на Адама и Еву. Не могу не поделиться с тобой моими наблюдениями. Дело в том, что у них в жизни присутствует утомительно бесконечное количество мелочей, которыми они занимаются всё время, когда не спят. Спят они, кстати, удивительно мало и по большей части ночью, но это ладно. Главное, что они погружены в свои бессмысленные мелочи и при этом как будто совершенно не замечают важного — того, что одно только есть на потребу.

Например, они всё время что-то делают со своей шерстью, и без того весьма странно растущей, чтобы она стала ещё страннее. Затем, они постоянно меняют свои разноцветные шкурки, даже, бывает, по несколько раз в день, как будто хотят, чтобы их не узнали. Хотят утаиться от кого-то. Смешные! Как будто не понимают: меняется только их обличье, а запах-то остаётся! Ева ещё к тому же каждый день рисует что-то яркими красками на своей мордочке.

Да. Ещё того удивительнее их времяпрепровождение вечером. К примеру, они любят сидеть и пялиться в плоский и непонятный предмет, отдалённо напоминающий окно. Они глядят туда с необъяснимо азартным вниманием, как будто там что-то происходит. А там ничего нет (я заглядывала), кроме блестящей непрозрачной поверхности, на которой всё время вспыхивают и гаснут разноцветные пятна. Им, Адаму и Еве, вероятно, мерещатся в этом мельтешении настоящие предметы и существа, потому что Адам при этом иногда кричит, иногда хохочет, а Ева даже может и всплакнуть.

Причём заметь: совсем возле — подлинное, непридуманное окно, а за ним — качающиеся деревья, птицы прыгают по веткам; внизу по земле пробегает всякая мелкая живность… Там так много интересного, постоянно меняющегося, и всё настоящее, живое. А они торчат, не отрываясь, перед своим окошком-дыркой и лишь изредка подходят к окну реальному, почти не смотрят в него.

Не правда ли, странно? Почему их всё время волнуют какие-то выдумки и не интересует реальный мир?

Рядом — всё такое живое, а они занимаются тем, чего нет.

Скажи мне честно: твои такие же? Поделись впечатлениями, и подумаем над этой загадкой вместе.

Впрочем, не спорю: они — тёплые и, в общем-то, приятные создания.

Да, кстати, чуть не забыла. Тебе будет интересно. Тот большой рыжий парень, который (помнишь, ты рассказывала) пел по ночам у твоего окошка, сегодня забрёл на наш двор. Я видела своими глазами: он шёл деловой походкой в направлении той загородки, за которую мои Адам и Ева уносят всякие съедобные и несъедобные вещи (кстати, зачем? тоже вопрос; видимо, это что-то из области благотворительности). У него ободрано ухо и всклокочена шерсть на левом боку — видимо, он дрался с кем-то. Уж не с тем ли полосатым здоровяком и не из-за тебя ли?

Кроме того, я своими ушами слышала, что…»

Ну дальше неинтересно: про стрижку когтей и кошачьи пилюли.

Пока я читал это электронное послание, Матрёна тихонько подошла сзади, подумала с полминуты и запрыгнула ко мне на колени. Как ни в чём не бывало улеглась, поворочалась, уткнулась холодным носом в мой локоть и замурлыкала.

Она мне мешает работать, но я не могу её прогнать. Интересно почему?

И ещё интересно: почему мы даём имена всем без исключения домашним животным? А некоторым, например кошкам, зачастую именно человеческие имена?

Впрочем, я в детстве был знаком с поросёнком Костей, бычком Борей, попугайчиком Фёдором.

А у моей мамы был любимый кот Урсик. Это имя тоже можно трактовать как человеческое и даже христианское: есть такой святой Урс (что значит медведь), и даже не один.

Так вот, этот мамин Урсик пришёл к ней сам по себе. Как раз в ту квартиру номер три, что в доме шестьдесят по Бассейной, или Некрасова. Мама была девочка лет пятнадцати. Пришёл с чёрного хода. Тогда во всех больших питерских домах имелись парадные лестницы и хозяйственные, так называемые чёрные. И в квартиру можно было попасть не только с парадного, но и с чёрного хода — на кухню. Наша квартира уже давно была коммунальной и на кухне всё время толклись разные домохозяйки. Одна такая домохозяйка (кстати, жена профессора Зильбера, брата известного писателя Вениамина Каверина, который тоже Зильбер) что-то такое варила, или парила, или шинковала на кухне.

Дело под вечер. Тихо. Вдруг — лёгкий, как будто неуверенный стук в дверь, в ту, что на чёрную лестницу. Нина Ивановна (которая жена Зильбера), удивляясь, пошла открывать. Двери в те времена были добротные, толстые и — наследие беспокойных революционных времён — запирались не только на замки, но и на всякие скобяные изделия: задвижки, крюки и так далее. Вот Нина Ивановна отмыкает крюк, отодвигает задвижку, отворяет дверь — а за ней никого. Тёмная пахучая пропасть чёрной лестницы. «Послышалось», — думает жена профессора, замыкает дверь и отправляется шинковать дальше. Только берётся за нож или за что там — за сечку, — опять тихий стук, малость поувереннее. Чертыхаясь, она снова плетётся к двери, отмыкает — и видит: никого. Но не совсем. Внизу, у порога, сидит статный красавец кот в чёрном сюртуке с белой манишкой и глядит на неё снизу вверх большими круглыми глазами.

Пока Нина Ивановна думала, что ей делать, кот встал на четыре лапы, поднял хвост и, вежливо лавируя меж её шлёпанцев, проследовал на кухню. А затем уверенно двинулся в коридор и далее, в сторону нашей комнаты, бывшей столовой. Оттуда по каким-то делам вышла девочка — моя мама. Кот направился прямо к ней. И стал Урсиком.

В общем-то, его происхождение более или менее понятно. Это всё имело место вскоре после войны и блокады и конкретно во время так называемого «Ленинградского дела». В городе вовсю шли аресты: гребли всех, кто работал в партийных или советских органах от районного уровня и выше. (Моя крёстная тоже ждала ареста, но её не тронули: она была беспартийная, единственная такая на руководящей должности, а трогали только партийных.) Как известно, из арестованных почти никто не вернулся домой. А членов семей тоже высылали к чёрту в двадцать четыре часа. Так что по лестницам таких вот солидных домов, как наш, где имели жильё начальники среднего звена, в разгар «Ленинградского дела» бродило много холёных домашних, но уже бесхозных животных.

Наш Урс не разделил судьбу большинства: он постучался в нужную ему квартиру и нашёл искомую хозяйку. Впрочем, кто тут хозяин, кто гость — сказать трудно.

Девочка и кот подружились. Мама рассказывала, что он был её талисманом: она, например, готовилась к экзаменам, и если Урсик сидел у неё на коленях, то она потом шла и сдавала на пятёрку. А если нет — то максимум на четвёрку.

И ещё она рассказывала, что Урс отчасти ревновал её к мальчишкам. Или просто был тактичен. Когда к ней в гости приходили молодые люди, он вставал и уходил из комнаты.

Так они и жили душа в душу, пока кот не умер.

И любопытно, что Урсик покинул свою Верочку как раз перед тем, как к ней в гости впервые пришёл молодой человек, иностранный студент, поляк по имени Анджей. Мой отец.

Как понять учителя

Лет семь-восемь назад я забрёл в университет, в — как его теперь? — СПбГУ. В здание Двенадцати коллегий. Когда-то я там частенько бывал, читал книжки в университетской библиотеке, да и работал тут же рядом. Да. А моя бабушка, моя крёстная, мой дед, который умер в блокаду, да и моя мама — все они учились в университете и тоже наматывали вёрсты и километры по коридору этого старинного здания. Моя мама где-то тут познакомилась с моим отцом — в университетском хоре, в котором они пели, он и она.

В общем — здание с прошлым. Кто только не бывал и не хаживал: от Пушкина до Ленина и от Гоголя до Блока.

Да, так вот, я забрёл в Двенадцать коллегий, в церковь, на крестины своей внучки. Там такая своеобразная церковь, совмещённая с музеем. До революции была церковь Петра и Павла, после революции её закрыли, а потом переделали в музей истории университета. А когда советское время кончилось, то обратно вернули Богу, но и музей оставили. Так что там во время богослужения, если станет скучно, можно разглядывать студенческие мундиры позапрошлого века или читать матрикул студента Александра Блока и выяснять, кем он был — двоечником или наоборот.

Там вот так, боком, стоят витрины со всякими экспонатами, а так, прямо — аналои с иконами. И вот на одном аналое возле алтаря я вижу икону современного письма. Изображён святой — тонколицый, крупноглазый. Написано: «Священномученик Владимир Лозина-Лозинский». Такая длинная надпись, такая необычная фамилия. Потом я узнал, что она на самом деле ещё длиннее: Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский. Но дело, конечно, не в фамилии. Дело в том, что в мою душу почему-то западает этот образ. Я и знать не знаю, кто он: судя по титулу и одежде, репрессированный советской властью священник. Но лик почему-то проникает куда-то в глубины сознания и запечатлевается там. И живёт в глубине, и не даёт покоя, как тот вопрос-камушек о внезапной смерти.

Он мне не даёт покоя уже лет десять, и, чтобы что-то с этим поделать, пришлось писать о нём в книжках и даже немножко в стихах[41]. И только недавно я осмыслил, почему (наверно) его образ обосновался в моём сознании: потому что он похож на моего отца. Вернее, мой отец на него. Не то чтобы сильно, но чем-то похож. Отца я знаю по фотографиям — отпечаткам света на бумаге. А отца Владимира — тоже по отпечатку, только не солнечного света, а божественного, нетварного. Икона святого — это фотография человека в божественном свете.

А вспомнился сей новописанный образ потому, что мы уже повернули с бесконечной Садовой и объезжаем садик Николо-Богоявленского (в обиходе — Никольского) собора.

В Никольском соборе я первый раз в жизни стоял пасхальную службу.

В Спасо-Преображенском узнал, что Бог — здесь, а в Никольском — что Он воскрес.

Это было давно, лет сорок назад. Впрочем, что такое сорок лет? Недавно.

Весенним холодным вечером мы бродили с друзьями из Соснориного ЛИТО и случайно забрели в собор.

Ну, конечно, не случайно. Уже и до того ходили кругами возле церкви. Но тут зашли — и так удачно.

— «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют не небесех…»

— «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!»

Вот так штука! Был мёртвый — и воскрес! Вот Он!

Это так меня поразило, что даже заболел живот, и я еле достоял до конца службы. А когда всё кончилось, я вышел в совершенно иной мир и живот перестал болеть.

Но речь не обо мне, а о Владимире Лозина-Лозинском.

Он, конечно, многократно бывал тут, в соборе. Стоял в безлюдном полусумраке перед резным иконостасом, где-то слева от клироса, может быть, на том самом месте, где я потом буду замирать в колыхании пасхальной толпы.

Я сейчас не стану подробно распространяться об этом человеке (про него можно прочитать как раз в тех упомянутых книгах). Суть в том, что он был просто человек. Из образованной семьи, примерно как семья Каннегисеров: отец — преуспевающий врач в хорошем чине, брат — поэт… (кстати, покончил с собой подобно Сергею Каннегисеру или, вернее, тот подобно ему…).

Ровно за двадцать четыре часа до того, как Каннегисер Лёня взял велосипед и поехал в направлении кабинета Урицкого, Владимир Лозина-Лозниский оказался случайным свидетелем ареста своего соседа по дому священника Александра Васильева. Батюшку увели под конвоем люди в чёрном, а на следующий день в другой точке пространства Лёня пальнул в гугнивого Моисея — и попал. После этого в Петрограде начался красный террор. То есть стали ставить к стенке и стрелять людей — не в чём-то виновных, а случайно подвернувшихся под руку. Такая форма революционной истерики. Застрелили и священника Александра. Его вина перед революцией заключалась в том, что он был духовником царя, то есть принимал исповедь и отпускал царские грехи. Впрочем, в сложившейся ситуации вопрос о вине и невиновности не ставился. Тогда тихий Владимир с четверной фамилией решил стать священником — видимо, чтобы и его застрелили.

Ну и конечно, добился своего. После четырёх арестов, трёх лагерных сроков, после семнадцати лет служения по разным храмам, гонимым, как люди, и закрываемым один за другим. Арестовали, увезли, осудили, всадили пулю в затылок и закопали в неизвестном месте, где-то под Новгородом.

А до того он непременно бывал в Никольском соборе, потому что там в лихие годы служил его духовный отец протоиерей Николай Чуков. (Я, правда, не уверен, духовный ли отец и в какой степени духовного родства они состоят, но в какой-то близкой). Этот самый священник Чуков, олонецкий уроженец, перебрался в красный Петроград из красного Петрозаводска чуть ли не в тот самый день, когда расстреляли Александра Васильева. Потом он был настоятелем нашей университетской церкви, перед её закрытием и даже чуточку после, в разгар революционной смуты. Дело в том, что храм в Двенадцати коллегиях прикрыли в 1919 году, но приход существовал, и богослужения совершались на квартирах кое-кого из профессоров. Эти квартирно-катакомбные службы посещал Владимир Лозина-Лозинский. Затем отец Николай перешёл в Никольский собор, а Владимир принял сан и сделался последним настоятелем университетской церкви на дому. А ещё перед принятием сана он учился в Богословском институте у того же отца Николая, который был там ректором. Так что между ними — тесная связь и преемственность.

Отца Владимира в первый раз арестовали, посадили и выпустили весной 1924 года, как раз когда отец Николай начал служить в Никольском соборе. Он туда попал непрямым путём: двумя годами раньше был тоже арестован, осуждён вместе с митрополитом Петроградским Вениамином на смертную казнь. Митрополита расстреляли, а Николаю Чукову расстрел заменили тюрьмой и через год выпустили. И вот, он пришёл в Николо-Богоявленский собор и стал там настоятелем. И надо думать, что отец Владимир, как только освободился из своей темницы, направился именно в этот храм поблагодарить Бога за избавление, потому что его родную университетскую церковь уже прикрыли окончательно. А через год отца Владимира снова арестовали и на сей раз запихали на три года в СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, — а оттуда загнали куда-то под Иркутск и так далее. На брега Невы он больше не вернулся.

А отца Николая арестовали в 1930 году по известному «Делу академиков» (это что-то вроде переиздания «Шахтинского дела» в ленинградском формате). Правда, через месяц выпустили. Потом арестовали в 1935 году, после убийства Кирова, и припаяли пять лет ссылки. В 1937 году арестовали в Саратове, но почему-то выпустили. Там, в ссылке, он овдовел и вскоре принял монашеский постриг с именем Григорий, а потом, после войны, стал митрополитом Ленинградским и поселился как раз в Николо-Богоявленском соборе. Ибо в соборе, на хорах, была оборудована маленькая квартирка для митрополитов, так как жилья в городе им не полагалось.

Да, забыл сказать, что два сына и дочь Николая-Григория Чукова погибли в Ленинграде во время блокады. Съели ли их крысы, или их трупы сожгли в печи на месте нынешнего парка Победы, или бросили в общую траншею на Пискарёвке, как моего деда, — этого я не знаю.

К тому времени останки отца Владимира уже истлели во влажной новгородской земле. А может быть, остались нетленными. Может быть, их ещё обнаружат и станут почитать как святые мощи.

Такая вспомнилась история про ученика и учителя.

Вот надо же, у меня в кармане книжечка «Новый Завет». Нашлась, а я думал, что давно потерялась. Эту маленькую карманную книжечку, отпечатанную мелким шрифтом на тонкой бумаге, мне привезли тайком из-за границы в советские времена, когда всё такое «религиозное» было запрещено. Я всегда носил и возил её с собой; однажды её отобрали при обыске, но вернули. Спасибо майору милиции, что не стал шить дело, а то могли бы и меня посадить вместе с нею. Несколько раз она терялась, находилась и в конце концов потерялась окончательно. Так я думал. А вот — чудесным образом нашлась.

Открываю в серединке. Что это такое? Евангелие от Луки. И там вот какая описана картина.

С Ним шло множество народа; и Он, обратившись, сказал им…

Мы представляем себе каменистую дорожку, вверх-вниз, по каким ходят в тех краях — в Галилее ли, в Иудее ли. Солнце жарит, птички щебечут. Пахнет лимоном, лавром и чем-то ещё таким жарко-пряным. По дорожке шуршат и похрустывают сотни сандалий. Идёт Человек: чуточку, наверно, выше среднего роста, одетый как все, да и вообще такой, как все, но почему-то неуловимо другой. Мы даже не можем толком описать его внешность. Ну там прямой нос, длинные волосы, борода… Всё это есть и всё это неважно. Скажем так: идёт Человек.

А вокруг и за ним, забегая сбоку, вприпрыжку, быстро или медленно — множество других. Чего они от Него хотят, интересно? Переговариваются между собой, что-то у Него, наверно, спрашивают. Мы не слышим их отдельные голоса, а только согласное гудение, как гомон пчёл возле улья.

И вот в ответ на что-то такое Он и говорит:

— Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником.

Все останавливаются. И Он. И после небольшой паузы:

— И кто не несёт креста своего и идёт за Мною, не может быть Моим учеником[42].

Да. Они все ошарашены, и мы, признаться, тоже.

Ну, про крест — это нам понятно. То есть ничего не понятно, но хотя бы кажется, что понятно.

А вот про «возненавидит»…

Может, тут что-то перевели неправильно?

Посмотрим-ка, что там в греческом оригинале. Глагол мизео. Словарный перевод: ненавидеть, питать отвращение, гнушаться.

Жёстко.

И хотя греческий вариант — это перевод с устного арамейского или еврейского, но, по-видимому, и там было не мягче.

То есть чтобы стать учеником Этого Человека, нужно возненавидеть свою семью, возгнушаться родными и близкими и, наконец, почувствовать неодолимое отвращение к собственной жизни.

А ученик — это кто? Это тот, кто следует за учителем. А куда следует Учитель? Маршрут известен: на крест, в смерть и в Царствие Небесное. А Царствие Небесное — это истинный Рай, то место, куда так хочется, так необходимо вернуться Адаму и Еве.

То есть если я не ненавижу отца, мать, жену, детей и самого себя, то мне закрыт путь в Настоящую Жизнь.

Ну ладно, родных и близких возненавидеть просто. Если начистоту, то мы, наверно, все или многие, любим их и ненавидим одновременно и попеременно. Но ненавидеть свою жизнь…

Нет, и это бывает: возненавидел — и бух с моста в Неву или там в речку Гудзон. Но здесь-то про другое: возненавидеть эту жизнь, чтобы идти к той. Идти — не прыг-скок, а долгим, тяжёлым, мучительным путём. Да ещё тащить на себе тяжеленный и ужасно неудобный предмет — крест.

Как всё это понять и сделать?

Задумаешься.

Интересно, а Владимир Лозина-Лозинский — он ненавидел своего старика отца, братьев и сестёр (мать давно умерла, детей у него не было)? И свою жизнь? Или, наоборот, так ужасно любил их, что не нашёл другого способа действий, как стать священником и пойти на убой?

А отец Николай — ненавидел сыновей и дочь, погибших в блокаду?

Хотя бы изредка — ненавидел?

Не знаю.

А вот что точно знаю, что именно Человек, шедший в окружении ошарашенной толпы по каменистой дорожке, именно Он, тут же, через несколько страниц, скажет:

«Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»[43].

Сопоставив первое высказывание со вторым, выясняем, что нам, если мы хотим жить, то есть спастись от смерти, то есть попасть обратно в рай, в Несбывшееся, в Царствие Небесное — нужно сначала полностью и дотла возненавидеть всё, что у нас было, а потом со всей силой возлюбить то, что у нас есть.

Новая жизнь

Да, так я начал вспоминать про моего отца. Правда, вспоминать нечего: я его не помню, он умер, когда мне едва исполнилось три года, а ему не было тридцати. Как так получилось, отчего умер — не знаю. Мама мне не рассказывала, а я не решался спросить. А теперь и спрашивать не у кого. Да и какая разница.

Не помня отца, я избавлен от необходимости его возненавидеть. Как можно возненавидеть того, чьего образа нет в твоей памяти? Я могу его только любить, потому что, любя родившего меня, я тем самым продолжаю любовь к собственному бытию.

Однако не будем философствовать и всё усложнять. Просто тут тоже небезынтересная история, которую как раз можно вспомнить, пока мы едем от Никольского собора в сторону Васильевского острова.

Там, на Васильевском острове, — здание Двенадцати коллегий. И в этом здании, в его длиннющем коридоре, осенью, кажется, 1951 года появился худенький темноглазый юноша, отдалённо похожий на Владимира Лозина-Лозинского. Правда, тогда никто во всём университетском здании не знал и не помнил ни про какого Лозинского. А юноша шёл лёгкой походкой по бесконечному коридору, вертел головой, с любопытством разглядывая шкафы с книгами, боковые двери и портреты знаменитых универсантов. Где-то в толпе, вечно снующей по этой дороге знаний, пробежала мимо него девушка лет девятнадцати, каштановолосая, стройненькая… Не знаю, обратил ли он на неё внимание. Он шёл, собственно, на занятие студенческого хора. Пришёл. А когда все собрались петь и хормейстер, всему университету и миру известный Гриша Сандлер, уже взмахнул рукой, отворилась белая дверь, и в зал вбежала девушка — та самая. Её задержали по каким-то делам в деканате, и она чуть не опоздала…

Это я фантазирую. Не знаю, где и в какие часы занимался Сандлер со своим хором. И деканат филфака находился, конечно, не в здании Двенадцати коллегий. Однако факт, что моя мама и мой отец познакомились в студенческом хоре Сандлера. И было это давным-давно, а впрочем, совсем недавно: примерно семьдесят лет назад.

Да. Мой отец, неведомо как выжив без родных и близких в разрушенной, взорванной, изничтоженной Варшаве, пройдя распределитель для беспризорников и детский дом, попав в приёмную семью, окончив потом школу, был направлен учиться за государственный счёт в Ленинградский университет. Вообще-то, по маминым рассказам, он мечтал стать ксёндзом, но коммунистическое государство не нуждалось в ксёндзах, а нуждалось в преподавателях марксистской философии. И моего отца направили в Ленинград на философский факультет.

Спасибо коммунистической власти. Если бы мой отец осуществил мечту и стал священником, то меня не было бы на свете. Католическим попам не положено жениться, да и направления в Ленинград не было бы.

Из крушения мечты возникла новая жизнь.

Ну, не сразу, конечно, возникла.

Они познакомились, подружились, пели в хоре, ездили на гастроли (хор Сандлера много гастролировал в свободное от учёбы время). Так они общались довольно долго и в конце концов поженились.

Вот фотография (чего только не найдётся в моём волшебном кармане!). Он и она то ли перед женитьбой, то ли вскоре после. Андрей и Вера. Где-то на фоне гор, кажется в Закарпатье. Или в Крыму. Они туда ездили, наверно, типа как в свадебное путешествие. Молодые, светлые и счастливые. Даже какая-то большая белая собака сидит у ног и преданно в глаза смотрит. Приблудилась, наверное. Пёс Прехтигиар.

Вот так и живите дальше, в счастье, всю долгую жизнь, и отправьтесь туда, в горы, по дороге в вечный мир, рука об руку, в один день и час! И пёсик за вами следом.

Но получилось немножко по-другому.

Беда с этим счастьем. Не даётся оно Адаму и Еве. Андрею и Вере.

Ну вот, они поженились. А ему, моему отцу, Анджею (Андрею в русской версии), надо возвращаться в Польшу. Его же послали учиться за казённый счёт, и теперь следовало вернуться и работать, преподавать чего-то там такое философское, по распределению. А был закон в советской стране, что жить можно либо тут, либо там. То есть нельзя ездить туда-сюда и существовать на две страны. Если женился на иностранке — так пусть она тут прописывается или же проваливайте оба за границу. То же если вышла за иностранца замуж. Либо там, либо тут. Нет, конечно, можно и так: он тут, а она там. Или наоборот. Но видеться вы будете нечасто, так как для пересечения границы потребна виза. А визу нужно ещё получить, пройдя все длинные формальности. И срок её ограничен. Кажется, не свыше трёх месяцев и не чаще чем раз в два года. Это я точно не помню. Но ограничения были.

То есть, чтобы жить вместе, нужно выбирать, с какой стороны рвать все связи: со стороны мужа или со стороны жены. Потому что получить визу для поездки к родственникам ещё труднее, а срок ещё меньше. И не только никакого интернета, но и телефонной связи с заграницей практически не было. Пишите письма.

Возможно, Андрей, у которого родных и близких осталось после войны немного, и согласился бы порвать с оставшимися и переехать в СССР. Но он был обязан отрабатывать в Польше свою учёбу. И потом, где им, Андрею и Вере, собственно, тут жить? В большой, пыльной, освоенной тараканами коммунальной квартире номер три, в доме шестьдесят по улице Некрасова, где у нашего семейства осталось две комнаты: большущая столовая и узкий тёмный бывший будуар? Ну можно, конечно… Любовь, она, говорят, всё преодолевает…

В общем, я не знаю всех подробностей. Андрей уехал в Варшаву. Вера приезжала к нему, когда давали визу. Видимо, думала уже насовсем туда перебраться. Но всё-таки тут родственники. Помните — те, что сидели вокруг стола в моём блокадном сновидении. Бабушка Вера, дядя Коля, крёстная Аня… Очень уж они были друг к другу привязаны. Они вместе выжили в блокаду и во время репрессий. Им трудно было разлучиться.

Ситуация зависла в неопределённом состоянии.

Тут надо было, конечно, кого-то возненавидеть, чтобы принять решение.

Вообще, чтобы принять решение, нужно возненавидеть. Или возлюбить. Или то и другое одновременно.

Но в Советской стране не читали Евангелие и Вера не очень-то знала про возненавидеть и возлюбить.

Пока она думала, как быть и что делать, в один хмурый ноябрьский день её отвезли по скорой в «Снегирёвку» — в родильный дом, что на Надеждинской. И там я родился, и там меня потеряли и нашли… Ну это вы знаете.

Однако фактом своего рождения я сразу бухнул большую гирю на чашу весов. Потому что отпустить Верочку в неведомую заграницу родственники ещё как-то могли, но с нею ещё и меня, потерявшегося и обретённого, — не могли никак. Да и маме с младенцем труднее стало решиться и их всех возненавидеть.

В общем, мы остались тут.

И получается, что, родившись, я взял и разлучил окончательно моих родителей.

То есть они, конечно, оставались в браке и даже по-прежнему любили друг друга. Они, вообще-то, очень любили друг друга, это видно даже на фотографии. Но жить вместе не получилось. А через три года мой отец умер. Как и почему — этого я не знаю.

Умер один, в пустой квартире, в Варшаве.

Вот они и разлучились. Окончательно или нет?

Встретимся ль мы там, и те ли?

Новая жизнь возникает из крушения той, которая была.

«И увидел я новое небо и новую землю…»

Небольшая вставка ни к селу ни к городу, под названием:

Ночное путешествие

Два листка из блокнота. Сверху написано мелким бегучим почерком: «Опознавательный знак трамвая номер пять — два красных софита-глаза».

И ниже, стихами:

…Под фонарем и около киоска

я ждал трамвая. Слышались едва

напевы ветра в струнах перекрёстка.

Как будто бы земля давно мертва.

Лишь дождик-серпантин дрожал по коже.

Я ждал трамвая. Сутки. Месяц. Два…

Но вот вдали, в пучине бездорожья

взошёл багрово-красный глаз его,

двумя огнями заиграл, тревожа.

Он подошёл. В кабине никого.

Муть в окнах, где обычно тьма народу.

Чуть накренясь от веса моего,

он проглотил меня, завыл — и ходу.

Я осмотрелся: душ с десяток нас.

Глухая ночь метала вой и воду

и всё считала такт, чтобы погас

мерцающий сквозь дождевую прелесть

его двойной багрово-красный глаз.

Морзист колёс про стрелки и про рельсы

выстукивал свой сонный монолог.

От встречных фонарей стекло пестрелось.

И было так похоже на урок:

класс спит, бубнит учитель… Вдруг дорога,

взвив провода, рванулась вверх и вбок.

Дух захватило — будто встретил Бога.

Или как шар я в воздух поднялся…

Но спутники мои (их так немного)!

Они всё так же лили голоса,

всё так же в такт кивали головами,

всё так же строго высили глаза.

Я крикнул им: «Я послан Им за вами!

Здесь свет дневной от мертвечины жёлт,

а вы не видите, что за словами…» –

Но голос мой был якорно тяжёл,

тянул ко дну, на цепь в гортань подвешен,

как будто воздух из него ушёл.

Внезапно, кровью завершая экшен,

с окна упала капля и за ней –

другая, третья. Ветер вился, бешен,

играя олеандрами теней,

и фонари во тьму голосовали.

Я глянул — бездна! Кружимся мы в ней.

Но те, в вагоне, пьющие глазами,

всё так же твёрдо высили глаза,

всё так же выдыхали голосами.

Другая жизнь, как по пескам гюрза,

в сосуд втекла. Твердь выросла из пены.

Но те, не шевелясь, смотрели — за.

И понял я, что это — манекены.

Наш заблудившийся трамвай взлетает, неожиданно и плавно оторвавшись от рельс. Через Неву, через Нил и, наверно, Сену. Сквозь низкие облака неясно видно, что за река там внизу.

Там внизу что-то необъяснимое и новое.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет»[44].

(Вот интересно: моря-то почему нет?

Земля и небо — понятно, а море куда делось?)

И вот что мы видим прямо перед собою.

Комната, или камера, или, лучше сказать, помещение — очень похожее на то, что в доме Лазаря, только, пожалуй, чуточку попросторнее. Слабые-слабые огоньки в очаге. Неуверенная, мерцающая полутьма. В помещении — десять человеческих фигур. Они замотаны в какие-то серые пелены (в таком освещении все одежды серы). Даже и непонятно, живые ли это люди или манекены. Они неподвижны: сидят и полулежат перед очагом и на лежанках вдоль стен.

Тихо.

В неподвижности и тишине рождается простенькая мелодия в ритме колыбельной.

На столе вино и снедь.

Мы не думаем про смерть.

Нет ни смерти, ничего.

Лента, надпись на чело:

«Я не здесь, и не ищите.

Раны уксусом лечите.

Не увидите Меня

до утра Восьмого дня».

Один манекен оживает, разматывает свой серый кокон. Молодое лицо, глубокие тени под глазами. Мы видели его гостем в доме Лазаря: Иоанн.

Иоанн. Скоро рассветёт.

Разматывается, оживает вторая фигура. Плотный бородатый человек лет тридцати — Симон. Потом ещё — Андрей. И так далее.

Симон. Что он кричал на кресте?

Иоанн. По-моему: «Отец, почему ты меня оставил?»

Симон. Оставил.

Андрей. И мы его оставили.

Иаков. А что было делать?

Андрей. Да. Не знаю.

Иоанн. Или про Бога что-то.

Иаков. Хоть похороним по-человечески.

Иоанн. Странно, но я забыл. Не помню точно.

Иаков. Похоронить надо. Как следует.

Андрей. Женщины уже пошли.

Иаков. А ароматы?

Андрей. Они купят. Мы дали им денег.

Иоанн. Надо же! Не могу точно вспомнить.

Андрей. Саван подарил Иосиф.

Иаков. Спасибо ему — хороший человек.

Симон. Но как же мы… Как же мы. Все оставили его, все убежали.

Андрей. Успокойся, Симон.

Иаков. А что мы могли сделать? Что ты мог сделать?

Симон. Не знаю. Но не так, не так!

Иоанн. Нет, он сказал: «Жажду!» — и потом: «Совершилось!» По-моему, так.

Симон. Не так, не так! Невозможно.

Все замолкли. Тишина.

Иоанн. Когда распяли, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части.

Иаков. Разделиша ризы моя себе и о одежде моей меташа жребий.

Иоанн. И хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху. И сказали: не станем раздирать его, а бросим о нём жребий, чей будет.

Симон. Скоро будет светло.

Андрей. Уже пошли. Женщины давно пошли.

Иоанн. А он говорит: «Жажду». Тут стоял сосуд, полный уксуса. Напитали уксусом губку, наложив на иссоп, поднесли… Вкусил уксуса и сказал: «Совершилось!»

Иаков. Что совершилось?

Андрей. Женщины давно пошли.

Иоанн. При кресте стояли: Мать, сестра Матери, Мария Клеопова, Мария Магдалина…

Иаков. Да что же совершилось-то?

Отдёргивается завеса над входом. Три белые женские фигуры появляются в проёме двери.

Первая женщина. Его нет там.

Вторая. Камень отвален и никого нет.

Третья. Но в саду, в саду… Я видела…

Все замирают на своих местах, все молчат. Вдруг Симон срывается и, расталкивая стоящих у двери, стремглав убегает. За ним Иоанн.

Рассветает. Становится светло, ослепительно светло. Свет, кружась, сходит сверху хлопьями, как снег. Всё тонет, всё исчезает в этом снегопаде.

Об особенностях рукопожатия

Почему бы трамваю не летать? Человек ведь летает, просто летает — верой, как доказал Александр Грин. И потом, сказано: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет»[45]. Это сказал Тот, Кто ходил по водам, — уж Он-то знает. Ежели горы перебегают оттуда сюда силой творческой воли, то отчего же трамваю не летать?

Александр Грин и сёстры Цветаевы, Марина и Анастасия, жили рядышком, буквально через две улицы. Правда, это было не здесь, а в Крыму, в Феодосии. Если из квартиры Грина, что на углу Галерейной и Земской, выйти и пойти по Земской и, дойдя до конца улицы, повернуть налево, то буквально через пару минут придёшь к Цветаевым. Правда, опять же, они жили в этом месте в разное время. Цветаевы до Мировой войны, а Грин в пору «угара нэпа». Разминулись на двенадцать лет.

А вот в Питере они вполне могли встретиться. Как раз таки в декабре пятнадцатого или в январе шестнадцатого года, когда Марина навещала друзей в Северной столице, а Грин жил где-то тут. Но, конечно, если начистоту, то это маловероятно. Они вращались в разных кругах. Грина не приглашали в те высоко одухотворённые гостиные, где могла возлежать перед камином на медвежьей шкуре Цветаева. Впрочем, Грин был всё же знаком по редакции «Нового Сатирикона» с Тэффи, а та, как мы знаем, жила в одном доме с Каннегисерами. И Грин об руку с Аверченко вполне мог как-нибудь заглянуть к Надежде Александровне Тэффи-Бучинской на чашку чаю.

Вот, представляете, Грин и Аверченко поднимаются по лестнице дома десять по Сапёрному переулку. А сверху как раз спускается молодая рыжеватая Цветаева в сопровождении, допустим, большеглазого Кузмина. А так как Кузмин знаком со всеми, в том числе и с Аверченко, то они останавливаются, обмениваются приветствиями и знакомят Цветаеву с Грином. И Цветаева, например, влюбляется в Грина. Она вообще любила влюбляться, особенно по молодости лет. И далее разыгрывается фантастический роман: мрачный запойный Грин с тюремным прошлым — и вдохновенная Марина, дочь директора Пушкинского музея изящных искусств…

Но нет, Грин всё-таки был не в её вкусе. Она в ту пору любила худеньких огненноликих мужчин, отчасти похожих на моего отца или на Владимира Лозина-Лозинского. И, самое главное, чуть не забыл: Тэффи съехала с квартиры в Сапёрном, кажется, ещё в 1911 году, за четыре года до появления в этом доме Цветаевой.

Так что наш умопомрачительный сюжет умирает, разбившись о непоправимые несовпадения времени и места.

И от него остаётся в качестве послевкусия одна мысль: люди с их умом и волей представляют собой листья, гонимые ветром, и это просто поразительно.

Вот, например, Цветаева. И Грин.

Они, конечно, не пара. «Алые паруса» — и «Тоска по родине! Давно разоблачённая морока…» Но если посмотреть на их фотографии двадцатых годов, то можно увидеть нечто схожее во взгляде. И она и он смотрят с тревожной безнадёжностью и с некоей потусторонней мудростью.

Так, наверно, смотрел бы на нас осенний кленовый лист, если бы имел человечьи глаза. Он бы своим взглядом как бы говорил нам: «Я знаю, я был создан прекрасным, для полёта и для бескрайней воли. Но набежали ветры, нагрянул холод, меня оторвало от ветки и понесло, я пожелтел и высох, меня несёт куда-то в неизвестность. Полёт и воля даны мне, но они оказались совсем не те и не то, о чём я грезил. И я теперь сам не ведаю, кто я таков и где мне покой и пристанище».

И ещё. На вопрос «Что нас ожидает?» он ответил бы: «Все вы умрёте».

Ах, извините, опять я перепутал. Это не лист, это Ксаверий так ответил на данный вопрос. В романе Грина «Золотая цепь» Ксаверий — механическая говорящая кукла. Как всякий механизм, он один раз в пределах круга бывает абсолютно точен.

Взгляд на фотографиях Цветаевой и Грина двадцатых годов такой, как будто они оба только что задали вопрос Ксаверию и услышали ответ.

Это, впрочем, неудивительно, если вспомнить, что они к тому времени пережили и что их ожидает впереди.

Её ожидает возвращение на немилую родину, исчезновение мужа и дочери во чреве НКВД, самодельная петля и неведомое захоронение. Его — судебные тяжбы с издателями, непечатание, запои, безденежье и рак желудка.

Причём Грин — ладно, он сам всю первую половину жизни искал приключений на свою голову и вторую половину расплачивался за это. Тяжело пьющий человек, у которого за плечами солдатчина, гауптвахта, побег, несколько тюрем, ссылка на север, ночёвки под открытым небом и покушение на убийство. Он к тому времени, когда приобрёл тот самый углублённый взгляд, всего-навсего несколько раз чуть не умер от голода и один раз от тифа. И у него не было детей и вообще родных и близких (кроме жены и тёщи), которых слишком уж обидно было бы терять.

Но Марина, профессорская дочка, девочка из хорошей семьи!

Вот у неё в жизни до поры до времени всё хорошо и прекрасно. Правда, осиротела рано, но это, в общем-то, естественно и в порядке вещей. Она до того, как полностью осиротеть, успела выскочить замуж, и совершенно по любви. И дети у неё: девочка и девочка. И успех у мужчин и женщин. И положение в обществе. И намечается успех со стихами. Во всяких салонах и журналах её уже принимают как свою. И есть деньги, родня, квартира и прислуга.

И вдруг — в который уже раз это «вдруг» в нашей истории! — революция. Муж уходит в офицеры и попадает к белым. А она в Москве, каковая оказывается у красных. Муж исчезает в водовороте событий, и она четыре года ничего не знает о нём. А тут голод, тиф, расстрелы и разруха. И она теряет ребёнка. То есть в прямом смысле теряет: сдала обеих девочек, Алю и Иру, в детский дом, а там их уморили голодом. Старшая, Аля, правда, выжила, как бы потерялась и нашлась, а маленькая Ира умерла. А потом вдруг выясняется, что муж жив и пребывает за границей. И Марина, бросив всё, захватив только дочку, уезжает из этого советского кошмара туда, к мужу. И вот её несёт, как лист, из Москвы в Берлин, из Берлина в Прагу, из Праги в Париж. А там ни работы, ни денег, муж болеет, стихи никому не нужны и есть нечего…

Как всё разительно изменилось!

Как пушкинский Евгений: вчера вечером мечтательно предвкушал грядущее счастье, а сегодня утром бежит стремглав, не помня ничего, изнемогая от мучений, туда, где ничего хорошего и впереди ещё того хуже.

У меня был одноклассник — не тот, который в доме Толстого, а другой. Ему потом отрезали голову, как Мише Берлиозу. А в школе это был очень милый мальчик, особенно в начальных классах. И тоже, как Марина Цветаева, Лёня Каннегисер или Верочка Засулич, из хорошей семьи.

Семья и правда была очень хорошая. Папа — обаятельный интеллигент в офицерской форме, мама — красавица и умница, и они любили друг друга. И нас, мальчишек, привечали в своём доме. Папа играл с нами в военные и спортивные игры и вообще всячески опекал нас и возился с нами. В общем, это было счастливое семейство, на которое хотелось указывать перстом и говорить во всеуслышание: «Смотрите, какой должна быть хорошая семья». Ну и мальчик Алёша был приятнейший розовощёкий юный индивид с открытым взглядом и бойким умом.

А потом папа заболел. Что-то у него случилось с сердцем. Алёша тогда, помнится, переживал, что папу отправят на пенсию и уже не дадут полковника. Однако случилось хуже. Как-то однажды (кажется, это было в десятом классе) во время урока дверь отворилась и кто-то взрослый поманил Алёшу на выход. Тот выскочил из-за парты — и вернулся через пару минут с изменившимся, покрасневшим лицом. Собрал вещи и ушёл.

Папа умер.

На девятый день Алёша позвал нас — меня и ещё двух приятелей — в физкультурную раздевалку, там достал чекушку водки и яблоко. Это он принёс помянуть отца. Нас, конечно, с этой водкой застукали и возникли неприятности, но, учтя уважительный повод, взрослые нас не сильно долбали. Алёшу так и вообще оставили в покое.

Мы окончили школу, но продолжали общаться.

Однако в Алёшином доме уже не было так уютно и мило, как прежде. Мама постарела, хотя ещё была красавица, и в глазах её поселилось нечто такое же удалённо-тёмное, как во взгляде позднего Грина. Потом она вышла замуж. Муж у неё оказался не очень приятный, толстый и с кривыми зубами. Так нам казалось, возможно, потому, что они с Алексеем друг друга невзлюбили. Последнее неудивительно, так как Алексис, студент, а потом молодой специалист, стал изрядно выпивать и водить всяких странных личностей в дом. А дальше и того хуже: что-то такое стал покуривать и чем-то таким колоться. А мама, видя это, начала хворать, и взгляд её туманился всё заметнее. В общем, она умерла.

Лёша, которому стукнуло уже лет тридцать, остался в квартире один на один с отчимом. Пил, кололся и водил личностей всё интенсивнее и интенсивнее, видимо, отчиму назло. В итоге его вышибли с работы или он сам перестал туда ходить. Но так как деньги ему были нужны на пропитание и на то, чем колоться, то он повадился приторговывать этим самым. В общем, сделался наркодилером. И, понятное дело, вступил в тёмные конфликты с себе подобными.

У Алексея было очень мягкое рукопожатие — буквально как мешочек влажного песка. Он, наверно, своим мягким рукопожатием не мог мужественно ответить на суровые приветствия окружающего бытия.

Короче говоря, в один непрекрасный день его нашли где-то в Невском районе за гаражами. Он отдельно и голова отдельно.

Хоронили в закрытом гробу. Была зима, холодно. С кладбища поехали к нему домой, на поминки. Там, как обычно бывает, изрядно выпили и переругались. Мы, одноклассники, волком смотрели на отчима, которому досталась квартира. Кто-то на кого-то кричал. Потом разошлись.

По дороге домой я, преодолевая водочный туман, напряжённо думал: почему же всё так хорошо начиналось и так гадко закончилось?

Может быть, из-за мягкого рукопожатия?

Но вот у Марины Ивановны Цветаевой (если она вообще кому-нибудь пожимала руку) рукопожатие было энергичное. В этом я уверен. Однако закончилось и у неё всё не лучшим образом.

Она, как известно, самоубилась.

(Что за штука странная — самоубийство: то, чего нет, сапоги всмятку. Ведь не может же человек самозародиться, так как он может самоубиться?)

Правда, от неё остались стихи и прочая проза, которыми многие восхищаются и до сих пор читают. Но, опять же, во благо читают или не во благо? Тоже вопрос.

В общем, мы с вами совершенно запутались и понимаем, что надо сделать паузу. Помолчать.

И в тишине мы слышим почему-то далёкий голос Сосноры:

— Эх, Анджей, нет в тебе человеколюбия!

В конце двенадцатого часа

Встреча на мосту

В древности, во времена, например, Ефрема Сирина, день разделялся на двенадцать часов. Под днём подразумевается светлое время суток (из чего, кстати, следует, что летом час был длиннее, чем зимой). А ночь — на четыре стражи.

Если исходить из того, что нынешние времена — последние… А это неминуемо так, потому что время заканчивается на текущем моменте и никто не знает, будет ли оно ещё, хотя бы ещё минутка… Так вот, если нынешние времена последние, то получается, что Адам и Ева пришли в этот мир в самом начале первого часа, а мы — без нескольких секунд двенадцать. Очень скоро на смену часам явится стража, всё покроет тьма, а потом настанет окончательный рассвет.

А мы вот так и не разобрались, что нас ждёт — утро седьмого дня или уже восьмого.

Жизнь, как говорил персонаж умного советского кинофильма, состоит из одних вопросов. А хотелось бы, чтобы она состояла из одних ответов.

Раз уж мы летим в неведомых высях вместе с нашим невероятным трамваем, то как раз самое время задаться вопросом про одну известную книгу, в которой персонажи тоже летают.

Почему Булгаков написал «Мастера и Маргариту»?

С чего это, собственно?

Вернее, писал-писал и не написал, потому что книга так и осталась незаконченной. И то, что мы сегодня читаем (и то, что слушали, обомлев, под раскидистой люстрой «Дерзания»), — не венец авторских трудов, а посмертная редакция, составленная из различных недоработанных версий вдовою писателя.

Почему Булгаков мучился десять лет, бросая и возвращаясь, меняя название, имена персонажей, тасуя сюжет, композицию и так далее?

Причём по качеству словесного плетения «Мастер и Маргарита» — отнюдь не лучшее в ряду основных произведений этого автора. Написано ужас как неровно. Местами виртуозно, местами сбивчиво и неубедительно. Самое неубедительное — именно про роман, про любовь Мастера и Маргариты. И вообще, оба заглавных персонажа выглядят условными и призрачными на фоне Воланда и его компании, Пилата, Иешуа и даже Михаила Берлиоза.

На протяжении предшествующего десятилетия, 1920-х годов, Булгаков написал (не считая мелочей) большой роман, россыпь рассказов, четыре полномасштабных повести и вереницу пьес. И всякий раз последующее было краше предшествующего. «Белая гвардия» — анатомический очерк о Гражданской войне, где каждый образ и каждое слово стоят на своём месте и где русско-украинская смута явлена всем своим жутким нутром наружу. «Записки на манжетах», «Дьяволиада», «Роковые яйца», «Собачье сердце» — ступени на самый верх беллетристического мастерства. В них помимо литературной техники, доходящей до совершенства, имеются и ум, и житейская правда, и язвительная прозорливость. (Про пьесы сейчас не говорю — они написаны более для сцены, нежели для книжного чтения.)

И все эти вещи — понятно отчего и понятно о чём.

А «Мастер и Маргарита» — непонятно.

Вот, к примеру, «Собачье сердце». Остроумнейшая сия повесть очевидным образом выросла из убого-фантасмагорической действительности недоразвитого коммунизма. О чём она? О бессмысленности попыток сотворения человека из собачьего материала. О чём «Роковые яйца»? О той же действительности плюс фантазии о грядущем коммунистическом рае, которые оборачиваются адом.

А о чём «Мастер и Маргарита»? Попробуй подбери убедительный ответ на этот вопрос.

И что навело автора на таковой замысел? Откуда в одномерном пространстве индустриализации, коллективизации и культурной революции могла явиться идея романа про Христа и Пилата и про полёты различных персонажей без помощи науки и техники?

Тут всё настолько вопиюще непонятно, что квалифицированный читатель не может с этим смириться и начинает выдумывать всякие толкования. Вот одна моя знакомая учительница литературы написала недавно целую книгу, где утверждает, что «Мастер и Маргарита» — это роман про власть: про взаимоотношения Сталина с Булгаковым, про карательные органы и так далее[46]. Но если это про власть и про Сталина, то при чём тут театр «Варьете» и полёт голой дамы на помеле? И разве кот Бегемот сойдёт за секретного сотрудника ГПУ НКВД?

Мы никак не можем понять, под влиянием чего в сознании автора возник подобный замысел. И самое смешное, что и автор, по-видимому, тоже не мог понять. Об этом свидетельствует весь порядок, вернее беспорядок, работы над романом. Вот он начинает что-то такое вдохновенно писать, правда, без всякого Мастера и без Маргариты, заполняет несколько тетрадок — и сжигает в печке. Часть написанного, правда, каким-то образом уцелела. Через год или два берётся за остатки снова, сплетает новые сюжетные нити, меняет имена персонажей, пишет, пишет — и бросает. Ещё через пару лет возобновляет процесс, возрождает сожжённое, вводит опять новые мотивы и образы… И никак не может закончить в течение пяти лет, до самой смерти. (Для сравнения: «Белую гвардию», вещицу такого же объёма, сделал за год, причём в условиях дико житейски неподходящих и попросту голодных.)

Из описания процесса видно: он сам до конца не понимал, что такое творит и к какому итогу всё это должно прийти.

Поэтому и словесная ткань получилась неровная: местами восхитительная, местами как черновой набросок. И некоторые сюжетные линии и персонажи, появляясь ниоткуда, исчезают в никуда. Кто такой, например, барон Майгель, откуда взялся? Какое отношение к роману о Пилате имеет говорящий пиджак? Как связан театр «Варьете» с историей Маргариты? Зачем вплетены в повествование киевский дядюшка, буфетчик Соков и квартира критика Латунского?

Какой-то хаос и вереница неясностей.

То ли дело «Собачье сердце» или «Роковые яйца», где все-все-все детали осмыслены и увязаны в прочный узел!

И тем не менее для всего мира Булгаков прежде всего автор «Мастера и Маргариты».

И это навсегда.

Потому что в этом недостроенном романе содержится что-то такое, чего нет в других произведениях этого автора, да и во всей мировой литературе.

Необъяснимо притягательная тайна.

Может быть, всё дело в словах про то, что человек внезапно смертен?

Хотя, в общем-то, это всем известная истина.

Или фокус в том, что мы видим Голгофу и Человека на кресте с неожиданного ракурса — глазами Пилата?

Или в самой недоделанности секрет? Открывается тайная дверца там, где не ожидаешь, и световой лучик зовёт в иное пространство?

Непонятно. Не знаю.

Во всяком случае, эта книга написана не так, как все предшествующие произведения Булгакова, а ровно наоборот.

Она взята откуда-то оттуда.

Пока я рассуждал таким образом, в мутном оконном стекле соткался из световых капелек дантеобразный лик Сосноры. И специфический голос произнёс:

— Всякий большой поэт или писатель в конце концов пишет сам на себя антикнигу. Полную противоположность тому, чем занимался всю жизнь.

— Вы, пожалуй, как обычно, малость заостряете, Виктор Александрович. Может быть, не всякий. Но, в общем-то, да.

Вот Гоголь: «Вечера на хуторе…» и «Миргород» с «Ревизором» — а в итоге «Выбранные места из переписки с друзьями». Или Блок: «Двенадцатью» зачёркивает всё написанное ранее и умолкает. Да вот и гумилёвский «Заблудившийся трамвай» по отношению к предшествующему стихотворчеству и акмеизму — очевидное «анти».

Или у Пушкина «Медный всадник». Во всех пушкинских произведениях — позитив и бодрость духа, и если уж не полный хеппи-энд, то, во всяком случае, свет в финале. А в последней поэме — безысходная погибель ни в чём не повинного человека. И на его костях — помпезные парады и бег санок вдоль Невы широкой.

Мы сейчас как раз приземляемся вместе с трамваем примерно там, где бегал взъерошенный Евгений и где Гумилев узрел свой серый газон, — на Васильевском острове.

А до этого Евгений, как известно, созерцал стихию и памятник основателю города с крыльца дома Лобанова-Ростовского, где с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые. И вот что интересно. Если мы проведём линию, прямую, как напряжённый взгляд, от крыльца оного дома через Медного всадника, то получим вектор, отчётливо указывающий на Смоленское кладбище, точнее на его северо-восточные ворота и церковь Воскресения Христова перед воротами. В этой церкви через неполных девяносто семь лет после события с Евгением будут отпевать Александра Блока.

Конечно, церковь, а уж тем более кладбище со спины мраморного льва не видны. Да и не было церкви этой во время наводнения 1824 года.

Но вектор есть.

Воображаемые линии не подчиняются изгибам времени и пространства.

Евгений смотрит туда.

И вот наш трамвай номер пять, с двумя красными глазами, следует примерно туда же. Его конечная остановка или, как говорили раньше, кольцо — у Смоленского кладбища, только с противоположной стороны, по диагонали от церкви Воскресения.

А другое кольцо, или начало маршрута, — там, где я живу сейчас, у Смольного, точнее возле здания Александровского мещанского института[47].

Что же это получается? Мы с Евгением и Блоком, оттолкнувшись от порогов наших повседневных жилищ, стремимся туда, к Смоленскому кладбищу. Спешим, спешим и где-то возле Благовещенского моста сталкиваемся с бегущим навстречу нам Гумилёвым. Вон где опять пересеклись!

Относительно Гумилёва: мы предполагаем, что он летит нам навстречу из глубин Васильевского острова и что замысел «Заблудившегося трамвая» вспыхнул в нём, как искра, именно на Благовещенском мосту. И вот почему. Помните, он рассказывал поэтессе с бантом, что трамвайное видение в сопровождении вороньего карканья посетило его на мосту через Неву, когда он возвращался откуда-то там домой? В то время через Неву было перекинуто пять мостов. Большеохтинский и Литейный мы отметаем, так как у Гумилёва вроде бы никто из знакомых не жил на тихой Охте или на пролетарской Выборгской стороне и не было мест интереса, откуда бы он мог возвращаться на утренней заре по этим переправам. Не годится и Троицкий: он слишком длинный и очень уж открыт всем ветрам; вороньего грая на нём не слышно: посреди широких водных просторов воронам делать нечего. Про Дворцовый можно припомнить, что он оставался немножечко недостроенным, открыли его перед самой революцией с недоделками, так что вряд ли трамваи рисковали носиться по нему, высекая искры из рельс. Остаётся Благовещенский (он же Николаевский). С него, кстати, и Исаакиевский собор хорошо виден:

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине…

Итак, Гумилёв движется по Благовещенском мосту со стороны Васильевского острова, встречает несущийся навстречу трамвай и раздваивается: одна его составляющая продолжает движение по заданной траектории, а другая вскакивает на подножку вагона и мчится в обратном направлении.

Выходит, что забор дощатый, дом в три окна и серый газон расположены где-то на Васильевском острове, наверно, за Смоленским кладбищем, примерно там, где Евгению в сонном мечтании видятся забор некрашеный, да ива, да ветхий домик. Так может быть, это один и тот же адрес? Может быть, Гумилёв следует своей молодцеватой походкой из того самого места, куда спешит, изнемогая, Евгений?

Куда вы, Николай Степанович? Ах, домой! Туда, на Преображенскую, ныне улицу Радищева, к письменному столу, к мальчонке-сыну, он ждёт вас, воина и конкистадора, вертит в ручонках деревянную саблю… Или к молодой жене, которая на сносях… Или всё-таки на Бассейную, к Ирине с бантом…

Поторапливайтесь, летите на крыльях, а то получится как у Евгения: бежал-бежал, преодолевал препятствия и задыхался, примчался на место, глядь — а домика-то и нет.

Кольцо времени

Васильевский остров — исходный пункт многих странствий. Из Круглого зала Академии наук прочерчивались направления путей Гмелина, Миллера, Крашенинникова и Палласа. От причала у Морского корпуса родные и близкие провожали в Кронштадт и в закронштадскую безвестную даль Крузенштерна, Головнина, Беллинсгаузена, адмирала Лазарева с секретарём Гончаровым и худенького, бледного Миклуху-Маклая[48]. В 1922 году тоже здесь, на этой набережной, грузили профессоров на «философский пароход», чтобы не мешали товарищу Шарикову с Иосилевичем строить коммунизм. Сюда же и возвращались (те, кому дано было вернуться). Николай Гумилёв, кстати, сдал коллекцию вещиц, добытых на барахолках Абиссинии, во-он в то здание, в Кунсткамеру. И по сей день там лежат доставленные им весёлые африканские картинки с изображениями святых и крепкая трость из кожи бегемота.

А совсем рядом с Кунсткамерой, в Таможенном переулке, молодой археолог Александр Грач осуществил самые первые научные раскопки на территории Ленинграда — Петрограда — Петербурга. Откопал деревянные мостовые петровского времени и всякий мусор: бутылки, подмётки, пуговицы и курительные трубки. Это происходило примерно тогда, когда моя мама собиралась выходить замуж за моего будущего отца — в середине пятидесятых. А потом этот самый Грач отправился копать далеко, в центр Азии, в страну, запрятанную меж хребтами Саянских гор, — в Туву. Там он копал много лет, у него завелись ученики и ученики учеников, которые, кстати, в юные годы кучковались в памятном нам Аничковом дворце, в противоположном от «Дерзания» углу, в кружке археологии. Кое с кем из них я познакомился и подружился и потом поехал к ним в экспедицию, в загадочную страну Туву… Но это отдельная история.

В Кунсткамере, в Институте этнографии, между прочим, защищал диссертацию один тувинский шаман. Да, именно, настоящий шаман, ему в Туве даже присвоили звание «Живое сокровище шаманизма». Монгуш Кенин-Лопсан, так его зовут. Он шаман, доктор наук и член союза писателей. Я с ним пил араку в географическом центре Азии. Это тоже так, к слову.

А в той стороне, куда невский ветер унёс Гумилёва, на противоположном конце нашего пятого трамвайного маршрута, на улице Смольного, стоит могучий, отнюдь не в три окна, дом со множеством запутанных, как на рисунках Эшера, внутренних лестниц и коридоров: бывший Александровский институт мещанских девиц, он же (в не очень давние годы) географический факультет ЛГУ. Вот там, в зале, куда нужно попадать по заковыристым лестницам и кривоколенным коридорам, мы вдруг видим… Кого бы вы думали? Гумилёва Льва, сына убиенного поэта. Это он тот самый мальчонка, что ждёт папу в квартире на улице Преображенской. И он же брат Леночки, которую в блокаду съели крысы. Правда, теперь он коренастый бодрый старик в пиджаке и галстуке, широколицый, с горбатым носом и боевитой прядью седых волос над упрямым лбом. Он оттрубил чёртову дюжину лет по тюрьмам и лагерям, он был на войне — и выжил. Дело происходит в самом начале восьмидесятых.

Он читает лекции на геофаке. Какой-то спецкурс с непонятным названием: «Народоведение». В списке спецкурса всего десятка полтора студентов, но на лекции ходит весь город. Во всяком случае, так мне кажется, когда на подходе к лекционной аудитории я встречаю плотную толпу желающих попасть туда. Мне сказали: «На геофаке читает Гумилёв, тот самый, сын; пойди послушай». И я пришёл. Я как-то протискиваюсь — и из-за плеч и спин вижу вышеописанного старика у доски.

Он неторопливо прохаживается взад и вперёд, делает выпады указкой и произносит речь, полную картавых, грассирующих и прочих дефектных звуков. Кажется, в этом фонетическом хаосе ничего не разобрать. Но внезапно выясняется, что всё произносимое — ясно, доходит до ума, укладывается в сознание.

— Защищать город на стены пошла лишь кучка храбрецов. А остальные, умные, образованные и благородные, предпочли сидеть по домам или на базаре судачить про жену императора…

«Императора» произносит так: «импеатова».

— Храбрецы погибли, а крестоносцы вошли в город и подвергли его страшному разгрому. Сдирали оклады с икон, сбивали золотую смальту мозаик, выламывали даже двери в храмах, чтобы перелить серебряные петли в слитки. И потом хвастались, кто больше награбил добра.

«Нагвабив добва».

— А жителей, которые сидели по домам, кого перебили, кого выгнали вон из города.

«Из гоода». Пауза. Дирижёрский выпад указкой.

— Но простите…

«Пвостите».

— Отчего такое страшное падение пассионарности?

Вопрос задан со сдержанной экспрессией, с какой человек на Аничковом мосту останавливает коня. Невозможно дальше жить, не узнав, отчего в Константинополе случилось это страшное падение и что такое пассионарность.

Протискиваюсь ещё немножко вперёд. Слушающие замерли, кто сидя, кто стоя, как подданные спящей красавицы. Аудитория переполнена, но в ней тишина. Только половицы поскрипывают, голос с бесчисленными дефектами дикции звучит да за окошком постукивают по карнизу неведомые птицы.

О чём он теперь? И вообще?

Старик говорит про время.

Время.

Самое вездесущее и неуловимое из всех творений Божьих.

И океан, и капля, и нить, и сеть, и линия, и точка.

Время имеет множественное число: времена, времён. «Заблудился в бездне времён».

Оно — не то, что мы думаем.

Вот мы знаем, что у нас мало времени. Но что это значит? Чего, собственно говоря, мало? Мало возможностей то-то сделать и то-то не сделать? Оттого, что мало времени, меняется ли что-то в том, что нас ожидает?

Мы задаём Ксаверию вопрос: «Что нас ожидает?» И получаем вполне очевидный ответ: «Вы все умрёте». Значит, впереди у нас, у каждого, — нечто самое большое и главное, в сравнении с чем всё остальное пренебрежимо мало, ничтожно. Если эти мелочи удалить, ничего не изменится. Смерть будет — значит, она рядом и расстояние до неё (вчера, сегодня утром или десять лет назад) одинаково: миг. Бесконечно малая величина.

День — миг и сорок лет — миг. Все большие и малые промежутки времени равны общему расстоянию от начала до конца. Пришедший в конце двенадцатого часа имеет столько же, сколько трудившийся от начала первого часа.

Все мы, души человеческие, единым телом стоим перед небольшим каменистым холмиком, на котором три креста, и смотрим туда, наверх, где совершается чудо…

Но это я задумался о своём.

А дирижёр с палочкой-указкой говорит про то, что время в людях течёт по-разному.

— Прошлое не ушло, оно в человеке, и поэтому к нему стоит прибавлять нечто новое, ибо тем самым прошлое, накапливаясь, продвигается вперёд…[49]

Про апостолов, героев, подвижников и зодчих: в них времена — соединение концов и начал, плетение в вечность, где каждый узелок — напряжение души в миллионы вольт, как в молнии.

— Они как будто любили своё дело больше себя… Они чувствовали себя наследниками не только великих традиций, а частицами оных, отдавая ради этих традиций милую жизнь, быстро, как воины, или медленно, как зодчие…

Но сверхнапряжение сотворчества огнеопасно для Адамовых внуков, жертвенные носители молний уходят в открывшуюся им вечность. На смену являются смелые и самолюбивые жизнелюбцы; их время — недолгий, но сладкий полёт.

— Наследство, скопленное жертвенными предками, быстро растрачивается, и это производит обманчивое впечатление изобилия, почему и считается «расцветом»… Люди этого склада забывают прошлое и не хотят знать будущего. Они хотят жить сейчас и для себя.

«Расцвет» — лишь иллюзия благополучия, время разбрасывания камней. Азартные разбрасыватели уходят во тьму, растратив себя в круговерти успехов и неудач.

— Когда все их соперники исчезают, из щелей вылезают неистребимые посредственности.

Гроза прошла, впитались в землю небесные потоки. И что осталось? Увлажнённая и неподвижная почва: довольный собой обыватель.

— Время не интересует людей этого склада, потому что они не извлекают из отсчёта времени никакой пользы для той деятельности, которая их кормит. Историческое время останавливается…

А я-то кто во времени? Творец, расточитель или никто? Я сам не знаю, кто я таков. Я знаю только, что не хочу быть почвой. Ненавижу остановившиеся часы.

Но, оказывается, продолжает он, есть нечто худшее: лучезарные обитатели тёмных нор, отрицатели прошлого, ненавистники настоящего, идолопоклонники светлого будущего. А что такое будущее? То, чего у нас нет и чего мы знать не можем. Есть только наши в разной степени ложные представления о нём. Воображение, мечта.

— Прошлое отвергается как исчезнувшее, настоящее — как неприемлемое, реальной признаётся только мечта… Футуристическое восприятие времени действует на этническое сообщество столь губительно, что либо этнос гибнет целиком, либо гибнут «мечтатели»…

Во имя исполнения мечты они тянут нас в небытие.

Чёрный человек в кожанке. «Тов. Силевич»? И… Кто-то ещё.

«Съешьте, и откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло».

Кстати насчёт мечты.

Странное слово. Устремлённость в то, чего нет.

Смотрите-ка, вот Евгений вечером накануне катастрофы сладко размечтался, как поэт, и видит то, чего нет и никогда не будет. А новый день настал, и вот он без шляпы, верхом на каменном звере, сидит и с отчаяньем глядит в сторону Смоленского кладбища, туда, в эпицентр небытия, где буйными водами уже, быть может, проглочена его мечта.

Что же это?

…Или вся наша

И жизнь ничто, как сон пустой,

Насмешка неба над землёй?

Теряя плод своего воображения, он теряет себя. Как будто ударили по голове, и, оглушённый шумом внутренней тревоги, он уже не может слышать того, что на самом деле.

И вдруг мы с изумлением видим: декорации меняются, молодой Евгений превращается в скукожившегося щуплого старичка, который, прижавшись плечом и щекою к остывающей печке, бормочет:

— Что-то случилось! Что-то слукавилось! Кто-то из «бедной ясли» вышел не тот!

И, чуть не задохнувшись и болезненно сглотнув, бормочет снова:

— Тройка, семёрка, туз… Он сошёл с ума. Не было болезни. Но он уморил себя голодом. Застыв, обледенев от ужаса…

Что, Василий Васильевич Розанов, тоже мечтали об одном, а получили другое? А вот ответьте-ка, раз уж пошёл такой разговор: о чём, собственно, написан «Медный всадник»?

Затрудняетесь? И нам трудно подобрать адекватную формулу.

Но вот что, как нам кажется, ближе всего к истине. Последняя поэма Пушкина — о том, что человек трагически не знает своё будущее и вообще он не может сказать, что будет делать в сегодняшний вечер. А узнав, теряет рассудок и самого себя.

Конечно, там много и про другое — и про маленького человека, и про цену побед над стихиями, и про Петра творенье… Но это всё — приложение к вышесказанному.

Человек всё время бежит туда, где ждёт его будущее — с известьем, как с запечатанным письмом. Добежал, схватил, распечатал — и упал, огорошенный.

В подтверждение этой мысли, а также в целях разрядки и переключения с тёмного регистра на более светлый прочитаем по несохранившимся листочкам несколько забавных историй про то, как люди ожидают одно, а получают другое.

Скажем, они предполагают выпить и повеселиться, а попадают в компанию тифозных больных. Или вот они уже готовы оплакать товарищей, пропавших в бурных водах горной реки, но вместо рыданий получается радость, а вместо смерти — смех.

К каждой истории прикреплено мудрое изречение, нечто вроде морали.

Всё это происходит в некоей загадочной стране. Возможно, о ней рассказывает в переполненной аудитории упрямоголовый старик с указкой:

— Между восточной границей мусульманского мира и северо-западной окраиной Срединной империи лежит страна, которая не имеет определённого названия… В этой странной стране реки и озёра кочуют, а люди ютятся у горных подножий. С гор стекают пресные ручьи, но тут же исчезают под грудами осыпей и выходят на поверхность на изрядном расстоянии от хребтов… Древнее население этой страны не имело самоназвания. Ныне принято называть этих людей tha gar, что значит «белая голова»[50]…

Впрочем, нет, это другая страна. Назовём её Беловодье.

Однажды в Беловодье

Отрывки из несуществующей рукописи

Беловодье находится в середине Великого континента, меж бесчисленных хребтов огромного массива Центроянских гор, в верховьях Великого Хема. Название — точный перевод с местного: Ах-су («белая вода»). Самоназвание коренных жителей — ахсу-киже, то есть «люди белой воды» — для русского уха провокационно, поэтому мы будем называть их беловодцами и беловодками.

Беловодцы до недавнего времени сохраняли в неприкосновенности обычаи, быт и нравы своих предков-кочевников, да и сейчас отчасти сохраняют. Все они как один считают себя потомками Могучего Богатыря, того, что был правой рукой Чингисхана. Даже фирменная республиканская водка называется «Могучий Богатырь».

В самом деле, как показали исследования недавнего времени, Беловодье является колыбелью кочевничества и средой обитания древних всадников, воинов и пастухов, от которых в степных долинах остались погребальные памятники — курганы. По этой причине там каждое лето работают археологические экспедиции, в разных уголках Беловодья, в речных межгорных долинах.

И меня туда занесло к друзьям в экспедицию и потом носило лет этак двадцать. Несколькими историями из числа накопленных за эти годы я считаю полезным поделиться, тем более что трамвай наш пошёл на последний виток вневременного странствия и скоро конечная остановка. Кольцо.

Ещё одно маленькое примечание. Время действия — весёлые девяностые, когда того и сего не было, а то-то и то-то стоило денег, которых тоже не было. Различные блага типа тушёнки и водки приходилось возить с собой, рискуя быть ограбленным в дороге.

О рояле в кустах, или «Шёл я по улице незнакомой…»

Это история про то, как

мы совершаем подвиги и приносим жертвы,

а они никому не нужны

Долгим и небезопасным путём добирались мы с Прекрасной дамой в Беловодье.

Посёлок Кис-киз — ещё не Беловодье, а Подбеловодье, северные склоны Центроянских гор. Там, у друзей-археологов, пришлось задержаться на недельку, ибо их лагерь стоял ниже деревни по ручью и весь отряд маялся животами. Двое лежали и бредили в карантинной палатке, а среди остальных непрестанно шло обсуждение способов борьбы с эпидемией.

— Заваривать кровохлёбку надо! Её в народе зовут «крутосёр».

— Ничего кроме сухой заварки! Взял чая горсточку, пожевал — на весь день закрепило.

— Ерунда, ребята, пользуйтесь марганцовкой: сильный окислитель…

— А может, водки?

Победив болезнь, собрали мы снова рюкзаки и двинулись в Беловодье через Айбузинский тракт.

Из Кис-киза до Ай-бузы идёт поезд-подкидыш. Возле станции, где в разных направлениях бродили поросята, гуси и утки, посреди большой непересыхающей лужи высилась помятая цистерна. К ней тянулась извилистая очередь сумрачных небритых мужчин. Суровея с каждым шагом, они приближались к её серебристому боку, стояли некоторое время — и отходили, просветлённые. На цистерне написано было красными готическими буквами: «Бургуннское». Именно так: «Н» вместо «Д». Смешение буров и гуннов. И они пили его. Как мушкетёры.

На грязный смолистый второй путь был подан наш горный экспресс: три закопчённых вагона. Дизельный локомотив напрягся, завыл и потащил, дымя, свои три зелёных в ночь, в горы. Утро открылось нам в Ай-бузе. Семь часов, солнце только что выглянуло из-за поросших пихтами сказочно прекрасных скал, воздух был пронзительно свеж. Мы вышли на трассу, наслаждаясь видом и воздухом гор. Застопили КамАЗ, и красный гений державных дорог, как космический корабль, понёс нас по тракту вверх, к перевалам.

Мчался он бурей тёмной, крылатой,

Он заблудился в бездне времён…

Солнце вовсю веселилось, клонясь от зенита к западу, когда КамАЗ высадил нас у автовокзала в городе Ах-Тыдурак. Тут и выяснилось, что все автобусы на Беловодск ушли. А идти на трассу, на стоп — поздно.

Справка: Ах-Тыдурак занимает второе место в Нашей Державе по преступности. А первое место занимает соседний город Чудан — через него нам надобно ещё проехать.

На ночь устроились в «заежке» (так называется дом ночлега дальнобойщиков), в большой, похожей на больничную палату комнате. Не успели прилечь, как чья-то рука рванула дверь, и на пороге образовалось существо.

— Спирт-водка есь?

Из глубин коридора доносились крики и возня: там кому-то били морду.

И, промелькнув у оконной рамы, Бросил нам вслед пытливый взгляд…

Водка у нас, конечно же, была, но мы скрыли сие и попытались заснуть. Но всю ночь к нам приходили люди, осенённые светлой надеждой. Они были абсолютно убеждены, что человек без водки не существует, тем более не путешествует.

— Из-зивините, па-ажалюста… Водки дайте! Не-ету? А, но. Не-ету. Из-зивините. Из-зивините…

Шаги удаляются. Крики. Грохот. Женский визг. Тишина. Снова:

— Водка есь? Из-зивините… Водки бы нам… А? Нам это… спирт-водка… Нету, но… Ладна…

Успокоение… Ненадолго. Дверь распахивается.

— Эй, кто тут? Нам водка надо! У тебя водка есь? Есь водка?

Угомон пришёл лишь под утро.

(Где-то водку они всё-таки добывали, ибо, покидая утром «заежку», мы видели недалече от входа лишь недвижно валяющиеся тела).

Утренним автобусом уехали на восток по беловодской трассе через Чудан до села Ось-Телегесь. Там часа в три пополудни пошли искать Харона: нам надо было на другой берег вечной реки Ух-Хем. У водички меж лодок сидели русскоговорящие мужчины и выпивали. Нас осмотрели критически, предложили выпить, потом посадили в лодку, перевезли –

И долго с бурными волнами

Боролся опытный гребец… –

и обратно умчались, вспахав подвижную равнину Ух-Хема.

До лагеря, цели наших стремлений, оставалось километров пятнадцать — как раз добраться до темноты. Ещё и повезло: вышли на дорогу (узкую, пробитую в каменистой земле колею) и нагнал нас грузовичок, «газон полста третий»:

— Куда надо? Полезай! Археологи? Лагерь-палатка? Есь, есь, но! Не далеко, не. Там, где Корей живёт.

Что за Корей? Об этом узнаем вскоре.

Вот и гора, у подножия которой на ух-хемском берегу должны белеть палатки. Спрыгнули с грузовика, пошли. Тучи, однако, начали собираться на небе. Комар впился в руку, другой — в губу… Чем ниже к берегу, тем злее и многочисленнее становились легкокрылые изверги. В зарослях у реки количество их сделалось невыносимо. И вот, продравшись сквозь последние дебри, выходим на место лагеря…

Вот место, где их дом стоит…

Лагеря не было.

Глянув в предзакатное небо и увидев там чёрную злобную тучу, я осознал, что мы с Прекрасной дамой остались одни в безлюдном пространстве Центроянья, и друзья наши археологи ушли, и где искать их — неизвестно.

Выбрались из комариного ада наверх, в степь. Темно и мрачно. За горами били в землю молнии. Стало капать. Воздвигли наскоро палатку, забились туда с вещами… Тут-то рванул ветер, грянуло и хлынуло. При блеске молний по наклону степи в сторону берега покатился грязно-водяной поток. Через три минуты он докатился до нас. Палатка рухнула.

Выскочили; вытянули рюкзаки…

…Мятежный шум

Невы и ветров раздавался…

Что там темнеет вдали? Избиваемые дождём, несчастные, добежали и увидели: хижина-балаган, тот самый, где «Корей живёт». Двое корейцев-огородников не спали ещё, впустили нас, мокрых, в освещённое бензиновой коптилкой пространство. На примусе бурлил чайник. Дождь люто колошматил по рубероиду, из степи доносилась винтовочная пальба: в свете молний, в дождевом тумане, далеко, у подножья гор, носились на «полста третьем» пьяные беловодцы и палили в воздух…

Утро случилось мягким и сумрачным. Покинув корейский кров, мы вышли к ленточке дороги и — чудо! — через полчаса застопили милицейский рафик в Беловодск. Вечерком уже подходим по знакомой тропе к Острову, к родному лагерю у брега Буй-Хема. Палатки среди тополей. Добрались!

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

Это была присказка. Теперь — о главном.

Мы, как уже сообщалось, везли с собой водку. И не одну бутылку, а две. Сохранили их во всех трудностях и передрягах: не пожертвовали друзьям в Прикискизье; не выдали врагу в ах-тыдуракской заежке; не выпили «для сугреву» в корейском балагане. Довезли. И, гордясь, вошли в лагерь.

Нас встретили. Мы обнялись. Всё так же гордо достали из рюкзака две спасённые бутылки. В ответ — любезно-натянутые улыбки на устах и нечто устало-сумрачное в глазах. Не успел я разузнать, в чём дело, как вдруг увидел: по направлению к нам со стороны ближних палаток, ползком, приникая к земле, перемещался человек, одетый во всё тёмное. Он проследовал, не поднимая головы, мимо нас и скрылся в зарослях тальника на краю лагеря.

— Не обращайте внимания, — сказали нам, — тут по лагерю странные штуки ползают.

Из дальней палатки вылезли две фигуры. Одна долговязая, согбенная, другая маленькая, растрёпанная. Физиономии выглядели одутловато. Но мы узнали их.

Петрович и Палыч. Доктор и Шкипер.

В них-то всё и дело.

Как оказалось, Доктор и Шкипер собрались в Беловодье. Собираясь, закупили они чистый спирт. Тогда, в начале девяностых, продавались большие литровые бутыли с надписью Royal. Они приобрели ящик «Рояля» — двадцать литров. Выяснилось, однако, что с воспламеняющимися жидкостями летать самолётом нельзя. И вот они ехали по просторам Державы четверо суток на всех поездах — и берегли его. Они несли его, как ребёнка, на руках, от вокзала до трассы; они добирались с ним на попутках, тяжёлым и мучительным путём…

Настала ночь, суровая, чёрная, беременная той самой грозой, которая едва не смыла нас с палаткой в Ух-Хем. Именно в тот час, когда мы, продрогшие и мокрые, стучались в дверь корейского жилища, продрогшие и мокрые Петрович и Палыч пробирались к палаткам на Острове. И заплутали в тополино-берёзовых дебрях. Оставив ящик «Рояля» в кустах, они вышли к лагерю, охваченному сонным покоем. Наткнулись на палатку Начальника, разбудили. Встреча состоялась при свете молний. Через полчаса экспедиция сидела тесным кружком под начальническим брезентом. Ящик уже стоял в углу. Он был вскрыт, одна литровая бутыль распита, вторая летала по кругу, третья дожидалась очереди…

И было утро. Не знаю, состоялись ли в тот день раскопки. Если и состоялись, то не для всех. Несколько человек так и остались лежать там, где застигло. Один из них — под столом…

Этот чудак утром нешуточно напугал дам, завтракавших кашкой. Он проснулся в полутьме, увидел над собой доски — и не понял, где он. Его объяла паника. Он принялся изучать пространство руками, невольно хватаясь за дамские ноги. Будучи из-под стола извлечён, он так и перемещался в течение дня «на чреве своем» в качестве «странной штуки».

Теперь понятно, почему две наши героически соблюдённые бутылки не были приняты с должным восторгом.

Но дело не в них, а в Петровиче и Палыче.

О том, как Доктор и Шкипер на плоту сплавлялись

Петрович и Палыч — выдающиеся герои. В тот год они не просто так приехали в Беловодье. Они приехали с целью. Цель их заключалась в том, чтобы, соорудив плот, спутешествовать на нём от лагеря Икс на Буй-Хеме до лагеря Игрек, что в ста километрах ниже, на Ух-Хеме, близ города, именуемого Шаг-до-Нар, у подножия священной Белой горы. И вот они принялись за сооружение плота.

Как сейчас вижу долговязого Доктора в этом процессе: вот он, как трудолюбивый, хотя и неторопливый муравей, несёт очень корявую лесину к сооружаемому плавсредству, и кажется, что это одна сутулая жердь зацепила и тащит другую. Помню и Шкипера: маленький, с крупной благородной головой на узеньких плечах, он идёт босиком, понурившись; оборванные штаны треплются по земле. И он тоже тащит какую-то деревяху… А вот оба вместе ковыряются у прибрежных камней: ржавой проволокой скручивают разнокалиберные брёвна топляка. Из палок корявой берёзы воздвигают стоячую конструкцию в виде буквы «хер»; к ней мостят что-то длинное и кривое, что должно будет, видимо, служить рулевым веслом…

И вот настал день, и плот заколыхался у камушков на волнах. Плот не плот, а, скорее, остров, бугристый и мохнатый.

Утро прошло в погрузке. Уж полдень; плот отвязан и отплывает от берега. Как будто это кусок болотистой земли с торчащими из него корягами двинулся в путь, и согбенные фигуры двух путешественников скрючились над его поверхностью, как два леших, нежданно-негаданно оказавшихся посреди чуждой стихии.

Провожали торжественно. Обнялись, попрощались. Дети долго бежали по берегу, размахивая ветками. Плот выплыл на середину, на быстрину, и скоро скрылся за поворотом…

…Так и плыли они, и несло их быстрое течение. На опасном месте возле Беловодска, где с Буй-Хемом бурно сливается Куй-Хем, плот принял крещение стремниной, но выстоял, потеряв одно из двух рулевых вёсел. Потом настала ночь. Утро следующего, солнечного, жаркого дня застало Доктора и Шкипера в том месте Ух-Хема, где его массивное русло начинает ветвиться, разбиваться, раскатываться на протоки, рукава большие и маленькие. Плыть здесь сложно: течение неравномерное, местами стремительное, вертит, крутит; то там, то сям водовороты. Мели подкарауливают. Не в ту протоку влетишь — попадёшь в безвылазный «залом». С единственным уцелевшим рулевым веслом маневрировать становилось всё сложнее. И наконец, побитый волнами плот налетел на мель возле какого-то из многочисленных островков, затрещал и стал разваливаться.

Стояла жгучая центроянская жара. Плаватели одеты были по погоде. На Докторе ничего не было, кроме брюк, а на Шкипере — совсем ничего, кроме тельняшки. И вот в этот-то момент плот затрещал. Они ещё пытались бороться за плавучесть, но скоро оказались в воде. Доктора отбросило к острову, а Шкипера в мгновенье ока вынесло на стремнину. Кто хоть раз попадал в течение больших горных рек, знает: всё совершается в секунды и сопротивление бесполезно. Выкарабкиваясь на отмель, Петрович успел лишь увидеть несколько раз мелькнувшие в волнах брёвна, голову и руку Палыча… Побежал, спотыкаясь, за ним по отмели… Кричал… В бурном водовороте хемского потока личность Палыча больше не появлялась. Долго ещё Петрович бегал по берегу, на что-то надеялся, кричал опять… К вечеру всё стало ясно. Собрал вещи, выброшенные на тот же берег волной, отправился искать путь на большую землю, горько оплакивая своего товарища. Перед закатом посчастливилось застопить моторку. Его подвезли до Белой горы к лагерю Игрек. Со слезами на глазах в наступающих сумерках обнялся он с товарищами, готовясь сообщить им трагическую весть.

Оставим здесь ненадолго Петровича и вернёмся на берег Ух-Хема поблизости от места кораблекрушения.

Палыч не погиб. Стремительное течение выбросило его на другой, южный, берег Ух-Хема. Оба берега здесь безлюдны, но к северному близко подходят горы, а от южного далее к югу тянется ровная, палимая солнцем степь, покрытая редкой и страшно колючей растительностью. Здесь нет селений и даже нет юрт. Ближайшее жильё — в тридцати километрах к востоку, в тридцати километрах к западу; если же пойти строго на юг, то километрах в пяти-семи пролегает трасса Беловодск — Ах-Тыдурак, проходящая мимо Белой горы. Отдышавшись, Палыч принял единственно возможное решение: идти на юг, выбраться на трассу. Но выполнить эту задачу оказалось непросто. На Палыче, как нам известно, не было обуви; идти же босиком по колючкам невыносимо больно. И всё же идти было надо. И Палыч стал на четвереньки и пошёл, как животное, ибо при распределении веса тела не на две, а на четыре точки опоры колючки впиваются слабее.

Зато площадь подставленной солнцу поверхности тела стала гораздо больше. И ответственнее. Через некоторое время Шкипер понял, что безжалостное центроянское солнце просто сожжёт и обуглит его абсолютно нагие чресла. Надо было принимать меры. Сняв тельняшку с плеч, он обмотал её вокруг чресел и на четвереньках двинулся дальше. По прошествии ещё какого-то времени оказалось, что плечи не менее тазового пояса страдают от ярости светила. Пришлось накинуть тельняшку на плечи, опять подставив зад солнцу. Так, то накидывая жалкую одежду на плечи, то обматывая её ниже поясницы, Шкипер на карачках прополз те километры, которые отделяли его от спасительного асфальта.

И вот она! Трасса!

Но радость его была преждевременна.

Водители пугались. Одинокий размахивающий руками мужчина без трусов и ботинок, в куцем и грязном тельнике, в тридцати километрах от ближайшего жилья… Машины проносились мимо, прибавляя газу.

Солнце клонилось к закату.

На счастье, проезжала мимо беловодская свадьба. Маячившая, как мираж, в предвечернем воздухе фигура заинтересовала публику, а так как публика была чрезвычайно пьяна, то не испугалась. Словом, через сорок минут (и за час до прибытия Петровича) лагерь Игрек был потревожен громкими автомобильными гудками. Со стороны Шага-до-Нар по пыльной колее мчался грузовик. В двух метрах от крайней палатки он резко затормозил; из кабины выпрыгнул Палыч в вышеописанном костюме и после первых объятий поведал историю гибели Петровича в волнах Ух-Хема.

Поэтому появление самого Петровича час спустя вызвало в лагере самую живейшую радость. Как, впрочем, у Петровича появление из начальнической палатки Палыча. В штанах.

И мы скажем:

Предвкушение счастья оборачивается катастрофой, а в погибели светит свет спасения.

О Беловодском Единоноге

Нередко на подвиги набиваются одни, а зубы теряют другие

Периодически кто-нибудь из экспедиционной братии начинает собираться на охоту. Сборы носят чрезвычайно торжественный характер. Примерно за неделю до люди становятся чрезвычайно серьёзны, молчаливы. Достаётся оружие, чистится, разбирается и собирается (кто хоть раз видел процесс сборки-разборки оружия штатскими персонами, знает, как ответственно и неторопливо, с каким суровым выражением лица это делается). Разглядывают сапоги, пробуют палатки, складывают в рюкзак тушёнку… Отправляются. Веет от них опасностью и мужеством. Через несколько дней возвращаются походкой усталых воинов.

— Марала видели. Вот как тебя. Понимаешь, стоял — во-он как у той берёзы. Здоровый бык. Не успел стрельнуть: веточка хрустнула, он ка-ак дёрнет!

— Кабанов там пропасть. Ещё неделю назад Борисыч двух повалил. Не знаю, куда теперь делись. Слышали мы, бегал секач по тайге, неподалёку… И караулили, и приманивали. Рядом, гад, бегает, а на меня не идёт…

— Да ты понимаешь, не повезло в этот раз. Сижу ночью, вдруг вижу — глаза светятся! Зверь! Мне бы стрельнуть — да он не постоит, чёрт, то за дерево спрячется, то выглянет. Никак не поймать на мушку… Что ты будешь делать!

— Козлов видели, недалеко, по скалам такой — прыг, прыг. Я в него — бац! Убежал. Потом подошёл я туда, вижу — кровь. Значит, ранил. Недалеко ведь, зараза, ушёл! Его бы поискать, да ведь уже домой возвращаться надо. Зараза!

В тот год, когда приключилась история с путешествием на плоту, поварихой в лагере на Острове работала некая такая Земфира. Девушка лет девятнадцати, высокая, статная, энергичная, с сильными руками, полными ногами и цыганскими глазами. К работе своей кухонной относилась с темпераментно-жизнелюбивой ответственностью; порядок на кухне завела домовитый, гвардейский.

В экспедиции очень много значит кухня. Мужи усталые приходят с работы: если кухня радует — тогда приметами жизни будут добродушие, умиротворение и бодрость. А если кухня плохая, бестолковая — это пригорело, то не сварилось, — жизнь и работа наперекосяк. Если люди скудно едят — значит, излишне пьют. Или чего-то там курят. Или злые ходят и ссорятся между собой. При поварихе Земфире злых, пьяных в синь и обкуренных в лагере не видывали.

Был август и приближался День археолога. Дело это серьёзное. В сей день работают до обеденного времени, потом идут в баню. Переодеваются в чистое, как моряки перед бурей. Вечером чинно садятся за стол. Выпивают и закусывают… Следующий день всегда выходной.

Земфира долгом своим считала так организовать праздничный стол, чтобы было мясо, много мяса. О таковой потребности сообщила Начальнику. И вот Начальник решил отправиться на охоту с другом-приятелем из местных, с бывалым таёжником Борзеевым.

Быть может, не случись Борзеева поблизости, Начальник не пошёл бы на такую авантюру. Но Борзеев случился. И они вдвоём вознамерились сэкономить денег. И Начальник дал себя уговорить насчёт охоты. Тем более Борзеев — такой опытный таёжник. Они сели на мотоцикл, взяли пару ружей, в коляску кинули палатку, провизию и укатили вдаль.

Начальник и таёжник пропадали три дня. К третьему вечеру все начали не на шутку беспокоиться. К утру четвёртого дня беспокоиться стала даже жена Начальника. Заволновалась и Земфира: день «А» послезавтра, а мяса нет. Наконец, к исходу четвёртых суток, на вечерней заре из степи донеслось стрекотание мотора. Мотоцикл влетел в лагерь, развернулся. Охотники, устало снимая шлемы, слезли с сёдел. Из коляски торчало что-то похожее на корягу, завёрнутое в чёрный полиэтилен.

— Ну что? Добыли? Подстрелили?

— Добыли. Вон, в коляске лежит.

— А кто? Козёл? Кабан?

— Кто-кто! Беловодский единоног!

— Как так? Что такое?

В чёрный полиэтилен оказалась завёрнута огромная коровья нога.

— Да ты понимаешь, три ночи сидели — как назло, ничего. Вот только-только перед нами маралуха прошла. Марал ходил, следы свежие видели. Этой ночью почти на выстрел подошёл один… Да чего-то, видать, испугался, ушёл, что ты будешь делать…

— Пришлось на базар заехать. Вот, ногу купили. Хватит?

Земфира поглядела на ногу тяжёлым взглядом. Ничего не сказала. Сказала только:

— Ладно.

И глазами сверкнула по-цыгански.

Нога была тяжела, она много дорог прошла в своей жизни. Начали резать, сменяясь поочерёдно, всей экспедицией. То, что удалось отделить от монолита, провертели в мясорубке (повариха мозоли заработала). Остальное было решено запечь в костре. Пекли-пекли, весь вечер пекли, за стол сели, выпили, закусили (закусок всяких и прочей снеди наготовлено было много), напились, наелись, песни запели, поплясали, побуянили и топоры в деревья пометали… К утру угомонились.

А нога всё пеклась.

Следующий день выдался хмурый, пасмурный. К вечеру разгребли угли огромного праздничного костра. Единоног всё ещё допекался. Пробовали погрызть — не получилось.

Собственно, пробовала Земфира. Сломала зуб.

О превращении греческого носа в римский

Вот что случается часто в этом несовершенном мире:

надо бы набить одно лицо, а набьют другое, ни в чём не повинное

Виноват во всём, между прочим, Масик Тапиров, фотограф. Его полное имя, может быть, Мстислав, а может, Максимилиан. Но мы будем называть его Масик.

Виноват он, а форма носа изменилась у другого человека. Несправедливо.

Масик — человек крупный, серьёзный, неторопливый. Он не любит «париться» и «никуда не спешит». В тот год Масик периодически ездил в Беловодск по делам экспедиции: в музей, в министерство, в правительство, в хурал… Видимо, поэтому дела экспедиции не делались ни в музее, ни в министерстве, ни в правительстве, ни, подавно, в хурале. Однажды я отправился с Масиком в столицу и наблюдал своими глазами, как это происходит.

Мы идём по улице, мы заходим в министерство; цель наша — святая: выбивание денег. Деньги где-то есть и кем-то выделены, но заблудились в коридорах центроянской власти. Нужного господина (Кара-ула, Держу, Отдая, Чёрте-чьи) нет на месте. Сидим ждём. Масик говорит:

— Ну? и что?

Потом, помолчав:

— Все они козлы. Пойдём покурим.

Мы идём на улицу. Масик говорит:

— Знаешь, ну его к чёрту. Он всё равно раньше пяти не придёт. Нам ещё на рынок надо: купить то да сё… И там шашлычки… То, сё… По шашлычку, а? Душевненько!

Мы идём на рынок. Там шашлыки.

— Эх! — говорит Тапиров — Душевненько! Теперь бы это… Выпить надо.

Мы покупаем бутылку «Кедровой» и идём в городской сад перед зданием Всемирного хурала. Жарко. Поэтому после «Кедровой» мы движемся в избушку к Кенин-Лопсану. Кенин-Лопсан — доктор наук, писатель и шаман. Он стар и сед; он неторопливо рассказывает бесконечные шаманские сказы; мы пьём из пиал холодную араку. Выходим из избушки. Масик говорит:

— Знаешь, Анджей, к этому козлу (Кара-улу, Держу, Отдаю…) мы уже не успеем… Тут поблизости есть душевная такая пельменная… Там, кстати, наливают…

Вечером мы возвращаемся в лагерь довольные.

И вот что случилось незадолго до дня «А». Тапирову было поручено важнейшее дело: закупить к празднику водку. Масик неторопливо шёл по главной улице Беловодска, раздумывая, как бы ему решить вопрос, не парясь. И аккурат между хуралом и чертогом правительства повстречал знакомого беловодца Володю Дырак-оола. И, долго не раздумывая, поручил ему купить то самое. Дал деньги. И пригласил в лагерь: приезжай, мол, привози товар, и сам гостем будешь. На этом они распрощались и разошлись в разные стороны: Володя с суммой денег, отпущенной на два ящика водки, скрылся в жарком мареве, а Масик отправился в пельменную, перекусил душевненько, после чего купил бутылку «Кедровой» сорокаградусной, выпил её и в хорошем настроении отбыл в лагерь.

Шли дни, праздник приближался. И, наконец, настал. С утра мужи отправились на работу, на раскоп. Жены — готовить. Днём — баня. Близился вечер. Серьёзные после бани мужи направлялись в свои палатки, выходили оттуда в чистых рубахах, потихонечку концентрировались у стола. Пища парилась и шипела в котлах и казанах на очаге. Тут-то кто-то и обратился к Масику:

— Ну?

Масик пожал плечами.

— Так ты понимаешь, нету.

— То есть? Чего нету?

— Так, понимаешь, Володя Дырак-оол должен привезти.

— Подожди, ты что хочешь сказать? Что вся водка у Дырак-оола?

— Ну да. Я дал ему денег и сказал: «Купи!» Обещал к шести. Сейчас семь? Наверно, скоро будет.

Смеркалось. Вровень с потемнением небосвода темнели лица людей.

Бытует мнение, что беловодцам нельзя ни под каким видом давать в руки две вещи: водку и деньги. Водку выпьют; на деньги купят водки и выпьют. Однако правда и то, что у беловодцев не принято обманывать друзей. Собравшиеся за столом глядели на догорающий очаг и гадали. Тьма со светом борется, и поле боя — сердце человеческое. Может быть, сейчас злой дух науськивает Дырак-оола купить водку и выпить всю, а добрый дух талдычит о нерушимости дружбы и о наказаниях за обман доверившегося… Какой одолеет?

Девять часов. Почти стемнело. Яства стынут.

В тяжком молчании женщины приносят казаны и котлы. Лишь отрывистые глаголы нарушают повисшую тишину: «Передай!» — «Положите мне!» — «Подвинься!» С трудом взялись за ложки, против силы начали жевать. Сюрреализм: день «А», гора жратвы — и нечего выпить.

Стемнело окончательно.

Мрачно едят.

И вот…

— Чё это?

— Слышьте?

— Вроде едет кто?

Тишина. Ничего не слыхать, кроме всепоглощающего шума хемской воды. Стукнула ложка, другая… Снова жуют. Молчание.

— Ну, слышишь?

— Точно кто-то едет!

— Вроде оттуда!

Минут пять напряжённого ожидания. Шум мотора слышен явственно. За деревьями мигнули фары. Раскачиваясь, урча, перемигиваясь с тенями деревьев, вынырнул из тьмы уазик. Из кабины выпрыгнул Володя.

— Здорова! Ё-ана[51]! С праздником, ё-ана! Привет!

— Привет.

— Да, вот эта… Привёз!

Вытаскивает груз из кабины.

— Держи!

Два ящика, как договорились.

И всё совершилось с невероятной быстротой.

— Ну-ка, наливаем… Давай, давай быстрей…

— Та-ак, сюда, сюда ещё…

— У всех? У всех есть?

— Начальник, речь говори!

— Ну… Чего, собственно… Праздник у нас… Давайте выпьем!

Голоса:

— Да! Наконец-то! Лучше поздно, чем никогда! Выпьем!

Пять секунд тишины. Пьют. Выдох.

— Ну, наливаем, наливаем быстренько…

— Сюда, передавай сюда, пожалуйста…

— У всех но́лито?

— Теперь я скажу. Я вот хочу выпить за нашего, то есть, начальника, потому что такого начальника, как он… За тебя!

Голоса:

— За него! Начальничек ключик-чайничек! За начальника! А-а-а!

Пауза. Пьют.

— Давай, давай, быстренько, кто выпил — посуду сюда…

— Наливаем, ребята, наливаем… Наливаем, говорю, биомать!

— У кого нет? У тебя нет? Сюда давай… та-ак, так.

— Ну что, готово? Ну, я скажу. Я теперь хочу вот за кого выпить: за Бобочку. Бобочка — ведь это…

Голоса:

— Бобочка — это: о! Это Бобочка!

— Во! Вот именно!

— За тебя, Боб! Ну, поехали!

Пьют, закусывают.

— Эх, хорошо пошла… Так, так, сюда, пожалуйста…

— Передавайте, наливайте… Не задерживай, слышишь?

— Ну что, готово? Так вот, я теперь хочу вот за кого выпить: за Масика! Мас, слышь, чего!

Масик (степенно):

— Н-да, слышу.

— За тебя, хоть ты и сволочь, биомать!

— За Масика! Тапир, за тебя! Давай!

Пьют.

Закусывать уже нечем. Бутылки поблескивают в колеблющемся мерцании свечек. Лица тоже блестят, даже, кажется, самостоятельно светятся.

— А третий? Третий тост забыли?

— Пусть этот будет третьим!

— За прекрасных дам! За вас, цветочки-бутончики, розанчики, незабудочки, кровохлёбочки вы наши, шизонепеточки[52]!

Мужчины встают и пьют стоя. Некоторые — с локтя.

Все напились чрезвычайно быстро и сильно. Пляски вокруг костра сменились метанием топоров; засим последовали песни, опять пляски, потом что-то ещё, чего уже толком никто не помнил; кто-то за кем-то гонялся впотьмах с шампуром в руке…

Утро было ясное, по-августовски свежее; солнце поднималось в безоблачном небе; оптимистически разговаривала вода; завтрак готовился на очаге; день предстоял хороший, выходной; не выпить было просто невозможно. Собрались и, не дожидаясь завтрака, сели. Для поправки голов надо было налить.

Выпили. Налили. Кто-то сказал тост. Не торопясь выпили. Налили ещё.

Следует заметить, что наш день «А» совпадает в Беловодье с местным Праздником Могучего Богатыря. В чём его суть — неважно, но шестнадцатого августа как раз происходит продолжение. Что может быть лучше, чем выпивать на берегу Хема в тенистой тополиной роще? С утра берег запестрел живописными группами беловодцев. Некоторые пили раздумчиво, некоторые — азартно.

У нас же в утреннюю программу азартнее всех включился Бобочка. Бог знает почему. Вчера он особенно мрачно ждал, потом особенно яростно колбасился. И теперь вдохновенно наливал и произносил тосты. В его азарте проступала неутолённая решимость.

Солнце поднялось в зенит, стало жарко, разморило. Начали уставать, расползаться по палаткам. Лагерь опустел. С небес, с ярко-синего свода, спустилась тишина.

Я отошёл на бережок, сел на брёвнышко: смотреть и слушать вечность, бег воды. Я не был пьян. Я сидел и глядел на воду. Я ощутил вдруг особое что-то — не чувство, не состояние, не мысль… Высокое, столпообразное, от земли до неба, сияющее — оттуда.

…Наша свобода

Только оттуда бьющий свет…

Всё — оттуда. И всё равно: удача и неудача, любовь или драма, есть деньги или нет их вовсе. Жить — стрелочка — умереть. Умереть: не исчезнуть; уйти туда, в небо, в шум и блеск воды, в ритмичные горки, в кусты и лужайки на том берегу, в мирный клёкот коршуна, плавно кружащего над верхушками тополей, высматривающего добычу…

И, сидя и погружаясь в этот столп света, я как-то со стороны начинаю видеть себя и лагерь и всё вокруг — не участвую, только фиксирую на некую внутри встроенную плёнку… Вот (фиксирую) бревно топляка по волне плывёт; вот ветка в непогасшем очаге треснула; вот шевельнулась палатка Масика, должно быть Масик во сне повернулся… Вот Бобочка, нет на него угомону, идёт по берегу, удаляется за ближайший изгиб, туда, откуда поднимается чужой дымок и доносятся отдалённые голоса отдыхающих…

Да. Проходит время. Проходит.

А вот из-за берегового изгиба что-то послышалось. Говор громкий. Даже какие-то крики. Не Бобочкин ли голос? Звуки ударов. И тишина. Вечная вода продолжает свой бег. Проходят минуты… Снова голоса из-за мыса. Точно, это Бобочка с кем-то как будто ругается. Боевой клич. Удар. Удар. Падение.

Я вышел из светового транса только когда услышал торопливые встревоженные шаги — это Бобочкина жена спешила мужу на помощь. Он вступил в конфликт с отдыхающими, и он был фатально нетрезв. Быть может, он защищал наш покой. Он дрался, его били, а я сидел тут на коряге и предавался мечтам. Позор! Я бросился вслед за женщиной.

Когда мы подошли, Бобочка лежал с разбитой в кровь физиономией и с лёгкими признаками жизни. Жена, что-то приговаривая, повела его домой. В стороне послышалось бормотание мотора, промелькнули «Жигули», унося неведомых беловодцев с места неудавшегося пикника.

Бобочка кротко и покорно шёл, склонив голову на женское плечо… Они поравнялись с палаткой Начальника… Тут что-то хрустнуло, что-то сорвалось: раненый оттолкнул женщину, вбежал в эту самую палатку… Оттуда послышался боевой клич, звуки ударов, треск… И всё затихло.

Вечером Начальник, протирая глаза, вышел к очагу.

— Вы не можете мне объяснить, почему Боб спит в моей палатке на полу? И кто сломал мой стол? Пополам. А?

Совсем поздно вечером вышел и Бобочка. Он был смурен. Все заметили, что его нос, дотоле по-гречески прямой, приобрёл заметную римскую горбину. И в пол-лица расплывается радужная опухлость. Он шёл прямо и ровно. Но молчал.

Единственно только, увидев Масика, потрогал свою физиономию и сказал:

— Ну, Тапиров! Из-за тебя всё.

О том, как Профессор в гинекологическом отделении лечился

С Масиком приключилась любовная катастрофа. Дело в том, что он, как это говорится, прикололся к поварихе Земфире. И так получилось, что в некий момент они уже жили в одной палатке. Под небом Беловодья это всё происходит быстро и просто. Сколько романов завязалось и отшумело в лагере на Острове! Хватило бы на телесериал.

Роман Масика и Земфиры закрутился среди этих потёртых, выцветших брезентовых палаток, под светлыми тополями, на круглых камушках хемского брега. Ей и ему было хорошо, как Адаму с Евой в раю. И всем было хорошо смотреть, как хорошо им — степенному Масику и полнокровной Фирочке.

Романы чудно завязываются на Острове между степью и Буй-Хемом; но лучше всего, если там же они и развязываются. И худо, ежели ищут себе продолжения в городе. В городе у Масика были жена и двое детей. И когда Адам и Ева попытались продолжить свою райскую историю, жена, не долго думая, выгнала его из дома. Влюблённые сняли комнату и поселились вместе. Поселившись вместе, они очень скоро стали наступать на тернии совместного жительства в чужой и грязной коммуналке. В общем, всё это стало быстро катиться к финалу. У Земфиры появился кто-то. Масик запил. А может быть, сначала запил Масик на почве разлуки с детьми, а после этого у неё нарисовался кто-то: уравновешенный, без детей, но с деньгами. В общем, дальше у них пошло и поехало по вполне понятному маршруту. Весной Земфира бросила Масика и окончательно ушла к тому, бездетному и предприимчивому. Масик запил ещё сильнее. Правда, может быть, это он сначала запил ещё сильнее, а потом ушла от него Земфира… Так или иначе, всё дело развалилось. Масик очень переживал. Что-то было такое, что он даже резал себе вены… или ему кто-то что-то резал… В общем, кровь была. По пьяни, конечно.

От эдаких историй хочется действительно зарезаться. Или уйти в лес — надолго, может быть, навсегда. Раненую душу лечит только какое-нибудь «навсегда». Настало лето. И вот Масик решил горами и тайгой, звериными тропами и ледяными перевалами добраться до Беловодья. В попутчики взял некоего Власа, который переживал тоже историю с женщиной. А может быть, просто употреблял наркотики и ему было всё равно.

И вот они добрались до Пипецкого озера. На берегах этого озера заканчиваются дороги. Дальше есть тропы, по которым бродят маралы и медведи. Серьёзные тропы. Пройти по ним можно, если хорошо их знать. Вокруг тайга и горы, а тайга и горы — для человека смерть. Сбившись с тропы, погибают даже опытные таёжники. Помню, при мне в тех краях разыскивали троих пропавших егерей. Все трое были опытными профессионалами. Их разыскивали две недели с вертолётами и техникой. Так и не нашли.

Масик и Власик не имели при себе компаса и карты. Зато у них была, кажется, палатка. Правда, не оказалось спальника. Но присутствовало некоторое количество конопли и запас круп на три дня. Чего лишнее-то тащить париться? Они оба чувствовали себя конкистадорами. Ну первый, тот, конечно, бывал в тайге. А второй… Впрочем, ему было всё равно. Как и первому.

На Пипецком озере они расспросили егерей, куда идти. Им сказали: да, вот там-то и там-то начинается тропа, и если с неё не сбиться, и если зверь не съест, и если снег не выпадет, то, в принципе, можно дойти до истоков реки Ибукани, которая есть левый приток Великого Хема. И сплавиться в Подбеловодье. А там уже люди.

И Масик с Власиком пошли. Они пошли по тропе, созерцая сказочные красоты местной природы. Пипецкое озеро, жемчужина Центроянья (так его, кажется, называют в рекламных проспектах), скрылось за замшелыми стволами кедров и пихт. Они шли, шли и на следующий день сбились с тропы. Они её потеряли. Это, вообще-то, очень легко. Таёжные тропы такие странные: то широкие и торные, как дорога, то едва заметные, как пересыхающий ручеёк. А то и вовсе исчезают, чтобы вдруг вынырнуть через пару сотен метров, во-он за тем непролазным буреломом.

Итак, они сбились с тропы. И не знали, ни куда идти вперёд, ни в каком направлении возвращаться назад. Компаса-то у них не было. Они куда-то пошли, пытаясь ориентироваться по солнцу, карабкаясь через бурелом, поедаемые мошкой… Так они шли ещё день или два, не зная куда. На третий день у них закончилась пища. Остался только пакет чёрных сухарей. Утром четвёртого дня возле палатки были обнаружены свежие следы медведя. После этого с Власиком случилась истерика. Масик привёл его в чувство, и они поковыляли дальше, опять карабкаясь через упавшие лиственничные стволы, отмахиваясь от комаров, а вечерами слушая рёв и крики маралов и ещё каких-то непонятных зверей. К вечеру пятого дня кончились и сухари…

А утром шестого они вдруг выбрели на явную торную тропу. Двигаясь по ней, через несколько часов почувствовали приближение жилья. И вышли к людям.

Место, куда вышли Масик и Власик, представляло собой горную поляну неподалёку от истоков реки Ибукани. Здесь, довольно-таки высоко в горах, бьют радоновые источники; здесь построен так называемый профилакторий: несколько бревенчатых бараков. Сюда забрасывают раз в неделю пациентов на вертолёте и раз в неделю на том же вертолёте увозят исцелённых. Вертолёт стóит денег, и Масик с Власиком мгновенно выяснили, что этим путём им отсюда не выбраться, так как деньги у них кончились ещё раньше, чем сухари. Значит — сплав по Ибукани до Ай-бузы. Только воспользоваться этим путём невозможно: сплав по бурной реке опасен для жизни, и осуществить его может один только мужик Николай (или Пётр, или Семён, не помню). Но его сейчас нет. А где он? А уехал. Куда уехал? А куда-то. Вообще-то, он сейчас пьёт. Так что — подождите, может, через денёк-другой протрезвится…

И они стали ждать. День, другой, третий. Их чем-то кормили и даже разрешили пользоваться радоновыми ваннами. Радоновые ванны там устроены в самих бараках — это действительно такие бетонные чаны, в которые по трубе напускают горячую лечебную воду. Есть чаны попроще, в которые сливают воду из первых. А есть на улице просто ямы, накрытые дощатыми крышками. Первые дороже, вторые дешевле, а третьи — для всех желающих. Если яма не занята — снимай крышку, раздевайся да и полезай в дымящийся радоновый раствор. Масик полез именно туда, а Власик не полез, потому что чем-то был занят. Кажется, курил коноплю.

Правда, когда Масик подошёл к яме, то обнаружил там человека. То был чабан, пришедший из ближних юрт посидеть погреться в чудесной воде. Чабан вылез, надел замусоленную одежду, сел на кобылку и поехал своей дорогой. Масик погрузился на его место. Чабан выглядел нездорово и всё почёсывался, но Масика это не волновало, потому что нельзя же переживать и париться по каждому поводу. Он сел в яму, он посидел там столько, сколько хотел, он вылез, он оделся; ему было хорошо. После блужданий по комариной тайге, после созерцания горных красот — прекрасна бодрящая теплота целебных источников.

Тем временем мужик Николай (Пётр, Семён или как его?) протрезвел, и вот он уже готов свезти желающих за умеренную плату на лодке до Ай-бузы. Погрузились в лодку и отплыли. В то утро Масик уже чувствовал себя несколько странно. Он чувствовал нечто вроде жара и жжения по всему телу, и в некоторых местах начинало отчаянно чесаться. Приписывая сие нервности и авитаминозу, Масик пытался не обращать внимания. Они сели в лодку и поплыли.

Путешествие по горной реке стремительно и страшно. Лодка несётся; из белых голов водяной пены то там, то сям выскакивают камни; трудно представить себе, что этим полётом можно управлять. Похмельный Николай шурует веслом… А вот впереди самое жуткое: место слияния Ибукани и Подбукани; речной поток делает крутой поворот и буквально разбивается вдребезги о горную стенку. В кипящей воде торчат зловещие глыбы. Лодка несётся прямо на скалы; повернуть нет возможности, сама собой зарождается в гортани молитва; зажмуриваются глаза… Вираж — и Николай, орудуя веслом, выпихивает лодчонку на быстрину… Ещё толчок! И деревяшка с людьми уже почти плавно скатывается вниз по гребню волны. Миновали.

Так они мчались и примчались к Ай-бузе. Отсюда уже можно доехать до Кис-киза, а можно выйти на тракт, застопить что-нибудь в сторону Беловодья. Однако чесалось у Масика всё сильнее, и температура поднялась. Он почувствовал себя совсем скверно, даже стал терять сознание. Ничего не оставалось делать Власику, как дотащить Масика до больницы и сдаться вместе с ним. И вот вместо приятного путешествия через горы к друзьям-археологам, оба оказались в крохотной деревянной поселковой больнице.

Врачи поставили диагноз: чесотка. Правильно поставили или неправильно, это неважно; важно то, что стали лечить. В крохотной поселковой больнице имеется три отделения: хирургическое, терапевтическое, гинекологическое. Все койки в первых двух были заняты, а в гинекологическом койки почему-то пустовали. Не хотели, видно, в тот период женщины болеть своими болезнями. И Масика поместили в палату номер один гинекологического отделения. Так он и лежал, один в трёхместной палате, смотрел в окошко на горы, читал книжки, принимал лекарства и думал о превратностях судьбы.

Внимание медперсонала было привлечено тем, что больной из гинекологии читает книжки. У Масика в рюкзаке книжки лежали, штук десять. Зачем взял он их в горы? Непонятно. Но вот пригодились же! Необыкновенный вид читающего больного, к тому же он из города и с бородой. Персонал сделал вывод. К Масику стали обращаться:

— Профессор!

Не в шутку, а уважительно. Например, на кухне:

— Это вот отнесите Профессору, в гинекологию.

Нянечка:

— Ну, Профессор, ножки поднимите, я тут пол мыть буду!

Сестричка:

— Ложитесь, ложитесь, Профессор, и штаны снимайте. Это ничего, как комарик укусит… О-от, от, от… Готово… Ваша чесоточка — это пустяки. У нас тут с женщинами такое бывает… А вы правда из Ленинграда? Ну надо же! Надевайте штаны, Профессор.

Так и провёл Масик примерно неделю в больнице, окружённый почётом. Влас преданно ждал его в палатке, покуривая коноплю. Потом лечение закончилось, оба-два двинулись дальше и через несколько дней уже обнимались на Острове, на берегу Буй-Хема.

И, что самое главное, боль от трагической любви прошла. Как-то всё это оказалось неважно…

Премудрость:

любовная драма — ничто по сравнению с чесоткой.

Или — шире:

несчастья уничтожаются ещё большими несчастьями.

На этом обрывается несуществующая рукопись историй про Беловодье.

Собственно, это и не рукопись никакая. Мы на бережку вокруг костра. Потрескивают веточки. Тройными тулупами взлетают вверх искры и пропадают в темноте. Где-то там, куда направляются искры, в чёрной невидимой выси тактично пошумливают берёзы. Мы немножко выпиваем и как будто поджидаем кого-то. И Начальник с нами, и Профессор, и Петрович с Палычем… Палыч умер пятнадцать лет назад, но это неважно, он — вот он, с кружечкой в руках, и отсветы костра разнообразно подсвечивают его благородное пиратское лицо.

На углях печётся рыба.

Мы слышим — где-то в закостёрном пространстве — разговор.

— Симон, сын Ионы!

— Вот я, Господи!

— Любишь ли ты Меня больше, чем они все?

— Ты ж знаешь, я люблю Тебя.

— Паси моих ягнят.

Помолчали. Вдруг снова:

— Шимон бар Иона! любишь ли Меня?

Удивление. Даже как будто взмах крыльями.

— Господи! Ты знаешь — люблю Тебя.

— Паси моих овец.

И опять молчание. Говорит в третий раз:

— Симон! Ионин!

— Да, Господи!

— Ты правда любишь Меня?

В ответ, с мукой в голосе:

— Господи! Ты всё знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя.

— Паси вот этих — моих.

От конечной остановки — пешком

Всё, что имеет начало, найдёт свой конец.

Так, что ли?

— Вы все умрёте — вылупляется из металлического трамвайного лязга скрипучий голос Ксаверия.

Не совсем.

А вот Кое-Кто не хочет ничьего исчезновения. Он бережлив, и у Него ни одна вещица не пропадает впустую.

Если мы чего-то не видим или видим не так, это не значит, что его нет.

Почём мы знаем, откуда берутся начала и где скрываются концы?

Это очень своевременная мысль — потому что наш трамвай, описав звучный круг возле станционного домика, причалил к конечной остановке.

Но мы ведь не умерли. Мы выходим из вагона.

Мы с Человеком Рассеянным следуем в направлении на север, проскальзываем в калитку и попадаем на присыпанную осенними листьями песчаную дорожку, под ветви высоких дерев.

Смоленское кладбище.

Я искоса взглядываю на своего спутника и поражаюсь произошедшей в нём перемене. Вместо сковороды на голове элегантная шляпа. И пальто на нём «то», и кашне по последней моде, и вовсе не нелепые перчатки и не валенки, а востроносые ботинки сверкают под облачком твидовых брюк. В своей целеустремлённой сосредоточенности он похож на молодого Гумилёва или, как сказала бы Цветаева, одновременно на Медного всадника и на его коня.

Может быть, он мой близнец, потерянный в «Снегирёвке»?

И вовсе не манекены, а живые люди, высыпав из того же вагона, ковыляют за нами.

Мы взлетаем вверх, чтобы посмотреть, кто они такие. Мы теперь точно знаем, как это — летать. Просто толкаешься и летишь, и летаешь сколько хочешь, меняя высоту и скорость, как показано у Грина.

И вот мы идём и одновременно летим и сверху видим: за нами по аллейке, размеренно или торопливо, а кое-кто даже вприпрыжку, перемещаются знакомые персоны. Старушка с вострым носиком, обёрнутая белой простынкой наподобие тальмы и с ридикюльчиком в руках. Встрёпанный чиновник в зелёном вицмундире. Скукоженный старичок с седенькой бородкой и пачкой исписанных листков за пазухой. Молодой чудак в бриджах и шляпе-котелке попыхивает на бегу трубкой. Человек-богомол, лучась огромными глазами, что-то напевает золотистоволосой барышне с петлёй на шее. Статный бескровно-бледный юноша катит на велосипеде, придерживая левой рукой револьвер системы «Кольт».

Дальше, клином, как журавли, — бородатый адвокат в костюме-тройке, солдат с рабочим, кто-то в пелерине, похожий на Гоголя, Ленин в клоунской кепке, стройная Лулу об руку с коротконогим Витей Ховиным (оба чуть обгорелые, как из печки), Аким и Роза, Серёжа с запекшейся дыркой на виске, бузотёрочка Эстерочка, Ирина с бантом, большеголовый Палыч… Разноглазый профессор странно улыбается кривым ртом… А это кто? Гляньте: стремительно шагает конквиста́дор Гумилёв в панцире железном наподобие смокинга, а за его руки держатся, поспешая, ребятишки Лёва и Леночка…

Вон тесной группой — молодая бабушка Вера, крёстная Аня, дядя Коля, Верочка с Андреем, за ними пёс посторонний увязался… Котик Урс едет с комфортом на Верочкином плече… Вот и Нина Алексеевна Князева, похожая на просветлевшую Золушку из фильма, в окружении малолетних принцев и принцесс… Дальше — ещё кто-то, вереница фигур, чьи лица уже трудно разглядеть. Как много, оказывается, народу путешествовало в нашем трамвае!

Куда это мы все направляемся?

Нас ведёт широкая аллея по диагонали через всё огромное кладбище.

Вон там выходит из боковой дорожки, из тенёчка, и присоединяется к шествию рослый стройный господин в сюртуке, с правильными чертами лика и глубоководным взором. Александр Блок! Ну как же, он здесь был похоронен, это потом его косточки зачем-то перетащили через весь город на берег речки Волковки, на место со смешным названием «Литераторские мостки».

А с противоположной стороны появляется и движется вместе с нами усатый господин в долгополом пальто и широкой шляпе, похожий на андерсеновского сказочника. Это, конечно, Александр Степанович Гриневский, Грин. Он-то похоронен далеко отсюда, в тенистом Старом Крыму, но тоже поспешил присоединиться к нашему маршруту.

Ну так куда же мы всё-таки летим?

Вот аллея изгибается, и в её просвете появляется голубенькое строение церкви. Там, видимо, только что закончилась архиерейская служба: «От восток солнца до запад хвально имя Господне!» Некие двое стоят в цветных мантиях и белых клобуках. Да нет, не стоят — идут нам навстречу бодрой походкой. Юноша-старец с седой бородой и густыми бровями и второй, в мужицком зипуне под архиерейской ризой. Мы слышим, что-то такое юноша-старец говорит нам (без звука, но мы слышим):

— Я тебя за руку возьму. Ты будешь видеть меня, потом закроешь глаза. Ты будешь удаляться, твоя рука меня отпустит. Ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один.

— Спасибо, владыка Антоний, спасибо, доктор Блум. Я теперь точно знаю, что не один и не буду один, даже за теми воротами. Вон нас сколько, разных и непохожих, поспешает к пригорку, на котором светлеют кресты.

— Иди скорей, тебе хочет что-то шепнуть блаженная Ксения.

Да, а ворота всё ближе. Вот они, неподалёку от церкви.

У ворот — невысокая женщина в мужском пиджаке и в платочке. Глаза её как тёплые лучи, и она тихонечко улыбается, и кого-то ждёт с радостным нетерпением. Кого? Меня!? Голова моя как-то сама склоняется в её тёплые руки.

— Мир ти! Шлэма лэхон. Радуйся, мальчик мой рассеянный, скоро твоя радость будет совершенна.

Мы пролетаем под арочным сводом ворот. (Краешком глаза я успеваю увидеть, как чудак в шляпе-котелке припадает к плечу блаженной Ксении и что-то шепчет ей — о чём-то просит, судя по выражению лица).

Мы прошли насквозь всё кладбище.

Выходим в новое пространство.

Впереди — холмистая равнина. Поля. Опрыснутая росой, вьётся дорога среди душистых трав. Стрекочут незримые насекомые. В солнечных лучах кувыркается и поёт жаворонок. Утро.

А это кто бежит впереди нас по дороге? Он без шляпы, в нелепой, не по сезону, шинели, волосы его всклокочены и мокры… Мы догоняем его. Да это же Евгений! Не торопись, дурачок, мы уже у цели. Видишь — водная гладь, рыбачьи лодки в утренней дымке вдали, чей-то костерок виднеется на чистом ровном бережку.

И никакого ветхого домика. Да и не было его. Твой дом — совсем в другом месте.

У берега разложен костёр. На углях пекутся несколько аппетитных рыбин. И большой круглый хлеб заботливо укреплён на палочках над угольками, чтобы был тёплым. Пахнет лимоном и миртом и ещё чем-то пряным.

Возле костра — Человек.

Мы начинаем догадываться, Кто Он.

Утренняя дымка над озером понемногу рассеивается. Вон, в одной из лодок, по-видимому, тоже заприметили костёр и Человека возле него. Оттуда доносится один возглас, другой, а потом — взрыв голосов. За дальностью не разобрать, о чём они.

Вдруг одна фигура из тех, что в лодке, шлёпается прямо в воду и быстро и шумно гребёт к берегу. И лодка тоже, как бы сорвавшись, режет водную гладь в том же направлении.

Лодка утыкается мокрым носом в песок. Но тот, прыгнувший с неё, достигает берега чуточку раньше. Вот он, совсем голый и мокрый, сквозь прибрежную траву продирается к костерку.

— Мар-ана! Господи, Ты?

— Мир вам. Идите обедать. Всё готово.

Поспешают и прочие, из лодки. Впереди — молодой человек, которого мы видели ещё в самом начале, в доме Лазаря.

Мы тоже, преодолевая страх и смущение, подтягиваемся поближе. Мы не знаем языка, на котором они говорят, но всё понимаем.

Приплывший первым уже напялил рубаху, греется у огонька, пока другие едят. Волосы его всклокочены.

Пора.

Странная дорожка нарисовалась в воздухе: то ли каменистая горная тропинка, то ли колея огненная. От берега в горку. Человек неторопливо идёт по ней вперёд и вверх. Приостановился, обернулся.

— Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведёт, куда не хочешь.

Я один. Не знаю, куда все делись — даже мой Рассеянный. Стою, ошарашенный, и не понимаю, что делать.

— Иди за мною.

— Господи! А они что?

— Если хочу, чтобы подождали, пока я снова приду, что тебе? Ты за мной иди.

Посмотрите: что белеет на пригорке?

Там разложены всякие новые модные одежды — каждому по его размеру…

…Или это световые зайчики на потолке?

Скоро вы наденете их. И пойдёте той же дорожкой вверх.

Видите?

Дорожка вьётся по склону каменистого холма. Вот отверстие, вход в небольшую пещерку.

Наклоняюсь, заглядываю вниз.

Пусто.

Залезаю в сладковатую темноту.

Слышно, как тикают, пересыпаясь сверху вниз, песчинки. Запах — как будто ступаешь по чабрецу. На каменном ложе пелены погребальные, словно детские пелёнки. И головной платок, аккуратно свитый, отдельно.

Никого нет.

Лучик откуда-то проникает в узкую щёлку, и световые зайчики бегут по потолку.

— Не ищи, Его нет здесь.

— А где же? Где Он?

— Скоро придёт.

Минуточку терпения.

Примечания

1

Епифаний Кипрский. Панарий, 51, 22, 7. Цит. по: Творения святого Епифания Кипрского. Ч. 2. М., 1884. С. 383.

2

За основу взят гимн 36 из так называемых Нисибийских гимнов преподобного Ефрема Сирина; подстрочный перевод в статье: Брок С. П. Святой Ефрем – певец Слова Божия / пер. с англ. В. В. Богданова-Березовского // Христианское чтение. 2012. № 1. С. 40–41.

3

Здесь и далее в этой сцене использованы фрагменты из очерка Марины Цветаевой «Нездешний вечер» по изданию: Цветаева М. И. Избранные сочинения в 2 томах. Т. 2. Автобиографическая проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. М.; СПб., 1999.

4

Стихотворение Леонида Каннегисера, опубликованное в кн.: Леонид Каннегисер. Париж, 1928.

5

Материалы следственного дела Л. А. Каннегисера пересказываются или цитируются по: Шенталинский В. А. Поэт-террорист. Документальная повесть // Звезда. 2007. № 3.

6

Хармс Д. Полёт в небеса. Стихи, проза, драмы, письма. Л., 1991. С. 372.

7

За основу взят текст «На слова: “И сия рек, гласом велиим воззва: Лазаре, гряди вон”». По изданию: Святой Ефрем Сирин. Творения. Т. 5. Сергиев Посад, 1900. С. 92–103.

8

Цит. по: Даниил Хармс: «Боже, какая ужасная жизнь…» / публ., вступл. и послесловие В. Глоцера // Новый мир. 1992. № 2. С. 202.

9

Цит. по: Даниил Хармс: «Боже, какая ужасная жизнь…» / публ., вступл. и послесловие В. Глоцера // Новый мир. 1992. № 2. С. 204.

10

Хармс Д. Полет в небеса. Стихи, проза, драмы, письма. Л., 1991. С. 415.

11

Иез. 37:1–14. Текст приводится в сочетании церковнославянского и русского синодального переводов.

12

Григорьев А. Б. Священномученик Арсений Мацеевич в гражданском, уголовном и церковном судебном процессе // XVIII ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. М., 2008. С. 99.

13

Григорьев А. Б. Указ. соч. С. 105.

14

Григорьев А. Б. Указ. соч. С. 106.

15

См.: Вяткин В. В. Мученик за недвижимость // Независимая газета [сайт] 20.03.2013. URL www.ng.ru/bogoslovie/2013-03-20/7_muchenik.html (Дата обращения: 10.12.2020).

16

Цит. по: Пастырь у постели больного. Ответы митрополита Антония Сурожского на вопросы руководителя религиозной программы русской службы Би-би-си «Воскресение» протоиерея Сергия Гаккеля. Интернет-версия: URL: azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/zhizn-bolezn-smert/1_1

17

Хармс Д. Полёт в небеса. Стихи, проза, драмы, письма. Л., 1991. С. 353.

18

Далее в речах персонажей использованы дневниковые записи моих родственников из домашнего архива.

19

В щели – это значит в собственноручно вырытом укрытии, в яме с крышкой.

20

МПВО – местная противовоздушная оборона, то есть женщины, подростки и инвалиды, не призванные на фронт.

21

Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 272.

22

Цит. по: Богомолов Н. А. К изучению литературной жизни 1920-х годов. Два письма Е. А. Рейснер к Л. М. Рейснер // Седьмые Тыняновские чтения. Материалы для обсуждения. М.; Рига, 1996. С. 293.

23

Гильдебрандт-Арбенина О. Н. Девочка, катящая серсо. Мемуарные записи, дневники. М., 2007. С. 147–148.

24

Петроградская правда. Суббота, 10 мая 1919. № 102.

25

В речах персонажей использованы материалы изданий: Процесс Веры Засулич (Суд и после суда). СПб, 1906; Судебные речи известных русских юристов. М., 1958 (Дело Засулич. С. 5–42).

26

Кони А. Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич // Собрание сочинений в 8 томах. Т. 2. М., 1966.

27

Иконников-Галицкий А. А. Самоубийство империи. Терроризм и бюрократия, 1866–1916. СПб., 2015.

28

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 3. Повести. [М.; Л.], 1938. С. 206. Заметим, что в дореволюционных изданиях и в текстах, принятых ныне, имеются разночтения. Например, в последнем предложении цитированного фрагмента печаталось: «Может быть, я сам ещё не знаю, кто я таков» (выделено мной. – А. И.-Г.). Смысл высказывания от этого существенно меняется: не знаю вообще или не знаю пока. См.: Сочинения Н. В. Гоголя в 12 томах / ред. Н. С. Тихомирова. Т. 10. Арабески. Разные сочинения. Ч. 2. СПб., 1901. С. 120; Сочинения и письма Н. В. Гоголя / ред. вступит. ст. и примеч. В. В. Каллаша. Т. 3. Арабески. СПб., [б. г., до 1917]. С. 319.

29

Гоголь Н. В. Жизнь. Цит. по: Розанов В. В. Апокалиптика русской литературы // Книжный угол. Критика – библиография. Хроника. [Вып.] 5. Пг., 1918. С. 10.

30

Розанов В. В. Апокалиптика русской литературы // Книжный угол. Критика – библиография. Хроника. [Вып.] 5. Пг., 1918. С. 11. Разбивка строк оригинала сохранена.

31

Розанов В. В. Апокалиптика русской литературы // Книжный угол. Критика – библиография. Хроника. [Вып.] 5. Пг., 1918. С. 11. Разбивка строк оригинала сохранена.

32

Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 4. Проза. Письма. М.; Л., 1959. С. 166.

33

За основу взято начало «Гимна Церкви» Ефрема Сирина по изд.: Мар Афрем Нисибинский (преп. Ефрем Сирин). Юлиановский цикл / предисл., пер. и коммент. А. В. Муравьёв. М. 2006. С. 79.

34

Анненшуле – училище святой Анны, известная петербургская школа при лютеранской кирхе того же имени; в одном из её зданий в 1916 году расположилась школа прапорщиков инженерных войск.

35

В этой сцене использованы источники: Тржасковский В. В. На митинге в цирке Чинизелли // О Владимире Ильиче Ленине. Воспоминания. 1900–1922 годы. М., 1963. С. 271–273. Разумов А. Я. Дела Бобрищевых-Пушкиных // Звезда. 2007. № 10.

36

Фрагменты из речи В. И. Ленина на митинге 9 августа 1918 года Цит. по Речь тов. Ленина, сказанная в Москве на митинге // Коммунист. 1918. № 49, 14 (1) августа.

37

Фрагменты из романа А. С. Грина «Блистающий мир». Цит. по интернет-версии: URL: http://www.lib.ru/RUSSLIT/GRIN/mir.txt.

38

Цит. по изданию: Булгаков М. А. Белая гвардия. Повести. Мастер и Маргарита. Л., 1989. С. 426.

39

Или брат жены брата отца, если так понятнее.

40

Ленинградский мартиролог. Т. 10. Данные по электронной версии: URL: http://visz.nlr.ru/person/book/t10/0/2910.

41

См. Иконников-Галицкий А. А. Святые Русской земли. СПб., 2013. С. 83–88. Сожжённые революцией. СПб., 2019. С. 483–492. Святые и дурачок. СПб., 2021. С. 434–439.

42

Лк. 14:25–27.

43

Ин. 13:34–35.

44

Откр. 21:1.

45

Мф. 17:20.

46

Поволоцкая О. Я. Щит Персея. СПб., 2015.

47

Необходимо уточнить. Этот условно начальный пункт менялся, в разные годы перемещался по окрестностям, но во времена Рассеянного и в блокаду находился именно там, на улице Смольного, а конечный всегда пребывал у юго-западных ворот Смоленского кладбища. Пока маршрут этот не отменили вовсе, сняв трамвайные пути.

48

До прокладки Морского канала (1885 год) большие морские корабли швартовались в Кронштадте. От петербургских причалов в Кронштадт и обратно пассажиров и грузы доставляли малые суда. Но проводы путешественников, конечно, происходили на невских набережных.

49

В этой и следующих репликах используются цитаты из Л. Н. Гумилёва по изданию: Гумилёв Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб., 2002. С. 118–122.

50

Сокращённая цитата по: Гумилёв Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб., 2002. С. 84.

51

Беловодское приветствие.

52

Шизонепета мультифида – многолетнее травянистое растение семейства яснотковых, растёт на лугах и в степных ландшафтах Сибири, Забайкалья, Монголии и Дальнего Востока.

Content

Анджей Иконников-Галицкий
Утро седьмого дня

Час первый

С чего всё началось

Час третий

Тени Сапёрного переулка

Прогулки по тёмным улицам

Дом Лазаря

Новая одежда

Кости неуживчивого человека

Ещё о новых одеждах

Лучики на потолке

Час шестой

Под стук трамвайных колёс

«Всадника длань в железной перчатке…»

На белой простынке

Записочка сумасшедшего

Почему съели?

Цирк — блистающий мир

Час девятый

Тьма

Баллада воронова крыла

Об именах домашних животных

Как понять учителя

Новая жизнь

«И увидел я новое небо и новую землю…»

Об особенностях рукопожатия

В конце двенадцатого часа

Встреча на мосту

Кольцо времени

Однажды в Беловодье Отрывки из несуществующей рукописи

О рояле в кустах, или «Шёл я по улице незнакомой…»

О том, как Доктор и Шкипер на плоту сплавлялись

О Беловодском Единоноге

О превращении греческого носа в римский

О том, как Профессор в гинекологическом отделении лечился

От конечной остановки — пешком

Примечания