Анатолий Вершинский

Всеволод Большое Гнездо из рода Мономаха. Византийские уроки Владимирской Руси

© А. Н. Вершинский, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

Введение

Чье имя вынесено в заглавие книги, пояснять не надо. Мономашич Всеволод Юрьевич, в крещении Дмитрий, по прозвищу «Большое Гнездо», известен всем со школьной скамьи. Но учебник истории на детали скуп, а полная, достаточно подробная и непредвзятая биография этого выдающегося деятеля Средневековой Руси до сих пор не написана[1]. И хотя Всеволод, получив образование в Византии, стал одним из проводников ее культуры в восточнорусских землях, эта роль его не раскрывается исследователями должным образом – обычно она лишь упоминается. Нельзя «расширить» сообщения летописцев, умолчавших по тем или иным причинам о некоторых эпизодах жизни князя и прежде всего – о его пребывании в Константинополе, но можно попытаться воссоздать такие эпизоды по косвенным данным. Не удастся в большинстве случаев документально подтвердить, какие приемы и навыки того или иного мастерства были позаимствованы русскими у византийцев, а какие – собственное изобретение русских, но сопоставление известных фактов и событий позволяет выстроить между ними причинно-следственную связь. Это – к вопросу, что за тема обозначена в подзаголовке книги.

Несколько слов о структуре издания. В книге семь глав. С первой по шестую главы построены как тематически связные и сюжетно законченные очерки, так что знакомиться с ними можно в любом порядке. Но проще и вернее – в той последовательности, в какой они даны. Седьмая глава особенная: по сути, это жизнеописание героя в виде хронологии, с реконструкцией тех событий и дат, о которых не сообщают летописи. С одной стороны, завершающая глава самоценна, с другой – раскрывает свое значение полностью лишь в контексте содержания всех предыдущих глав, подводя итог изложенным в них изысканиям автора. Поэтому читать седьмую главу рекомендуется напоследок.

Книга основывается на достоверных источниках – средневековых летописях, других надежных свидетельствах эпохи, а также на трудах ученых-медиевистов. Частые ссылки на использованную литературу пригодятся наиболее дотошным читателям (например, школьникам, готовящим рефераты по истории России, или студентам, подбирающим материалы для курсовых работ).

Выдержки из иностранных текстов даются в переводе на русский язык. Летописи и другие памятники отечественной словесности цитируются, как правило, на языке оригинала, в упрощенной транслитерации. Нетронутым остается ъ (ер) в середине и конце слова: в древности эта буква была не просто разделительным знаком – она отображала на письме редуцированный гласный заднего ряда [ъ] – сверхкраткий звук типа о. Аналогично буква ь (ерь) не просто смягчала предшествующую согласную, но обозначала редуцированный гласный переднего ряда [ь] – сверхкраткий звук типа е. До падения редуцированных[2] носители древнерусских говоров умели различать на слух и произносить эти звуки. Негоже обеднять их речь, донесенную до нас древними летописями. Не подлежит замене ѣ (ять), обозначавшая долгий гласный звук, средний между [е] и [и]; сохраняется буква i (и-десятиричное). Другие вышедшие из употребления буквы кириллицы заменяются буквами современного русского алфавита. Диграф оу, которым, следуя греческой традиции, русские книжники обозначали звук [у], сохранен. Вместо диграфа ъі пишется произошедшая из него буква ы. Сокращения под титлами раскрываются; выносные буквы вносятся в строку, пропущенные – восстанавливаются и записываются в квадратных скобках; обозначенные буквами числа передаются арабскими цифрами.

Отчества русских князей приводятся в изначальной краткой форме – так, как зафиксированы в летописных сводах (без позднего суффикса – ов-): «Святославич», «Ярославич», «Всеволодич». Соответствует источникам (там, где это уместно) и терминология. Например, в летописях отсутствуют «княжества» – есть «земли», «княжения», «волости». Именно эти исконные, подлинные обозначения русских владений употребляются в книге. В то же время широко применяются условные, не исторические, но «историографические» наименования стран: «Византия»[3], «Киевская Русь»[4], «Волжская Булгария» и т. п.

Датировка летописных событий уточнена с учетом изысканий отечественных историков – в первую очередь Н. Г. Бережкова (1886–1956), и об этом стоит сказать подробней.

В Византии началом года считалось 1 сентября, на Руси до 1492 г. – 1 марта. Даты византийской эры (от сотворения мира), которыми предваряются известия в русских летописных сводах, указывались разными источниками этих известий в различающихся календарных стилях – мартовском (с отставанием на полгода от сентябрьского стиля) и ультрамартовском (с опережением). Таким образом, ультрамартовская датировка на год «старше» мартовской. До начала XII столетия русские книжники пользовались преимущественно мартовским стилем, в XII–XIII вв. стали широко применять ультрамартовский. В летописных сводах, собравших известия многих источников, оба стиля перемешаны, и определить где какой – задача нетривиальная.

Эта задача даже не ставилась в XIX – начале XX в., когда увидели свет первые тома Полного собрания русских летописей. Историки отрицали сам факт существования в Средневековой Руси ультрамартовского стиля и все отступления от мартовской датировки летописных известий считали ошибками тех, кто летописи создавал, сводил и переписывал[5]. (Хотя не редкость и такие ошибки.)

В изданиях русских летописей на полях страниц приводится обозначение лет от Рождества Христова: эту дополнительную хронологическую сетку составили специалисты, готовившие летописи к печати. Перевод дат византийской эры на современное летоисчисление сделан по правилу, выведенному для мартовского стиля: из числового обозначения года от сотворения мира вычли 5507, если событие произошло в январе или феврале, и 5508 – для оставшихся 10 месяцев. Ультрамартовская дата должна уменьшаться еще на единицу. Историки, как уже отмечалось, таковых дат не признавали, все даты считали мартовскими, и в каждом случае, когда погодовая статья на самом деле датировалась летописцем по ультрамартовскому стилю, возникла ошибка в +1 год. Расстановка лет от Р. Х. на полях опубликованных летописей позволяет читателю быстро ориентироваться в тексте, не утруждая себя ежеминутными арифметическими вычислениями, и она же, как видим, нередко «обманывает» читателя.

Чтобы упорядочить датировку летописных событий, потребовалась кропотливая работа хронологов[6]. Как ни странно, ее результаты до сих пор учитываются не всеми исследователями; к тому же летописи переиздаются в прежней редакции: в сегодняшних перепечатках и публикациях в электронном виде попросту копируются издания прошлых лет – без должных уточнений и комментариев. (Позиция издателей таких перепечаток во многом оправдана: оригинальные издания летописей и репринты 1960-х гг. стали библиографической редкостью. Общее мнение своих коллег выразил главный редактор издательства «Языки славянских культур» А. Д. Кошелев в предисловии к новому репринтному изданию ПСРЛ, начатому в 1997 г.: «К сожалению, среди историков мы не встретили широкой поддержки данного издания. Некоторые из них даже выступили против него, считая целесообразным готовить прежде всего новые научные издания. Конечно, такие издания были бы весьма желательны. Однако, учитывая нынешнее положение научных институтов, состояние библиотек и музеев, вряд ли следует ожидать здесь быстрого прогресса. Поэтому сейчас главная задача нам видится в том, чтобы сделать рукописные памятники доступными широкому кругу исследователей. И тогда научные издания не заставят себя ждать»[7].) В результате давнишние хронологические просчеты по сию пору тиражируются в книгах и периодике. Такие «неправильные» даты автором скорректированы, по каковой причине могут не совпадать с теми, что приводятся в устаревших учебниках и справочниках.

Важная содержательная часть книги – многочисленные иллюстрации: репродукции старинных миниатюр, икон, мозаик и фресок, фотографии архитектурных сооружений и скульптур, старинных артефактов и реликвий. Эти изображения снабжены подробными пояснительными подписями и познавательны сами по себе, но полностью их смысл и значение раскроются в сочетании с текстом глав, к которым они относятся. И уж если книга у вас в руках, то ограничиваться просмотром «картинок» не стоит.

Глава 1

Царьградский «ссыльнопоселенец»

Младший сын Юрия Долгорукого Всеволод Большое Гнездо, прозванный так за многодетность, собственное детство провел на чужбине, будучи выслан за пределы отечества вместе с матерью, вдовствующей княгиней, и другими ее сыновьями. Страну, которая приютила изгнанников, на Руси называли «Греческим царством», сама же она себя величала «Империей римлян»[8]. И была ли эта страна чужой для русского княжича, нам еще предстоит разобраться.

Планы и опасения

Согласно известию Тверской летописи, источника сравнительно позднего, Всеволод Юрьевич родился 19 октября 1154 г.[9] Крестили княжича в честь святого великомученика Димитрия Солунского, а мирское имя к нему перешло от знаменитого прадеда – Всеволода Ярославича, титуловавшегося «князем всея Руси».

Участь потомка славного рода казалась безоблачной. С третьей попытки Юрий Владимирович, ростово-суздальский князь, утвердился на киевском троне и всех девятерых наследников от обоих браков наделил волостями: взрослых рассадил по южнорусским столам, а самым юным, Михалке и Всеволоду, завещал Ростов и Суздаль.

В 1157 г. Юрий Долгорукий скоропостижно скончался, и в Залесской земле[10] княжить стал по воле горожан старший из его живых сыновей – Андрей Боголюбский. Судя по тому, что случилось дальше, его договор с городскими общинами не предусматривал дробления власти.

Ипатьевская летопись под 6670 (1162) г. сообщает: «…выгна Андрѣи епископа Леона исъ Суждаля, и братью свою погна, Мьстислава и Василка, и два Ростиславича, сыновца своя, мужи отца своего переднии, се же створи, хотя самовластець быти всѣи Суждальскои земли. Том же лѣте идоста Гюргевича Царюгороду Мьстиславъ и Василко съ матерью, и Всеволода молодого пояша со собою третьего брата.»[11].

В летописи по Воскресенскому списку это известие повторяется почти дословно; существенное отличие состоит в том, что в числе изгнанников назван еще один единокровный брат Андрея – Михалко[12].

Историки относят упомянутые события ко времени около 1161 г.[13] Всеволоду было в ту пору примерно семь лет, и никто не мог предполагать, что Русь покидает будущий великий князь владимирский.

Следующее появление нашего героя на страницах летописей связано с конфликтом далеко не бескровным. Зимою 1168/69 гг. мы видим 14-летнего Всеволода в числе соратников Андрея Боголюбского, идущих под началом его сына Мстислава на Киев[14]. В роду покойного Юрия Долгорукого, чей первенец Ростислав скончался в 1151 г., главенство Андрея Юрьевича неоспоримо: младшие братья, сыновья и племянники подчиняются ему безоговорочно. После взятия города 8 марта 1169 г. на «золотой киевский стол» по воле Андрея садится его полнородный брат Глеб, а Всеволод остается при Глебе, у которого уже подвизается в роли служилого князя Михалко. Позже, в начале 1173 г., Всеволод и сам побудет у власти в Киеве. Правда, недолго: пять недель.

Забота Глеба Юрьевича о высланных из Суздальской земли братьях может навести на мысль о родстве его с ними более близком, чем единокровное. Действительно, в некоторых генеалогических справочниках и работах историков Глеб называется сыном Юрия Долгорукого от второго брака, то есть признаётся полнородным братом не Андрея, но изгнанных им младших Юрьевичей. Генеалог и геральдист Е. В. Пчелов убедительно показал, что Глеб родился от первого брака Юрия; сыновьями от второй жены были (в порядке старшинства) Мстислав, Василько, Михалко, Всеволод[15].

Куда же подевалась к 1169 г. вражда Андрея Боголюбского к потомству мачехи и сыновьям Ростислава? Да и была ли вражда? Какова реальная подоплека высылки его единокровных братьев и племянников? Где они жили и чем занимались в изгнании? И почему в одном «проскрипционном списке» с родственниками Андрея, с ближними боярами покойного его отца оказался ростово-суздальский владыка? Начнем с последнего вопроса.

Киевский назначенец Леон, выходец из Византии, был удален из Суздаля уже вторично. Ранее, в 1159 г., за чрезмерное усердие в сборе податей с церквей его «выгнаша Ростовци и Суждальци», то есть на общем собрании постановили сместить с епископской кафедры и выдворить за пределы Залесской земли представители двух старейших ее городов. Изгнанный по решению веча, Леон, видимо, сумел возвратиться. Историк и археолог Н. Н. Воронин высказал мнение, что не устроивший горожан епископ мог найти приют и поддержку при дворе вдовы Юрия Долгорукого, которая к тому времени вернулась из Киева в Суздаль с малолетними сыновьями и сохранившими верность их дому соратниками покойного мужа: «Вероятно, вокруг княгини группировались недовольные политическим курсом Андрея старые бояре, члены княжеской думы – “передние мужи” Юрия. В Суздале образовалась крайне опасная для планов Андрея группировка, которую усиливал теперь опальный грек Леон. Как показывают дальнейшие события, эта антикняжеская группировка имела поддержку за рубежами Владимирской земли, почему была особенно опасна. Андрей и решил покончить с ней одним ударом»[16].

Какие планы Андрея Боголюбского имеются в виду? Прежде всего, его намерение учредить во Владимире, новой столице Залесской земли, отдельную от Киева митрополию во главе с угодным князю иерархом, русским родом. С такой просьбой Андрей Юрьевич обращался к Луке Хрисовергу, патриарху Константинопольскому. Летописи сохранили перевод грамоты, которую патриарх направил в ответ князю. В этом послании отказ учредить митрополию во Владимире мотивируется тем, что единая земля должна иметь одного архипастыря: «…отъяти таковый град от правды епископьи Ростовския и Суждальския и быти ему митрополиею не мощно есть то… понеже бо… не иноя страны есть ни области таковый град… но тое же самое земли и области есть. в нейже едина епископья была издавна, и един епископ во всей земли той»[17]. Неназванной причиной отказа явилось, очевидно, законное опасение Константинополя в том, что появление новой митрополии углубит разделение Руси, политически раздробленной, но духовно целостной, и усложнит контроль над церковной властью в ее землях, традиционно осуществляемый патриархатом через Киевского митрополита – как правило, византийского ставленника. В конце 1150-х гг., незадолго до того, как владимиро-суздальский князь Андрей выступил со своей опасной инициативой, духовным и светским властям в Киеве с большим трудом, при поддержке патриарха, удалось избежать церковного раскола, которым грозило противоборство двух архиереев: смещенного с митрополичьей кафедры Клима Смолятича (1147–1155), русского родом, и сменившего его Константина I (1156–1158/1159), византийца. Недаром после этих событий знаменательно усложнился официальный титул главы Русской Церкви: «митрополит Киевский и всея Руси»[18].

Поборники единства

Важно отметить, что наряду с Константинопольским патриархом к рассмотрению просьбы суздальского князя мог быть причастен и «греческий царь» – василевс Мануил I Комнин (годы правления 1143–1180). Исторически сложилось так, что исповедание Христовой веры первоначально утвердилось в пределах Римской империи, восточная часть которой на тысячелетие пережила западную, то теряя, то вновь обретая владения, но неизменно сохраняя целостность власти. «Как верховные правители Империи, в границах которой и существовала Вселенская Церковь, императоры в полной мере чувствовали свой долг перед Православием как православные владыки. Это привело к тому естественному состоянию дел, когда никакой формальной границы между церковной и общеполитической деятельностью как императоров, так и иерархов не существовало, византийским императорам, принадлежали административные прерогативы при определении границ епархий и патриархий, а также при поставлении патриархов и их отставке с кафедры»[19].

Во 2-й половине XI в. власть церковной иерархии в Византии усилилась, императоры Дуки уже не вмешивались в дела духовного управления. Возврат к прежнему порядку произошел с воцарением Алексея I Комнина (1081–1118). Рядом своих новелл василевс регламентировал права и обязанности церковнослужителей, их взаимоотношения с мирянами, их продвижение по службе. Новелла 1107 г. гласит: «Мое императорское могущество, пользуясь правом, разрешаемым святыми канонами, изволило постановить, что ни один епископ отныне не будет возводим в высший сан архиепископа или митрополита иначе, как по собственному всякий раз побуждению императора,»[20].

Разумеется, обязательства перед Церковью василевсы могли выполнять беспрепятственно лишь на территории самой Византии. Но Церковь была едина и в державе ромеев, и в сопредельных православных странах, поэтому проблемы зарубежных митрополий, подчиненных Константинопольскому патриархату, тоже заботили императоров – независимо от степени их политического влияния на государства, чье население окормляли эти митрополии. Что касается внука Алексея I – Мануила I Комнина, то хорошо известно его ревностное отношение к вопросам веры: император «не раз участвовал в богословских спорах, отстаивая истины Православия и вынося на суд епископов спорные суждения»[21]. Не обошлось без его участия и дело Леона.

События развивались так. Повторно изгнанного (на сей раз Андреем) епископа пришлось принять обратно, но в Суздаль князь его не пустил, поселил в Ростове. Вскоре Леона обвинили в ереси по вопросу о порядке постов. Спор шел о том, разрешается ли скоромная пища в постные дни (среду и пятницу), если на них приходятся господские или богородичные праздники. Леон не допускал никаких послаблений, что шло вразрез с обычной практикой. И был выдворен в третий раз.

Поддержанный противниками Андрея Боголюбского – черниговским князем Святославом Ольговичем и киевским Ростиславом Мстиславичем, изгнанник отправился к Мануилу, которого нашел «в Болгарии, на пути из похода на Венгрию. Перед лицом Мануила, любителя богословских дискуссий, произошел диспут о постах между Леоном и епископом болгарским Андрианом, который и “упрел” Леона»[22]. Так «ересь Леонтианьская» была посрамлена в присутствии императора, самому же Леону, в пылу «прения» «молвящю на цесаря», то есть допустившему полемический выпад в адрес василевса, досталось от охраны: «оудариша слугы цесаревы Леона за шью и хотѣша и въ рѣцѣ оутопити.»[23].

Собор в Киеве, созванный митрополитом Иоанном IV (1164–1169), очередным ставленником Константинопольского патриархата, также разбирал дело Леона. Обвинения суздальского князя, предъявленные его послом, митрополичий суд посчитал надуманными и Леона оправдал.

Лука Хрисоверг поддержал решение киевского собора. В том же самом послании, где Андрею под страхом отлучения от церкви запрещалось учреждать отдельную митрополию, патриарх настоятельно, не стесняясь резких выражений, призвал его вернуть «епископа, главу церковную и людскую», в Ростовскую епархию, «оправлен убо сии епископ своим Собором… и оправдан есть нами, и в службу его с собою прияхом, и служил с нами»[24]. Если же князь не станет повиноваться поучениям и наказам епископа, более того, опять начнет гнать этого Богом ему данного святителя и учителя, в таком случае – хоть бы весь мир наполнил он церквами и городами – «то не церкви, то хлеви.»[25].

Увещевания патриарха достигли цели: в дальнейшем ни Андрей Боголюбский, ни его преемники на владимирском троне уже не покушались на единство церковной власти в русских землях. И стольный город обширного Залесского края стал центром митрополии не в ущерб целостности этой власти. В конце XIII в. митрополит Максим перенес резиденцию из разоренного монголами Киева сначала в Брянск, затем в Суздаль, а в 1299 г. – в заново отстроенный Владимир на Клязьме. Но титул у владыки долго оставался прежним, и власть его распространялась на все русские епархии – от Сарайской на востоке до Галицкой на западе.

В 1458 г. Русская Церковь окончательно разделилась на две митрополии – самостоятельную Московскую, которая не признала Флорентийскую унию 1439 г., и Киево-Литовскую, вернувшуюся под юрисдикцию Константинополя. С 1461 г. иерархи, занимавшие митрополичью кафедру в Москве, стали титуловаться митрополитами Московскими и всея Руси.

А за полстолетия до расколовшей православный мир унии, в 1389 г., соборное определение Константинопольского патриарха Антония подытожило четырехвековый опыт церковного управления на Руси: «Изначала установлено, чтобы вся русская церковь была пасома и управляема одним митрополитом… так как великая русская земля разделена на многие и различные мирские княжества и на столько гражданских областей, что имеет многих князей, еще более [мелких] владетелей, которые не менее разделены по своим стремлениям, как по делам и местам, так что многие восстают и нападают друг на друга… то божественные оные отцы… принимая во внимание, что не на добро и не на пользу им будет, если и церковная область распадется на многие части, что, напротив, единый для всех митрополит будет как бы связью, соединяющею их с ним и между собою, установили там одну власть духовную, за невозможностию привести к единству власть мирскую»[26].

Последовательно отстаивая духовную целостность Руси, угасающая Империя словно бы готовила себе преемницу.

Корни раздора

Мысль историка о заговоре Юрьевых бояр, в центре которого оказалась мачеха Андрея Боголюбского, вдовствующая княгиня, – не более чем предположение. Реальная опасность если и грозила князю, то не сию минуту. Сначала должны были подрасти мачехины сыновья Михалко и Всеволод. Ведь именно им по «ряду» Юрия Долгорукого с городами Ростово-Суздальской земли – договору, скрепленному крестоцелованием, – предстояло княжить в ней после отца. Об этом обете, что дали Юрию горожане, вспоминает под 6683 (1174) г., уже после зверского убийства Андрея Юрьевича его придворными, владимирский летописец, причем ответственность за вокняжение Андрея в 1157 г. и высылку его единокровных братьев в начале 1160-х он возлагает на горожан, которые, крест «цѣловавше къ Юргю князю на менших дѣтех, на Михалцѣ и на братѣ его, и преступивше хрестное цѣлованье, посадиша Андрѣа, а меншая выгнаша»[27].

Корни этих событий уходят в 1130-е гг., когда в роду Мономашичей возник разлад, обернувшийся распадом отцовской державы.

Владимир Всеволодич Мономах княжил в Киеве с 1113 по 1125 г. Его преемником на киевском троне стал старший сын Мстислав, прозванный Великим. При нем еще сохранялось относительное единство Древнерусского государства. Умер Мстислав Владимирович в 1132 г., «оставивъ княжение брату своему Ярополку», сидевшему до того в Переяславле Южном, «ему же и дѣти свои съ Богомъ на руцѣ предасть»[28]. Именно с этой даты принято отсчитывать начало политической раздробленности Руси. (Правовые предпосылки ее раздела создал состоявшийся в 1097 г. Любечский съезд князей. Для прекращения удельных распрей потомки Ярослава Мудрого, пять его внуков и один правнук, договорились о прямом, от отца к сыну, наследовании княжеской власти в русских землях: «кождо да держить отчину свою»[29].)

Взойдя на киевский трон, Ярополк поспешил исполнить обещание, данное Мстиславу[30]: перевел его сына Всеволода из Новгорода в Переяславль Южный, номинально третий после Киева и Чернигова город. Младших Мономашичей, Юрия и Андрея, возмутило это решение, ведь переяславльский стол по традиции открывал путь к великокняжескому трону. Значит, своим будущим преемником, в обход меньших братьев, Ярополк избрал племянника? Юрий предпринял попытки установить контроль над Переяславлем.

Разгоревшаяся междоусобица, в которую втянулись черниговские князья Ольговичи[31], и неудачные попытки Ярополка унять пожар, перемещая родичей с одного стола на другой, привели к обособлению Полоцка и Новгорода. Их вечевые собрания выдворили ставленников Киева (сыновей Мстислава) и призвали князей, угодных местным элитам. В Полоцк из византийской ссылки вернулся представитель здешней династии, в Новгороде начала складываться боярско-купеческая республика – торгово-аристократическое государство с верховенством выборной власти и ограниченными полномочиями князя, приглашаемого со стороны.

Способность к самоорганизации проявила и Ростово-Суздальская земля. Пока ее правитель утверждался в южнорусских землях, а с 1147 г. боролся за киевский трон, залесские общины управлялись с делами собственными силами. Горожане без княжьего догляда (изредка – под надзором его сыновей-наместников) достраивали заложенные Юрием укрепления, без его полков отражали набеги неприятеля (так, в 1152 г. ростовцы отбили от булгар Ярославль[32]). И заранее присмотрели меж его наследников будущего князя.

Пребывая у власти в Киеве, Юрий Долгорукий передал старшим сыновьям княжения в Поднепровье, невеликие по размеру, но важные из-за близости к первопрестольному граду. Андрею, второму сыну Юрия, сначала достался Переяславль Южный, а затем, по смерти Ростислава, Юрьева первенца, – престижный Вышгород. Но Андрей Юрьевич нарушил волю отца и в 1155 г. вернулся в родную Залесскую Русь – по уговору с ее боярством, о чем свидетельствует статья «А се князи Русьстии», находящаяся в рукописи Археографической комиссии перед комиссионным списком Новгородской первой летописи: «Въ лѣто 6663. Приде из Киева… въ градъ Володимирь князь великыи Андреи Юрьевичь безъ отчя повелѣниа, егоже лестию подъяша Кучковичи…»[33]. (Бояре Кучковичи, влиятельные родственники жены Андрея, в переговорах с ним наверняка выступали не только от своего имени.) Во Владимире Андрей Юрьевич обосновался на правах удельного князя.

После кончины Юрия Долгорукого в 1157 г. «Ростовци и Суждалци, здумавше вси, пояша Аньдрѣя… и посадиша и (его. – А. В.) в Ростовѣ на отни столѣ и Суждали…»[34]. Иными словами, правоспособные горожане, каковыми являлись главы семей свободных людей, на вече постановили отдать Андрею в княжение всю Ростово-Суздальскую землю. Так Михалко и Всеволод лишились отцова наследства и, не будучи князьями-изгоями[35], фактически оказались в ситуации таковых – в положении потенциальных искателей столов.

Вряд ли Андрей Юрьевич испытывал чувство вражды к малолетним братьям. Но братишки росли; завтрашних соперников надлежало устранить сегодня. Был избран самый гуманный вариант – ссылка. Удаляя княжичей за пределы влияния враждующих сородичей Рюриковичей и соперничающих городских элит, Андрей Боголюбский тем самым лишал своих противников возможности использовать попранные права несовершеннолетних Юрьевичей как знамя в борьбе против его княжения. Вполне естественно, что с малыми детьми отбыла их мать, а сопроводили княгиню и ее сыновей близкие им люди – советники и слуги покойного Юрия Долгорукого.

Были выдворены за пределы Залесской земли и другие единокровные братья Андрея – Мстислав и Василько Юрьевичи. У главы семейства, которым стал Андрей по смерти отца, обязанностей оказалось не меньше, чем прав: младшие родичи искали у старшего покровительства. и, разумеется, княжеских столов – «взамен» тех, что утратили оба: первый – в 1157 г. в Новгороде, второй – в 1161 г. в Поросье.

В схожей ситуации оказались Андреевы племянники Мстислав и Ярополк, сыновья покойного Ростислава Юрьевича. Первенцу его, Мстиславу Ростиславичу, тоже не повезло с Новгородом: в 1160 г. он занял в нем стол, в 1161-м был вынужден оставить. О втором сыне Ростислава, Ярополке, в летописях до 1162 г. сведений нет. Ясно одно: своего удела у него не было.

Итак, в начале 1160-х гг. в Суздальской земле создалась нетерпимая для властей ситуация: здесь прозябали (иначе сказать нельзя) шесть обездоленных потомков Юрия Долгорукого: четыре сына и два внука. Каждому из них был нужен стол, а значит, стольный город и, следовательно, управляемый этим городом удел. Но рассаживать по столам родичей, отдавать им в управление залесские волости суздальский князь не хотел, а возможно, по договору с горожанами, и не мог (делами в пригородах и на подведомственных им территориях управляли знатные бояре – тысяцкие и сотские, и у них не было желания делиться с кем-либо властью). Вот и предложил старший Юрьевич братьям и племянникам поискать доли за пределами его княжения. Настоятельно предложил.

Очередное же выдворение ростово-суздальского епископа, вероятнее всего, просто совпало по времени с изгнанием родственников Андрея. У «гречина» Леона были свои «вины» перед князем и горожанами.

Приют для изгнанников

Злоключения Леона растянулись на несколько лет. Участь вдовствующей княгини, Андреевой мачехи, и ее сыновей решилась гораздо быстрее. Какое-то время они пожили в Поднепровье (вероятно, у сочувствующего им Глеба Юрьевича в Переяславле Южном), пока решался вопрос об их эмиграции в Византию. И, получив приглашение Мануила, отбыли в Царьград.

По мнению киевского летописца, решающую роль в событиях, изложенных в статье 1162 г., сыграл именно Андрей Боголюбский, желавший быть «самовластцем» «всей Суздальской земли». (Термин самовластец, позже самодержец, требует пояснения. Это калька с греческого оготократюр. Начиная с X в. звание «автократор» входит в официальную титулатуру византийских императоров: «василевс и автократор ромеев». В эпоху высокого Средневековья этот термин определял суверенного, то есть независимого от других государей, властителя, а вовсе не абсолютного монарха, каковое значение приобрел уже в Новое время.)

Владимирский летописец, осмысливая то, что случилось 12 годами позже, инициаторами высылки Андреевых родичей называет горожан. Видимо, истина по обыкновению лежит где-то посередине: и князь, и призвавшие его города в лице боярско-купеческой знати были равно заинтересованы в этой превентивной мере. По их практичному разумению, тем самым они сохраняли установившееся равновесие княжеской и общинной власти, оберегая Залесскую Русь от усобиц, чреватых ее разделением.

Что любопытно, в Суздальской земле отъезд родственников Андрея Боголюбского остался в свое время как бы незамеченным. Более того, под 6670–6671 (1162–1163) гг. в Лаврентьевской летописи вообще нет записей. Надо полагать, изначально таковые были, но в них содержались сведения, «неудобные» для владимирской династии, и эти статьи пришлось удалить при последующей редактуре.

Киевский же летописец под 1162 г. отметил не только факт изгнания Андреевых родственников, но и честь, оказанную им в Византии: «Том же лѣте идоста Гюргевича Царюгороду Мьстиславъ и Василко съ матерью, и Всеволода молодого пояша со собою третьего брата, и дасть царь Василкови в Дунаи 4 городы, а Мьстиславу дасть волость Отскалана»[36]. Андреевы племянники, сыновья покойного Ростислава, не упомянуты в числе отбывших в Константинополь. Очевидно, они остались в Южной Руси. Неизвестна судьба «передних мужей» покойного Юрия Владимировича. По логике вещей, кто-то из них мог последовать за его детьми в Византию.

Среди отправившихся в Царьград не назван и Михалко. С начала 1168 г. его имя упоминается в источниках рядом с именем единокровного брата – переяславльского князя Глеба Юрьевича[37]. Воскресенская летопись прямо указывает, где Михалко обосновался, представляя братьев следующим образом: «Юрьевичи Глѣбъ и Михалко изъ Переяславля»[38] (Южного). В. Н. Татищев под 1169 г. называет владением Михалка Юрьевича Городец[39] Остёрский – крепость, которая располагалась при впадении р. Остёр в Десну (ныне г. Остёр Черниговской обл. Украины) и принадлежала прежде Юрию Долгорукому.

Логично предположить, что после высылки в начале 1160-х гг. Михалко нашел приют у Глеба и стал его подручником. По возрасту он уже годился для походной жизни: генеалогические исследования показывают, что Михалко Юрьевич мог родиться либо между 1151 и 1153 гг., либо «самое раннее в 1149 г.»[40]; в последнем случае ему в 1162 г. исполнилось бы 13 лет. Именно с этого возраста Владимир Всеволодич Мономах «трудился в разъездах и на охотах»[41].

Из сообщения Татищева о походе 1169 г. на Киев следует, что Михалко в свою очередь приютил в Городце Остёрском младшего брата – Всеволода, вернувшегося из Византии, и племянника – Мстислава. К сожалению, ценность известия снижается из-за неточности, допущенной историком. Перечисляя участников антикиевской коалиции, Татищев называет полные имена молодых князей: «Всеволодъ Юрьевичь и сыновецъ его Мстислав Мстиславичь изъ Городца»[42]. Ипатьевская летопись, самый ранний источник сведений об этой кампании, именует Всеволодова племянника без указания отчества: «Мьстиславъ внукъ Гюргевъ»[43]. Очевидно, киевский летописец не боялся оказаться непонятым современниками: ему были известны лишь два внука Юрия Долгорукого с таким именем. Один из них, Мстислав Андреевич, возглавлял поход и потому поименован среди князей первым. Отчество другого Мстислава, которого летописец назвал в конце списка, автор «Истории Российской», вероятно, домыслил, ошибочно решив, будто речь идет о сыне князя Мстислава Юрьевича. Проясняет картину Воскресенская летопись: в ней среди участников похода на Киев представлен «Мстиславъ Ростиславичь внукъ Юрьевъ»[44], то есть старший сын Ростислава, покойного брата Андрея Юрьевича, к тому времени сведенный в очередной раз с новгородского стола.

„Пройдут годы – и Ростиславичи, Мстислав и Ярополк, некогда разделившие участь изгнанников с младшими Юрьевичами, Михалком и Всеволодом, станут их непримиримыми соперниками в борьбе за власть в Залесской земле. Классический древнерусский сюжет: противостояние племянников и дядьёв!

Нецарская родня

Вернемся к старшим сыновьям Юрия (Георгия) от его второго брака. Свидетельство Ипатьевской летописи о том, что Василько получил владения в Восточной Римской империи, подтверждает византийский историк Иоанн Киннам. Описывая более поздние (1165 г.) события, он отмечает: «В то же время и Владислав, один из династов в Тавроскифской стране, с детьми, женой и всеми своими людьми добровольно перешел к ромеям. Ему была отдана земля у Истра, которую некогда василевс дал пришедшему Василику, сыну Георгия, который среди филархов Тавроскифской страны обладал старшинством»[45].

Не эта ли щедрость императора к пришельцу из Тавроскифии, как упорно называли ромейские книжники Русь, побудила позднейших летописцев, а вслед за ними историков сделать вывод о близком родстве Мануила со второй женой Юрия Долгорукого? Под 6670 (1162) г. Густинская летопись, старейшие списки которой относятся к последней трети XVII в., сообщает: «…пойдоста Мстиславъ и Василко и Всеволодъ Юрьевичи, со матерію, въ Цариградъ, къ царю Мануилу, къ дѣду своему; и даде имъ царъ градовъ нѣсколко, да живутъ тамо»[46]. Таким образом, составители Густинской летописи считали вторую жену Юрия дочерью Мануила I Комнина. В. Н. Татищев, комментируя благосклонность императора к ее сыновьям, заключил, что она «Греческая Принцесса была»[47].

Н. М. Карамзин, как и его предшественники, считал вторую жену Юрия Владимировича гречанкой, но усомнился в ее царском происхождении: «Вероятно, что вторая Георгиева супруга была Гречанка, ибо она уехала в Царьград; но Историки наши без всякого основания именуют ее Греческою Царевною Еленою. Родословная Византийского Императорского Дому не представляет нам ни одной Царевны Елены, на которой мог бы жениться Георгий.»[48].

Так ли важно знать, откуда происходит мать Всеволода? Русская она или гречанка (точнее, византийка), царевна или княжна, это ничего не меняет в писаной биографии великого князя владимирского Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. А в неписаной? Между упоминаниями о нем под 1162 и 1169 гг. – пробел, пустота. Можно ли реконструировать его жизнь в изгнании? Попытаться – можно. Как раз для этого и важно знать происхождение его матери.

Сначала отсечем крайности. Простолюдинку, неважно из каких земель, не взял бы в жены владетельный князь: люди Средневековья вступали в брак исключительно по расчету: экономическому, политическому, тому и другому. И принадлежали жених и невеста, как правило, к одному сословию, к одному социальному слою. Не была Юрьева нареченная и дочерью Мануила I Комнина. Действительно, тот родился в 1118 г.[49] (по другим данным, в 1123-м[50]), и в 1162 г. у него попросту не могло быть взрослых внуков, способных управлять областями Империи. Оттого и появилась в исторической литературе новая версия: женой Юрия Долгорукого была сестра Мануила[51]. То есть дочь его отца, василевса Иоанна II Комнина, а значит, по-прежнему царевна. Ну а как же иначе? Разве может столь славный государь жениться на особе менее знатной? Но громкую свою славу Юрий Владимирович снискал не ранее 1140-х гг., когда включился в борьбу за киевский стол. А вторично женился, как убедительно показал современный исследователь, «где-то на рубеже 1120-х – 1130-х гг.»[52], когда сидел в Суздале, куда перенес свою резиденцию из Ростова после смерти отца, Владимира Мономаха. В ту пору Волго-Окское междуречье представлялось византийцам сущим захолустьем. Никаких царевен бы не хватило, чтобы повязать августейшими узами всех властителей даже на границах Империи, не говоря уже о задворках «Тавроскифской страны»[53]. Законное сомнение Карамзина в царском происхождении второй жены Юрия подтвердили позднейшие исследователи, не нашедшие в анналах византийской истории упоминаний об этом браке[54].

Если не царевна, то кто? Рассуждая о возможных матримониальных притязаниях ростово-суздальского князя, не стоит забывать, что бабкой Юрия Владимировича по отцовской линии была дочь византийского императора Константина Мономаха, по коей причине Юрьев отец и получил свое знаменитое прозвище. Дату кончины Владимира Мономаха и предполагаемую дату второй женитьбы Юрия Долгорукого разделяет лишь несколько лет. За это время при дворе василевса Иоанна II Комнина (с чьим отцом Алексеем Владимир Всеволодич воевал за города на Дунае, а с ним, Иоанном, замирился и породнился) не могла развеяться память о подлинно великом князе земли Русской, не могли прерваться царьградские связи семьи Владимира, и новой супругой овдовевшего его сына должна была стать если не родственница, то хотя бы свойственница императора или иная знатная особа из его окружения.

Женитьба на царьградской «боярышне» не была зазорной для суздальского князя. Ведь и «своих» боярышень, а не только княжон брали в жены – из политической или экономической целесообразности – русские князья. Так, дочь богатого боярина Степана Ивановича Кучки, владевшего селами по реке Москве и казненного Юрием Долгоруким за оскорбление княжеского достоинства[55], была выдана замуж за его сына Андрея; Кучковы же «села красные», включая поселение, на месте которого вырос впоследствии город Москва, отошли к Юрию[56]. Другой сын Юрия Владимировича, Мстислав (тот самый, что получит в управление таинственную «волость Отскалана»), княжил в 1154–1157 гг. в Новгороде и был женат на дочери местного боярина Петра Михалковича, игравшего одну из первых скрипок в новгородском самоуправлении. Внук Юрия Долгорукого Мстислав Ростиславич сочетался в 1176 г. вторым браком с дочерью другого знатного новгородца – боярина Якуна Мирославича. Генеалогически оправдать эти браки новгородских князей могло предполагаемое историками происхождение их невест от героя скандинавских саг ярла Рёгнвальда Ульвссона, чьей двоюродной сестрой была шведская принцесса Ингигерд (в крещении Ирина), вышедшая замуж за Ярослава Мудрого, а женой – старшая сестра норвежского конунга[57]. Да и строптивец Кучка, полагают исследователи, был не простой боярин: скорее всего, он происходил из рода племенных князей-вятичей[58]. И его проступком, судя по суровости наказания, явилось неисполнение долга вассала перед сюзереном.

Вторая женитьба Юрия Долгорукого, несомненно, имела политическую подоплеку. Генеалогическое обоснование этого брака, вероятно, также нашлось: если новобрачная не принадлежала к правящему роду (а клан Комнинов был весьма обширен), то таковой ее могли объявить: в истории международных связей Византийской империи подобные случаи известны[59]. Так или иначе, ромейская родня суздальского князя была наверняка влиятельна.

„В 1150 г., в пору первого, довольно недолгого пребывания у власти в Киеве, Юрий Долгорукий сблизился с галицким князем Владимирком Володаревичем, отдав свою дочь Ольгу за его сына Ярослава. Общий враг породнившихся властителей, Изяслав Мстиславич, небезуспешный соперник Юрия в борьбе за киевский стол, выступал в альянсе с венграми и поляками; Владимирко был свояком и союзником византийского императора Мануила I Комнина, который вел затяжную войну с королем Венгрии Гезой. Отныне Юрия и Мануила связывали не просто взаимные симпатии близких по духу и не чуждых по происхождению людей, но общие интересы. Воюя с венгерскими пособниками Изяслава, Юрий Владимирович тем самым помог Византии. А имперские власти, светские и духовные, поддержали своего соратника при его повторном восхождении на киевский трон. В древности и Средневековье союзнические отношения государей нередко скреплялись династическими браками, и примеры таковых мы только что видели. Может быть, на этой благодатной почве зародилась легенда о царском происхождении второй жены Юрия? Уж коли соратники, значит свояки.

Из добрых побуждений

Царьградские связи Мономашичей – сами по себе несильный довод в пользу версии о византийских корнях второй жены Юрия Долгорукого. Что еще могло бы свидетельствовать об этом? Прежде всего – выбор страны, куда отправилась вдова Юрия, покинув Суздаль по воле пасынка. Тут Карамзин, безусловно, прав. Со времен печальницы Рогнеды, которую киевский князь Владимир Святославич отослал с их малолетним сыном в родную ей Полоцкую землю, так повелось на Руси, что изгнанные жены и вдовы князей возвращались в отчие пределы, увозя несовершеннолетних чад своих. Будь вдова Юрия Долгорукого русская родом, или половчанка, или булгарка, зачем бы она поехала на чужбину, в Царьград? Не зная греческого языка, византийской культуры, не имея родственников-ромеев. Логично предположить, что отправилась она с сыновьями на родину.

Противники этой гипотезы полагают, что Византия была выбрана из сугубо практических соображений: ставшие «лишними» на родной земле, русские витязи рассчитывали снискать славу в чужой, но единоверной стране, под началом ее воинственного властителя – православного монарха с повадками рыцаря. Византийские императоры издавна ценили русских ратников – со времен Олега Вещего их охотно брали на службу[60]. Эмиграцию единокровных братьев Андрея, их дружинников, сохранивших верность князьям, и (возможно) бояр их отца некоторые исследователи рассматривают как «элемент альянса, выстроенного Мануилом I против Венгрии»[61]. Участником этого союза, о чем уже говорилось выше, был Юрий Долгорукий[62], его кончина пробила в строе соратников заметную брешь.

Византия к 1180 г., после завоеваний Мануила I Комнина

Андрей Юрьевич уважал союзнические обязательства отца, но вряд ли был заинтересован в том, чтобы поставлять Византии воинов для покорения Венгрии. Есть свидетельства, что «Мануил… мечтавший о восстановлении могущества Римской империи, вынашивал и планы более непосредственной связи Руси с Ромейской империей: предполагая подчинить своей власти Венгрию, Мануил рассчитывал, что это сольет Русь с территорией его державы»[63]. У владимиро-суздальского князя были свои намерения относительно южнорусских земель, и столь тесного сближения с Византией Андрей не желал, напротив, он стремился ограничить ее вмешательство в русские дела. Сохраняя добрые отношения с Империей, он видел их развитие не в послушании младшего старшему, а в уважительном диалоге суверенных государств. В ряде источников прямо декларируется равенство суздальского «самовластца» с византийским императором. Так, созданное при участии князя «Сказание о победе 1164 года над волжскими болгарами и празднике Спаса» открывается знаменательным посвящением: «Благочестивому и верному царю нашему князю Андрею оуставившоу сие праздновати со царем Маноуилом…»[64]. В рассказе о тех же событиях Никоновская летопись, выдавая желаемое за действительное, характеризует отношения Андрея Боголюбского и Мануила Комнина следующими словами: «Симъ убо самодръжцемь обѣма межи собою въ любви мнозѣ живущемъ»[65].

Высылку знатной ромейки с детьми официальный Константинополь мог расценить как недружественный акт. Вряд ли такое развитие событий устраивало Андрея. Трудно сказать, чем формально князь мотивировал необходимость отъезда неугодных родственников, но легко представить, что о приезде их в Византию (а возможно, и об условиях пребывания там) он заранее договорился с имперскими властями. Только вот интересы «альянса» тут не причем: каждая из сторон решала не общие, а сугубо свои задачи. Князь бескровно избавлялся от возможных соперников. Император бесхлопотно получал храбрых и опытных воинов.

Как назывались четыре города, которые Мануил дал в управление Васильку Юрьевичу, мы не знаем. Но известно, что стояли они на Дунае или в непосредственной близости от него. А по Дунаю, на значительном протяжении его течения, проходила граница Империи с Венгрией. То есть речь, возможно, идет о четырех порубежных крепостях в регионе, охваченном войной. И поскольку эта область три года спустя «была отдана» некоему «династу» Владиславу, тоже русскому родом, а имя Василька Юрьевича больше не упоминается в летописях Руси и хрониках Византии, постольку мы вправе предположить: старший брат Всеволода пал в боях за расширение имперских пределов. (Война Византии с Венгрией за земли в Хорватии и Далмации длилась несколько лет; по мирному договору 1167 г. спорные территории отошли к Империи.)

Сложнее обстоят дела с «волостью Отскалана», которую Мануил I дал в управление Мстиславу. В ней комментаторы Ипатьевской летописи видят известный с библейских времен город Аскалон. Меж тем еще Карамзин писал: «Мстислав, по харатейным летописям, в 1166 г. удалился в Заволочье (земли в бассейне Северной Двины и Онеги, освоенные новгородцами. – А. В.). Император Греческий не мог сему Князю дать Аскалонской области, ибо она принадлежала тогда Королям Иерусалимским»[66]. Тут требуется некоторое уточнение. В 1162 г. графство Яффы и Аскалона не являлось королевским доменом – оно принадлежало Амори, младшему брату иерусалимского короля Балдуина III. В 1158 г. Балдуин сочетался браком с племянницей Мануила, признал верховенство императора (хотя и не стал его вассалом) и заключил с ним союз против сирийского атабека Нур ад-Дина. Вскоре свойственные связи двух династий укрепились: овдовевший в 1159 г. Мануил женился в конце 1161 г. на кузине Балдуина и Амори – шестнадцатилетней красавице Марии Антиохийской (1145–1182). В 1162 г. Балдуин умер, детей у него не было, и королем Иерусалима стал Амори I (1136–1174). На следующий год графство Яффы и Аскалона обрело статус королевского домена. Можно предположить, что новому иерусалимскому королю понадобился надежный человек для управления графством (а затем доменом), достаточно знатный и грамотный, чтобы занять эту должность, но не замешанный в местных интригах, и такого человека предоставил свояку и союзнику Мануил. Так что Мстислав Юрьевич действительно мог оказаться в Палестине. Теперь относительно упомянутого Карамзиным похода в Заволочье в 1166 г. Источник не называет отчество предводителя – только имя: «Тое же зимы иде Мстиславъ за Волокъ»[67]. Современные исследователи считают, что возглавивший экспедицию Мстислав – отнюдь не Юрьевич, не брат Андрея Боголюбского: по одной версии, это его сын Мстислав Андреевич, по другой – племянник Мстислав Ростиславич[68]. Что же касается Амори I, его отношения с Мануилом становились все теснее: в 1167 г., по возвращении из завоеванного ненадолго Египта, он женился на внучатой племяннице императора Марии Комниной, а в 1171 г., теснимый Саладином, новым правителем Египта, прибыл за поддержкой в Константинополь и объявил себя вассалом императора. Где в это время находился Мстислав Юрьевич, да и был ли он жив, неизвестно.

Вид Константинополя с востока – со стороны Малой Азии. Из «Восточной Империи» Бандурия. Венеция, 1729 г.

С отступлениями от канонов

Есть еще один аргумент в пользу «греческого» происхождения второй жены Юрия Долгорукого, довольно неожиданный и достаточно спорный. Е. В. Пчелов, специалист в области генеалогии и геральдики, отмечает: «В этом контексте любопытно предположение о том, что на известной иконе Дмитрия Солунского (ныне в собрании Третьяковской галереи) изображен Всеволод Юрьевич, чьи византийские черты лица резко контрастируют с половецким антропологическим типом Андрея Боголюбского, выявленным в процессе реконструкции М. М. Герасимова»[69] (и, добавим, с мадьярским типом Мануила I Комнина, смуглолицего сына венгерской принцессы, – мнимого деда Всеволода).

Икона, о которой идет речь, была обнаружена в 1919 г. в подмосковном городе Дмитрове, в нижней церкви Димитрия Солунского Успенского собора. Устная легенда связывала ее с личностью великого князя Всеволода Юрьевича, в крещении Дмитрия. Действительно, большинство исследователей датировало икону концом XII – началом XIII в., то есть временем княжения Всеволода Большое Гнездо. Да и сам город Дмитров – изначально крепость, основанная по случаю его рождения и названная в честь его небесного покровителя. Известие об этих событиях содержит Тверская летопись: «О Дмитрѣ. Въ лѣто 6663. Сущу князю Георгію Суждальскому Володимеричу въ своей области на рѣцѣ на Яхромѣ и сь княгинею, и мѣсяца октобря 19 день родися ему сын Дмитрій, и нарече ему имя Всеволодъ, и постави на томъ мѣстѣ въ имя его градъ, и нарече его Дмитровъ»[70].

Учитывая время создания и место нахождения иконы, некоторые ученые предположили, что она представляет собой княжеский портрет. Такого мнения, в частности, придерживался Д. С. Лихачев: «Со стендов Третьяковской галереи смотрит на нас выразительное изображение известного всем по “Слову” Всеволода Большое Гнездо – в образе Дмитрия Солунского (святого патрона этого князя)»[71].

Специалисты в области иконописи относятся к изложенной версии скептически: средневековые каноны не допускали портретного сходства изображаемого святого с конкретным человеком. «Более того, даже иконный образ самого святого отнюдь не является его портретом. Поэтому весьма опрометчиво усматривать в лике Дмитрия Солунского лицо Всеволода III»[72]. Но те же исследователи отмечают, что дмитровская икона «стоит особняком в иконографии Дмитрия Солунского. И лик, и поза, и жест святого необычны для иконных образов христианского воителя»[73]. Особенно выделяется в их ряду лик: св. Димитрий изображен с усами и небольшой бородкой – вовсе не так, как на других иконах, где он представлен безбородым и безусым юношей. И тот факт, что иконописец отступил от канонического образа святого, внес в его лик особенности облика православного воина-мужа, говорит об исключительности стоявшей перед художником задачи. Учитывая личность заказчика, можно понять и содержание этой задачи. Разумеется, речь не идет о портрете в понимании живописцев более поздних эпох. Но типологическое сходство изображенного на иконе святого воина с нареченным его именем князем (соответствие этнического типа, православного обличия, даже характера – чего стоит полуобнаженный меч в руке Димитрия!) вполне могло иметь место.

В связи с этим достойно упоминания и другое живописное произведение – так называемая Ктиторская композиция, фреска, размещенная в аркосольной нише в юго-западном углу церкви Спаса Преображения на Нередице[74]. Согласно атрибуции Ю. Н. Дмитриева, эта композиция могла быть создана около 1246 г., то есть примерно полувеком позже других фресок храма, построенного в 1198 и расписанного в 1199 г.[75]; на ней в образе предстоящего перед Христом храмоздателя (ктитора) увековечен, по мнению исследователя, князь Ярослав Всеволодич; заказал же фреску в год его кончины, разумеется, сын Ярослава – Александр Невский, в ту пору новгородский князь[76].

Гипотезу искусствоведа и реставратора Ю. Н. Дмитриева поддержали многие специалисты, в том числе признанный знаток средневекового искусства В. Н. Лазарев[77]. Их критики сделали упор на то, что Ярослав Всеволодич в принципе не мог быть изображен на ктиторском портрете, так как не являлся храмоздателем Спаса на Нередице: церковь не им была основана и в годы его княжения в Новгороде (1215, 1221–1223, 1224–1228, 1230–1236) не возобновлялась, не перестраивалась, не расписывалась.

Атрибуция Ю. Н. Дмитриева не была первой. Несколько раньше обнародовал свою версию историк искусства Н. Л. Окунев. В рассуждениях он опирался на опыт изучения аналогичных изображений в храмах Сербии. Заказчиком Спасо-Преображенской церкви являлся Ярослав Владимирович, княживший в Новгороде в 1181–1184, 1187–1196 и 1197–1199 гг., а значит, именно он изображен на фреске[78]. Противники гипотезы Н. Л. Окунева напоминают, что церковь расписали после того, как Ярослав Владимирович в очередной раз (и уже окончательно) был выведен из Новгорода[79]. Вряд ли у новгородских мастеров могло возникнуть желание запечатлеть неугодного князя на фреске храма[80].

Ктиторский портрет в аркосольной нише церкви Спаса на Нередице красноречиво свидетельствует о южных корнях изображенного на нем немолодого мужчины. Этому этническому и возрастному типу вполне мог бы соответствовать Ярослав Всеволодич (1190–1246), третий сын «гречина» по матери Всеволода Юрьевича и «ясыни»[81] Марии Шварновны[82].

В сокровищнице знаний

Подведем итог наших рассуждений. Внимательное прочтение наиболее ранних летописных известий об изгнании Андреем своих родственников и приведенные выше доводы в пользу гипотезы о принадлежности матери Всеволода к знатному ромейскому роду позволяют сделать два немаловажных вывода.

Во-первых, она сама и ее младший сын остались в Константинополе. Ведь им не выделили какой-то особой области для поселения, а направлять ищущую приюта соотечественницу, матрону с малолетним дитятей, в военный лагерь на Дунае или в живущую как на вулкане Палестину – такое могли приписать царю-рыцарю Мануилу лишь оторванные от реалий его времени книжники, составители позднейших летописных сводов.

Во-вторых, не будучи царской крови, Всеволод не мог воспитываться при дворе как византийский царевич или чужеземный принц (например, как его современник Бела, младший брат венгерского короля и в будущем сам король, покровителем и наставником которого был Мануил), а значит, русский княжич избежал сомнительного удовольствия с ранних лет познать и усвоить специфические нравы дворца, с его интригами и спесью вельмож, с его вездесущими евнухами, с регламентированным до мелочей распорядком. Но у греческой родни Всеволода, конечно же, были средства, чтобы дать ему начальное образование (пропедиа) на дому, наняв достойного учителя. Когда же ученик подрос и усвоил азы грамотности, он мог обучаться в одной из так называемых грамматических школ, где получали среднее образование (педиа) дети в возрасте от 10–12 до 16–17 лет[83].

Комнины, как и их предшественники Дуки, придавали важное значение воспитанию и обучению своих подданных, привлекали ко двору образованных людей, поощряли тех, кто обнаруживал тягу и способность к научным занятиям. Знание в Византии было великой ценностью, обладать которой стремились и василевс, и рядовой гражданин Империи. В наставники своим детям императоры приглашали лучших ученых страны. Не уступить государям старались их важные сановники. Дети простолюдинов тоже могли учиться: городские и сельские школы были открыты для всех… для всех, кто был способен заплатить за обучение. И люди незнатные и не слишком состоятельные на последние деньги учили своих сыновей, чтобы те могли выбиться из низов, ведь, получив образование, можно было изменить положение в обществе, дослужиться до высоких чинов, достичь власти и богатства… Вот такой страной была Византия XII в. Разве можно представить, чтобы талантливый и честолюбивый княжич остался неучем в такой стране?

Дмитриевский собор во Владимире на Клязьме – дворцовый храм владимирского великого князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. Ок. 1188–1191 (датировка Т. П. Тимофеевой; традиционно датировался 1193–1197 гг.). Вид с юго-востока. Фото 2004 г.

Поживи Всеволод в Царьграде подольше, он мог бы поступить в знаменитую Магнаврскую школу[84] или другое высшее учебное заведение византийской столицы. Но судьба распорядилась иначе: не позже конца 1168 – начала 1169 г., в возрасте 14 лет, царьградский «ссыльнопоселенец» вернулся на Русь. Разумеется, с позволения (а возможно, и по приглашению) старшего в отцовском роду – Андрея Боголюбского, которому для похода на Киев и последующего контроля над ним потребовались энергичные и грамотные сторонники. А византийский выученик, со связями в Константинополе, с прекрасным знанием греческого языка и ромейских обычаев, дорогого стоил. Мог ли догадываться Андрей Юрьевич, что некогда высланный им (а фактически отправленный учиться) младший братишка продолжит начатое им дело и стяжает славу, сравнимую со славой их великого деда – Владимира Мономаха?

Резная композиция в восточной закомаре северного фасада Дмитриевского собора. На рельефе, согласно одной из гипотез, изображен Всеволод Юрьевич с сыновьями

Вознесение Александра Македонского на небо.

Рельеф в восточной закомаре южного фасада Дмитриевского собора

В образованности Всеволода Юрьевича, его рассудительности, чувстве прекрасного убеждает вся деятельность князя на поприще устроителя и украшателя Владимиро-Суздальской Руси. Вот как писал об этом известный искусствовед В. Н. Лазарев: «Преемник Андрея Боголюбского, Всеволод Большое Гнездо (1176–1212), был хорошо знаком с византийской культурой. Юные годы Всеволод провел в Константинополе, где научился ценить красоту византийского культа и искусства. Недаром он пригласил для росписи возведенного им Дмитриевского собора константинопольских мастеров»[85].

О том, что Всеволод хорошо усвоил византийские уроки, писали многие исследователи. Наш вывод, что младший сын Юрия Долгорукого и внук Владимира Мономаха мог получить классическое образование в самой просвещенной из столиц тогдашней Европы, позволяет конкретизировать содержание этих уроков. Ведь чему учили царьградских школяров, мы знаем из сочинений византийских авторов. Но это тема следующей главы.

Глава 2

Первый ученик Второго Рима

Всеволод Ярославич, «князь всея Руси», был редкостно образован: знал, по прямому свидетельству сына – Владимира Мономаха, пять языков[86]. Мономашич Юрий Долгорукий младшему наследнику дал мирское имя своего деда и оставил «Поучение» отца. Мог ли Всеволод Юрьевич не вдохновиться примером старших родичей, не перенять их пытливый нрав, их тягу к учености? Эту фамильную жажду знаний утолила бы и русская школа, но случилось так, что наставниками княжича стали царьградские учителя.

По византийскому образцу

Исповедание Христовой веры наши рассудительные предки восприняли от тех, кто сохранил ее в чистоте и неповрежденности. Вместе с православным учением русские люди усваивали византийский опыт учительства. Вводивший на Руси христианство Владимир «на[ча] ставити по градомъ церкви и попы, и людие на крещение приводити… и пославъ нача поимати оу нарочитои чади дѣти и даяти на оучение книжное»[87]. «Нарочитая чадь» – именитые люди, знатные горожане. Расчет был на то, что уже спустя поколение местная власть сосредоточится в руках людей просвещенных. В руках единомышленников, признающих одного Бога – Святую Троицу и одного государя – киевского князя.

Жизнь, как водится, внесла поправки в державный план: единовластие продержалось по историческим меркам недолго. Зато просветительского запала хватило на века. Хотя поначалу реформа образования на Руси не слишком радовала вчерашних язычников. «Повесть временных лет» сообщает: «А матери же чадъ своихъ плакахуся по нихъ, и еще бо ся бяху не оутвѣрдилѣ вѣрою, но акы по мерьтвѣцѣ плакахуся симь же раздаянымъ на оучение книжное»[88].

Комментируя слова летописца, Б. Д. Греков отмечал: «Совершенно ясно, что “учение книжное” – это не обучение грамоте, а школа, где преподавались науки, давалось серьезное по тому времени образование. Грамоте обучали не в этой школе. Простая грамота была известна на Руси задолго до Владимира»[89].

Сведения о численности первых киевских школяров сохранила Вологодско-Пермская летопись: «.князь великии Владимер, собравъ дѣтеи 300, вдал учити грамоте»[90]. Важное уточнение состава учащихся находим в хронике польского историка XVI в. М. Стрыйковского: Владимир отдал в учение «всех названных сынов своих и возле них несколько сот боярских сынов»[91]. Так закладывалась добрая традиция правящего рода Рюриковичей – не уступать в грамотности, а нередко и в учености своим придворным и подданным, более того, служить им примером. Эта традиция позже расцвела во Владимиро-Суздальской земле – во многом благодаря ее просвещенным властителям: Андрею Боголюбскому, Всеволоду Большое Гнездо, его старшему сыну Константину – и продержалась там до монголо-татарского разорения. (С приходом монголов школьное образование в землях Северо-Восточной Руси не исчезло – например, школа в Григорьевском монастыре Ростова продолжала действовать вплоть до XV в.[92], но уровень грамотности населения, в том числе знати, заметно снизился. Еще П. Н. Полевой отмечал: в летописях «о Димитріи Донскомъ прямо говорится, что онъ не былъ хорошо изученъ книгамъ; о Василіи Темномъ, – что онъ былъ не книженъ и не грамотенъ»[93].)

Первыми православными священниками на русской земле были выходцы из Византии. Логично предположить, что и первыми учителями киевской школы стали ученые греки, а также те славяне, которые получили образование в городах Империи. Примером для них являлись премудрые солунские братья Кирилл и Мефодий, просветители славянские. Важно отметить, что Кирилл (в миру Константин) учился, а позже преподавал в Магнаврской школе, высшем учебном заведении Константинополя. В 863 г. в столице Великоморавского княжества Велиграде братья основали первую школу, где обучение велось на славянском языке. В его основу был положен говор македонских славян болгарской группы – солунский диалект, хорошо знакомый Кириллу и Мефодию. Многие богословские и школьные тексты перевели с греческого на славянский сами братья. В Болгарии учебные заведения по византийскому образцу открывали последователи Кирилла и Мефодия[94]. Развитие книжной грамоты и школьного дела на Руси также нельзя представить без наследия солунских братьев, без участия тех, кто продолжил их труд на славянских землях.

В 1037 г. в Киеве была основана митрополичья кафедра. При ней, по мнению исследователей, и началось отечественное летописание[95]. Русские летописи составляли те же люди, которые переводили на славянский греческие книги и переписывали сочинения, уже существующие на славянском языке (древний его вариант принято именовать старославянским; более поздний, русского извода, на котором у нас ведется богослужение, – церковнославянским). Естественно, что русские летописцы владели славянским языком и широко использовали книжную лексику и фразеологию. Но просторечных слов и выражений тоже не избегали. В результате в языке летописных сводов переплелись различные стилистические пласты: церковнославянские и восточнославянские элементы, общерусская и диалектная лексика. Это обогатило текст, усилило его художественную выразительность. И повысило информативность: из летописи можно узнать не только то, что хотел сказать ее составитель. К этой особенности нашего летописания мы еще вернемся, а пока продолжим разговор о первой реформе русского просвещения.

Учебные заведения, подобные киевскому, возникли позже в Новгороде (1030 г., 300 учащихся[96]), Курске, Переяславле Южном, Суздале, Чернигове, Муроме, Владимире Волынском и ряде других русских городов. Эти заведения называли «училищами» (термин «школа» в древнерусской письменности впервые встречается в 1382 г.[97]). Ко второй половине XII в. школьное обучение на Руси стало практически повсеместным. Так что младший сын Юрия Долгорукого, вернувшийся вместе с матерью из Киева в Залесскую землю после смерти отца, имел возможность прежде Царьграда какое-то время поучиться в Суздале.

Русские и ромейские мальчишки воспитывались примерно одинаково. В возрасте 5–7 лет из женских рук они переходили в руки наставников-мужчин: в школе таковыми были учителя, дома – воспитатели-дядьки, обычно родственники или доверенные слуги. Всеволоду к моменту высылки было около семи лет, значит, его тоже опекал такой воспитатель – «кормилец», как говорили на Руси в ту пору; вероятно, это был человек из ближнего окружения покойного отца[98]. В числе дружинников Юрия Долгорукого, которых его сын Андрей выслал вместе со своей мачехой и единокровными братьями, несомненно, оказался и наставник Всеволода. В Константинополе он продолжил воспитание княжича – на пару с греческим учителем.

Начала грамоты учили на дому

Высокая образованность родичей Всеволода Юрьевича хорошо известна; ему было на кого равняться. Его прапрадед Ярослав Владимирович, величаемый Мудрым, один из выпускников основанной св. Владимиром школы, в свою очередь устроил училище в Новгороде (второе после киевского) и составил первый отечественный правовой кодекс – Русскую Правду. Сын Ярослава Всеволод был полиглотом: знал, как мы уже отмечали, пять языков. Своим блистательным «Поучением», обращенным к наследникам, прославился, помимо прочего, Ярославов внук Владимир, знаменательно прозванный Мономахом. (Movopa/og – по-гречески «единоборец». Владимир Всеволодич получил это прозвище, очень подошедшее к его бойцовскому характеру, в связи с тем, что из рода Мономахов происходила его мать, о чем он и сообщает в своем сочинении[99]. Согласно официальной родословной князя, его дедом по материнской линии был византийский император Константин IX Мономах.)

Сестра Владимира Мономаха Анна отличалась начитанностью; приняв пострижение, основала в 1086 г. при Андреевском монастыре первое в Европе женское училище и много лет руководила им. Внучка Владимира Всеволодича Евпраксия Мстиславна, выданная замуж за сына и соправителя византийского императора Иоанна II и при коронации получившая, по одной из версий, имя Зоя, обладала, очевидно, высокой грамотностью: «Многие годы она провела в обществе образованной принцессы Анны Комнины, известной византийской хронистки, написавшей биографию своего отца, а также севастокриссы (придворная должность) Ирины, которая покровительствовала ученым и особенно интересовалась историей»[100]. Популярна гипотеза о врачебных познаниях Евпраксии. В 1902 г. в библиотеке Лоренцо Медичи во Флоренции византинист Х. М. Лопарев обнаружил медицинский трактат на греческом языке, озаглавленный ’AZeippa тцд /ирод Zwifc всгаі/.іооцс – «Мази госпожи Зои-царицы», и его авторство приписал Евпраксии-Зое[101]. Дальнейшие исследования показали, что заглавием сочинения Х. М. Лопарев посчитал название одного из рецептов. Трактат представляет собой сборник-лечебник, и составил его – предположительно, по заказу императрицы Зои, жившей на столетие раньше Мстиславны, – практикующий врач, имя которого не сохранилось[102].

Внук Мономаха Андрей Юрьевич, единокровный брат Всеволода, участвовал в создании нескольких богослужебных сочинений, а после успешного похода на Волжскую Булгарию написал (если не лично, то в соавторстве с другими книжниками) «Сказание о победе над болгарами и установлении праздника Спаса в 1164 году», называемое в ряде старинных рукописей так: «Слово о милости Божией великого князя Андрея Боголюбского»[103].

Вероятно, грамотной была и мать Всеволода Юрьевича. Сведений о византийских школах для девочек нет, но есть указания на то, что юные ромейки знатного происхождения учились грамоте у домашних наставников и просвещенных родственников. Обручали византийских барышень задолго до венчания, иногда в раннем детстве, и после помолвки девочка порой воспитывалась не в родительской семье, а в доме будущего мужа, беря с ним уроки у одних и тех же учителей[104].

В Византии эпохи Комнинов элементарное образование (пропедиа), соответствующее программе начальной школы (грамматиста), дети состоятельных родителей получали, как правило, на дому. Вряд ли стал исключением и наш герой. Под руководством нанятого педагога он учился читать и писать – теперь уже и по-гречески. (Говорить на родном языке своей матери Всеволод, безусловно, умел.)

Грамоте в ту пору обучали буквослагательным методом. Он был известен с античных времен, применялся во всей Европе, а в России продержался до 60-х гг. XIX в. В основе метода выделение единицы членения текста – буквы, которую однозначно связывали со звуком. Ученики заучивали буквы («альфа», «бета»[105], «гамма», «азъ», «буки», «вѣди», «глаголь».), составляли из них слоги и тоже заучивали их; затем читали слова «по складам», с обязательным произношением вслух, причем в школе ученики делали это хором. К письму приступали, уже освоив «склады»: сначала писали буквы и слоги, затем слова и предложения. Такое обучение было трудоемким и долгим.

Чтобы лучше усвоить слова и выражения, широко использовали приемы мнемоники – искусства запоминания, ведь разговорный язык того времени существенно отличался от классического греческого, который преподавали в школе и на котором были написаны учебные тексты. Аналогичные мнемонические приемы практиковались и в училищах средневековой Руси. (Мнемотехника существует издревле и никогда не выпадала из арсенала обучения. Наверняка многим читателям памятны так называемые «зубрилки», до сих пор бытующие в школьной субкультуре, – устные, часто рифмованные, тексты, облегчающие запоминание тех или иных правил, – скажем, геометрии: «Биссектриса – это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам»; оптики: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» и т. п.)

Искусство счета, как и в античные времена, средневековые школяры постигали в буквальном смысле «на пальцах», а также с помощью абака. Наряду с уроками чтения, письма и счета в программу начального обучения входили занятия пением, преимущественно церковным; знакомили учеников и с основными событиями истории, прежде всего библейской.

На Руси для копирования книг, в делопроизводстве и летописании применяли пергамен, а с XIV в. – и привозную бумагу. Для школьных штудий эти материалы были слишком дороги, и учащихся выручали пришедшие из античности церы – дощечки с углублениями, заливаемыми воском. Для записей на цере служил так называемый стиль (или стилос, а по-русски «писало») – инструмент, напоминающий современный стилус, используемый в мобильных устройствах для ввода информации. Стиль представлял собой металлический или костяной стерженек, один конец которого заострялся, другой же оформлялся в виде головки или лопаточки, служивших для затирания начертанного на воске.

Римский абак. Реплика из бронзы. XVII в. Jorns Online-Museum (URL: http://www.joernluetjens.de/museum-d.htm).

Такими счетными приборами в Европе пользовались до XVIII столетия

Цера – деревянная дощечка с углублением, заливаемым воском, по которому писали костяным или металлическим стержнем – стилем, по-русски «писалом». Новгородский государственный объединенный музей-заповедник

Писала – орудия для письма на бересте и вощеных дощечках (церах). XI–XV вв.

Новгородский государственный объединенный музей-заповедник

Использовали школьники и берёсту – самый доступный, самый «демократичный» писчий материал Средневековья. Буквы на берёсте обычно процарапывали тем же самым стилем. (В том, что берестяные грамоты, включая записи, сделанные школярами, сохранились преимущественно в Новгороде, заслуга его чрезвычайно сырой почвы, в которой из-за отсутствия доступа воздуха не гниет органика. Жители прочих русских городов не уступали в грамотности северянам.)

В Византии в бытовых и учебных целях применяли, разумеется, церы: благо, русский воск поступал сюда регулярно. Виды берез, чья кора пригодна для письма, в средневековых пределах Восточной Римской империи встречались нечасто, зато бумага стала к тому времени сравнительно доступной и вошла в школьный обиход, писали же на ней перьями: изредка – тростниковыми, гораздо чаще – птичьими, обычно гусиными. Гуси вновь спасали Рим, теперь уже Второй, и на сей раз – от неграмотности. (Школяров, у которых не получалось от нее спасаться, «наставляли на ум» розгами – как в ромейских, так и в русских землях. Прутьев для порки хватало везде.)

«Свободные искусства» изучали в школе

В системе византийского образования средней ступенью (педиа) было обучение в школе «грамматика». Само название «грамматическая школа» говорит о том, насколько важное значение придавалось в ней изучению норм языка. Описание одной из таких школ оставила Анна Комнина, византийская царевна, обессмертившая свое имя сочинением «Алексиада» – повествованием о времени правления ее отца, василевса Алексея I Комнина (1081–1118): «.справа от большого храма стоит грамматическая школа для сирот, собранных из разных стран, в ней восседает учитель, а вокруг него стоят дети – одни из них ревностно занимаются грамматическими вопросами, другие пишут так называемые схеды. Там можно увидеть обучающегося латинянина, говорящего по-гречески скифа, ромея, изучающего греческие книги, и неграмотного грека, правильно говорящего по-гречески. Такую заботу проявлял Алексей о гуманитарном образовании»[106]. Под говорящим по-гречески скифом, скорее всего, подразумевается выходец из русских земель: Скифией, или Тавроскифией византийские писатели именовали по традиции территории на север от Черного моря.

Нарисованная царевной Анной картина относится к началу XII в.; способы обучения не менялись в ту пору десятилетиями, так что и в 1160-х гг. занятия в средней школе Византии проходили, скорее всего, по описанному сценарию.

Исследователи установили, что в XII в. подобные методы освоения греческой грамматики были уже знакомы русским людям, а возможно, применялись в ее изучении на Руси[107]. В адресованном смоленскому просвитеру Фоме послании, написанном между 1147 и 1154 гг., киевский митрополит Климент Смолятич сообщает: есть «у мене мужи, имже есмь самовидець, иже может единъ рещи алфу, не реку на сто, или двѣстѣ, или триста, или 4-ста (слов. – А. В.), а виту – також»[108]. Н. В. Понырко, подготовившая к публикации текст источника, в комментариях к нему поясняет: «Это место в Послании митрополита Климента свидетельствует о том, что в его окружении были люди, образованные по-гречески. Умение сказать нечто более чем стократно на альфу, виту и все 24 буквы греческого алфавита означает не что иное, как владение таким разделом курса византийской грамотности, который именовался схедографией и состоял из особого рода орфографических и словарнограмматических упражнений на каждую букву алфавита»[109].

Схедография помогала постичь премудрости языка, но доставляла, по сообщениям византийских авторов, немалые трудности учащимся. (Та же царевна Анна, вспоминая годы своего ученичества, отмечает: «…овладев риторикой, я осудила сложные сплетения запутанной схедографии»[110].)

Наверняка и Всеволоду пришлось покорпеть, составляя таблички-схеды. Зато в дальнейшем усидчивость, дотошность, умение корректно поставить задачу и детально разобраться в проблеме, выработанные, помимо прочего, и на уроках грамматики, очень помогли младшему Юрьевичу, когда он встал у кормила власти.

В Средние века в основе светского образования лежало изучение так называемых семи свободных искусств. Их было принято делить на два учебных цикла. К дисциплинам первого цикла, тривия (лат. trivium, буквально «трехпутье»), относились науки словесные: грамматика, диалектика (логика) и риторика. Во второй цикл, квадривий (лат. quadrivi-um, «четырехпутье»), включались математические науки: арифметика, геометрия, музыка (учение о гармонии), астрономия. Этот перечень обязательных для усвоения дисциплин сформировался на рубеже поздней античности и раннего средневековья. Позже византийская школа прибавила к трем словесным наукам еще одну – поэтику. Вместе они составляли первую четверицу; следующие четыре дисциплины, начиная с арифметики, – вторую. «Основная часть учащихся ограничивалась изучением предметов первой “четверицы”»[111].

Начальное образование занимало два-три года, учеба в средней школе – еще пять-шесть лет. Всеволод покинул Константинополь не позже 1168 г., то есть пробыл в нем не более шести лет. Значит, на учебу в средней школе у него оставалось три-четыре года. Вряд ли за этот срок он смог бы пройти полный курс обучения, но дисциплины первой четверицы и базовый предмет второй (арифметику) наверняка успел усвоить.

Читатель вправе спросить: откуда у нас уверенность в том, что юный княжич, овладев азами грамотности, поступил в учебное заведение, а не продолжил образование дома?

Во-первых, структура средних (грамматических) школ была достаточно сложной. В них работали уже не отдельные учителя, а группы преподавателей. Власти контролировали эти школы, направляли их деятельность в надлежащее русло. Во времена правления династии Комнинов образованность являлась непременным условием для продвижения по служебной лестнице, поэтому практически вся светская знать и церковные иерархи имели за плечами как минимум грамматическую школу. Сын русского князя и знатной ромейки, Всеволод просто обязан был учиться в ней.

Во-вторых, сами занятия в средней школе проводились таким образом, что адекватно воспроизвести их в домашних условиях едва ли бы удалось. «Среди методов обучения популярны были состязания школьников, в частности, в риторике. Рутинное обучение выглядело так: учитель читал, давал образцы толкования, отвечал на вопросы, организовывал дискуссии. Учащиеся учились цитировать на память, делать пересказ, комментарий, описания (экфразы), импровизации.»[112].

Овладеть искусством ритора, то есть умением красно говорить и убедительно спорить, ссылаясь на авторитетные мнения и украшая речь цитатами из классиков, мог лишь начитанный человек. Со времен античности круг чтения школяров составляли поэмы Гомера и Гесиода, трагедии Эсхила, Софокла и Еврипида, комедии Аристофана, песнопения Пиндара, идиллии Феокрита. Утверждение христианства расширило этот круг: в него вошли книги Ветхого и Нового заветов, Псалтирь, жития святых, сочинения отцов церкви. В IV–VI вв. государственным языком Восточной Римской империи оставался латинский, затем его сменил греческий, но латынь продолжали изучать. В X в. ее исключили из школьной программы.

Государственные учебные заведения, подобные школе, описанной в «Алексиаде», были редкостью. Большинство византийских подростков училось в частных школах. За обучение приходилось платить; особенно дорого стоили книги, доставать которые ученик должен был сам. Потому детей в среднюю школу отдавали люди обеспеченные. Есть основания полагать, что в доме, где нашли приют Всеволод и его мать, имелась библиотека и что какие-то книги он привез потом из Византии на Русь. Ведь от кого как не от отца мог перенять старший сын Всеволода свое стремление к знаниям, страсть к собиранию книг и летописей, заботу о школьном деле? По сведениям В. Н. Татищева, у Константина Всеволодича была обширная библиотека, которую он пополнял до конца жизни и завещал по смерти опекаемому им владимирскому училищу – вместе с домом и доходами от изрядной части своих земельных владений: «.Князь Великій Константинъ Всеволодичь мудрый… Великій былъ охотникъ къ читанію книгъ, и наученъ былъ многимъ наукамъ; того ради имѣлъ при себѣ людей ученыхъ, многіе древніе книги Греческіе цѣною высокою купилъ и велѣлъ переводить на Рускій язык, многія дѣла древнихъ Князей собралъ и самъ писалъ, такожъ и другіе съ нимъ трудилися»; «…домъ же свой и книги вся въ училище по себѣ опредѣлилъ, и къ тому на содержаще немалые волости далъ, о чемъ просилъ брата Юрия, дабы обѣщалъ непоколебимо завѣтъ его сохранить…»[113].

Плоды ученичества

В том, что Всеволод изучал в Царьграде не только грамматику, но и более сложные искусства – риторику, поэтику, диалектику (логику), убеждают особенности его правления. Он был терпелив и красноречив. Об ораторских навыках Всеволода Юрьевича свидетельствует хотя бы его послание племяннику Мстиславу Ростиславичу. В изложении владимирского летописца явно сохранен стиль первоисточника. Вслушаемся в эти звучные, размеренные строки, с характерными для декламации сквозными повторами (членение наше): «…брате, оже тя привели / старѣишая дружина, / а поѣди Ростову, / а оттолѣ миръ възмевѣ. / Тобе Ростовци привели и боляре, / а мене былъ с братомъ Богъ привелъ и Володимерци, / а Суздаль буди нама обче, / да кого всхотять, то имъ буди князь»[114].

Всеволод хотел и умел договариваться. С другими князьями – союзниками и соперниками. С государями сопредельных стран, с которыми доводилось воевать, а потом замиряться. Но главное – с народом, точнее, с правоспособной частью населения земли, в которой он правил. Правоспособными, как известно, считались главы семей свободных людей. Они-то и собирались на вече. Этот субъект переговорного процесса немало попортил крови князьям.

В Киевской Руси установился лествичный порядок передачи княжений, при котором «золотой стол» в Киеве занимал старший в роду Рюриковичей, а другие родичи назначались им в подчиненные города по принципу: чем важнее город, тем старше князь. Подолгу на своих местах назначенцы не задерживались – со сменой киевского князя все прочие, со своими дружинами и челядью, перемещались из города в город, как бы поднимаясь по «служебной лестнице» («лествице»).

Эта система правления даже в условиях распада единого государства позволяла Киеву сохранять известный контроль над обособившимися княжениями, но довольно быстро пришла в противоречие с развивающейся экономикой обширной страны. Богатеющим русским землям для стабильного роста производства и товарообмена нужны были не временщики, озабоченные главным образом тем, как бы поскорее занять более престижный стол (и часто не стеснявшиеся в средствах для этого), но правители, кровно связанные со своим краем, радеющие о завтрашнем его дне.

Интересы земли представлял ее старейший город. Пригороды, как называли младшие города, и сельские общины подчинялись решениям веча старшего города. Нередко младшие города соперничали со старшими за главенство в земле, призывая «своих» князей[115].

Серьезной силой, выступающей от имени земли, становились бояре – знатные дружинники, оседавшие на пожалованных князьями угодьях[116]. В раннефеодальной Руси домениальные владения Рюриковичей были сравнительно невелики, и лишь немногих своих вассалов (младших родичей, ближних бояр) князь мог пожаловать городами, селами и угодьями из числа тех, что принадлежали ему на правах собственности. Чаще от суверенного держателя верховной власти над страной его подручник добивался права собирать в свою пользу налоги и пошлины с части ее территории, то есть получал волость в кормление. (Есть основания полагать, что многие земельные наделы, управляемые кормленщиками, в дальнейшем были освоены ими в собственность, стали их вотчинами[117].) Сильные благодаря своему богатству, лидерским навыкам и корпоративной спаянности, бояре верховодили на вече, а в немирные дни, будучи профессиональными воинами, составляли костяк городского ополчения. В Ростово-Суздальской земле оно получило название «Ростовская тысяча»[118].

В легитимном правителе и авторитетном полководце – князе из рода Рюриковичей – земля по-прежнему нуждалась, но князя приглашала теперь сама. И вместе с ним была заинтересована в том, чтобы свою власть он передал прямому наследнику, а не иному родственнику, следующему по старшинству. Княжения в землях стали закрепляться за определенными ветвями Рюрикова рода. В Ростово-Суздальской земле обосновались потомки Юрия Долгорукого, сына Владимира Мономаха.

Земля и князь заключали договор – «ряд», на первых порах устный, а позже письменный, где разделялись полномочия княжеской и общинной власти. Этот договор утверждался крестоцелованием (обычай, пришедший из Византии).

Как мы знаем, по «ряду» Юрия Владимировича с элитой РостовоСуздальской земли княжить в ней после его смерти должны были Михалко и Всеволод. Но когда Юрий Долгорукий скончался, ростовосуздальское боярство убедило горожан, в ущерб правам его младших сыновей, утвердить князем старшего: «Того же лѣта Ростовци и Суждалци, здумавше вси, пояша Аньдрѣя… и посадиша и в Ростовѣ на отни столѣ и Суждали, занеже бѣ любимъ всѣми, за премногую его добродѣтель»[119]. Выражение «здумавше вси» говорит о том, что посажение Андрея Юрьевича на княжеский стол санкционировали вечевые собрания этих городов. Несомненно, был заключен и соответствующий «ряд» горожан с князем. В дальнейшем Андрей не оправдал их надежд, стал проводить собственную политику, ущемлявшую интересы ростовской и суздальской знати. Он даже территориально отмежевался от нее, перенеся столицу княжения во Владимир, считавшийся «пригородом» Ростова. Утратив опору в старой аристократии, Андрей Юрьевич не создал надежной новой, и, когда заговорщики пришли его убивать, среди приближенных князя не нашлось достойных защитников.

Всеволод Юрьевич имел формальное право на княжение в Суздальской земле – по «ряду» своего отца с нею, вслед за братом Михалком. Но реально воспользоваться этим правом Всеволоду позволили горожане, жители Владимира. Когда Михалко, их законный, но недолговекий князь, умер, они пригласили на опустевший владимирский стол Всеволода, княжившего в ту пору в Переяславле Залесском.

Таким образом, и Андрей, и Всеволод к власти в Суздальской земле пришли демократическим путем (в том смысле, в каком понятие «демократия» вообще применимо к условиям Средневековья), то есть были избраны свободными горожанами, участниками народного собрания – веча[120].

Андрей Боголюбский переоценил свои силы, нарушил «ряд» с ростовцами и суздальцами и не сумел (или не посчитал нужным) договориться с жителями им же возвышенного Владимира. И остался без опоры. Молодой Всеволод «урядился» с владимирцами, утвердился благодаря их поддержке в Ростово-Суздальской земле, а с годами расширил ее владения до тех пределов, в которых их ныне принято называть Владимирской Русью. И условий своего договора с горожанами князь не нарушал: «Могущественный и страшный для соседей, у себя дома Всеволод, был послушным исполнителем воли. владимирцев.»[121]. Возможно, уважение к закону, ответственное отношение к взятым на себя обязательствам – тоже плод его царьградского ученичества.

Чем «бояре» отличаются от «боляр»

Язык летописных источников, где переплетаются древнерусская словесность и старославянская книжность, – настоящий подарок исследователям. Обратимся к уже цитированной нами статье Лаврентьевской летописи. Под 6685 г.[122] описывается вокняжение Всеволода во Владимире после смерти его брата Михалка и начало борьбы младшего Юрьевича за верховенство в Ростово-Суздальской земле.

«Володимерци же помянувше Бога и крестное цѣлованье к великому князю Гюргю, вышедше передъ Золотая ворота, цѣловаша крестъ ко Всеволоду князю брату Михалкову и на дѣтехъ его, посадиша и на отни и на дѣдин столѣ в Володимери. В то же лѣто приведоша Ростовци и боляре Мстислава Ростиславича из Новагорода, рекуще [ему]: поиди, княже, к намъ. Михалка Богъ поялъ на Волзѣ на Городци, а мы хочемъ тебѣ, а иного не хочемъ… Он же приѣха Ростову, совокупивъ Ростовци и боляре, гридьбу и пасынкы, и всю дружину, поѣха к Володимерю. Всеволодъ же поѣха противу ему, с Володимерци, и с дружиною своею, и что бяше бояръ осталося у него, а по Переяславци посла Мстиславича Ярослава, сыновця своего. Князь же Всеволодъ благосердъ сы, не хотя крове прольяти, посла къ Мстиславу, глаголя: брате, оже тя привели старѣишая дружина, а поѣди Ростову, а оттоле миръ възмевѣ. Тобе Ростовци привели и боляре, а мене былъ с братомъ Богъ привелъ и Володимерци, а Суздаль буди нама обче, да кого всхотять, то имъ буди князь»[123].

Мстислав отклонил мирное предложение Всеволода, сославшись на «величавые речи» ростовских мужей и «боляр», которые заявили: «.аще ты миръ даси ему, но мы ему не дамы»[124].

Чем интересен этот эпизод политической биографии Всеволода? Мы видим, что его главная опора – городское ополчение (летописец, владимирский клирик, высоко оценивает правосознание своих земляков, новых людей «мизинных», то есть «малых»: «.новии же людье мѣзинии Володимерьстии оуразумѣвше яшася по правъду крѣпко»[125]). Вслед за горожанами названа личная («своя») дружина. И лишь затем говорится о «боярах», которые остались у Всеволода. Вряд ли это те самые «передние мужи» Юрия Долгорукого, изгнанные Андреем из Суздаля, прежней столицы княжения, ведь даже неизвестно, вернулся ли кто-нибудь из них на родину. Скорее всего, речь идет о владимирской знати.

Боярство во Владимире в ту пору находилось под влиянием ростовских вельмож, влившись в уже упомянутую «Ростовскую тысячу»[126]. Видимо, лишь немногие из владимирских бояр поддержали Всеволода, недаром летописец называет их в последнюю очередь. Но вот что странно: в изложенном летописью послании Всеволода бояре вовсе не названы в числе тех, кто «привелъ» его.

Если вчитаться в летописный текст внимательней, выясняется удивительная вещь. Местные аристократы, поддержавшие Всеволода, именуются иначе, нежели вельможи, призвавшие Мстислава. Ростовская знать и ее союзники из других городов называются славянским (болгарским по происхождению) словом «боляре», а соратники владимирского князя – русским «бояре». В том, что это не случайность, легко убедиться. Сравним, как распределяются в тексте оба варианта термина, «болярин» и «боярин», с учетом образованных от них прилагательных. В статьях под 6683–6685 гг., излагающих события 1174–1176 гг. и написанных, как установил М. Д. Присёлков, тем же человеком, который составил первый Владимирский свод[127], слова с корнем «боляр-» встречаются 13 раз и применяются лишь в отношении ростовской знати, слова же с корнем «бояр-» употреблены четыре раза, относятся исключительно к сторонникам владимирского князя и встречаются только в сообщении под 6685 (1176) г.

Крайне мала вероятность того, что эти слова случайно распределились подобным образом. Напрашивается вывод: летописец намеренно использовал разные варианты одного и того же термина для обозначения близких по социально-экономическому положению, но различных по политической ориентации групп населения. Но в таком случае он рисковал быть непонятым читателем, ведь на пространстве всего предшествующего текста слова «боляре» и «бояре» встречаются в летописи без какой-либо системы, вперемежку, как совершенно равнозначные.

Более убедительным представляется другое объяснение. Автор указанных летописных статей не использовал оба слова, он предпочитал одно, книжное, – «боляре». Названы же сторонники Всеволода «боярами» потому, что применил это название другой летописец, продолживший работу над Владимирским сводом. В сообщении под 6685 (1176) г. он посчитал нужным упомянуть «бояр» и сделал это в привычном ему написании[128]. До вмешательства редактора никаких «бояр» в тексте не было, в противном случае они бы именовались «болярами», как и вельможи из лагеря Мстислава. Значит, не было (или почти не было) бояр и в первоначальном окружении Всеволода. Становится понятным, почему младший Юрьевич апеллировал только к воле Бога и владимирцев – горожан, посадских людей, о которых ростовцы говорили уничижительно: «то суть наши холопи каменьници»[129] (каменщики, то есть ремесленники). Ощутимой поддержки местного боярства Всеволод пока не имел.

Источники свидетельствуют: князь и горожане выступают как равноправные партнеры. Получив отказ Мстислава на предложение разрешить их спор полюбовно, Всеволод советуется с переяславцами, как ему поступить. Позже, после победы над союзником Мстислава – рязанским князем Глебом – Всеволод Юрьевич, убежденный христианин («благосердъ»), старается не допустить расправы над ним и другими пленными, родичами и вельможами Глеба, но вынужден считаться с волей владимирцев, желающих наказать своих и княжих обидчиков за их «неправду». В этом и других случаях двадцатидвухлетний правитель поступает как осторожный, прагматичный политик, идущий на тактические уступки своим сторонникам ради достижения стратегической цели – сохранения и укрепления власти. Чувствуется византийская школа.

Но кто же те владимирские жители, названные в летописи «боярами», которые поддержали Всеволода, а затем учинили вместе с купцами «мятежъ великъ», требуя наказать пленников? Вероятно, местные землевладельцы, чьи хозяйства, семьи и святыни пострадали от рязанской рати, усиленной половецкой конницей («Глѣбъ, с Половци с погаными… села пожже боярьская, а жены и дѣти и товаръ да поганым на щитъ, и многы церкви запали огнемъ.»[130]). В сравнении с родовитыми «болярами» Ростова и Суздаля эти владимирские «бояре» были такие же «мизинные люди», как и посадское население Владимира, поэтому в изначальном тексте летописи (первом Владимирском своде) отдельно не упоминались. В более поздние времена, когда имя Всеволода Юрьевича прогремело по всей Руси и за ее пределами, когда его официально стали титуловать великим князем, а его неродовитые соратники обрели власть и знатность, очередной редактор свода решил «восстановить истину», здраво рассудив, что столь славному государю не пристало выступать на страницах истории без бояр. При этом в силу особенностей своего стиля сводчик использовал русский, а не славянский вариант термина.

Можно даже определить время, когда была сделана эта правка. М. Д. Присёлков считает, что следующая редакция Владимирского свода относится к 1193 г. (по Н. Г. Бережкову – к 1192 г.) и выполнил ее автор записей 6686–6701 (1178–1192) гг.[131] Так вот, в этих новых статьях «бояре» встречаются четырежды (в сообщениях под 6694–6695 гг., которым соответствуют 1185–1186 гг. от Р. Х.), а «болярин» – только один раз (под 6694 г.). Логично предположить, что автором новых статей и редактором статьи 6685 (1176) г. был один и тот же человек. В 6701 г. (1193 – по М. Д. Присёлкову, 1192 – по Н. Г. Бережкову) он составил новую редакцию свода и внес поправки в записи своего предшественника. (Единственный славянский вариант термина – в статье под 6694 г. – мог появиться в результате описки последующего сводчика.)

Не было среди сподвижников молодого Всеволода важных вельмож, владельцев многих сел и угодий. Были оборотистые купцы, умелые ремесленники, зажиточные хлебопашцы, рисковые, но удачливые артельщики – добытчики земных и водных богатств. Свободные и состоятельные люди, передовая, деятельная часть народа. (Бояре появятся позже: действительно, как же великому князю без бояр?)

„В Константинополе Всеволод изучал по книгам жизнеописания знаменитых властителей, а воочию мог наблюдать, как творят историю православные наследники великой античной державы – византийский император и его просвещенные сановники. Став правителем земли, соизмеримой по территории с владениями Второго Рима, Всеволод Юрьевич на практике применил эти познания, обогащенные опытом княжения в нескольких русских городах, включая Киев.

Многое в деятельности Всеволода Большое Гнездо утверждает нас в мысли, что в царьградском «книжном учении» он был одним из первых учеников. А среди государей Руси – и вовсе первым.

Глава 3

Уроки византийских полководцев и русская «наука побеждать»

В известиях о событиях конца 1168 – начала 1169 г. в числе 11 князей, которых «посла князь Андрѣи и[с] Суждаля… на Кыевьскаго князя Мстислава»[132], упомянут и Всеволод Юрьевич[133]. Из сообщения следует, что к этому времени он вернулся на Русь и примирился со старшим братом. Всеволоду 14 лет, он верит в успех, он ведет на приступ дружину. Значит, в Константинополе юный изгнанник постигал не только «свободные искусства»[134], но и ратное мастерство? Именно так. Ведь он – князь, представитель высшего воинского сословия.

Книжное учение с полевой муштрой

Командный состав средневековых армий обновлялся быстро, а готовился долго. Воспитание завтрашних полководцев начинали, что называется, с младых ногтей. На Руси княжеского или боярского сына в возрасте 5–7 лет отрывали от матушкиной юбки и передавали на попечение «кормильца» (в источниках начиная с XIII в. используется также синоним «дядько»[135]) – близкого друга, родственника или верного слуги. (Так, наставником Владимира Святославича, будущего киевского князя, стал Добрыня Малкович, брат его матери Малуши, наложницы Святослава.) Лет в 12–13, а то и раньше отпрыски знатных семей приобщались к походной жизни. Сыновья князей становились их «подручниками» – порученцами по особо важным делам, наместниками в пригородах, а сыновья бояр – младшими дружинниками. Владимир Мономах в своем «Поучении» сообщает, что трудился в разъездах и на охотах с 13 лет.

Примерно так же поступали с детьми византийцы. «К 5–7 годам мальчика освобождали от женской опеки. В знатных семьях он попадал в этом возрасте в руки наставника-педагога (дядьки), который наблюдал за играми ребенка, развлекал воспитанника и учил его грамоте… Иногда по нескольку лет мальчик из знатной семьи жил или в доме невесты, обрученной с ним, или у отцовского столичного друга, проходя курс обучения, или во дворце императора.»[136].

Сыновей высокопоставленных особ готовили к военной и государственной карьере несколько наставников. Вот как описывает Никифор Вриенний обучение двух юношей-сирот, которых их отец, крупный военачальник Мануил Комнин (прапрадед своего будущего тезки императора Мануила I Комнина), отдал перед смертью на воспитание «скиптродержцу» Василию II[137]: «Василевс. поставил над ними педагогов (воспитателей) и педотривов (учителей) и одним приказал образовывать нрав юношей, а другим – учить их воинскому делу: искусно вооружаться, закрываться щитом от вражеских стрел, владеть копьем, ловко управлять конем, бросать стрелу в цель, вообще – знать тактику, то есть уметь как следует построить фалангу, рассчитывать засады, приличным образом располагать лагерь, проводить рвы, и все прочее, относящееся к тактике»[138].

Как видим, воспитанники императора проходили полноценную военную подготовку – от выучки рядового ратника до обучения полководца.

Книжное учение и полевая муштра пошли им впрок: старший, Исаак, стал императором (правда ненадолго), младший, Иоанн, – великим доместиком (главнокомандующим имперской армии). Сын Иоанна, Алексей Комнин, удачливый полководец, пришел к верховной власти посредством военного переворота. Он правил Византией в 1081–1118 гг. и много сил и времени отдал строительству армии, причем сам занимался подготовкой воинов-новобранцев, что не единожды отметила в своей «Алексиаде» его просвещенная дочь Анна: «Он учил их твердо сидеть в седле, метко стрелять, искусно сражаться в полном вооружении и устраивать засады.»; «В течение всей ночи он призывал к себе воинов, особенно лучников. давал полезные советы для предстоящей на следующий день битвы и учил натягивать лук, пускать стрелу, время от времени осаживать коня, опять отпускать поводья и, когда нужно, соскакивать с лошади.»; «Все то время, в течение которого там был разбит шатер самодержца, Алексей не имел иного занятия, кроме зачисления в войско новобранцев и тщательного обучения их натягивать лук, потрясать копьем, править конем и становиться расчлененным строем. Он обучал воинов новому боевому порядку, который он изобрел, а случалось, что и сам выезжал вместе с ними, объезжал фаланги и давал полезные советы»[139].

Ко двору воинственного государя

Внук Алексея I Мануил I Комнин правил империей в 1143–1180 гг. Его детство и юность прошли в военных походах, под рукой отца – василевса Иоанна II. Юноша отличался храбростью, граничащей с безрассудством. Никита Хониат, высокопоставленный чиновник и писатель, сообщает: «Однажды младший сын царя, по имени Мануил, взяв копье и выступив довольно далеко вперед, без ведома отца, напал на неприятелей. Этот поступок юноши заставил почти все войско вступить в неравный бой, так как некоторые увлеклись соревнованием, а все другие боялись за юношу и думали особенно угодить царю, если, при их содействии, он не потерпит от неприятелей никакого вреда. В виду всех царь похвалил за это сына; но потом, когда вошли в палатку, он нагнул его и слегка наказал за то, что он не столько храбро, сколько дерзко, и притом без его приказания, вступил в бой с неприятелями»[140].

Из четырех сыновей Иоанна выжили двое. Перед смертью, случившейся в походе, «царь собрал родных, друзей и все власти и высшие чины» и назвал своим преемником не Исаака (старшего из уцелевших наследников), но Мануила, так обосновав свой выбор: «.оба они хороши, оба отличаются и телесною силою, и величественным видом, и глубоким умом, но в отношении к управлению царством мне представляется несравненно лучшим младший, Мануил. Исаака я часто видел вспыльчивым и раздражающимся от самой ничтожной причины, потому что он крайне гневлив, а это губит и мудрых и доводит большую часть людей до необдуманных поступков. Между тем Мануил с целым рядом других достоинств, которых не чужд и Исаак, соединяет и это прекрасное качество – кротость, легко уступает другим, когда это нужно и полезно, и слушается внушений рассудка»[141].

Утвердившись во власти, «кроткий» Мануил проявил железную волю: мечтая восстановить империю в прежних границах, он неустанно воевал, а в мирное время повышал боеспособность армии жесткими тренировками, в которых участвовал вместе с рядовыми воинами. Свидетельствует секретарь и биограф императора Иоанн Киннам: «Главной заботой царя Мануила тотчас по вступлении его на престол было особенно то, чтобы сколько можно более улучшить вооружение римлян[142]. Прежде они обыкновенно защищались круглыми щитами, по большей части носили колчаны и решали сражения стрелами, а Мануил научил их употреблять щиты до ног, действовать длинными копьями и приобретать как можно более искусства в верховой езде. В самое даже свободное время от войны он старался приготовлять римлян к войне и для того имел обыкновение нередко выезжать на коне и делать примерные сражения (заимствованные, как поясняет другой византийский историк, Никифор Григора, от латинян или франков. – А. В.), становя отряды войска один против другого. Действуя в этих случаях деревянными (без наконечников. – А. В.) копьями, они таким образом приучались с ловкостью владеть оружием. Вследствие сего римский воин скоро превзошел и германского, и италийского копейщика. От таких упражнений не уклонялся и сам царь, но становился в числе первых и действовал копьем, которое по долготе и величине с другими было несравнимо»[143].

И вот ко двору воинственного, храброго и великодушного государя прибыл опальный Всеволод, в крещении Дмитрий, сын покойного Юрия Долгорукого, союзника Византии. Русский княжич, ребенок знатной ромейки, возможно, царской родственницы, был, конечно, представлен Мануилу, а когда подрос и освоился, то начал появляться на дворцовых приемах, на устраиваемых василевсом рыцарских турнирах. (Не на этих ли ристаниях, с любопытством разглядывая изображенные на щитах их участников эмблемы – прообразы будущих фамильных гербов, задумался Всеволод о том, что неплохо бы и его роду обзавестись подобной символикой? Известно, что эмблемой владимирских князей стал вздыбленный барс, и случилось это, скорее всего, в правление Всеволода[144].)

Кто были наставники младшего Юрьевича? Кто учил подростка приемам конной езды, боя на мечах, действий копьем и щитом? Первым воспитателем, несомненно, являлся «кормилец», сподвижник умершего отца, приставленный к маленькому Всеволоду еще до ссылки, в Суздале, где размещался двор его матери, вдовствующей княгини. Вторым наставником, уже в Константинополе, стал кто-то из ее родичей, ветеран имперских сражений.

Два опытных воина, русский и грек, учили ратному искусству будущего полководца Владимирской Руси. Так ли различны были их знания и навыки? К этому вопросу мы еще вернемся, а пока зададимся другим: как сохранялись и распространялись эти знания?

Накопление боевого опыта

Византийская военная доктрина соединила опыт двух великих традиций: греческой и римской. Средневековые наставления слагались по образцу античных. Ко времени, когда Киевская Русь вошла в орбиту византийской культуры, в Империи оставались востребованными несколько сочинений по военным вопросам. Это трактат середины VI в. «О стратегии», где неизвестный автор («Византийский Аноним») изложил актуальную для его эпохи концепцию стратегической обороны. Это созданный полувеком позже и обоснованно приписываемый императору Флавию Маврикию «Стратегикон», отразивший реформы в армии и наступательный характер новой военной доктрины. Это относящаяся к началу X в. «Тактика» императора Льва VI, прозванного Философом, который мастерски обработал и дополнил новыми сведениями трактат Маврикия. Названия сочинений достаточно условны: во всех этих трудах, претендующих на энциклопедичность, рассматриваются вопросы и тактики, и стратегии.

Во второй половине X в. появляются принципиально иные произведения, основанные целиком на личном опыте своих создателей, – «Стратегика» («Praecepta militaria») императора Никифора II Фоки и два трактата, чье авторство не установлено: «О боевом сопровождении» («De vellitatione bellica») и «Об устройстве лагеря» («De castrameta-tione»). Эти работы лишены энциклопедичности, которая отличает предшествующие труды: каждая из них рассматривает определенный круг тем, привязана к конкретному региону, содержит узкоспециальную, зато уникальную информацию[145].

Из упомянутых сочинений наибольший интерес представляет «Стратегикон Маврикия». Ведь этот 12-частный труд – и учебник по военному делу, и армейский устав, и справочник по боевому искусству воевавших с империей народов. Для современных исследователей трактат, написанный на рубеже VI–VII вв., – важный исторический источник. Для изучавших военное дело византийцев он был настольной книгой на протяжении столетий. Списанная большей частью с него «Тактика» Льва Философа обновила содержание первоисточника, но не заменила и тем более не отменила его.

До наших дней дошли пять списков «Стратегикона» (древнейший относится к 1-й половине X в.), что говорит о широком распространении этого трактата в средние века. Установлено, что из наследия Руси «от домонгольского периода до нашего времени сохранилось не более 1 % (!) всех письменных памятников»[146]. Распространяя эту оценку на Византию, чьи рукописи горели не реже русских, применительно к X–XII вв. можно говорить о сотнях списков «Стратегикона».

А что же отечественная военная мысль? Неужели боевой опыт многоплеменного воинства Руси, переплавленный в русскую «науку побеждать», передавался только из уст в уста, из рук в руки? Память о войнах, которые вели соотечественники, сохраняли средневековые летописцы. Они сообщали о походах и битвах, указывали состав и вооружение войск, отмечали особенности боя. Но эти сведения, за немногими исключениями, были отрывисты и неполны. Некоторые военные события освещались более детально в житиях святых благоверных князей, в эпических произведениях. Так, в «Повести о житии Александра Невского» обстоятельно, с указанием имен и способов действий русских дружинников, описана битва со шведами в 1240 г. Осведомленность безымянного рассказчика объясняется тем, что поведали ему об этом сражении сам князь Александр Ярославич и другие участники битвы[147]. Подробно описывает превратности похода на половцев в 1185 г. «Слово о полку Игореве», ведь знаменитая поэма также сложена современником, если не участником событий[148].

К сожалению, в числе сохранившихся памятников русской средневековой письменности мы не находим специальных пособий, в которых обобщались бы военные знания, давались предписания командирам и подчиненным. Возможно, таких пособий на Руси и не было – отчасти по той причине, что зарождавшийся спрос на них могли удовлетворять военные трактаты на понятном образованной русской элите греческом языке.

Есть ли основания полагать, что наставления ромейских военачальников были доступны русским полководцам?

«На войну выйдя, не ленитесь…»

Сопоставим выдержки из двух сочинений – «Стратегикона Маврикия» и «Поучения Владимира Мономаха» (см. табл. 1). Кроме первой цитаты, которую даже неподготовленный читатель поймет без перевода, текст «Поучения» сопровождается переложением на современный русский язык. Оба автора – писатели православные и потому начинают свои труды с обращения к Богу, с упования на Его милость.

Таблица 1

Мы видим, что наказы, которые Мономах дает сыновьям, прямо перекликаются с наставлениями Маврикия. Особенно близко предписанию византийского императора указание русского князя на то, как надлежит вести себя воинству в собственной стране.

И еще одна параллель. Создатель «Стратегикона» утверждает: «Действия на войне подобны охоте» и последнюю главу трактата целиком посвящает занятиям охотой, усматривая в них разновидность воинских тренировок[154]. И автор «Поучения», перейдя от проповеди к исповеди, значительное место в своем жизнеописании отводит тому, как он «тружахъся ловы дѣя», то есть «трудился, охотясь». Ключевое слово здесь – «трудился»: для князя охота не забава, но работа, которая стоит рядом с ратным трудом и которую не следует перекладывать на плечи подчиненных: «Еже было творити отроку моему, то сам есмь створилъ, дѣла на войнѣ и на ловѣхъ, ночь и день, на зною и на зимѣ, не дая собѣ упокоя». («Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя».)[155]

Можно ли утверждать, что все эти совпадения случайны, что Владимир Всеволодич, будучи опытным военачальником, сам сформулировал означенные правила и советы, независимо от предшественников? Логичнее допустить его знакомство с ними.

Известна эрудиция Владимира Мономаха. Образцами для его «Поучения» послужили назидательные сочинения, переведенные к тому времени на церковнославянский язык и вошедшие в «Изборник Святослава» 1076 г.: Слово св. Василия Великого «жако подобает человеку быти», Поучение «некоего отца к сыну», Поучение Ксенофонта «к сынома своима», «Наставление Исихии, пресвитера Иерусалимского». При составлении «Поучения» Мономах использовал богослужебные и богословские тексты: Псалтирь, Прологи, Шестоднев Иоанна экзарха Болгарского, Палею толковую, Постную триодь. Некоторые исследователи добавляют к этому списку Пророчества Исаии, Поучение Иоанна Златоуста, «Слово о законе и благодати» Иллариона. На замысел и содержание сочинения русского князя могли также повлиять произведения византийских и западноевропейских властителей, вероятно, доступные ему на языке оригинала: «Поучение сыну византийского императора Василия», приписываемое патриарху Фотию; труд Константина Багрянородного «Об управлении империей»; «Наставление» французского короля Людовика Святого сыну Филиппу; апокрифическое поучение англосаксонского короля Альфреда и сочинение «Faeder Larcwidas» («Отцовские поучения») – англосаксонское произведение начала VIII в., сохранившееся в библиотеке последнего англосаксонского короля Гарольда II, дочь которого стала женой Владимира Мономаха[156].

Зная, насколько широк был круг чтения русского князя, можно заключить, что параллели в его наставлении сыновьям и в тексте византийского «Стратегикона» неслучайны. Иначе говоря, «список литературы», использованной автором «Поучения», должен быть расширен как минимум на одну позицию.

Нет никаких свидетельств о существовании средневековых переложений на русский язык трактата Маврикия, сочинений его последователей. Скорее всего, таких переводов не было. Но трудно усомниться в том, что Владимир Мономах читал по-гречески. В «Поучении» говорится, что его отец, Всеволод Ярославич, знал пять языков. Какие – Владимир Всеволодич не сообщает, однако более чем вероятно, что в их число входил греческий, ведь первой женою Всеволода Ярославича и матерью Владимира была ромейка, по официальной родословной Мономашичей – дочь византийского императора Константина IX Мономаха. Именно с нею мог попасть на Русь XI века список «Стратегикона», именно она могла научить сына греческой грамоте.

Означает ли сказанное, что только с этого времени полководцы сравнительно молодой державы начали осваивать наследие тех, кто совершенствовал искусство войны на протяжении многих столетий? Конечно, нет. Но об этом поговорим чуть позже, а сейчас отметим, что наследие было в известной степени общим. Целый ряд предписаний «Стратегикона» базируется на опыте столкновений византийцев с «варварами», которым посвящена отдельная часть (11-я книга) трактата. И самая обширная в ней глава – о древних славянах. В них автор видит серьезного противника, владеющего тактикой борьбы, которую Маврикий именует «разбойной жизнью», а позднейшие теоретики назовут партизанской войной[157]: «Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; будучи свободолюбивыми, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле. Ведя разбойную жизнь, они предпочитают совершать нападения на своих врагов в местах лесистых, узких и обрывистых. С выгодой для себя пользуются засадами, внезапными нападениями и хитростями, ночью и днем, выдумывая многочисленные уловки»[158]. Из предшествующих разделов трактата следует, что немало подобных хитростей взяла на вооружение византийская армия.

«Стратегикон Маврикия» аккумулировал боевой опыт многих народов и племен. В их числе – наши предки, не оставившие о той поре собственных письменных свидетельств.

Был ли знаменитый военный трактат в походной библиотеке Владимира Всеволодича? Знал ли он греческий в такой степени, чтобы читать насыщенный специальной терминологией «Стратегикон» самостоятельно? На эти вопросы ответа нет, но то, что воинские наставления Мономаха текстуально не совпадают с аналогичными предписаниями Маврикия, а даются русским князем в сжатом, почти афористичном виде, можно объяснить следующим образом: автор «Поучения» приводил их, не имея под рукой первоисточника. Впрочем, и не нуждался в нем: сведения, почерпнутые в древнем трактате, и навыки, обретенные в походах и сражениях, прочно слились в памяти полководца.

«Поучение» Мономаха сохранилось в единственном экземпляре – в составе Лаврентьевского летописного списка 1377 г. Логично предположить, что в стране с относительно высоким уровнем грамотности населения и правящей династией, не чуждой учености[159], подобные наставления оставляли потомкам и другие князья; но им повезло гораздо меньше: их сочинения бесследно исчезли.

Богатство, что дороже золота

Проникновение военных знаний из Византии на Русь лишь отчасти связано с передачей книжной грамоты. Были и другие пути. Во-первых, заимствование опыта противника в вооруженных конфликтах с ним. Имеются в виду походы киевских князей на Царьград: Дира и Аскольда – в 860 г., Олега – в 906–907 гг., Игоря – в 941-м и 944-м; война Святослава 968–971 гг.; морской поход русского ладейного флота под началом Владимира, сына Ярослава Мудрого, в 1043-м; неудачная борьба за «города на Дунае» Владимира Мономаха в 1116-м и некоторые другие экспедиции. Во-вторых, активное военное сотрудничество. В 950-980-х гг. в имперской армии служили русские пехотинцы; в византийских войнах XI в. участвовала наемная дружина варягов и росов: в 1047 и 1064 гг. – против сицилийских норманнов, в 1050-м – против печенегов на землях Фракии и Македонии, в 1053 и 1074 гг. – против сельджуков в Грузии, а в 1057-м и 1071-м – против них же в Армении; есть сведения о русских наемниках в империи и в XII в.[160]

Добравшиеся до дому отставники-ветераны не берегли в кубышках ромейское золото[161], но хранили в памяти усвоенные в Империи приемы строя и ведения боевых действий. Характерно, что именно с XI столетия отмечаются качественные перемены в построении русской рати: основным боевым порядком становится не сплошная «стена», как прежде, а так называемый «полчный ряд». Он составляется из нескольких полков, приведенных на поле битвы князьями земель, в которых эти полки были собраны. Строит объединенное войско и управляет им в сражении старший князь.

При всем отличии социально-политического устройства Руси от Византии здесь просматривается определенная аналогия с организацией ромейской армии с начала VII по конец XI в., когда территория Империи была разделена на военно-административные округа (фемы), и каждый такой округ формировал из свободных налогоплательщиков – военнообязанных крестьян-землевладельцев – свое ополчение, начальником которого был стратиг, обладавший у себя в округе всей полнотой гражданской и военной власти. (Примерно с конца XI в. подобные полномочия получает в русском городе и «тянущих» к нему селах тысяцкий – гражданский управитель и воевода в одном лице, назначаемый князем из числа знатнейших бояр[162].)

Таким образом, и византийское фемное войско, и русское ополчение составляли не просто соотечественники, но земляки, проникнутые чувством взаимовыручки; лично свободные и в тоже время связанные друг с другом общностью судеб собственники – люди, которым было что терять в случае поражения. Ядро обеих армий составляли профессиональные войска (в той или иной степени наемные): в Византии – императорская гвардия, на Руси – княжеская дружина.

На этом сходство заканчивалось: Византия и при фемном строе, и после его замены феодальным институтом проний[163] продолжала оставаться единой державой, а Киевская Русь к середине XII в. распалась на ряд соперничающих земель, которые, в свою очередь, начали дробиться на уделы. (Трагическим результатом подобного соперничества, а именно спора за контроль над Новгородом, и стало разорение Киева коалицией 11 князей, которую организовал «суздальский самовластец» Андрей Боголюбский.) Но при внешней угрозе внутренние распри отступали на второй план, и дружины удельных владетелей, усиленные народным ополчением, собирались под руку старшего князя не затем, чтобы «наказать» его непокорного родича, но чтобы прогнать чужака.

Феодосиевы стены Константинополя. Возведены в 408–413 гг., укреплены после того, как часть их обрушилась при землетрясении 447 г.

На снимке – участок стен, реконструированный в 1980-е гг. на средства ЮНЕСКО

Классическим становится трехчастное построение – центр и два фланга. Знаменитая русская триада: посередине «чело», обычно это пешая рать из ополченцев – «воев», с топорами, луками и сулицами (короткими метательными копьями); по краям – «крылья», конные отряды дружинников, в начищенных до блеска «бронях», с длинными копьями, щитами и мечами (позже – саблями). Со временем боевой порядок усложняется, обретает глубину – войско выстраивается в две линии. Первую линию образует передовой полк (реже – два полка: сторожевой и передовой); вторая линия имеет уже знакомую нам трехчастную структуру: в центре – «большой полк», на флангах – «полк правой руки» и «полк левой руки». В особый отряд выделяются воины-пехотинцы, вооруженные луками. Они размещаются перед первой линией и встречают противника градом стрел, а затем отходят к передовому полку. (Позже, в пору возвышения Москвы, в построении войска начинает использоваться и третья линия: ее образует «засадный полк» – резерв.)[164]

В средневековой Западной Европе «на полях сражений господствовал одиночный бой тяжеловооруженных рыцарей, а пехота играла роль живого препятствия, обреченного на истребление»[165]. Орденские государства, чьи организаторы во время крестовых походов имели контакты с византийцами и кое-чему у них научились, противопоставили русскому строю усеченный клин, именуемый в народе «свиньей», однако и с этим бронированным тараном успешно справлялся стойкий и маневренный «полчный ряд».

Если искать аналоги русскому боевому порядку, без ромейского наследия не обойтись. Построение войска как минимум в две линии, с использованием при этом резерва, – одно из важнейших требований византийской военной науки, глубоко усвоившей греко-римский опыт: «В необходимости создавать двойную линию строя и выделять резерв. сочетаются, как мы полагаем, и здравый смысл, и многие необходимые основания.». Даже если противник «обратит в бегство первую линию, – поясняет Маврикий, – …в результате столкновения строй врагов нарушит свой порядок и окажется деформированным перед лицом упорядоченной силы, то есть перед второй линией. И вообще необходимо иметь в виду, что двойной строй пригоден не только против равных боевых сил. но и против превосходящих.»[166] Другое важное предписание византийского полководца – стараться по возможности воевать на территории противника: «Если стратиг полагает, что он имеет достаточно сил для борьбы с врагами, то ему следует стремиться вести войну лучше на чужой земле, чем на своей. Те, которые сражаются на чужой земле, находятся в состоянии большего напряжения, и борьба там ведется не за одни только интересы государства, для чего воины и предназначены, но и за их собственное спасение», ведь там для них нет укрытий на случай опасности[167]. Именно такой, наступательной, стала стратегия Владимира Мономаха в отношении половцев: объединенными силами нескольких русских земель он предпринял три успешных похода вглубь половецких степей и отбросил основные силы кочевников далеко на юг.

Разумеется, одинаковые цели в аналогичных обстоятельствах диктуют схожее поведение. Известный византолог Г. Г. Литаврин отмечал: «.в историографии, как правило, говорится об огромной роли византийской цивилизации, о ее широком и плодотворном культурном влиянии, но редко отмечается одно не менее важное обстоятельство: Византия на юге, а Древняя Русь на севере стояли как форпосты Европы в борьбе с кочевниками. Защищенные с запада океаном, а с востока Византией и Русью, страны Западной и Центральной Европы имели, несомненно, лучшие условия для развития. Их войны друг с другом и внутренние феодальные раздоры требовали несравненно меньшей затраты сил, чем отражение непрерывного натиска восточных племен и народов»[168].

Сходные задачи, решаемые Византией и Русью, предопределили известную близость их военно-политических стратегий. Но оценивая путь, пройденный отечественной воинской наукой, нельзя исключать и прямую преемственность ею византийского боевого опыта.

Вопрос о том, насколько были освоены русскими полководцами военные знания византийцев, остается во многом открытым. Е. А. Разин, автор «Истории военного искусства» – книги, признаваемой классической, отвечал на него с предельной осторожностью: «Интерес к военной культуре Византии проявляли киевские князья…»[169]. Личность одного из них мы попытались установить. Это, по нашему убеждению, Владимир Всеволодич Мономах.

Мудрая осторожность предводителя

Всеволод Юрьевич, внук Владимира Мономаха, несомненно, читал его «Поучение». Как военачальник он многое почерпнул и в ходе общих операций с опытными полководцами. Таковым, например, являлся воевода Борис Жидиславич, вместе с которым Всеволод в 1169 г. брал Киев, а восемь лет спустя, когда былой соратник оказался в стане противников, одержал победу теперь уже над ним. Но все это случилось после «царьградской ссылки». А в Константинополе дотошный школяр наверняка познакомился с византийскими наставлениями по военному делу. Что подтверждает эту версию? Да хотя бы тактическое мастерство молодого Юрьевича. В знаменитом сражении на реке Колокше в 1176 г. умелым маневром поделенного на две части войска он обратил в бегство рать рязанского князя Глеба и, преследуя отступающих, полонил его самого, «и сына его Романа, и шюрина его Мстислава Ростиславича, и дружину его всю изъимаша, и думци его извяза все, и Бориса Жидиславича, и Ольстина, и Дедилца, и инех множество, а поганые Половци избиша оружьем»[170]. Летописец, рассказывая о победе Всеволода, перечисляет имена виднейших бояр в стане соперников владимирского князя, но не называет ни одного воеводы в его собственном ополчении. И это не упущение историографа. Опытных советников («думцев»), испытанных воевод не было в ту пору у Всеволода, ведь боярская верхушка РостовоСуздальской земли выступила против него. Оперативное руководство войском осуществлял он сам.

Когда кровопролитие становилось неизбежным, Всеволод действовал твердо и тактически грамотно. Стратегическим же императивом нашего героя было стремление разрешать конфликты мирным путем, а если не удавалось, то хотя бы с наименьшим уроном в рядах сторонников. Современный его биограф подчеркивает: «Стиль Всеволода-полководца заметно отличался от запальчивой рыцарственности южных князей. Следует признать, что вершиной его полководческой карьеры являются не блестящие победы на Липице и Колокше, а стояние на Влене, когда огромную коалиционную рать удалось отразить с минимумом потерь.»[171].

Маврикий о мудрой осторожности предводителя войска выразился так: «Хороший вождь никогда не вступит с противником в генеральное сражение, если только его не вынудят к этому серьезные обстоятельства времени или дел»[172]. Всеволод Юрьевич был хорошим вождем.

Встретившись с Мануилом в детстве, он наверняка попал под обаяние этой незаурядной личности. Но, став правителем, во внешних проявлениях власти не пытался походить на василевса. Церковные дела решал с киевским митрополитом – не обращался через его голову к патриарху в Константинополь. Не ставил в пропагандистских произведениях свое имя рядом с именем императора, не назывался, подобно ему, «царем». Достоинство власти в одной из крупнейших русских земель Всеволод утверждал, не прибегая к иностранным заимствованиям: он закрепил за владимирскими правителями исконно славянский титул «великий князь», прежде применявшийся на Руси (причем спорадически) лишь к тем властителям, кто занимал «златокованый» стол в Киеве. Младший Юрьевич, как мы помним, тоже на нем побывал – в 1173 г., по настоянию брата Михалка, недолго, пять недель, пока не свергли соперники. Шаткий киевский трон, далеко не такой блестящий, как прежде, Всеволода не прельщал. Он сидел на владимирском престоле – и просидел на нем, ни много ни мало, 36 годков. А всего княжил – 37 лет. (Любопытное совпадение: тот же властный срок отвела судьба Мануилу!)

Всеволод Юрьевич был суверенным правителем, но «самовластием» не стал: по важнейшим вопросам держал совет с дружиной и горожанами. Незадолго до смерти он собрал представителей всех городов Владимиро-Суздальской земли для утверждения своей воли: передать великое княжение не первенцу, Константину, который ослушался отца и великого князя, а следующему за ним по старшинству сыну, Юрию.

Вновь напрашивается параллель с историей Византии: василевс Иоанн II Комнин тоже избрал преемником не старшего сына. Изложив прочувствованную речь смертельно больного императора, Никита Хониат сообщает: «Когда царь Иоанн сказал это, собрание, рыдавшее при его словах, охотно признало Мануила царем, как бы он избран был по жребию, или по большинству голосов. Затем отец обратился с словом к сыну и, давши ему полезные советы, украсил его царскою диадемою и облек в порфиру. Потом и собравшиеся по приказанию войска провозгласили Мануила римским императором, причем каждый из главных военачальников стоял отдельно с своим отрядом и ясным голосом говорил приветствие новому царю. Наконец предложено было Евангелие, и пред ним все поклялись в преданности и верности Мануилу. Распорядителем и вместе виновником всего этого был великий доместик. Он думал чрез это обессилить и подавить стремление честолюбцев к возвышению и мятежу и не допустить партиям содействовать некоторым из царских родственников, которые, выставляя на вид старшинство лет, как нечто великое и достойное уважения, и преувеличивая свое царское родство, считали самих себя более достойными царствовать»[173].

Когда Всеволод III утверждал преемника великокняжеской власти, держал ли он в памяти этот сюжет? Вероятно, да. Жизнеописания ромейских царей ученик византийской школы, конечно, знал.

И все же строго параллельных сюжетных линий в истории не бывает. Решение Иоанна передать власть младшему сыну поддержала армия. Фактически – она возвела Мануила на трон. Но основу армии составляло уже не прежнее ополчение крестьян-стратиотов, а войско феодалов-прониаров, новой землевладельческой и военной знати, на которую опирались Комнины[174]. Ядром этого феодального ополчения была тяжелая кавалерия – катафракты. По опыту, вооружению и роли в битве им примерно соответствовала русская боярская конница – «старейшая дружина».

В Ростово-Суздальской земле боярское ополчение (так называемая «Ростовская тысяча», куда входила и знать Владимира на Клязьме) выступило против младшего Юрьевича. Поддержали Всеволода младшие дружинники и дворовые люди, «дворяне». Главной же опорой княжеской власти стали незнатные жители «мизинных» городов.

Всеволод Юрьевич правил в земле с вечевым укладом[175]. Здесь недостаточно было поддержки князя дружиной. Наряду с боярами, решающий голос имели другие свободные горожане – купцы, ремесленники, мелкие землевладельцы. Недаром съезд бояр и выборных людей от всех городов земли, утвердивший указ владимирского великого князя о престолонаследии, многие историки считают прообразом будущих земских соборов, а некоторые политологи – одним из первых в Европе парламентов[176].

Ранее мы уже отмечали, что Всеволод получил власть по воле народа[177]. Теперь подчеркнем: передал эту власть наследникам – также в согласии с народом.

Искусству воевать школяр Дмитрий, сын «тавроскифского архонта» Георгия, учился у византийцев. «Науку побеждать» преподали князю Всеволоду Юрьевичу его сограждане. Вооруженный, умеющий постоять за себя народ.

Глава 4

Полотно для ангельских одежд

В похвальном слове князю Всеволоду Юрьевичу летописец отмечает его ратную доблесть и грозную славу, которую он снискал, «много мужствовавъ и дерзость имѣвъ на бранех показавъ»: от одного только имени его «трепетаху вся страны»[178]. Не менее впечатляющий образ воителя, заступника отчей земли рисует «Слово о полку Игореве»: «Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прелетѣти издалеча отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Донъ шеломы выльяти!»[179] За эпической гиперболой – реальная мощь водимых Всеволодом полков, многочисленность речных судов, которые он использовал для транспортировки войска к месту боевых действий. Но только ли с этой целью «расплескивали» Волгу веслами русские гребцы?

«Створи миръ…»

Падение Хазарского каганата во второй половине 960-х гг. открыло Киевскому государству дорогу в Поволжье. По сообщению арабского географа Ибн-Хаукаля, русы (очевидно, войско Святослава) в ходе наступления на Итиль, столицу Хазарии, «опустошили» Булгар, «маленький городок», служивший пристанью для поволжских и прикаспийских стран[180]. «Повесть временных лет» умалчивает о разорении Булгара, не подтверждают это известие и другие источники, в том числе археологические. Некоторые исследователи считают, что Ибн-Хаукаль попросту перепутал Булгарию на Волге с Болгарией на Дунае[181]. Как бы там ни было, волжский поход Святослава, увенчавшийся разгромом хазар, способствовал возвышению булгарского государства.

Первое летописное упоминание о военном столкновении Киевской Руси с Волжской Булгарией, вызванном, предположительно, отпадением от Киева к булгарам Вятичской земли[182], относится к 985 г. Согласно ПВЛ, князь Владимир Святославич «побѣди Болгары», но, видя, что имеет дело не с ополчением «лапотников», а с хорошо экипированным войском (дядя и наставник Владимира, воевода Добрыня обратил внимание князя на то, что пленные были все в сапогах), требовать дани не стал, а «створи миръ, съ Болгары», закрепленный взаимной клятвой[183].

Разумеется, история с сапогами не более чем притча, образно поясняющая, что добровольное партнерство может быть выгоднее силового. Действительной причиной сговорчивости Владимира некоторые историки считают вмешательство Хорезма – союзника единоверной Булгарии. «Владимир не был готов к большой войне, которая могла разразиться при втягивании в события исламских стран. Скорее всего, выход был найден с помощью самих болгар. Именно они предложили Владимиру заключение мира на приемлемых для Руси условиях.»[184]

Отношения между двумя странами установились тесные: булгары даже пытались обратить Владимира и его окружение в свою веру. И хотя киевский князь предпочел суннитскому исламу христианство греческого обряда, это не повлияло на добрые отношения двух соседей: в 1006 г. Киевская Русь и Волжская Булгария заключили торговый договор, по которому булгарские купцы получали право свободно торговать на Волге и Оке, а русские – в Булгарии. Между Киевом и Булгаром был проложен караванный путь.

Мир, который Владимир «створи. съ Болгары», не нарушался более столетия. И вот под 1088 г. русский летописец без каких-либо комментариев записал: «В се же лѣто възяша Болгаре Муромъ»[185]. По сведениям В. Н. Татищева, источники которых до нас не дошли, этот набег явился ответом на грабежи и убийства булгарских купцов на Волге и Оке, так как управы на разбойников со стороны местных властей не нашлось и возмещать ущерб никто не собирался[186]. Позже Муром был отвоеван и отстроен, но в 1103 г. на него напал мордовский князь, вероятно, вассал Булгарии.

Следующее столкновение русских и булгар случилось в 1107 г. – в пределах Ростово-Суздальской земли: «Приидоша Болгаре ратью на Суждаль и обьступиша градъ и много зла сътвориша, воююща села и погосты и убивающе многыхъ отъ крестьянъ.»[187]. Согласно летописи, лишь чудом, по милости Божьей, удалось отстоять город.

Союзниками русских в противостоянии булгарам выступили половцы. В 1117 г. тесть Юрия Долгорукого Аепа и другие половецкие ханы отправились на мирные переговоры в Булгарию, но были там отравлены. Война стала неизбежна. В 1120 г. Юрий Долгорукий «ходи на Болгары по Волзѣ, и взя полонъ многъ, и полкы ихъ побѣди.»[188]. Тогда же, очевидно, был заключен мирный договор между Волжской Булгарией и Ростово-Суздальской землей. Это подтверждается летописным сообщением о результатах другого похода, который организовал век спустя владимирский великий князь Юрий Всеволодич: потерпевшие поражение булгары трижды направляли к нему послов, и лишь на третий раз он «приятъ молбу их и взя дары у них, и управишяся по прежнему миру, яко же было при отци его Всеволодѣ и при дѣдѣ его Георгии Володимеричи»[189] – Юрии Долгоруком.

Новый булгарский набег упомянут летописцем под 1152 г.: «Того же лѣта приидоша Болгаре по Волзѣ къ Ярославлю безъ вѣсти и оступиша градокъ в лодияхъ, бѣ бо малъ градокъ, и изнемогаху людие въ градѣ гладомъ и жажею…». К счастью, одному юноше удалось выбраться из осажденного Ярославля. Он поспешил за помощью в Ростов, «Ростовци же пришедша побѣдиша Болгары»[190].

Чем были вызваны эти набеги? Основной причиной считается начавшееся проникновение русских в мордовские земли, которое напрямую затрагивало интересы претендовавших на них булгар. Не стоит забывать и о том, что издревле важным товаром, который булгарские торговцы везли на южные рынки, были славянские рабы[191]. Раньше невольников поставляли варяги, но потом они обрусели и крестились, а христианам не дозволялось продавать единоверцев на чужбину. Дефицит в живом товаре по мере сил устраняли язычники-половцы. Не возвращались домой без добычи и булгарские рати.

От обороны к наступлению Владимиро-Суздальская земля перешла при Андрее Боголюбском. Походы на булгар в 1164 и 1172 гг. продемонстрировали силу владимирского князя и его решимость на действенные меры. Но Андрей Юрьевич был убит в результате заговора (в котором Тверская летопись усматривает и булгарский след[192]), в Северо-Восточной Руси разгорелась кровавая усобица, и поволжский сосед, несомненно, воспользовался этим.

Как правило, походы русских во владения булгар являлись ответом на их предшествующие набеги. Несколько раз владимиро-суздальские князья приводили в Булгарию значительные по тем временам войсковые соединения, но ограничивались лишь разорением нескольких городков и сел или вовсе только осадой столицы. Какую же цель преследовали эти «странные» походы на Волгу?

Длинноволокнистая культура

На суглинках северной России произрастает скромная трава с длинным стеблем, узкими листочками и небольшими голубыми цветками. Стебель легко расщепить вдоль волокон, но трудно порвать. А если волокна выделить из стебля и свить, получится нить, прочная и долговечная. Это растение – лен обыкновенный, он же прядильный, он же лен-долгунец.

В Европе обрабатывать лен умели еще в каменном веке – не менее 10 тыс. лет назад. Высочайшего уровня развития достигло льноткачество в долине Нила: в Египте периода Древнего царства мумии оборачивали в льняные пелены, сотканные из пряжи тоньше человеческого волоса. Неурожай льна египтяне и их соседи считали страшной бедой: в числе библейских казней египетских назван град, уничтоживший, помимо прочего, посевы этой культуры: «.и был град и огонь между градом. Лен и ячмень были побиты, потому что ячмень выколосился, а лен осеменился.» (Исх. 9:24,31).

Обеззараживающие свойства льна вызывали к нему особое, благоговейное отношение. Льняные одеяния носили древнегреческие жрецы и иудейские священники. Плащаницею – тонким льняным полотном[193] обвили перед погребением тело Христа (Матф. 27:59, Мар. 15:46, Лук. 23:53). В Откровении Иоанна представлены «семь Ангелов. облеченные в чистую и светлую льняную одежду» (Откр. 15:6).

В Х – XIII вв. лен распространился на просторах Руси. О его значении в хозяйстве и в быту, о популярности льняного полотна, различных изделий из льна (белье, верхнее платье) говорит, к примеру, тот факт, что в уставе Ярослава Мудрого 1051–1053 гг. наказания за их воровство прописаны отдельными статьями: «Аще мужь иметъ красти конопли, или лень, или всякое жито, митрополиту у вине, съ княземъ на полы; такожь и жонка, аще иметь то красти. Аще мужъ крадетъ белые порты, или полотна, или портища поневы, такожъ и жонка, митрополиту у вине, съ княземъ на полы»[194].

В русских городах и селах льняное платье носили все: из полотна погрубее – простолюдины, из ткани потоньше – знать. Желанным был северный лен и в странах Востока. Есть сведения, что русским льняным полотном индийские вельможи одаривали своих приближенных, что в Дели на дорогие льняные одежды из Руси был большой спрос, что некий русский князь, предположительно с севера, в 1221 г. преподнес лен в качестве почетного дара турецкому эмиру в Крыму[195].

Но льняная пряжа использовалась не только для изготовления обычных тканей. Обвитая битью – тончайшей сплющенной проволокой из золота или серебра с позолотой, льняная нить становилась поистине золотой. Позже для основы стали использовать шелк, но в описываемое время применялся только лен. Золототканое полотно и вышивка золотом приносили немалые прибыли тем, кто их продавал. Не оставались в накладе и поставщики отборной льняной пряжи[196].

Основными производителями длинноволокнистого льна в Европе были северные и северо-восточные русские земли: Новгородская, Псковская, Смоленская, Суздальская. В страны Востока лен шел по Волжскому торговому пути, значительная часть которого проходила по владениям владимиро-суздальских князей. В результате Залесская Русь получала доход не только от реализации собственного льна, но и от транзита или перепродажи соседского продукта. Разумеется, торговали не только льном. Вывозили меха и кожу, воск и мед, рыбу и рыбий клей, соль и моржовую кость, древесные заготовки для луков и клинки для мечей, другие продукты местных и отдаленных промыслов. И все же главной, поистине золотой статьей экспорта долгие годы оставался лен. Так что не будет большим преувеличением, если по аналогии с Великим шелковым путем мы назовем Волжский торговый путь «Великим льняным».

Цена вопроса

Источники свидетельствуют, что купечество во ВладимироСуздальской Руси обладало значительным политическим влиянием. В перечне тех, кто предъявлял свои требования владимирскому князю, участвовал в торжественных церемониях княжеского двора, сразу после бояр идут купцы. Вот, например, сообщение владимирского летописца под 6685 (1176) г.: «.на третии день бысть мятежь великъ в градѣ Володимери, всташа бояре и купци, рекуще: княже, мы тобѣ добра хочемъ и за тя головы своѣ складываемъ, а ты держишь ворогы своѣ просты… любо и казни, любо слепи, али даи нам»[197]. Вот запись 6714 (1206) г.: «Всеволодъ великыи князь посла сына своего Костянтина Новугороду Великому на княженье. и проводиша и вся братья его с честью великою до рѣкы Шедашкы: Геор[г]ии, Володимеръ, Іоанн, и вси бояре отця его, и вси купци, и вси посли братья его.»[198]. Как видим, свои купцы названы перед послами других князей, родичей Всеволода.

В городском ополчении купечество стояло тоже не на последнем месте. Торговля, особенно международная, была сопряжена с постоянным риском для имущества тех, кто ее вел, для их здоровья и самой жизни. Поэтому купцы владели оружием подчас не хуже бояр – профессиональных воинов. Собственно говоря, и становились купцами нередко дружинники, сколотившие первоначальный капитал на княжеской службе[199].

Князь и его окружение получали от развития торговли немалую выгоду. Косвенную: богатела земля – рос авторитет правительства. И прямую: торговые и промысловые люди облагались налогами («скорыми повинностями») и платили пошлины («мыто»), а особо доверенные гости (крупные купцы, торговавшие в других городах и странах) сбывали излишки доходов князя и покупали предметы роскоши для его семьи и двора. Как и во все времена, интересы торгово-промышленного капитала смыкались в ту пору с интересами власти, и держатели русских земель, заключая договоры с другими государями, старались, помимо прочего, обеспечить безопасность купцов и беспошлинный провоз товаров.

После падения Хазарского каганата срединную часть Волжского торгового пути контролировала Булгария. Договор Владимира Святославича с булгарским эмиром содержал статьи о взаимовыгодной торговле. В то же время у Киевского государства были и другие пути для выхода на восточные рынки. Суздальская Русь могла воспользоваться лишь одним путем на Восток – Волжским. Правда, выбор и здесь имелся: либо сбывать задешево лен, меха и воск булгарским купцам, которые затем перепродадут их втридорога в южных землях, либо добиться беспрепятственного провоза товаров через территорию Булгарии. Судя по тому, как богатела эта страна (в конце X в. ее столица – «маленький городок» Булгар, а со второй половины XII столетия – «Великий город» Биляр, превышавший размерами Киев и Новгород), суздальским экспортерам чаще приходилось довольствоваться первой возможностью. Но второй вариант использовался тоже. Это подтверждают прямые свидетельства персидских и арабских источников о русских судах на Каспии в XI и XIII вв., и с этим хорошо согласуется относящееся к XII в. известие, что между каспийскими портами Саксином (в устье Волги) и Амулем (на южном побережье Каспия) ежегодно курсировали до 400 больших морских кораблей, в числе которых, по мнению ряда историков, были и русские[200].

Набеги булгар и подвластной им мордвы на залесские города и села наносили ущерб не только земледельцам, чьи посевы жгли, а работников угоняли в полон, не только ремесленникам, чьи мастерские разоряли, но и купцам. Страдала экономика края в целом. О какой торговле в условиях войны, о каком транзите товаров через территорию противника могла идти речь? Предпринимая восточные экспедиции, владимирские князья преследовали неизменные цели: во-первых, отбить у булгар желание совершать новые набеги на русские земли; во-вторых, там, где это было возможно, взять Волжский путь под свой контроль (для чего в удобных для обороны урочищах ставились бревенчатые крепости: сначала – Городец на крутом волжском берегу, между двух глубоких оврагов; затем – Нижний Новгород на стрелке Оки и Волги); там же, где сделать этого не удавалось, обеспечить мирный торговый обмен с соседями.

Балтийско-Волжский путь «из варяг в персы» (отмечен серым) древнее Балтийско-Днепровского пути «из варяг в греки» (обозначен черным)

Волжская Булгария

Выйдя победителем из междоусобной борьбы, разгоревшейся в Северо-Восточной Руси после убийства Андрея Боголюбского, и наведя порядок внутри страны, владимирский князь Всеволод Юрьевич смог сосредоточиться на «волжском вопросе». Готовясь к масштабной кампании, он обратился за помощью к своим сторонникам, в том числе к великому киевскому князю Святославу Всеволодичу, с которым недавно замирился и как союзник рассчитывал на его поддержку. Об этой просьбе северного соседа коротко сообщает киевский летописец: «В лѣто 6690 (1182). Всеволодъ Гюрговичь князь Соуждальскии заратися с Болгары и присла ко Святославоу помочи прося.»[201]. Содержание письма известно в изложении В. Н. Татищева; источник им не назван; в какой степени пересказ соответствует оригиналу, неясно.

Форма послания, на первый взгляд, отвечает дипломатическим нормам той эпохи. Святослав для Всеволода по возрасту и номинальному положению «старейший» – «отец», по княжескому роду – «брат», отсюда традиционное двойное обращение и общая тональность почтительной просьбы: «Отче и брате! Се болгары сосѣди наши, народъ безбожный, суть вельми богаты и сильны, нынѣ пришедъ по Волгѣ и Окѣ, якоже и коньми, съ великимъ войскомъ, многие города разорили, людей безчисленно плѣнили, которымъ единъ противиться не могу… Половцовъ же призывать не хочу, ибо они съ болгары языкъ и родъ единъ, опасаюся отъ нихъ измѣны, ниже хочу, чтобъ они, за моею саблею плѣнниковъ набравъ, ко вреду Руской земли усиливались; того ради прошу у тебя, да пришлешь ко мнѣ въ помочь достаточное войско, сколько самъ заблагоразсудишь, а когда тебѣ на иновѣрныхъ помочь потребна, я не облѣнюся самъ идти, или всѣ мои войска тебѣ послать»[202].

Содержание письма вызывает вопросы. Если ущерб, нанесенный булгарами «ныне», то есть около 1182 г., был так велик, то почему этот набег не упомянут в дошедших до нас летописях? Если Всеволод не доверял половцам и опасался их усиления за его счет, то с какой стати уже на следующий год он принял под свое верховное командование половецкую конницу? Да и суждение о том, что альянс с половцами может их усилить «ко вреду Руской земли», как называли в ту пору область Среднего Поднепровья, то есть владения Киева, Чернигова и Переяславля Южного, обращенное к бывшему черниговскому, а ныне киевскому князю, который сам в прежние годы трижды призывал половцев себе на помощь, вряд ли является дипломатичным. Наконец, зачем суверенный и сильный князь, которого через три года начнут официально титуловать «великим», предлагает другому князю, пусть и «старейшему», но реально более слабому, столь неравноценный обмен вспомогательными войсками? (В действительности Всеволод вовсе уклонится в дальнейшем от помощи Святославу против половцев.) Содержание письма явно домыслено В. Н. Татищевым или его источником, причем «реконструированный» текст, при кажущейся его учтивости, звучит весьма язвительно в отношении обоих князей.

Так или иначе, обращение Всеволода к Святославу имело место, и помощь была оказана: киевский князь послал в поход на булгар своего сына Владимира с черниговской дружиной.

Всего же под руку Всеволода Юрьевича встали восемь князей, и в 1183 г. к месту сбора войск прибыли полки пяти земель: Владимиро-Суздальской, Черниговской, Смоленской, Рязанской, Муромской. Да из Переяславля Южного, родовой вотчины Мономашичей, привел свою небольшую рать Изяслав, племянник Всеволода.

За поруганные святыни

Вооруженные конфликты знает история взаимоотношений многих стран и земель. Воевали друг с другом народы, населяющие эти территории ныне; враждовали этносы, которые им предшествовали. И если противники исповедовали разные вероучения, то война, развязанная по вполне «мирским» причинам, приобретала в их сознании религиозную окраску, ведь борьба за интересы родного края, за жизнь и свободу соотечественников была одновременно отстаиванием своей веры и ее святынь, причем победа расценивалась как Божья милость, а поражение – как наказание за грехи. Вот только не надо путать причину и следствие: в подобных столкновениях межконфессиональные противоречия сторон часто лишь подливали масла в огонь, но не были источником возгорания.

Особая статья – конфликты, запалом для которых действительно стала религиозная нетерпимость. Таково движение крестоносцев. В изначальной основе своей оно явилось ответом латинского Запада на притеснения христиан и поругание их святынь в странах Ближнего Востока.

Влияние крестовых походов на образ мышления европейца столь велико, что их название стало нарицательным и употребляется ныне в самом широком значении. В переносном смысле так именуют любую кампанию, направленную против идеологически чуждого сообщества, строя, образа жизни. Скажем, пресловутый «крестовый поход» Запада на СССР. Или сравнительно недавняя новация газетной публицистики – «крестовый поход на Запад» (подразумеваются совместные усилия православных и католиков по «новой евангелизации» бездуховной Европы) [203].

Но и в прямом, буквальном, терминологическом значении это понятие употребляется иногда чересчур вольно. Например, статью об упомянутой выше военной экспедиции в Булгарию современный историк ничтоже сумняшеся назвал так: «1183 год: Крестовый поход на Волге»[204]. Насколько правомерно подобное определение? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, какими мотивами руководствовалось и что реально представляло собой крестовое движение. Начать придется издалека.

Иисуса Христа распяли и погребли за стенами Иерусалима. Последователи Учителя почитали это место и сохранили память о нем после того, как город в 70 г. разрушили римляне. Шесть десятилетий спустя император Публий Элий Траян Адриан основал на развалинах иудейской столицы римскую военную колонию. Ей дали название Элия Капитолина – по родовому имени цезаря и в честь Капитолийской триады богов: Юпитера, Юноны, Минервы. На рукотворном холме, скрывшем и Голгофу, и пещеру, где был погребен Иисус, расположились языческие сооружения: капище Венеры и статуя Юпитера. Лишь с утверждением христианства городу вернули его библейское имя, а поруганным новозаветным святыням – поклонение.

Учение Христа стало господствующей религией в Римской империи при Константине Великом. Его мать, царственная Елена, совершила в 326 г. паломничество в Иерусалим. Организованные ею раскопки на насыпном холме, в предполагаемых местах распятия и погребения Иисуса, увенчались успехом: в пещере, где, по преданию, был погребен и воскрес Спаситель, она обрела Животворящий Крест, четыре гвоздя и титло INRI (сокращение латинской фразы: IESVS NAZARENVS REX IVDAEORVM – «Иисус Назарянин, Царь Иудейский»).

Считается, что именно св. равноапостольная Елена заложила первую церковь Гроба Господня. В состав храмового комплекса также вошли предполагаемое местонахождение Голгофы и место обретения Животворящего Креста. Величественный ансамбль Иерусалимского храма Воскресения Христова (каноническое название комплекса) строили без малого десять лет и освятили 13 сентября 335 г. (в память о знаменательном событии Православная Церковь отмечает в этот день праздник Обновления храма). Обряд освящения совершился в присутствии императора Константина и представителей духовенства из разных стран. В храм потянулись паломники…

Храмовый комплекс просуществовал в первозданном виде без малого три столетия. За это время разделилась Римская империя, пал первый Рим и возвысился второй – Константинополь. В 602 г. в Византии произошел переворот: взбунтовались войска за Дунаем; император Маврикий, реформатор армии, выдающийся полководец и политик, был свергнут и убит мятежниками; трон занял их ставленник Фока, бывший сотник, провозглашенный главнокомандующим. Персидский «царь Хозрой» – шахиншах Хосров II Парвиз, обретший власть при помощи Маврикия ценой значительных территориальных уступок Византии, получил легитимный предлог для разрыва мира с Империей: месть за своего покровителя. Началась многолетняя война, успешная для персов. В 610 г. бездарный и жестокий правитель Фока был низложен и казнен; новый василевс Ираклий дважды предлагал Хосрову мир – и дважды получил отказ. Персы наступали, захватывали имперские владения; наконец в 614 г. взяли Иерусалим. Жителей частью перебили, частью обратили в рабство, Животворящий Крест отослали шахиншаху, город предали огню. Сооружения храма при этом сильно пострадали, но вскоре были восстановлены, причем значительную долю средств на реконструкцию выделила жена «царя Хозроя» христианка Мария, по некоторым сведениям дочь Маврикия[205]. После свержения и убийства Хосрова в 628 г. захваченные им у Византии земли вновь отошли к Империи; вернулся на прежнее место и Крест Господень.

В те же самые годы уроженец Мекки Мохаммед утверждал на землях Аравии новое вероучение… Ко времени смерти пророка в 632 г. ислам распространился почти на весь Аравийский полуостров. Созданный Мохаммедом и наследниками его власти Арабский халифат начал наступательную борьбу с Византией и Персией. B 637 г. халиф Омар (Умар ибн аль-Хаттаб) привел армию под стены Иерусалима. Дабы избежать резни и разора, подобных тем, что прежде учинили персы, иерусалимский патриарх Софроний приказал сдать город. Благодаря этому храм Гроба Господня и другие святыни Иерусалима уцелели. Договор, заключенный Омаром и Софронием, неоднократно подтверждался их преемниками.

Христианские и мусульманские общины мирно сосуществовали в Палестине около четырех столетий, пережив распад единого халифата и смену нескольких египетских династий, власть которых распространялась на Святую Землю. Но в начале XI в. египетский халиф Аль-Хаким из династии Фатимидов, проводя реформы, столкнулся с недовольством рядовых налогоплательщиков-мусульман и перевел его на иноверцев. Гонения на христиан вылились в жестокие расправы. Земли христианских монастырей были конфискованы, многие церкви разорены.

Пострадал и храм Воскресения Христова. По одним источникам, его разрушили полностью; по другим сведениям, в руины была обращена одна из красивейших построек храмового комплекса – Великая церковь, сложенная в форме базилики. После таинственного исчезновения Аль-Хакима в 1021 г. его сын и преемник Захир прекратил преследование христиан и позволил византийским властям, в обмен на открытие мечети в Константинополе, провести восстановительные работы в Иерусалиме. Но прежнего великолепия храмовый ансамбль не достиг.

Очередные горестные известия пришли в Европу в 1071 г. Турки-сельджуки разбили при Манцикерте византийскую армию, возглавлявший ее император Роман IV Диоген попал в плен. За короткий промежуток времени Империя утратила почти все свои владения в Малой Азии. У Фатимидского халифата, государства арабов-шиитов, враждебные им сунниты-сельджуки отвоевали Сирию и Палестину. Новая власть обложила христиан Иерусалима непомерными податями, ограничила их права, ужесточила контроль над христианскими святынями, творила беззакония в отношении паломников.

Вооруженные пилигримы

Притеснители христиан на Святой Земле были слишком сильны, чтобы противостоять им могло одно государство. Авторитетом, достаточным для сплочения разноплеменного европейского воинства, обладала церковь. Но имела ли она моральное право, вопреки библейскому «не убий», призывать прихожан к вооруженному насилию? Еще в IV в. на этот вопрос ответил Августин Блаженный – своим учением о праведных и неправедных войнах. Праведная война преследует справедливые цели, объявляется и ведется законным правителем, участие в ней рассматривается как акт правосудия, вершители которого обретают вечное спасение[206]. В конце XI в. появилось новое понятие: «священная война». Цель ее – распространение и защита христианства, объявляет и ведет такую войну духовный лидер христианского мира. Автор концепции – папа Григорий VII, идейный вдохновитель и провозвестник крестовых походов, первый из которых был объявлен спустя десять лет после его смерти.

Внешним стимулом к решительным действиям явились письма византийского императора Алексея I Комнина, адресованные западноевропейским властителям и датируемые 1090–1091 гг.[207] Он просил поддержать Византию в борьбе с турками-сельджуками, которые к тому времени захватили значительную часть имперских владений и вместе со своими союзниками печенегами обложили Константинополь. Помощи от Запада Алексей не дождался, выручили василевса нанятые им половцы, разгромившие печенегов, но его послания пригодились.

В 1095 г. в южнофранцузском городе Клермоне папа Урбан II выступил с проповедью, где призвал единоверцев поднять оружие за муки «братьев, проживающих на Востоке», за поруганные церкви. Сохранились пересказы этой речи. Согласно одному из них, римский первосвященник сослался на «важное известие» «из града Константинополя»[208], то есть от византийского императора. Обращался папа к французскому рыцарству, но призыв услышали во всех христианских странах. В 1096 г. начался первый крестовый поход.

Участники этой и последующих экспедиций крестоносцами не назывались. Они считали себя пилигримами, а свое движение в Святую Землю – паломничеством. Их этнический состав был довольно пестр, основу армий составляли выходцы из Франции, Англии, Германии, итальянских городов-государств. Больше всего было французов, поэтому на Ближнем Востоке пришедших с Запада «варваров» назвали франками, как называли их византийцы. (Позднее так же стали именовать оседавших в Палестине европейцев западные авторы.) Термины «крестоносцы», «крестовые походы» появились позже и происходят от обычая вооруженных пилигримов нашивать на свои плащи матерчатые кресты. (Надо ли уточнять, что эти одежды были отнюдь не белые, как орденские одеяния позднейших рыцарей-крестоносцев?)

В 1098 г. франки овладели Эдессой и основали одноименное графство. Следом возникло княжество Антиохия. Воспользовавшись поражениями сельджуков, Иерусалим заняли войска Фатимидского халифата, но ненадолго: в 1099 г. город взяли крестоносцы и сделали столицей Иерусалимского королевства. Шестью годами позже образовалось графство Триполи.

Вот как расценивает эти события американский историк Томас Ф. Мэдден: «По любому счету, I Крестовый поход был предприятием крайне рискованным. Не было ни общего руководства, ни цепочки субординации, ни снабженческой структуры, ни сколько-нибудь детально разработанной стратегии. Были лишь тысячи воинов, преданных общему делу. Многие из них погибли – одни в бою, другие от голода и болезней. Кампания была тяжелая, все время казалось, что она на грани провала. Но – чудо! – крестоносцы победили.»[209]

Страшной была эта победа. Лишения на пути в Палестину, огромные потери, понесенные при штурме ее крепостей, крайне ожесточили крестоносное воинство. При захвате Иерусалима особым неистовством отличались рыцари из Северной Франции и прирейнской Германии. Пленников они, как правило, не брали. Их жертвами становились не только защитники города, но и оказавшиеся на пути мирные жители: мусульмане, иудеи, караимы. Не поздоровилось бы и «схизматикам» – православным грекам и сирийцам, попадись они под горячую руку «латинянам», но прихожан восточных церквей спасло то, что городские власти, узнав о приближении крестоносцев, изгнали христиан из Иерусалима. Потом они, разумеется, вернулись, в разграбленные «освободителями» дома.

Августин Блаженный (354–430), христианский теолог и философ

Константин Великий (272–337), римский император (с 306 г.)

Григорий VII (1020/1025-1085), папа Римский (с 1073 г.). Изображение на медали

Саладин (Салах-ад-дин Юсуф ибн-Айюб, 1138–1193), султан Египта и Сирии (с 1174 г.)

Христианские государства в Палестине

Трудно сказать, в каком виде застали франки храм Воскресения Господня. Видимо, в плачевном. Так или иначе, в 1130 г. началась его реконструкция, и к середине XII в. храмовый комплекс был отстроен – в торжественном романском стиле.

Сельджуки не смирились с потерями в Малой Азии и захватили в 1144 г. Эдесское графство. На помощь единоверцам поспешили новые отряды рыцарей и пехотинцев. Второй крестовый поход состоялся в 1147–1149 гг. и окончился по ряду причин провалом. В частности, изменилась политика Византии. Опасаясь неконтролируемой армады франков под стенами Константинополя, который служил им перевалочным пунктом на пути в Малую Азию и Палестину, император Мануил I Комнин заключил с сельджуками «пакт о ненападении». Позже католическая Европа припомнила «греческим еретикам», помимо прочего, и это «отступничество»…

Сколь бы приземленными ни были побудительные мотивы многих крестоносцев – каждого в отдельности (обретение земельных владений, богатства и власти, совершение воинских подвигов, бегство от наказания и т. п.), вместе они достигли декларированных высоких целей: вырвали Святую Землю из рук мусульман, защитили и обустроили Гроб Господень.

Наверное, грехи тех, кто создавал христианские государства на Ближнем Востоке, – грехи, так и не искупленные, несмотря на обещание папы, – замаливали потомки воинственных пришельцев, мирные люди, для которых эти земли были уже родными. И Провидение послало им не столь кровожадного, как их предки, мстителя. В 1187 г. знаменитый Саладин (Салах ад-Дин Юсуф ибн-Айюб), султан Египта и Сирии, разгромил в битве при Хаттине объединенную армию христиан, захватил большинство прибрежных городов и осадил Иерусалим. Немногочисленные защитники города доблестно оборонялись, но силы были слишком неравны, и франки договорились об условиях сдачи. Всем христианам, включая воинов-крестоносцев, сохранялась жизнь и давалось право покинуть Иерусалим со своим имуществом, уплатив подушную пошлину: за мужчину – десять динаров, за женщину – пять, за ребенка – два. На выкуп бедняков выделили средства военномонашеские ордена госпитальеров и тамплиеров. Те, кто заплатил за свободу сам или был выкуплен из плена, ушли в Тир, за его прочные стены. Для 16 тысяч неимущих не нашлось денег, и согласно договору победители увели их в рабство[210]. Церкви были обращены в мечети. Храм Воскресения поруганию не подвергся. Часть христиан предпочла остаться в Иерусалиме. Этот выбор сделали в основном прихожане восточных церквей, за долгие века научившихся уживаться с мусульманскими общинами.

На утрату Святого города Европа ответила третьим крестовым походом. Самый талантливый и последовательный из его руководителей, английский король Ричард Львиное Сердце сумел отвоевать средиземноморское побережье, но до Иерусалима не дошел. Договор, который он заключил с Саладином, обеспечивал относительный мир в Палестине и неприкосновенность направляющихся к святыням паломников-христиан. Разумеется, уже безоружных.

Последовали новые крестовые походы, но в целом они закончились неудачей. К исходу XIII столетия последние очаги сопротивления крестоносцев на Святой Земле были подавлены.

Из Палестины… в Прибалтику

Сказано: «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16). Обильными, но терпкими плодами одарили мир крестовые походы.

Их яркое, но недолговечное достижение: создание христианских государств на Ближнем Востоке. Их «побочный» эффект для Запада: обогащение итальянских морских республик, ставших очагами торгового капитализма; централизация власти в «латинских» странах за счет оттока наиболее мятежной части знати; культурные заимствования с Востока и более широкий взгляд на мир; а в перспективе – Ренессанс и открытие Нового Света. Их непредвиденные последствия для Востока: ускорение консолидации ислама под знаменем войны с «неверными»; падение форпоста Европы – Византии и возвышение на бывших ее территориях Османского султаната; вытеснение христиан из Передней Азии – колыбели христианства; а в отдаленном итоге – принятие Русской державой имперского долга защитницы Православия.

С крестоносцами у православных особые счеты. Были рыцари – союзники Византии, крестной матери Руси, защитники общих для всех христиан святынь. Под 1190 г. киевский летописец с явным сочувствием откликнулся на гибель Фридриха Барбароссы и множества его соратников: «В то же лѣто иде цесарь Немѣцкыи со всею своею землею битися за Гроб Господень… Сии же Нѣмци яко мученици святии прольяша кровь свою за Христа со цесари своими.»[211]. Но были и другие крестоносцы – разорители Константинополя, участники нашествий на Русь.

Выше мы говорили о крестовых походах в узком, изначальном смысле. Со временем значение термина расширилось. Сегодня исследователи этого феномена придерживаются двух основных позиций. «Традиционалисты» считают крестовыми только те походы, которые были направлены на отвоевание или защиту Святой Земли и ее реликвий. «Плюралисты» принимают во внимание не географию, но характер кампаний. Если военная экспедиция, отправлявшаяся отнюдь не на Ближний Восток и вовсе не против мусульман, вдохновлялась и руководилась папой Римским, а ее участники получали привилегии при организации кампании и отпущение грехов по ее завершении, как и их братья в Святой Земле, то такую экспедицию тоже следует считать крестовым походом. Именно так многие историки расценивают военные действия в Прибалтике, которые вели в XIII в. Орден меченосцев (он же Ливонский) и поглотивший его затем Тевтонский орден («родившийся» в Палестине, но «пригодившийся» папству в Восточной Европе)[212]. Эти крестовые походы непосредственно затрагивали интересы русских земель: Полоцкой, Псковской, Новгородской и других. В 1240 г. крестоносцы захватили Изборск и Псков, вторглись во владения Новгорода.

В объединенном войске новгородского князя Александра Ярославича против ливонских рыцарей-крестоносцев выступали и суздальские ратники – прямые наследники тех дружинников и ополченцев, кто шестью десятилетиями раньше ходил на булгар под водительством его деда Всеволода Юрьевича. Не думали победители прибалтийского рыцарства, что на одну доску с крестоносцами поставят восемь веков спустя их сородичей, православных воинов. Да и современный житель среднерусских равнин до недавних пор не догадывался, что его отдаленные предки, выступая против немирных соседей – мусульман-булгар, совершали тем самым… «крестовый поход»[213]. Вот уж действительно: крещеный – значит «крестоносец»!

Молодечество и геройство

Есть основания полагать, что коалиционные войска под общим командованием владимирского князя Всеволода Большое Гнездо шли в Булгарию отнюдь не для захвата ее территорий. Это была, прежде всего, демонстрация силы.

Суверенитет государства подтверждается системой договоров с другими субъектами международного права. К 1183 г. у ВладимироСуздальской земли нет серьезных противоречий с южными, северными и западными соседями. В Муроме княжит верный Всеволоду Владимир Юрьевич, в совместных боях доказавший свою преданность. В рязанских уделах сидят покорные владимирскому князю сыновья Глеба Ростиславича, который в 1176 г. выступил на стороне своего шурина Мстислава против Всеволода, но был им разбит, пленен и умер в темнице. В 1182 г. новгородский стол занимает Мономашич Ярослав Владимирович, свояк и подручник Всеволода. В том же году свойственником и союзником владимирского правителя становится его недавний (и, к счастью, недолгий) противник Святослав Всеволодич, в прошлом черниговский, а ныне киевский князь: за его младшего сына Мстислава Всеволод Юрьевич отдает свояченицу – младшую сестру жены. В Чернигове в это время правит родной брат Святослава Всеволодича Ярослав, в Новгороде Северском – их двоюродный брат Игорь Святославич (герой «Слова о полку Игореве»). В Переяславле Южном сидит Владимир Глебович – племянник Всеволода, сын его единокровного брата Глеба Юрьевича, покровителя в годы изгнания. Как видим, значительная часть Южной Руси управляется сторонниками правителя Руси Владимирской. Наконец, на западе, в Смоленске, княжит Давыд Ростиславич – также союзник Всеволода.

Нет сомнений, что уже в начале 1180-х гг. Всеволод Юрьевич – авторитетный властитель, с которым считаются как ближние, так и дальние соседи. Он во многом обезопасил свою державу от внешних угроз: в сопредельных землях правят его сторонники, будь то дружественные ему суверены или его собственные вассалы. Эта стратегия проверена временем. Как поступали римские императоры в начале новой эры? Как выстраивали внешнюю политику хитроумные византийские василевсы? От враждебного, «варварского», мира они старались отгородиться кольцом союзных и полузависимых государств. Очень похоже организует окружающее пространство молодой выпускник царьградской школы.

Но все же безопасность неполна, на востоке кольцо разорвано: не погашен затяжной конфликт с Волжской Булгарией. И в поход к ее столице выступают под началом Всеволода не только его полки, но и рати почти всех его союзников. Нет лишь новгородцев: то ли их решили не ждать, то ли посчитали, что эффект от их участия не перекроет затрат на транспортировку войска к месту сбора. (Обычно походы совершались в зимний период, когда замерзали болота, а реки становились ледовыми дорогами, но эта экспедиция использовала водный путь.)

От устья Оки, где соединились части коалиции, флотилия Всеволода спустилась Волгой до устья реки Цевцы. Здесь, у острова Исады[214], князь оставил суда – насады и галеи. Для их охраны он отрядил белоозерский полк под началом воеводы Фомы Лазковича, а сам с основными войсками двинулся к Биляру, «Великому городу» русских летописей. Вскоре к рати Всеволода присоединилась половецкая конница, которую вел некий булгарский бий, оппозиционный верховной власти эмира (междоусобицы в ту пору сотрясали не только Русь, и не только русские князья привлекали кочевников к своим разборкам[215]). Приведя новоявленных союзников к присяге, «приде князь к городу. Наряди полкы, а самъ поча думати с дружиною»[216].

Итак, развернув войска в боевой порядок, Всеволод собирает военный совет, чтобы обсудить план дальнейших действий. В это время пеший отряд осажденных выходит за городскую стену под прикрытием наспех сооружаемого внешнего укрепления – тына, называвшегося в ту пору оплотом, или плотом. Племянник Всеволода с небольшим конным отрядом пытается прорваться к открытым воротам: «Изяславъ же Глѣбовичь внукъ Юргевъ доспевъ с дружиною, возма копье, потъче къ плоту, кдѣ бяху пѣши вышли из города, твердь оучинивше плотомь. Он же въгнавъ за плотъ к воротомъ городнымъ, изломи копье, и ту оудариша его стрѣлою сквозѣ бронѣ подъ сердце, и принесоша еле жива в товары»[217] (в стан). К сведениям владимирского сводчика важные детали добавляет киевский летописец: «Болгарѣ жѣ видѣвше множьство Роускихъ полъковъ не могоша стати (построиться для битвы. – А. В.), затворишася в городѣ. Князи же молодѣи оуохвотишася ѣхати к воротомъ биться, и тоу застрѣлиша Изяслава Глѣбовича.»[218].

Сопоставляя данные двух источников, можно сделать следующие выводы: 1) булгарское войско не отважилось на полевое сражение с русской ратью и поспешило укрыться в городе; 2) столица Булгарии была недостаточно укреплена: лишь оказавшись в осаде, горожане начали сооружать перед воротами дополнительную «твердь» – бревенчатый частокол; 3) в атаке на городские ворота участвовал не только Изяслав «с дружиною», но еще кто-то из младших князей: военный совет проходил явно без их участия, и, пока старшие товарищи «думали», молодежь решила «отличиться» в деле. Резюмируем: гарнизон и жители Биляра, лежавшего в отдалении от водных путей, не ожидали, что под стены города явится столь сильный противник, не подготовились как следует к обороне и не смогли бы выдержать долговременной осады. Брать Биляр приступом не было нужды. Это понимал Всеволод, с этим соглашались его многоопытные советники-воеводы. «Князи же молодѣи» не хотели думать об этом.

Не согласованная с действиями других подразделений, атака дружины Изяслава захлебнулась. Осажденные воодушевились, осаждавшие огорчились, но от плана не отступили. Осада Биляра продолжилась.

Меж тем к острову Исады, к оставленным под охраной белоозерцев судам, приблизились отряды из других булгарских городов: пешие – на ладьях водой, конница – берегом. По сведениям киевского летописца, число нападавших пехотинцев достигало пяти тысяч; о количестве всадников сведений нет. К сожалению, не сообщают летописи и о том, сколько ратников обороняло остров. Попробуем оценить их численность. Известно, что в 1146 г. Юрий Долгорукий послал на помощь новгород-северскому князю Святославу Ольговичу «тысящу бронникъ дружины Бѣлозерьскіе»[219]. Словом «тысяча» на Руси обозначали не только число 1000, но и войсковую единицу, в составе которой реально могло быть и меньше 1000 «бронников», и больше. Допустим, что в данном случае речь идет именно о 1000 латников. Вряд ли к 1183 г. постоянное войско Белоозера стало больше. Однако, по сведениям Воскресенской летописи, в состав охранного полка на Исадах входили еще и «вои», то есть ополченцы: «Бѣлозерцы же со прочими своими вои погониша»[220] булгар. Ополчение также не могло быть слишком велико. Новгород, занимавший в ту пору около 120 га[221], мог выставить войско до пяти тысяч человек, включая княжескую дружину[222]. Белоозеро в конце XII в. имело площадь застройки около 50 га[223], а значит при той же плотности населения, что и в Новгороде (допущение вполне вероятное), располагало примерно в 2,4 раза меньшим, чем он, населением и, соответственно, мобилизационным ресурсом. Следовательно, общую численность охранного полка можно оценить в две тысячи ратников, и только половина из них – профессиональные воины, «бронники».

Несмотря на более чем двукратный перевес противника, белоозерцы выстояли и перешли в контратаку. Булгары обратились в бегство, пытались уплыть на небольших речных судах – учанах, но перегруженные лодки опрокидывались и люди в доспехах тонули: «и тако истопоша боле тысячи ихъ»[224]. Кроме того, «полъ третьи тысячѣ»[225], то есть 2,5 тыс. воинов неприятель потерял непосредственно в бою. Таким образом, общие потери булгар в сражении за Исады составили не менее 3,5 тыс. человек. Видимо, эта битва произошла незадолго до снятия осады с Биляра, так как о победе белоозерцев Всеволод и его соратники, бывшие с ним, узнали только на обратном пути от стен булгарской столицы.

Принуждение к миру

Н. М. Карамзин полагал, что осажденный город спасло от сдачи ранение Изяслава, «ибо Великий Князь, видя страдание любимого, мужественного племянника, не мог ревностно заниматься осадою, и в десятый день, заключив мир с жителями, отступил к ладиям…»[226]. Объяснение малоубедительное, если учесть тот факт, что 29-летний Всеволод Юрьевич – не сентиментальный юноша, но опытный, закаленный в боях полководец, повидавший немало ран и смертей. Но дело даже не в особенностях биографии конкретного военачальника. Не считаться с эмоциями, не поддаваться чувству горечи за страдания боевого товарища, даже близкого, даже родного тебе человека, требовал суровый воинский этикет. Современный историк считает, что «подчеркнуто равнодушное отношение к смерти было составной частью княжеского поведения. Особенно наглядно оно представлено в письме Владимира Мономаха к Олегу Святославичу, там, где говорится о смерти сына Мономаха на поле брани: “Дивно ли, оже мужь оумерлъ в полку ти? Лѣпше суть измерли и роди наши”»[227]. Вспомним в этой связи, насколько высок был авторитет Владимира Всеволодича среди его потомков, как стремились ему подражать сыновья и внуки.

Не вызывают сомнений выучка и отвага русских ратников: сравнительно небольшой белоозерский полк наголову разгромил более чем пятитысячное войско неприятеля. Наверняка не хуже были подготовлены и другие полки. И всё же главные силы Всеволода не предпринимают активных действий (самочинная атака Изяслава не в счет). Владимирский князь явно выжидает. Чего же он ждет? Того, за чем и пришел под стены булгарской столицы, – предложения заключить мирный договор, разорванный булгарами в 1152 г. и, видимо, так и не возобновленный впоследствии. Долго ждать не пришлось: «Болгаре выслалися бяху к нему с миромъ»[228] («съ челобитіемъ» – уточняет «Воскресенская летопись»[229]).

Осторожное, продуманное ведение военных действий было в духе Всеволода Юрьевича: насколько возможно, он избегал большой крови, добиваясь грамотным выбором позиций и точечными ударами по уязвимым местам противника нередко большего, чем дало бы ему генеральное сражение. Яркий тому пример – двухнедельное «стояние» в 1180 г. войск Всеволода (в составе суздальских, рязанских и муромских полков) против вторгшихся в Суздальскую землю ратей Святослава Всеволодича (в ту пору князя черниговского) и его союзников новгородцев, имевшее место на реке Влене (в которой историки видят р. Велю, приток Дубны[230]): «Соуждалци же стояху на горах, во пропастехъ и ломох, ако же нѣлзи ихъ доити полком Святославлимъ. Всеволожа дроужина хотяхоуть ехати крѣпько на Святослава, Всеволодъ же благосердъ сыи не хотя кровопролитья и не ѣха на нь, и посла Всеволодъ Рязяньскии князи, и вогнаша в товары (в стан. – А. В.) Святославле, и потопташа ѣ, а инѣхъ изоимаша, а другие исѣкоша…»[231] Измотанный налетами на свой лагерь, так и не дождавшись решающей битвы, Святослав, опасаясь весенней распутицы, поспешно отступил. Преследовать его не стали, но обоз отбили.

Столь же расчетлив и сдержан Всеволод при осаде Биляра. Если бы не «молодецкая» выходка Изяслава, стоившая ему (и, наверное, не только ему) жизни, да не попытка булгар захватить русскую флотилию, поход 1183 г. мог бы окончиться практически бескровно. (Вновь напрашивается параллель с военно-политической стратегией Византийской империи, которая, усмиряя очередного беспокойного соседа, всеми способами старалась избегать масштабных сражений и отнюдь не желала его сокрушить, понимая, что опустевшее место займет другой, возможно, еще более опасный[232].)

И вот эту кампанию, которая вовсе не ставила своей задачей разгром неприятеля и захват его территорий, но представляла собой радикальное средство принуждения к миру, современный автор сравнивает с крестовыми походами, допуская, что «в случае успеха Всеволод намеревался завоевать всю страну, а на ее месте создать вассальное христианское княжество.»![233]

Завоевывать Волжскую Булгарию никто из русских князей не собирался: ни Всеволод Большое Гнездо, ни его предшественники, ни преемники. Тем более под знаком креста. Правители Владимиро-Суздальской Руси были прагматики: в меру сильный и независимый добрый сосед был им нужнее, нежели слабый, внешне покорный, но затаивший злобу «подручник».

Итак, договор, заключенный, как мы помним, Юрием Долгоруким, отцом Всеволода, продлен на прежних условиях. Везя водою тело скончавшегося от раны Изяслава, «Всеволодъ възвратися в Володимерь, а конѣ пусти на Мордву»[234]. Княжьи дружины не могли вернуться домой с пустыми руками.

За пять веков до Петра Великого

В числе условий договора наверняка была статья, обеспечивающая транзит товаров через владения булгарского эмира. Вопрос: много ли времени понадобилось русским купцам, чтобы воспользоваться этой вновь открывшейся возможностью? Вспомним, какие суда составляли флотилию Всеволода. Лаврентьевская летопись называет их обобщающим термином: «лодьи». Ипатьевская уточняет: «носады и галѣѣ»[235].

По поводу первых особых вопросов не возникает: носад, или насад (более древняя форма – насад) – изобретение отечественное. Это парусно-гребное судно с плоским дном и высоко «насаженными» дощатыми бортами, с круто задранными носом и кормой. Благодаря малой осадке применялось почти на всех речных путях Руси, годилось и для морского плавания. Средневековые насады широко использовались как военно-транспортные суда.

Галея — птица заморская. Или лучше сказать: рыба? Есть версия, что это название происходит от греческого уаХеютцд («галеотис») – «меч-рыба». Начиная с VI в. основной боевой единицей византийского флота был дромон – парусно-гребной корабль с одним или двумя ярусами весел и тараном. Прообразами дромона считаются римские суда либурна и бирема. В «Тактике Льва», византийском военном трактате конца IX – начала X в., греческим термином уаХаіа (читается «галейа») обозначена одноярусная разновидность дромона – легкое и быстроходное судно, предназначавшееся для разведки и патрулирования.

На латинском Западе с XI в. развивался и совершенствовался двухъярусный преемник дромона, пока не обрел законченный вид к исходу XIII в. Этот корабль получил известность под именем galea[236]. В XIII столетии он и остался: одноярусные суда были проще в постройке и управлении, чем двухъярусные, и прототипом военного парусно-гребного корабля последующих веков явился итальянский наследник дромона – судно с одним ярусом весел. Его название galera, вариант латинского galea (от греческого уаХаіа), стало «родовым именем» для всех боевых одноярусных кораблей. Галеры входили в состав военных флотов Европы до середины XIX в.

Византийский двухъярусный дромон времен Македонской династии (867-1056).

Реконструкция Джона Прайора (John H. Pryor)

Черное море открывало средиземноморским галеям путь в бассейн Днепра, Азовское – в систему Дона. Но переправлять морские суда по мелководным речным притокам и долгим волокам на Волгу и Оку было накладно. Видимо, галеи умели строить на приволжских верфях. Утверждать, что это умение русские корабелы конца XII в. переняли «от генуэзских колонистов, живших тогда на Днепре»[237], некорректно: колонии генуэзцев в Северном Причерноморье появились лишь в XIII–XIV вв. Но, возможно, их торговые суда изредка швартовались в черноморских гаванях и раньше – в последней трети XII в. Одна из статей договора, который заключил в 1169 г. с Генуей византийский император Мануил I Комнин, гласит: «Корабли генуэзских купцов имеют право проходить во все земли, кроме России и Матреги, если только его властью не будет туда разрешение»[238]. (Под «Россией» греки разумели побережье Азовского моря, «Матрегой» называли Тмутаракань.) Вряд ли подобное разрешение давалось часто: Византия берегла свою монополию на торговлю в Северном Причерноморье. Но познакомиться с итальянскими судами отечественные корабелы имели возможность не только в черноморских портах, но и в Константинополе, в предместье которого обосновались выходцы из Генуи. Так что образцом для русских судостроителей действительно могла стать генуэзская галея. Одноярусная, с одной мачтой и косым («латинским») парусом, или двухъярусная, с двумя мачтами и парусами? – вопросы, которые требуют отдельного рассмотрения.

Так двухъярусное судно оборудовалось для безопасной транспортировки лошадей.

Реконструкция Джона Прайора

Исходя из здравого смысла выскажем предположение, что практичные жители речной страны остановились на варианте с одним ярусом весел: главным преимуществом такой галеи была небольшая осадка (полметра – порожняком, до полутора метров – с грузом), что делало это плоскодонное судно пригодным для плавания едва ли не по всем водным путям Руси – от малых притоков до великих рек и морского мелководья (шторм в открытом море плоскодонка с высокой осадкой, естественно, не выдерживала).

По крайней мере, во Владимире на Клязьме одноярусные галеи швартоваться могли. А ведь считается, что галерный флот в нашем Отечестве создал Петр I…

Галеи второй половины XII в.: двухъярусная (вверху) и одноярусная.

С миниатюр из «Анналов Генуэзской коммуны» (Annales Ianuenses), ок. 1160–1200 гг.

Национальная библиотека Франции.

Прорисовки В. Мондфельда (Wolfram Mondfeld)

Зачем Всеволоду понадобились маневренные боевые суда? Морских сражений Залесская Русь не вела, а для перевозки грузов, транспортировки ратников и лошадей по рекам вполне хватало привычных насадов, наиболее крупные из которых оснащались не только мачтой с парусом, но и палубой. Мы вправе предположить, что быстроходные галеи предназначались не для речных круизов, а для сопровождения судов, перевозящих товары по Каспийскому морю. Всеволод Юрьевич не сомневался: выгодный мир будет заключен, и продолжением похода на Биляр станет торговая экспедиция на Каспий… Разумеется, это только гипотеза. Но очень естественно вписывается она в контекст доподлинно известных событий. Не владимирские ли галеры пополнили число кораблей, плававших из Саксина в Амуль и обратно?

Тонкости стилистики

Проводимая владимирскими князьями восточная политика оправдалась в исторической перспективе. Продлив в 1229 г. мирный договор с Владимиро-Суздальской землей, Волжская Булгария смогла сосредоточить все ресурсы для борьбы с монголо-татарским нашествием. И в течение нескольких лет сковывала значительные силы захватчиков, отсрочив тем самым их натиск на Русь. Немало мусульман-булгар нашли тогда пристанище в православных русских землях. По сведениям В. Н. Татищева, после взятия «Великого города» монголами, «отъ плѣненія Татарскаго многіе Болгары избѣгши, пришли въ Русь, и просили, чтобъ имъ дать мѣсто. Князь Великій Юрій вельми радъ сему былъ, и повелѣлъ ихъ развести по городамъ около Волги и въ другіе»[239]. Остается только сожалеть, что восстановленные добрососедские отношения между двумя странами не переросли в оборонный альянс. Но причина тут вовсе не в «иноверии» булгар. Даже свои, православные, русские земли не могли сплотиться перед лицом великой угрозы, что уж говорить о союзе с чужой землей.

Проблема же иноверия была в ту пору совсем не так остра, как представляют некоторые литераторы сегодня. Судите сами. В рассказе владимирского летописца о походе Всеволода семь раз встречается этноним «булгары» и его производные. И только единожды упоминается конфессиональная принадлежность противника, причем не в начале повествования, что было бы логично, а ближе к его концу, при экспрессивном описании контратаки белоозерцев: «…а наши погнаша сѣкуще поганыя Бохмиты»[240].

В этих словах, вопреки мнению тех, кто усматривает в них обидный смысл, нет ничего оценочного. «Бохмиты» – значит магометяне (от имени пророка Мохаммеда, неточно записанного древнерусскими книжниками как Бохмит), а «погаными» (от лат. paganus – «сельский, провинциальный») на крещеной Руси называли не только язычников, но и всех иноверцев, и это слово было стилистически нейтрально. Летописец как бы спохватился, что чуть не забыл отдать дань православной книжной традиции…

В том, что процитированный фрагмент предложения – не более чем фигура речи, убеждает и подчеркнуто поэтическое строение фразы, пронизанной внутренними созвучиями: «наши» – «погнаша» – «поганыя». Вспомним знаменитое: «Съ зарания въ пятокъ потопташа поганыя плъкы половецкыя…»[241]. Налицо совпадение грамматических структур и сходство художественных приемов. Владимирский летописец, вероятно, знал «Слово о полку Игореве»[242] и мог воспользоваться стилистической находкой его автора.

Когда военную экспедицию, затеянную по причинам отнюдь не духовного порядка, называют крестовым походом лишь потому, что в ней участвовали представители христианской цивилизации, а их противники принадлежали к исламскому миру, – это не речевая вольность, не публицистический изыск, но прямая подмена понятий. Небезобидная – как всякое искажение реальности. В общественном сознании сложился далеко не ангельский образ воина-крестоносца[243], и столь нехитрым приемом стереотипы восприятия этого образа переносятся на русских ратников.

Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо – современники Фридриха Барбароссы и Ричарда Львиное Сердце. Будучи политиками и полководцами, властители Северо-Восточной Руси тоже не всегда выступают в белых ангельских одеждах – чаще мы их видим в боевых доспехах. И кресты на русских воителях, безусловно, есть – но только нательные. Приписывать же им идеологию вождей крестового движения неправомерно. Никаких религиозных целей русские походы в Булгарию не преследовали, никаких захватов ее территории организаторы этих походов не планировали. Имели место военно-торговые предприятия. Военные – потому что для стабилизации обстановки требовалось проявить силу. Торговые – потому что главной задачей было возобновление беспрепятственного провоза товаров. И среди них не в последнюю очередь – тонкой северной пряжи, полотна и платья, в которое с равной охотой наряжались и христиане, и мусульмане.

«Князь не напрасно меч носит…»

Возобновление в 1183 г. мирного договора с булгарами – не просто очередная военно-дипломатическая победа Всеволода. По сути, это завершающая стадия легитимации нового статуса владимирского княжения. Объявить о нем предполагалось, вероятно, в следующем году. Но наступивший 1184-й не располагал к торжественным актам: апрельский пожар во Владимире уничтожил едва ли не все городские постройки; сгорели 32 церкви; был сильно поврежден и требовал реконструкции белокаменный Успенский собор[244]. Только в мае 1185 г. владимирский летописец впервые титулует младшего Юрьевича великим князем. Важен контекст, в котором это делается: после сообщения о грозном небесном явлении – затмении Солнца и в связи с радостным событием – появлением на свет долгожданного наследника Всеволода (прежде в его семье рождались лишь девочки). Эти факты связаны в сознании летописца не только хронологически, недаром запись о них целиком выполнена не чернилами, но киноварью: «В лѣто 6694[245] месяця мая въ 1-й день на память святаго пророка Иеремия, в середу на вечерни, бы знаменье въ солнци, и морочно бысть велми, яко и звѣзды видѣти, человекомъ въ очью яко зелено бяше, и въ солнци оучинися яко месяць, из рогъ его яко угль жаровъ исхожаше: страшно бѣ видѣти человекомъ знаменье Божье. В то же лѣто того же месяца мая въ 18-й день на память святаго мученика Потапья в субботу роди сынъ оу великаго князя Всеволода, и нарекоша имя ему в святомъ крещении Костянтинъ»[246].

Вот так, ненавязчиво, как бы вскользь, но – красным по белому! – оглашается в официальном документе, каковым является летопись, новый для Всеволода Юрьевича титул: великий князь. Далее практически каждое упоминание имени его сопровождается этим почетным званием. До Всеволода из владимиро-суздальских князей только двое названы в летописи великими, причем в существенно ином контексте: Андрей Боголюбский – посмертно; Михалко Юрьевич – «локально» («.бысть радость велика в Володимери градѣ, видяще оу собе великого князя всея Ростовьскыя земли»[247]). Их отец, Юрий Долгорукий, также записан великим князем, но титулом этим он обязан своему правлению в Киеве.

Важно отметить: великим князем называет Всеволода Юрьевича не только владимирский книжник, но и южнорусский писатель – автор «Слова о полку Игореве»[248], что свидетельствует о признании титула владимиро-суздальского правителя за пределами его державы, причем в сфере влияния недавнего соперника – киевского великого князя.

Тут самое время подчеркнуть, что соглашениям Всеволода с властителями соседних земель предшествовал его «ряд» со своей землей, с ее правоспособным населением. Чего бы добился младший Юрьевич без договора с народом, без поддержки не знатных, но знающих цену себе горожан? Остался бы мелким удельным владетелем или вовсе служилым князем, подручником более сильного правителя.

Вернемся к похвальному слову Всеволоду, с цитирования которого мы начали главу: «В лѣто 6720 (1212) индикта месяца априля въ 13-й день, на память святаго Мартина папы Римьскаго. Преставися великыи князь Всеволодъ, именовавыи в святомъ крещеньи Дмитрии, сынъ Гюргевъ, благочестиваго князя всея Руси внукъ Володимира Мономаха, княживъ в Суждальстѣи земли лѣт 30 и 7, много мужствовавъ и дерзость имѣвъ на бранех показавъ, украшенъ всѣми добрыми нравы, злыя казня, а добросмысленыя милуя, князь бо не туне мечь носить – в месть злодѣем, а в похвалу добро творящим.»[249]. Отмечает летописец и личную скромность князя, который «не взношашеся, ни величашеся о собѣ»[250], и его внимание к нуждам простых людей: Всеволод правил, «судя судъ истиненъ и нелицемѣренъ, не обинуяся лица силных своихъ бояръ, обидящих менших, и роботящих (порабощающих. – А. В.) сироты, и насилье творящих»[251].

Высоко оценивая личность и деяния новопреставленного князя, летописец избегает прямых сравнений с его знаменитыми родичами – он делает это косвенно, посредством реминисценций: в посмертном слове о Всеволоде Юрьевиче встречаются явные цитаты из их жизнеописаний. Например, выражения из похвалы Владимиру Мономаху: «оукрашеныи добрыми нравы», «его имене трепетаху вся страны, и по всѣм землям изиде слух его»[252] почти дословно повторяются в адрес Всеволода Большое Гнездо: «украшенъ всѣми добрыми нравы», «сего имени токмо трепетаху вся страны, и по всеи земли изиде слух его»[253].

Одно из ключевых изречений в некрологе Всеволода, восходящее к Иоанну Златоусту, – о мече как атрибуте власти – отсылает читателя к летописному сказанию «О оубьеньи Андрѣевѣ», к тому его фрагменту, где противление легитимной власти квалифицируется как преступление против Бога: «Вѣща бо великыи Златоустець: тѣмже противятся волости, противятся закону Божью, князь бо не туне мечь носить, Божии бо слуга есть»[254]. В похвале Всеволоду знаменитая сентенция варьируется: «.князь бо не туне мечь носить – в месть злодѣем, а в похвалу добро творящим». В тексте самого некролога лишь констатируется, что княжий меч – символ правосудия; в контексте же с цитируемым сказанием подразумевается конкретный акт этого правосудия, о котором не упомянули современные событию летописи, но поведали более поздние: Всеволод завершил расследование убийства Андрея, начатое Михалком, и «злодѣевъ, дерзнувшихъ проліяти неповинную кровь брата его. всѣхъ изыска и сугубой казни предаде.»[255].

В числе казненных заговорщиков были бояре Кучковичи, братья жены Андрея Улиты, а согласно преданию, и она сама[256]. Современные историки отрицают причастность Улиты Кучковны к заговору. Так, Ю. А. Лимонов утверждает: «Если Андрей и был женат на дочери Кучки, то первым браком. Уже ко второй половине 60-х гг. ее не было в живых»[257]. По мнению исследователей, в заговоре против Андрея Боголюбского участвовала его вторая жена. По наиболее распространенной версии, она была «яска», то есть аланка[258]; по другой, основанной на предположении, что «ясы» – одно из наименований волжских булгар, – булгарка[259]. Возможно, именно потому, что в злодеянии против князя оказалась замешанной его супруга, составитель Владимирского свода умолчал о розыске и суде над убийцами, но оставил намек на причастность Всеволода к их наказанию.

Со словесным портретом князя-воителя, поборника справедливости, знаменательно перекликается иконописный образ, который традиция связывает с именем Всеволода Юрьевича. Помните необычную икону Димитрия Солунского, обретенную в послереволюционном Дмитрове?[260] Ту самую, что датируется концом XII – началом XIII в. и многими считается едва ли не портретом Всеволода, крещенного Дмитрием в честь этого святого. На иконе изображен сидящий на престоле воин в патрицианских одеждах, с полуобнаженным мечом. Он строг и сосредоточен, его ладонь покоится на рукояти. Что предпримет витязь на троне: вынет обоюдоострый клинок из ножен или вложит в них? Вечный вопрос, вечная дилемма власти.

Глава 5

Рукотворное чудо святого Димитрия

В Лаврентьевской летописи о молодом Всеволоде сказано: «благосердъ»[261]. Кроме него, никто из многочисленных героев свода не удостоился этого эпитета. Подводя же итог его «многомятежнаго житья», летописец характеризует князя, от одного имени которого «трепетаху вся страны», как ревностного христианина, «понеже не взношашеся, ни величашеся о собѣ, но на Бога все възлагаше, всю свою надежю»[262].

С юных лет, из которых около семи прошли в Византии, младший Юрьевич участвовал в богослужениях и паломничествах в святые места, а в зрелые годы основывал храмы и обители, окружал вниманием и заботой «черноризьцьскыи и поповскыи чины»[263]. Так поступали многие русские князья, но немногим это удавалось так хорошо.

В ознаменование побед

Что знает сегодняшний человек об артефактах веры, столетиями влиявших на ход истории? Чудотворная икона обращала вспять завоевателя; нетленные мощи праведника исцеляли миротворца; покров Богородицы спасал от разорения столицу. Люди признавали благодатную силу святых реликвий, старались их обрести и сохранить.

Знаковым событием в княжении Всеволода Большое Гнездо стало возведение во Владимире Дмитриевского собора. С ним связано немало загадок, и вот лишь одна из них: в погодовых записях Владимирского великокняжеского свода, дошедшего до нас в составе нескольких древних летописных списков, ни слова не сказано о сроках и самом факте строительства этого храма. Другие церкви, созданные примерно в ту же пору, своевременно поименованы и датированы, а собор, почитаемый венцом белокаменного зодчества Владимирской Руси, впервые упомянут через много лет после постройки, без указания дня закладки и даты освящения. Лишь под 6720 г. (1212) Лаврентьевская летопись в посмертном слове о Всеволоде наконец-то отметила его дворцовый храм и похвалила князя, «ибо созда церковь прекрасну на дворѣ своем святаго мученика Дмитрия, и оукраси ю дивно иконами и писанием, и принесъ доску гробную изъ Селуня святаго мученика Дмитрия, мюро непрестанно точащю на здравье немощным, в тои церкви постави, и сорочку того ж мученика ту же положи»[264].

Не в этом ли секрет «забывчивости» летописца, молчавшего до поры о новом храме? Церковь, прекрасная сама по себе, церковь, дивно украшенная иконами и фресками, при всем своем великолепии не мыслилась в отдельности от предназначенных для нее святынь: она создавалась как их вместилище, как грандиозный ларец-реликварий. И появление одной из главных реликвий не осталось незамеченным. В статье, датированной ультрамартовским 6705 г., которому соответствует 1196/7 г. от Р. Х., летопись точно указала время, когда прибыла во Владимир мироточивая икона св. Димитрия, написанная на доске из его гробницы: «Тое же зимы принесена бысть дска ис Селуня гробная с[вя]та[го] Дмитрия месяца геньваря в 10 день, на память святаго отца Григорья Нисьскаго»[265]. В неготовый храм не стали бы помещать чудотворный образ, значит к 10 января 1197 г. Дмитриевский собор был завершен, расписан и освящен.

Меж тем Летописец владимирского Успенского собора, известный по сохранившимся сборникам XVII–XVIII вв., сообщает: «В лето 6699-е [1191] великий князь Димитрий Всеволод постави на своем дворе церковь каменну во имя великомученика Димитрия, и верх ея позлати»[266]. Как быть с этим свидетельством? К столь поздним источникам историки-медиевисты относятся с недоверием, и в литературе закрепилась датировка храма, верхняя граница которой определяется принесением «доски гробной», а нижняя основана на косвенных данных.

Под 6702 г. Лаврентьевская летопись извещает, что у Всеволода Юрьевича родился сын Владимир. Случилось это 25 октября, накануне дня памяти св. Димитрия, и младенца крестили в его честь. С этим событием и связали исследователи закладку Дмитриевского собора. Долгое время ее датировали, исходя из мартовского стиля, 1194 г. от Р. Х. Затем заметили ошибку: на самом деле дата рождения Владимира Всеволодича указана в Лавреньевской летописи по ультрамартовскому стилю и соответствует 1193 г.[267] И в ряде новых изданий и публикаций нижняя граница датировки собора переместилась на год раньше.

В каком бы году ни родился Владимир-Дмитрий, вовсе не обязательно с его появлением на свет связывать строительство дворцового храма Всеволода. Великий князь владимирский в любое время имел весомую причину для возведения церкви во имя св. Димитрия: Всеволод Юрьевич сам был крещен в его честь. Статья «А се князи Русьстии», находящаяся в рукописи Археографической комиссии перед комиссионным списком

Новгородской первой летописи, прямо связывает появление Дмитриевского собора с крестильным именем его основателя: «.Всеволод постави церковь камену на своемъ дворѣ святого Дмитрия, въ свое имя»[268].

Традиционную датировку Дмитриевского собора (1193/1194-1197) пересмотрела историк архитектуры и краевед Т. П. Тимофеева. По ее аргументации, строительство храма могло начаться около 1188 г., после выполнения основных работ, которых потребовало обновление Успенского собора, а завершилось в 1191 г., согласно упомянутому Летописцу[269]. С новой датировкой согласился ряд специалистов, дополнив доводы коллеги собственной аргументацией[270].

Такая последовательность действий князя-храмоздателя представляется вполне резонной. Значительные события в истории русских земель всегда отмечались возведением церквей. В планах Всеволода Юрьевича следующим шагом за примирением с Волжской Булгарией в 1183 г. неизбежно должна была явиться закладка храма. И совершенно логично, что новый собор он посвятил своему небесному покровителю. Но прежде чем начинать строительство нового, надлежало восстановить утраченное. 18 апреля 1184 г. пожар во Владимире уничтожил едва ли не все постройки; сгорели 32 церкви; пришел в аварийное состояние белокаменный Успенский собор (возможно, еще до пожара[271], но огонь усугубил ситуацию). В городе в этот день воцарилось пекло – спасти не удалось даже то, что успели вынести из храма и княжьего терема на двор: церковную утварь, облачения, праздничные паволоки, иконы, книги… – «все огнь взя безъ оутеча»[272].

Укрепленный, обстроенный галереями и заново расписанный, главный собор Владимира был освящен в 1188 г., 14 августа, накануне своего престольного праздника – Успения Пресвятой Богородицы[273]. Однако наиболее трудоемкие работы могли завершиться раньше. И высвободившиеся ресурсы князь тотчас направил на строительство нового храма.

Из двух сообщений Лаврентьевской летописи о реликвиях Димитрия Солунского следует, что «гробную доску» доставили во Владимир позже «сорочки». Действительно, в статье, описывающейсобытия 1196/1197 г., «сорочка» не упоминается, говорится лишь о «гробной доске», а в посмертной похвале Всеволоду сказано, что он принес и поставил в церкви «доску гробную» св. Димитрия и тут же положил «сорочку того ж мученика», то есть подразумевается, что «сорочка» и прежде была в распоряжении князя, а теперь обрела новое место хранения.

Разумеется, слова летописца о том, что Всеволод «принесъ доску гробную изъ Селуня», нельзя понимать буквально. Речь идет, вероятно, об инициативе, исходившей от князя, об отправке им посольства в «Греческое царство». Путь из Владимира в Фессалонику и обратно занимал не менее полугода. Все лето и часть осени 1196 г. Всеволод провел в походе, но он не покидал пределов Руси. Мог ли он в иное время участвовать лично в перемещении во Владимир некоторых других солунских святынь? Т. П. Тимофеева допускает такую возможность. «Замысел создать во Владимирском княжестве новый реликварий вмч. Димитрия, покровителя визант[ийского] двора, превратив Владимир во вторую Фессалонику, мог созреть у кн. Всеволода задолго до вокняжения во Владимире – во время его пребывания в период изгнания (1162 – приблизительно до 1169) в Константинополе, при дворе имп. Мануила Комнина. В 1148–1149 гг. император перевез из базилики в Фессалонике в константинопольский монастырь Пантократора часть святынь вмч. Димитрия, а в 1158–1160 гг. послал неск[олько] солунских святынь в дар прп. кн. Евфросинии Полоцкой. Как имп[ераторское] благословение перед возвращением на родину мог получить святыни вмч. Димитрия из солунской базилики и кн. Всеволод»[274].

Допущение спорное. Для Руси возвращающийся из ссылки 14-летний Всеволод Юрьевич – вчерашний изгнанник, лишенный княжения в родной земле и вряд ли рассчитывающий на значимый стол в других землях. Какому русскому властителю и для какого храма могли быть переданы со Всеволодом бесценные солунские святыни? Андрею Боголюбскому, который его сослал? В ту пору в подвластном Андрею Суздале действовал Дмитриевский Печерский монастырь с церковью во имя Димитрия Солунского (впервые суздальское подворье Киево-Печерского монастыря и церковь св. Димитрия упоминаются в летописи под 1096 г.[275]). Но Всеволод направлялся отнюдь не в Суздаль: как показали дальнейшие события[276], он ехал в Южную Русь, к братьям Глебу и Михалку.

Монастырь, посвященный св. Димитрию, действовал прежде и в Киеве – эту родовую обитель основал между 1054 и 1062 гг. киевский князь Изяслав Ярославич, в крещении Дмитрий[277]. В 1108 г. на территории Дмитриевского монастыря сын Изяслава Святополк, названный в крещении Михаилом, заложил собор во имя архангела Михаила, небесного покровителя Киева и своего патрона, – первый златоглавый храм Руси[278]. Не позже 1113 г. стены Михайловского Златоверхого собора были покрыты фресками и мозаичными полотнами. На одной из мозаик предстал в облачении воина св. Димитрий[279]. В 1128 г. киевский Дмитриевский монастырь перешел в ведение Киево-Печерского, а церковь св. Димитрия была наречена именем св. Петра. Прежнее название обители представлялось теперь неуместным, и монастырь стал именоваться Михайловским – по самому значительному своему собору[280].

Конечно, реликвии Димитрия Солунского получали не только храмы в его имя. Эти святыни могли храниться и в Печерской обители, и в Софии Киевской, и в других монастырях и соборах. В любом случае, передать реликвии в Киев было проще и надежней не с опальным русским княжичем, а скажем, с очередным митрополитом-греком и сопровождавшим его посольством.

Не стоит также преувеличивать провиденциальные способности Всеволода. Вряд ли он предвидел в ссылке, что однажды получит верховную власть во Владимирской земле и сможет превратить ее столицу «во вторую Фессалонику». Он мог лишь мечтать об этом – и молить о помощи своего небесного покровителя, совершив паломничество в его родной город, к его земной гробнице. Вероятно, перед нею изгнанник и дал обет: по вокняжении в отчей земле и установлении мира в ней возвести церковь во имя св. Димитрия.

О пребывании Всеволода в Фессалонике свидетельствует уже упоминавшаяся статья «А се князи русьстии»: «…приде изъ замория из Селуня братъ его (Андрея Боголюбского. – А. В.) Всеволодъ, нареченыи въ крещении Дмитрии Юрьевичь…»[281]. Заняв княжеский стол во Владимире, он, безусловно, вспоминал свое путешествие в Солунь, воскрешал в памяти то трепетное чувство, которое испытал перед ракой тезоименитого патрона, перечитывал «Мученичества св. Димитрия» и сказания о его чудесах.

Почитатели и поругатели

Согласно житию, родители Димитрия, знатные граждане Фессалоники, тайно исповедовали христианство и воспитали сына в своей вере. Отец занимал высокий пост – был проконсулом, начальником области. Когда он умер, император Максимиан[282] назначил Димитрия на отцовское место. В число обязанностей проконсула входило преследование христиан. Вместо этого Димитрий стал открыто проповедовать Христово учение, за что был осужден императором и заключен в темницу. Находясь в тюрьме, он благословил своего единоверца Нестора на поединок с императорским любимцем – непобедимым гладиатором Лием. Призвав на помощь Господа, Нестор начал бой и убил противника. Император обвинил победителя в колдовстве и приказал его обезглавить, а напутствовавшего его Димитрия – пронзить копьями. Случилось это около 306 г., за несколько лет до объявления веротерпимости в Римской империи. (В 311 г. раскаявшийся перед смертью гонитель Димитрия и сотен его единоверцев[283] издал так называемый Никомедийский эдикт, позволяющий христианам свободно отправлять свой культ – при условии, что они будут молиться о благоденствии государства. Вероисповеданием, равноправным с другими религиями, признал христианство другой указ – Миланский эдикт 313 г., который провозгласили императоры-соправители Константин Великий и Лициний. Преследования христиан прекратились, им и их общинам возвращалась отнятая во время гонений собственность.)

После убиения Димитрия начали совершаться у его могилы чудеса и знамения. Первое время он почитался как местный святой – защитник и покровитель родного города. Но слава чудотворца росла, и уже в V в. Фессалоника признавалась одним из наиболее важных центров паломничества. Соседи-славяне, тщетно пытавшиеся захватить город в VI–VII вв., постепенно расселились в его окрестностях и, приняв Христову веру, стали почитателями его небесного покровителя, именуемого Победоносцем. Фессалонику славяне называли Солунью, отсюда южнославянское и русское прозвание св. Димитрия.

В IX в. много сделали для прославления Димитрия Солунского в землях славян его ученые земляки – святые равноапостольные братья Кирилл и Мефодий, а в дальнейшем – их ученики и сподвижники. «Не случайно первые литературные памятники, отражающие культ Димитрия, появились на заре славянской письменности – это атрибутируемый обычно Мефодию Канон Димитрию Солунскому, и Похвальное слово Димитрию Солунскому Климента Охридского»[284]. В XI в. в сочинениях византийских авторов появились упоминания о мироточении в храме великомученика, где хранились его честные мощи и реликвии. Отныне он звался еще и Мироточцем.

Первая церковь во имя св. Димитрия была построена на месте его гибели в начале IV в. (по другой версии, в V в.). Скромный храм заменила в VII столетии величественная базилика, поражавшая воображение прихожан и пилигримов. Сохранилось краткое, но дотошное свидетельство неизвестного русского паломника, где он по-купечески деловито и в то же время образно описывает грандиозное сооружение и делится слухами о творящихся в этих местах чудесах: «Въ градѣ Селунѣ церковь – святый, великый христовъ мученикъ Димитріе – на седмидесятехъ столпехъ основана бысть и под церковію промежи столповъ церкве две, а внутрь церквѣ святаго Димитреа дванадесять столповъ аспидныхъ, да двѣстѣ и шестьдесятъ мраморныхъ столповъ, да четыре-десятъ столповъ каменныхъ, а верхъ у нея древянъ, широта же церкви тоя доброму стрѣлцю стрѣлити, а мощи святаго христова мученика Димитрея лежатъ средѣ церквѣ въ кладязѣ, и надъ кладяземъ стоитъ гробъ; и паки же на праздникъ святаго Димитрея миро велми много исходить и не могутъ его исчерпати, но наряженъ отъ того кладезя подъ землею ручей к морю, и якоже когда идеть миро в ручей, и в то же время прилучится какову животну четвероногу чрезъ тотъ ручей пойти или черну или чермъно или сѣро или каково си будеть, i оно учинится бело…»[285].

В XI–XII вв., при Комнинах, возрождавших былое величие Византии, культ Димитрия Солунского стал общегосударственным, а в его образе возобладали черты святого воина. В сознании православных христиан, в духовной литературе, в иконографии он стоял в одном ряду с такими небесными воителями, как архангелы Михаил и Гавриил, великомученики Прокопий, Меркурий Кесарийский, Георгий Победоносец, Феодор Тирон и Феодор Стратилат[286]. Первостепенную роль в утверждении общеимперского культа св. Димитрия сыграл Мануил I Комнин, столь же ревностный в делах церковных, сколь и в ратных трудах. Уже отмечалось: по его воле некоторые реликвии из Фессалоники были перенесены в Константинополь. В их числе – чудотворный покров с изображением св. Димитрия с его гробницы.

В 1180 г. воинственный василевс Мануил скончался, оставив Империю в незавидном положении – с оскудевшей казной и ослабевшей властью. Этим воспользовались давние противники Византии – сицилийские норманны. 24 августа 1185 г. они захватили Фессалонику, второй по значению город Империи. Захватчики убивали и грабили мирных жителей, разоряли солунские храмы, оскверняли гробницу св. Димитрия.

Бесчинства, творимые завоевателями, описал византийский историк Никита Хониат: «…Фессалоника после непродолжительного сопротивления покорилась врагам. Ни жалобный вид не возбуждал сострадания, ни просьбы не трогали: меч гулял по всем, и только удар, прекращавший жизнь, полагал предел неистовству. Напрасно многие сбегались и во святые храмы, тщетна была надежда и на святые иконы. Варвары, смешав Божеское и человеческое, не уважали Божественных вещей и не давали пощады прибегавшим во святые места… И могли ли щадить людей те, которые не уважали святыни и нисколько не боялись Бога? Но еще не столько удивительно то, что они похищали вещи, посвященные Богу, скверными руками касались того, что было неприкосновенно, и песьими глазами рассматривали то, что должно быть недоступно для взора, сколько нечестиво то, что они повергали на землю святые иконы Христа и Его угодников, попирали их ногами и, если находили на них какое-нибудь дорогое украшение, срывали его как попало, а самые иконы выносили на перекрестки для попрания прохожим или жгли для варения пищи. Наконец показались в городе сицилийские вожди и, удержав толпу от убийств, прекратили эти ужасы и положили конец резне. Один из них, весь в железных латах, сидя на коне, въехал в храм мироточивого мученика и только с трудом мог остановить неистовство солдат.»[287]. Упомянутый историком храм – базилика св. Димитрия.

Прекратив убивать мирных жителей, «бесчеловечные латиняне» не перестали измываться над «римлянами», то есть византийцами, унижать их достоинство, оскорблять веру: «И угодникам Божиим, вписанным в число первородных, они не оказывали должного уважения, не обращали внимания на совершаемые ими чудеса. Так, миро, истекающее из гроба славного чудесами и страданиями мученика Димитрия, они, черпая кувшинами и кастрюлями, вливали в рыбные жаровни, смазывали им обувь и без всякого уважения и нечестиво употребляли на другие надобности.»[288].

В приведенных отрывках из «Истории» Никиты Хониата опущены многие жуткие подробности; оставлены главным образом те эпизоды, где говорится об отношении захватчиков к салунским святыням. Вряд ли можно сомневаться в том, что реликвии, хранившиеся в базилике св. Димитрия, были частью уничтожены, частью расхищены. Мощи святого остались на месте. (Их вывезли в Италию позже – вероятно, в период господства крестоносцев в Фессалии в 1204–1224 гг. – и только сравнительно недавно вернули назад: в 1978 г. из аббатства итальянского городка Сан-Лоренцо-ин-Кампо в греческие Салоники была возвращена честная глава св. Димитрия, а в 1980 г. – основная часть его мощей.) Возможно, мироточивые мощи солунского святого сицилийцы не тронули потому, что убоялись кары небесной: миро истекало из его гроба «в таком изобилии, что сами варвары признавали это явление чудом и ужасались благодати, полученной мучеником Христовым от Бога»[289].

Примерно в то же время в Северо-Восточной Болгарии началась борьба за освобождение страны от почти двухвекового византийского господства.

Чашу терпения болгар и влахов переполнил чрезвычайный налог, которым их обложил император Исаак II Ангел (1185–1195). Недовольных возглавили братья Тодор (Феодор) и Асень, местные боляре, управлявшие конными заводами василевса и незаслуженно им обиженные. Никита Хониат, отметив, что влахи «сначала медлили и не решались на восстание», отдает должное пропагандистским способностям их вождей: «Желая излечить своих земляков от явной трусости, родные братья построили молитвенный дом во имя всехвального мученика Димитрия и, собрав в него множество всякого рода бесноватых.[290] внушили им говорить в исступлении, будто Бог благоволил даровать болгарам и валахам свободу, и будто бы с этою целью мученик Христов Димитрий оставил Фессалонику, покинул тамошний храм. и пришел к ним, чтобы быть им помощником и сотрудником в их деле»[291]. В подтверждение молвы, разносимой юродивыми, в Тырновграде (ныне Велико-Тырново), в новопостроенной церкви св. Димитрия, была явлена его чудотворная икона, тайно вывезенная из Фессалоники до прихода туда норманнов. Как предполагает славист А. А. Турилов, эта икона могла выдаваться за «доску гробную»[292].

Воодушевленный верой в заступничество чтимого всеми святого, народ поддержал мятежных боляр. В 1186 г. Исаак Ангел отвоевал у бунтовщиков солунский образ и выбил их за Дунай. Но икона уже выполнила свою миссию – помогла восставшим легитимировать в глазах православных влахов и болгар выступление против священной особы императора[293].

Дождавшись ухода ромейских войск, Асень соединился с половцами, вернулся в Болгарию и продолжил войну с Византией. В 1188 г. Империя, ослабленная внутренними смутами, заключила с Болгарией перемирие. Исаак надеялся на реванш, но в 1190 г. потерпел сокрушительное поражение от Асеня[294]. Так возникло и отстояло свою независимость государство, известное в историографии как Второе Болгарское царство (1186–1396). Его соправителями стали вожди восстания: Иван Асень I короновался в Тырнове как «царь болгар и влахов», а его старший брат Феодор под именем Петра IV управлял восточной областью с центром в Преславе. (Спустя несколько лет оба брата пали жертвами заговоров собственной знати: в 1196 г. – Асень, а год спустя – сменивший его на тырновском троне Петр. Есть версия о причастности к их устранению византийцев[295].)

Св. вмч. Димитрий Солунский в образе воина-всадника.

Рельеф Дмитриевского собора во Владимире.

Пятый ряд центрального прясла южного фасада

Русские люди пристально следили за тем, что происходило в «Империи ромеев» и отколовшейся от нее Болгарии. Церковь, которую Всеволод-Дмитрий решил поставить в ознаменование внешнеполитических и внутригосударственных успехов, он бы все равно посвятил «своему» святому. Но в том, что по красоте и величию она превзошла едва ли не все построенные до того храмы во имя св. Димитрия, могли сыграть определенную роль синхронные события в Фессалонике и Тырнове. Сотворением храма-реликвария, призванного хранить солунские святыни, Владимирская Русь, уподобляясь Византии, не уступая Болгарии, учреждала собственный центр почитания Димитрия Солунского.

«Вторая Фессалоника»

Итак, начало строительства Дмитриевского собора могли ускорить драматичные события в Византии в середине 1180-х гг. Но план создания белокаменной дворцовой церкви, обликом подобной той, что возвел на Нерли в честь Покрова Пресвятой Богородицы Андрей Боголюбский, возник у Всеволода наверняка раньше – по замирении с Волжской Булгарией. Видимо, тогда, еще до владимирского пожара 1184 г., и было направлено в Византию посольство с просьбой передать часть солунских святынь для задуманного храма. Возможно, с этим же посольством прибыли во Владимир византийские мастера по фрескам, под руководством и при участии которых русские художники затем расписали обновленный Успенский собор и новопостроенный храм во имя св. Димитрия.

Прямых свидетельств на этот счет нет, но есть убедительные косвенные. Из первоначальной живописи Дмитриевского собора реставраторам удалось раскрыть фрагменты общей площадью 38 кв. м. По мнению специалистов, стиль и уровень исполнения фресок свидетельствуют о принадлежности их создателей к одной из ведущих школ византийской монументальной живописи. По одной версии, прибыли они из Константинополя, по другой – из Фессалоники. Расходятся исследователи и в оценке того, сколько их было. Например, В. Н. Лазарев предположил, что в росписи Дмитриевского собора участвовал всего лишь один высококлассный греческий художник, с которым работали два или три русских живописца, уступавших ему по мастерству, и несколько русских же подмастерьев[296].

От росписи перестроенного после пожара Успенского собора, выполненной не позже 1188 г., уцелели до наших дней лишь отдельные фрагменты. Лучшей сохранностью отличаются среди них изображения четырех пророков, выполненные на алтарных столбах. Стилевые особенности этих фресок позволяют предположить, что и здесь поработал живописец византийской школы, но определенно не тот мастер, что расписывал позже дворцовый храм Всеволода.

Вернемся к солунским святыням, хранилищем которых стал Дмитриевский собор. Как видим, получение Всеволодом «сорочки» великомученика можно ограничить довольно узким промежутком времени: если бы реликвию привезли во Владимир до опустошительного пожара 18 апреля 1184 г., она, с большой долей вероятности, погибла бы в огне; если бы ее не отправили из Солуни до 24 августа 1185 г., она, скорее всего, пропала бы при разорении базилики св. Димитрия норманнами.

Что представляла собой летописная «сорочка»? По мнению исследователей, под этим названием подразумевали «часть одежды или ткани покрова с тела мученика, возможно, с его шитым образом. Если эта частица была достаточно мала, то оправой для нее мог служить ковчежец в виде храма, находящийся ныне в Оружейной палате Московского Кремля»[297].

История «доски гробной» – иконы Димитрия Солунского, написанной на доске из его гробницы, – до 1197 г. неизвестна. Логично предположить, что во время оккупации Фессалии она пребывала за пределами области и потому избежала плачевной участи захваченных сицилийцами святынь. (Если верно предположение А. А. Турилова, что обретенная болгарами икона св. Димитрия выдавалась ими за «доску гробную», то возникает вопрос: не связана ли как-то с нею «дска ис Селуня», принесенная позже во Владимир?[298] К сожалению, никаких свидетельств на этот счет у нас нет.)

После разгрома норманнов 7 ноября 1185 г. и скорого освобождения Фессалоники икона могла вернуться в базилику св. Димитрия и уже оттуда, не позже осени 1196 г., отправиться на Русь. И 10 января 1197 г. чудотворный образ, источавший миро «на здравье немощным», занял свое место в иконостасеДмитриевского собора. Икона пережила монгольское нашествие и в конце XIV в. была перенесена из Владимира в Москву: по одной версии – при Дмитрии Донском в 1380 г., накануне Куликовской битвы; по другой – уже после смерти князя, в 1390-1400-х гг.[299], при митрополите Киприане (что любопытно в контексте исследования – уроженце Тырнова).

Существуют убедительные доказательства того, что «доска гробная из Селуня» сохранилась до наших дней и что именно она установлена в иконостасе Успенского собора Московского Кремля, в южной части местного ряда. (Драгоценный оклад конца XIV – начала XV в. с житийными сценами, вытисненными на золоченом серебре, исчез во время оккупации Москвы войсками Наполеона, остался только золотой сканный венец, который находится в экспозиции Оружейной палаты.) Образ великомученика написан на дубовой доске размером 168,5 х 86 см, составленной из трёх частей.

Искусствовед Э. С. Смирнова отмечает, что параметры доски: глубина лузги[300], угол ее скоса, ширина полей – «типичны для византийских икон так называемого средневизантийского периода (X – начало XIII в.)» и что, судя по конструкции, «доска изначально была приготовлена как икона»[301]. Почему же летопись делает акцент не на изображении, а на характере его носителя, называя писаный образ «доскою гробной»? Мнение специалиста таково: особую ценность принесенной на Русь реликвии придавало ее происхождение из базилики св. Димитрия, от мироточивой гробницы, чудесные свойства которой она унаследовала[302]. Отсюда специфика ее летописного названия.

Возможные сомнения в том, что во Владимир была отправлена именно икона, а не доска, отметает искусствовед И. Я. Качалова. Она значительно сужает временные рамки создания образа, ограничивая их X–XI столетиями: «О том, что икона действительно могла быть написана в X–XI веках, свидетельствуют массивная приземистая фигура святого, пропорции иконной доски, широкие поля и глубокий ковчег»[303].

Анализируя изображение на «доске гробной», исследователи исходят из того, что поновления солунской иконы, в результате которых первоначальная живопись была полностью утрачена, не исказили содержание и форму оригинала. Одно из таких поновлений относится к 1517 г., о чем сообщается в надписи на металлической пластине, расположенной под иконой. Отдельные небольшие фрагменты этой живописи обнаружены под слоем другого поновления, которое выполнил в 1701 г. изограф Оружейной палаты Кирилл Уланов, ученик и последователь Симона Ушакова. Запись на поземе иконы, удостоверяющая имя поновителя, сообщает также о том, что художник изобразил св. Димитрия «по древнему начертанию», то есть полностью повторил композицию оригинала. Иными словами, не будучи точной копией салунской иконы, рассматриваемый нами образ является верным ее подобием. (Для полноты картины отметим, что в 1979 г. икону под записью Кирилла Уланова расчистила от еще более поздних наслоений реставратор В. Козинцева, сотрудница Всесоюзного научно-реставрационного производственного комбината[304].)

Не все исследователи склонны отождествлять образ Димитрия Солунского, установленный в Успенском соборе Москвы, с летописной «доской гробной». Искусствовед А. В. Рындина высказала мнение, что последняя представляла собой не живописную, а резную икону (рельефную деревянную статую) и вряд ли сохранилась к концу XIV в., которым датируется перенос реликвии в Москву, и что образ, поновленный в 1517 и 1701 гг., изначально не был оригиналом, а являлся копией – списком с некой действительно древней византийской иконы, который заказал митрополит Киприан, занимавший кафедру в Москве в 1390–1406 гг. В связи с этой гипотезой[305] уместно обратиться к миниатюре Радзивиловской летописи (лист 242) – рисунку, живописующему принесение солунской иконы во Владимир. Основной список этой летописи – лицевая (иллюстрированная) рукопись конца XV в., текст которой восходит к летописному своду Переяславля Залесского, составленному в 1214–1216 гг., а миниатюры – к нему же и, вероятно, к Владимирскому своду начала XIII в.[306] Иначе говоря, оригиналы рисунков, относящихся к описываемым здесь событиям и дошедших до нас в копиях XV в., были выполнены современником, а возможно, и свидетелем этих событий. После изысканий А. В. Арциховского, установившего, насколько точно иллюстрации Радзивиловской летописи передают форму и показывают назначение средневековых вещей, исследователи убедились, что эти «картинки» (по неудачному определению М. Д. Присёлкова[307]) не просто украшают текст, но дополняют и поясняют его[308].

На миниатюре, расположенной на листе 242, показан крестный ход, который возглавляют князь Всеволод Юрьевич, княгиня Мария Шварновна и святитель Иоанн, епископ Ростовский, Суздальский и Владимирский. Он изображен с нимбом вокруг головы – символом святости[309]. В руках у княгини, вероятно, хоругвь (на поврежденном листе виден лишь край полотнища), у князя – большой крест, у епископа – малый. За княжеской четой и владыкой следуют иереи, затем иеромонахи, а замыкают шествие два безбородых отрока, несущих над собой продолговатый ящик. На заднем плане справа – Дмитриевский собор: виден его западный фасад. Храм легко узнаваем: с одною луковичной главой (замененной на шлемовидную лишь в конце XVIII в.[310]); с фасадом, разделенным на три прясла; с узкими окнами в барабане купола и верхнем ярусе прясел. Неожиданностью является то, что купол и крест на рисунке красные – «цвета меди», а не желтые – «цвета золота», хотя изначально церковная глава была позолоченной. (В древности применяли золочение металла «через огонь», выпаривая ртуть из ее амальгамы с золотом, – такая позолота способна держаться до сотни лет[311].) Известно, что храм не раз перекрывали. Может быть, в пору, когда выполнялись копии первоначальных миниатюр, его крест и купол были облицованы медью без позолоты, и художник-копиист «подправил» старинный рисунок? Что же касается зелени в январе, то такова традиция: на книжных миниатюрах земля, независимо от времени действия сюжета, обычно зеленая, как и позем на иконах. При всей «эскизности» рисунка, из него можно заключить, что размеры, вес и конфигурация предмета, находящегося в ящике, соответствуют тем, которые имеет икона св. Димитрия, поновленная в 1701 г. Статуя потребовала бы и более громоздкого футляра, и большего числа носильщиков.

Святой на «доске гробной», написанный Кириллом Улановым «по древнему начертанию», изображен во весь рост, фронтально, в доспехах и плаще. В правой руке у него копье, левую он возложил на рукоять меча в ножнах. Этот образ в целом отвечает иконографии эпохи Комнинов, но имеет характерную особенность: прямо на воинские латы Димитрия надет золотисто-красный хитон, и уже поверх него накинут синий плащ. Предполагается, что так иконописец напомнил единоверцам об окровавленной одежде Димитрия Солунского[312], которую сохранил, по преданию, его слуга Лупп, также затем казненный римским императором и прославленный церковью в лике мучеников. Вот как говорится о подвиге Луппа в одном из наиболее известных вариантов жития св. Димитрия: «На месте блаженной кончины святого великомученика находился верный раб его, вышеупомянутый Лупп; он благоговейно взял ризу своего господина, орошенную его честною кровью, в которой омочил и перстень. Сею ризою и перстнем он сотворил много чудес, исцеляя всякие болезни и изгоняя лукавых духов»[313]. В более ранней версии жития называется иной предмет одеяния: «Луппъ же, святаго Димитріа рабъ, предъстояй ему, вземъ орарионъ святаго, в нем собра кровь его…»[314]. (Греческое слово ораріоѵ в античные времена означало платок. В христианстве орарь – принадлежность богослужебного облачения дьякона и иподьякона – длинная узкая лента.)

Новая датировка Дмитриевского собора ставит перед исследователями очередную загадку: если дворцовый храм Всеволода был завершен действительно в 1191 г., то почему солунские святыни заняли свое место в нем через пять с лишним лет? Возможно, Летописец владимирского Успенского собора, сообщая о том, что Всеволод «постави на своем дворе церковь каменну… и верх ея позлати», имел в виду лишь окончание наружных работ, включая золочение купола. Из приведенного известия вовсе не следует, что было готово также внутреннее убранство храма, то есть расписаны фресками стены и своды, обустроен иконостас, для которого, собственно, и предназначалась мироточивая икона св. Димитрия.

Создание интерьера собора, переговоры с византийскими властями, путешествие княжеских послов-паломников в Солунь и обратно потребовали дополнительного времени. Но не пять же лет заняли эти труды и странствия? Видимо, владимирский великий князь медлил с перенесением в новый храм солунских святынь, выжидая благоприятного момента. Много лет назад его предшественник Андрей Боголюбский вывез из Киевской земли чудотворную византийскую икону, и она под именем «Богоматери Владимирской» стала знаменем суверенной государственности Залесского края. Принесение во Владимир другой чудотворной византийской иконы – образа св. вмч. Димитрия Солунского – также должно было знаменовать события важные, этапные для Владимирского княжения. И такие события произошли в 1194–1196 гг.

Двадцать седьмого июля 1194 г. «преставися князь Кыевьскыи Святославъ. и посла великыи князь Всеволодъ мужѣ своѣ в Кыевъ и посади в Кыевѣ Рюрика Ростиславича»[315], свата и союзника. Киевская власть от клана Ольговичей вновь перешла к роду Мономашичей, и для этого могущественному владимирскому князю не понадобилось двигать войска на Киев, достаточно оказалось послать туда своих бояр. Но, заняв киевский трон, Рюрик проявил самостоятельность и отдал своему зятю волынскому князю Роману Мстиславичу несколько городов на правобережье Днепра, часть которых рассчитывал получить князь владимирский. Всеволод оспорил сделку, в результате повторной дележки рассорил Рюрика с Романом, и волынский князь «крест цѣловалъ къ Олговичем»[316]. В разгоревшейся усобице (в дальнейшем ослабившей Киев) сам Всеволод поначалу не принимал участия, но вскоре союзнические обязательства потребовали от него активных действий. Зимой 1195/6 г. черниговские Ольговичи пошли на Витебск через смоленские земли, грабя их. Смоленский князь Давыд Ростиславич послал против неприятелей войско под началом своего племянника Мстислава Романовича, свата Всеволода. Черниговцев поддержали полочане, в результате смоляне были разбиты, а Мстислав захвачен в плен.

Переждав зиму и весеннюю распутицу, Всеволод летом 1196 г. «всѣде на конь про свата своего, и подъ Рюрикомъ твердя Кыевъ, и поиде к Чернигову с Рязаньскыми князи, и Муромьскыми, и Давыдъ ис Смолиньска»[317]. Коалиционная рать прошла по северным владениям черниговских князей, «поима городы Вятьскыѣ и землю ихъ пусту створи»[318]. Черниговский князь Ярослав Всеволодич и его сородичи Ольговичи не решились на генеральное сражение и запросили мира, отпустив пленника. С победой, в очередной раз доставшейся без большой крови, Всеволод 6 октября 1196 г. вернулся во Владимир. Отныне у большинства русских властителей уже не оставалось сомнений, кто среди них «старейший» князь и в какой столице надлежит искать покровительства.

Далее последовали торжества, наверняка увязанные с триумфом победителя. 27 октября 1196 г. была освящена заложенная князем пять лет назад церковь Рождества Пресвятой Богородицы, 3 ноября 1196 г. – церковь во имя Иоакима и Анны на воротах Успенского собора, основанная епископом Ростовским Иоанном полтора года назад. А 10 января 1197 г. прибыла из Солуни чудотворная икона св. вмч. Димитрия, Мироточца и Победоносца. Мечта младшего Юрьевича сбылась: его тезоименитый святой обрел новое место почитания, а Владимирская Русь, сердцевина будущей великой России, получила нового небесного заступника.

С именем Димитрия Солунского православная традиция связывает чудеса героизма, явленные нашим народом в переломные моменты русской истории. Вот одно из таких чудес: «Предстательством святого великомученика Димитрия Солунского Мироточивого и молитвенным ходатайством преподобного чудотворца Сергия Радонежского русскими воинами была одержана важнейшая в истории нашего Отечества победа над иноверной татаро-монгольской ордой и началось собирание Земли Русской»[319]. В память о русских ратниках, павших в битве на Куликовом поле, была установлена для общецерковного поминовения всех усопших Дмитриевская родительская суббота.

Но таинственным явлениям небесного порядка предшествовало земное, наглядное чудо, на которое св. Димитрий вдохновил владимирского князя и его гениальных строителей и камнерезов, – Дмитриевский собор, шедевр отечественного зодчества и святыня русской веры, драгоценная шкатулка с неоценимыми сокровищами.

Глава 6

Символы державного достоинства

На псковском гербе изображен барс. Этого же грозного зверя поместила на свой геральдический щит Северная Осетия – Алания. Герб Татарстана украсил крылатый акбарс («белый барс»); подобная фигура – и на щите Хакасии. Для Юга и Востока такой выбор объясним: барса – переднеазиатскую разновидность леопарда[320] – издревле чтят наследники тех иранских и тюркских родов, для которых он являлся тотемным животным. Но славянские, финно-угорские и скандинавские предки уроженцев северорусских земель не знали барса в числе своих мистических прародителей. Как же оказалась его фигура в символике Пскова? И почему в городе Юрьеве-Польском на рельефе Георгиевского собора его святой покровитель держит щит с изображением зверя, напоминающего леопарда? Храм построил в 1230–1234 гг. сын Всеволода Большое Гнездо Святослав, бывший в ту пору князем переяславльским и юрьевским. Чью эмблему вырезал мастер по его заказу?

Имя грозного существа

Леопард на Руси был в диковинку. Видимо, поэтому в древнерусском языке для него не нашлось отдельного слова, и в сочинениях средневековых книжников свирепый хищник прячется под названием «лютый зверь». Например, в «Слове о полку Игореве» сравнивается с «лютым зверем» князь Всеслав Полоцкий. Литературовед и фольклорист В. Н. Перетц полагал, что подразумевается барс, историк В. В. Мавродин считал, что речь идет о леопарде или барсе[321].

Не один только леопард удостоился этого прозвища. Так же именовался в русских землях лев[322], животное тоже нездешнее, но известное по книгам и, вероятно, рассказам паломников, ходивших в Святую Землю. А еще «лютым зверем» называли волка, рысь, медведя и некоторых других плотоядных[323].

Что представляла собой в случае местной фауны эвфемистическая замена названия конкретного четвероногого обозначением хищника вообще? Очевидно, не что иное, как дань боязни древних охотников озвучить подлинное, сакральное имя грозного существа, живущего по соседству. Но и заморский лев, и отечественные плотоядные чаще фигурируют в древнерусских источниках не под «псевдонимом», а под своими настоящими именами. В ряде случаев выражение «лютый зверь» приводится в паре с видовым названием животного – как важный, неотъемлемый признак малоизвестного хищника, например крокодила. Так, в «Сказании об Индийском царстве», попавшем на Русь в XIII или XIV в., отмечается: «Коркодил зверь лют есть…»[324]; в 3-й Псковской летописи под 1582 г. упоминаются вышедшие из реки «коркодили лютии звѣрии»[325]; образ «лютаго зверя коркодела» принимает герой «Сказания о Словене и Русе и городе Словенске» – сын Словена Волхов[326].

Слово «леопард» встречается в русских источниках не ранее XV в., «барс» – в современном значении – в XVII столетии. В словаре И. И. Срезневского зафиксировано слово «барс» из источника 1589 г., но его значение другое: «санная полсть»[327], то есть покрывало для ног в санях (в качестве которого, кстати, могла служить и шкура барса). Зато с XI столетия в сочинениях на русском языке упоминается «пардус». По мнению некоторых исследователей, это и есть леопард, но больше оснований считать, что так на Руси называли гепарда[328].

Существует версия, что много веков назад леопарды встречались в южнорусских землях. Владимир Мономах, княживший в Чернигове в 1178–1194 гг., позже вспоминал случай на здешней охоте: «…лютый звѣрь скочилъ ко мнѣ на бедры и конь со мною поверже»[329]. Трудно представить, чтобы опытный охотник не опознал набросившееся на него животное. Бытует мнение, что на Владимира Всеволодича напал самый распространенный в Европе хищник – волк, просто князь-писатель выразился о нем иносказательно, для красоты слога[330]. Но такой способ нападения на жертву – неожиданный и стремительный прыжок сбоку, способный опрокинуть бывалого воина-всадника вместе с боевым конем, – более характерен для леопарда. Он охотится в одиночку, нападает молча и молниеносно. О его повадках Владимир Мономах наверняка был наслышан от иноземцев, жителей восточных и южных стран, и потому-то мог, даже не разглядев нападавшего толком, догадаться, что это за бестия. Понял – и применил к четвероногому обидчику самое подходящее определение: «лютый зверь».

В прошлом столетии популяция переднеазиатского леопарда была на Северном Кавказе. Какое-то время считалось, что в 1960-х гг. истребили последних ее представителей. Но в 2004 г. российские экологи нашли свидетельства того, что леопарды обитают в Дагестане, Ингушетии и Чечне[331]. О том, что этот зверь издревле считался «своим» у жителей Северного Кавказа, свидетельствует нартовский эпос осетин, идеальный герой которого Батраз представлен в образе барса (явная отсылка к тотемистическим представлениям древних алан-ясов, предков осетин). В одном из вариантов сказания о насильственной смерти Хамыца, отца Батраза, нарт Сырдон, обращаясь к убийцам, восклицает: «Его вы убили, но с высоты на вас барс глядит». И далее сказитель поясняет, что «говорил так Сырдон о Батразе, сыне Хамыца»[332].

Палеонтологи установили, что в средние века леопарды водились и в Крыму: их кости найдены под Феодосией[333]. От Крыма до южных пределов Черниговской земли напрямую чуть более 500 верст: вдвое ближе, нежели от Кавказа. Вполне вероятно, что отдельные особи леопарда, преследуя добычу, преодолевали это расстояние и объявлялись в охотничьих угодьях черниговского князя. Но от Чернигова до Пскова – еще 800 верст на север. В столь высокие широты барсы, похоже, не забирались.

Не видя причин, по которым северорусский город мог бы увлечься южной кошкой, государевы люди попытались трактовать символику Пскова иначе, увязав ее с местной фауной. Эмблема города в указе 1666 г. об изготовлении гербового знамени царя Алексея Михайловича характеризуется так: «Печать псковская, на ней рысь бежащая». Однако большинство источников, начиная с «Росписи всем Государевым печатям» 1626 г., в которой впервые описан псковский герб, определяют изображенное на нем животное как барса[334].

Рысью иногда называли четвероногого хищника и на других старинных русских гербах, например, новгородском. Анализ изображения и экскурс в историю наименования «рысь» показали: и здесь имелся в виду барс[335]. Кстати, на аверсе некоторых новгородских печатей XV в. присутствует изображение четвероного хищника с надписью: «А се лютъ зверь». Одни исследователи усматривают в нем льва, другие – леопарда. С точки зрения геральдики, это несущественно.

Для геральдического животного внешнее сходство с прототипом – не главное. Есть ряд условностей, которые должны быть соблюдены. Классик отечественной геральдики А. Б. Лакиер пишет: «Обыкновенная геральдическая поза льва есть в профиль, так что видны одно его ухо и один глаз. Он представляется стоящим на задних лапах, а передними бросающимся вправо; окровавленный язык выходит из пасти, хвост же его поднят кверху и концом упадает на спину…»[336]. («Вправо» – значит «влево» для стороннего наблюдателя: в описании герба положение фигуры на геральдическом щите определяется с позиции человека, держащего щит.) Иначе изображается леопард: он «отличается от льва тем, что видна вся его голова с двумя глазами, что он представляется идущим, т. е. стоит на трех ногах, а четвертую заносит вперед, и что хвост его падает не на спину, а, напротив, поднят кверху и откинут»[337]. Учитываются и отклонения от описанных классических позиций: «…лев, имеющий одну из… примет, леопарду принадлежащих, называется леопардоподобным львом… и, наоборот, леопард, заимствовавший какие-нибудь приметы от льва, именуется львуподобным леопардом…»[338]. (Сегодня в этих случаях употребляются несколько иные термины: «леопардовый лев» и «львиный леопард».)

Имперские корни «царя зверей»

В связи с чем в символику Пскова и некоторых районов («концов») средневекового Новгорода вошло изображение «лютого зверя»? (Так, вслед за изготовителями новгородских печатей, условимся называть эмблематический образ, наделяемый чертами то льва, то барса, то их обоих.) В древности этот край населяли балты и славяне, финны и скандинавы, и в числе тотемов их пращуров, как уже отмечалось выше, барса не наблюдается.

Но, может, и не надо углубляться в первобытные времена, в темные горизонты архаичных верований? Может быть, разгадка псковской символики лежит на поверхности? Точнее – высится над земной поверхностью? Северо-западнее Пскова, на горе Соколиха, стоит 30-метровый бронзовый монумент, посвященный победе Александра Невского в войне с Ливонским орденом. Те, кто не видел этого памятника, возможно, удивятся: на щите знаменитого полководца изображен стилизованный барс. И это не домысел автора изваяния – скульптор Иван Козловский опирался на данные исторической науки. Многие исследователи считают, что изображение барса стало династической эмблемой владимирских князей, потомков Мономашича Юрия Долгорукого, и Александр Ярославич Невский унаследовал эту эмблему по прямой линии.

Псковский кремль. Фото 2005 г.

Фрагмент памятника Александру Невскому на горе Соколиха за Псковом.

На щите князя – фигура барса. Фото 2005 г.

Согласно другой версии, владимирские Мономашичи избрали своим отличительным знаком фигуру льва. (Судя по реквизиту снятого в 1938 г. фильма «Александр Невский», так же считали историки, консультировавшие его создателей.) Многочисленные изваяния львов присутствуют в рельефах залесских храмов (встречаются в них и барсы, но реже); со временем именно лев становится центральной фигурой владимирского герба.

Кадры из фильма «Александр Невский» (1938 г.).

На щите и плаще князя (в исполнении Н. К. Черкасова) – «лютый зверь»

Чем объясняется популярность «царя зверей» в Северо-Восточной Руси? Может, отчасти тем, что его изображение выбрал своей эмблемой еще ростово-суздальский князь Юрий Долгорукий, при котором как раз и началось белокаменное строительство в Волжско-Окском междуречье? Такая версия существует, ведь время его княжения относится к эпохе крестовых походов, когда активно стали формироваться европейские гербы. Юрий Владимирович в борьбе за киевский трон имел непосредственные контакты с владетелями и полководцами западных и южных земель: его сторонниками были галичане и византийцы, противниками – венгры и поляки. Что он мог сопоставить с эмблемами друзей и врагов? Знак, не менее почетный, нежели их геральдические знаки. Одним из самых почитаемых был образ льва. Но «царь зверей» символизировал в Европе королевскую власть. Имел ли право ростово-суздальский князь на эту фигуру?

Согласно официальной родословной владимирской династии и подтверждающим ее расчетам современных исследователей, Юрий у Владимира Мономаха – сын от первого брака. А первой женой Владимира Всеволодича была Гита Уэссекская[339], дочь Гарольда II Годвинсона, последнего англосаксонского короля Англии. В 1066 г. в битве при Гастингсе его армию, измотанную войной с норвежцами на севере и по-

герцога Вильгельма I Завоевателя, а сам король пал в сражении. Благодаря браку с осиротевшей английской принцессой, русский князь и его наследники получили право на родовой знак ее покойного отца. Вот только присутствовала ли в этом знаке фигура льва? Кого-то удивит сама постановка вопроса: «царь зверей» и английская корона кажутся неотделимыми друг от друга. Но так было не всегда.

Первый золотой лев, известный в символике английской монархии, считается личным знаком короля Генриха I, который был младшим сыном Вильгельма Завоевателя и правил Англией в 1100–1135 гг. Герб с изображением нескольких восстающих львов он пожаловал своему зятю Жоффруа Плантагенету, графу Анжуйскому и Мэнскому. Старший сын Жоффруа, будучи внуком Генриха I по материнской линии, взошел на английский трон под именем Генриха II (с него и началось почти 250-летнее правление дома Плантагенетов – английской королевской династии французского происхождения). На его гербе был один восстающий лев. Третий сын Генриха II Ричард I Плантагенет (1157–1199), больше известный под прозвищем «Львиное Сердце», поначалу пользовался гербом с двумя борющимися львами, но, вернувшись в 1194 г. в Англию после участия в третьем крестовом походе и германского плена, обзавелся новой символикой. Три золотых леопарда на его щите (по определению английских геральдистов, «идущие львы настороже») вошли затем в гербы не только Плантагенетов, но и всех последующих королевских династий Англии.

Однако ни Генриха I, ни Генриха II, ни Ричарда Львиное Сердце, ни прочих английских монархов, похоже, ничто не связывало с Гарольдом II, и их личная или родовая символика вряд ли могла восходить напрямую к отличительным знакам предшественника, чей отец – англосакс, а мать – дочь датского викинга. Разумеется, из этого не следует, что в числе эмблем Гарольда Годвинсона не могла оказаться фигура льва. Мог ведь он унаследовать право на подобную эмблему, скажем, по линии матери-датчанки? Мог – если таковая была в ее роду. Но свидетельств этого нет.

Согласно «Historia Anglorum», иллюминированному манускрипту хрониста XIII в. Матвея Парижского, на гербе Гарольда в червленом щите, пересеченном двумя золотыми поясами, размещались в трех полях семь золотых флорентийских крестов (2, 3, 2) и поочередно с ними шесть медвежьих голов анфас (3, 2, 1), тоже золотые, с серебряными языками. Другие источники, в том числе знаменитый гобелен из Байё[340], свидетельствуют: на стяге короля Гарольда II, титуловавшегося также ярлом Уэссекса, был золотой виверн – крылатый дракон с двумя когтистыми лапами и стрелообразным жалом на конце хвоста (или, по другой версии, похожий на него симплициссимус). Что же касается древнего Датского королевства, леопарды в его символике (очень похожие на леопардов Ричарда, только не золотые, а лазоревые) появились лишь около 1190 г., при короле Кнуде VI Вальдемарссоне, между прочим, праправнуке Владимира Мономаха. (На современном гербе Дании – леопардовые львы.)

Сходство хищников на гербах Ричарда I и Кнуда VI может объясняться общим происхождением этих фигур. Известно, что отец Кнуда Вольдемар I Великий присягнул на верность императору Священной Римской империи Фридриху I Гогенштауфену, по прозвищу «Барбаросса» («Рыжебородый»). Ричард Львиное Сердце, захваченный в плен сыном и преемником Фридриха Барбароссы императором Генрихом VI, заплатил последнему выкуп в 100 тыс. марок (огромная по тем временам сумма) и признал его своим сеньором. Сделавшись вассалами императоров из династии Гогенштауфенов, оба короля, и датский, и английский, получили право на варианты ее символики (в гербе Швабии, домена Гогенштауфе-нов, три черных идущих льва в золотом поле)[341].

Как видим, весьма эфемерна возможность того, что Юрий Долгорукий унаследовал от своей английской матушки эмблему со львом (в любой его позиции): таковой эмблемой род Гиты, скорее всего, не обладал.

В знак покровительства

О доводах «сторонников» барса в восточнорусской символике поговорим позже. А сейчас на несколько минут отвлечемся от изобразительной конкретики, согласимся с тем, что на щите Александра Невского действительно изображался «лютый зверь» (лев или барс, неважно) и зададимся вопросом: не с этого ли щита он мог сойти на эмблему Господина Пскова? Повод для такого предположения имеется.

Сначала вспомним то, что установлено по скудным источникам. Отказавшись от былого союза с Новгородом – из опасения впасть в полную от него зависимость, псковичи не смогли противостоять немецкой агрессии и в 1240 г. сдали город ливонским рыцарям. Отныне деятельность местных властей, включая судопроизводство, контролировали представители Ордена – немецкие фогты (наместники). Но в начале 1242 г. новгородский князь Александр, сын великого князя владимирского Ярослава Всеволодича, привел под стены Пскова объединенное войско новгородцев и суздальцев, «изгони… Пльсковъ (то есть взял город Псков «изгоном» – стремительным натиском. – А. В.), изъима Немци и Чюдь»[342] и возобновил своей грамотой действие русского правосудия. В укоризненном обращении к псковичам Александр призвал их не забывать преподанного урока[343].

Позднее, уже после Ледового побоища, где в рядах возглавленной Невским героем рати сражались и псковичи, он обратился к ним с призывом принимать впредь с почетом его «племенников», то есть родичей – князей владимирского дома[344]. С этих пор стали укрепляться связи Пскова с Северо-Восточной Русью, что в дальнейшем положительно сказалось на отношениях Псковской боярской республики с Московским государством. Усилилось на какое-то время и влияние Новгорода на Псков. Несмотря на это, «Псков никогда не видел в Александре Ярославиче врага для своей суверенной государственности… Более того, в литературных произведениях заметно стремление к почитанию Александра Невского наравне с военными покровителями Пскова – князьями Всеволодом и Довмонтом»[345]. (После кончины в 1263 г. Александра Ярославича сразу же началось его почитание на месте упокоения, в Рождественском монастыре во Владимире. Мощи благоверного великого князя открыли в 1381 г. нетленными, и в его честь было установлено местное празднование. Общецерковное прославление св. Александра Невского совершилось на Московском соборе 1547 г.)

А теперь представим следующую картину. Заняв Псков, Александр Ярославич в знак своего покровительства над городом водружает на башне Крома (псковского кремля) щит с родовой эмблемой. То есть поступает примерно так, как поступил в 907 г. Олег Вещий, утвердив мир с «царем Леоном» – византийским императором Львом Философом: согласно летописному преданию, русский князь повесил свой щит на вратах Царьграда, «показоуа побѣду»[346]. (Подобный обычай известен у викингов. Шведский историк Андерс Стриннгольм пишет: «Красные щиты, поставленные на высоте, означали начало войны, белые – мира. Если хотели остановить сражающихся, выставляли на высоте белый щит – и битва тотчас прекращалась»[347].) По мнению ряда исследователей, таким образом Олег показал, что берет Византийскую империю под свою защиту. От кого? От агрессивного восточного соседа – Хазарского каганата. И действительно: спустя четыре года в договоре Олега с греками появилась статья о военной помощи им со стороны Руси, допускающая неограниченную вербовку русских добровольцев в императорскую армию: «Если же будет набор в войско и эти (русские) захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть будет исполнено их желание»[348].

В роду Александра Ярославича ученость особо ценилась, он, безусловно, знал из «Повести временных лет» о деяниях «великаго князя Рускаго»[349], как титулуется Олег в упомянутом договоре Руси с Византией, и мог последовать его примеру. Прошло время – и фигура на вознесенном над Псковом щите Александра была переосмыслена псковичами как эмблема города…

Эта бесхитростная версия имела бы право на существование, но… следов «лютого зверя» в символике Псковской республики середины XIII в. не обнаружено. Нет их и в последующие два столетия. На псковских монетах, которые начали чеканить в 1424 г., присутствует так называемая «глава человечья» – изображение мужской головы в короне. Впервые оно появилось в 1415 г. на печати, принадлежавшей псковским посадникам, и, по мнению большинства историков, символизировало св. благоверного князя Довмонта – земного защитника и небесного покровителя Пскова. И только с 1468 г. на обратной стороне псковской монеты появляется «лютый зверь». С чем это связано?

В 1468–1469 гг. в Пскове была радикально реформирована система правления: значительная часть полномочий перешла от местных властей к представителям великого московского князя. «С этого времени изменилось даже наименование Псковского государства – “Господин Псков” стал “Господарством Псковским”»[350].

Как видим, появлением барса на псковских монетах отмечен фактический переход Пскова под контроль Москвы, ведь деньги с таким чеканом уже давно эмитировал московский монетный двор. Москва начала «бить монету» в 60-х или 70-х гг. XIV в. (по другим данным – не ранее 1381 г.)[351]. «На московских монетах часто чеканился барс – герб великих князей владимирских, для того чтобы подчеркнуть преемственность власти…»[352]. Вот так из Владимира, через его наследницу Москву, барс перебрался в северо-западный форпост Руси – город Псков.

В 1510 г. Псков окончательно перешел под юрисдикцию Москвы и перестал чеканить собственные деньги. Но профиль четвероного хищника в его символике сохранился – на печатях, которые использовались в делопроизводстве, на гербе. На большой печати Ивана Грозного 1577 г. в числе так называемых «поземельных гербов» есть и «Печать псковская» с изображением «лютого зверя».

Прошло еще два века. И 28 мая 1781 г. указом Екатерины II был утвержден герб города Пскова и Псковского наместничества: в голубом поле барс вправо[353], над ним из облака выходящая рука.

Эмблема славной династии

По следу псковского барса мы пришли в Залесскую Русь. Но верен ли след? Вправе ли мы считать «лютого зверя» эмблемой владимиросуздальской династии? Историки и геральдисты единодушны: да, вправе. В этом исследователей убеждают как печати владимирских великих князей, так и упомянутый выше рельеф Георгиевского собора в Юрьеве-Польском.

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском. Фото 2005 г.

Св. Георгий. Рельеф Георгиевского собора в Юрьеве-Польском

Рассмотрим храм и резное изображение его святого покровителя подробней. Заказчиком первоначальной церкви был Юрий (Георгий) Долгорукий, своему небесному патрону он ее и посвятил. Внук Юрия Владимировича удельный князь Святослав Всеволодич храм обновил – заменил обветшавший старый одноименным новым. (Ранее считалось, что здание построили на прежнем фундаменте, теперь установлено: собор возвели на другом месте.) Тверская летопись отмечает, что князь-храмоздатель «самъ бѣ мастеръ»[354], то есть являлся не просто ктитором, но и архитектором постройки. В XV в. Георгиевский собор, разрушившийся и вновь собранный из уцелевших блоков, стал «ниже ростом», но белокаменную резьбу в основном сохранил. Из многочисленных ее сюжетов сейчас нас интересует один. На фасаде северного притвора храма, прямо над входом, изображен св. Георгий. Он пеш, в доспехах и патрицианском плаще, с копьем в деснице. Левой рукою римский воин-праведник опирается на миндалевидный щит, не характерный для Рима своего времени – III столетия, но традиционный для средневековой Руси. На щите, в окружении растительного орнамента, вырезана фигура, напоминающая барса.

На щите св. Георгия – стилизованная фигура барса, эмблема владимирских князей

Некоторые исследователи, профессионально занимающиеся геральдикой, усматривают в этой детали рельефа первое известное на Руси изображение княжеского герба[355]. (Отметим для сравнения, что о первых западноевропейских рыцарских гербах XI–XII вв. мы знаем также по их изображениям на сохранившихся артефактах той поры.) Другие специалисты по геральдике не считают древнерусские династические эмблемы гербами в собственном смысле слова. Так, Н. А. Соболева пишет: «.Русь не знала института герба до XVII в. Рыцарство, турниры, рыцарские ордена, герольды, трубадуры, миннезингеры – все эти атрибуты западноевропейского общества XII–XV вв. были не свойственны Руси в силу особых исторических обстоятельств, прежде всего довлеющего над нею многовекового иноземного ига.»[356]. Но даже если считать гербом лишь такой, по словарному определению, «наследственный отличительный знак», который отвечает западноевропейским канонам, то не стоит все же забывать, что русские земли со второй половины XII в. до времени установления ордынского господства представляли собой суверенные или самоуправляемые государства, активно вовлеченные в экономику и политику тогдашнего мира. И если мы называем гербами династические эмблемы западноевропейских государей XII в., то почему нельзя называть так же аналогичные эмблемы русских князей, связанных с этими государями прочными узами, включая родственные?

Резные львы на стенах Георгиевского собора

В звере, изображенном юрьевским резчиком, видят барса далеко не все исследователи. Многие полагают, что на щите Георгия Победоносца – фигура льва. Ведь на гербе самого города Владимира, приведенном в «Титулярнике» царя Алексея Михайловича 1672 г., изображен явно не барс – узкомордая и короткошерстная кошка, но именно лев, крупноголовый и гривастый. Мог ли княжеский барс обернуться городским львом? Или никакой метаморфозы не было, и на щите св. Георгия древние камнерезы поместили именно льва? Просто изваяли царя зверей так, как было принято в средние века изображать его в профиль, – узкомордым и без гривы? Но вот что странно. Рельефы Георгиевского собора населены всевозможными львами. В том числе – высеченными в профиль. И все они крупноголовые, с явно выраженными гривами. Почему же «лютый зверь» на щите изображен иначе?

У специалистов, составляющих и толкующих гербы, своя логика. По формальным признакам фигура на щите св. Георгия действительно напоминает геральдического льва. Но «классический» лев статичен: он твердо стоит на задних лапах, подняв перед собой передние. Животное на щите святого воина показано в динамике, оно встает, переступая лапами: по терминологии геральдистов, это «лев восстающий».

Русская наука о гербах – воспитанница западноевропейской геральдики. Но, во-первых, ее правила утвердились в России лишь в начале XVIII в., а Георгиевский собор построен пятью столетиями раньше; во-вторых, гербоведение – не монополия Запада.

Заглянем в специализированный словарь: «БАРС… Второй после льва. В геральдике соответствует леопарду западноевропейской эмблематической шкалы, употребляется в геральдике стран Ближнего и Среднего Востока, а также Балкан как аналог леопарда… В то время как в западноевропейской геральдике термин “леопард” лишь производное от льва (лев в ином положении, повороте, “ликом” анфас, при котором изображение льва блазонируется[357] как “леопард”), в восточной и восточноевропейской, а особенно в ближневосточной эмблематике, то есть практически на всем автокефальном Востоке… барс составляет особый, отдельный символический и эмблематический образ, который соответствует великокняжескому (княжескому, герцогскому) рангу владетельного монарха»[358].

Резной барс от галерей, первоначально окружавших церковь Покрова на Нерли.

Рельеф был найден при раскопках у юго-западного угла храма, вблизи располагавшегося здесь в древности входа на хоры

Московский мастер, золотописец Посольского приказа, рисовавший для «Титулярника» 1672 г. герб города Владимира, вряд ли опирался в поисках изобразительного решения на храмовую резьбу. Скорее всего, художник взял за отправную точку изображение четвероногого животного на владимирских печатях и московских деньгах. Эта фигура трактуется на Западе как «леопардовый лев», а на Востоке – как барс. Автор владимирского герба, благодаря месту службы знакомый с эмблематикой Запада, усмотрел в русском «лютом звере» льва. И нарисовал его почти в классическом виде – стоящим на задних лапах, с пышной гривой и в короне. Почему «почти»? Потому что лев на миниатюре «Титулярника» повернут не в надлежащую сторону – влево (для зрителя – вправо). Чем, кстати говоря, подтверждается предположение, что автор герба не брал за образец фигуру со щита св. Георгия.

В наши дни владимирский лев встал, как полагается, но при этом обернулся анфас, так что на языке сегодняшних герольдмейстеров именуется «львиным леопардом».

Теперь самое время вспомнить еще одно раннее изображение княжеской эмблемы. Оно относится к началу XIV в. и размещается также на щите, только щит не вырезан в камне, а нарисован на листе пергамена. Речь идет о заглавной миниатюре Федоровского Евангелия, как принято называть рукописное иллюминированное Евангелие-апракос, хранящееся в Ярославском историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике (инв. № 15718). Ряд авторитетных исследователей рассматривает этот пергаменный манускрипт как вклад по душе ярославского и смоленского князя Федора Ростиславича Черного (ок. 1240–1299), происходящего из смоленской ветви рода Мономашичей[359]. Создание рукописи датируется 1321–1327 гг. На заглавной миниатюре в образе ратоборца представлен св. вмч. Феодор Стратилат. Он изображен анфас, в полный рост; его облачение и вооружение традиционны для византийской и русской иконографии: сверкающие латы, плащ поверх доспехов, копье в правой руке и щит в левой, за спиною – меч в ножнах. Необычна для православной книжной традиции фигура на щите святого воина – вставший на задние лапы зверь, золотисто-белый, с крапинами на шкуре. В нем большинство исследователей видит барса.

Печать Федора Ростиславича (ок. 1240–1299), князя можайского (1260–1297), ярославского (с 1261 г.) и смоленского (1280–1297). Прорисовка

Учитывая тот факт, что Феодор Стратилат – святой патрон Федора Ростиславича, логично предположить: фигура на щите представляет родовую эмблему князя. Весомым аргументом в пользу этого утверждения исследователи считают наличие у Федора Ростиславича печати с изображением похожего хищника[360].

Барс на миниатюре Федоровского Евангелия напоминает «лютого зверя» в рельефе Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. Вот только повернут в другую сторону и меньше похож на льва. Есть у «ярославского» зверя и другие отличия от «юрьевского», например, иначе изображен хвост. Но позы у хищников схожи, положение на щите, с поправкой на «зеркальность», одинаково. Геральдически это одна и та же фигура – «восстающий лев», только «восстает» он в разных направлениях.

Юрьевский «лютый зверь», кем бы ни считался его прототип, – эмблема владимирских князей. Как подобная символика досталась князьям смоленским? Возможный ответ на удивление прост и банален: примерно так же, как датскому и английскому королям – леопарды германских императоров. Федор Ростиславич Черный – правнук смоленского князя Давыда Ростиславича, который много лет был союзником Всеволода Большое Гнездо, почитал его за старшего, ходил в походы под его рукой. Иными словами, являлся вассалом Всеволода. И в качестве такового мог получить право на использование герба сюзерена – разумеется, с некоторыми изменениями. Возможно, «зеркальный» разворот фигуры на щите – одно из таких изменений.

Подведем итог. В эмблематике Северо-Восточной Руси фигурам льва и барса предшествовал «лютый зверь», прижившийся на щитах и печатях ее владетелей примерно тогда же, когда геральдический лев – на атрибутах власти в Центральной и Западной Европе. Есть основания полагать, что для владимирских князей прообразом династического «лютого зверя» явился реальный барс. В этом убеждают как внешнее сходство наиболее удачных «портретов» с оригиналом, так и устойчивые связи Владимиро-Суздальской земли с областями и странами, чье население исстари почитало барса.

Атрибут суверенной власти

В древности у всех представителей Рюрикова дома имелись личнородовые знаки – всевозможные варианты двузубцев и трезубцев, которые князья использовали для удостоверения прав собственности на то, что им принадлежало. Эти знаки, напоминающие древнеиранские тамги и генетически с ними связанные, помещались на клеймах, печатях и монетах, на оружии, подвесках и перстнях. Рюриковичи пользовались этими знаками вплоть до XIII в.[361] (Стилизованное изображение древнерусского трезубца можно сегодня видеть в государственной символике Украины.)

Под влиянием Византии на Руси широко распространились вислые металлические печати: свинцовые, серебряные, из серебра с позолотой или полностью золотые. Навешивали такую печать на важный документ или ценный груз (примерно так же, как современную пломбу, – посредством специальных щипцов с вырезанными на губах матрицами, оставлявшими оттиски сразу на обеих сторонах металлической заготовки). В середине XI столетия на лицевой стороне печати начали помещать изображение святого патрона ее владельца, на оборотной – имя и титул или молитвенную просьбу о Божьей помощи. Такова, например, датируемая 1170-ми гг. актовая печать Владимира Мономаха, в крещении Василия: на аверсе – поясное изображение св. Василия Кесарийского, небесного покровителя князя, на реверсе – надпись по-гречески: «Печать Василия, благороднейшего архонта Руси, Мономаха»[362].

Как видим, у русских князей были сакральные символы и чтимые образы. Зачем понадобился Мономашичам барс?

Вторая половина XII столетия – время русского возрождения. Внуки Владимира Мономаха пытаются вернуть былое величие Руси. Киевское княжение Юрия Долгорукого оказывается недолгим, и волею сыновей его – сначала Андрея, затем Всеволода – центром собирания русских земель становится не Киев, а Владимир на Клязьме, притоке Оки. Одержав победы над волжскими булгарами, поддерживая шаткий мир с половецкими ханствами, Владимиро-Суздальская Русь контролирует восточно-европейскую ветвь Великого шелкового пути, проходящую по Дону и Волге.

Обширны контакты владимирских князей с западноевропейскими государями. По сведениям В. Н. Татищева, Андрею Боголюбскому присылает своих зодчих император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса. Всеволод, грек по матери, получивший образование в Константинополе, поддерживает тесные отношения с Византией и, вероятно, устанавливает контакты с ее кавказскими союзниками. Новгород приглашает на княжение представителей владимиро-суздальской династии, и через это северное «окно в Европу» Владимирская Русь имеет устойчивые связи с балтийскими и скандинавскими странами. Европейская знать того времени – рыцарство поры его расцвета. Вооружением и выучкой русские витязи не уступают германским и византийским, но внешними знаками отличия не блещут. Перед восточнорусскими правителями встает задача обзавестись выразительными атрибутами державного достоинства.

В 1158–1160 гг. по заказу и на средства Андрея Боголюбского в его новой столице Владимире возводится грандиозный Успенский собор. В создании белокаменного храма наряду с местными зодчими участвуют мастера из Киева, других днепровских городов, из Галича, Греции и Германии. На фасадах Успенского собора, впервые в практике русского храмового строительства, появляются резные маски и композиции. Один из таких рельефов – «Вознесение Александра Македонского на небо».

Этот сюжет, прославляющий неземное величие властителя, почерпнут из позднеэллинистического романа «Александрия». Широко распространенный в странах Запада и Востока, на русской почве он еще не прижился. Его появление именно во Владимире видится закономерным: здесь утверждается новый центр Северо-Восточной Руси, и владимиросуздальскому князю Андрею Юрьевичу, который желал, по словам современника, «самовластець быти», требуется надлежащая символика. Образ возносящегося над миром царя – знак сакральности государственной власти.

Обратился к этому сюжету и фактический преемник Андрея Боголюбского – Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, в крещении Дмитрий. В своей резиденции, неподалеку от Успенского собора, он основал дворцовый храм во имя св. вмч. Димитрия Солунского. Строительство нового собора завершилось в 1190-х гг. (согласно позднему летописному источнику – в 1191 г.). Снаружи стены здания украсила резьба, ни с чем на Руси дотоле не сравнимая как по занимаемой площади, так и по количеству и разнообразию сюжетов: их тут более пятисот. 1504 белокаменных блока несут на себе рельефы, где изображены библейские пророки, христианские святые, античные герои, реальные и мифические животные, причудливый растительный орнамент.

В восточной закомаре южного фасада Дмитриевского собора разместился рельеф, иллюстрирующий все ту же легенду о вознесении македонского царя. Александр Великий изображен в корзине, которую поднимают вверх два грифона, тянущиеся за приманкой – львятами в руках героя. На другой стороне собора, в восточной закомаре северного его фасада, то есть прямо напротив описанной скульптурной композиции, запечатлена в камне другая символическая сцена: в центре – безбородый и безусый муж, сидящий на престоле с юным отроком на коленях, слева и справа – склонившиеся перед ними отроки постарше, по двое с каждой стороны.

Согласно традиционной трактовке, на этом рельефе изображен основатель храма князь Всеволод Юрьевич – с младшим сыном на руках, в почтительном окружении других своих сыновей. (Исходя из предположения, что собор заложили сразу после того, как в семье Всеволода в 1193 г. родился сын Владимир, крещенный Дмитрием, некоторые исследователи высказали мнение, что это именно он изображен на троне с отцом.)

Изложенная гипотеза не единственная. Искусствовед М. С. Гладкая отмечает, что «трактовка рельефной композиции северо-восточной закомары как изображения князя Всеволода с сыновьями вызывает сомнения» (уже хотя бы тем, что православный муж-средовек изображен безбородым и безусым)[363], и более убедительными считает альтернативные версии. Согласно одной из них, в образе мужа на троне явлен отнюдь не Всеволод Юрьевич: «Всеволода, как младшего из Мономаховичей, надо видеть в юном отроке, посаженном на колени, тем самым возвышенном перед старшими братьями и представленном потенциальным престолонаследником. В тронном же муже, таким образом, следует видеть Андрея Боголюбского»[364]. (Почему без бороды и усов изваян далеко не юный Андрей, человек бесспорно благочестивый, гипотеза не объясняет.) Другая версия обусловлена тем, что «древнерусская традиция отождествляла Всеволода с ветхозаветным праведным правителем Давидом»[365], и «в отроке, сидящем на коленях представителя благословенного рода, следует видеть юного Давида и иносказательно намек на юного князя Всеволода»[366].

Нетрудно заметить: во всех приведенных трактовках есть нечто общее – любая из них утверждает, что главный северный рельеф Дмитриевского собора посвящен прославлению его державного ктитора.

Замысел создателей храма прекрасно понимали его прихожане и посетители. Обходя покрытый резьбою собор, люди попеременно видели эти две скульптурные группы – южную и северную, узнавали персонажей, повторяли их имена в одном ряду.

Но русские князья – не только правители земель, градостроители и храмоздатели. Это и воины, полководцы, дипломаты. Обозначающая их достоинство символика должна сопутствовать им повсюду, красуясь на их щитах и стягах. Лично знакомые со знатнейшими рыцарями Европы, русские витязи понимают: гербы не сочиняются на пустом месте. Каждая деталь, каждый знак должны быть обоснованы. Герб нельзя похитить, но можно завоевать, заслужить, унаследовать. А теперь вспомним, как России достался ее двуглавый орел. По традиционной версии, московский великий князь Иван III приобрел право на этот символ, женившись в 1472 г. на племяннице византийского императора Софии Палеолог. (Вопреки распространенному мнению, двуглавый орел не являлся государственным гербом Византии, так как не изображался на ее монетах, печатях и других атрибутах власти, но он был одной из эмблем Палеологов – последней византийской императорской династии. Московская Русь, мыслившая себя преемницей наследия Византии, взяла эту эмблему за основу своего герба.)

Если мы уверены, что династическим знаком владимирских князей стало изображение барса (а сомневаться в том оснований нет), и если мы полагаем, что этот знак не присвоен ими, а получен в порядке правопреемства от лояльной к ним единоверной державы, то нам остается поискать в числе православных государств XII в. такие, в чьей символике достоверно присутствовала или с большой долей вероятности могла присутствовать фигура барса и чью доброжелательность по отношению к Руси подтверждают источники. Единственным кандидатом на эту роль представляется православная Алания – союз кавказских народов, объединенных ираноязычными аланами.

Версия такова: распространение «звериного стиля» в резном убранстве белокаменных храмов Владимиро-Суздальской Руси и появление барса в символике ее правителей в немалой степени объясняется тем, что во второй половине XII в. были установлены тесные, близкородственные связи между владимирскими князьями и владетелями Алании, прямой наследницы скифо-сарматского мира. Есть вероятность, что вторая жена Андрея Боголюбского происходила из аланского рода, и представляются достоверными сведения о том, что единокровный брат его Всеволод первым браком был женат на знатной аланке[367].

Боярышня, княжна или царевна?

Первая жена Всеволода Юрьевича, мать его двенадцати детей, благодаря которой он и получил почетное прозвище «Большое Гнездо», – «ясыня» Мария. Летописное определение «ясыня» указывает на то, что она происходила из рода ясов, как называли на Руси алан. Имя супруги Всеволода сохранила Лаврентьевская летопись[368], об ее этнической принадлежности позволяет судить Ипатьевская, сообщая под 1182 г. о том, что киевский князь Святослав Всеволодич взял в жены сыну Мстиславу «Ясыню из Володимиря Соуждальского, Всеволожю свесть», то есть свояченицу Всеволода – сестру его жены[369]. Еще одну сестру Марии выдали замуж за новгородского князя Ярослава Владимировича, ставленника Всеволода[370].

По другой версии, Мария была дочерью Шварна, князя Чешского[371] (по данным Тверской летописи – «Ческого короля»[372]).

Имя Шварн (также в форме Шварно) встречалось на Руси. Ипатьевская летопись несколько раз упоминает южнорусского воеводу Шварна. Впервые о нем говорится в статье 1146 г.[373], последний раз – под 1167 г., когда «яша Половци Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша и взяша на немъ искупа множьство»[374]. Большой выкуп, запрошенный за воеводу, свидетельствует о его высоком положении, а тот факт, что нужная сумма нашлась, – о немалом состоянии. Дальнейшая судьба оплошавшего военачальника неизвестна. Вероятно, он был уже не молод – и по вызволении из плена вышел в отставку. Гораздо более знаменит Шварн Данилович, младший сын Даниила Романовича Галицкого, княживший во второй половине XIII в. в Литве. Но это уже совсем иная эпоха.

Филологи, специалисты в области сравнительного языкознания А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский пришли к выводу, что именно южнорусского боярина и воеводу Шварна следует считать отцом трех сестер, ставших княгинями: «Шварн был знатным человеком, входящим в ближайшее окружение нескольких князей Рюриковичей, словом, принадлежал к тому слою людей, где князьям нередко приходилось выбирать себе жен»[375]. В таком случае почему ряд поздних источников титулует отца Марии Шварна «князем Чешским»?

Славянским языкам имя «Шварн» далеко не чуждо: svarny (чеш., слц.) – ладный, пригожий, красивый; szwarny (пол.) – красивый, пышущий здоровьем (из чешского); шварний (укр.) – прыткий, резвый (из польского). Как видим, первоисточник этого слова для славян – чешский язык. Но князя с таким именем чешская история не знает.

А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский попытались это противоречие снять. Чтобы объяснить «превращение» воеводы Шварна в «князя чешского», исследователи выстроили умозрительную конструкцию, основанную на сомнительных сведениях Никоновской летописи, будто у воеводы Шварна был племянник, носивший то же имя[376]. Вкратце их гипотеза такова: некий чех обосновался в Южной Руси, женившись на сестре знатного дружинника Шварна, в честь которого и назвал затем своего сына. У Шварна-младшего родились впоследствии три дочери, ставшие женами русских князей. Чтобы «улучшить» родословную княгинь, знатность рода Шварнов была со временем сильно преувеличена – вплоть до королевского достоинства. Впрочем, всерьез к изложенной реконструкции событий не относятся даже сами ее авторы: «Разумеется, мы не можем настаивать не только на том, что дело происходило вышеописанным образом в действительности, но даже и на том, что именно так представлял себе ход событий составитель Никоновского свода»[377].

Более убедительной представляется версия, что отцом Марии был некий ясский князь по имени Сварн. Согласные «с» и «ш» в индоевропейских языках чередуются: ср. свейский – шведский, Schwein (нем.) – свинья, шкло (бел.) – стекло и т. п. Кстати, «Хроніка литовська й жмойтська» называет Шварна Даниловича ровно так: Сварн. Восточным славянам это имя, вероятно, стало известно еще в начале I тысячелетия – от породнившихся с ними соседей, ираноязычных алан. Этимология слова «сварн» прозрачна: на санскрите, литературном языке древних индоиранцев (ариев), swarn значит «золотой». (Имя Swarn и сегодня распространено в Индии.) Сложнее объяснить, почему Шварн, отец Марии, назван чешским князем. Любопытное толкование предложила культуролог Т. В. Дадианова: одно из владений средневековой Алании, «Зихию называли по-другому Кубанской Чехией (см. исследование П. Буткова, опубликованное в 1825 году в журнале “Северный архив”, СПб., № 4. С. 329)… Мария Шварновна была из Зихии – Кубанской Чехии…»[378].

В надежде получить более подробную информацию обратимся к указанному источнику. Русский историк, действительный член Петербургской академии наук П. Г. Бутков (1775–1857) в своей статье «О браках князей русских с грузинками и ясынями, в XII веке» пишет буквально следующее: «.Ясы Кавказскіе и Донскіе, бывъ издревле Христіане, еще и 1453 года составляли Епархію, зависимую отъ Патріаршества Цареградскаго. Свѣтильникъ Вѣры Евангельской угасъ в Осетіи, в Зихіи или въ Кубанской Чехіи, въ Апхазіи и другихъ странахъ Кавказа, съ паденіем Имперіи Восточной»[379]. Увы, автор не объясняет происхождение топонима «Кубанская Чехия». Попробуем понять, как земля, на 1800 верст отстоящая от собственно Чехии, могла получить подобное имя.

Зихи (по-грузински – джики) – древнее племенное объединение северо-западного Кавказа. Потомками зихов и смешавшихся с ними касогов являются адыги, известные в прежние века под именем черкесов. Течет зихская кровь и в жилах абхазов: недаром одна из этнотеррито-риальных групп этого народа носит название «джихи». Средневековые зихи селились по соседству с аланами, на восточном побережье Черного моря, и практически одновременно с ними приняли христианство. «Массовое крещение алан и зихов приходится на конец IX в., – отмечает историк архитектуры С. Д. Сулименко, ссылаясь на «Историю страны алван» Мовсеса Калантакваци[380]. – С IX в. упоминаются в византийской хронистике Аланская и Зихская епархии Константинопольской Патриархии… В Х в. в политико-экономическом отношении сильно укрепляется Алания, и Аланская епархия становится митрополией»[381].

Примечательно, что властителя Алании официальный Константинополь титулует с этих пор уже не архонтом (правителем), но эксусиократором (обладателем власти). Аналогом может служить титул великого князя на Руси. Многие авторы, как древние, так и современные, говорят об «аланских царях», однако нужно помнить, что владетели Алании, как и великие князья киевские, – «это еще не самодержавные монархи, а государи, правившие в согласии с элитой своих обществ»[382].

Со второй половины XI в. начинается процесс децентрализации власти в Алании, и к началу XIII в. она распадается на ряд враждующих владений. Печальное свидетельство аланских междоусобиц оставил католический миссионер, монах-доминиканец Юлиан, побывавший в Алании в 1237 г.: «Сколько там селений, столько вождей, и ни один из них не имеет подчиненного отношения к другому. Там постоянно идет война вождя против вождя, села против села»[383].

Во второй половине XII столетия процесс феодальной раздробленности в Алании не зашел еще так далеко, но страна уже была разделена на несколько областей. Можно предположить, что зихским властителем в это время стал один из наследников аланской правящей династии – князь-алдар «царской крови» по имени или прозвищу Сварн («Золотой»).

В ряде кавказских языков слова, начинающиеся на «з» или «дж», имеют диалектные варианты на «ч». Так что название области «Зихия/ Джихия», где предположительно правил род Сварна, отца Марии, могло быть воспринято русскими в ином орфоэпическом варианте: «Чихия», или более привычном: «Чехия». Видимо, так лежавшая за Кубанью Зихия стала «Кубанской Чехией», а Сварн, князь Зихский, превратился в Шварна Чешского.

Из рода знатного и старинного

Уместно отметить, что Зихия располагалась как раз вдоль пути из Эгейского моря на Дон и Волгу, а далее – во Владимир на Клязьме. На севере с землями зихов граничили владения Тмутаракани, где до конца XI столетия правили русские князья. В начале XII в. эта область под давлением половцев утратила непосредственную связь с Русью и отошла к Византии, но какие-то контакты с прежней метрополией могли сохраняться. Если бы Всеволод, отплыв из Фессалоники, выбрал именно этот маршрут, причем с заходом в Тмутаракань или более южную гавань, он мог бы еще в 1168 г. познакомиться и обручиться с будущей супругой – разумеется, при условии, что она действительно жила на Кубани. В 1168 г. Всеволоду исполнилось 14 лет. Для женитьбы, не продиктованной особыми (как правило, политическими) причинами, возраст не самый лучший, но вполне подходящий для брачного сговора. Вот только сведений о том, что из Фессалоники Всеволод последовал во Владимир, нет. Зато известно, что зимой 1168/69 г. он обосновался во владениях своего брата Глеба; вместе с ним и другими родственниками и союзниками Андрея Боголюбского выступил в поход на Киев; затем несколько лет оставался в Южной Руси, вовлеченный в перипетии борьбы за киевский трон. И только в 1174 г., получив известие о зверском убийстве Андрея Юрьевича, поспешил с братом Михалком и племянниками Ростиславичами, Мстиславом и Ярополком, в Суздальскую землю – в надежде занять отобранный у него в малолетстве стол. Если же Всеволод направлялся из Византии не в Северо-Восточную, а в Южную Русь, то самым удобным для него являлся путь по Днепру, что исключало заход в «Кубанскую Чехию». Где же встретился младший Юрьевич с будущей своей женой?

Обратимся вновь к родословной Марии – в том варианте, где ее отцом считается южнорусский полководец Шварн. В Переяславле Южном, в окрестностях которого половцы разгромили в 1167 г. дружину Шварна и полонили его самого, княжил в то время Глеб Юрьевич. Следовательно, его воеводой и был Шварн. Именно Переяславль Южный, отчинный город Мономашичей, стал, вероятно, местом встречи Всеволода и Марии. Чем же тогда объясняется ее прозвище «ясыня»? Тем, что отец Марии был по происхождению ясом – аланским алдаром, который по неизвестным нам причинам поступил на службу к русскому князю, утратив тем самым право на собственный княжеский титул.

В ту пору называться князьями в русских землях могли только Рюриковичи. Представитель другой династии, выведенный на Русь по принуждению или пришедший добровольно, мог дослужиться в княжеской дружине до боярина, самое большее до воеводы. Тем не менее, память о его родословной сохранялась в преданиях, и если мелкий удельный или служилый князь получал себе в жены боярышню, то непременно из рода знатного и старинного, основателем которого почитался либо местный славянский вождь, либо скандинавский ярл, либо аланский алдар.

Сколь бы соблазнительной ни казалась версия о прямых контактах юного Всеволода с владетелями северокавказских земель, более убедительным представляется мнение, что невесту-аланку он встретил в своем отечестве: «Шварновны, жены русских князей, скорее всего, выросли на Руси и с детства принадлежали к княжескому окружению. Всеволод Большое Гнездо и Ярослав Владимирович, в юности занимавшие не слишком значительное положение в княжеской иерархии, сделались свояками, взяв в жены двух из этих сестер. Что же касается третьей сестры-“ясыни”, то она выходила замуж уже будучи свойственницей могущественного владимиро-суздальского князя»[384].

Одна из наиболее основательных на сегодняшний день биографий Марии Всеволожей принадлежит Л. Е. Морозовой[385]. Автор исследования связывает происхождение Марии Шварновны с известным из летописей событием – походом русских князей в 1116 г. «на Донъ» (как полагают историки, Северный Донец) и взятием трех «половецких», то есть контролировавшихся половцами городов, основанных и населенных ясами. Лаврентьевская летопись сообщает, что Ярополк, сын Владимира Мономаха, из этого похода «приведе с собою Ясы, и жену полони собѣ Ясыню…»[386]. Ипатьевская летопись дополняет это лаконичное известие важными подробностями: «Ярополк приведе собѣ жену красну велми, Ясьскаго князя дщерь полонивъ»[387]. Под 1145 г., уже после смерти Ярополка Владимировича, Ипатьевская летопись называет имя его вдовы: «Олена Яска»[388]. Вот ее-то родственницей и считает Марию Шварновну Л. Е. Морозова. Что ж, если предположить, что вместе с аланской красавицей был пленен ее малолетний брат-княжич, и звали его Сварн (или, на русский манер, Шварн), то вроде бы все сходится. В 1154 или 1155 г., когда, предположительно, родилась Мария, Шварну могло быть немногим более сорока, а в 1167 г., когда он в последний раз упомянут в летописи как предводитель дружины, – около 55 лет: возраст для воеводы не запредельный. Но есть одна нестыковка – географическая. Область, из которой привел себе жену Ярополк, находилась отнюдь не в Зихии – «Кубанской Чехии». А значит, летописное титулование отца Марии «князем Чешским» лишается найденного с таким трудом объяснения.

Думается, появление Шварна в Южной Руси увязывать с военной кампанией 1116 г. совсем не обязательно. Вытесняемые половцами с обжитых территорий, изгоняемые сородичами в ходе междоусобиц, некоторые знатные аланы могли переселяться в южнорусские земли и позже, но их исходы на Русь, будучи уже обыденным делом, не фиксировались летописцами.

Женитьбу Всеволода следует отнести к началу 1170-х гг. В ту пору юноши вступали в брак обычно по достижении 16–18 лет. В конце 1170 г. младшему Юрьевичу исполнилось как раз 16. А в 1173 г. он занял, пусть ненадолго, пусть в качестве наместника-соправителя, киевский стол, что было бы маловероятно для неженатого человека. Первое прямое упоминание о супруге Всеволода содержит Ипатьевская летопись: описывая события 1175 г., она сообщает о том, что сын черниговского князя Святослава Олег сопроводил жен Михалка и Всеволода до Москвы[389]. О княжеских детях в этом известии ничего не сказано. Впервые о детях Всеволода упоминает Лаврентьевская летопись: простившись с умершим 20 июня 1176 г. Михалком Юрьевичем, владимирцы «цѣловаша крестъ ко Всеволоду князю брату Михалкову и на дѣтехъ его»[390]. По подсчетам Л. Е. Морозовой, первый ребенок Всеволода и Марии, дочь Всеслава могла родиться в 1173 г., второй – дочь Елена – в 1175-м[391]. Сопоставление фактических и расчетных данных позволяет предположить, что бракосочетание Всеволода Юрьевича и Марии Шварновны пришлось на 1172 г.

Имелись ли в приданом невесты Всеволода наследственные реликвии с изображением барса, исконного обитателя Кавказа? Об этом можно только гадать. Но весьма вероятным представляется то, что фигура барса входила в состав символики средневековой Алании.

Сакральный символ Юга и Востока

Если от полуистлевшей цепи остались первые и последние звенья и они одинаковы, то логично предположить, что из таких же звеньев состояла вся цепь. Прообразом сегодняшнего герба Северной Осетии, прямой наследницы средневековой Алании, послужило знамя князей Мачабели, вассалов грузинских царей Картли. Хотя само знамя, относившееся к XVII–XVIII вв., не сохранилось, факт его существования удостоверен рисунком грузинского ученого Вахушти Багратиони, датированным 1735 г. На его рукописной «Карте Иберийского царства или всей Грузии» среди других геральдических символов изображено в прямоугольной рамке и это знамя. На красном полотнище – барс на фоне голубых гор. Под рисунком – подпись на грузинском: «Овсэтиса», то есть «(Герб/знамя) Осетии»[392].

Каковы же начальные звенья нашей цепи? Это и многочисленные изображения кошачьих, преимущественно барсов, которые помещали на металлические изделия древние индоиранцы, в том числе близкородственные аланам саки. Это и встречающиеся в кавказских сказаниях персонажи, принимающие облик барса, и нередкие в литературных произведениях индоевропейских народов герои в леопардовых шкурах – например, «палангипаруш» (одетый в барсовую шкуру) Рустам из эпоса «Шахнаме» Фирдоуси и Тариэл из не менее знаменитой поэмы Шота Руставели (ее русское название «Витязь в тигровой шкуре» – вольное переложение грузинского «Вэпхис ткаосани», что в более точном переводе значит «Носящий барсовую шкуру»). Ряд исследователей считает, что прототипом Тариэла стал аланский царевич Сослан-Давид Царазон, второй муж грузинской царицы Тамары Багратиони, чьей матерью была аланка. (Первым мужем Тамары был сын Андрея Боголюбского Юрий.) Ношение шкуры леопарда средневековым витязем – не прихоть моды, но знак принадлежности к древнему клану, считавшему своим первопредком этого царственного зверя. (Та же подоплека – в любви русской знати к медвежьим шубам и символам.)

Можно спорить, имелись ли у аланских властителей XII в. гербы в западноевропейском понимании этого термина, но, учитывая вышесказанное, вряд ли стоит сомневаться в том, что в число родовых эмблем аланской аристократии входило изображение древнего индоиранского тотема – барса.

В этой связи замечание. Слово «вепхи» служит в грузинском языке для обозначения как тигра, так и барса. А еще барс по-грузински – «джики». Породнившаяся знать Алании и Грузии, а также их родственники на Руси хорошо понимали переносное значение двуязычного прозвания: Сварн Зих – Сварн Джики – Золотой Барс. Что это – случайное совпадение, игра слов? Или грозный леопард на стяге Шварна Зихского, отца «ясыни» Марии, действительно был золотым? Таким, как на сегодняшних гербах двух окраин России?

Вместе с Марией Шварновной Всеволод Юрьевич обрел право владеть символикой ее родового клана, в состав которой с большой долей вероятности входила фигура барса. А значит, обрели это право и их потомки, в числе которых – сын Святослав, получивший в удел Юрьев-Польский и воссоздавший в нем Георгиевский собор, внук Александр, утвердившийся в Новгороде и освободивший от немцев Псков, и праправнуки московские государи, передавшие присоединенному к их державе Пскову древнюю владимирскую эмблему. Так что герб Александра Невского все же имеет отношение к псковскому гербу.

Движущая сила важных решений складывается из множества разнонаправленных векторов. Наличие барса в династической символике рода Марии Шварновны не могло явиться единственной причиной включения этой фигуры в эмблематику Всеволода Юрьевича, его наследников и вассалов. Свою роль наверняка сыграло геральдическое и эмоциональное сходство двух образов – барса и льва. В западных странах «лютого зверя» на владимирском великокняжеском гербе могли воспринимать как привычного и всеми уважаемого «царя зверей», в южных и восточных землях – как повсеместно чтимого барса.

Включение сакрального символа Юга и Востока в атрибутику великокняжеской власти было выгодно владимирскому правителю. При благоприятном развитии событий это могло бы способствовать укреплению русских позиций на данных направлениях.

Однако в 1212 г. Всеволод Большое Гнездо скончался, а с ним подошла к концу недолгая на Руси пора – «время собирать камни». Как в переносном смысле: собирание земель под единой сильной властью сменилось очередной междоусобицей; так и в самом прямом: белокаменное строительство в Залесской земле почти прекратилось, его «лебединой песней» и стал Георгиевский собор Святослава Всеволодича, князя переяславльского и юрьевского. Освятили храм в 1234 г.[393]

Несколько лет спустя на Русскую землю пришла беда. В начале года желтой собаки в четвертом кругу огня и зайца[394] тумены Бату-хана взяли Москву и Суздаль, Владимир и Переяславль, Юрьев-Польский и Тверь, Кострому, Ростов, Ярославль, Углич, Дмитров и другие залесские города. Многие из них были разорены и сожжены.

Владимирская Русь, которую после междоусобной войны 1174–1177 гг. собирал и обустраивал Всеволод Юрьевич и которую вновь ослабили раздоры его сыновей и безудержное дробление на всё более мелкие уделы, в одночасье пала под ударами завоевателей. Понадобилось немало времени, потребовалось много сил и терпения от мудрых его потомков: Александра Невского, Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Ивана III Великого, чтобы заново собрать истерзанные нашествием земли, как части разрубленных на куски доспехов, и сшить, связать, сковать из этих лоскутов могучую державу – Московскую Русь, и освободить ее от удушающей ордынской хватки.

Фигура всадника-змееборца становится основой эмблемы великого княжения Московского[395]. С его перерастанием в единое Русское государство главное место в гербе занимает двуглавый орел. Но лев и барс остаются в символике страны: сначала, в обобщенном образе «лютого зверя», они появляются на монетах московской чеканки и городских печатях; потом, уже в особенных геральдических обличьях и позах, – на гербах российских городов и земель. Они и сегодня с нами: в сердцевине державы – и на порубежных ее щитах. На страже нашей исторической памяти, многосложной целостности и суверенности.

Глава 7

Итог «многомятежнаго житья»

События, к которым причастен Всеволод Юрьевич, излагались в предшествующих главах не всегда в том порядке, в каком происходили или могли происходить. Чтобы прояснить не освещенные в летописях эпизоды «сего многомятежнаго житья»[396], приходилось то отступать назад, в предысторию реконструируемого события, то забегать вперед, наблюдая за его последствиями и по ним представляя ход его и характер.

Предварительные пояснения

Факты биографии героя, как документированные, так и воссозданные по косвенным данным, в этой главе выстраиваются в хронологической последовательности, излагаются по возможности сжато, по необходимости развернуто, иногда комментируются. Чтобы не утратить полноты и связности жизнеописания, в ряде случаев кратко повторяется то, о чем подробно говорилось в предыдущих главах. (Право, эти повторы не столь уж большая плата за внятность и неразрывность повествования.) С той же целью упоминаются некоторые важные события, участником которых герой не был, но их влияние ощутил несомненно. Приводимые даты большей частью подтверждены источниками, как правило, летописными, и уточнены с учетом изысканий специалистов (подробнее см. «Введение»).

Не все события, важные для истории, датированы летописцами. В этих случаях некоторые даты могут быть рассчитаны исходя из исторического контекста. Такого рода датировки (разумеется, приблизительные), а также трактовки событий, отличающиеся от «общепринятых», сопровождаются здесь указаниями в скобках на свое происхождение (если источник анонимен) или авторство (если оно известно). Библиографические ссылки при этом, как правило, не приводятся, так как даны в предыдущих главах книги. (Исключение – указания на источники цитат.) Реконструированные эпизоды биографии героя также помечаются в скобках.

Хронология событий, относящихся к жизни и деятельности князя Всеволода Юрьевича

Конец 1120 – х – начало 1130 – х гг. Ростово-суздальский князь Юрий Владимирович, позже прозванный Долгоруким, сочетался вторым браком со знатной византийкой. Согласно поздним источникам, она происходила из рода Комнинов. (По летописям. Дата – по расчетам историка и геральдиста Е. В. Пчелова.)

1154 г. 19 октября у Юрия Долгорукого и его второй жены родился сын Всеволод, крещенный в честь св. вмч. Димитрия Солунского. Роды случились в пути, во время полюдья, на р. Яхроме. На месте рождения сына Юрий Владимирович основал город Дмитров. (По летописям.)

Ок. 1155 г. В семье южнорусского воеводы Шварна, из ясского (аланского) рода зихских князей, появилась на свет Мария, будущая жена Всеволода. (Дата и происхождение – по предположению, этническая принадлежность «ясыня» – яска, то есть аланка, – по летописям.)

1155 г. Князь Юрий Владимирович Долгорукий занял киевский стол и раздал приднепровские волости сыновьям: Андрея посадил в Вышгороде, Бориса – в Турове, Глеба – в Переяславле Южном, а Васильку дал Поросье. Жена Юрия с малолетними Михалком и Всеволодом приехала из Суздаля в Смоленск, к племяннику Ростиславу Мстиславичу, и он сопроводил ее до Киева, приведя на помощь Юрию весь свой полк. В этом же году Андрей Юрьевич, позже прозванный Боголюбским, сын Юрия Долгорукого от первой его жены, дочери половецкого хана, ушел без позволения отца из Вышгорода в Ростово-Суздальскую землю – по уговору с ее боярством. Из Богородичного Вышгородского женского монастыря он унес чудотворный образ Пресвятой Богородицы. Эта икона, являющаяся шедевром средневековой византийской живописи, широко известна под именем «Богоматерь Владимирская». (До 1164 г. она хранилась в Боголюбове, ставшем резиденцией Андрея, отчего князь и получил свое прозвание, затем была перенесена во Владимир.) Андрей занял владимирский стол. Старшие города Залесской земли, Ростов и Суздаль, целовали крест к Юрию на меньших его детей, Михалка и Всеволода, а пока, по нежности их возраста, оставались в ведении Юрия Владимировича – киевского князя. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что это означало возвращение Ростова и Суздаля под власть Киева, хотя сам Киев был, по сути, захвачен ростово-суздальским князем[397] и все ключевые посты в городе, пригородах и волостях заняли «суздальцы»[398]. (По летописям.)

1157 г. 15 мая скоропостижно скончался после пира у боярина Петрилы киевский князь Юрий Долгорукий. Узнав о смерти нежеланного правителя, киевляне разграбили «дворъ его красныи и другыи дворъ его за Днѣпромъ»[399], а также киевский двор его сына Василька. По городам и селам Киевщины местные жители убивали пришлых «суздальцев», а их имущество забирали себе. Получив известие о кончине Юрия Владимировича, «Ростовци и Суждалци, здумавше вси»[400], провозгласили Андрея Юрьевича ростово-суздальским князем. Бежав из Киева, семья покойного Юрия Долгорукого и спасшиеся от погрома его ближние бояре обосновались в Суздале. (По летописям.)

1158 г. Близ Боголюбова, при впадении р. Нерли в Клязьму, «единым летом», то есть в течение года, был возведен белокаменный одноглавый храм Покрова Пресвятой Богородицы. (Датировка С. В. Заграевского. Традиционно храм датируется 1165 г.) Эта церковь, с ее совершенством пропорций, тонкостью и выразительностью каменной резьбы, явится образцом для Всеволода при сооружении Дмитриевского собора. (По мнению искусствоведов.)

1158–1160 гг. Во Владимире на Клязьме, ставшем новой столицей Ростово-Суздальской земли, построен собор, освященный в честь Успения Пресвятой Богородицы. В дальнейшем его перестроит и заново украсит Всеволод Юрьевич. (По летописям.)

1161 г. Андрей Боголюбский удалил из своих владений мачеху и ее детей, приходившихся ему единокровными братьями: Мстислава, Василька, Михалка и Всеволода, а также племянников-Ростиславичей, Мстислава с Ярополком, и бояр («передних мужей») покойного отца – Юрия Долгорукого; «ее же створи хотя самовластець быти всѣи Суждальскои земли»[401]. (По летописям.) Изгнанники отправились в Южную Русь, где нашли приют у родного брата Андрея – переяславльского князя Глеба Юрьевича. (По предположению.) В этом же году (скорее всего, не позже ноября, когда заканчивалась навигация на Днепре) вдова Юрия Долгорукого с семилетним Всеволодом и два старших ее сына, Мстислав и Василько, отбыли в Византию ко двору императора Мануила I Комнина, правившего с 1143 по 1180 г. Василько получил в управление четыре города на Дунае, Мстислав – загадочную «область Отскалана». (По русским летописям и сообщениям византийских историков.) В ней некоторые комментаторы этого известия видят графство Яффы и Аскалона в Святой Земле, владение Амори I, иерусалимского короля (1162–1174), которому покровительствовал и, видимо, помогал в подборе военных управленцев Мануил I. (Версия исследователей.) Михалко остался при Глебе Юрьевиче в качестве его подручника (по летописям) и получил в управление Городец Остёрский (по предположению В. Н. Татищева).

1162–1168 гг. Юный Всеволод обосновался с матерью-ромейкой в Константинополе, у именитой и состоятельной родни. В Византии он изучал «свободные искусства»: грамматику, логику, поэтику, риторику, арифметику, осваивал воинскую науку, присутствовал на придворных церемониях, участвовал в богослужениях, посещал – по малости лет как зритель – рыцарские турниры, которые любил устраивать император Мануил I. (Реконструкция событий.)

1167 г. За Переяславлем Южным половцы взяли в плен воеводу Шварна, отца Марии, будущей супруги Всеволода; за пленника был затребован и выплачен значительный выкуп (по летописям), что, несомненно, свидетельствует о его знатности и богатстве.

1168 г. Михалко принял участие в победоносном походе киевского князя Мстислава Изяславича против половцев, затем был им послан с отрядом черных клобуков в Новгород, на помощь сыну Мстислава Роману (будущему объединителю Галицкой и Волынской земель), но попал в плен к смоленским Ростиславичам. (По летописям.) В этом же году Всеволод совершил паломничество в Фессалонику (по-славянски Солунь), к мироточивым мощам своего небесного патрона Димитрия Солунского. Из Фессалоники юный князь отплыл на Русь и не позже ноября (как уже отмечалось выше, время окончания навигации на Днепре) прибыл к брату Глебу в Переяславль Южный. О судьбе матери Всеволода сведений нет. (Реконструкция событий: факт посещения Солуни – по внелетописной статье «А се князи русьстии»; дата и маршрут возвращения на Русь – по предположению.)

1169 г. Всеволод с братом Глебом и другими родичами и сторонниками Андрея Боголюбского выступил в поход на Киев. 8 марта коалиционная рать, возглавляемая сыном Андрея Мстиславом, захватила город. Киев был разграблен, а киевский стол по воле Андрея занял Глеб. Мстислав Изяславич бежал на Волынь. Михалко, выпущенный Ростиславичами на свободу, получил порубежный город Торческ. (По летописям.)

1170 г. Призвав союзников из западнорусских земель, Мстислав Изяславич в марте выгнал Глеба Юрьевича из Киева, но в апреле Глеб вернулся с половецкой конницей, и Мстислав, покинутый ненадежными соратниками, опять поспешил на Волынь. Там и скончался в августе того же года. (По летописям.)

Зима 1170/71 г. Посланные киевским князем Глебом Юрьевичем, Михалко и Всеволод с помощью берендеев и торков отбили очередной половецкий набег. (По летописям.)

1171 г. 20 января при подозрительных обстоятельствах умер Глеб. Начался новый этап борьбы за власть в Киеве. (По летописям.)

1172 г. Состоялось бракосочетание Всеволода и Марии, дочери переяславльского воеводы Шварна, потомка знатного ясского рода. (Дата предположительна.)

1173 г. Назначенный Андреем Боголюбским на киевский стол, Михалко в качестве своих наместников послал в Киев брата Всеволода и племянника Ярополка. Продержавшись у власти пять недель – со второй половины февраля по 24 марта, те были захвачены в плен смоленским князем Давыдом Ростиславичем; в Киеве вокняжился его брат Рюрик. Он осадил Торческ, и Михалко признал себя его вассалом. Вскоре Михалке удалось вызволить Всеволода из плена. Ярополк освободился несколько позже. Младшие Юрьевичи продолжили борьбу за Киев, однако успеха не добились. Вероятно, в этом же году Мария Всеволожая родила первого ребенка – дочь Всеславу. (По летописям. Дата рождения дочери – по предположению историка Л. Е. Морозовой.)

1174 г. 29 июня владимиро-суздальский князь Андрей Юрьевич Боголюбский был убит своими придворными. Во главе злоумышленников стояли бояре Кучковичи, родственники первой жены Андрея, и замешана была в заговоре вторая жена его: по одной версии, аланка, по другой – булгарка. Узнав о смерти князя, «Ростовци, и Сужьдалци, и Переяславци, и вся дружина от мала до велика съѣхашася к Володимерю»[402]. Рассудив, постановили: звать на княжение племянников Андрея Боголюбского Ростиславичей, Мстислава и Ярополка. Посольство, отправившееся за ними в Южную Русь, застало их в Чернигове. Здесь же находились младшие братья Андрея Юрьевича, Михалко и Всеволод. Вместе с племянниками они отбыли в Суздальскую землю. Михалко попытался вокняжиться во Владимире, но ростово-суздальское боярское ополчение и примкнувшая к нему владимирская знать, призвав на помощь муромцев и рязанцев, вынудили его покинуть город. Ростиславичи «роздѣливше волость Ростовьскую сѣдоста княжитъ»[403]: стол во Владимире занял Ярополк, стол в Ростове – Мстислав. Юрьевичи остались ни с чем и вернулись в Чернигов. (По летописям.)

1175 г. Возмущенные грабительскими поборами, чинимыми боярским ставленником Ярополком, владимирцы искали на него управу в «старших» городах земли – Ростове и Суздале. Справедливости не добились и призвали из Чернигова Михалка со Всеволодом. В помощь им черниговский князь Святослав Всеволодич отрядил войско под командованием своего сына Владимира. Юрьевичи продолжили борьбу с ростовосуздальским боярством и его марионетками Ростиславичами – и на сей раз одержали победу. Михалка в походе подвело здоровье, его перемещали на носилках, но это не помешало успеху кампании. 15 июня Юрьевичи торжественно въехали во Владимир. Ростиславичи бежали: Мстислав – в Новгород, Ярополк – в Рязань, к своему зятю Глебу Ростиславичу. Вслед за Владимиром Суздаль и Ростов присягнули Михалке. Став правителем Владимиро-Суздальской земли, Всеволода он посадил на стол в Переяславле Залесском. Мария Шварновна и жена Михалки покинули двор Святослава Всеволодича и прибыли во владения Юрьевичей. От Чернигова до Москвы княгинь сопровождал сын Святослава Олег. В том же году Михалко со Всеволодом пошли на Рязань. Под угрозой осады города Глеб Ростиславич повинился в том, что помогал своим шурьям Мстиславу и Ярополку, и вернул увезенные ими из Владимира ценности и святыни, включая Вышгородскую икону Божьей Матери и меч св. Бориса. Утвердившись во власти, Михалко начал расследовать обстоятельства убийства Андрея Боголюбского. (По летописям.) В том же году в семье Всеволода и Марии появился второй ребенок – дочь Елена (Алёна). (Дата – по предположению Л. Е. Морозовой.)

1176 г. Тяжело заболел князь Михалко Юрьевич. Ожидая, что не сегодня-завтра он умрет, «приведоша Ростовци и боляре Мстислава Ростиславича из Новгорода»[404], и тот возглавил ростовское войско. 20 июня Михалко скончался, и владимирский стол занял Всеволод. Мстислав двинулся на Владимир, Всеволод вышел навстречу и предложил решить спор полюбовно: владимирский стол остается за ним, ростовский – за Мстиславом, а Суздаль пусть сам решает, кто в нем будет княжить. На предложение мира последовал отказ, и 26 июня у р. Липицы состоялась битва, в которой победил Всеволод. Мстислав бежал в Ростов, оттуда в Новгород. Новгородцы его не приняли, он поспешил в Рязань и подговорил своего зятя Глеба Ростиславича выступить против Всеволода снова. Меж тем Всеволод Юрьевич закончил начатое братом Михалком следствие по делу об убиении Андрея Боголюбского и свершил суд над заговорщиками: «Кучковичи поималъ, и в коробы саждая, въ озерѣ истопилъ»[405]. Осенью того же года рязанский князь Глеб Ростиславич пожег Москву и окрестные села. (По летописям.)

Зима 1176/1177 г. Всеволод с верными ему полками: «с Ростовци, и с Суждальци, и со всею дружиною»[406] – двинулся к Рязани на Глеба. Святослав Всеволодич прислал на помощь Всеволоду Юрьевичу своих сыновей Олега и Владимира с черниговской ратью, а Всеволодов племянник Владимир Глебович привел свое войско из Переяславля Южного. Перехватить рязанского князя не удалось: он пошел иною дорогой и вместе с половцами разорил окрестности Владимира, включая Боголюбово, «и села пожже боярьская, а жены и дѣти и товаръ да поганым на щитъ, и многы церкви запали огнемъ»[407]. Получив об этом известие уже у Коломны, Всеволод повернул назад и обнаружил Глеба стоящим за р. Колокшей, с половцами и полоном. Зима выдалась необычайно теплая, ледостав начался в феврале. Противников разделяла водная преграда, и целый месяц они дожидались, пока на быстрой реке установится прочный лед. (По летописям.)

1177 г. Колокша наконец-то замерзла, и на студеных ее берегах 7 марта разгорелась битва, в которой вновь проявилось полководческое умение Всеволода Юрьевича. Разгромив рязанцев, побив половцев, захватив Глеба и сына его Романа, полонив Мстислава Ростиславича и всю его дружину, включая видных ростовских бояр, он вышел победителем из междоусобной войны, охватившей Северо-Восточную Русь после смерти Андрея Боголюбского. К этому времени относится и жесткий урок, преподанный владимирскому князю восставшими горожанами. Всеволод «излишне» милостиво обошелся с пленными родственниками – даже не заточил их в темницу, «и на третии день бысть мятежь великъ в градѣ Володимери, всташа бояре и купци, рекуще: княже, мы тобѣ добра хочемъ и за тя головы своѣ складываемъ, а ты держишь ворогы своѣ просты, а се ворози твои и наши, Суждалци и Ростовци, любо и казни, любо слѣпи, али даи нам»[408]. Всеволод предложил возмущенным владимирцам компромиссный вариант – приказал посадить захваченных князей в поруб и добился у рязанцев поимки и выдачи Ярополка Ростиславича. Тот был схвачен ими в Воронеже и присоединился к владимирским сидельцам. Но эти меры не устроили горожан, и «всташа опять людье вси и бояре, и придоша на княжь дворъ многое мьножьство съ оружьемъ»[409]. Князю пришлось уступить, и его племянников ослепили. Ростиславичей отпустили на волю, и вскоре они чудесным образом прозрели. (По летописям.) Есть версия, что ослепление имитировали: не «вынули очи», а лишь надрезали веки, чтобы кровь залила глаза. (По предположению исследователей.) В этом же году, 30 июня, во владимирской темнице умер рязанский князь Глеб Ростиславич.[410] Другая вынужденная уступка Всеволода своим соратникам связана с новгородскими событиями. Новгород принял на княжение Мстислава Ростиславича и отказался платить дань владимирскому князю. В ответ Всеволод глубокой осенью, когда замерзли северные болота, вторгся в новгородские владения и осадил Новый торг (он же Торжок), управляемый Ярополком Ростиславичем. (По летописям.)

Зима 1177/78 г. Новоторжцы согласились сдать город и уплатить дань, однако в назначенный срок не управились. Всеволод был готов ждать, но его дружина возмутилась: «Мы не цѣловатъ ихъ приѣхали, они, княже, Богови лжють и тобѣ». И сказав так, «оудариша в конѣ и взяша городъ, мужи повязаша, а жены и дѣти на щитъ и товаръ взяша, городъ пожгоша весь за Новгородьскую неправду.»[411]. Случилось это 8 декабря. Пленников новоторжских Всеволод отправил с конвоем во Владимир, а сам с отборной частью дружины приехал к Волоку Ламскому и конницу «пусти на воропъ», то есть на захват и разграбление города. Дружинники взяли в плен и привели к Всеволоду его племянника Ярослава Мстиславича, а жителям Волока Ламского позволили спастись бегством. Город же и хлебные припасы пожгли. (По летописям.)

1178 г. В апреле в Новгороде умер Мстислав Ростиславич, внук Юрия Долгорукого, племянник и заклятый соперник Всеволода. Новгородский стол занял его брат Ярополк, но Всеволод взял под стражу всех купцов-новгородцев, торговавших в Залесской земле, и Ярополк был вынужден оставить Новгород. На опустевший стол новгородцы позвали Романа Ростиславича из Смоленска. В этом же году Всеволод выдал свою племянницу, дочь покойного брата Михалка, за Владимира Святославича, верного соратника Юрьевичей. Эта свадьба открыла целую серию брачных союзов, благодаря которым Всеволод Юрьевич значительно укрепил свое положение среди владетелей русских земель. Незадолго до Дмитриева дня (26 октября) у Всеволода и Марии родилась дочь Сбыслава, в крещении Пелагея. (По летописям.)

1179 г. Новгородцы «показали путь» Роману Ростиславичу, и 1 ноября на княжение в Новгород прибыл его брат Мстислав. (По летописям.)

1180 г. В ночь с 13 на 14 июня в Новгороде умер Мстислав Ростиславич, внук Мстислава Великого. По приглашению новгородцев опустевший стол занял 17 августа Владимир, сын черниговского князя Святослава Всеволодича. Меж тем молодые рязанские князья Глебовичи, Всеволод и Владимир, пожаловались Всеволоду Юрьевичу как «господину и отцу», что их старший брат Роман, по наущению своего тестя Святослава Всеволодича, отнимает у них волости. Всеволод пошел на Рязань, по пути захватил в Коломне Святославова сына Глеба, шурина Романа Глебовича, и вскоре замирил рязанских князей, раздав им волости по старшинству. В том же году средняя сестра Марии была выдана Всеволодом за Ярослава, сына покойного киевского князя Владимира Мстиславича. (По летописям.) Вероятно, в том же году у Всеволода и Марии родилась дочь Верхуслава, в крещении Анастасия. (Дата рассчитана по летописным данным.)

Зима 1180/81 г. Черниговский князь Святослав Всеволодич, возмущенный тем, как Всеволод Юрьевич поступил с его родней – сыном Глебом и зятем Романом, разорвал добрососедские отношения с владимирским князем и, призвав на помощь половецкую конницу, вторгся в его владения. При впадении р. Твери (ныне р. Тверца) в Волгу к Святославу присоединился Владимир с новгородским полком. Разоряя по пути приволжские города и села, отец и сын двинулись в сторону Переяславля Залесского, но в 40 верстах от города путь им заступило войско Всеволода и его рязанских и муромских союзников. Двухнедельное «стояние» на р. Влене (р. Веля, приток Дубны) вчерашних соратников, ставших в одночасье противниками, закончилось победой владимирского князя. (Подобная «выжидательная стратегия» – во избежание кровопролитных сражений – и в дальнейшем использовалась Всеволодом в борьбе с недружественными Рюриковичами и неприятелями-иноземцами.) «Убояся разводья», то есть опасаясь весенней распутицы, Святослав отступил, оставив противнику обоз, но в отместку спалил Дмитров. (По летописям.)

1181 г. Святослав Всеволодич направился с сыном в Новгород, посадив Ярополка Ростиславича «на Новѣмъ торгу» – в Торжке. В этом же году Рюрик Ростиславич уступил киевский стол Святославу Всеволодичу, получив за это часть его владений в Киевской земле (Белгород, Овруч, Вышгород) и став тем самым его соправителем. Вскоре Ярополк Ростиславич предпринял набег на волжские владения Всеволода Юрьевича. Владимирский князь подступил к Торжку, и после месячной осады город сдался. Захватив Ярополка и новоторжцев с женами и детьми, Всеволод возвратился во Владимир. В канун зимы новгородцы «показали путь» Владимиру Святославичу и обратились с просьбой к Всеволоду Юрьевичу дать им князя. (По летописям.)

1182 г. В Новгороде вокняжился Всеволодов свояк Ярослав Владимирович. Пленные новоторжцы были отпущены домой. При посредничестве Рюрика Ростиславича Всеволод Юрьевич замирился со Святославом Всеволодичем, вернув ему сына Глеба и отдав за другого его сына, Мстислава, младшую сестру Марии Шварновны. (По летописям.) В этом же году, обеспокоенный участившимися стычками с волжскими булгарами, Всеволод обратился за военной помощью к Святославу и другим своим союзникам. (По летописям и «Истории Российской» В. Н. Татищева.)

1183 г. Коалиционные войска под общим командованием Всеволода Юрьевича переправились на судах в земли Волжской Булгарии. В составе русской флотилии летописцем впервые упомянуты галеи – византийско-итальянские (по происхождению) парусно-гребные суда, предшественники средневековых галер. Высадившись на левом берегу Волги, русская пехота и конница двинулись на восток. Для охраны судов Всеволод отрядил белоозерский полк. В пути коалиционная рать пополнилась половцами. Совершив переход к столице булгар – «великому городу» Биляру, войско Всеволода осадило его. Тем временем белоозерский полк наголову разбил отряды булгар, пытавшиеся захватить русские суда. Главным результатом похода стало заключение мира с Волжской Булгарией на прежних, времен Юрия Долгорукого, условиях, выгодных для Владимиро-Суздальской земли. Дополнительный эффект экспедиции состоял в том, что усилилось восточнорусское влияние в мордовских землях. (По летописям.)

1184 г. Всеволод не принял Николу Гречина, которого митрополит Киевский и всея Руси Никифор II поставил на епископскую кафедру в Ростове «на мьздѣ», то есть за подношение. Свой отказ владимиросуздальский князь, уважая традиции местного народоправства, мотивировал тем, что «не избраша сего людье землѣ нашѣѣ»[412]. По настоянию Всеволода Юрьевича и при поддержке киевского князя Святослава Всеволодича Ростовскую кафедру занял 11 марта игумен Спасо-Преображенского монастыря на Берестове Лука, который был «смѣрен же и кротокъ, рѣчью и дѣломъ»[413]. 18 апреля пожар во Владимире уничтожил почти все постройки, включая 32 церкви. Полностью выгорел и пришел в аварийное состояние Успенский собор. Начались работы по его укреплению и обстройке галереями. (По летописям.) Всеволод обратился с просьбой к византийским властям о присылке мастеров по фрескам и даровании некоторых солунских святынь для задуманного им храма во имя св. Димитрия. (По предположению.) Летом того же года киевский князь Святослав Всеволодич во главе объединенного войска южнорусских владетелей предпринял поход против половцев. Его союзник Всеволод Юрьевич, князь владимиро-суздальский, чьи ратники вернулись не так давно с другой войны и чья столица только что сгорела дотла, уклонился от участия в новой кампании. Не откликнулись на призыв Святослава и младшие родственники его: родной брат – Ярослав Всеволодич, занимавший стол в Чернигове, и двоюродный – Игорь Святославич, княживший в Новгороде-Северском. 30 июля на р. Орели коалиционная рать Святослава разбила степняцкую орду, возглавляемую ханом Кобяком, семь тысяч половцев и их предводитель попали в плен. (По летописям.) Дальнейшую судьбу Кобяка источники не проясняют, но есть версия, что в Киеве его убили. (По предположению, основанному на тексте «Слова о полку Игореве».)

1185 г. В феврале к южнорусским рубежам подступил хан Кончак, но в сражении 1 марта на р. Хорол был разбит войсками Святослава Всеволодича. Новгород-северский князь Игорь Святославич, завидуя успехам двоюродного брата, тоже решил стяжать славу победителя и 13 апреля с родным братом Всеволодом и еще несколькими князьями выступил против половцев. 1 мая произошло солнечное затмение. Грозное предзнаменование не остановило дерзких воителей. Игорева рать общей численностью около шести тысяч человек углубилась в степи и там попалась на испытанную уловку кочевников: отступив после стычки передовых отрядов, половцы заманили русское войско в свое расположение и замкнули кольцо. 12 мая Игорь предпринял отчаянную попытку прорваться назад, к Северскому Донцу. Битва продолжалась три дня и завершилась полным уничтожением русской рати превосходящими силами противника. (Гибель немалого по тем временам войска ослабила оборонный потенциал Южной Руси. Развивая успех, половцы начали вторгаться во владения Новгорода-Северского и Переяславля Южного.) Меж тем залесский город Владимир продолжал отстраиваться после пожара, жизнь в столице наладилась и текла своим чередом. 18 мая «оу великаго князя Всеволода»[414] родился долгожданный сын-первенец – Константин. Это первое летописное упоминание нового титула Всеволода Юрьевича. В том же году он послал на булгар своих воевод с городчанами – ратниками из гарнизона Городца, крепости на Волге. И взяли они села многие, и возвратились назад с полоном. Экспедиция носила явно локальный характер[415] и не преследовала политических целей: недаром в числе ее руководителей не было ни одного князя. Этим же годом датированы малоприятные для Всеволода события: изгнание новгородцами его свояка и ставленника Ярослава Владимировича и ожесточенная распря между рязанскими князьями Глебовичами, которых, по праву и долгу их покровителя, вынужден был умиротворять Всеволод Юрьевич. (По летописям.)

1186 г. 2 мая в семье Всеволода и Марии родились близнецы Борис и Глеб. 15 июня состоялось бракосочетание Всеславы, дочери великого владимирского князя Всеволода Юрьевича, и Ростислава, сына черниговского князя Ярослава Всеволодича. В этом же году во ВладимироСуздальской земле разразилась эпидемия: «Бысть болесть силна в людех вельми, не бяше бо ни одиного же двора безъ болнаго»[416]. (По летописям.)

1186/87 г. По горячим следам драматических событий – гибели отважных соратников Игоря Святославича и злоключений их честолюбивого предводителя – в Южной Руси (на Киевщине или Черниговщине) было сложено одно из величайших произведений древнерусской литературы – «Слово о полку Игореве». (Время и место создания – по предположению большинства авторитетных исследователей.) В этой лиро-эпической поэме описываются действительные события и характеризуются реальные люди – современники безымянного автора. Всеволода Юрьевича он оценивает исключительно высоко. В эпизоде, относящемся к событиям 1185 г., киевский князь Святослав Всеволодич обращается к своему северному союзнику так: «Великий княже Всеволоде!» Иначе говоря, великокняжеский титул правителя ВладимироСуздальской земли признается за ее пределами сразу же после его официального принятия Всеволодом Юрьевичем. (В порядке комментария.) Укрепив свое положение среди владетелей русских земель и чужеземных государей и обретя сыновей-наследников, Всеволод задумывается о династической эмблеме – по образцу тех, что размещали на своих щитах и стягах знатные европейские рыцари, которых он впервые увидел в Константинополе, на устраиваемых Мануилом I Комнином турнирах. Эмблематической фигурой владимирской великокняжеской династии становится «лютый зверь», напоминающий, с одной стороны, рельефы львов и леопардов на стенах владимирских храмов, с другой – изображения барса на фамильных реликвиях жены Всеволода Марии, дочери Шварна Зихского, представителя знатного аланского рода. (По предположению.)

1187 г. Умер во младенчестве сын Всеволода Борис. В этом же году Всеволод Юрьевич по просьбе новгородцев повторно отправил княжить в Новгород свояка Ярослава Владимировича. (По летописям.)

1188 г. 26 сентября в Белгороде сочетались браком восьмилетняя Верхуслава, дочь великого владимирского князя Всеволода Юрьевича, и Ростислав, сын белгородского князя Рюрика Ростиславича. 29 сентября на третьем году жизни умер сын Всеволода Глеб. 10 ноября преставился епископ Ростовский Лука. 26 ноября Мария родила сына Юрия, крещенного в честь св. Георгия. (По летописям.)

1188–1191 гг. В резиденции Всеволода возведен его дворцовый храм – Дмитриевский собор. (Датировка Т. П. Тимофеевой. Традиционно храм во имя св. Димитрия датируется 1193/94-1197 гг.)

1190 г. По представлению великого князя Всеволода Юрьевича его духовник Иоанн 23 января был хиротонисан в епископа Ростовского митрополитом Никифором. 8 февраля у Всеволода и Марии родился сын Ярослав, крещенный Федором. (По летописям.)

1191 г. 28 июля состоялись постриги Всеволодова сына Юрия, в крещении Георгия. В этот же день посадили юного княжича на коня. (По летописям.)

1192 г. 23 июля пожар во Владимире уничтожил половину города, включая 14 церквей. (Месяц уточнен Н. Г. Бережковым.)

1193 г. 4 июня в стольном городе Владимире Всеволод заложил Детинец. (По летописям.) Очевидны цели, которые преследовала постройка внутренней крепости: усиление обороноспособности столицы перед лицом внешнего врага, ограждение великокняжеской резиденции от доступа возможных мятежников, защита дворца и главных владимирских соборов от опустошительных пожаров. (По предположению.) В этом же году, 25 октября, у Всеволода и Марии родился сын Владимир, в крещении Дмитрий. (По летописям.)

1194 г. 25 июля умер киевский князь Святослав Всеволодич из рода Ольговичей. Стол в Киеве при поддержке Всеволода занял его сват Рюрик Ростиславич. Тем самым вся полнота киевской власти перешла к Мономашичам. (По летописям.)

1195 г. 27 марта у Всеволода и Марии родился сын Святослав, крещенный Гавриилом. (По летописям.)

1196 г. 12 марта черниговские Ольговичи при поддержке полочан разгромили смоленское войско и взяли в плен Мстислава Романовича, племянника смоленского князя Давыда Ростиславича. Летом Всеволод и его соратники, рязанские и муромские князья, выступили на помощь смоленским союзникам и совершили вместе с ними рейд по северным владениям Чернигова. Это укрепило позиции киевского князя Рюрика Ростиславича, брата Давыда. Не решившись на сражение, черниговский князь Ярослав Всеволодич и его сородичи запросили мира. Смоленский князь Давыд Ростиславич и рязанские князья настаивали на продолжении войны, но Всеволод согласился на предложенный Ольговичами мир, потребовав при этом освободить плененного ими Мстислава. Единоличным решением Всеволода Юрьевича был крайне недоволен его союзник киевский князь Рюрик Ростиславич, ведь Ольговичи покушались на его трон. (По летописям.) Всеволод Юрьевич мог разгромить их, но не стал этого делать, чтобы тем самым не усилить – себе же во вред – соперников Чернигова. (По оценке историков.) В знак победного окончания войны великий князь Всеволод наградил своего верного союзника – смоленского князя Давыда Ростиславича, даровав ему герб, подобный собственному. (По предположению.) Изображение «лютого зверя» стало династическим знаком смоленских князей, о чем свидетельствует фигура хищника на печати представителя их рода Федора Ростиславича Черного и книжная миниатюра, где на щите его небесного патрона св. Феодора Стратилата помещен «восстающий» барс. (По мнению ряда исследователей.) Осенью Всеволод Юрьевич возвратился во Владимир и принял участие в освящении двух новопостроенных соборов. (По летописям.)

1197 г. 10 января во Владимир прибыла «доска гробная из Селуня» – чудотворная икона св. Димитрия. В городских стенах крестный ход с перенесением иконы возглавили великий князь Всеволод Юрьевич, великая княгиня Мария Шварновна и святитель Иоанн, епископ Ростовский. Мироточивый образ великомученика и полученную ранее «сорочку» его поместили в Дмитриевский собор. (По летописям.) Так сбылась «византийская» мечта младшего Юрьевича о превращении Владимира во «вторую Фессалонику» – город, покровительствуемый Димитрием Солунским и почитающий его. (По мнению ряда исследователей.) В этом же году, 28 августа, в семье Всеволода и Марии родился сын Иван. (По летописям.)

1198 г. 30 апреля Всеволод Юрьевич выступил против половцев, которые угрожали Рязанской земле, находившейся под покровительством Владимирского великого княжения. В походе к Дону отца сопровождал старший сын Константин, которому 18 мая исполнилось 13 лет. Степняки, узнав о приближении русских войск, бежали к морю, и 6 июня Всеволод и Константин с победой вернулись домой. 25 июля во Владимире вспыхнул пожар. Сгорела едва ли не половина города, включая 16 церквей. В том же году тяжело заболела великая княгиня Мария. (По летописям.)

1199 г. 15 июля Всеволод Юрьевич заложил церковь во имя Успения Богородицы в Свято-Успенском женском монастыре, получившем в честь его супруги название Княгинин. (По летописям.)

1201 г. Всеволод Юрьевич по договоренности с галицко-волынским князем Романом Мстиславичем отдал киевский стол Ингварю Ярославичу. (По летописям.)

1202 г. Рюрик Ростиславич, изгнанный из Киева, вновь утвердился на его столе лишь после того, как совершил крестоцелование Всеволоду и детям его. (По летописям.)

1203 г. Роман Мстиславич и Всеволод Юрьевич обменялись с Ольговичами послами, которые приняли у князей взаимное крестоцелова-ние, – «и бысть мир». Увы, недолго: до тех пор, пока оставался жив объединитель Галицкой Руси Роман Мстиславич. (По летописям.) В этом же году венецианцы и французы – участники четвертого крестового похода, воспользовавшись дворцовой борьбой в Византии, осадили и наутро 18 июля штурмом взяли Константинополь, невзирая на согласованный запрет «цесаря немецкого» Филиппа (императора Священной Римской империи Филиппа Швабского) и папы Римского Иннокентия III, сформулированный их русским современником так: «нѣ воевати на Цесарьградъ… пакости не деите Грѣчьскои земли»[417]. Сложенная очевидцем событий или записанная с его слов, «Повесть о взятии Царьграда фрягами», как на Руси называли итальянцев, сохранилась в составе Новгородской первой летописи. Автор повествования обнажает корыстолюбие и беспринципность захватчиков: «Фрязи же и вси воеводы их възлюбиша злато и сребро… а цесарева велѣния забыша и папина…»[418]. Крестоносцы восстановили на византийском троне Исаака II Ангела, в соправители ему дали сторговавшегося с ними Алексея IV, его сына, и потребовали плату за свои услуги. Получив не более половины обещанного Алексеем вознаграждения (больше у Ангелов попросту не было), стали роптать и бряцать оружием. (По летописям и хроникам.)

1204 г. Алексей IV Ангел был низложен, и в начале февраля византийский престол занял Алексей V Дука, бескомпромиссный противник латинских «варваров». Он сразу начал укреплять оборону столицы. Но казна была пуста, и, когда крестоносцы пошли на приступ, наемная гвардия императора отказалась драться, требуя денег. Стены и башни города обороняли добровольцы и царская охрана. Утром 13 апреля гвардия сдалась. Константинополь был разграблен и разорен, земли Империи победители разделили между собой. Русский рассказчик, осознавая масштаб трагедии, заключает: «И тако погыбе царство богохранимаго града Костянтина и земля Грѣчьская…»[419]. (По летописям и хроникам.) Автор «Повести…», как предполагает ряд ее исследователей, – новгородец. С Новгородом у Владимира на Клязьме тесные связи. Странно, что известие о падении Царьграда и расчленении «Греческого царства» не вошло во Владимирский свод. Не менее удивительно, что и южнорусские летописцы, близкие митрополиту Киевскому и всея Руси, византийскому ставленнику, обошли вниманием это эпохальное событие. Лишь в XV в. новгородская «Повесть…» была включена в общерусские летописные своды. (В порядке комментария.)

1205 г. 1 марта Всеволод Юрьевич послал старшего сына Константина княжить в Новгород вместо малолетнего Святослава. 2 марта Мария Шварновна приняла в Княгинином монастыре пострижение в иноческий чин, а перед самою смертью – схиму с именем Марфа. 19 марта она скончалась в обители. (В ней Мария Всеволожая и покоится. Местно почитается как святая благоверная великая княгиня; память ее отмечается 19 марта / 1 апреля – в день кончины, а также 23 июня / 6 июля – в Соборе Владимирских святых.) В этом же году, 19 июня, в бою с поляками близ города Завихвоста погиб Роман Мстиславич, князь галицко-волынский. Стол в Галиче занял его сын Даниил. В Киеве опять вокняжился Рюрик Ростиславич. Недолгий мир в Южной Руси закончился. (По летописям.)

1206 г. Черниговский князь Всеволод Чермный после неудачного похода на Галич занял Киев и разослал своих посадников по всем городам Киевской земли. Из Переяславля Южного он изгнал Ярослава, сына Всеволода Большое Гнездо. В том же году Рюрик Ростиславич, призвав на помощь родичей и союзников, выгнал Всеволода Чермного из Киева, а сына его из Переяславля. Киевский стол вновь занял Рюрик, а переяславльский – его сын Владимир. (По летописям.)

1207 г. Ольговичи во главе с черниговским князем Всеволодом Чермным и призванные им половцы в очередной раз выступили против Рюрика Ростиславича. Он, убоявшись, бежал из Киева, и киевский стол занял Всеволод Чермный, «много зла створивъ землѣ Рустѣи»[420]. Союзник Рюрика Всеволод Большое Гнездо, узнав, что «Олговичи воюют с погаными землю Рускую» (в узком смысле, то есть Среднее Приднепровье), возмутился: «То ци тѣмъ отчина однѣм Руская земля, а нам не отчина ли?»[421] – и начал собирать войска для похода на Чернигов. По призыву отца в Москву прибыл Константин с новгородцами, псковичами, ладожанами и новоторжцами. 19 августа Всеволод Юрьевич вышел из Владимира. Соединившись в Москве с Константином и другими сыновьями – Юрием, Ярославом и Владимиром, он пошел к Оке, где взял под стражу прибывших сюда по вызову Константина рязанских князей, которые, как стало известно в результате доноса и затем было подтверждено дознанием, изменили владимирскому великому князю, сговорившись с Ольговичами. Затем Всеволод Юрьевич, войско которого пополнили также белоозерцы и муромцы, осадил и вынудил сдаться 18 октября Пронск, после чего подступил к Рязани. Узнав об аресте рязанских князей и осаде их главного города, Рюрик Ростиславич воспрянул духом, собрался с силами и вернул себе Киев. Меж тем депутация рязанцев и епископ Арсений упросили Всеволода Юрьевича пощадить Рязань, и он 21 ноября вернулся во Владимир. Тою же зимой по приговору рязанского веча были высланы к нему остальные князья, а также княгини, включая тех, чьи мужья были арестованы раньше. В Новгород Всеволод Юрьевич отправил Святослава, а Константину дал в управление Ростов и пять городов в придачу. (По летописям.)

1208 г. Всеволод Большое Гнездо послал княжить в Рязань своего сына Ярослава. Рязанцы к нему целовали крест, но потом захватили его людей и заключили в оковы, а некоторых уморили, засыпав в погребах. Чаша терпения владимирского великого князя переполнилась: Всеволод с сыновьями пришел под стены Рязани, встретил выпущенного рязанцами Ярослава, выслушал «буюю рѣчь», которую они прислали «по своему обычаю и непокорьству»[422], и повелел всем жителям покинуть город «с товаром», то есть с движимым имуществом. После чего мятежная Рязань была сожжена. Затем та же участь постигла Белгород Рязанский. Со всеми своими полками Всеволод вернулся во Владимир, уведя с собой рязанцев и епископа их Арсения. (По летописям.) Эта суровая мера, обычная по тем временам, имела характерную для действий Всеволода особенность: кровь не пролилась. Не были чрезвычайными и масштабы переселения рязанцев. Кто населял раннесредневековый русский город? Княжеская семья и двор, старшая дружина (бояре), младшая дружина, священники и служители городских церквей, купцы и ремесленники. Сколько человек могло проживать в Рязани в начале XIII в.? По расчетам историков, около восьми тысяч[423]. Несколько процентов от населения земли, которое в основном составляли сельские жители: землепашцы, бортники, охотники, рыбаки – отчасти лично свободные, отчасти подневольные люди, не имевшие, в отличие от большинства горожан, права голоса на вече и самой возможности участия в нем. Эти люди не могли отвечать за решения, принятые в главном городе их земли теми, кто от ее имени целовал крест князьям, а потом изменял им. И эти бесправные деревенские жители остались на своей земле. А правоспособные обитатели стольной Рязани: ратники-бояре, представители духовенства, торговцы и мастеровые – тоже никуда не пропали: они пригодились Всеволоду в его быстро строящихся и богатеющих городах-крепостях. (В порядке комментария.)

1209 г. Овдовевший Всеволод Юрьевич сочетался вторым браком с Любавой, дочерью витебского князя Василька Брячиславича. (По летописям.) О детях, рожденных в этом браке, сведений нет. Православная энциклопедия датирует вторую женитьбу Всеволода 2010 г. и называет новую супругу князя Софией. Вероятно, таково крестильное имя Любавы. С другой стороны, известно, что мощи второй жены Всеволода Юрьевича почивают в Свято-Успенском Книгинином монастыре, и похоронена там она под именем Анны[424]. Возможно, это имя приняла Любава-София при пострижении в монашество перед смертью. (В качестве предположения.)

Зима 1209/10 г. Торжок занял, захватив дворян новгородского князя Святослава Всеволодича и взяв в оковы его посадника, торопецкий князь Мстислав Мстиславич, из младшей ветви смоленских владетелей (вошел в историю с прозвищем «Удатный»; дед Александра Невского по материнской линии). Всеволод Юрьевич послал на Торжок Константина и других своих сыновей. Узнав о приближении владимирского войска, Мстислав ушел в Новгород. Новгородцы сместили и заключили во владычном дворе Святослава и его свиту, а на княжеский стол посадили Мстислава. Тот снарядил войско и выступил против Всеволода. В Полоцке, куда завернул Мстислав, его застало владимирское посольство: Всеволод предлагал обменять Святослава с придворными на новгородских гостей, задержанных вместе с их товаром во Владимиро-Суздальской земле. На том целовали крест и взяли мир. Мстислав отправился в Новгород, а Константин и его братья повернули от Твери назад. В пути их нагнал отпущенный на свободу Святослав, и Всеволодичи возвратились во Владимир. (По летописям.)

1210 г. При посредничестве митрополита Киевского и всея Руси Матфея Мономашич Всеволод Юрьевич Большое Гнездо замирился с Ольговичами. Старейшина их рода Всеволод Святославич Чермный занял трон в Киеве, а свой черниговский стол передал Рюрику Ростиславичу, свояку и союзнику Всеволода Юрьевича. Жены рязанских князей были отпущены на свободу, но сами Глебовичи и их сторонники оставались в плену – до кончины того, кому они присягали на верность и кого предали. (По летописям.)

Великий князь Всеволод назначает наследником второго сына Георгия.

Литография по рис. Б. А. Чорикова. Ок. 1836 г.

1211 г. Закрепляя мир с Ольговичами, Всеволод Большое Гнездо женил своего сына Юрия на дочери киевского князя Всеволода Святославича Чермного Агафье. В этом же году Всеволод Юрьевич дважды пытался вызвать к себе Константина, «дая ему по своемъ животѣ Володимерь, а Ростов Юрью дая»[425], но старший сын отказался приехать к отцу: он не желал расставаться с ростовским столом взамен владимирского, он хотел занимать оба стола, оставив Юрию Суздаль. Тогда, оскорбленный непослушанием наследника, Всеволод «созва всѣхъ бояръ своихъ с городовъ и съ волостей, и епископа!оана, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны и вси люди»[426], и этот соборный съезд представителей Владимиро-Суздальской земли утвердил указ великого князя, которым тот назначил своим преемником Юрия, «приказа же ему и братью свою»[427]. Константин не смирился с волей отца, нарушавшей обычный порядок престолонаследия, не удовольствовался полученным ростовским столом, не пожелал подчиняться младшему по возрасту брату, и после смерти Всеволода Юрьевича его сыновья повели ожесточенную борьбу за великое княжение Владимирское. (По летописям и трудам историков.)

1212 г.15 апреля(28 н.c.), после воскресной Божественной Литургии, скончался великий князь Всеволод, в святом крещении Дмитрий, сын Юрия, внук Владимира Мономаха, «благочестиваго князя всея Руси»[428]. До кровопролитной Липицкой битвы между его сыновьями оставалось четыре года. До монгольского нашествия на Русь – без малого 26 лет. (По летописям.) Погребли Всеволода Юрьевича в Андреевском приделе владимирского Успенского собора, рядом с Андреем Боголюбским. В жизни земной не довелось единокровным братьям побыть вместе; в жизни загробной, в сознании соотечественников они всегда один подле другого. Всеволод простил обиду, которую причинил ему властный родич, изгнавший его с матерью и другими ее сыновьями из отчей земли, и память брата и князя Андрея отметил по-братски и по-княжески: наказал низких его убийц и продолжил его высокое служение.

Заключение

Знакомство с жизнью и деятельностью Всеволода Большое Гнездо убеждает в самобытности натуры и самостоятельности политики этого восточнорусского правителя. Несерьезны попытки представить владимирского князя послушным исполнителем воли Византии, этаким «агентом влияния» – на том основании, что его матерью была, определенно, ромейка, а воспитывался и обучался он в Константинополе.

В качестве иллюстрации превратного представления о Всеволоде Юрьевиче и его предшественниках читателю предлагаются выдержки из недавно изданной книги, которая становление древнерусской государственности сводит к реализации византийского проекта, а знаменитых русских князей представляет имперскими марионетками: «…государство Киевская Русь было создано под непосредственным контролем Византии… Русские князья, над которыми империя утрачивала контроль, заменялись более лояльными лидерами. Для укрепления своего влияния в Киевской Руси Византия использовала браки молодых русских князей с греческими царевнами… Следствием данных браков явилось создание ключевых позиций влияния в Древней Руси, таких князей как Всеволод Ярославович, Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо… В XII веке перспективные русские князья проходили многолетнее обучение в Византии… В частности такое обучение прошел князь Всеволод Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого, занимавший впоследствии владимирский престол на протяжении длительного срока»[429].

Что же получается? Андрей Боголюбский, с виду суверенный правитель, не терпящий вмешательства в свои дела, а по сути «ключевая позиция влияния» Византии, отправляет в Константинополь малолетнего брата, чтобы там его завербовали, обучили основам агентурной деятельности и прислали обратно – для продолжения подрывной работы его предшественников в интересах Восточной Римской империи. Очень странная история…

Если Всеволод и выполнял чью-то волю, то это была воля его соотечественников, правоспособных горожан, к мнению которых он прислушивался и в молодые, и в зрелые годы. Но решение, которое отвечало коренным интересам своей земли, а не какой-то иной державы, принимал сам, на правах предводителя беря ответственность на себя. Не плестись по чужим следам, не метаться из стороны в сторону, а упорно прокладывать свой собственный путь, пользуясь высокими ориентирами, заданными предшественниками, и не забывая при этом поглядывать под ноги, – вот тот главный «византийский урок», что усвоил владимирский князь. В нем, младшем сыне Мономашича Юрия Долгорукого и знатной византийки, получившем образование в Константинополе, равновесно соединились ромейская расчетливость и русская широта души, изысканный вкус воспитанника тысячелетней христианской традиции и чуткое понимание обычаев и порядков юной, по меркам истории, лесной страны.

Выделим главные достижения Всеволода Юрьевича:

– предотвратил, отодвинул на четыре десятилетия распад Владимиро-Суздальской земли, угрожавший ей после убийства Андрея Боголюбского; укрепил ее позиции в Новгородской, Смоленской, Черниговской, Рязанской и Муромской землях, то есть по всему периметру своих владений; обезопасил ее от юго-восточной угрозы, замирившись с булгарами, подчинив мордву и прогнав до моря половцев;

– приблизив к себе купечество, повысил его социальный статус, роль в экономике и политике; обезопасив Волжский путь, сделал торговлю, как внутреннюю (с другими русскими землями), так и внешнюю (со странами Волжско-Каспийского региона), одним из главных источников благосостояния своей земли;

– в Суздале, Владимире, Переяславле Залесском, Москве, Дмитрове, Городце на Волге и ряде других городов перестроил старые укрепления и соорудил новые; основал несколько монастырей и церквей, обновил во Владимире Успенский собор и возвел дворцовый храм во имя св. вмч. Димитрия, ставший хранилищем чудотворных солунских реликвий;

– способствовал развитию летописания в Северо-Восточной Руси, организовал и держал под личным присмотром создание Владимирского свода;

– признанный старейшиной в роду Мономашичей, связанный дружественными отношениями с Киевом, а затем и Галичем, улаживал распри между ближними и дальними родичами;

– в итоге своего пребывания у власти раздвинул границы великого княжения до тех пределов, в которых оно впоследствии было названо Владимирской Русью, колыбелью отечественной государственности.

А вот некоторые не столь известные новшества, связанные с его державной деятельностью:

– в условиях обособления крупных русских княжений, становящихся самостоятельными государствами, начал последовательно использовать институт династического брака не для того, чтобы породниться с

правящими домами Европы и тем самым возвыситься в глазах подданных и чужеземцев, но чтобы упрочить союзнические отношения между русскими землями;

– успешно применил к отечественной действительности византийский опыт умиротворения конфликтующих сторон, систему сдержек и противовесов для поддержания баланса сил между непостоянными союзниками и временными противниками – при своем доминировании над теми и другими;

– первым из правителей обособившихся русских земель официально принял титул великого князя, ставший наследственным – передаваемым преемнику верховной власти в земле;

– первым (или одним из первых) среди князей Руси обзавелся династической эмблемой, сравнимой по достоинству с наследственными отличительными знаками западноевропейских государей и предвосхищавшей будущие российские гербы;

– для легитимации указа о передаче великокняжеской власти, нарушавшего обычный порядок престолонаследия, созвал первый в русской истории съезд полномочных представителей всех городов и волостей земли, всех слоев свободного населения, – съезд, который стал прообразом грядущих земских соборов.

Есть за что помянуть добрым словом Всеволода Юрьевича. И есть чему поучиться на его примере.

Примечания

1

Из доступных читателю кратких жизнеописаний научно-справочного характера можно рекомендовать следующее: Всеволод (Димитрий) Большое Гнездо / А. А. Горский, А. В. Кузьмин, Е. В. Романенко и др. // Православная энциклопедия. Т 9. М., 2005. С. 552–557.

2

Падение редуцированных — фонетический процесс утраты [ъ] и [ь] как самостоятельных фонем, завершившийся в древнерусском языке в основном в XII столетии (в северных диалектах – в XIII в.). Эти сверхкраткие гласные звуки исчезли в слабых позициях (в конце слова, перед гласным полного образования, перед сильным редуцированным), а в сильных (в слоге, предшествующем слабому [ъ] или [ь]) – изменились в гласные полного образования [о] и [е] (например: вънъзити – > вонзить, бьрьвьно – > бревно).

3

«Византией» стали именовать Восточную Римскую империю уже после ее падения западноевропейские историки (Византий, греч. Вп^иѵтіоѵ, – город, на месте которого император Константин Великий возвел Новый Рим, позднее получивший неофициальное название Константинополь).

4

В летописных источниках Древнерусское государство называется «Русь» или «Русская земля», в византийских текстах – Рюоіа. Термин «Киевская Русь» появился в конце XVIII в. В современной историографии он используется как для обозначения единого государства, существовавшего до середины XII в., так и для названия общей территории с номинальным центром в Киеве, которую занимали русские земли в последующий столетний период: от обретения ими политической самостоятельности – до признания зависимости от монгольских ханов.

5

Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 9–16.

6

См.: Бережков Н. Г. Указ. соч.: на с. 307 приведен список работ Н. В. Степанова, который первым признал одновременное существование на Руси двух стилей летоисчисления. Список других работ Н. Г. Бережкова см.: Проблемы источниковедения. Вып. 6. 1958. С. 358.

7

Кошелев А. Д. Предисловие издателя // ПСРЛ. Т 1. Лаврентьевская летопись. М., 1997. С. E.

8

ВаоЛеіа тйѵ 'Рюраіюѵ – «Царство (империя) ромеев (римлян)» – греческое название Восточной Римской империи.

9

ПСЛР. Т 15. Летописный сборник, именуемый Тверской летописью. СПб., 1863. Стб. 221.

10

Залесская земля — старинное название междуречья Оки и Волги; то же, что Владимиро-Суздальская (Ростово-Суздальская) земля.

11

ПСРЛ. Т 2. Ипатьевская летопись. 2-е изд. М., 2001. Стб. 521–522. – Сыновец — племянник.

12

ПСРЛ. Т 7. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 76.

13

Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X – первой половине XIII в. М., 1977. С. 149–150; Назаренко А. В. Андрей Юрьевич Боголюбский // Православная энциклопедия. Т 2. М., 2001. С. 393–398.

14

ПСРЛ. Т 1. Стб. 354; ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 543.

15

См.: Пчелов Е. В. Генеалогия семьи Юрия Долгорукого // Ruthenica. Т III. Киів, 2004. С. 68–79.

16

Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг (Из истории русско-византийских отношений XII в.) // Византийский временник. 1962. Т. XXI. С. 36–37.

17

Грамота цареградского патриарха Луки Хрисоверга к Андрею Боголюбскому // Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. II. Прилож. 2 к т. 3. М., 1995. С. 581–582.

18

См.: Митрополиты Киевские и всея Руси / Сост. А. В. Поппэ. Авто-риз. пер. с нем. А. В. Назаренко // Щапов Я. Н. Государство и Церковь в Древней Руси. М., 1989. С. 196–198.

19

Величко А. М. Политико-правовые очерки по истории Византийской Империи. М., 2008. С. 69–70.

20

Там же. С. 223–224.

21

Там же. С. 96.

22

Воронин Н. Н. Указ. соч. С. 38.

23

ПСРЛ. Т 1. Стб. 352.

24

Грамота цареградского патриарха Луки Хрисоверга. С. 582

25

Там же.

26

Соборное деяние о русском [митрополите] кир Киприане / Пер. с греч. А. С. Павлова // Мейендорф И., прот. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке. Paris, 1990. URL: http://www.sedmitza.ru/text/438255.html.

27

ПСРЛ. Т 1. Стб. 371–372.

28

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 294. – О собственных детях Ярополка точных сведений нет. Возможно, его сыном был упоминаемый в летописях «Василко Ярополчич» (см.: ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 411, 525, 550; ПСРЛ. Т. 7. С. 78, 80).

29

ПСРЛ. Т 1. Стб. 256–257.

30

Там же. Стб. 301.

31

Олеговичи — потомки князя Олега Святославича, внука Ярослава Мудрого. Занимали столы в Киевской, Черниговской, Новгород-Северской и других землях. Соперничали за обладание Киевом с Мономашичами, потомками другого Ярославова внука – Владимира Всеволодича Мономаха.

32

Подробнее см. главу 4 «Полотно для ангельских одежд».

33

А се князи Русьстии // Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Рязань, 2001. С. 467.

34

ПСРЛ. Т 1. Стб. 348.

35

Изгой (от вост. – слав. «гоити» – жить) – человек, выпавший («выжитый») из своей социальной группы. Князем-изгоем именовался на Руси Рюрикович, которому старший в роду не успел перед смертью передать удел.

36

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 521. – Встречается и другая форма записи этого топонима: «от Скалана».

37

В числе Рюриковичей, выступивших по призыву киевского князя Мстислава Изяславича против половцев, «Глѣбъ ис Переяславля, братъ его Михалко» отмечены Ипатьевской летописью под 6678 (1170) г. (ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 539). Воскресенская летопись приводит известие об этом событии в статье 6677 (1169) г. (ПСРЛ. Т 7. 2001. С. 82). В. Н. Татищев уточняет датировку: 1168 г. (Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен. Кн. 3. М., 1774. С. 159).

38

ПСРЛ. Т. 7. С. 82.

39

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 164.

40

Пчелов Е. В. Указ. соч. С. 77–78.

41

О воинском обучении ромейских царевичей и русских княжичей см. главу 3 «Уроки византийских полководцев и русская “наука побеждать”».

42

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 165.

43

ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 544.

44

ПСРЛ. Т. 7. С. 84. – Подробно о подготовке похода и составе коалиции: Пятнов А. П. Киев и Киевская земля в 1167–1169 г. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2003. № 1. С. 22.

45

Бибиков М. В. Византийский историк Иоанн Киннам о Руси и народах Восточной Европы. М., 1997. С. 67. – Династ — владетельный князь; Истр — древнегреческое название Дуная; филарх — иноплеменный вождь.

46

ПСРЛ. Т 2. Ипатьевская летопись и Густинская летопись. СПб., 1843. С. 307.

47

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 141, 488.

48

Карамзин Н. М. История государства Российского в 12-ти томах. Т II–III. М., 1991. С. 345.

49

См.: Manuel I Comnenus // Encyclopedia Britannica. 2011. URL: http:// www.britannica.com/EBchecked/topic/363118/Manuel-I–Comnenus.

50

См.: Каждан A. П. Мануил I // Советская историческая энциклопедия. Т 9. М., 1966. C. 44–45.

51

Например, Ю. А. Лимонов отмечает в одном из очерков: «На сестре императора Мануила I Юрий был женат» (Лимонов Ю. А. ВладимироСуздальская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1987. С. 42). В двух других очерках, которые соседствуют в книге с процитированным, автор не столь категоричен: он более осторожно называет жену Юрия «родственницей» Мануила (Там же. С. 36, 52).

52

Пчелов Е. В. Указ. соч. С. 78.

53

Об официальных ограничениях на браки между членами императорской семьи и представителями иноземных правящих домов, а также о способах обхода этих формальных препятствий см.: ЛюттвакЭ. Н. Стратегия Византийской империи / Пер. с анг. М., 2010. С. 203–213.

54

См.: Kazhdan A. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries // Harvard Ukrainian Studies. Proceedings of the International Congress Commemorating the Millennium of Christianity in Rus’-Ukraine. Vol. 12/13 (Cambridge Mass., 1988/1989), p. 423–424. – В частности, автор пишет (пер. с англ. наш): «У нас нет никаких данных относительно женитьбы Юрия на греческой принцессе. Лопарев (Х. М. Лопарев, известный ученый-византинист. – А. В.) не включал это необоснованное свидетельство в свой список браков».

55

«Той же Кучка возгордевься зело и не почте великого князя подобающею честию… но и поносив ему к тому ж» (О зачале царствующего великого града Москвы, како исперва зачатся // Тихомиров М. Н. Древняя Москва. XII–XV вв.; Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1992. С. 174).

56

М. Н. Тихомиров. Указ. соч. С. 12, 175.

57

Подробнее см.: Гиппиус А. А. Скандинавский след в истории новгородского боярства (в развитие гипотезы А. А. Молчанова о происхождении посадничьего рода Гюрятиничей-Роговичей) // Славянизация Русского Севера. Механизмы и хронология. Под ред. Ю. Нуорлуото. Slavica Helsingiensia 27. Хельсинки, 2006. С. 93–108.

58

М. Н. Тихомиров. Указ. соч. С. 14.

59

Вот лишь один пример. «Михаил Асори и некоторые из армянских писателей утверждают, что Маврикий, утвердив на престоле Хозроя, выдал за него дочь свою, Мириам или Марию» (История императора Иракла. Сочинение епископа Себеоса, писателя VII века / Комментарии. М., 1862. С. 196–197). – Хозрой — Хосров II Парвиз, шахиншах Персии в 591–628 гг. Византийские хроники упоминают трех дочерей императора Флавия Маврикия (годы правления 582–602); Марии среди них нет.

60

Подробнее см. главу 3 «Уроки византийских полководцев и русская “наука побеждать”».

61

Kazhdan A. Указ. соч. С. 424. – Пер. с англ. наш.

62

См. также: Литаврин Г. Г. Русско-византийские отношения в XI–XII вв. // История Византии. В 3 т. Т 2. М., 1967. С. 347–353.

63

Воронин Н. Н. Указ. соч. С. 31.

64

Забелин И. Е. Следы литературного труда Андрея Боголюбского // Археологические известия и заметки. 1895. № 2–3. С. 46–47.

65

ПСРЛ. Т 9. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1862. С. 210.

66

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 345.

67

ПСРЛ. Т 1. Стб. 353.

68

См.: Богданов С. В. К изучению термина «волок» письменных источников XIII–XV вв. // Новгород и Новгородская земля: История и археология. Новгород, 2005. С. 236–241.

69

Пчелов Е. В. Указ. соч. С. 72.

70

ПСЛР. Т 15. Стб. 221.

71

Лихачев Д. С. Слово о походе Игоря Святославича // Слово о полку Игореве. Л., 1967. С. 38.

72

Пелевин Ю. А. Дмитрий Солунский. Икона. Конец XII – начало XIII в. ГТГ // Российский общеобразовательный портал. URL: http://artclassic.edu. ru/catalog.asp?ob_no=%2017322.

73

Там же.

74

Полное каноническое название: церковь Преображения Господня на горе Нередице. Расположена в 1,5 км к югу от Великого Новгорода на правом берегу Волхова.

75

Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 44, 237–238.

76

См.: Дмитриев Ю. Н. Изображение отца Александра Невского на нередицкой фреске XIII в. // Новгородский исторический сборник. 1938. Вып. 3–4. С. 39–57.

77

Лазарев В. Н. История византийской живописи. М., 1986. С. 111.

78

Окунев Н. Л. Портреты королей-ктиторов в сербской церковной живописи // Byzantinoslavica. Praha, 1930. Roc. II. С. 80–81.

79

Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 44, 238.

80

См.: Колчин Б. А., Хорошев А. С., Янин В. Л. Усадьба новгородского художника XII века. М., 1981. URL: http://www.bibliotekar.ru/rusOlisey/8.htm.

81

Ясы — северокавказские аланы, средневековые предки современных осетин.

82

О происхождении первой супруги Всеволода Большое Гнездо см. главу 6 «Символы державного достоинства».

83

Джуринский А. Н. История зарубежной педагогики. М., 1998. С. 37. URL: http://www.pedlib.rU/Books/1/0345/1_0345-72.shtml.

84

Магнаврская школа — государственный университет в Константинополе, основанный в середине IX в. усилиями выдающегося византийского ученого Льва Математика на базе высшего учебного заведения, которое учредил еще в 425 г. император Феодосий II.

85

Лазарев В. Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 2000. С. 41.

86

Призывая детей неустанно учиться всему хорошему, Владимир Всеволодич ставит им в пример своего отца и поясняет мотив, которым тот руководствовался: «Егоже умѣючи, того не забывайте доброго, а егоже не умѣючи, а тому ся учите, якоже бо отець мой, дома сѣдя, изумѣяше 5 языкъ, в томъ бо честь есть от инѣхъ земль» (Поучение Владимира Мономаха // Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. С. 400).

87

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 103.

88

Там же.

89

Греков Б. Д. Политическая и культурно-историческая роль Киева. М., 1944. C. 15.

90

ПСРЛ. Т 26. Вологодско-Пермская летопись. М.; Л., 1959. C. 31.

91

Антология педагогической мысли Древней Руси и Русского государства XIV–XVII вв. М., 1985. URL: http://ricolor.org/history/hr/culture/ school/.

92

Кривоносов В. Т. Музей-заповедник «Ростовский кремль». М., 2001. С. 11.

93

Полевой П. Н. История русской литературы в очерках и биографиях. Ч. I. Древний период. 5-е изд. СПб., 1883. С. 80.

94

Джуринский А. Н. Указ. соч. URL: http://www.pedlib.ru/Books/1/0345/ 1_0345-72.shtml.

95

Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. С. 61.

96

ПСРЛ. Т 5. Софийская первая летопись. Вып. I. 2-е изд. Л., 1925. С. 126.

97

Антология педагогической мысли. URL: http://ricolor.org/history/hr/ culture/school/.

98

Княжеский «кормилец» по мере взросления своего воспитанника не утрачивал доверительных отношений с ним, становясь в дальнейшем одним из советников «вскормленного» им князя (см.: Толочко П. П. Власть в Древней Руси. X–XIII века. СПб., 2011. С. 48–49).

99

Поучение Владимира Мономаха // Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. С. 392.

100

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. М., 1989. С. 33.

101

Лопарев Х. М.Брак Мстиславны // Византийский временник. Т 9. Вып. 3–4. СПб., 1902. С. 418–445; Он же. Русская княжна Евпраксия Мстиславна (XII в.) как вероятный автор медицинского сочинения // Сборник в честь А. И. Соболевского. СПб. – М., 1905. С. 1–14.

102

Подробнее см.: Литаврин Г. Г. Византийский медицинский трактат XI–XIV вв. // Византийский временник. Т 31. М., 1971. С. 249–301.

103

О предполагаемом авторстве князя Андрея Юрьевича: Забелин И. Е. Следы литературного труда Андрея Боголюбского // Археологические известия и заметки. 1895. № 2–3. С. 37–49.

104

Литаврин Г. Г. Как жили византийцы. М., 1974. URL: http://historic. ru/books/item/f00/s00/z0000103/st009.shtml.

105

В среднегреческом языке, на котором говорили византийцы, – «вита».

106

Анна Комнина. Алексиада // История Византии: хрестоматия. Ч. I. Историки Византии / Эл. изд. на CD-ROM. М., 2008. S. 1236–1237.

107

Кириллин В. М. Русская образованность в X–XVII в. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 2. С. 26.

108

Послание Климента Смолятича // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т 4: XII век. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default. aspx?tabid=4935.

109

Там же. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4935#_edn56.

110

Анна Комнина. Указ. соч. S. 1237.

111

Джуринский А. Н. Указ. соч. URL: http://www.pedlib.ru/Books/1/0345/ 1_0345-68.shtml.

112

Там же.

113

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 415–416.

114

ПСРЛ. Т 1. Стб. 380–381.

115

О роли и месте территориальных общин в раннефеодальном русском государстве см.: Данилова Л. В. Сельская община в Средневековой Руси. М., 1994. С. 146–194.

116

См.: Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 45–48.

117

Подробнее см.: Данилова Л. В. Указ. соч. С. 195–307.

118

Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 121.

119

ПСРЛ. Т 1. Стб. 348.

120

О вече во Владимире см.: Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 117–149. – Из новейших исследований демократических традиций древнерусских горожан отметим: Зуева Л. Е. Города Владимиро-Суздальской Руси XII – первой трети XIII века: социально-экономическое развитие, власть и управление (в контексте истории средневековых городов Германии). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Владимир, 2009. РГБ ОД, 61 09-7/445.

121

Насонов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле // Века. Пг., 1924. С. 17.

122

В статье под 6685 г. Лаврентьевская летопись излагает события 6684 (1176/7) мартовского года. См.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 74. – Далее перевод дат в современное летоисчисление также соответствует хронологии Н. Г. Бережкова.

123

ПСРЛ. Т 1. Стб. 379–381.

124

Там же. Стб. 381.

125

Там же. Стб. 378.

126

Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 125.

127

М. Д. Присёлков датирует его 1177 г. (см.: ПрисёлковМ. Д. Указ соч. С. 108–109, 119). По хронологии Н. Г. Бережкова это 1176 г.

128

Со временем написание «бояре» становится преимущественным: в Суздальской летописи по Лаврентьевскому списку под 6694–6813 (1185–1304) гг. слова с корнем «бояр-» встречаются 22 раза, слова же с корнем «боляр-» – 12 раз (ПСРЛ. Т 1. Стб. 396–488).

129

Там же. Стб. 374.

130

Там же. Стб. 383.

131

Присёлков М. Д. Указ соч. С. 125–126.

132

ПСРЛ. Т 1. Стб. 354.

133

В летописях, восходящих к владимирским сводам, Всеволод (Дмитрий) Юрьевич (Георгиевич) упоминается в сообщении о походе на Киев зимой 1168/69 г. под своим крестильным именем в его диалектноразговорных вариантах: в Лаврентьевской летописи – «Дмитръ» (далее вместо отчества следует ошибочное написание «и Гюрги»), в Радзивиловской – «Дмитрокъ Гургевичь», в Московско-Академической – «Дмитрько Гургевичь»; в Ипатьевской летописи, основанной во многом на киевском своде, он выступает под мирским (княжеским) именем – «Всеволодъ Гюргевичь» (см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 354; ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 543).

134

См. главу 2 «Первый ученик Второго Рима».

135

См. Толочко П. П. Указ. соч. С. 48–49.

136

Литаврин Г. Г. Как жили византийцы. М., 1974. URL: http://historic. ru/books/item/f00/s00/z0000103/st009.shtml.

137

Византийский император Василий II Болгаробойца правил в 9761025 гг., в истории Руси известен как шурин киевского князя Владимира Святославича.

138

Никифор Вриенний. Исторические записки // Историки Византии / Эл. изд. на CD-ROM. М., 2008. S. 8473–8474.

139

Анна Комнина. Указ. соч. S. 684; 822–823; 1209.

140

Никита Хониат. История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина // Византийские историки, переведенные с греческого при Санкт-Петербургской духовной академии. СПб, 1860. С. 45.

141

Там же. С. 53, 58.

142

Византийцы называли себя ромеями, то есть римлянами.

143

Иоанн Киннам. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов // Византийские историки, переведенные с греческого при Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1859. С. 137.

144

Подробнее см. главу 6 «Символы державного достоинства».

145

Подробнее см.: Боровков Д. С. Византийские военные трактаты X–XI вв.: Два уровня военно-теоретической мысли // Мат. конф. Уральского отделения Российского общества интеллектуальной истории «Интеллектуальная культура исторической эпохи». Екатеринбург, 2007.

146

Данилевский И. Н. «Добру и злу внимая равнодушно…»? (Нравственные императивы древнерусского летописца) / Альфа и омега. 1995. № 3 (6). С. 157–159.

147

ПСРЛ. Т 1. Стб. 477–480; Охотникова В. И. Повесть о житии Александра Невского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1 (XI – первая половина XIV в.). Л., 1987. C. 354–363.

148

Дмитриев Л. А. Автор «Слова» // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 24–36.

149

Цит. по: Стратегикон Маврикия / Изд. подг. В. В. Кучма. СПб, 2004. – В скобках указаны страницы.

150

Цит. по: Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. – В скобках указаны страницы.

151

Стратиг — здесь: командующий войском, как правило, смешанным, включающим в себя различные рода войск. С конца VII в. стратигом в Византийской империи назывался наместник фемы — военноадминистративного округа.

152

Стратиоты — здесь: термин для обозначения рядовых воинов всех родов войск. С развитием фемного строя стратиотами стали называть крестьян, прибывших в воинское ополчение со своим конем и оружием.

153

Отроки — здесь: младшие дружинники, придворные слуги князя. Ср. с византийским «отроки» (греч. цуоироі) – юные слуги-воины, составлявшие личную гвардию военачальников. Это слово часто встречается в византийском эпосе X–XII вв. «Дигенис Акрит» (см.: Дигенис Акрит / Пер., статьи и коммент. А. Я. Сыркина. М., 1960. С. 186).

154

Стратегикон Маврикия. С. 129; 229–232.

155

Памятники литературы Древней Руси… С. 408–409.

156

Подробнее см.: Лихачев Д. С. Владимир Всеволодович Мономах / Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1 (XI – первая половина XIV в.). Л., 1987. С. 101; Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2006; Плотникова О. А. Смысл и значения «Поучения» Владимира Мономаха // Научные труды МосГУ Вып. 94. М., 2008. С. 147–161.

157

См., например: Вершигора П. П. Военное творчество народных масс. М., 1961. C. 54.

158

Стратегикон Маврикия. С. 189, 190.

159

См.: Кириллин В. М. Русская образованность в X–XVII в. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 2. С. 22–33.

160

Бибиков М. В. Война и мир в русско-византийских отношениях X – начала XIII в. / Древняя Русь в свете зарубежных источников. М.,

1999. С. 127; 132–135; Саксонов О. В. Зарождение и развитие отечественной военной стратегии // История военной стратегии России. М., 2000. С. 20–24.

161

Косвенно это подтверждают данные нумизматики, согласно которым в XII в. уменьшается число кладов византийских монет на территории Руси. См.: Кропоткин В. В. Клады византийских монет на территории СССР // Археология СССР. Свод археологических источников. Серия Е4-4. М., 1962. 284 с.

162

Толочко П. П. Указ. соч. С. 107–130.

163

Прония — в Византии XI–XV вв. пожизненное (иногда наследственное) пожалование императором светскому лицу или монастырю сбора государственных налогов с определенной территории, с XIII в. – пожалование и земельных угодий. Ср. с системой кормлений на Руси (см. главу 2 «Первый ученик Второго Рима»).

164

Соколов Ю. Ф. Ратная слава Отечества (Военная история России IX–XVII вв.). М., 1999. С. 24–25, 79–80; Разин Е. А. История военного искусства. В 3 т. Т 2. История военного искусства VI–XVI вв. СПб., 1999. С. 62–63, 142, 260.

165

Соколов Ю. Ф. Указ. соч. С. 26.

166

Стратегикон Маврикия. С. 86.

167

Там же. С. 150.

168

Литаврин Г. Г. Как жили византийцы… URL: http://www.biblicalstud-ies.ru/Books/Litav5.html.

169

Разин Е. А. Указ. соч. С. 251.

170

ПСРЛ. Т 1. Стб. 384.

171

Сухарев Ю. В. Всеволод Юрьевич Большое Гнездо // Московский журнал. 2002. № 2. С. 35.

172

Стратегикон Маврикия. С. 157.

173

НикитаХониат. Указ. соч. С. 59–60.

174

Всё возрастающую роль в их походах играли также профессиональные воины (реже свои, чаще иноземцы), нанятые на деньги, которыми крестьяне-стратиоты откупались от воинской службы.

175

Подробнее о вечевых собраниях в Ростове, Суздале, а позже Владимире и Переяславле Залесском см.: Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 117–149.

176

«Первый датируемый в Западной Европе парламент – Кортесы Кастилии (1185 г.). Первый датируемый опыт парламентаризма в отечественной истории – Земский собор кн. Всеволода III Большое Гнездо (1211 г.), т. е. наш парламент на 54 года старше английского, созванного впервые в 1265 г.» (Махнач В. Л. Историко-культурное введение в политологию. Курс лекций. М., 1998. URL: http://www.politicalway.ru/powas-1038-3.html).

177

См. главу 2 «Первый ученик Второго Рима».

178

ПСРЛ. Т 1. Стб. 436.

179

Слово о полку Игореве / АН СССР; Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. С. 21.

180

Ибн Хаукаль. Книга путей и государств (фрагменты) // Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е. А. Мельниковой. М., 1999. С. 230.

181

А. П. Новосельцев убедительно показал, что «совершенно необоснованна точка зрения о завоевании и опустошении Святославом Среднего Поволжья, прежде всего Волжской Булгарии. Во-первых, на это нет никаких указаний ПВЛ, согласно которой в 965 г. Святослав взял Саркел и воевал в Северо-Западном Предкавказье, а в 966 г. покорил землю вятичей. Во-вторых, Волжская Булгария в X в. не была союзником Хазарии. Волжская Булгария, правители которой приняли ислам, ориентировалась прежде всего на мусульманскую Среднюю Азию. В-третьих, никаких следов погрома Булгара этого времени археологически не обнаружено. Можно с полной уверенностью сказать, что Ибн Хаукаль спутал Волжскую и Дунайскую Болгарии и у него идет речь о войнах Святослава на Балканах, о которых в мусульманских странах, несомненно, знали» (Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа, М., 1990. Цит. по: http://gumilevica.kulichki.net/NAP/nap0155a.htm).

182

См.: Гагин И. А. Волжская Булгария: очерки истории средневековой дипломатии (X – первая половина XIII вв.). Рязань, 2004. URL: http://kitap. net.ru/gagin3.php.

183

ПСРЛ. Т 1. Стб. 84.

184

Гагин И. А. Указ. соч. Цит. по: http://kitap.net.ru/gagin3.php.

185

ПСРЛ. Т 1. Стб. 207.

186

Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен. Кн. 2. М., 1773. С. 139–140, 440.

187

ПСРЛ. Т 24. Типографская летопись. М., 2000. С. 73.

188

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 286.

189

ПСРЛ. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. М.-Л., 1949. С. 117.

190

ПСРЛ. T. 24. С. 77.

191

О торговле невольниками-славянами в X в.: «Гораздо большей статьей ввоза из Булгара – главного города волжских булгар – были рабы, которые оттуда доставлялись на Амударью» (Мец А. Мусульманский ренессанс. М., 1973. С. 141).

192

ПСРЛ. Т 15. Стб. 250–251.

193

Краткий словарик к Синодальному переводу Библии. URL: http:// seyat.tversu.ru/slovarik.html.

194

Церковный устав великого князя Ярослава // Макарий (Булгаков), митр. Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Кн. 2. М., 1995. С. 577.

195

Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 183.

196

Там же. С. 183–184.

197

ПСРЛ. Т 1. Стб. 385.

198

ПСРЛ. Т 1. Стб. 422.

199

Подробнее см.: История предпринимательства в России / Отв. ред. А. В. Семенова. М., 2000. С. 12–44.

200

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т Внешняя торговля Древней Руси (до середины XIII в.) // История СССР. 1967. № 3. С. 106.

201

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 625.

202

Татищев В. Н. История Российская. Кн. 3. М., 1774. С. 249.

203

Мальцев В. А. Крестовый поход на Запад: Московская Патриархия и Ватикан призвали к новой евангелизации Европы // Независимая газета. 2010, 1 июля.

204

См.: Измайлов И. Л. 1183 год: Крестовый поход на Волге // Родина.

2000. № 3. С. 38–43.

205

См. примечание 59.

206

Подробнее см.: Бородин О. Р. Отношение к войне и миру в христианстве эпохи ранней патристики (формирование христианского пацифизма) // Византийские очерки. М., 1996. С. 116–129; Матузова В. И., НазароваЕ. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. – 1270. М., 2002. С. 17.

207

Заборов М. А. Византийская политика папства и начало крестовых походов // Средние века. Вып. XIV. 1959. С. 40–42.

208

Роберт Реймский. Иерусалимская история // История крестовых походов в документах и материалах / Под ред. М. А. Заборова. М. 1975. С. 52.

209

Мэдден Т. Ф. О подлинной истории Крестовых походов // Crisis. 2002, 4 апреля. Пер. с анг. Цит. по: http://www.unavoce.ru/library/madden_ crusades.html.

210

Виймар П. Крестовые походы: миф и реальность священной войны / Пер. с фр. Д. А. Журавлевой. СПб., 2003; Демурже А. Жизнь и смерть ордена тамплиеров. 1120–1314 / Пер. с фр. А. Н. Саниной. СПб., 2008; Chro-nique d'Ernoul et de Bernard le Tresorier / Editee par L. de Mas-Latrie. Paris, 1871. P 226–230.

211

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. 667.

212

См.: Матузова В. И., Назарова Е. Л. Указ. соч. С. 20–24.

213

См.: Измайлов И. Л. Указ. соч. С. 38–43; Измайлов И. Л. Защитники «Стены Искандера». Казань, 2008. С. 12, 150.

214

Цевца, Исады — на карте таких названий нет. Исследователи до сих пор спорят, где находилось это место. Убедительной представляется гипотеза В. А. Кучкина, который отождествил с летописной Цевцой реку Бездну, левый приток Волги, впадающий в нее ниже Камы, а Исады локализовал как «целый ряд островов ниже устья р. Камы» (Кучкин В. А. О маршрутах походов древнерусских князей на государство волжских булгар в XII – первой трети XIII в. // Историческая география России. XII – начало XX в. М., 1975. С. 43).

215

Подробнее см.: Смирнов А. П. Волжские булгары. М., 1951. С. 39.

216

ПСРЛ. Т 1. Стб. 389.

217

ПСРЛ. Т 1. Стб. 390.

218

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 625.

219

ПСРЛ. Т 7. С. 38.

220

Там же. С. 97.

221

Хаммель-Кизов Р. Новгород и Любек. Структура поселений двух торговых городов в сравнительном анализе // История и археология. 1994. № 8. С. 234–236.

222

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 138–139.

223

Захаров С. Д. Древнерусский город Белоозеро. М., 2004. С. 94.

224

ПСРЛ. Т 1. Стб. 390.

225

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 626.

226

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 389.

227

Соловьев К. А. Эволюция форм легитимации государственной власти в древней и средневековой Руси. IX – первая половина XIV в. // Международный исторический журнал. 1999. № 1–2. Цит. по: http://krotov.info/ history/09/3/solo199b.html.

228

ПСРЛ. Т 1. Стб. 390.

229

ПСРЛ. Т 7. С. 97.

230

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 411.

231

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 619.

232

Подробнее см.: Люттвак Э. Н. Стратегия Византийской империи / Пер. с анг М., 2010. С. 583–586.

233

Измайлов И. Л. Защитники «Стены Искандера». С. 150.

234

ПСРЛ. Т 1. Стб. 390.

235

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 625.

236

Pryor J. H., Jeffreys E. M. The Age of the APOMON. The Byzantine Navy ca 500-1204. Brill Academic Publishers, 2006. P 423.

237

Гвоздецкий В. Л., Будрейко Е. Н. Естественнонаучные познания древней Руси (XI–XV вв.). URL: http://www.portal-slovo.ru/impressionism/39140.php

238

Codice diplomatico della Republica Genova. Roma, 1939, v. 3, act. 50, p. 112 (цит. по: Кузнецов В. А. Христианство на Северном Кавказе до XV века. Владикавказ, 2002); ЕмановА. Г. К вопросу о ранней итальянской колонизации Крыма // Античная древность и средние века. Свердловск, 1982. С. 62–68.

239

Татищев В. Н. История Российская. Кн. 3. М., 1774. C. 465.

240

ПСРЛ. Т 1. Стб. 390.

241

Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950. С. 14.

242

Традиционная датировка «Слова» – 1187 г. По аргументации А. А. Горского окончательная версия произведения относится к осени 1188 г. (Горский А. А. Проблема даты создания «Слова о полку Игореве» // Исследования «Слова о полку Игореве». Л., 1986. С. 29–37). Вторую редакцию «Владимирского свода», в которую вошел рассказ о походе Всеволода, принято датировать 1193 г. (см. с. 47).

243

Подробнее см.: Максимов Ю. В. Стереотипы представлений о крестовых походах // ПравославиеЩи / Интернет-журнал. 2006, 21 декабря. URL: http://www.pravoslavie.ru/jurnal/688.htm.

244

ПСРЛ. Т 1. Стб. 392.

245

Год указан по ультрамартовскому стилю и соответствует 1185 г. от Р Х. (см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 82).

246

ПСРЛ. Т 1. Стб. 396.

247

Там же. Стб. 377.

248

Большинство исследователей «Слова» считает его анонимного автора выходцем из Южной Руси. Чаще других земель называются Киевская и Черниговская. Подробнее см.: Дмитриев Л. А. Автор «Слова» // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. СПб., 1995. Т 1. С. 24–36.

249

ПСРЛ. Т 1. Стб. 436. Согласно Тверской и Воскресенской летописям, Всеволод Юрьевич умер 15 апреля, на память апостола Аристарха, в воскресенье (ПСРЛ. Т VII. С. 117; Т XV Стб. 311). В 1212 г. на 15 апреля действительно приходится воскресенье, так что эта датировка более достоверна.

250

Там же.

251

ПСРЛ. Т 1. Стб. 437.

252

ПСРЛ. Т 1. Стб. 293–294.

253

Там же. Стб. 436.

254

Там же. Стб. 370.

255

Книга Степенная царского родословия. Ч. 1 / Под ред. П. Г. Васенко. СПб., 1908. C. 223. – По сведениям В. Н. Татищева, суд над заговорщиками свершил князь Михалко Юрьевич. Известие об этом историк взял, по его словам, «точно изъ манускрипта Еропкина» – полоцкой летописи XII–XIII вв., которая в начале XVIII столетия принадлежала архитектору П. М. Еропкину и впоследствии была утрачена при московском пожаре 1812 г. (см.: Татищев В. Н. История Российская. Кн. 3. М., 1774. С. 216–217, 495; Б. А. Рыбаков. Борьба за суздальское наследство в 1174–1176 гг. по миниатюрам Радзивиловской летописи // Средневековая Русь. М., 1976. C. 100–101).

256

О зачале царствующего великого града Москвы, како исперва зачатся // Тихомиров М. Н. Древняя Москва. XII–XV вв.; Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1992. С. 175.

257

Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 94.

258

Там же. С. 93–98.

259

См.: БариевР Х. Волжские булгары. История и культура. СПб, 2005. URL: http://www.bulgarizdat.ru/book2202.shtml.

260

См. главу 1 «Царьградский “ссыльнопоселенец”».

261

В известии о драматичных событиях 1176 г. отмечается: «Всеволодъ благосердъ сы, не хотя крове прольяти.» (ПСРЛ. Т 1. Стб. 380). Эта же характеристика дословно повторяется в сообщении о конфликте с черниговским князем Святославом Всеволодичем в 1180 г. (Там же. Стб. 388).

262

ПСРЛ. Т 1. Стб. 436–437.

263

Там же. Стб. 437.

264

ПСРЛ. Т 1. Стб. 436–437.

265

Там же. Стб. 414.

266

Шилов А. А. Описание рукописей, содержащих летописные тексты. Вып. 1 // Летопись занятий Археографической комиссии. 1910. Вып. 22. С. 58.

267

См.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 85.

268

А се князи Русьстии // Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 468.

269

Тимофеева Т. П. К уточнению даты Дмитриевского собора // Дмитриевский собор во Владимире. М., 1997. С. 38–41.

270

См.: Заграевский С. В. Новые исследования памятников архитектуры Владимиро-Суздальского музея-заповедника. М., 2008. URL: http:// www.zagraevsky.com/vsmz11.htm; Гладкая М. С. Рельефы Дмитриевского собора во Владимире: опыт комплексного исследования. М., 2009. С. 7–8.

271

См.: Заграевский С. В. Реконструкция Успенского собора 11581160 годов во Владимире // Реставратор. 2004. № 1(8). С. 118–122.

272

ПСРЛ. Т 1. Стб. 392.

273

Там же. Стб. 407.

274

Димитриевский собор во Владимире: История создания / Т П. Тимофеева // Православная энциклопедия. Т XV. М., 2007. С. 207. – Для удобства чтения некоторые окказиональные сокращения, использованные в источнике, раскрыты в цитате в квадратных скобках.

275

ПСРЛ. Т 1. Стб. 238.

276

Подробнее см. главу 1 «Царьградский “ссыльнопоселенец”».

277

ПСРЛ. Т 1. Стб. 159. – Сообщение о том, что Изяслав Ярославич «постави манастъірь святаго Дмитрия и выведе Варлама на игуменьство къ святому Дмитрею…», содержится в статье 6559 (1051) г., но киевским князем сын Ярослава Мудрого стал только в 1054 г., а Варлаама поставил игуменом Дмитриевского монастыря в 1062 г. (см.: Щапов Я. Н. Государство и Церковь в Древней Руси, X–XIII вв. М., 1989. С. 134).

278

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 259; Лебединцев П. Г. Дмитриевский монастырь, устроенный в Киеве великим князем Изяславом Ярославичем, его судьба и местность // Киевские Епархиальные ведомости. № 4. Отд. 2. Киев, 1877. URL: http://www.kievin.ru/pages/buisnes/lib/kiev-books-store-KB.html.

279

В 1934–1936 гг. Михайловский собор был снесен. Перед разборкой храма его сохранившиеся мозаики и некоторые фрески демонтировали и перенесли частью в Софийский собор Киева, частью в крупнейшие музеи СССР. Мозаика Димитрия Солунского хранилась в Государственной Третьяковской галерее, а после того, как Михайловский собор в 1997–1998 гг. был восстановлен, украсила его в числе других фрагментов древнего убранства, переданных Россией Украине.

280

ПСРЛ. Т 1. Стб. 299; Щапов Я. Н. Указ. соч. С. 135–136; Лебединцев П. Г. Указ. соч. URL: http://www.kievin.ru/pages/buisnes/lib/kiev-books-store-KB.html.

281

А се князи Русьстии // Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 468.

282

Имеется в виду римский император-тетрарх Гай Галерий Валерий Максимиан: в 293–305 гг. – младший соправитель августа Диоклетиана на Востоке с титулом цезаря; в 305–311 гг. – август. Именно Галерий, по мнению христианских писателей, уговорил своего тестя Диоклетиана начать гонения на христиан. В 311 г. умер от неизлечимой болезни.

283

Предсмертные муки Галерия красочно описал его современник Евсевий Памфил (ок. 260 – ок. 340), епископ Кесарийский (с 313 г.): «.в страшных, невыносимых страданиях лежал он навзничь и почти умирал от голода; всё тело его таяло в невидимом огне, посланном Богом; целиком исчез, словно растаял, прежний его облик, остались одни сухие кости, нечто вроде старого скелета. <…> Огонь, исходивший из самого мозга, жег его еще сильнее; глаза выкатились у него из орбит – он стал слепым. Однако он еще дышал и призывал смерть, исповедав Господа. Наконец, осознав, что он справедливо страдает за жестокость к христианам, он испустил дух» (Евсевий Памфил. Церковная история. М., 1993. С. 339).

284

Буланин Д. М. Мучение Димитрия Солунского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1 (XI – первая половина XIV в.). Л., 1987. С. 261–262.

285

Октября двадцать шестый день: О церкви святаго христова мученика Димитрія // Великие Минеи Четьи, собранные всероссийским митр. Макарием. Октябрь, дни 19–31. СПб., 1880. Стб. 1912–1913.

286

Димитрий Солунский: Почитание в Византии / О. В. Иванова // Православная энциклопедия. Т XV. М., 2007. С. 155–195. URL: http://www. pravenc.ru/text/178231.html#part_32.

287

Никита Хониат. История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина. В 2 т. СПб., 1860–1862. Т 1. С. 379–381.

288

Там же. С. 388.

289

Там же.

290

В Византии официально не почитали юродивых, ряд поздневизантийских авторов пишет о них с осуждением. См.: Живов В. М. Святость. Краткий словарь агиографических терминов. М., 1994. URL: http://avorhist. narod.ru/help/sanct.htm.

291

Никита Хониат. Указ. соч. Т. 2. С. 22; см. также: Литаврин Г. Г. Краткая история Болгарии. М., 1987. С. 118.

292

См.: Димитрий Солунский: Почитание у южных славян и на Руси / А. А. Турилов // Православная энциклопедия. Т XV М., 2007. С. 155–195. URL: http://www.pravenc.rU/text/178231.html#part_33.

293

Подробнее см.: Добычина А. С. «Священное право восстания» в средневековой Болгарии: особенности легитимации восстания Петра и Асеня (1185–1186 гг.) / Тезисы докл. науч. конфер. «Ломоносов-2011». М., 2011. URL: http://lomonosov-msu.ru/archive/Lomonosov_2011/1255/14870_ f69b.pdf.

294

Литаврин Г. Г. Краткая история Болгарии… С. 120–121.

295

Васильев А. А. История Византийской империи. СПб., 1998. URL: http://www.byzantium.ru/historys.php?id=95.

296

Димитриевский собор во Владимире: История и реставрация росписи; Состав росписи; Вопросы датировки росписи и происхождения мастеров / Н. В. Пивоварова // Православная энциклопедия. Т XV. М., 2007. URL: http://www.sedmitza.ru/text/412193.html.

297

Димитриевский собор во Владимире: История создания / Т П. Тимофеева // Православная энциклопедия. Т XV. М., 2007. С. 207. URL: http:// www.sedmitza.ru/text/412193.html.

298

О переносе икон св. Димитрия из Фессалоники в другие города см.: Смирнова Э. С. Храмовая икона Дмитриевского собора. Святость солунской базилики во Владимирском храме // Дмитриевский собор во Владимире. М., 1997. С. 237–239.

299

Там же. С. 229–230.

300

Лузга — здесь: скошенная ступенька между полями иконной доски и ее ковчегом — заглубленной средней частью.

301

Там же. С. 231.

302

Там же. С. 232, 240–242.

303

Качалова И. Я. Успенский собор. М. 2003.

304

Сарабьянов В. Д., Смирнова Э. С. История древнерусской живописи. М., 2002. С. 697; Уланов Кирилл Иванов, в монашестве – Корнилий // Словарь русских иконописцев XI–XVII вв. Изд. 2-е. М., 2009.

305

См.: Рындина А. В. К вопросу о реликвиях св. Димитрия Солунского в Успенском соборе Московского Кремля // Искусство христианского мира. Сборник статей. Вып. 2. М., 1998. С. 28–41. URL: http://www.sedmitza.ru/ text/515189.html.

306

Летопись Радзивиловская / Я. С. Лурье // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1 (XI – первая половина XIV в.). Л., 1987. C. 248–251.

307

См.: Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. С. 100.

308

См.: Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 4–40; Воронин Н. Н. Рецензия на указ. соч. // Вестник РАН. 1945. № 9. С. 108–113.

309

В старинных святцах Иоанн, епископ Ростовский (1190–1213), считается святым. Память его празднуется 17 января. О нем упоминает изданный святителем Димитрием (Самбикиным) в 1878–1907 гг. «Месяцеслов святых, всею Русскою Церковию или местно чтимых, и указатель празднеств в честь икон Божией Матери и святых угодников Божиих в нашем отечестве». В Вознесенской церкви г. Ростова на иконе Ростовских святых чудотворцев есть образ святителя Иоанна. См.: Монахиня Таисия. Русские святые. СПб., 2001; интернет-ресурсы: http://www.sedmitza.ru/text/436808. html; http://www.pravoslavie.ru/put/4113.htm.

310

См.: Заграевский С. В. Формы глав (купольных покрытий) древнерусских храмов. М., 2008. URL: http://www.rusarch.ru/zagraevsky1.htm.

311

Моисеивич В. М. Работа мастера-позолотчика. Л-М., 1957. С. 13–14.

312

См.: Димитрий Солунский: Иконография / А. С. Преображенский // Православная энциклопедия. С. 155–195. URL: http://www.pravenc.ru/ text/178231.html#part_40.

313

Страдание и чудеса святого славного великомученика Димитрия, память 26 октября // Жития святых по изложению святителя Димитрия, митрополита Ростовского. В 12 т. Барнаул, 2003–2004. Т 10, октябрь.

314

Октября двадцать шестый день: Мучение святаго Димитрия // Великие Минеи Четьи, собранные всероссийским митр. Макарием. Октябрь, дни 19–31. СПб., 1880. Стб. 1889.

315

ПСРЛ. Т 1. Стб. 413.

316

Там же.

317

Там же.

318

Там же.

319

Святой великомученик Димитрий Солунский // Сайт «Храм Христа Спасителя». URL: http://www.xxc.ru/announce/dmsol.htm.

320

С позиций таксономии «леопард», «барс» и «пантера» – различные названия одного и того же вида Pantherapardus. Так называемый «снежный барс» (ирбис) не относится к леопардам. Это отдельный вид кошачьих.

321

См.: Савельева Н. В. Лютый зверь // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. Т 3. К-О. СПб., 1995. С. 189–190.

322

См.: Лихачева О. П. Лев – лютый зверь // Труды Отдела древнерусской литературы / РАН. ИРЛИ (Пушкинский Дом); Отв. ред. Д. С. Лихачев. СПб., 1993. Т 48. С. 129–137.

323

См.: Зверь // Словарь-справочник «Слова о полку Игореве»: В 6 выпусках / Сост. В. Л. Виноградова. М.; Л., 1965–1984. Вып. 2. Д-Копье. 1967. С. 116–119.

324

Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси. М., 1969. С. 362–368.

325

Псковские летописи. Вып. 2. / Под. ред. А. Н. Насонова. М., 1955. С. 263.

326

ПСРЛ. Т 33. Холмогорская летопись. Двинский летописец. Л., 1977. С. 140.

327

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам: В 3 т. Т 1. А-К. СПб., 1893. Стб. 43.

328

См.: Пардужь // Словарь-справочник «Слова о полку Игореве»: В 6 выпусках / Сост. В. Л. Виноградова. М.; Л., 1965–1984. Вып. 4. О-П. 1973. С. 56–58.

329

Поучение Владимира Мономаха // Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. С. 408.

330

См.: Успенский Ф. Б. «Лютый зверь» на Руси и в Скандинавии // Материалы седьмых чтений памяти И. М. Тронского «Индоевропейское языкознание и классическая филология – VII». СПб., 2003. С. 205–212.

331

Экспедиция Всемирного фонда дикой природы обнаружила на Кавказе следы леопардов // Кавказский Узел. URL: http://www.kavkaz-uzel.ru/ articles/64610/; Леопард на Северном Кавказе есть! // Сайт WWF России. URL: http://www.wwf.ru/news/article/1497/.

332

Цит. по: Уарзиати В. С. Средневековый герб алан-осетин // Осетия. XX век. Вып. 1. Владикавказ, 1996.

333

См.: Непомнящий Н. Н. Что за зверь прыгнул на Владимира Мономаха? // 100 великих загадок природы. М., 2006. URL: http://www.vipstu-dent.ru/index.php?q=lib&r=6&id=1194450189&p=181.

334

Герб города Псков (1781 г.) // Геральдика. ру. URL: http://geraldika.ru/ symbols/1050.

335

Королев Г. И. Новгородская «рысь» и псковский барс // Гербовед. 2002. № 55. С. 19–26.

336

Лакиер А. Б. Русская геральдика. М., 1990. С.39.

337

Там же.

338

Там же.

339

Уэссекс (Wessex) – королевство, сложившееся в VI в. в Британии в ходе ее завоевания англосаксами. Короли Уэссекса объединили в IX в. под своей короной большинство англосаксонских королевств, и страна получила имя Англия.

340

Гобелен из Байё — созданный в конце XI в. ковер: по льняному полотну размером 50 см на 70 м шерстяными нитями различных цветов вышиты сцены подготовки нормандского завоевания Англии и битвы при Гастингсе.

341

Подробнее об упомянутых гербах см.: Шумов И. Л. Загадка идущего льва // Сайт «Золотая корона». URL: http://www.goldenkorona.ru/ qw_go_leo.html.

342

Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 78.

343

Там же. С. 297.

344

Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. 13; М., 1955. Вып. 2. С. 88.

345

Валеров А. В. Новгород и Псков. Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков. СПб., 2004. С. 178. – Всеволод – здесь: св. благоверный князь Всеволод Псковский (в крещении Гавриил), сын Мстислава Великого и внук Владимира Мономаха. Княжил в Пскове в 1137–1138 гг.

346

ПСРЛ. Т 1. Стб. 32.

347

Стриннгольм А. Походы викингов / Пер. с нем. М., 2002. URL: http:// www.ulfdalir.narod.ru/hterature/Strinnholm_A_Campaign/norman.htm.

348

Повесть временных лет / Пер. Д. С. Лихачева // Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. С. 51.

349

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 23.

350

Белецкий С. В. «Гербу» Господина Пскова 590 лет // Псковская губерния. 2005. № 28. URL: http://gubernia.pskovregion.org/number_247/10.php.

351

Максимов М. М. Очерк о серебре. М., 1981. С. 70; Колызин А. М. О начале чеканки монет в Москве в XIV в. // Десятая Всероссийская нумизматическая конференция: Москва, 15–20 апреля 2002 г.: Тез. докл. и сообщений. М., 2002. С. 162–164.

352

Авдусин Д. А. Археология СССР. М., 1977. С. 268.

353

Как уже пояснялось выше, положение фигуры на геральдическом щите определяется с позиции того, кто держит щит; соответственно, для наблюдателя барс повернут влево.

354

ПСРЛ. Т 15. Стб. 355.

355

См., например: Силаев А. Г. Истоки русской геральдики. М., 2003. С. 56–60.

356

Соболева Н. А. Очерки истории российской символики: От тамги до символов государственного суверенитета. М., 2006. С. 301.

357

Блазонировать – описывать герб согласно правилам геральдики.

358

Похлебкин В. В. Словарь международной символики и эмблематики. М., 2001. С. 37–38.

359

Князь Федор Ростиславич почитается Русской Православной Церковью в лике благоверных. Канонизирован в 1467 г. вместе с сыновьями Давидом и Константином.

360

См.: Вздорнов Г. И. Искусство книги в Древней Руси. Рукописная книга Северо-Восточной Руси XII – начала XV веков. М., 1980.

361

Подробней о «знаках Рюриковичей» см.: Соболева Н. А. Указ. соч. С. 15–66.

362

См.: Янин В. Л., Литаврин Г. Г. Новые материалы о происхождении Владимира Мономаха // Историко-археологический сборник. М., 1962. С. 204–221.

363

Гладкая М. С. Рельефы Дмитриевского собора во Владимире. М., 2009. С. 172.

364

Там же. С. 167.

365

Там же. С. 170.

366

Там же. С. 172.

367

Ю. А. Лимонов предположил, что в конце 1160-х – начале 1170-х гг. Андрей Боголюбский и Всеволод женились на сестрах-ясках, уроженках Северного Кавказа (см.: Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 95). Подробней о браках русских князей с аланками см.: Гутнов Ф. Х. Субъективные заметки по древней и средневековой истории Осетии // Дарьял. 2004. № 4. URL: http:// www.darial-online.ru:82/2004_4/gutnov.shtml.

368

ПСРЛ. Т 1. Стб. 424.

369

ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 625.

370

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 416–417.

371

См.: Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 535.

372

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 290, 301.

373

ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 335–336.

374

Там же. Стб. 527.

375

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 376.

376

ПСРЛ. Т. 9. С. 233.

377

Подробнее см.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ соч. С. 376–378.

378

Дадианова Т. В. О Марии-Ясыне – великой просветительнице земли Русской // Ярославская культура. 2004. № 1–2 (21–22). URL: http://yro. narod.ru/bibliotheca/Tamara_Dadianova.doc.

379

Бутков П. Г. О браках князей русских с грузинками и ясынями, в XII веке // Северный архив. 1825. № IV. С. 328–329.

380

Калантакваци Мовсес. История страны алван. Тифлис, 1912 (древнеарм. яз.). Изд. Н. Эмина.

381

Сулименко С. Д. Архитектура в традиционных культурах Северного Причерноморья, Северного Кавказа и Подонья // Архитектон: известия вузов. № 6. Екатеринбург, 2004. URL: http://archvuz.ru/2004_1/3.

382

Гутнов Ф. Х. Политогенез и генезис феодализма на Северном Кавказе // Вестник института цивилизации. Вып. 3. Владикавказ, 2000.

383

Аланика. Сведения греко-латинских, византийских, древнерусских и восточных источников об аланах-ясах (окончание) / Сост. и комментарии Ю. С. Гаглойти // Дарьял. 2000. № 4. URL: http://www.darial-online. ru/2000_4/gagloiti.shtml.

384

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 381.

385

См.: Морозова Л. Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М., 2009. С. 432–483, 549–551.

386

ПСРЛ. Т 1. Стб. 291.

387

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 284.

388

Там же. Стб. 319.

389

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 602.

390

ПСРЛ. Т 1. Стб. 379–380.

391

Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 454, 550.

392

Уарзиати В. С. Средневековый герб алан-осетин // Осетия. ХХ век. Владикавказ, 1996. Вып. 1. С. 10–25.

393

Лишь без малого через век, в 1326–1327 гг., по образцу юрьевского собора во имя св. Георгия был сооружен первый каменный храм Москвы – собор Успения Пресвятой Богородицы.

394

1238 г. по тюрко-монгольскому летоисчислению.

395

Прежде у всадника не было имени; «с[вятого] Егория» усмотрел в нем Петр I (см.: Соболева Н. А. Указ. соч. С. 329). С 1730 г. всадник на московском гербе официально именуется св. Георгием.

396

Из посмертной похвалы Всеволоду Юрьевичу: «.егда приспѣ конець ему временьнаго сего и многомятежнаго житья, тихо и безмолвно преставися и приложися къ оцемь и дѣдомъ своимъ» (ПСРЛ. Т 1. Стб. 437).

397

Заняв трон в Киеве, Юрий Долгорукий не заключил договор с киевским вечем, что «рассматривалось горожанами как прямое нарушение своих традиционных прав» (Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 34).

398

После смерти в 1146 г. киевского князя Всеволода Ольговича и узурпации великокняжеской власти Изяславом Мстиславичем ростовосуздальский князь Юрий Долгорукий отказался посылать в Киев «суждальскую дань». «Подобный акт (естественно, де-факто) уничтожал определенные отношения (вассальные) с верховным сюзереном – великим князем. Безусловно, разрыв даннических отношений предполагался на время, до тех пор, пока в Киеве сидит враг Юрия, Изяслав Мстиславич. Но возобновления платежей так и не последовало» (Лимонов Ю. А. Указ. соч. С. 35).

399

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 489.

400

ПСРЛ. Т 1. Стб. 348.

401

ПСРЛ. Т 2. М., 2001. Стб. 520. Известие об этом событии приведено в статье, помеченной 6670 ультрамартовским годом (см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 158).

402

ПСРЛ. Т 1. Стб. 371.

403

Там же. Стб. 374.

404

Там же. Стб. 380.

405

А се князи русьстии // Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 468.

406

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 383.

407

Там же.

408

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 385.

409

Там же.

410

Подробнее см.: Красова А. А. Борьба за Владимиро-Суздальскую Русь в 70-х годах ХІІ в. Заключительный этап: Опыт реконструкции // Ru-thenica / Под ред. В. М. Ричка, А. П. Толочко. Киев, 2004. Т 3. С. 103–123.

411

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 386.

412

ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 629.

413

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 391.

414

Там же. Стб. 396.

415

Подробнее см.: Пудалов Б. М. Начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья (XII – первая треть XIII в.). Нижний Новгород, 2003. С. 46–47.

416

ПСРЛ. Т 1. Стб. 430.

417

Русские летописи. Т 10. Новгородская первая летопись. С. 241.

418

Там же.

419

Там же. С. 245–246.

420

ПСРЛ. Т 1. Стб. 429.

421

Там же. Стб. 430.

422

Там же. Стб. 434.

423

См., например, сайт «История, культура и традиции Рязанского края»: http://www.history-ryazan.ru/node/338.

424

См. сайт «Русские святые», раздел «Владимирская епархия»: http:// www.saints.ru/svyat/vladimir.esp.

425

ПСРЛ. Т. 7. С. 117.

426

Там же.

427

Там же.

428

ПСРЛ. Т 1. Стб. 436.

429

Наумов Д. Б. Влияние Византии на формированиие и развитие государства Киевской Руси. Киров, 2011. С. 183–184.

Content

Анатолий Вершинский
Всеволод Большое Гнездо из рода Мономаха. Византийские уроки Владимирской Руси

Введение

Глава 1 Царьградский «ссыльнопоселенец»

Планы и опасения

Поборники единства

Корни раздора

Приют для изгнанников

Нецарская родня

Из добрых побуждений

С отступлениями от канонов

В сокровищнице знаний

Глава 2 Первый ученик Второго Рима

По византийскому образцу

Начала грамоты учили на дому

«Свободные искусства» изучали в школе

Плоды ученичества

Чем «бояре» отличаются от «боляр»

Глава 3 Уроки византийских полководцев и русская «наука побеждать»

Книжное учение с полевой муштрой

Ко двору воинственного государя

Накопление боевого опыта

«На войну выйдя, не ленитесь…»

Богатство, что дороже золота

Мудрая осторожность предводителя

Глава 4 Полотно для ангельских одежд

«Створи миръ…»

Длинноволокнистая культура

Цена вопроса

За поруганные святыни

Вооруженные пилигримы

Из Палестины… в Прибалтику

Молодечество и геройство

Принуждение к миру

За пять веков до Петра Великого

Тонкости стилистики

«Князь не напрасно меч носит…»

Глава 5 Рукотворное чудо святого Димитрия

В ознаменование побед

Почитатели и поругатели

«Вторая Фессалоника»

Глава 6 Символы державного достоинства

Имя грозного существа

Имперские корни «царя зверей»

В знак покровительства

Эмблема славной династии

Атрибут суверенной власти

Боярышня, княжна или царевна?

Из рода знатного и старинного

Сакральный символ Юга и Востока

Глава 7 Итог «многомятежнаго житья»

Предварительные пояснения

Хронология событий, относящихся к жизни и деятельности князя Всеволода Юрьевича

Заключение

Примечания