Семейный детектив

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Анна и Сергей Литвиновы

Продавец вечности

Когда в доме дочь-подросток – все время на пороховой бочке. Вот и сегодня жена доложила:

– От Валюхи табаком пахнет.

Савва уже засекал свою деточку с папироской. Матери тогда не сказал, взял слово, что больше не будет. Обманула, значит.

– И что с ней делать? – причитала супруга. – Я картинку рака легких в интернете нашла, показываю, а она мне: «Мать, у тебя самой – рак мозгов». Дверью хлопнула и умчалась.

Супруга, Леночка, если злилась, выглядела чертовски хорошенькой, Савва всегда умилялся. Он в нее и влюбился – когда пришел в поликлинику на укол, а совсем юная медсестричка ругалась, что у него ягодица излишне напряженная.

Сейчас тоже обнял, шепнул в ушко:

– Да и пусть гуляет. Пойдем пока побесимся.

Но Леночка отпрянула:

– Вечно ты с сексом своим! Не до того!

– Что мешает?

Она взглянула словно на умалишенного:

– Не могу я! Когда дочь в пропасть летит. И денег в доме нет!

Умела жена нагнетать. Какая там пропасть – училась Валюшка прилично, по мужикам не шлялась. Да и с деньгами в семье не хуже, чем у других, недавно машинку посудомоечную купили. Но Леночка всегда недовольна. И никогда не забудет подчеркнуть, что она теперь в семье – главная кормилица.

Еще недавно ничто в жизни женушки не предвещало блестящей карьеры. Леночка тарабанила в роддоме простой медсестрой, получала прожиточный минимум, радовалась редким шоколадкам от пациентов. Но недавно перевели ее в синекуру – пеленать, выдавать детишек счастливым родителям. Пятьсот рублей за девочку, тысяча за мальчика, а иногда и по пятерке совали. Жена зазналась неимоверно. Раньше был для нее «самым умным» и даже «Бисмарком», а теперь – «Кому твоя жалкая наука нужна!».

Древнерусская история и впрямь кормила не щедро. Но раньше Ленка ценила: график свободный. Савва всегда может дочку из садика подхватить, на больничном с ней посидеть. Гордилась, когда в любой компании он побеждал в умном споре. Всем хвасталась, что муж придумывает удивительные авторские туры по родимой стране. Нынче все не так. Подавай ей Египет, олл инклюзив, автошколу, машину, а на его любимую отраду – книги – пылесборники! – деньги тратить нечего.

И сексуально привлекательны, видите ли, только успешные мужчины.

Но Савва Леночку любил и потому все ее закидоны терпел.

Вот и сейчас он покорно убрал руку с пышного, горячего бедра и пошел крутиться по хозяйству. Заварил для жены чаю, принес ей к телевизору плед. Спроворил ужин.

Дочь явилась в три минуты одиннадцатого. Леночка выразительно взглянула на часы и хмуро потребовала:

– Дыхни.

Хотя и так понятно: от одежды дочкиной тянет терпким одеколоном, а от нее самой, на весь коридор, – клубничной жвачкой.

– Ты понимаешь, дура, что кожа желтая будет? Зубы в коричневых пятнах? – завелась Леночка.

Но юная, цветущая дочь лишь презрительно хмыкнула и швырнула в лицо матери сумочку:

– Докажи сначала! Нет у меня никаких сигарет!

– А если найду? – улыбнулся Савва.

В наглом взгляде дочки на долю секунды промелькнуло смятение. Но тон остался вызывающим:

– Попробуй.

Он в сумку даже заглядывать не стал. От жены (та показывала на дочкину куртку) отмахнулся и внимательно посмотрел на Валечку:

– Слово даешь, что не куришь?

Она весело отозвалась:

– Конечно, папуля!

– Хорошо.

Савва сходил на кухню, принес из аптечки пульсоксиметр – жена недавно притащила с работы: контролировать, чтобы в дом ковид не прокрался. Велел:

– Давай палец.

– И что мне твоя прищепка?

– Не прищепка, а прибор нового поколения. Специально для тебя приобрел. Определяет даже малейшую концентрацию угарного газа. Куда эффективнее древней иммунохроматографии.

Блефовал откровенно, но дочка стушевалась, отдернула руку.

А Савва добил:

– И сигареты я знаю, где прячешь.

Он отодвинул упрямицу, вышел в подъезд, вызвал лифт. Валька маячила сзади, кусала губы. Отец дождался, пока подъедет кабина, зашел, сунул руку в полость между лифтовым пространством и потолком. Легко нашел в пыли пачку тоненьких, девчачьих, папиросок.

– Откуда ты узнал? – в ужасе спросила дочь.

Савва не стал объяснять, что сам когда-то там прятал. Усмехнулся:

– Дедуктивный метод. И, кстати: у нас в серванте джин к Новому году стоит. Я в курсе, что бутылка давно открыта и ее водой доливают. К празднику в лучшем случае вместо сорока градусов десять останется.

Дочка сжалась. Супруга побагровела. Савва сказал:

– Не переживай. Нашу дочку все-таки не зря Валентиной зовут. Имя для самых крепких, здоровых и жизнестойких. Не будет Валюшка пить и курить, правда ведь?

Дочка, не веря в спасение, мышью проскользнула в свою комнату. Леночка с восхищением произнесла:

– Да, ты все-таки Бисмарк.

И немедленно добавила ложку дегтя:

– Но только если такой умный – почему такой бедный?

* * *

Леночка давно пыталась приспособить витавшего в облаках супруга к какому-нибудь денежному делу. От некоторых экспериментов удавалось отбиться, в других участвовал. Но везде, где иные преуспевали, – даже почти что в «профильном» репетиторстве оболтусов, – терпел крах. Однако Леночка не теряла надежды.

И после вчерашней разборки с дочкой-подростком осенила супругу очередная идея:

– Будешь родителей новорожденных по поводу имен консультировать!

– Как ты себе это видишь? – перепугался Савва.

– Да очень просто! Выписку люди часа по два ждут, и кто там только не крутится – все бизнес вертят. Шары надувные в небо выпускают, фотографии делают, памперсами торгуют. А ты своим умом зарабатывай. Предлагай, как лучше назвать, чтоб ребенок счастливым вырос.

Отбиться не удалось, и следующим же утром Савва под присмотром супруги отправился в роддом, как на казнь. Леночка убежала в святилище, а новоиспеченный консультант остался в тесном холле, где отцы и прочие родственники ожидали выписки наследников.

Народ в основном сидел в телефонах, коробейников отгонял. Кому здесь нужны его советы да еще платные? Но он вспомнил укоряющее лицо жены, тяжко вздохнул и обратился к самой дружелюбной на вид, немолодой, но подтянутой даме:

– Э-ээ, добрый день! Скажите, у вас внук или внученька?

Та наградила уничижительным взглядом:

– Добить решил?

– Чего? – растерялся он.

– Из жизни бы вычеркнуть этот день! Бабкой сделали! И ты тут еще соль на рану!

– А я был бы рад, – пробормотал Савва.

– Сгинь. – Цыкнула женщина.

Может, отцы добрее?

Но первый же устроил допрос:

– Вы на каком основании консультируете?

– Я историк. Знаю значения имен. Святцы. В чем-то на астрологию опираюсь.

– Лицензия у вас есть?

– Э… для моих услуг лицензия не нужна.

– А кассовый чек выдаете?

– Давайте я вас бесплатно проконсультирую. Вы как хотите ребенка назвать?

– Макс. Но полное имя не Максим, а Максимилиан.

– Означает «самый большой». С одной стороны, неплохо. Но сразу возникает коннотация с Робеспьером.

– С кем?

– Автор «Господства террора». Убийца сотен тысяч человек.

Распахнулись двери, с младенцем на руках явилась его Леночка и голосисто позвала:

– Копейкин!

Жадюга всколыхнулся, кинулся, протянул руки к свертку. Леночка ребенка не отдавала, улыбалась. Она произнесла со значением:

– У вас мальчик. Красавчик. Здоровенький.

– Тыщу плати! – хохотнул кто-то из очереди. – А лучше пять.

– Опять вымогательство! – побагровел папаша. – Что у вас за организация? Сплошная коррупция!

Леночка фыркнула и молча сунула ребенка Копейкину.

Женский голос из толпы укорил:

– Зря ты. Вековая традиция.

– Я по контракту уже все оплатил, – отрезал папаша.

– Дай хоть консультанту соточку, – снова высказалась та же дама.

– Ему не денег, а в шею надо! Гадостей мне наговорил! – окончательно взъярился Копейкин.

Савва подкатил к сердобольной женщине:

– Давайте вас проконсультирую. По поводу имени для ребеночка.

Женщина взглянула весело:

– А чего голос такой загробный?

Врать не стал:

– Неприятно к людям приставать.

– Так и не приставай!

– Деньги нужны.

Она авторитетно отрезала:

– Таким образом точно не заработаешь. По профессии кто?

– Историк. Специализация по Древней Руси.

Женщина хихикнула – обычная реакция обывателя – и спросила (в тысячный, наверное, раз у него интересовались):

– На хрена тебе это нужно?

Раньше он пытался рассказывать – про строгую красоту «Слова о законе и благодати» и сейчас почти детективный сюжет «Повести о Петре и Февронии Муромских». Но взглянул в глуповатые ярко-синие глаза женщины и промолчал.

Та посмотрела оценивающе:

– Интеллигент, значит. Костюмчик тебе, кстати, идет. А звать как?

– Савва.

Она развеселилась:

– Как ты сказал? Саван? Себе-то что такое имя дурацкое выбрал?

– Это родители выбирали. И оно не дурацкое. Означает старец или мудрец.

– Да, Савушка, с тобой не соскучишься. Хочешь, на работу к себе возьму? Двести косых в месяц.

– А что делать?

– Вечность продавать.

– Не понял…

– Бизнес, конечно, грязный. И морально непросто. Но чтобы в штат попасть, люди по пять лет ждут. А тебя возьму вне конкурса. У нас чокнутых много. Вдруг тоже приживешься.

* * *

Когда муж больше года в параличе, уже не так и страшно, что помирает. А те, кто осуждают за жестокосердие, пусть попробуют сами денно и нощно, без помощников, тягать, переворачивать, подмывать, кормить через трубочку, впихивать таблетки и с ангельским ликом сносить вечно дурное расположение духа.

Супруг, честно сказать, и в здоровом состоянии был тот еще подарочек. Но семью кормил, подарки дарил, руку не поднимал, потому Марьяна терпела. И даже когда паралитиком стал, в благодарность за все хорошее старалась не тиранить. Почти. Но уж после того, как призвали, наконец, страдальца на вечный покой, перед собой лицемерить не стала. Закрыла покойному глаза – руки не дрожали. Переодела кофту – ту, что муж в агонии обслюнявил, сначала отнесла в стиралку, но потом передумала и швырнула в мусор. Подошла к зеркалу, легонько подкрасила глаза, положила на губы сдержанный блеск. Хватанула рюмочку за помин новопреставленной души и без всякой дрожи в голосе пошла звонить, сообщать экстренным службам о прискорбном событии. Ритуальщиков беспокоить не стала – говорят, стервятники на свежий труп сами слетаются. И хорошо. Пусть побольше понаедет – последних распоряжений супруг, в паралитической скуке, наоставлял немало.

Как и предупреждали знающие люди, первый похоронный агент явился через пятнадцать минут – задолго до «Скорой». Толстый, шумный, настойчивый дядька сразу начал совать под нос эксклюзивный договор, полный цикл услуг навязывать.

Марьяна охолонила:

– А вы мобильную связь в гроб предоставляете?

– Чего?

– Муж велел: чтобы обязательно встроенные динамики. Телефон с усиленной батареей. На двести часов, и заряд должна держать минимум год.

Бодряк хмыкнул:

– А на фига? Раз умер дома, значит, всяко вскрытие будет, там точно добьют. Не останется у него технической возможности позвонить.

– На фига – это не вам, а мне решать, – отрезала Марьяна. – И раз не можете оказать услугу, нечего тогда про полный цикл трепаться.

Но толстяка не прогнала – пусть остается, конкуренцию создает.

Очень быстро подтянулись и другие – мадам в черном бархатном пиджаке с алой гвоздикой в петлице, трепетный, тонкокостный дядечка с лицом школьного учителя, гламурный молодой человек с наглым взором и помадой на губах куда ярче, чем у нее. Марьяна всех приветила, отвела в мужнин кабинет, велела вести себя тихо, ждать. Сама пока что встретила докторов, полицию, провела к смертному одру. Отвечала машинально на вопросы представителей власти и ломала голову: черное платье с длиной чуть выше колена – это траур или уже легкомыслие?

Ей всего пятьдесят четыре, она заслужила право немного побыть веселой вдовой. Как воздаяние за годы скучной семейной жизни, ангельского терпения и аскезы.

Когда спровадила докторов, полицейских и тело супруга (санитары выторговали тысячу рублей за дезодорацию и десять тысяч за макияж), отправилась в кабинет. Лица у агентов красные, вид взбудораженный – явно все это время ругались. Но драки вроде не устроили, мебель цела.

Но хотя друг другу конкуренты, цены снижать отказались тоже дружно. Да еще причитают: мол, нельзя, чтобы транспорт у одних, а ресторан – у вторых. Горланят в три глотки, каждый своим эксклюзивным договором размахивает. Только тихоня в костюмчике в общей склоке не участвует.

– Тогда конкурс устрою. – Решила Марьяна. – У кого из вас оркестр есть?

– У меня имеется! Духовой! – радостно отозвался толстяк.

– Боже! Какое дурновкусие! – закатил глаза рафинированный.

– Зачем вам этот пережиток прошлого? – укорила дама в бархатном пиджаке. – Похоронная музыка несовместима с православным отпеванием!

– Мне не духовой нужен, а чтобы скрипки, – вспомнила Марьяна. – Супруг какой-то «Эйр» хотел. Это Бах, что ли. Или Бетховен. Точно не помню.

Похоронщики примолкли, в недоумении уставились друг на друга. В наступившей тишине из дальнего угла гостиной донеслось:

– Бах. «Эйр», она же Сюита номер три. Исполняет струнный оркестр. Скрипки, альты, виолончели, контрабас. Лучше шестнадцать человек, но шестерых вполне хватит. Можно студентов консерватории позвать. И стараться будут, и возьмут недорого.

– А этого, как его… Альбинони, – вспомнила Марьяна еще одну мужнину волю, – смогут?

– Для Альбинони, конечно, идеален орган. Но есть прекрасные вариации, когда главную партию исполняет солистка. Или гобоист. – Без запинки оттарабанил культурный.

Прочие поглядели в его сторону с ненавистью.

– Цена вопроса? – спросила Марьяна.

– Студенты вечно голодные, – сдержанно, сообразно скорбному поводу, улыбнулся скромник. – Тысяч за пятнадцать сговоримся.

– А гроб с окошечком у тебя имеется в прайсе? – вспомнила еще одно пожелание супруга Марьяна.

– Откуда у него?! – Взорвалась дама в бархате. – Он из частной лавочки! Только ящики небось деревянные! А у нас – ассортимент. Связи! Государственная структура!

– И вообще, не видно, что ли: лопух! С таким тело будете с утра до обеда ждать! На кладбище уже к ночи приедете! – подхватил багровый толстяк.

Но Марьяна только усмехнулась:

– Баста, карапузики. Пусть лопух, зато стараться для меня будет.

Худосочные и неприспособленные к жизни не совсем в ее вкусе. Но после мужниных отекших, вялых пальцев на артистичные кисти похоронного агента она смотрела почти с вожделением.

* * *

В нищете супруг не оставил, и торговаться за каждую рюшечку на гробе Марьяна не собиралась. Но культурный (нет бы пользоваться моментом и впаривать самое дорогое из прайса) со смущением в голосе предложил:

– Мой служебный долг – развести вас на максимум, но я хотел предупредить: цены в прейскуранте завышены минимум втрое. Не связывайтесь с ритуальным агентством. Все услуги возможно заказать самостоятельно. Автобус напрямую в транспортной компании, гроб – у производителя.

Марьяна взглянула внимательно:

– Твой-то интерес в чем? Хочешь от своего агентства слевачить? За комиссионные от гробопроизводителей?

– Нет, нет! – возмутился тот. – Я ничего ни от кого не получаю. Просто перед вами неудобно. Такое горе, мужа только что потеряли. А тут мы – на вашей беде наживаться.

– Тебе что до моей беды?

– Ну… вы такая красивая и беззащитная женщина, – смутился интеллигент, – не могу я на вас бизнес делать. Хоть и обязан.

– Да, – фыркнула она снисходительно, – ты бизнес вряд ли сделаешь. Кто тебя в агенты-то взял?

– Первый заказ. Испытательный срок.

Марьяна вырвала из его рук многостраничный прайс-лист, быстренько пролистала, наморщила нос:

– Хм. «Рытье могилы класса люкс, двадцать семь тысяч рублей» – это, конечно, сильно.

– Вот и я говорю, – подхватил он, – яму вырыть – это максимум тысяч пять. Требовать двадцать семь – подлый расчет на то, что вы от горя ничего соображать не будете.

– Не волнуйся. Я способность соображать не утратила, – заверила Марьяна. – Но по производителям бегать и копейки выгадывать у меня времени нет. Так что доставай договор, или что там у тебя, будем выбирать. Давай начнем с гроба. Муж хотел, чтоб обязательно красного дерева и ручки бронзовые. Такой в прейскуранте имеется?

* * *

Набрала в итоге всякого-разного по классу люкс на две странички.

Костюмчик – от масштабности заказа он выглядел совсем растерянным – подвел итог:

– Два миллиона восемьсот тридцать две тысячи. И… это ресторан еще пока не включен.

– Ясный перец, помины на сто персон где-то во столько же встанут! – хохотнула Марьяна.

– Я вынужден просить у вас авансом. – Закраснелся скромник. – Всю сумму.

– Ща.

Муж свою будущую кончину обсуждал со странным, мазохистским удовольствием, и уже давно велел Марьяне: запастись наличными загодя, ибо оплату по карте похоронные агенты вряд ли примут, а бегать по банкам, когда в доме смерть, не с руки. Сумма, что казалась новичку огромной, вдову совсем не смутила: всего-то три пачки по сто тысяч в каждой. Можно, для ровного счета, ещё пару венков заказать. Но принести деньги не успела. Шла мимо своего будуара – и встала. Это что ж за дела?!

Марьяна прекрасно помнила: сразу после кончины мужа, еще до того, как в доме явился первый похоронный агент, она святилище свое заперла и ключ бросила в карман домашних, черно-траурных, брючек. А сейчас – дверь открыта. И замок, похоже, взломан – через него идет огромная, кривая царапина. Кто посмел? В квартире, конечно, много постороннего народа побывало – «Скорая», полицейские, санитары. Но она, хотя старательно изображала вдову в прострации, бдила зорко: чтоб из гостиной, где мертвое тело, никто не выходил. И в коридор (дверь туда оставалась открытой) постоянно поглядывала. Никого там не было, агенты склочничали в мужнином кабинете и оттуда не высовывались. Или она пропустила?

Ладно. Она вошла в спальню, отодвинула картину с Венерой Милосской, осмотрела сейф. Вроде заперт и цел. Достала ключ. Замок, заботливо смазанный ещё мужем, приятно щелкнул – и Марьяна в изумлении застыла перед открытой дверцей. В сейфе оказалось пусто. Ни денег, ни украшений золотых.

Вот, значит, как! Она вернулась к агенту-интеллигенту, сухо спросила:

– Тебя как зовут?

– Савва. Савва Сторожевский.

– Скажи мне, Савва, вы когда в кабинете отношения выясняли, из него кто-то выходил?

Пауза. Он смутился.

– Ну? – нахмурилась Марьяна.

– Д-дама. Дама в костюме.

– Куда ходила?

– Сказала, что э-э… поправить прическу.

Мужчина встретил ее пронизывающий взгляд и поспешно добавил:

– Только я думаю, что она ходила не в туалет.

– Почему?

– Когда спор из-за клиента… из-за вас… начался… остальные двое от души за заказ боролись. А эта, хотя вроде и орала громче всех, заключать с вами договор не собиралась. Вообще.

Савва замолчал. Взглянул испуганно, исподлобья.

– С чего взял? Давай, не тяни! – поторопила Марьяна.

– Ну… мне сразу показалось, по всему поведению: она с другим резоном в вашу квартиру явилась. К двери несколько раз подходила, приоткрывала и в коридор выглядывала. А когда шум начался, – потупился он, – я так понял, в момент, когда тело вашего супруга покойного выносили, пробормотала про туалет и шныркнула прочь из комнаты.

– Вон почему я ее не видела! – в азарте вскричала Марьяна. – Сама тогда в подъезд выходила: санитаров до лифта проводить, супруга на прощанье облобызать. Она, видать, и проскочила!

– А что случилось?

Вдова в удивлении отметила: интеллигентская растерянность с похоронного агента разом слетела, лицо увлеченное, почти решительное.

– Деньги из сейфа пропали. Пять миллионов. И вся ювелирка.

– Та-ак. – Протянул он нараспев, будто заправский следователь. – Замок сломан?

– То-то и странно, что нет. Я ключом отперла. А вот дверь в комнату мою, похоже, вскрыли отмычкой или еще чем. Я в этом не разбираюсь.

– Позволите взглянуть?

– Смотри.

Она пожала плечами, повела за собой. От великолепия ее будуара – с золотой лепниной на потолке, антикварной двуспальной кроватью на витиеватых ножках и искрящейся хрусталем люстрой – скромник Савва аж зажмурился, но быстро взял себя в руки. Осмотрев входную дверь, он констатировал:

– Замочек здесь символический. И отмычка, насколько понимаю, простейшая.

– Спасибо, утешил! – огрызнулась Марьяна.

– Но даже самый несложный сейф открыть гораздо сложнее.

Он подошел деловитой походкой, оглядел и уверенно заявил:

– Следов взлома нет. Здесь точно не отмычка. Использовали родной ключ. Ну, или его дубликат. Вы ничего не теряли?

– Ну, мой – всегда при мне. – Продемонстрировала Марьяна.

– А дубликат? – взглянул он испытующе.

Вдова поморщилась:

– А про дубликат, мой милый Савва, я наверняка утверждать не могу. Однако могу тебе сообщить, что у мужа имеется дочка от первого брака. Очень ушлая, расчетливая особа. Он, слепец, ее агнцем считал, всячески в наш дом приваживал, хотя я и протестовала.

– Может быть, дама в бархатном пиджаке на нее чем-то похожа? – вкрадчиво спросил Савва.

– Да ни черта она не похожа. Но Люська сама бы и не стала мараться. А вот асоциальную личность на грязную работу нанять – для нее вообще не вопрос. Дама без принципов.

– Если женщина в бархатном пиджаке исполнитель, мы и на заказчика легко выйдем.

– Как?

– У меня имеются четыре фотографии предполагаемой воровки, – похвастался Савва. – Две профиль, две анфас. Сделал тайно. Можно пробить по соответствующим базам.

– Ты, что ли, детектив-любитель? – насмешливо взглянула Марьяна.

– Я историк. А в развитии событий – особенно в нашей стране – немало детективных загадок. Вот и поднаторел. У меня еще вот что есть, – он триумфально извлек из кармана и продемонстрировал целлофановый пакетик на застежке. – Волос ее. Когда увидел, что странно себя ведет, с пола подобрал. На всякий случай. Как возможный образец ДНК.

– Да, Савва, ты крут! – похвалила вдова.

А дурачок – вместо того чтоб пользоваться моментом, цену себе набивать – беззащитно улыбнулся:

– Я не для крутости, а просто для собственного удовольствия за людьми наблюдаю. Но прежде пригождалось только для мелочей всяких. Вычислить, например, где дочка сигареты прячет.

Из-за дочки Марьяна расстроилась, но вида не подала.

– Полицию вызывать я не буду.

Он опешил:

– Пять миллионов и золото преступникам отдать?!

А вдова снисходительно отозвалась:

– Не такой уж ты и внимательный. Я тебе что сказала? Дочка мужнина – та еще стервь. У меня давно подозрение имелось, что папаша ей ключ от моего сейфа вручил. Думаешь, я б в такой ситуации деньги там оставила?

– Но вы ж сами сказали! Было пять миллионов!

– Не миллионы, а бумага цветная. Специально заказывала фальшивки в хорошем качестве. А золото – копии и бижутерия. Пойдем со мной. Я тебе настоящий сейф покажу.

– Зачем? – закраснелся он. – Просто принесите деньги, я здесь подожду.

Но вдова жарко облизнула губы:

– Нет уж, Савва. Боюсь я теперь одна – раз в доме вор побывал. Пойдем. Будешь моей защитой.

Из будуара, через коридор, прошли в мужнину спальню. Когда-то очень кобелиная, обшитая дубовыми панелями комната давно превратилась в филиал комфортной больничной палаты. Бархатные портьеры сменили на эргономичные жалюзи, чучела совы, кабана и лисы – охотничьи трофеи супруга – обернули в пленку, массивный диван заместила ортопедическая кровать с пультом управления, кожаное кресло – инвалидная коляска.

Постель еще хранила контуры мужниного тела, терпко пахло нашатырем – когда благоверный начал кончаться, Марьяна честно пыталась привести его в чувство. Савва, явно непривычный к местам, где побывала смерть, заробел совсем уж очевидно – смех, а не похоронный агент. Чтоб разогнать торжественную и гнетущую атмосферу, вдова плюхнулась в инвалидное кресло, щелкнула кнопкой пульта, врубила While my guitar gently weeps, объяснив:

– «Битлов» муженек любил.

– Встаньте, пожалуйста! – взмолился Савва.

– Почему?

– Плохая примета!

Она отмахнулась. Ловко подцепила ноготком панель, что покрывала подлокотник, объяснила:

– Ключ там лежит. Тот еще Гобсек был. Уже еле дышал, а богатства свои каждый день проверял. Поглядит на них – и будто сил прибавляется.

– Он же вроде парализованный был?

– Минимальная подвижность сохранялась. Руку мог приподнять, и два пальца работали, – поморщилась Марьяна. – Ими ключ и держал. А отпирала я, конечно.

Она всунула ладонь в узкое пространство, заворчала:

– Черт! Опять, видно, за обшивку завалился. Знаешь, какой однажды скандал устроил? И воровка я, и ограбила его. А ключик маленький, плоский, просто в щелку юркнул.

Марьяна продолжала безуспешно искать, Савва все больше хмурился. Наконец женщина с растерянным видом вытащила из полости руку и прошептала:

– Нету. Но как? Кто мог?

– Ваш муж, возможно, перепрятал?

– Э…

– Чисто физически у него такая возможность имелась?

– Ну… он своими крюками ключ всегда доставал… Но только ведь два пальца, и то с ограниченной подвижностью. Часто ронял, злился. Как спрятать-то мог?!

– Он оставался один в комнате?

Марьяна отозвалась со злобой:

– Когда он там оставался! Вертелась с ним круглые сутки! Ни на шаг от себя не отпускал. Если не дрых, даже в туалете меня контролировал!

– Но вы же иногда спали?

– Здесь. При нем. – Она злобно пнула еврораскладушку, что стояла подле постели. – От каждого кашля вскакивала, то одно ему подай, то другое!

– В какой-то промежуток времени вы, от усталости, могли заснуть крепко, – возразил Савва.

– На хрена ему от меня ключ прятать?! В чем смысл? Есть свидетельство о браке, завещание. Я все равно его наследница, основная. Дочке он только дом на Кипре отписал.

– Значит, тогда ключ не нужен. Можно просто вызвать специалиста и сейф вскрыть.

– Нет. Нельзя! – взвизгнула она.

– Почему?

– Да потому что! В завещании про сейф ни слова. Так я забрала – и все мое, шито-крыто. А эти слесари небось будут акт составлять и содержимое описывать. А по закону – дочка тоже наследница. С ней, что ли, делить?

Савва поглядел на нее брезгливо, и Марьяна совсем уж разозлилась:

– Думаешь, не заслужила? Легко мне было? Больше года бревном лежал! Ни поссать, ни посрать, ни перевернуться сам не мог!

– Можно, я осмотрю кресло? – кротко попросил Савва.

– Нет там ничего, – в отчаянии выкрикнула она. – Я все обшарила!

– Вы на взводе. После стресса, – сказал он участливо. – Позвольте я взгляну сам?

Савва присел на корточки, ощупал своими музыкальными пальцами подлокотник, достал телефон, включил фонарик, внимательно оглядел полость и вдруг попросил:

– Пилочка есть для ногтей? Ну, или ножик маленький?

– Нашли? – просияла Марьяна.

– Тут какой-то конверт. Приклеен на скотч.

– Да ладно! Где?

Она подскочила и аккуратничать не стала – схватила, рванула. Вытащила фотографию и охнула.

Савва бесцеремонно разглядывал снимок из-за ее спины. В расслабленном тропическом интерьере, на фоне океана и пальм, двое. Марьяна в облегающем платье и худощавый, черноволосый латинос в льняном белом пиджаке. Стоят рядышком, позируют.

– Кто это? – потребовал он ответа.

– Рауль, – прошептала Марьяна. – Саксофонист. С круизного лайнера… Муж… считал, что у нас с ним что-то было. Хотя мы оба просто любили танго. Познакомились на капитанском вечере… танцевали несколько раз. Потом здоровались, конечно. Несколько раз ужинали за одним столом. Супруг всегда присутствовал. Он и сфотографировал нас!

– А круиз долгий был? – невинным тоном поинтересовался похоронный агент.

– Две… две недели.

Она неожиданно разрыдалась. Савва не утешал. Подошел к окну. Осмотрел массивный дубовый шкаф. Заглянул в прилегающий к комнате туалет.

Марьяна, продолжая всхлипывать, в мелкие клочки разорвала фотографию, выкрикнула истерически:

– Скотина! Как он достал меня ревностью своей! Даже сейчас, уже дохлый, – и все равно напомнить надо, подгадить! Сука. Я вспомнила. Дня три назад жарко ему, видите ли, стало. Кондиционер, майка легкая – все не то. Потребовал окно открыть на полную, подкатился и дышал. А меня на кухню погнал за водой со льдом. Видно, и выкинул ключ в тот момент. Теперь все, не найдешь.

Савва нахмурился, нерешительно спросил:

– А ваш покойный супруг вообще склонен был к спонтанным поступкам?

– К спонтанным? – нервно выкрикнула она. – Издеваешься? У него все по полкам, органайзеры, планы.

– А во время своего недуга… он сохранял рациональность?

– Крыша у него, конечно, ехала, инсульт-то обширный. Но счета, скупердяй, по-прежнему проверял. Слюнями все зальет и блеет: «Как может пачка влажных салфеток стоить пятьсот рублей?»

– А она может? – простодушно спросил Савва.

– В «Азбуке вкуса» и за тысячу бывает! – запальчиво отозвалась Марьяна.

Но почему-то покраснела.

– Что вообще в сейфе? – перевел разговор похоронный агент.

– Его коллекция – он эксклюзивные охотничьи ножи собирал. Очень дорогая. Ну, и денег сколько-то. Миллионов пятнадцать, наверно.

– В завещание это не включено?

– Нет. Нотариусу я уже звонила – еще до того, как вы все явились. Последнюю волю муж не менял, распоряжения только про недвижимость. Про сейф – ни слова.

– Тогда зачем ему выкидывать на улицу ключ? – задумчиво спросил Савва.

– Мне досадить! Чтоб не наслаждалась, когда он сдохнет, а за деньги билась! Я-то с ним пусь-пусь, вась-вась, хотя могла б на сиделку скинуть, но такая сволочь разве будет благодарной? Обязательно хоть раз в неделю да скажет: «Что, ждешь не дождешься, когда я помру?» Или требовал еду его пробовать. Боялся, что отравлю.

– Он засек вас с Раулем?

– Ничего он не видел! – отозвалась она запальчиво. Запунцовелась, но твердо повторила: – Обычный корабельный флирт. Муженек тоже официанток щупал дай бог.

И вдруг напустилась на Савву:

– Что вы-то тут все разглядываете, щупаете?

– Мне кажется, – задумчиво произнес похоронный агент, – никуда ваш муж ключ не выкидывал. И в другое место в квартире перепрятать не мог. Даже если вы крепко заснули, коляска инвалидная в дверной проем все равно не пройдет.

– Да, точно…

– Значит, ключ здесь. В этой комнате.

– Но зачем ему надо это? – всплеснула руками Марьяна.

Савва взглянул внимательно:

– Он сколько, вы сказали, парализован был?

– Почти четырнадцать месяцев, но при чем здесь это?

– Вы наверняка устали за ним ухаживать. Покрикивали. Может быть, зло срывали.

– Ну… я старалась, конечно, себя в руках держать. Но иногда нервы сдавали. Это правда.

– А раньше – когда супруг был здоров – не имелось у вас привычки посмеиваться над ним?

– Да это он, наоборот, вечно до меня докапывался! Типа, сам элита, а я так, дворняжка. И книжки не те читаю, и фильмы неправильные смотрю. Не так одеваюсь, не так крашусь. Все не так!

Савва кивнул и снова зашагал по комнате. Он не спешил, останавливался, морщил задумчиво лоб. Марьяна больше не препятствовала – ждала, смотрела с надеждой.

На подоконнике похоронный агент обнаружил упаковку одноразовых перчаток и спросил:

– Это зачем?

– Мне ему задницу, что ли, голыми руками было вытирать?

Под кипой перчаток пестрел корешок книжной обложки. Савва заинтересовался:

– Чье?

– Мое. – Марьяна смутилась.

– Я взгляну?

– Ну, это я так, чисто время убить.

На обложке мускулистый красавец и скромная юница. Похоронный агент раскрыл любовный роман на середине, с выражением зачитал:

– «Его чувственные губы, квадратная челюсть, сумасшедшие кубики бицепсов, трицепсов и остальных мужских мышц просто сводили ее с ума».

Он не удержался и хихикнул. Марьяна зло сказала:

– И он тоже… Издевался.

– Вам не очень дорога эта книга? Позволите ее потрепать? – попросил Савва.

– Да хоть в окно кидайте. – Фыркнула она и добавила со значением: – При нем-то да – только читать. А теперь – другие возможности имеются. В реале. Более интересные.

Савва ее реплику оставил без внимания. Перетряхнул книгу, заглянул под корешок, слегка надорвал обложку. Никакого тайника не обнаружил, но задора не утратил. Пробормотал:

– Он, значит, себя элитой считал… Мужчина. Кормилец. А оказался полностью в вашей власти. Думаю, это тяжело.

– Лучше спросите, каково мне было!

Он отозвался с сочувствием:

– Догадываюсь. Марьяна, скажите: что самое неприятное, когда за лежачим ухаживаешь?

– Подгузник менять. – Поморщилась она.

– А где вы хранили их?

– Тут, в ящике. – Женщина показала на выдвижную часть книжного шкафа.

Мебель дорогая, темного дерева. Савва, словно между делом, спросил:

– Что раньше тут держали?

– Ну, это мужнин был. Всякая мелочь. Карты игральные. Нарды. Бинокль.

– Понятно.

Он сел в инвалидное кресло, легко разобрался с управлением, подкатил к шкафу и спросил:

– Технически ваш муж мог его выдвинуть?

– Думаю, да.

– Давайте вместе осмотрим, – позвал он.

Выдвинули ящик, тщательно перебрали все оставшиеся подгузники, заглянули в проемы и щели. Пусто.

– Все равно что на дне морском искать, – в отчаянии вздохнула Марьяна.

– Не скажите. Он не спрятать хотел, а какое-то послание вам оставить. Символическое. Мы просто пока не можем понять, какое.

– Естественно, вы не понимаете, – сказала она язвительно, – он, конечно, после инсульта с придурью стал, но не настолько тупой, чтобы ключ от сейфа в подгузники пихать.

– Хорошо, – легко согласился Савва. – О чем ваш муж больше всего переживал, когда оказался заперт в комнате?

– Что путешествовать больше не может, – вздохнула Марьяна. – Все мечтал: хоть куда-то, хоть как. Думали за границу выбраться, в безбарьерную среду, но тут ковид, как назло.

– А когда путешествовали, сувениры из поездок привозили?

– А то! В гостиной, целый шкаф.

– В этой комнате ничего нет?

– Фотки только. Во втором ящике.

Она достала один из альбомов, пролистала, показала пустую страничку.

– Отсюда и взял. Тут мы с Раулем были.

– В ящике только альбомы?

– Господи, да смотри сам! Сыщик, блин, доморощенный. Тычется – то туда, то сюда!

– Могу уйти.

– Куда ты пойдешь – если я даже за гроб заплатить не могу?

Савва осторожно извлек альбомы. Просматривать не стал – разместил кипой на полу и спросил:

– А что за шкатулка здесь?

– Так. Разная дрянь.

– Я открою?

– Да пожалуйста.

Похоронный агент снова уселся в инвалидное кресло, положил на колени древний, чуть ли не девятнадцатого века, ящичек с резной крышкой и извлек из него зеркальные солнечные очки – ветхие, все в царапинах.

Марьяна прокомментировала:

– Это его первые. Импортные. У спекулянтов покупал за какие-то бешеные советские деньги. Еще когда в институте учился.

– Символы эпохи, значит, хранил…

– Чего?

– А это? – Савва взвесил в руках самодельный, потемневший от времени портсигар.

– От деда его рухлядь. Тот, что ли, политзаключенным был, сам сделал в каком-то ГУЛАГе.

Следом Савва извлек тоже старенький, исцарапанный стеклянный шар. Внутри – Эйфелева башня, елочка. Встряхнешь – белые хлопья кружатся, словно снежинки.

Лицо Марьяны разгладилась:

– Это я ему подарила. В первой нашей поездке. В Париж. Давно было, еще при динозаврах, в девяносто восьмом. Мы только поженились, а тут кризис, у мужа все сбережения в ГКО заморозились, бизнес подвис, но я все равно упросила, хоть в двух звездах. Он упрямился, но поехал. И весело получилось, хотя реально копейки считали. Вина дешевого купим, багет горячий. Пьем – и целуемся. А этот шарик дурацкий он на Монмартре увидел, все разглядывал, переворачивал, снег туда-сюда гонял – так понравилось ему. Но не купил: целых сто франков, дорого казалось. Но я в день отъезда пораньше встала, сгоняла, за свои карманные взяла и уже в самолете ему вручила. Довольный был!

– А этот шарик разбирается? – подобрался Савва.

– Только попробуй! – побагровела Марьяна. – Хватит уже мне тут все ломать!

Но он резко дернул верхнюю часть, снежинки разлетелись по комнате, вдова вскрикнула… А на плиточный пол с громким звоном выпал ключ.

– Боже! Тот самый! От сейфа! – завопила вдова.

* * *

Савва вернулся домой за полночь, но обе его девочки не спали.

Леночка встретила в коридоре, лицо суровое. Металлическим голосом спросила:

– Тебе сразу чемоданчик собрать? Или попробуешь оправдаться?

– Не в чем мне оправдываться. Был на работе. Сложный клиент. Только что закончили.

Она подошла поближе, повела носом, скривилась:

– Антонио Бандерас! Electric seduction! Мускус и пачули. Боже, какая пошлость!

– Я бы на твоем месте радовался. Не самый плохой запах, учитывая специфику моей работы.

Лена приблизилась, встала на цыпочки, взяла его за подбородок и зловеще сказала:

– Румяненький. Глаза масляные. Кто там у тебя скончался?

– Муж.

– Ясно. Клиентка, значит, вдова. Как в анекдоте: время проводил медленно и печально?

– Фу, Лена!

Дочка тоже выскочила в коридор, увидела отца в костюме, при черном галстуке, и начала ржать:

– Ой, пап, ты самый элегантный в мире похоронный агент. И лицо у тебя впервые – как у успешного человека.

Она покосилась на мать и злорадно добавила:

– Зря ты его тиранишь. Он сам от тебя уйдет. Злыдня.

– Что вы опять не поделили? – вздохнул Савва.

– По химии двойку принесла, – умирающим голосом доложила жена. – И еще смеет пять тысяч у меня клянчить!

– Зачем тебе деньги? – обернулся он к дочери.

– На кофточку! Со стразиками!

Савва достал из внутреннего кармана внушительную пачку – всю сдачу, почти сто восемьдесят тысяч, что счастливая вдова вручила ему «на чай».

– Ох, ничего себе! – Суровое Леночкино лицо мигом разгладилось.

Он протянул две купюры Валюшке:

– На. Наряжайся.

Еще десять тысяч взял себе:

– На книги.

Остальное отдал жене:

– Держи. Как ты там говорила: всех нас кормишь, а мы за твой счет живем?

– Савва, – Леночка глядела со страхом, – что ты, правда, сделал с этой вдовой?

Он сдержанно улыбнулся:

– Да ничего особенного. Просто примирил ее с вечностью.

Татьяна Бочарова

Дело о пропавших ампулах

1

– У меня Гарри Поттер!

– А у меня Рон!!

– Дамблдор!

– Очки! У меня очки!

– Уйди, я первая сказала!

– Нет, я!!

Большое и дружное семейство Кравцовых играло в «Доббль». Кто хоть раз играл в эту игру, знает, как она затягивает. И знает, что возраст тут никакой роли не играет: ребенок вполне способен обыграть взрослого. Так было и сейчас: бесспорным лидером в игре выходил девятилетний Гришаня. Его цепкий взгляд безошибочно выхватывал с карточки изображение героев книги «Гарри Поттер», которой была посвящена серия. Безусловно, это несколько раздражало его старших братьев и сестер.

Всего детей в семействе Кравцовых было пятеро. Мать, Наталья Ивановна, сидела тут же в гостиной на диване с вязанием и с умилением взирала на отпрысков. Сама она никогда участия в подобных играх не принимала, потому как заведомо знала: молодежь ей никогда не победить.

– Как же бесит меня этот мелкий! – Самая старшая, Алка, проиграв Гришане в очередной раз, сгребла карточки и небрежно бросила на стол.

Алке недавно исполнилось пятнадцать, и она была красавицей. Не просто красавицей, звездой. Есть простой секрет, как обычная девочка становится примой класса. Для этого нужно, чтобы в нее влюбились сразу два мальчика. Два одновременно. В Алку влюбились сразу трое! Они одновременно пригласили ее в кино, танцевали с ней на новогоднем огоньке и поочередно проводили домой, донеся ее рюкзачок до самой двери парадного. И все. Наутро Алка проснулась примой. В нее был влюблен весь класс.

Жизнь примы нелегка. Это только с первого взгляда может показаться, что она счастлива и купается во всеобщем обожании. Но не тут-то было. Новое положение диктует и новые обязанности. Нельзя забывать о своем высоком статусе. Алка за неделю научилась говорить высокомерным тоном, презрительно морщить хорошенький, слегка вздернутый носик, так же презрительно кривить пухлые губки и капризно растягивать слова. Делала она это не только в школе, но и дома, с братьями и сестрой. Но если в классе новые манеры Алки были встречены с восторженным придыханием – мол, конечно, звезда, что с нее возьмешь, – то в семье все эти ужимки вызывали лишь насмешки. Вот и сейчас Гришаня не проявил к сестре никакого уважения, а вместо этого оскорбительно ухмыльнулся и показал ей язык.

– Тормоз! Тормоз! Алка тормоз!

– Вот я тебя! – Алка замахнулась, чтобы дать ему затрещину, но Гришаня ловко увернулся и нырнул под стол. Там он пощекотал пятку средней сестры Иры. Та громко взвизгнула. Большой овальный стол, за которым шла игра, покачнулся.

– Тише, дети, – спокойно проговорила Наталья Ивановна. – Не надо ссориться.

– Кто ссорится, мам? – миролюбиво произнес Николай, бывший старшим из братьев. – Мы же просто так, прикалываемся. Кстати, где папа? Он говорил, что вернется сегодня пораньше, а уже десять почти.

– Папа писал мне полчаса назад. У них в больнице какое-то ЧП. Он задержится.

– Какое ЧП? – спросила Ира, параллельно бросая быстрые штрихи карандашом на листке бумаги.

Ира мечтала стать художницей. Она все время рисовала. Как только ей под руку попадался мало-мальски чистый лист, пальцы ее сами тянулись к карандашу и начинали выводить четкие и уверенные линии. В детской все стены были увешаны Ириными рисунками. Особенно она любила рисовать весну. Солнце, деревья, одетые листвой, радостных детишек в песочнице, румяных мамочек на скамейке.

– Какое ЧП? – повторила Ира и, на секунду оторвавшись от рисунка, взглянула на мать.

Та пожала плечами.

– Не знаю, доченька. Думаю, папа со всем разберется и скоро придет.

В это время в двери заскрежетал ключ.

– Ура! Папа! – завопил Гришаня и, вынырнув из-под стола, бросился в прихожую.

Сергей Павлович Кравцов стоял у порога и расстегивал пальто. Лицо его было усталым и хмурым. Навстречу ему высыпало все семейство.

– Что случилось, Сережа? – Наталья Ивановна взяла из рук мужа портфель.

– Потом, Наташа. Не сейчас. Я голоден, как волк. Не обедал сегодня. Есть у нас что покушать?

– Конечно, есть! Твои любимые голубцы. И свекольный салатик. Ал, быстренько, разогрей папе ужин.

Алка по привычке надула было губки, но тут же опомнилась и послушно пошла в кухню. Отца все дети слушались беспрекословно и уважали безгранично. Он был главврачом детской больницы. Надо ли говорить, какая это ответственность и нервотрепка. Тем более больница была не простая, в ней целое отделение было отведено для детей из детдомов. Сергей Павлович лично курировал это отделение, стараясь создать для сирот самые лучшие условия, какие только возможны. Он даже приглашал туда артистов, аниматоров, устраивал детям праздники, выбивал гуманитарную помощь и так далее.

Сергей Павлович отправился в душ. Алка хлопотала на кухне, Ира с Николаем и другим братом, Артемом, спешно убирали со стола игру и ставили на него приборы для ужина. Наталья Ивановна степенно прохаживалась из гостиной в кухню, следя за тем, чтобы все было в полном порядке. Через пятнадцать минут семья в полном сборе сидела за столом. Дети и Наталья Ивановна поужинали раньше и теперь просто пили чай, чтобы побыть с отцом. Сергей Павлович молча съел салат и голубцы и пододвинул к себе чашку с чаем.

– В общем, плохо дело, – негромко проговорил он, оглядев притихших домочадцев. – Помните, я вам говорил о лекарстве, которое достали нам спонсоры? Новейшее, импортное лекарство, одна ампула стоит почти сотню тысяч. Оно буквально творит чудеса. Помните?

– Конечно помним, па, – сказал Артем. – Это лекарство для больных почками, верно?

Артем, которому было двенадцать, давно решил идти по стопам отца и стать врачом. Поэтому он с жадностью впитывал все рассказы Сергея Павловича о своей работе, знал кучу диагнозов, названий лекарств и вообще всяческих медицинских нюансов и подробностей. Кравцов-старший кивнул и тяжело вздохнул.

– Да, Тема, ты прав, это лекарство для почечных пациентов. Оно предназначалось конкретно для детдомовцев – среди них, к сожалению, много ребятишек с больными почками. Тяжелое детство на улице, скверная одежда, постоянные простуды. Вот вам и больные почки. Да… – Он отхлебнул чай и закончил убитым голосом: – Так вот, дорогие мои, сегодня обнаружилось, что лекарство пропало. Целая коробка с ампулами.

– Как пропало? – ахнула Наталья Ивановна.

– Так. Исчезло из запертого шкафа в кабинете старшей медсестры. Пришлось вызывать полицию. Допросили все отделение, всех сотрудников. Даже отпечатки пальцев сняли. Пока безрезультатно.

– Какой кошмар, – пробормотала Наталья Ивановна.

– Пап, послушай, – вмешался в разговор Николай. – Вот ты говоришь, полиция. А кого они подозревают? У них есть версии?

– Версии! – насмешливо передразнила брата Алка. – Тоже мне, сыщик! Начитался своих детективов. Молчал бы лучше.

– Что плохого в чтении детективов, – обиженно надулся Николай.

Он действительно увлекался криминальными романами и проглатывал их запоем. Самой главной его мечтой было распутать какую-нибудь невероятно запутанную историю. Коле иногда даже снились сны про то, как он выходит на след преступника. А эта Алка из всего сделает потеху. Однако Сергей Павлович отнесся к словам сына неожиданно серьезно.

– Версии, говоришь? Версия есть. Все сошлось на новенькой медсестре.

– Это которая Настя? – ахнула Наталья Ивановна.

– Да, она. – Сергей Павлович опустил голову и принялся пальцем чертить на скатерти замысловатые фигурки. – Она последняя заходила в кабинет старшей медсестры. Ее пальцы есть на дверях шкафчика. И… она сегодня днем вдруг очень поспешно отпросилась с работы, ссылаясь на неотложные дела.

– Но как же так? – с горечью посетовала Наталья Ивановна. – Ты же говорил, она такая хорошая девочка. И ведь сама бывшая детдомовка. Как она могла своровать лекарство у несчастных сироток?

– Эх, Ната, не сыпь мне соль на рану. Мы с Максимом Ильичом отказываемся в это поверить. Но факты! Факты! Против них не попрешь.

Максим Ильич, которого упомянул Сергей Павлович, был его главным замом и давним другом. Кравцов-старший считал его образцовым хирургом и гордился этой дружбой.

– Так ее арестовали? – не утерпев, полюбопытствовал Николай.

– Кого арестовали? – не понял Сергей Павлович.

– Ну эту вашу, Настю.

– Нет. Пока нет. Я уговорил следователя не предпринимать пока резких шагов. Возможно, Настя, если это она, одумается и вернет коробку. Так же, как и кто-то другой. Мне дали сроку неделю. Если за неделю ампулы не отыщутся, тогда следствие начнется полным ходом. Что касается Насти, я отстранил ее на время от работы, она будет исполнять функции нянечки в отделении для детдомовцев.

– Бедный ты мой, бедный. – Наталья Ивановна встала и, подойдя к мужу, положила руки ему на плечи. – Ничего. Я уверена, все как-то образуется. Вор найдется, и это будет не Настя.

– Хотелось бы верить, – устало проговорил Сергей Павлович. – Ладно, ребятки, я спать. Завтра вставать ни свет ни заря. Спасибо за ужин и за компанию.

2

Родители ушли в спальню. Алла и Ира быстро вымыли посуду, мальчишки прибрали в гостиной и вынесли мусор. После этого все собрались в одной из детских, у девочек.

– Что будем делать? – спросил Николай у ребят.

– В каком смысле? – не поняла Алка.

– Ну в том смысле, что надо же как-то помочь отцу! Надо найти ампулы.

– Насмешил. – Алка лениво зевнула и поправила свои золотые локоны. – Как ты их найдешь? Их, небось, уже загнала эта Настя за бешеные бабки. Теперь машину себе купит.

– Если только ее не посадят, – ехидно возразил Николай.

– Да брось. – Алка беспечно махнула рукой. – Никто ее не посадит. Доказательств прямых нет. Подумаешь, отпечатки. Вон сейчас кассирши из банков по несколько десятков миллионов выносят, и то их не сразу находят.

– Да вдруг это вовсе не Настя? – рассердился Коля.

– А кто?

Алка достала из кармана маленькое круглое зеркальце и принялась изучать крошечный прыщик, вскочивший на лбу.

– Мало ли кто? Может, это вообще не персонал.

– Ага. Это пациенты. Сами у себя стибрили лекарство.

Гришане было скучно слушать перебранку сестры и брата. Он подошел к окну и принялся смотреть на улицу. Во дворе было пусто, горел фонарь. Под большим тополем сидел беспризорный котенок Васька. Гришаня любил Ваську и считал своим приятелем и питомцем. Периодически он выносил ему сосиски и остатки колбасы. Васька съедал их за долю секунды. Потом благодарно терся о Гришанины колени и мурлыкал. Но больше всего на свете Васька любил лазить на деревья. Залезет на самую верхнюю ветку и кричит как полоумный, потому что слезть не может. Сколько раз ребята из двора снимали его, а этот дурачок все норовит опять запрыгнуть на самый верх. Ну что ты с ним будешь делать! …

– Слушайте, у меня идея, – вдруг тихо сказала Ира. Она сидела с ногами на кровати и по обыкновению что-то чирикала карандашом в блокноте.

– Какая идея? – оживился Коля.

– Давайте проследим за этой Настей. Если это она, то мы это почувствуем.

– Как ты будешь за ней следить? – недоверчиво проговорила Алка. – Она нас живо заметит. А вдруг она не одна, а у нее есть сообщники? Тогда они вообще нас могут пришить.

– Не пришьют. Мы будем осторожно, – сказала Ира.

– Я согласен! – обрадовался Николай. – Когда начнем?

– Погоди, – остановил его Артем. – Мы эту Настю даже в лицо не знаем. Как мы будем следить за ней?

– Можно найти ее фото в соцсетях, – не сдавался Коля.

– Нет. Мы сделаем иначе. – Ира встала с кровати. – Помните, папа давно говорил нам, что хорошо бы прийти, навестить детдомовских ребятишек? Ну поиграть с ними, устроить им какой-нибудь импровизированный концерт. Так вот. Давайте скажем ему, что мы готовы. Придем в отделение, там как раз эта Настя. Познакомимся с ней поближе. Уверена, по одному ее виду можно будет понять, виновна она или нет. Как вам такая идея?

– Ну не знаю, – рассеянно проговорила Алка. – Что ты по ней поймешь, если даже полиция ничего конкретного не поняла?

– А мне Иркино предложение нравится, – сказал Артем. – Надо же, действительно, с чего-то начать. Почему бы не с посещения детей?

На самом деле ему не столько нравилась мысль начать расследование, сколько перспектива оказаться в отцовской больнице. Артему было интересно все, что связано с медициной. Он часто просил отца взять его с собой на работу, но тот почти всегда отказывал, мотивируя это тем, что лишние посещения только распространяют инфекцию и отвлекают персонал от дела.

– Короче, кто за Иркино предложение? – спросил Артем и первый поднял руку.

– Я – за! – Коля тоже поднял руку.

Алка глянула на братьев из-под пушистых ресниц.

– Ну ладно, я тоже за. Эй, мелкий! – Она посмотрела на Гришаню, залипшего в окне. – Ты как – с нами или нет?

– А? Что? – Гришаня с трудом оторвался от стекла.

Непослушный Васька снова взбирался на дерево. На ночь глядя! Кто его теперь снимет? Будет всю ночь сидеть на ветке и выть.

– Ты идешь с нами в отделение к детдомовцам? – спросила Гришаню Ира.

– К детдомовцам? А зачем? – Гришаня почесал в затылке.

– Вот чем ты там занимаешься? – рассердился Артем. – Сто раз из-за тебя все повторять?

– Не надо сто. Повтори один. – Гришаня обезоруживающе улыбнулся.

Он прекрасно знал силу своей улыбки. Благодаря ей ему удавалось избежать нагоняев от родителей и учителей. Стоило только этому белокурому, голубоглазому ангелу улыбнуться, как на щеках его возникали две милые ямочки. Просто невозможно было сердиться на их обладателя.

– Ладно. Слушай сюда. – Артем в двух словах повторил брату то, о чем они только что договорились с ребятами.

Гришаня выслушал внимательно, шевеля губами и что-то прикидывая в уме.

– А что мы будем там делать? Ну, я имею в виду, не просто же так мы заявимся в палату к больным детям. Надо как-то их развлечь?

– Разумеется, – с готовностью ответил Артем. – Алка, например, может нарядиться какой-нибудь мультяшной принцессой и раздавать конфеты. Ирка нарисует картинки. Я могу фокусы показать. С картами. Колька… тот расскажет что-нибудь из области криминалистики.

– А я… я… можно я приведу им Ваську? Он почти дрессированный! Он такое может! – Гришаня с мольбой захлопал ресницами.

– С ума сошел? – отрезала Алка. – Кота в больницу? Как тебе такое на ум пришло?

– Он же не просто кот, – понурился Гришаня. – Он же… я же с ним работаю…

– Нет, Гришаня, – ласково проговорил Артем. – С котом не получится. Лучше выучи какой-нибудь стих.

– Надоели вы со своими стихами! – Глаза Гришани наполнилось слезами. – Как сговорились, что в школе, что дома. Не хочу я учить ваши дурацкие стихи! Терпеть их не могу.

– Ну песенку спой, – без заднего умысла подсказала Ира.

– Сама пой! – Гришаня стремительно выбежал из детской, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень обиды.

– Бе-бе-бе, – язвительно пропела ему вслед Алка.

– Будет тебе, – осадил ее Коля. – Он все-таки еще совсем малыш. И он… действительно обожает этого кота.

– Какие мы добренькие, – ехидно заметила Алка, но все же смягчилась. – Ладно. Кто пойдет беседовать с папой?

– Ты и пойдешь, – хором сказали Артем и Ира.

Николай согласно покивал головой.

– Отчего это я? – Алка закатила свои миндалевидные глаза.

– Оттого, что тебя он послушает, – проговорил Артем вкрадчиво. – Ты старшая. Отец тебя уважает больше других. Он считает, что ты уже совсем взрослая.

Слова брата пролили бальзам на тщеславную Алкину душу. Ей в самом деле ужасно хотелось, чтобы ее считали взрослой. Взрослой, красивой, самостоятельной женщиной.

– Ладно, так и быть. Схожу, – согласилась она. – Как думаете, родичи ведь еще не спят?

– Думаю, нет, – уверенно сказала Ира. – Папа всегда читает перед сном, а мама вяжет. Посмотри, если свет горит в комнате, можешь смело заходить.

– О’кей. – Алка одернула коротенький халатик, пригладила волосы и вышла из детской.

Вернулась она минут через десять. Вид у нее был чрезвычайно самодовольный и гордый.

– Ну как? – с нетерпением набросились на нее ребята.

– Согласился! Но не сразу. Сначала стал говорить, что сейчас неподходящий момент. В больнице, мол, полиция. Персонал сам не свой. Все с ног сбились, и не до нас. Но я ему сказала про мультяшную принцессу. – Глаза Алки заблестели и сузились, как у кошки.

– А он что? – почему-то шепотом спросила Ира.

– А он улыбнулся и сказал, что это отличная идея! И что он прямо видит меня в платье принцессы и с короной в волосах.

– Значит, разрешил! – радостно завопил Коля.

– Ура! – подхватил Артем.

Алка, видя, что ее триумф незаслуженно замят, обиженно надулась.

– Чего ты? – Ира обняла сестру. – Отчего такая грустная?

– Ни от чего. Это вам «ура», а мне еще платье шить. Магазинное оно бешеных денег стоит.

– Ерунда! Я тебе помогу. Мы сошьем его за один вечер.

– Я тоже помогу, – раздался за их спиной голос Натальи Ивановны. Она стояла в дверях детской, накинув поверх ночнушки теплый клетчатый плед. – Какие вы у меня молодцы! Хорошую вещь придумали. А где Гришутка?

– Он у себя. Устал, спит, наверное, – сказала Ира.

– Вам тоже спать пора. Завтра всем в школу. А вечером будем втроем шить платье. Папа сказал, что послезавтра ждет вас в отделении. С сюрпризами и подарками. – С этими словами Наталья Ивановна щелкнула выключателем и покинула спальню девочек.

3

Следующий день прошел в суматохе. Коля и Артем после школы ездили в «Ашан» покупать конфеты, печенье, шоколадки и прочие сладости. Девочки под предводительством Натальи Ивановны самоотверженно трудились над платьем. К вечеру оно было готово: длинное, из голубого атласа, с кружевным воротничком и огромным бантом на поясе. Алка надела его, взглянула в зеркало, и у нее закружилась голова.

– Ах, как хороша! – радостно проговорила Наталья Ивановна. – Настоящая принцесса. Ребятишки будут в восторге. – Она сходила в спальню и принесла свою свадебную бижутерию – диадему, сережки и подвеску. Все это бережно хранилось в деревянной шкатулке и надевалось очень редко. – Вот. – Наталья Ивановна надела украшения на старшую дочь. – Будь самой прекрасной и доброй принцессой, и пусть больные детки запомнят этот день.

– Спасибо, мамуля! – Алка в восторге расцеловала мать.

Ночью никто из ребят не мог уснуть. Артем ворочался с боку на бок, ему казалось, что Коля громко храпит. А Коля, в свою очередь, хоть и действительно похрапывал, но не спал, а лишь дремал. В голове его один за другим зрели великолепные планы слежки за нахальной медсестрой, обворовавшей папину больницу. Он ужасно боялся, что, проснувшись, позабудет все то, что придумал в полудреме, и от этого громко всхрапывал, чем приводил в отчаяние Артема.

Девочки тоже не спали. Алка мечтала, воображая себя в новом платье на сцене какого-нибудь солидного театра. Ира, светя фонариком в телефоне, спешно дорисовывала какие-то наброски. Один Гришаня дрых без задних ног, и снился ему Васька, уплетающий колбасу прямо на арене цирка. Сам Гришаня в блестящем черном плаще, сапогах и цилиндре стоял рядом и кланялся рукоплещущей публике. Во сне Гришаня счастливо улыбался и тихонько бормотал:

– Кис-кис! Слушайся меня, Вася! Вот, молодец!

Однако, несмотря на бессонную ночь, наутро все были бодры и полны готовности к осуществлению намеченного. Решено было, что ребята придут в больницу после обеда и тихого часа, когда дети отдохнут. Так и сделали. В больничном холле их встретила помощница Сергея Павловича, секретарша Машенька. Она показала ребятам, где оставить верхнюю одежду и переобуться, затем выдала им халаты и шапочки. Всем, кроме Алки, которая сразу же переоделась в свое волшебное платье. Руки все тщательно обработали антисептиком и поднялись на второй этаж, в отделение детдомовцев. Отделение было небольшим, всего четыре палаты. В каждой лежало от трех до пяти детишек разного возраста. Младшей, Катюше, только что исполнилось три, старший, Ваня, был ровесником Гришани. Надо ли говорить, что ребятишки пришли в полный восторг от гостей. Артем, как и обещал, продемонстрировал им целых пять фокусов с картами. Ира раздавала всем веселые и смешные рисунки. Коля с увлечением рассказывал про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Но главный фурор, разумеется, произвела принцесса, то есть Алка. Она входила в палаты, кружась, платье переливалось под светом ламп, ослепительно блестела диадема в золотых волосах. В руках у Алки была большая корзинка, и она доставала из нее конфеты и шоколадки, а также мандаринки и киндеры и все это вручала открывшим рты от восторга детям. Маленькая Катюша вскочила с кровати и, подбежав к Алке, уткнулась ей в живот.

– Плинцесса, я тебя люблю. Возьми меня с собой в свою стлану.

Почему-то в этот момент у высокомерной и язвительной Алки странно заблестели глаза. Только один Гришаня никак себя не проявлял. Он так и не выучил ни стих, ни песню. Просто ходил за братьями и сестрами из палаты в палату, смотрел, как они стараются, и тихо завидовал. Эх, если бы рядом был Васька! Они бы с ним без труда затмили эту задаваку Алку. Но Васька был далеко, гонял по двору голубей и даже не ведал, что на него строят столь грандиозные планы…

К шести часам вечера ребята зашли в последнюю палату. В ней лежало всего трое пациентов: две сестры-близняшки, Нина и Марина, и рыжеволосая толстушка Лида. Первой в палату по обыкновению заглянула Алка.

– Ой, а кто это здесь лежит? – спросила она медовым голосом. – А смотрите, что вам принесла принцесса. – Алка тряхнула заметно полегчавшей корзинкой.

Нина и Марина, однако, никак не отреагировали на ее слова, продолжая лежать, безучастно глядя в потолок. Рыжая Лида села на кровати, свесила босые пухлые ноги вниз и произнесла довольно грубо:

– Я тебе не верю. Ты вовсе не принцесса.

– Почему не принцесса? – растерялась Алка.

– Потому. Ты обыкновенная девочка. Просто у тебя красивое платье, и только.

Алка молчала, не зная, что сказать. Артем попробовал прийти ей на помощь.

– А хотите, фокус покажу? Карточный.

– Не хотим, – едва слышно отозвалась одна из близняшек.

– Не хотим, – эхом повторила за ней вторая.

– Может, вам хочется посмотреть картинки? – Ира достала из папки пачку ярких рисунков.

– Ничего нам не надо, – сказала Лида и показала Ире язык. – Уходите отсюда.

– Ай-ай, как нехорошо! Стыдно, Лидуша, – раздался за спинами у ребят звонкий и молодой голос.

Все обернулись. В дверях палаты стояла невысокая худенькая девушка. Ее длинные светлые волосы были аккуратно перехвачены резинкой в хвост. Серые глаза смотрели приветливо и добродушно.

– Будем знакомы. Я Настя. Медсестра, – сказала девушка и, зайдя в палату, обратилась к девочкам: – Ну, красавицы, не стыдно вам так себя вести? К вам люди пришли, чтобы порадовать вас. Подарки принесли, готовились. Одно платье чего стоит! Ведь его сами шили, не покупали.

– Правда сами? – недоверчиво поинтересовалась Лида.

– Правда, – хором подтвердили Алка и Ира.

– Я тоже умею шить, – тихо, будто с неохотой, проговорила Лида.

– Молодец! – обрадовалась Ира. – А хочешь, я нарисую эскизы одежды для твоих кукол?

– У меня только одна кукла. Ее зовут Растяпа, – тихо проговорила Лида.

– Какое странное имя, – удивилась Алка.

– Не странное. Меня тоже все так зовут. Растяпа.

Алка и Ира молча переглянулись и посмотрели на Настю. Та ободряюще кивнула им и обратилась к девочке:

– Лидочка, пусть девочка нарисует эскизы для Растяпы. Ты поправишься, вернешься в детдом и сошьешь ей много красивых платьев. Согласна?

– Да, – кивнула Лидочка, насупив рыжие бровки.

После этого дело сдвинулась с мертвой точки. Ира рисовала эскизы для Растяпы, Алка доставала из корзинки пряники и шоколадки. Даже Гришаня вдруг оказался при делах – он сидел на стуле рядом с кроватью Нины и взахлеб рассказывал ей про Ваську. Нина внимательно слушала, на ее белом, бескровном личике не дрогнул ни один мускул. Лишь глаза, огромные, карие, смотрели на Гришаню не отрываясь. Настя, видя, что все наладилось, потихоньку вышла из палаты, но чувствовалось, что она где-то рядом. Под конец Лидочка совсем растаяла, попросила, чтобы ее сфоткали на телефон рядом с Алкой, долго трогала платье и диадему.

Ира раздала все свои рисунки. Остался последний – она захватила его прямо из своей комнаты. Картина была в маленькой самодельной рамке. На ней был изображен пруд с кувшинками. На одной из кувшинок сидел Буратино и держал в руках золотой ключик. Рядом из воды выглядывала черепаха Тортилла.

– Как красиво! – вдруг тихо проговорила Марина, до этого все время молчавшая. – Можно ее мне?

– Конечно, можно, – с готовностью согласилась Ира.

– Насовсем? – Девочка посмотрела на нее с надеждой.

– Насовсем. Это подарок. – Ира глянула на стену, возле которой стояла Маринина кровать. На ней, сбоку от постели, висело какое-то унылое полотно в тяжелой гипсовой раме. Темное небо, сплошь в свинцовых тучах, черная чугунная ограда, вдали очертания мрачного замка. Ире вдруг пришла в голову идея.

– А хочешь… хочешь, повесим мой подарок над твоей кроватью? Прямо сейчас? – Она вопросительно взглянула на Марину.

– Очень хочу, – прошептала та, и ее бледные щеки окрасились слабым румянцем.

– Момент! – Ира быстро скинула туфли. – Мальчики, быстренько принесите мне какой-нибудь стул.

– Сейчас. – Коля выдвинул из-под стола табуретку на металлических ножках. – Такое пойдет?

– Вполне.

Ира взобралась на стул и стала аккуратно снимать картину.

В это время в палату заглянул высокий и усатый мужчина в очках.

– Это что еще такое? – строго спросил он, увидев Иру, стоящую на табуретке. – Почему вы тут хозяйничаете? Кто вам разрешил трогать картины? Вы, кажется, пришли сюда проведать больных детей, а не менять обстановку. Немедленно слезь!

– Но я только хотела повесить на это место другую картину. Которая нравится Марине. Эта слишком мрачная для такой маленькой девочки. – Ира с надеждой взглянула на очкастого.

– Я сказал, слезай! – Тот дождался, пока Ира спрыгнет вниз, лично задвинул табуретку обратно под стол и, выразительно поглядев на часы, произнес безапелляционным тоном: – Время посещений заканчивается. Вам пора уходить.

– Еще чуть-чуть, Максим Ильич! – взмолилась рыжая Лида. – Пожалуйста! Нам так весело.

– Весело? – Очкастый взглянул на нее с удивлением. – Ну раз так, то ладно. Еще пять минут.

Он пригладил густые, черные с проседью волосы и вышел из палаты.

– Кто это был? – вполголоса спросила Ира.

– Кто-кто, – ответил Артем. – Папин зам, Максим Ильич.

– Какой неприятный тип, – грустно проговорила Ира. – И что ему далась эта ужасная картина?

– Ты не права, – возразил Артем. – Папа говорит, у Максима Ильича в отделении образцовый порядок. И сам он образцовый врач. Вот он и следит за дисциплиной. Если каждый будет самовольно снимать и вешать что захочет, это что тогда будет? Анархия!

– Эх, Темка, вырастешь, станешь врачом, и получится из тебя вот такой же Максим Ильич, – с обычной язвительностью проговорила Алка.

– Смейся, смейся, – обиделся тот. – Уж у меня в отделении никто не посмеет самоуправствовать. Я всех буду держать вот тут. – Он продемонстрировал окружающим плотно сжатый кулак.

Поглощенные неприятным инцидентом с картиной, ребята не сразу заметили отсутствие Коли. А между тем он вышел из палаты уже минут десять назад и до сих пор не возвращался.

– Эй, – спохватилась Алка. – А где же наш главный сыщик? Куда он делся?

Не успела она произнести эти слова, как в дверь проснулась голова Николая. Он был ужасно взволнован, глаза его блестели, щеки разгорелись.

– Слушайте, что я вам расскажу! – проговорил он тоном заговорщика.

– Что? – Ребята мгновенно окружили его.

– Не здесь. Выйдем в коридор.

Очутившись в коридоре, Коля несколько раз оглянулся по сторонам и заговорил тихо, но очень отчетливо.

– Значит, так. Вышел я… ну по делам. Туалет в том конце, напротив лестницы. Возвращаюсь и слышу из-за дверей сестринской голос этой самой Насти. Она по телефону говорит. Ну я остановился, прислушался. И знаете, куда она звонила? В справочную по аптекам!

– В справочную? – удивилась Ира. – Зачем?

– Спрашивала, есть у них лекарство, которое украли, и сколько оно стоит! – Коля торжествуя, оглядел сестер и братьев.

– Погоди, – не поверил Артем. – Ты хочешь сказать, что…

– Да! Она выясняет цену! Хочет повыгоднее продать ампулы! Это точно она!

– А с виду сама невинность, – хмыкнула Алка.

Только она это произнесла, как из сестринской вышла Настя. Она быстро подошла к ребятам.

– Ну как у вас дела? Вы большие молодцы! Я и не знала, что у Сергея Павловича такие замечательные дети. Это ведь самая сложная палата. – Настя кивнула на прикрытую дверь. – Девочки-близняшки серьезно больны. Они часто лежат по больницам. Их редко кто может обрадовать, удивить. У вас получилось! Ну а Лида, она такая. Сорванец, дерзкая. Но добрая и, главное, талантливая. Воспитательница рассказывала, она правда отлично шьет. У нее мама умерла полгода назад.

Настя замолчала, опустив голову. Ребята тоже молчали, не зная, что ответить.

– Вам пора, – наконец проговорила Настя. – А то завотделением ругаться будет. Он у нас строгий.

– Это мы поняли, – с печальной усмешкой проговорила Ира.

– А вы? – неожиданно спросила Настю Алка. – Вы когда заканчиваете работу?

– Да я уже закончила, – улыбнулась та. – Час назад должна была уйти. Да вот задержалась с телефонными звонками.

Коля выразительно округлил глаза.

– Ясно, – как ни в чем не бывало проговорила Алка. – Тогда мы пойдем, пожалуй.

– Конечно, идите, – согласилась Настя. – Обязательно приходите еще. Вы устроили детям настоящий праздник.

Ребята заглянули в палату, попрощались с Ниной, Мариной и Лидой и спустились на первый этаж.

– Что будем делать? – спросила Ира.

– Как что? – удивилась Алка. – Конечно, ждать Настю. Будем за ней следить. Она скоро должна выйти.

Действительно, медсестра не заставила себя долго ждать. Ребята потусовались в больничном дворе минут десять и увидели ее выходящей из дверей. На Насте была розовая курточка и короткие полусапожки. Через плечо простенькая сумочка. Она зачем-то оглянулась по сторонам и затем легким шагом, почти бегом, направилась к воротам.

– Вперед! – скомандовал было Артем.

– Стоп! Отбой! – тут же замахал руками Коля. Все посмотрели на него недоуменно.

– Разве так делают настоящие сыщики? – Он покрутил пальцем у виска. – Где это вы видели, чтобы преследовать объект такой оравой? Она же нас мгновенно засечет!

– Вообще-то, верно, – подумав, согласилась Ира. – Как же быть?

– Давайте так: мы с Темкой идем следом за Настей. Вы с Алкой идите не прямо за нами, а по другой стороне улицы и с небольшим опозданием. Но так, чтобы видеть нас всех. Идет?

– Идет! – кивнули Ира и Алка.

– А я? – пропищал оскорбленный до глубины души Гришаня.

– А ты беги домой, – с добродушной усмешкой посоветовал ему Коля. – Ты здесь явно лишний.

– Не хочу домой! – обиделся Гришаня.

– Он с нами пойдет, – вступилась за брата добрая Ира.

Она хотела взять Гришаню за руку, но тот неожиданно вывернулся и побежал от ребят к КПП.

– Вот негодник, – громким шепотом бросила ему вслед Алка, боясь, что ее услышит шедшая впереди Настя.

– Черт с ним, – махнул рукой Коля. – Некогда. Объект сейчас скроется из вида.

– А вдруг он не найдет дорогу домой и заблудится? – забеспокоилась Ира.

– У него телефон есть. Позвонит.

Ребята разделились на пары и, следуя плану, разработанному Колей, двинулись вслед за Настей. Слежка оказалась весьма продуктивной. Выйдя из ворот больницы, Настя не села в автобус, а зашла в первую же попавшуюся аптеку. Вышла она оттуда минут через пять, грустная и задумчивая. Прошла метров десять и свернула в следующую аптеку. Так она сделала раз десять, а то и больше. Ребята больше не таились от нее, она, казалось, ничего не замечала, вся погруженная в свои мысли. В одну из аптек, особенно крупную, Коля зашел вместе с ней. Ему удалось услышать все тот же диалог. Настя интересовалась наличием и ценой пропавшего лекарства. Ей ответили, что лекарство есть и назвали стоимость. Настя выслушала молча, кивнула и поспешила к выходу.

Через сорок минут совсем стемнело. Алке позвонила Наталья Ивановна.

– Вы где? Маша сказала, что проводила вас больше часа назад. Надо уроки делать, и вообще, поздно уже.

– Мы гуляем, ма, – соврала Алка.

– Хватит гулять. Я волнуюсь. И Гришу одного зачем отпустили? Его могли украсть! Или, не дай бог, он мог попасть под машину!

– Ма, перестань! Он уже большой. С ним ведь ничего не случилось?

– Ничего. Но больше так не делайте. И я вас жду ужинать.

При слове «ужинать» у Алки заныло в животе. С самого обеда ребята не ели ничего, кроме конфет и шоколадок. А сейчас был уже поздний вечер.

– Пошли домой, – предложила Алка мальчикам и Ире. – Мама ругается. Все уже ясно с этой лживой Настей. Надо папе рассказать правду о ней. Пусть с ней полиция работает.

– Я согласен с Алкой, – сказал Артем. – И жрать хочется, мочи нет.

– А я считаю, надо немного подождать, – робко произнесла Ира.

– Чего ждать? – удивилась Алка.

– Ну… мне эта Настя очень понравилась. Я не верю, чтобы она была воровкой. Да еще обворовала таких больных и обездоленных детей. Что-то в этом не так.

– Ладно, – подвел итог Коля, чувствуя себя сегодня явным лидером. – Выждем еще день или два. Может, эту лгунью и верно совесть замучает и она вернет ампулы? А если нет, послезавтра все расскажем папе.

На том и порешили. Как раз подъехал автобус, и вся ватага с шумом и хохотом погрузилась в него и отправилась домой, ужинать.

4

Следующие несколько дней, однако, заставили ребят немного позабыть о Насте и похищенных ей ампулах. В школе, как на грех, были сплошные контрольные. У Артема в секции внепланово решили провести соревнования, Коля спешно исправлял пару по химии, которую схватил, не выучив домашнего задания. Гришаня вообще позабыл обо всем, самозабвенно тренируя Ваську, который явно был близок к тому, чтобы начать наконец понимать человеческую речь. Сергей Павлович приходил с работы очень поздно, грустный и понурый. Он даже ужинать стал в одиночестве на кухне, лишь в компании одной Натальи Ивановны. Во время ужина они тихо о чем-то переговаривались, так что дети не могли ничего разобрать.

Еще через день с противными контрольными было покончено. Из-за туч выглянуло яркое мартовское солнышко, сугробы на глазах съежились и почернели. Алка и Ира возвращались из школы домой. Обычно в последнее время Алку провожался кто-то из одноклассников. Но сегодня все обожатели куда-то подевались, и Алка решила дождаться сестру, которая после уроков занималась в кружке рисования. Вместе они вышли на улицу, с удовольствием вдыхая свежий весенний воздух.

– Как здорово! – Ира поддела носком ботинка кусочек отколовшейся льдинки и погнала его по тротуару, как хоккейную шайбу. – Скоро станет совсем тепло!

– Не хочется домой, – сказала Алка.

– Не хочется. Пойдем в сквер? Погуляем часок. Нам на завтра почти ничего не задали.

– Везет. У меня полно уроков. Но не вопрос. Я за сквер!

Девочки перешли дорогу и зашли в небольшой скверик, в котором часто любили гулять. Сквер был оборудован скамейками, в нем располагались палатки с мороженым, горячей кукурузой и сладкой ватой. Зимой здесь можно было кататься на коньках, а летом – на велосипедах и самокатах. Алка и Ира купили сладкой ваты и уселись на спинке одной из скамеек, любуясь на то, как наглый воробей ворует хлебные крошки из-под самого носа целой стаи ленивых голубей.

– Смотри какой! – заливалась хохотом Ира. – Как он их! Давай, давай!

Алка тоже смеялась и с удовольствием прислушивалась к своему смеху: ей казалось, он звучит, как хрустальный колокольчик.

– Добрый день, девушки! – раздался вдруг над их головами приятный и молодой мужской тенорок.

Ира и Алка увидели перед собой высокого молодого человека в длинном плаще. На вид парню было лет двадцать, а может и больше.

– Добрый, – ответила Алка и привычным жестом поправила волосы.

Ира ничего не ответила и опустила глаза.

– Сегодня прекрасный день, – сказал незнакомец и уселся рядом на спинку скамейки.

– Согласна, – кокетливо проговорила Алка.

Парень ей нравился. Он был симпатичным, а главное – взрослым. Она была уверена, что он хочет познакомиться с ней. А вот Ира была уверена в обратном. Мама часто говорила им, что нельзя ни в коем случае разговаривать с незнакомыми мужчинами, они могут оказаться преступниками. Поэтому Ира не понимала сестру, которая так охотно и непринужденно вступила в разговор с неизвестным.

– Как вас зовут, прекрасные девушки? – поинтересовался тем временем парень.

– Никак, – быстро и сквозь зубы ответила Ира.

– Никак? – простодушно удивился парень.

– Не слушайте ее, – тонко улыбнулась Алка. – Меня зовут Алла, она Ирина. Мы сестры.

Ира ткнула Аллку локтем в бок, но та и ухом не повела.

– А я Сергей. Сергей Яновский. Очень приятно. – Незнакомец пожал Алкину руку. Ирину тоже хотел пожать, но та отодвинулась от него на самый край скамейки и едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Ваша сестра боится меня, – мягко проговорил Яновский, обращаясь к Алке. – Напрасно. Я не преступник и не злоумышленник. И подошел к вам не случайно.

«Конечно, не случайно, – самодовольно подумала про себя Алка. – Ты хочешь предложить мне встречаться».

Она уже представляла себе, какой фурор произведет на одноклассников ее появление в обществе взрослого и красивого молодого мужчины.

– Да, я подошел не случайно, – тем временем продолжал парень. – Дело в том, что я режиссер. У меня свой театр. Самодеятельный. Там играют школьники и молодежь. Мы сейчас ставим «Три мушкетера» Дюма. И нам нужны актрисы на роль Констанции Буонасье и Миледи. Я увидел вас и решил…

– Театр! – ахнула Алка. – У вас свой театр? Не может быть!

Это было воплощение ее заветной мечты. Не она ли грезила о сцене, о том, чтобы ее красоту по достоинству мог оценить не один единственный кавалер, а сразу множество зрителей! Алка хорошо знала книгу «Три мушкетера» и фильм смотрела много раз. Роль Констанции – главная женская роль в спектакле. И ей ее предлагают! Яновский смотрел на Алку и улыбался.

– Так вы согласны? Вы придете к нам в труппу?

– Да, да, я согласна, – почти крикнула Алка.

– А ваша сестра? – спросил Яновский.

– Сестра? – рассеянно переспросила Алка. Она как-то совершенно позабыла про сидящую рядом Иру. – А что сестра?

– Она тоже может прийти к нам на репетицию. Для нее найдется роль.

«Ну да, служанок ведь никто не отменял», – догадалась Алка, а вслух произнесла:

– За сестру ничего не могу сказать. Мы поговорим с ней наедине.

– Я уверен, вы уговорите ее попробовать, – обрадовался Яновский. – Итак, не буду вас больше задерживать. Вот реклама нашего театра. – Он достал из-за пазухи яркий цветной листок. – Тут все написано. Сайт. Адрес, как доехать. Это совсем недалеко отсюда. Репетиции два раза в неделю, по средам и пятницам. Завтра среда, и я жду вас к пяти часам. Если родители ваши будут беспокоиться, они могут позвонить мне вот по этому телефону. И да, занятия у нас совершенно бесплатные!

С этими словами он сунул листок Алке и, спрыгнув со скамейки, помахал девочкам рукой.

– До встречи!

– До встречи, – ответила Алка. Она дождалась, пока Яновский скроется из виду, и обратилась к сестре: – Ну! Что скажешь?

– Надо все рассказать маме! Вдруг он какой-нибудь маньяк!

– Да какой он маньяк! Обыкновенный режиссер. И я буду играть главную роль в его спектакле.

– Все равно, – не сдавалась Ира. – Мама должна все знать.

– Да ради бога, – согласилась Алка. – Он же сам велел звонить ему.

Вечером у девочек произошел серьезный разговор с Натальей Ивановной. Они втроем открыли сайт театра и тщательно изучили его. Выходило, что основателями театра были студенты Шукинского училища Сергей Яновский и Андрей Перепелкин. Они на собственные средства арендовали небольшое офисное помещение и уже поставили там пять спектаклей. Сайт изобиловал яркими и выразительными фотографиями, которые очень понравились Наталье Ивановне. Наутро она позвонила по указанному в листовке телефону и поговорила с Сергеем Яновским, после чего девочкам разрешено было пойти на репетицию. Алка была в восторге, а вот Ира не горела желанием попробовать себя в актерском ремесле. Она считала себя некрасивой, невзрачной и боялась, что на сцене просто потеряется. Однако Наталья Ивановна уговорила дочку попробовать.

– Сходи, Ириша, – ласково сказала она. – Вдруг тебе станет интересно. И мне будет спокойней за Аллу. Все-таки ты у меня более благоразумная.

Последняя фраза оказалась наиболее убедительной. Ира решила пойти. Назавтра в пять они с Алкой стояли возле стеклянной двери с надписью «Молодежный театр-студия «Открытие». В маленьком, но очень уютном фойе толпился народ: мальчишки, девчонки, по виду ровесники Иры и Алки или чуть помладше. Все весело переговаривались, смеялись, кто-то примерял перед зеркалом мушкетерский плащ и шляпу, кто-то увлеченно махал шпагой. Едва Ира и Алка подошли к гардеробу, как к ним навстречу выбежал Яновский. Он был не один. Рядом шел небольшого роста коренастый и широкоплечий блондин.

– Здравствуйте! – тепло поздоровался Яновский. – Рад вас видеть. Знакомьтесь, это мой друг и соратник Андрей Перепелкин.

Блондин пожал руку Ире, затем Алке, посмотрел на нее долгим и печальным взглядом и опустил глаза. «Влюбился», – тут же определила та. Ей было приятно, но не более. Ей самой нравился Яновский. Без плаща, в элегантных синих джинсах и песочном джемпере он выглядел еще симпатичнее. Черные волосы его блестели, движения были энергичными и порывистыми. «Сегодня же закадрю его», – решила Алка.

Они прошли в зал и поднялись на сцену.

– Вот. – Яновский сунул Алке в руки листок с текстом. – Можешь прочесть?

– Конечно, могу. – Алка откашлялась и скосила глаза в листок. Брови ее удивленно полезли кверху. – Что это? – пробормотала она.

– Это твоя роль, – невозмутимо ответил Яновский.

– Но это не роль Констанции Буонасье! Эти слова принадлежат миледи Винтер!

– Да. – Яновский улыбнулся как ни в чем не бывало. – Совершенно верно. Это роль Миледи, и ты отлично на нее подходишь. На сто процентов!

– Но позвольте! – возмутилась Алка. – Я вовсе не хочу играть роль злодейки. И кто… кто тогда будет Буонасье? – Она ревниво огляделась по сторонам, опасаясь увидеть поблизости достойную по красоте конкурентку, но рядом не было никого, кроме Иры, одиноко стоящей поодаль, слегка опустив плечи. «Он просто шутит, – с облегчением подумала Алка. – Проверяет меня».

– Роль Констанции Буонасье мы попробуем отдать вашей сестре, – проговорил Яновский.

– Кому? – Алка не поверила собственным ушам.

– Вашей сестре. Ее ведь Ирой зовут, я не ошибся? – С этим словами Яновский подошел к Ире и отдал ей другой листок.

– Но я… не могу… я не… – Ира беспомощно смотрела то на Яновского, то на Алку. Ей было ужасно совестно. Она знала, как сестра ждала роль Констанции. Они вчера полночи обсуждали, какое у нее будет платье и прическа. И тут вдруг такое. – Нет! Я не могу! Простите! – Ира кинула листок на пол и бросилась за кулисы.

Яновский кинулся за ней следом. Рядом с Алкой остался стоять Перепелкин.

– Вижу, вы не слишком довольны доставшейся ролью, – проговорил он, почтительно обращаясь к Алке на «вы».

– Не слишком – это мягко сказано, – зло произнесла Алка. – Какая из Ирки Констанция? Она у нас серая мышка.

– Согласен, – с готовностью подтвердил Перепелкин. – Вот вы – настоящая красавица. И роль Констанции я бы без колебаний отдал вам. Но Сергей здесь главный. Я должен его слушаться. Вы не расстраивайтесь. Попробуйтесь на роль Миледи. А когда репетиция окончится, мы можем сходить с вами в кафе, поесть мороженого. Тут рядом отличное кафе.

– А ваш друг пойдет с нами? – спросила жестокосердная Алка.

– Сергей? – Перепелкин покачал головой. – Вряд ли. Он сказал, что после репетиции к нему зайдет его невеста, и они поедут по делам.

– Невеста? – Алку кольнуло в самое сердце. – У Яновского есть невеста?

– Да, – ответил Перепелкин. – Они собираются расписаться. Очень скоро.

– Ага, – пробормотала Алка, и было непонятно, к чему она это сказала.

В это время из-за кулис вернулся Яновский. Он вел за руку упирающуюся Иру.

– Пробуем! – скомандовал Яновский. – Ирина, смелей.

Ира, не поднимая глаз на Алку, стала читать текст. Сначала она лепетала что-то невнятное, путалась в словах и запиналась. Но постепенно голос ее окреп, плечи расправились. Она смотрела прямо на Яновского, будто тот был ее любимый Д’Артаньян, и говорила, говорила. Алка стояла, потрясенная. Она никогда раньше не замечала, что у ее младшей сестренки такие глаза: огромные, полные любви и тепла. И голос – певучий, ласкающий ухо. Яновский и Перепелкин слушали молча, не шелохнувшись.

– Великолепно! – воскликнул Яновский, когда Ира закончила. – Просто в точку. Я не ошибся. Я с первого взгляда увидел в тебе Констанцию. Ты просто рождена для этой роли.

Каждое его слово болью отзывалось в Алкином сердце. Значит, Сергей подошел к ним вовсе не потому, что прельстился ее красотой! Его привлекла Ирка, будь она неладна! А ей, Алке, уготована роль преступной злодейки, и только! Ей хотелось немедленно убежать со сцены и больше никогда не появляться в этом дурацком театришке. Она уже сделала шаг по направлению к лестнице, но тот Перепелкин осторожно взял ее за руку.

– Пожалуйста. Попробуйте. Я вас очень прошу.

Алка искоса глянула на него, и тут у нее созрел моментальный план. Он еще пожалеет, этот Яновский! Обо всем пожалеет, и что не дал ей главную роль, и что посмел завести себе невесту, не дождавшись ее, Алку! Она будет играть Миледи и пойдет в кафе с Перепелкиным. А Яновский сдохнет от ревности! Алка сверкнула глазами и, расправив полусмятый листок, затарабанила текст.

– Чуть медленней, – мягко попросил Яновский. – Да, вот так. Очень, очень хорошо. Прекрасно подходишь для этой роли. Один в один…

Репетировали долго, не менее полутора часов. Алка немного успокоилась, но все равно старалась не смотреть на Иру. Она решила больше с ней не разговаривать. Ира бросала на нее жалобные взгляды и краснела, но сказать что-либо не решалась.

Наконец Яновский объявил конец репетиции. Зал стремительно опустел.

– Ты идешь? – робко проговорила Ира, обращаясь к Алке.

– Нет. И вообще, я с предателями не разговариваю.

– Ал, я не предательница! – В голосе Иры послышались близкие слезы.

Алке стало стыдно. Ну чем, в конце концов, виновата сестренка? Кто мог подумать, что у нее театральный талант? Однако она упрямо мотнула головой:

– Нет и нет. Иди одна. У меня свидание!

Ира взглянула на нее с изумлением, но ничего больше не сказала и ушла, по обыкновению ссутулив плечи. Алка зашла за кулисы, думая, где лучше ей подождать Перепелкина, который обещал быть через десять минут. Взгляду ее представилось несколько крошечных гримерок, больше похожих на кабинки для примерки одежды. Недолго думая, Алка нырнула в одну из них и задвинула шторку. Она уселась на стул и уставилась на себя в зеркало. Ну что этому Янковскому надо? Вон какая она красавица! Глаза голубые, как небо, губы розовые, как розочки на торте. А какие волосы! А фигура! Пока Алка растравливала себя, за шторкой послышались шаги и голоса. Говорили Яновский и Перепелкин.

– Это конец, – сказал Яновский. – Хозяин снова поднял цену! У меня нет больше денег. Нас выставят вон.

– Что же делать? – спросил Перепелкин.

– Не знаю, – ответил Яновский. – Ума не приложу.

И тут раздался еще один голос, женский. Странно, он показался Алке очень знакомым. Очевидно, это и была невеста Сергея, которую он ждал после репетиции.

– Мальчики, не стоит опускать руки. Мне сегодня звонили насчет моей коробки. Вроде бы есть покупатель. Сделка уже в пятницу. Если все получится, деньги будут. Много денег!

Алка вскочила как ужаленная, едва не скинув с крючка зеркало. Она узнала, кому принадлежал женский голос. Это была Настя! Вот подлая тварь! Значит, пока они писали контрольные и репетировали, она не дремала! Нашла-таки покупателя на ворованные ампулы! И хочет подкупить своего красавца-жениха. Конечно, зачем ему рядом такая бледная немочь? Только ради денег. От возмущения и возбуждения сердце в груди у Алки скакало, как бешеный жеребец. Она с трудом заставляла себя оставаться на месте и дослушать разговор до конца.

– Где будет происходить сделка? – спросил Янковский Настю.

– Мы договорились о Сбербанке на углу этой улицы. Удобно и безопасно.

«Ну да, безопасно! Держи карман шире! – с ненавистью прошипела Алка.

Она уже представляла в красках, как все расскажет ребятам. Колька обязательно что-то придумает. Они накроют эту банду с поличным! А лекарство вернут в отделение. И тю-тю твоя невеста, господин Яновский, сидеть ей в тюрьме не один год!

– Ладно, спасибо, – тепло поблагодарил Яновский Настю. – Я это запомню. В долгу не останусь. Как смогу, деньги отдам.

– Да не к спеху, – засмеялась та. – Я могу и подождать.

«Конечно, – подумала Алка. – Такие деньжищи! Что там, какая-то аренда, капля в море».

– Ладно, мы поедем, – сказал Яновский Перепелкину. – Дел много. Тебя подбросить?

– Нет. Я пешком, – ответил тот.

– Ну тогда бывай. На связи.

Яновский и Настя ушли. Перепелкин тоже вышел из кулис в зал. Алка вылетела из гримерки и сделала вид, что все это время стояла в кулисах. Перепелкин заметил ее и радостно замахал рукой.

– Ала! Вот вы где? А я вас потерял.

– Я уже устала ждать, – капризно надула губы Алка. Сказать по правде, ей совсем не хотелось идти в кафе с Перепелкиным, а хотелось побыстрей очутиться дома и все рассказать семейству. Но она решила, что для дела лучше будет все же сходить с Перепелкиным на свидание. Они сидели в кафе, Алка ела свое любимое клубничное мороженой, щебетала какую-то чушь, а Перепелкин молчал, глядя на нее с обожанием. Затем он проводил ее до самого дома, взяв обещание, что завтра она позвонит ему сама. Ему звонить Алка не разрешила, сославшись на строгую маму. Перепелкин продиктовал ей свой номер и откланялся, а Алка с нетерпением отперла дверь и кинулась в детскую.

5

Артем и Коля играли в шахматы, Гришаня читал книжку о животных. Ира сидела у себя, но услышав, что Алка вернулась, вышла из девчачьей комнаты и зашла к братьям.

– Все слушайте сюда! – Алка сверкнула глазами и сделала таинственное лицо.

– Тебя завтра покажут по телику? – довольно насмешливо поинтересовался Артем.

– Дурак! Я случайно узнала всю правду про нашу Настю! Это, без сомнения, она украла лекарство! И она невеста нашего с Иркой режиссера, Сергея Яновского!!

– Не может быть! – не поверила Ира.

– Может! – отрезала Алка.

И рассказала все то, что услышала, сидя в гримерке. Ее рассказ произвел фурор.

– Так прямо и говорит про коробку? – ошалел Коля.

– Так и говорит, – подтвердила Алка.

– Вот бессовестная! – возмутился Артем.

– Я же вам говорила, что у нее есть сообщники! – торжествуя, молвила Алка. – Как в воду глядела!

Коля вскочил с дивана, на котором играл в шахматы.

– Вот что! Папе пока ни слова. В пятницу все идем в Сбербанк и снимаем видео. Затем, пока эти гады не разошлись, звоним в полицию.

– Мне кажется, сейчас надо в полицию звонить, – неуверенно произнесла Ира. – Потом будет поздно. Ампулы заберут и увезут куда-нибудь, так что их никто не найдет.

– Глупости! Мы все зафиксируем. Сфоткаем номера машин. Никуда они от нас не денутся. А если сейчас полиция узнает – то может их спугнуть. А так у нас будут неопровержимые доказательства!

– Я считаю, Колька прав, – поддержала брата Алка.

– Что за шум, а драки нет? – раздался с порога голос Сергея Павловича. – У вас тут какое-то собрание?

– Тс! – Коля успел приложить палец к губам. Все понимающе кивнули.

– Мы просто обсуждали твою больницу, – медовым голосом сказала Алка.

– И как вам моя больница? – улыбнулся Сергей Павлович.

– Вот так! – Алка показала большой палец. – Особенно отделение для детдомовцев.

– Да, отделение хорошее. И коллектив у нас отличный. Правда, скоро он понесет большую потерю. – Сергей Павлович вздохнул.

– Какую потерю? – удивился Артем.

– Максим Ильич уходит от нас. Уезжает к себе на родину, в Саратов. У него там мама тяжело больна. Едет за ней ухаживать.

«Ну и слава богу», – хотела сказать Ира, которой папин зам совершенно не понравился. Но, конечно, она промолчала.

– Кто же будет оперировать? – спросил Артем Сергея Павловича со знанием дела.

– Ну, у нас есть еще хирурги, молодые и перспективные. Но без Максима больница, конечно, пострадает. И мне его будет не хватать как друга. Ладно, я пошел. Мы там с мамой решили фильм посмотреть. Вы уж тут сами. – Кравцов-старший поочередно поцеловал сыновей и дочерей и удалился к себе.

– Значит, так! – серьезно и жестко проговорил Коля. – Пятницу назначаю днем икс. Все дела отложить. Во сколько сделка, Алка?

– В четыре часа.

– В половине четвертого собираемся у Сбера. Ищем нужную локацию, проверяем аппаратуру. Всем все ясно?

– Всем!! – раздался нестройный хор голосов.

6

Время до пятницы тянулось ужасно медленно. Кроме того, ребят преследовал страх, что у них ничего не выйдет. Вдруг покупатель передумает брать у Насти лекарства? Или она сама раздумает их ему продавать, а запланирует что-то другое? Ира, та вообще осталась при своем мнении. Она считала, что нужно было все рассказать отцу, а не заниматься самодеятельностью.

Тем не менее два дня как-то проползли, и наступила долгожданная пятница.

Ровно в половине четвертого вся компания Кравцовых-младших была у Сбербанка. С бульвара отлично проглядывались большие стеклянные окна вестибюля с посетителями, стоящими у банкоматов. Однако окна основного помещения были плотно закрыты жалюзи.

– Эдак мы ничего не сможем сфоткать, – расстроился Коля.

– Вот что, – предложил Артем. – Я зайду вовнутрь, как только Настя и покупатель окажутся там. Вряд ли она меня заметит, а даже если и заметит, едва ли она запомнила меня, мы ведь виделись один раз. Я буду где-то рядом и все сниму на видео.

– А у тебя получится? – с сомнением поглядел на брата Коля.

– Получится, – уверенно ответил Артем.

– Приехали! – трагическим шепотом провозгласила Алка, тыча пальцем в припарковавшуюся возле банка старенькую сиреневую «Тойоту».

Дверца ее распахнулась и оттуда вышла Настя в сопровождении Яновского и Перепелкина. Под мышкой у Насти была большая темно-синяя папка из кожзама.

– А где же коробка? – спросил Артем.

– Наверное, в машине. Получат деньги, отдадут коробку, – сказала Алка.

Это показалось всем убедительным. Вскоре подъехала другая машина, шикарный белый джип. Из него вышел круглый толстяк в пальто и шляпе. Рядом с ним суетилась дама в мехах.

– Покупатели, – прокомментировал Коля.

Толстяк и дама подошли к Яновскому, Перепелкину и Насте. Мужчины обменялись рукопожатиями. Затем все пятеро скрылись в дверях банка.

– Ну мне пора, – коротко произнес Артем.

– С богом! – напутствовал его Коля. – Смотри, чтобы тебя не обнаружили.

Артем убежал. Ребята стояли на бульваре, надежно спрятавшись за деревьями, и ждали. Прошло минут двадцать. Из банка никто не выходил. Звонить Артему Коля опасался – можно помешать съемке и привлечь ненужное внимание. На нервной почве девчонок начало трясти, как от холода. Пришлось зайти в ближайший магазин, это оказалась булочная. Коля купил сестрам по стакану горячего кофе. Все трое продолжали напряженно смотреть в окно.

Наконец из дверей Сбера вышел Артем. Он поискал глазами вокруг и остановился в растерянности. Коля тут же набрал его.

– Эй! Перейди через дорогу. Мы в булочной.

Артем нажал на отбой и бросился к бульвару. Через минуту он был уже рядом с сестрами и братом.

– Ну! Что?? Как?? – набросились те на него. – Получилось? Что ты молчишь?

– Получилась глупость, – сердито произнес Артем, доставая из кармана телефон. – Вот, любуйтесь!

Он включил видео. Вся троица с удивлением смотрела на экран, где Настя и толстяк аккуратно и тщательно подписывали какие-то бумаги под руководством менеджера Сбербанка.

– Это что? – изумилась Алка. – Это они при работнике банка подписывают сделку на ворованное лекарство?

– Да речь вовсе не о лекарстве! – Артем остановил видео. – Коробкой Настя называет комнату в коммуналке, доставшуюся ей от покойной бабушки. Она квадратная, поэтому и название такое смешное.

– Комнату?? – в один голос переспросили ребята.

– Комнату, – подтвердил Артем. – Настя продает комнату. Этот толстый дядька в шляпе хочет купить ее для своей дочки. Я слышал, как Настя говорила Яновскому, что часть денег даст ему на аренду помещения для театра, а на остальные хочет купить пропавшее лекарство. Мол, она не может смириться с тем, что детдомовцев обворовали. Для этого она несколько дней обзванивала все аптеки, искала, где самая дешевая цена.

– Вот это да, – только и могли произнести ребята.

– Эх ты, – сказал Артем Алке. – Настя честная девушка. А мы ее чуть в полицию не сдали.

– Но откуда же я могла знать, что под словом «коробка» она имеет в виду вовсе не коробку, а комнату? – жалобно проговорила Алка.

– Алла права, – вступилась за сестру Ира. – Она хотела как лучше. И нечего ее критиковать.

– Да никто ее не критикует, – смягчился Артем. – Просто… теперь совсем не ясно, кто стащил лекарство. Мы только удалились от истины.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Коля. – Во всяком случае, отрицательный результат – тоже результат.

– Ой, а где Гришаня? – вдруг спохватилась Ира. – Опять убежал?

Младшего отпрыска Кравцовых действительно нигде не было.

– Ну я ему задам! – погрозила кулаком в пустоту Алка. – Будет у меня знать, как исчезать.

– Что будем делать? – спросил Артем, обводя взглядом компанию. – Я предлагаю еще по кофе и по булочке. Все дружно закивали.

7

Пока братья и сестры заедали стресс и разочарования улитками с изюмом и плюшками с корицей, Гришаня уже подходил к своему дому. Ему стало невыносимо скучно стоять у Сбербанка и ждать не пойми чего. Поэтому он улучил момент, когда все были поглощены рассказом Артема, да и был таков.

Едва зайдя во двор, Гришаня сразу понял, что поступил правильно, покинув ребят. Васька опять сидел на дереве! Да где! На самой верхней ветке. Глаза у него были вытаращены, шерсть стояла дыбом, он отчаянно мяукал и завывал, требуя помощи. Рядом с деревом стояла Гришина соседка и одноклассница Катя. На лице ее было написано отчаяние.

– Гриш! Хорошо, что ты пришел! Васька погибает! – Катя всхлипнула и вытерла слезы рукавом комбинезона.

– Не плачь, – сурово, но твердо и уверенно произнес Гришаня. – Никто не погибнет. Все останутся живы. Значит, так: отставить рев. Мне понадобится твоя помощь. Примешь у меня кота.

– Приму, – закивала Катя, глядя на Гришаню почти со священным восторгом.

Тот поплевал на руки и принялся карабкаться по веткам вверх. Опыт у Гришани в таких делах имелся немалый, операции по спасению Васьки происходили почти ежедневно. Поэтому он действовал довольно ловко и быстро достиг верхних веток. Однако тут ему стало ясно, что сегодня предстоит задача сложней в сравнении с предыдущими. Васька балансировал на самой макушке дерева. Веточки там были тонкие, Гришаню бы они ни за что не выдержали. Он уселся на последней толстой ветке, крепко обхватив ее ногами, и глянул вниз. У него слегка закружилась голова. Катя показалась ему совсем маленькой, как Алиса, хлебнувшая уменьшительного напитка в Стране чудес. Гришаня тихонько ойкнул и схватился за ветку. Совсем рядом над головой отчаянно взвыл Васька.

– Я сейчас. Сейчас, – пробормотал Гришаня и протянул к нему руку. – Иди сюда! Кис-кис! Сюда!

Однако глупый Васька, от страха совсем потерявший свои кошачьи мозги, вместо того, чтобы помочь Гришане и приблизиться, полез еще выше. Гришаня в ужасе зажмурился. Он представил, как макушка обломится и Васька кубарем полетит вниз.

– Стой! – рявкнул Гришаня и, собрав все силы, подтянулся наверх. Ветка под ним раскачивалась, как качели. В ушах свистал ветер. – Кис, кис! Хороший котик! Стой, я тебе говорю! – Гришанины пальцы наконец ухватили котенка за шкирку. Тот сразу перестал орать, замер, разинув рот и высунув оттуда кончик розового языка. – Вот так, хорошо, – подбадривал Ваську и себя самого Гришаня. – Сейчас мы спустимся, и ты больше никогда не будешь лазить так высоко.

С этими словами он принялся осторожно спускаться, одной рукой держась за ствол, а другой прижимая к себе оцепеневшего от страха Ваську. Одна ветка, другая. Вот уже двор приблизился, и Катя стала гораздо больше, почти как настоящая. Еще чуть-чуть, и можно будет вздохнуть…

– Гриша!!! Гриша, сынок!!

Мамин крик ударил в самые Гришанины уши. Васька взвыл и, выпустив когти на всех четырех лапах, вцепился ими в Гришанину руку. Гришаня тоже взвыл от боли и посмотрел вниз. Под деревом стояла Наталья Ивановна, бледная и испуганная, и продолжала кричать:

– Гриша! Куда ты залез? Слезай скорей!

– Я слезаю, ма… – Гришаня не успел закончить фразу. Сухой сук под его ногой громко захрустел и надломился. Нога нащупала пустоту. В следующее мгновение Гришаня вместе с Васькой полетел вниз. Двор полетел вверх, навстречу Гришане, закружился, взорвался криками и визгом, а затем вдруг стало тихо и темно…

8

Очнулся Гришаня от того, что кто-то ласково гладил его по лбу и щеке. Он открыл глаза и увидел склоненное над собой лицо Натальи Ивановны.

– Слава богу, ты очнулся! Потерпи, мы скоро уже приедем, – сказала она тихо.

– Что… со мной… – слабым голосом спросил Гришаня.

– Ты упал с дерева. Очевидно, сломал руку. Возможно и сотрясение. Мы едем к папе в больницу. Нас там уже ждет Максим Ильич. Какое счастье, что он не успел уехать. Возможно, тебе понадобится операция. Лучше него никто не сделает.

Оглядевшись, Гришаня понял, что лежит на заднем сиденье машины.

– А Васька? – забеспокоился он. – Как же Васька? У него тоже сотрясение?

– Не переживай. Цел твой Васька и невредим. Высота, с которой вы упали, для котов не опасна.

В это время машина начала тормозить и остановилась. Дверца распахнулась, и в салон заглянул парень в форме санитара.

– Ну, где тут у нас сынок Сергей Павловича? – спросил он весело. – Где герой – спаситель кошек? Сейчас поедем на рентген.

Гришаню вытащили из автомобиля, погрузили на носилки и отвезли на рентген, а оттуда прямиком в операционную. Там его уже ждал Максим Ильич. Он, по обыкновению, был немногословен. Велел Гришане посчитать до пяти. Тот досчитал до трех и заснул, а когда проснулся, то был уже в палате. Правая рука была плотно загипсована от пальцев до самого локтя. Она немного побаливала, но не сильно. Рядом сидела Наталья Ивановна и улыбалась.

– Ну вот и все. Теперь ты недельку полежишь тут, а потом тебя выпишут.

– А папа где? – спросил Гришаня, с трудом шевеля пересохшими губами.

– Сейчас придет.

– А наши все? – Гришаня вспомнил, как некрасиво он поступил, убежав от братьев и сестер.

– Все придут завтра. Сегодня ты должен отдыхать. Спи. Я побуду с тобой.

На лоб Гришани легла мягкая и теплая материнская ладонь. Ему вдруг и правда ужасно захотелось спать. Он сладко зевнул и закрыл глаза.

9

Назавтра Гришане было уже значительно лучше. Ему разрешили вставать. После обеда пришли все Кравцовы-младшие полным составом. Принесли кучу гостинцев, книжки, раскраски. Гришане было очень стыдно, но никто и не думал его ругать. Наоборот, Алка даже всплакнула от жалости к младшему братишке.

– Как же ты так, Гришаня, – посетовала она. – Надо твоему Ваське спилить когти, чтобы впредь не лазал на деревья!

– Как дела с ампулами? – спросил Гришаня, хотя на деле он почти позабыл про них.

– Никак, – вздохнул Коля. – Мы рассказали отцу про Настю. Он очень ругался на нас за самоуправство. С понедельника в отделении работает следователь.

– Ясно, – сказал Гришаня.

– Кстати, – заметила Ира. – Ты понял, что лежишь по соседству с теми палатами, где мы были? Оно там, за стеклянной дверью.

– Нет еще, не понял. Я даже в коридор пока не выходил, – растерянно ответил Гришаня.

– Ну а как тебе доктор? Максим Ильич? – спросила Аллка. – Строгий?

– Строгий. Но операцию сделал хорошо. Мама сказала, мне повезло, что он еще не уехал в Саратов.

– Уедет, на следующей неделе, – сказал Артем. – Папа очень переживает. Максим Ильич – самый опытный хирург в их больнице.

– Ну главное, что он успел нашего Гришаню прооперировать, – засмеялась Алка. – А так, незаменимых людей не бывает.

– Тоже правильно, – согласился Коля.

Ребята еще немного посидели и ушли делать уроки. Гришаня остался один в палате. Ему было очень скучно. Сладости он съел, книжки читать не слишком любил, а раскрашивать левой рукой было неудобно. Гришаня решил выйти на разведку в коридор. Однако, едва он высунулся из палаты, как его тут же остановила дежурная медсестра.

– Ты куда это? Тебе надо лежать! Марш в палату. Думаешь, если ты сын главврача, тебе позволено нарушать режим?

Пришлось Гришане вернуться в палату и взяться за ненавистную книжку. Постепенно чтение его увлекло, и он не заметил, как прочитал подряд три главы. Затем принесли ужин, а скоро наступил отбой.

Наутро Гришаня решил быть мудрей. Он дождался, пока медсестра отойдет по каким-то своим делам, и, быстро прошмыгнув в коридор, добрался до стеклянных дверей. Открыв их, он действительно оказался в отделении детдомовцев.

Гришаня сразу нашел палату, в которой лежали Нина и Марина. Как они обрадовались! И даже вредная Лида заулыбалась.

– Так ты теперь тоже больной! – тоненьким голосом сказала Нина.

– Да, я лежу в хирургии. Это совсем рядом.

– А сколько ты будешь тут лежать? – спросила Марина.

Гришаня помнил, что мама говорила про неделю на больничной койке. Но это показалось ему огромным сроком. Он решил, что ограничится еще максимум одним днем и после уговорит родителей взять его домой. Да и Васька там без него наверняка совсем от рук отбился, Катя с ним не справляется.

– Меня завтра или послезавтра выпишут, – сказал Гришаня девочкам.

– Везет, – вздохнула Марина. – А мы тут еще месяц, наверное, будем лежать. Лекарство, которое нам должны были колоть, пропало. Оно бы нас за неделю на ноги поставило. А теперь будут старое давать. Эх.. – Она быстрым движением вытерла слезы.

Гришане стало ее ужасно жалко.

– Не переживай, – постарался утешить он девочку. – Полиция уже приступает к работе. Они найдут лекарство, вот увидишь.

– Надеюсь, – прошелестела Марина, но по ней было видно обратное.

Гришаня сидел бы в палате у девчонок и дальше, но тут пришел Максим Ильич.

– Вот ты где! Ты что тут делаешь? Тебя все ищут, с ног сбились, ну-ка давай отсюда.

Гришаня нехотя попрощался и отправился к себе в отделение. Однако в голову его прочно засела мысль о завтрашней выписке. Утром во время обхода он спросил об этом Максима Ильича. Тот покачал головой.

– Рано. Рано, молодой человек. Вы только от наркоза отошли.

– Да я давно уже отошел! – попробовал возразить Гришаня, но Максим Ильич уже не слушал его, торопясь дальше. Гришаня принялся названивать маме с просьбой забрать его домой немедленно, но она ласково отшила его:

– Потерпи, дорогой, это ради твоего здоровья.

Гришаня совсем сник. От скуки ему хотелось повеситься. И зачем его положили в одноместную палату? Лучше бы он лежал вместе с другими мальчишками, все было бы не так тоскливо. Гришаня встал попить воды и тут заметил на полу, у самой двери, сложенный вчетверо бумажный листок. Он нагнулся и поднял его. Аккуратно расправил. Листок оказался маршрутной квитанцией какой-то иностранной авиакомпании. Гришаня разобрал номер рейса Москва – Антверпен, и фамилию пассажира: Титов М. И. Откуда тут взялся электронный билет? Гришаня не долго ломал себе голову, он понял, что квитанция выпала из кармана у Максима Ильича, когда он был здесь. Значит, билет принадлежит ему? Гришаня взглянул на дату. Получалось, что Максим Ильич в понедельник должен был лететь в Антверпен. Но как же так? Ведь мама двадцать раз повторила, что он улетает в Саратов. Гришаня спрятал квитанцию под подушку и набрал Артема. Тот всегда был сведущ в географии.

– Да, привет, мелкий, – отозвался Артем. – Ты как там?

– Я хорошо. Скажи, а ты знаешь, где находится Антверпен?

– Знаю, конечно, – удивленно ответил Артем. – Он расположен между Голландией и Бельгией, но принадлежит Бельгии. А с чего вдруг тебя это заинтересовало?

– Просто так, – уклончиво произнес Гришаня.

– Ну раз просто так, не мешай. У меня завтра тест по геометрии.

– О’кей. – Грищаня отложил телефон и задумался.

Выходило, что Максим Ильич сказал отцу неправду. Он собрался уехать вовсе не в Саратов, а далеко, за границу. Но зачем было врать? Зачем скрывать истину от начальника и лучшего друга? На память Гришане сами собой пришли слова, которые любила повторять ему мама: «Кто обманет в малом, обманет и в большом». Получается, папин зам – ненадежный человек. Если он смог обмануть его в такой мелочи, то вдруг он обманывает его и по-крупному? Например – украл лекарство и молчит себе, переведя все стрелки на ни в чем не повинную медсестру?

Гришаня сам изумился, как эта ужасная мысль пришла ему в голову. Подозревать Максима Ильича в воровстве? Известного хирурга, уважаемого всеми человека? Но куда он мог деть коробку с ампулами? Унести к себе домой? Вряд ли – на проходной с самого первого дня пропажи дежурит усиленная охрана. Гришаня сам видел двух суровых парней в камуфляже. Они всех просили раскрыть сумки и показать их содержимое. Тогда, значит, он спрятал ампулы где-то здесь, в больнице. Наверняка у себя в отделении. Где же, где? От напряжения у Гришани разболелась голова. Рука тоже начала болеть. Пора было делать обезболивающий укол, но медсестра все никак не шла. Позвонила мама, спросила, как там ее малыш. Гришаня сердито ответил, что все в порядке. Потом принесли обед. Гришаня ел рыбный суп, а мозг его лихорадочно перебирал все возможные варианты – куда Максим Ильич мог спрятать лекарство. В своем кабинете? Запер, например, в шкаф. Или поставил под стол. Или отнес в сестринскую и положил за кушетку. Все варианты казались ему малоправдоподобными и рискованными. Но ничего более оригинального на ум не приходило.

Гришаня не заметил, как наступил вечер. Нянечка принесла ужин. Зашла дежурная медсестра.

– Укол надо?

– Надо.

Гришаня подставил ей зад и мужественно вытерпел болючий укол.

– Спокойной ночи, – сказала сестра и погасила свет.

Голоса в коридоре постепенно стихли. Гришаня лежал с темноте с открытыми глазами и думал о папином заме. Недаром Ирке он так не понравился. Она художница, у нее чутье на людей. При слове «художница» что-то кольнуло Гришаню под ложечкой. Он не понял, отчего но вдруг почувствовал невероятное волнение, и сел на кровати. Перед его глазами отчетливо встал тот день, когда они с ребятами навещали детдомовцев. Вот последняя палата, где лежат сейчас Нина и Марина. Вот Алка в атласном платье. Вот Артем со своими фокусами. А вот и Ира – просит табуретку, чтобы повесить свою картину на место старого и страшного замка. И тут входит Максим Ильич…

Гришаня стремглав вскочил на ноги, позабыв про сломанную руку. Ну да! Как же он раньше не догадался!! Максим Ильич ужасно рассердился, увидев, что Ира хочет снять картину. Хотя какая ему разница? Разве не все равно, что будет висеть на стене в палате?

– Не все равно! – сам себе вслух ответил Гришаня.

Ноги его уже нащупывали тапочки. Он высунулся в коридор, стараясь не скрипеть дверью. Медсестра на посту дремала, подложив ладони под подбородок. Гришаня выскочил из палаты и бросился на цыпочках по коридору к стеклянным дверям. Через минуту он уже был в палате у детдомовских девчонок. Все спали, тихо посапывая. Гришаня осторожно, левой рукой, вытащил из-под стола табурет. Подставил к стене и залез на него. Аккуратно приподнял картину и постарался снять с гвоздя, на котором она висела. Получалось это у него с трудом, так как картина была тяжелая, а правая рука Гришани висела обездвиженная на перевязи. Он проковырялся минут пять, покрываясь холодным потом и то и дело прислушиваясь к шагам за дверью палаты. Наконец ему удалось снять картину со стены. Он спустил ее на пол и снова залез на табурет.

Теперь руки Гришани осторожно шарили по крашеной стене. Шарили до тех пор, пока не нащупали там небольшую впадинку. Гришаня просунул туда палец, и впадинка расширилась. Часть стены оказалась сделанной из обычных керамических плиток, которые Гришаня отодвинул одну за другой. За плитками была пустота. Тайник! Гришаня запустил туда руку, и – о чудо – пальцы его уперлись во что-то пластмассовое. Это была коробка. Обычная медицинская коробка! Гришаня затаив дыхание, извлек ее из ниши в стене и, присев на корточки, открыл. Внутри, поблескивая в темноте, лежали ампулы. Четыре плотных ряда, целые и невредимые, в полной сохранности! Гришаня едва удержался, чтобы не испустить победный вопль. Он спустился с табурета на пол, аккуратно закрыл коробку и двинулся было к порогу. Но тут дверь распахнулась, и на пороге предстала огромная тень, похожая на страшного дракона.

– Ах ты щенок! – сказала тень зловещим голосом, очень похожим на голос Максима Ильича. – Да как же ты… как ты додумался??

Не успел Гришаня ничего ответить, как цепкие пальцы схватили его за шиворот и потащили из палаты в коридор. Гришаня упирался, как мог, но ему катастрофически не хватало воздуха. Ворот рубашки душил его, в глазах темнело.

– Я покажу тебе… – все тем же свистящим шепотом произнес над его ухом дракон.

И в этот же момент что-то сильное толкнуло их обоих. Раздался сдавленный крик. Гришаня почувствовал, как коробка падает из его рук на пол. «Ампулы! Разобьются!!» – в отчаянии подумал он и закрыл глаза, ожидая услышать звон стекла. Но звона не было. Дышать стало гораздо легче, железные пальцы больше не держали его за шкирку. Другие руки, крепкие и ласковые, подхватили Гришаню за плечи и заботливо прислонили к стене. Он открыл глаза. Перед ним стоял отец. В руках его была коробка с ампулами. Он улыбался и с нежностью смотрел на Гришаню. Тот перевел глаза в сторону и увидел, как двое людей в форме ведут по коридору к выходу Максима Ильича.

– Ну ты как, малыш? – Голос отца, несмотря на его кажущееся спокойствие, был взволнованным. – Ничего не болит? Этот мерзавец не навредил тебе?

– Ничего не болит, – ответил Гришаня и кивнул на коробку. – Пап, я нашел ампулы! Это он… Максим Ильич их спрятал в стену, за картиной. У него там был тайник.

– Знаю, милый, все знаю. Эти два отделения раньше были одним, хирургическим. Титов был здесь единовластным хозяином. Очевидно, тогда он и соорудил этот тайник в стене для каких-то своих козней. Я вовремя успел.

– Да, вовремя. – Гришаня прижался к груди отца. – Откуда ты узнал? Я ведь никому ничего не говорил.

– Антверпен. – Кравцов-старший улыбнулся.

– При чем тут Антверпен? – не понял Гришаня.

– Ну ты позвонил Артему и стал спрашивать его, где находится Антверпен. Ему это показалось странным – ты вроде никогда прежде не интересовался Бельгией. Он вечером за ужином рассказал нам про ваш разговор. И тут я вспомнил! Вспомнил, что полгода назад Титов летал на симпозиум в Анверпен. Вернулся оттуда злой и неразговорчивый. Все сетовал, что тамошние врачи получают зарплаты в десять раз больше, чем у нас, в России. Ну я и смекнул, в чем дело. Позвонил своему другу в авиакомпанию. Попросил помочь. Он быстренько нашел в базе данных, что Титов М. И. летит совсем не в Саратов, а в Антверпен. Это укрепило меня в мысли, что он и есть похититель лекарства. А что? Неплохой способ подзаработать деньжат перед поездкой. Очевидно, все это время он искал, где бы повыгоднее продать лекарство, и нашел. Обыскивать на проходной его бы никто уже не стал – прошла целая неделя. Сбагрил бы ампулы, и сразу в самолет. Ищи-свищи. Правда, мне бы в голову не пришло насчет картины и тайника в стене.

– Это Ирке скажи спасибо, – засмеялся Гришаня. – Если бы не ее идея с переменой картин, я бы тоже не подумал на твоего Титова.

– Какие вы у меня молодцы! – улыбнулся Сергей Павлович. – Слава богу, что не нужно вести следствие и всех подозревать. И дети теперь быстро поправятся. А тебя мы сейчас уложим спать, а завтра, так и быть, заберем домой. – С этими словами Кравцов-старший взял Кравцова-младшего за здоровую руку и повел в палату.

Заключение

Прошла неделя. Наступил апрель. На улице ярко светило солнце. Снег почти весь растаял. Нина, Марина и Лида, тепло одетые, гуляли в больничном дворе вместе с Гришаней. Рядом с ними крутился Васька. Высоких деревьев поблизости не было, так что за его поведение можно было не опасаться.

Ира и Алка продолжали ходить на репетиции в театр «Открытие». Росреестр зарегистрировал продажу Настиной комнаты, и она отдала часть денег своему жениху. Яновский заплатил за аренду на полгода вперед, и теперь можно было спать спокойно, а там, глядишь, и спонсоры найдутся, чтобы помочь театру встать на ноги. Алка с удовольствием играла миледи Винтер, а после репетиций ходила гулять с Андреем Перепелкиным, оказавшимся очень славным парнем. Ира блистала в роли Констанции и рисовала портреты всех юных артистов, а заодно костюмеров и балетмейстеров.

Артем упросил отца раз в неделю брать его с собой в больницу, чтобы он мог выполнять там разную подсобную работу и набираться опыта. Коля… Коля написал свой первый детектив. Назывался он «Дело о пропавших ампулах», и главным героем там выступал маленький мальчик Миша.

Ну а Максим Ильич Титов не поехал ни в Саратов, ни тем более в Антверпен. Он сидит в СИЗО в ожидании суда, и это более чем справедливо. Хотя, конечно, жалко, что больница лишилась первоклассного хирурга.

Устинова

Тяжелая ноша

…У меня творческая встреча, я трушу ужасно и приговариваю про себя всякие глупости вроде того, что «трус, мол, не играет в хоккей» и «волков бояться – в лес не ходить», но ничего не помогает, я только сильней боюсь и начинаю злиться на себя. При чем тут волки-то?! И хоккей тоже ни при чем, может, трус в него и не играет, но я-то тоже не играю! И – да, я трус! Я боюсь, что не смогу связно говорить, что не отвечу ни на один вопрос, забуду все, что хотела сказать, перепутаю Серафимовича с Катаевым: первый написал «Железный поток», второй – «Время, вперед!», а не наоборот, не сумею правильно процитировать Борхеса, хорошо определившего, что такое на самом деле детектив. И еще вот: я навернусь на каблуках, надетых «красоты ради», уроню очки и стану ползать по сцене и шарить – без них я ничего не вижу, совсем, никак, – а люди будут сидеть в зале и смотреть, как я ползаю!..

Это очень страшно.

Встреча начинается, и я говорю, не слыша себя, и мне хочется убежать и спрятаться, но я говорю, и постепенно начинаю себя слышать, и мне начинает казаться, что люди тоже слушают и сочувствуют, и, кажется, вот сейчас я удачно пошутила – смеются, а сейчас стало по-настоящему интересно, потому что все молчат, никто не шушукается, не кашляет, не разговаривает по телефону громовым шепотом.

У тебя такая работа, говорит моя мама, когда я жалуюсь, что мне страшно, и в этот раз я точно провалюсь, вот увидишь!.. Ты общаешься с людьми – это и есть твоя работа. Когда ты дописываешь роман, и его печатают, а потом развозят по книжным магазинам, ты начинаешь общаться, не напрямую, конечно, но все, что ты думаешь, чувствуешь и понимаешь или чего не понимаешь, становится им ясно из книги. Это большое счастье, что люди хотят общаться дальше и приходят на встречи с тобой, а ты трясешься и думаешь о какой-то недостойной ерунде.

Недостойная ерунда – это как раз про каблуки и очки. Ну, в том смысле, что какая разница, как именно я выгляжу! Самое главное – красота внутренняя, так сказать, осмысленная, выработанная.

И еще честность.

Между прочим, так было всегда.

Обе бабушки считали, что думать о нарядах – глупость и пошлость, и, когда я старалась украситься, например, красным шарфиком, был у меня такой, косились неодобрительно. Брось ты этот шарфик, ей-богу! Главное, что внутри!.. Главное, сколько книг прочитано, сколько работы сделано, и как сделано – тоже важно. Главное, довольны ли в школе или институте, выполняешь ли ты свои обязанности. Очень немногочисленные, подчеркивали бабушки, совсем немногочисленные!.. В наше время, продолжали бабушки, девочка в твоем возрасте должна была… И пошло-поехало!.. И поехало, и пошло!

Одна бабушка «в моем возрасте», каким бы этот возраст ни был, помогала своей маме, то есть прабабушке, по хозяйству, сидела с братьями и сестрами, а их было много, носила своему папе, то есть прадедушке, обед на станцию, а это километров шесть, а он был машинист паровоза и никак не мог отлучиться с работы. И вот в любую погоду, в снег или в дождь, в жару или в грозу, бабушка собирала узелочки и шла на станцию, строго наказав сестрам и братьям ждать и не баловаться. Я отлично представляю себе – или мне кажется, что представляю, – трехоконный домик, узкие неровные стекла, а за ними плывущие встревоженные детские лица. Их заперли, оставили одних, велели сидеть тихо и дожидаться, и «чтоб ни-ни!», а придут не скоро, и они знают, что не скоро, и нужно как-то продержаться, а темнеет рано, электричества или керосина, конечно, нет и в помине, и очень страшно сидеть в темноте, и хочется есть и перестать бояться, и чтоб уж скорей взрослые пришли. Но нет, придут не скоро, и неизвестно, принесут ли поесть, нет ли…

Другая бабушка «в моем возрасте» прекрасно шила, и это ее шитье не раз выручало семью, спасало от голода в прямом смысле слова. Еще она стояла в очередях, многочасовых, многокилометровых – за керосином, за хлебом. А однажды, это она уже взрослая была, ей удалось добыть кусок стекла. Разбитое окно – серьезное бедствие!.. Мальчишки с улицы камнем или мячом попадут или ветку какую-нибудь ветром принесет ненароком, и нет стекла, а где его взять? Взять негде. В жилконторе все лимиты выбраны на двадцать лет вперед. Спекулянтам нужно отдать двадцать пять рублей – деньги в тридцатые годы не просто бешеные, а несуществующие как будто. Ну, наверное, как в нашей системе координат миллион. Или два. Множество окон, рассказывала бабушка, много лет стояли без стекол, хорошо если удавалось забить фанеркой, но, как правило, затыкали чем-нибудь, тряпками, ветошью. Холодно зимой без окна. И вот бабушку и еще каких-то активистов послали что-то там такое разбирать на чердаках. И она нашла в углу кусок стекла, огромный. Умная бабушка не побежала его сдавать, а припрятала, и ночью они с прабабушкой пришли и вытащили стекло, как воровки.

И вы понимаете, да?.. Это ведь ерунда. Все по-настоящему трудное у моих бабушек было еще впереди.

Тридцать девятый год, например. Одного деда арестовали и посадили. В обвинении было сказано, что дед собирался удрать за границу и для этого рыл подкоп из Клина, где он тогда работал на железнодорожной станции, в панскую Польшу. Побег удалось предотвратить, деда судили и почему-то на процесс пустили бабушку, уж не знаю почему. Приговор был вынесен 31 декабря – лагерь, не расстрел. Деда увели в наручниках.

Бабушка вышла из зала суда, очень собранная и сосредоточенная. Не знаю, что было у нее в тот момент в голове и в душе, но она пошла и купила новогоднюю елку. Она была твердо убеждена, что у ее детей, моих папы и тети, должен быть праздник Новый год, и точка.

Вторая моя бабушка вместе с дедом в этом же году убежали из Сталиногорска, где дед служил инженером. Начались аресты, и ему кто-то шепнул, что сегодня ночью за ним придут – предупредили. Бабушка с дедом в этот день вместе ушли с работы под ручку, как уходили всегда, но не домой, а на станцию, дождались электрички и уехали в Москву к прабабушке. В чем были, в том и уехали – летних одеждах, сандалиях, – бросив квартиру, добро, денежки, в общем, всю жизнь. Бабушке было двадцать два, а деду двадцать семь. Мамы моей у них еще не было тогда.

Да. А потом война!.. Близкие бомбежки, эвакуация, теплушки, крошечные дети, «рабочие карточки», «литерные карточки», «все для фронта, все для победы».

Оборотистой и ловкой бабушке – это уж ей было лет двадцать шесть! – удалось выменять на пальто целую наволочку сахара. Она кое-как притащила ее домой, плюхнула на стол, и вот это был праздник, скажу я вам!.. Вот это было событие!.. Вы понимаете? Можно было положить в стакан кипятку сколько угодно сахару, хоть пять ложек. Хоть семь. А в наволочке не убывало! А дед, который никогда-никогда ничего не умел добыть, добыл корыто!.. Какие-то ушлые артельщики привезли целую подводу, молниеносно распродали и исчезли. За корыта дрались, отнимали друг у друга, женщины голосили, мужики матерились, но деду как-то удалось ухватить и остаться целым. В корыте можно было стирать, а можно было мыться, что угодно можно было делать с этим корытом, это же почти что райская жизнь!..

Другая моя бабушка в этой же самой эвакуации, только в другом конце страны, в это время вытапливала сахар из свеклы – ставила в печку чугунок, свекла «подтаивала», и то, что из нее вытекало, можно было есть. Вкусно, сладко!..

Да. А впереди еще был сорок шестой год, самый голодный и страшный, а потом возвращение в Москву, оказалось, что некуда возвращаться, потому что довоенные квартиры заняты, и бороться бессмысленно, и жаловаться некому.

Впрочем, в том «моем возрасте» бабушки этого своего будущего еще, конечно, не знали. По их мнению, украшательство шарфиком или любым другим предметом туалета, как и мысли о кавалерах и дискотеках, было делом мелким, недостойным и пошлым. И страхи мои – я всегда боялась контрольной по химии, двойки по английскому, попасть впросак – тоже казались им идиотскими.

Да.

Впереди маячит новая творческая встреча, и я прикидываю, о чем буду говорить, пишу заранее план, и этот план никуда не годится – неинтересно, скучно. И я переписываю план, и этот новый не годится тоже, и примерно дня за три я начинаю бояться и изводить близких подступающей истерикой. Хорошо вам говорить – это твоя работа! Вот попробуйте сами, сделайте эту мою работу, и вы увидите, как это все трудно и страшно.

И я уже почти готова рыдать и убиваться над своей тяжелой долей, но тут вдруг откуда ни возьмись появляются бабушки, которых давно нет, конечно. Бабушки и их трудности и страхи, с которыми они прожили свою единственную жизнь – никто ведь пока точно не знает, есть ли еще один шанс!

Они прожили, как могли, и, между прочим, обе были уверены, что жизнь их сложилась просто отлично и была к ним милостива.

…Нельзя распускаться, вот что. А я то и дело позволяю себе… распускаться!.. Мне ничего этого не нужно делать – ни биться в очередях за керосин, ни воровать стекло, зная, что, если поймают, посадят. Не нужно собирать на станции уголь, а потом везти его на саночках домой, чтобы как-нибудь обогреться.

Мне не нужно бороться так, как боролись мои бабушки, и вот самое потрясающее! Боролись они не во времена Юлия Цезаря, а, считай, позавчера, но мы так распустились, что об этом позабыли и самодовольно утопаем в самодовольной жалости к себе и самодовольных сетованиях на судьбину!

…Если я на сцене навернусь на каблуках, значит, поднимусь, извинюсь за неловкость и продолжу. Общение с людьми – моя работа, и это превосходная работа!.. А если потеряю очки, значит, обойдусь как-нибудь без очков. Какая разница?!

Галина Романова

Семейная ценность

Глава 1

– Какое у тебя самое счастливое воспоминание об этом месте, Игореша?

Его девушка, которой не всегда удавалось быть незаметной, особенно тогда, когда ему этого отчаянно хотелось, провела ногтем вдоль его позвоночника. Нагретой на солнце коже сделалось больно.

– Не надо, – шевельнулся он. И сонно пробормотал: – Мне неприятно.

– Ты ведь все каникулы проводил здесь, да?

Он чуть приоткрыл глаза и сквозь ресницы посмотрел на реку. Очень быстрая и глубокая вода. Даже солнце не отражалось в ней. Вода в самый яркий полдень оставалась темной. Многим его друзьям, которых он привозил сюда на отдых с рыбалкой, это место не нравилось. Они считали его неприветливым, воды – зловещими.

– Здесь все время что-то случается, Гошка! – упрекнул его однажды друг и коллега Ваня Строев. – То Серега ногу сломает. То у Вали аллергия на укус неведомого насекомого, от которой она потом год лечилась. Теперь вот я…

Ваня Строев, который отдыхал здесь с ним в прошлом июне, нечаянно подстрелил свою собаку. Не насмерть, слава богу! Но переживал ужасно. И собаке досталось, пришлось оперировать.

И место это Ваня окрестил проклятым.

– Не иначе, ты тут что-то натворил, Гоша, – страшно округлял Ваня глаза и косился в его сторону. – Какой-то зловещий шлейф тянется за тобой!

– Откуда? – фыркал он в ответ.

– Из детства! Что-то такое здесь произошло давным-давно. Что-то ты натворил. И теперь тебе это место мстит!

Вообще-то Игорь все это запросто мог бы оспорить.

Во-первых, чтобы не страдать на отдыхе от увечий, надо соблюдать технику безопасности. Не скакать с «тарзанки» в хлам пьяным, прыгнув не в воду, а на берег, как это сделал Серега, потому и ногу сломал. И не лезть в заросли, где поселился осиный рой, чтобы не быть жестоко покусанной. Так именно и случилось с Валей. Ну, а несчастный случай с Ваниной собакой так вообще из разряда курьезов. Он сначала натаскал свою собаку на игру с тарелками. А потом в ее присутствии принялся по этим тарелкам лупить из ружья. Бедное доверчивое животное, не поняв посыла, подпрыгнуло за летящей тарелкой и словило пулю.

А виноват Игорь! Кто же еще?! Он всегда, у всех и во всем виноват. С детства!

– Игореша, ну какое у тебя самое приятное воспоминание из детства, а? Ну, скажи! Ну, скажи! – голос его девушки терзал ушные перепонки, заглушая птичий щебет и шум воды на перекате.

– Новый год, – пробурчал он нехотя. – Когда елка нарядная, стол с праздничной едой, семья вместе. Гости…

– Нет же, нет. Я про это место. Про твои летние каникулы. Какое у тебя самое счастливое воспоминание?

– Их было много. – проговорил он после недолгого раздумья.

– А самое-самое? С чем связано?

– Ни с чем, а с кем, – поправил он.

– И с кем?

– С бабушкой, – он вздохнул и закрыл глаза.

И тут же увидел ее, будто она на самом деле стояла в паре метров от него, посматривая в его сторону с нежной улыбкой.

Высокая, худенькая, с прямой спиной, которую не согнули годы и горе. Волосы седые, волнистые. Она очень красиво убирала их наверх. Пряди выбивались, колыхались при ходьбе и всегда напоминали Игорю ковыль.

– Мы очень дружны были с ней. Она всегда говорила, что я второй человек на земле, которого она любит больше жизни.

– А первый кто?

– Первым для нее всегда был мой отец. Она всегда его любила больше, чем дядю.

– А у тебя есть дядя?

Его девушка привстала с полотенца, на котором загорала. Слегка толкнула его в бок.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть дядя. Я думала, что у тебя, кроме родителей, больше нет родственников. А оказывается, есть бабушка, дядя.

– Нет. У меня никого нет. – Игорь стиснул зубы и процедил: – Кроме родителей.

– Понятно…

Ее голова снова легла на полотенце, длинные волосы разметались, задевая его кожу. Сделалось щекотно. Он резко сел и уставился на реку.

Тяжелая вода. Темная, холодная. По берегам много родников и омутов. Бабушка всегда пугала его утопленниками, которых из этих омутов не достали. Уверяла, что, если Игорек будет один ходить на реку, они его непременно утащат. И его никогда не найдут.

– Бабушка умерла? – подала голос его девушка со своего полотенца.

Ну что за неугомонное создание! Отличный полдень. Теплый, безветренный. Загорай себе и не забивай голову ненужными вопросами. Ни себе, ни ему. Он не хотел никаких воспоминаний. Он запретил себе им предаваться много лет назад. И у него это отлично получалось. Он никого не вспоминал, приезжая сюда каждое лето на пару недель на отдых. Он просто входил в старый дом, который построил еще его прадед. Бросал сумку с вещами у порога. Включал громкую музыку и забывал обо всем.

На пару недель…

– Я не знаю, – ответил он в замешательстве.

– Как это?! – Его беспокойная девушка тоже села на полотенце, широко распахнула глаза и глянула на него, как на чудище. – Что значит, ты не знаешь?

– То и значит.

Игорь встал на ноги, взял в руки свое полотенце и несколько раз с силой тряхнул. Свернул, убрал в рюкзак. Скомандовал:

– Уходим.

Повторять дважды не пришлось. Она в точности повторила его действия с полотенцем. Надела шорты, футболку. Обулась в сандалии. Зашагала по узкой тропинке чуть сзади. Но молчать долго у нее никогда не выходило. Сегодняшний полдень не стал исключением.

– Игорь! Погоди! – потребовала его девушка, когда они поднялись по узкой тропинке в гору и двинулись к его машине.

– Что?

Он обернулся.

Хорошая девушка. Умная. Образованная. Его выбор на нее и пал потому, что она была умненькой. Ну и еще симпатичной. Очень симпатичной.

Стройная, ладненькая, с большущими голубыми глазищами и длинными русыми косами. Если бы не ее манера во всем и всегда докапываться до сути, ей бы цены не было.

Его девушку звали Маша. Как и его мать.

Бабушку звали Ноной, ее он когда-то обожал, и ее же потом долго пытался вычеркнуть из своей памяти. И у него почти получилось. Он о ней не вспоминал, даже переступая порог дома, который когда-то был ее. Он просто о ней не вспоминал. И никогда бы, возможно, не вспомнил, если бы не его девушка Маша.

– Игорь, как так?! – большие голубые глаза Маши смотрели на него с ужасом.

– Что именно?

Он щелкнул сигнализацией, отпирая машину, забросил на заднее сиденье рюкзак.

– Сначала ты говоришь, что твоя бабушка была самым светлым твоим детским воспоминанием, и тут же заявляешь, что не знаешь, жива ли она до сих пор. Так не бывает! – ее губы странно дрогнули. – Что случилось?! Почему?! Только не смей отвечать односложно – «потому что»!

Тьфу ты! Зачем он только затеял с ней этот дикий разговор?! Это вообще не ее дело!

– Говори мне или я… – Ее губы задрожали сильнее, и буквы, прозвучавшие следом, были как перекатывающиеся в волне камушки. Громыхали так же. – Или я сочту тебя ужасным человеком!

О господи! Игорь закатил глаза.

Надо объясниться. Маша принципиальная и правильная. Если он промолчит, она просто соберет свои вещи и укатит отсюда домой. А он не хотел тут быть без нее. Был не готов.

– Ты вот спросила меня о самом счастливом воспоминании в этом месте…

Игорь задрал лицо к небу. Облака, повисшие над ними, были словно ватные шарики, которыми они с бабушкой украшали елку.

– И ты ответил, что оно связано с твоей бабушкой. Это я поняла.

– Но с ней же связано и самое ужасное мое воспоминание. – Он судорожно сглотнул, во рту сделалось так же кисло и противно, как много лет назад. – Она… Она предала меня, понимаешь! Она не поверила мне.

– Что случилось, Игореша?!

– Залезай в машину. Расскажу по дороге.

Это был хитрый ход. Из машины Маша не сбежит. А с берега реки запросто.

Она бросила свой рюкзак рядом с его. Села вперед на пассажирское сиденье. Пристегнулась. Она была очень умненькой и очень правильной.

Он медленно поехал.

– Однажды летом к нам на отдыхе присоединился бабушкин младший сын Валера, – начал Игорек рассказывать. – У них были непростые отношения. Всегда были такими. Бабушка его недолюбливала. О причине не спрашивай – не знаю. Мой отец тоже никогда не был близок с братом. Отцы у них были разные. И по семейной легенде, второй муж моей бабушки бросил ее и увез с собой сына. Случилось это очень давно. Мой отец еще в школу ходил. В общем… Валера воспитывался отцом. К матери приезжал крайне редко. И встречи всегда проходили натянуто, хорошо, если без скандалов. Мы никогда с ним почти не пересекались. Пару раз в моем раннем детстве. Но я почти ничего с того времени не помню. И потом встретились как раз тогда, когда все и случилось.

– Сколько лет тебе было?

– Четырнадцать.

– Ого, давно! – сделала Маша несложный подсчет. – Двадцать лет назад!

– Почти. – Он на нее покосился. – Тридцать четыре мне только осенью.

– Помню, – она хихикнула. – Я помню, что ты станешь старше меня почти на десять лет.

– На десять лет меня старше и Валера. В то лето ему как раз исполнилось двадцать четыре. Он окончил университет, что-то связанное с юриспруденцией, и находился в поисках работы. И когда узнал, что мы семьей едем на отдых к его матери, тоже приехал. И… И все испортил…

– Расскажи! – Машины глаза сделались похожи на две льдинки, в которых буйствовал солнечный луч. – Расскажи, Игореша!

Рассказывать ему не хотелось. Врать ей тоже. Поэтому он, как мог, скомкал рассказ до размеров трех предложений. Хотя события те насчитывали трое суток. Именно столько шло публичное семейное разбирательство, которое устроил ему Валера. Даже не разбирательство. Это была публичная порка, казнь.

– Он оболгал меня в глазах бабушки. Назвал вором, наглецом, вруном.

– А что ты украл? – вырвалось у Маши.

– Я ничего не крал! – Он так резко надавил на педаль тормоза, что она едва не ударилась лбом о стекло. – В том-то и дело, что я ничего не крал! Я этого даже никогда не видел.

– Прости, прости. – Она дотянулась до его плеча, погладила. – Я неправильно сформулировала вопрос. Я хотела спросить: а что у нее пропало?

– Она уверяла, что у нее пропали драгоценности.

Игорь поморщился. Они как раз остановились возле старого дома, построенного его прадедом. Дом был им выстроен на века. За долгие годы не сгнило ни одной половицы. Не провалилось ни одной ступени. Бабушка уверяла, что весь секрет в дереве, которое ее отец использовал для строительства. И в обработке этого дерева. С годами оно темнело, но становилось только прочнее. Игорь с отцом давно перекрыли крышу, вставили модные нынче рамы, пристроили веранду, заставили комнаты другой мебелью, настелили ковров, повесили люстры. Стены не тронули. Они были нерушимы.

– Драгоценности?! – ахнула Маша, всплеснув руками. – А откуда?! Она же была…

– Да, простой школьной учительницей. Всю жизнь прожила в этом доме. Который ее отец завещал старшему внуку. Им был и остается мой отец. Поэтому и я в этом доме отдыхаю. Валера не смеет. Мой отец указал ему на дверь. Валера забрал бабушку после того памятного скандала. Увез куда-то к себе. Больше мы о них не слышали.

– Ужас!

Маша покачала головой, взгляд рассеянный. Она выбралась из машины и замерла напротив дома, рассматривая его от нового конька крыши до старых крепких ступеней.

– Послушай, Игореша. А что за драгоценности? С чего вдруг пошел такой разговор? Как это началось?

– Не хочу вспоминать. – Он отвернулся, достал их рюкзаки, запер машину. – Моя мама, к примеру, решила, что ее свекровь просто свихнулась. Откуда, скажите, у нее в шкатулке с пуговицами могли появиться драгоценности?! Бред! Отец тоже счел это бредом.

– А Валера?

– А он поддакивал матери. И уверял, что тоже видел в этой шкатулке старинные золотые часы, несколько золотых монет и серьги с бриллиантами.

– А ты эти предметы видел?

– Предметы?

Игорь опустил голову. Тут же вспомнилось…

Фарфоровый белоснежный голубь стоял на комоде в главной комнате, сколько он себя помнил. Он был битком набит разномастными пуговицами, наперстками, кнопками и крючками. Попадались ему и сережки, и часики, и монетки какие-то.

– Все невзрачное, потемневшее от времени, – развел он руками. – Маленьким я со всем этим добром игрался. Потом стало неинтересно. И до того момента, как меня обвинили в воровстве, я не касался этой фарфоровой птицы года четыре. Я даже забыл о ней. И тут вдруг бабушка спохватилась. Думаю, не без Валеркиной наводки. Принялась рыться в шкатулке. Не нашла там часов, сережек, монеток. Поднялся шум. Началось семейное разбирательство. Валера старался изо всех сил. Уверял, что его студенческого опыта хватит на то, чтобы выявить семейного воришку. Ну и… Нашел пару монеток у меня под матрасом.

– Ужас! – ахнула Маша и глянула с сочувствием. – Представляю, каково тебе было! Наверное, было столько шума.

– Нет, ты не представляешь. И шума не было. Мама с отцом, конечно же, не поверили, что это я выкрал безделушки. Они до сих пор уверены, что это Валера все устроил. Они мне поверили. А бабушка…

– А она нет? Не поверила?

– Нет. Она все время смотрела на меня, будто видела впервые. И ее глаза наполнялись слезами. И еще она качала головой вот так. – Игорь легонько качнул головой. – В этом был упрек, разочарование, и от этого было только хуже. Лучше бы она накричала.

– И чем все закончилось?

– Закончилось все скверно. Отец указал Валере на дверь. Сказал, чтобы ноги его больше не было в этом доме. И он, что показалось нам совершенно удивительным, забрал с собой и мою бабушку. Мы утром проснулись, а их нет. Как ему удалось ее уговорить, до сих пор не пойму.

– Ее никто не уговаривал, Игореша. – Маша еще раз обежала взглядом старинный дом. – Она сбежала. Она просто сбежала, потому что ей было стыдно. Если только…

– Если только что?

– Если только он насильно ее не увез.

Ее губы снова дрожали. Она вцепилась в его руку, дернула, разворачивая на себя. И задала совершенно непонятный неуместный вопрос:

– А чем при жизни занимался твой прадед, Игореша?

– Да ничем таким. После войны в колхозе трудился бухгалтером.

– Воевал?

– Да. Дошел до Берлина.

– В каком звании?

– Ох, Машка! Не знаю я. Идем лучше в дом. Кажется, дождь начинается.

Мягкие облака, еще час назад похожие на ватные шарики, сбились в кучу, потемнели. Внутри их загрохотало, засверкало. Запахло дождем. Они еле успели закрыть все окна, как поднялся настоящий ураган. И через десять минут на старый дом обрушился ливень.

Игорь развесил на веревке в коридоре их пляжные полотенца. Поставил на огонь чайник и полез в холодильник за продуктами. Сегодня была его очередь готовить. У него это неплохо получалось. Правда, не всегда хватало времени. Что-то обязательно отвлекало. Но сегодня, когда на улицу не сунешься, он решил Машу побаловать. Через два часа убрал кухню, накрыл стол и пошел за ней в спальню. Наверняка после душа уснула под шорох дождя. Это ее всегда убаюкивало.

Но Маши в спальне не оказалось. И в большой комнате тоже.

– Маша, ты где?

Игорь обошел по очереди все комнаты и нашел ее на веранде.

Ее они с отцом уже пристраивали сами. Огромную, всю из стекла. И Маша теперь сидела в самом центре в плетеном кресле, как в огромном аквариуме. Только вода была не внутри, а снаружи. И намокшие деревья казались гигантскими водорослями.

На коленях у Маши стоял ноутбук. Она даже не заметила, как он подошел к ней. Вздрогнула, когда он тронул ее за плечо.

– Ты чего здесь затихла?

Игорь попытался заглянуть в монитор, но Маша неожиданно закрыла ноутбук.

– Я? Просто сижу, читаю, – ее взгляд вильнул в сторону гигантского стекла, в которое молотил дождь. – Интересно.

– Понятно, – он не стал допрашивать, это было не в его правилах. – Идем ужинать. Я наготовил всего…

За ужином Маша была непривычно молчаливой. Это было совершенно на нее непохоже. Он даже заволновался.

– Да здорова я, Игореша! Просто я тут наткнулась в интернете на интересную статью, – она подняла на него таинственно поблескивающие глаза. – Статья написана была давно одним новгородским краеведом – Пушкаревым. Слышал о таком?

– Нет.

– Почему? – Она терзала зубами кусочек вяленой говядины. – Он много материалов собрал о вашем крае. Временной отрезок гигантский просто. Первые документы датируются тысяча девятьсот семнадцатым. И по сей день все что-то ищет, пишет, изучает.

– И чем тебя так заинтересовали его статьи?

Он с удовольствием ужинал. Ему нравилось не просто есть, а именно трапезничать. В рабочие будни приходилось хватать еду на лету. Иногда не мог вспомнить вечером, чем обедал. Поэтому такие вот редкие часы неторопливого приема пищи он превращал в церемонию. Важна была последовательность: сначала легкий салат, потом основное блюдо, следом десерт. И уж конечно никаких посторонних разговоров. Ему это категорически не нравилось. Поэтому он и не хотел погружаться в разговор о неизвестном ему краеведе. Спросил просто из вежливости. И едва не поперхнулся, когда Маша ответила.

– Он очень много писал о вашем поселке. Особенно о твоем прадеде и прапрадеде. Нехорошо писал, Игореша. Если бы они были теперь живы, то запросто могли бы подать на него в суд. За нанесение оскорблений.

Он резко двинул тарелку с недоеденным стейком по столу. Тяжело глянул на Машу.

– И за что же его следует судить? Твоего Пушкарева?

– Ну… Он пишет, что твои предки не вполне законно обогащались.

– Грабили? Убивали? – фыркнул он и снова пододвинул к себе тарелку. – Чушь это все, Маша. Оговор. Бабушка мне много рассказывала в моем детстве о том, кем были мои прадед и прапрадед. Прадед родился в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Воспитывался в строгости комиссаром…

– НКВД? – вставила Маша, продолжая грызть дольку вяленой говядины.

– Кажется, да. А что?

– И твой прадед пошел по его стопам? Тоже служил в НКВД?

– Да, кажется. Но за ними нет кровавого шлейфа, если ты это имеешь в виду. У прадеда боевые награды с фронта. А прапрадед умер рано. Еще до войны.

– Я знаю. Пушкарев и об этом писал.

– А еще о чем он писал? – неприятным голосом поинтересовался Игорь.

Он домучил стейк, втайне сожалея, что так много сил потратил на приготовление. Аппетит пропал. Настроение было испорчено. С десертом он решил повременить. Может, Машка уймется?

– Он писал, что в годы революции твой прапрадед громил поместья.

– То есть? – Игорь округлил глаза. – Хочешь сказать, что он был мародером?!

– Экспроприатором, – осторожно поправила Маша. – Так это называется теперь. Как раньше – не знаю.

Игорь выскочил из-за стола с такой скоростью, что старинный дубовый стул чуть не опрокинулся. Первое, что захотелось ему сделать, это накричать на нее. Не лезла бы не в свое дело, а! Это дела их семьи, а не какого-то там Пушкарева и тем более не ее!

Но заглянув в Машкины глазищи, Игорь ничего там, кроме азарта, не увидел. И понял, что ей просто интересно. И интерес ее был безо всякой алчной или подлой подоплеки. Она девочка. И ей просто любопытно.

– А тебе вот это все зачем, Маша?

Игорь оперся кулаками в край стола и навис над своей девушкой, которая даже не смутилась. Моргала часто-часто и улыбалась. Открыто, как и прежде.

– Я хотела найти твою бабушку, Игореша. – Она протянула руки и погладила его по кулакам. – Зачем, спросишь? Не знаю. Хотела бы ей рассказать, какой ты хороший. И что не вор. И что она зря обидела тебя много лет назад. И еще…

– Что еще? – успокаиваясь, спросил Игорь.

– Мне как-то не верится, что она добровольно покинула этот дом. Любила вас с отцом, любила. Потом после скандала взяла и просто сбежала. Нелогично! И я подумала…

Машка привстала, дотянулась губами до его щеки, расцеловала. И прошептала:

– А вдруг твой дядя Валера увез ее силой?

– Зачем? Зачем она ему нужна? Он никогда не был близок со своей матерью, с моей бабушкой то есть. Зачем она ему нужна?

– Она ему не нужна, допустим. А вот семейные тайны. И драгоценности.

– Опять ты за свое! – всплеснул он руками и отошел от стола подальше, чтобы Машка своими нежностями его не отвлекала. И не усыпляла его бдительность. И не позволяла загнать на территорию запретных для него и нее тем.

– Я тут кое-что нашла в документах Пушкарева…

Маша встала из-за стола и прошла к подоконнику, на котором оставила ноутбук, когда вошла в кухню. Распахнула его, поерзала мышкой и позвала Игоря согнутым пальчиком.

– Взгляни, а, Игореша, – попросила она.

– На что?

– Это портрет одной помещицы, которая жила в этих местах. Пушкарев утверждает, что ее родословная брала свое начало от Рюриков. Дама была богата до неприличия. И не отличалась особой щепетильностью. Говаривали, что не гнушалась скупкой краденого. И вот эти вот серьги, что на ней, на портрете, будто бы тоже были крадеными.

– И что?

Игорь настырно не смотрел в монитор. Встал подальше.

– Пушкарев утверждает, что когда эту помещицу раскулачивал отряд красноармейцев, возглавляемых твоим прапрадедом, ей удалось сбежать. И не без помощи твоего прапрадеда. Его будто бы даже допрашивали потом в НКВД. Пушкарев клянется в своих статьях, что сам видел протоколы тех допросов.

– На предмет чего его допрашивали?

– Как это ей удалось сбежать? Не отпустил ли он ее намеренно? За вознаграждение? Она могла откупиться и сбежать. Но… Доказать ничего не смогли. Обыски в доме твоего прапрадеда не дали результата. Но потом… Несколько десятилетий спустя будто бы кто-то из давних соратников твоего прапрадеда видел на его невестке сережки, схожие с теми, что демонстрировала на этом вот портрете сбежавшая помещица, – Маша легонько ткнула пальчиком в монитор и взмолилась. – Ну, взгляни, Игореша!

Он подошел. Посмотрел на портрет незнакомки. Маша тут же увеличила изображение ее ушных раковин, в которых блестели серьги. И у него странным образом оборвалось что-то в желудке.

Нет! Нет, нет, нет! Так не бывает! Это просто мистика какая-то!

Игорь зажмурился и снова распахнул глаза.

Это были те самые сережки, которыми он игрался в детстве, доставая их из белоснежного фарфорового голубя. И если не те, то точная копия тех самых.

– Они?! Они, Игореша?

– Не знаю, – качнул он головой. – Вроде похожи. Но мало ли похожих?

– Таких вторых нет, утверждает Пушкарев, который провел тщательнейшее расследование. И еще он утверждает, что они невероятно дорогие. Стоят целого состояния, поскольку являются произведением искусства. И даже статью приложил какого-то искусствоведа, который описывает это ювелирное изделие.

– То есть этот Пушкарев намекает на то, что мой прапрадед спас помещицу от расстрела в обмен на серьги?

– Не только серьги были в той шкатулке, пишет Пушкарев. Да, и он не намекает, Игореша. – Маша виновато вздохнула. – Он в открытую нападает. Обвиняет. Но не это главное. Бог с ними, с серьгами. Меня заинтересовало другое совпадение.

– Какое?

– Его статья вышла как раз двадцать лет назад. В начале весны. Ее опубликовало только два малоизвестных издания. Дальше этого дело не пошло. Никто не захотел судебных тяжб с родственниками, чьих предков он клеймил. Одно издание находилось в районе по соседству. Второе где-то под Великим Новгородом. Если захочешь, я уточню, где именно.

– А мне это зачем?

Убей, он все еще не понимал, куда она клонит.

– А затем, мой хороший, что оттуда родом сам Пушкарев. И еще… В своей автобиографии он указал, что был женат и развелся по причине классовой непримиримости.

– Так и написал? – рассмеялся Игорь.

– Ага.

– Что еще написал?

– Что после развода с ним остался его сын, который не пожелал жить с матерью.

– Тоже по причине классовой непримиримости?

– Типа того, – Машка хихикнула в кулачок. И вдруг вскинулась: – Как звали твою бабушку?

– Нона Игнатьевна.

– Упс-с! – Его девушка обхватила свои щечки ладошками и глянула на него испуганными глазенками. – Еще одно совпадение!

– В смысле?

– Так звали бывшую жену Пушкарева, с которой он развелся. Нона Игнатьевна.

– А еще какое совпадение? Маша, – окликнул Игорь свою девушку, которая склонилась над компьютером и принялась быстро-быстро перелистывать страницы. – Ты сказала: еще одно совпадение. Еще какое?

– Его сына, который остался с ним при разводе, звали Валерий…

Глава 2

Второй день путешествия подходил к концу, когда они уперлись передними колесами машины в полное бездорожье.

– Упс-с! – пискнула Машка, высовываясь наружу. – Игореша, а дороги-то дальше нет.

– Вижу, – проворчал он.

Закинул руку за пассажирское сиденье, на котором волновалась Маша, нашарил резиновые сапоги, выдернул их оттуда.

– Какой ты предусмотрительный, – похвалила она и сжалась в комочек под его взглядом.

Потому что путешествие было только ее инициативой. Он долго отнекивался. Она настаивала.

– А вдруг твоя бабушка еще жива? И ждет тебя? – округляла она глаза, в которых плескались слезки. – Бедная, несчастная, одинокая.

Потом она принималась всхлипывать. И хотя не говорила ни слова, он ловил в ее взглядах упрек в бездушии.

– А что нас, собственно, останавливает, Маша? – сдался он на третий день.

Они как раз только пришли на пляж. И разлеглись на полотенцах.

– Ничего, – осторожно подхватила она.

– Мы же на отдыхе? На отдыхе. Никто нас к дому не приковал. Мы вольны приехать, уехать, – рассуждал он, прикрывая глаза солнцезащитными очками.

– Вольны, – уже чуть веселее и настойчивее вторила Маша.

– Может, просто съездить, посмотреть красоты тех мест. И вернуться.

– Ага, – она шмыгнула носиком.

– И не испытаем никакого разочарования, даже если ничего интересного не найдем, не увидим и…

– И не встретимся с твоей бабушкой, – закончила за него Маша, перебивая. – Разочарованию нет!

На что они вообще рассчитывали – пара дураков?

Что приедут в Великий Новгород, походят по музеям, быстренько отыщут следы Пушкарева, встретятся с ним, поговорят. И он, возможно, устроит им встречу со своей бывшей женой и своим сыном Валерием, который оболгал двадцать лет назад своего племянника.

Так, что ли?

Не вышло ничего. Никто ни про какого Пушкарева слыхом не слыхивал. Редакции, которая двадцать лет назад взялась публиковать скандальный материал, не было и в помине. О ней даже никто не вспомнил. А по указанному адресу обнаружился заросший дикой крапивой пустырь. В музеях тоже ничего им не сообщили.

– Обратитесь лучше в паспортный стол, молодые люди. Сейчас справочного нет. А вот в паспортном столе помогут. Если, конечно, захотят.

Игорь прошел несколько кабинетов, прежде чем попал в нужный. Но и там с него потребовали официальный запрос, какие-то справки, отослали, он снова вернулся. Наконец, не выдержал и позвонил своему знакомому полковнику на Петровку.

– А ты чего раньше-то?.. – фыркнул тот. – Решил, что тебе прямо так вот запросто адрес твоего дяди выложат? Не те времена, брат. Вдруг ты бандит, а? Или аферист? Или коллектор? Ладно, помогу. Постараюсь, во всяком случае.

Результата его стараний они терпеливо ждали в местном отеле. Наслаждались прекрасной самобытной кухней, развлекались вечером в ночном клубе при отеле. Тему поисков не трогали по обоюдному соглашению.

– У нас отпуск? Отпуск, – задавался вопросами Игорь, укладываясь спать далеко за полночь после тусовки. – Мы отдыхаем? Отдыхаем…

Полковник позвонил как-то под утро и велел идти прямиком к одному товарищу, который им должен был непременно помочь.

– Если он не поможет, не поможет никто, – широко зевнул московский полковник.

Товарищ помог. Безо всяких запросов, справок и разговоров вручил им адрес Пушкарева Валерия.

– Проживает в поселке Березняки, – подытожил он, выпроваживая их из кабинета. – Найдете там.

– А с кем проживает? – спросила Маша, цепляясь за ручку двери.

– С кем – не знаю. Знаю, что хорошо проживает, – ответил он и, видя ее недоуменный взгляд, пояснил. – Обеспеченно…

До обеспеченного родственника они еле добрались. Игорю пришлось дважды вылезать из машины и, чавкая подошвами резиновых сапог по грязи, подкладывать под колеса наломанные ветки.

– Хорошо, что у тебя внедорожник, да, Игореша? – сверкала в его сторону испуганными глазенками Маша. – А то вообще бы не выбрались.

О том, что они тогда бы вообще с трассы не съезжали, он предпочитал помалкивать. Чтобы ее не расстраивать. Да и не любил он рассуждать на тему: что могло бы быть, если бы…

Пустая трата времени и душевных сил.

У него внедорожник, они и едут. Медленно, конечно, но едут же.

– Это вы не той дорогой ехали, молодые люди.

Мужчина, который встретился им на подъезде к поселку, тихо рассмеялся. И глянул в свое лукошко, полное грибов.

– По этой дороге только пешком. Только за грибами да ягодами. А в поселок хорошая дорога ведет, в объезд.

– Вас подвезти? – улыбнулась Маша, высунувшись из окна машины по пояс.

– Да нет, спасибо. Пройдусь. Погода замечательная.

Игорь смело мог бы с этим поспорить. Было ветрено, прохладно, без конца накрапывал дождь. Да и в резиновых сапогах, надетых без носков, у него отмерзли пальцы на ногах. А он любил тепло.

– А вы не подскажете, как нам найти дом Пушкаревых? – спросила Маша, не переставая улыбаться приветливому дядьке.

– Пушкаревых? – Он вдруг перестал казаться приветливым, насупился и даже лукошко с грибами спрятал за спиной. – А вам они зачем?

Его девушка всегда отличалась умом и сообразительностью. Перемены в настроении мужчины не ускользнули от ее бдительного ока. Что-то было не так с Пушкаревыми. За что-то их тут не любили. Во всяком случае, этот дядька.

– Мы собираем материал для краеведческого музея нашего города. Мать Валерия Пушкарева из наших мест. С ее предками столько всего связано интересного. Пушкарев – отец Валерия – много лет назад писал об этом в своих статьях. И…

– Отец его – подонок, – грубо перебил он Машу. – Помер не так давно. Наверное, желчью захлебнулся. И сынок недалеко от него ушел.

– А мать Валерия? Нам сказали, что она с ним живет, – вставил Игорь.

И неожиданно почувствовал, что сильно волнуется. У него даже ладони вспотели, сжимавшие руль.

Сейчас, вот сейчас грибник скажет им, что она давно умерла, что ее давно нет, и его накроет самое сильное разочарование, которое только можно испытать в жизни. Он же надеялся. Точно надеялся ее увидеть. Ей должно быть немного за семьдесят. Не такой уж великий возраст. Она должна быть еще полна сил и разума. Она должна была узнать его – своего милого Гошеньку. И простить. Потому что он ничего не крал тогда – двадцать лет назад. Его тупо подставил дядя Валера. Заглянуть бы ему в глаза сейчас и спросить с него по совести!

– Мать… Может, и жила…

Грибник поставил корзинку с грибами у своих ног и полез в карман за сигаретами. Прикуривал долго, пытаясь спрятать пламя от спички в сложенных ковшиком ладонях. Ветер мешал. Все время задувал крохотное пламя. Мужчина сердился, повторял попытки. И молчал. А они ждали.

Закурил, наконец, затянулся, выпустил густую струю дыма в пелену мелкого дождя.

– Славная была женщина, – произнес он после четвертой затяжки. – Умная. Справедливая.

– Была?!

Голос ему изменил, дернулся, выдал. Дядька присмотрелся к нему внимательнее и хмыкнул:

– Краеведы, говоришь…

– Ну да, – интенсивно закивала Маша.

– А ты на нее чем-то похож, краевед, – ткнул тот в него дымившейся сигаретой. – Что-то в глазах. Рот…

– Она умерла?! – все таким же неправильным, непослушным голосом спросил Игорь.

– Не могу знать. О том у ее сынка спросите.

Грибник потушил окурок о мокрую подошву резиновых галош, аккуратно завернул его в клочок бумаги и сунул в карман. И пояснил:

– Мусорить не люблю.

– Простите. – Игорь выбрался из машины и преградил дорогу грибнику, собравшемуся уходить. – Что с ней? Она умерла? Вы так выразились…

– Не знаю я, юноша. Когда он ее из дома вывозил, жива и здорова была. Несчастная очень – это да. Но здорова и в рассудке.

– Вывозил? Куда вывозил? – Игорь схватил мужчину за рукав брезентового дождевика. – Скажите! Это важно!

– Если важно, чего же ты так долго ехал, внучок?

– Она… Она сбежала. С ним, – нехотя произнес он.

Ненавидел откровенничать с чужими людьми. Тем более о делах семейных. А тут вырвалось.

– Понятно. – Мужчина выпростал рукав дождевика из пальцев Игоря, шагнул от них на обочину. И проговорил: – В дом престарелых спровадил ее сынок-то. Умную, здоровую, сильную. Взял и отправил. Так-то, внучок…

Дом Пушкаревых они нашли без труда. Он был один здесь такой – трехэтажный, под черепичной крышей, с колоннами и мансардными стрельчатыми окнами.

– Ничего себе! – присвистнула Маша, вылезая из машины. – Не дом – замок! Видимо, карьера юриста пошла в гору.

– А вот это мы сейчас и узнаем…

Игорь вылез из машины, переобулся из сапог в туфли. Стащил с себя походную парку, оставшись в темном джемпере, который привез из Англии в прошлом году. Пригладил волосы, взял под руку разволновавшуюся Машу и пошел к воротам.

Звонить им не пришлось. Калитка оказалась не запертой.

– А собаки тут нет? – Маша испуганно озиралась и тараторила: – Елки, как у мавзолея, Игореша! Статуи! Обалдеть…

Они медленно шли от ворот ко входу в дом, обрамленному высокими белоснежными колоннами. И все ждали, что к ним кто-то выйдет. Увидит в окно гостей и выйдет.

Никто так и не появился.

Они поднялись по ступенькам, выполненным из какого-то камня, сильно смахивающего на мрамор.

– Смотри, – шепнула Машка, ерзая подошвой своих кроссовок по блестящей ступеньке. – Неужели это…

– Да ладно. Идиотом быть? – шепнул он ей в ответ.

Сделал еще шаг и нос к носу столкнулся с молодой женщиной, выбежавшей из дверей. Длинный бежевый плащ, перехваченный узким поясом на тонкой талии, шоколадного цвета шарфик под шеей, туфли-балетки темно-коричневой кожи. Женщина смотрела на них без интереса. Никак. Длинные волосы растрепаны по плечам. В руках узкий кожаный портфель.

– Ой, простите. – Игорь попятился. – Вы? Вы, наверное, жена Валеры?

– Нет, нет. – Она скупо улыбнулась. И попыталась протиснуться мимо них к ступенькам. – Я всего лишь скромный риелтор. Хозяин желает продать дом. И желает продать его за баснословно высокую цену. А кто его купит? В этой глуши?

Она коротко кивнула и, сбежав по ступенькам, поспешила к воротам. Они вошли в открытую дверь.

– Валера! – громко позвал Игорь с порога. – Валера, где ты?

К ним никто не вышел, но сделался отчетливым грохот откуда-то из глубины дома. Они пошли на звук и через пару минут остановились на пороге огромной, как спортзал, кухни. Очень чисто, отметил Игорь. Будто тут никто не живет. Но хозяин-то – вон он – стоит у плиты и варит себе кофе. Сутулая спина, обтянутая кофтой домашней вязки. Домашние туфли со стоптанными задниками. Трикотажные штаны.

– Валера? – позвал он, переступая порог. – Дядя Валера?

Мужик обернулся, холодно глянул. Недельная щетина, давно не стриженные седые волосы. Поджатый рот. Он коротко кивнул и указал туркой на стол.

Они послушно сели. Игорь потрогал столешницу. Холодная, каменная. Стоить должна кучу денег.

– Слышали, дом выставил на продажу? – спросил он, в упор рассматривая своего дядю.

– Хочешь купить? – ответил тот неприятным скрипучим голосом.

Поставил на стол одну кофейную чашку, вылил в нее содержимое турки. Сел. Минуту рассматривал Машу. Спросил:

– Жена?

– Девушка.

– Женись. Надежная, – отрывисто, как командовал, проговорил Валера. – Надежность, это, племянник, такая штука, которую не купить, н-да… Это что-то эфемерное, неуловимое, но необходимое, н-да… Зачем ты здесь? Дом покупать не будешь, тогда зачем?

Игорь осматривал кухню. Как в отеле, подумал он. Нигде ни единого намека на обитаемость. На семью. Ни фото, ни безделушек.

– Бабушка где? – спросил он.

И вдруг понял, что даже если бы и были у него деньги, он бы не стал покупать этот богатый, безликий дом. Может, бабушка сама из него сбежала в интернат? Не выдержала здесь?

– Вспомнил! Внучок! – зло фыркнул Валера, разбрызгивая слюну. – Лет-то сколько прошло?

– Двадцать, – ответил он, глядя на дядю исподлобья. – Не мне тебе напоминать о причинах, которые…

– Проехали, – лениво отмахнулся Валера, перебив его. Глотнул кофе. Пробормотал: – Бабка твоя в доме престарелых. Жива или нет, не знаю. Уже лет десять туда не ездил.

– Зачем же вы ее тогда увезли с собой от них, если она вам не нужна? – вдруг воскликнула Маша, она покраснела до слез, то ли от злости, то ли от переживаний.

– А ты угадай, не жена которая? А? Угадай!

– А я угадаю! – фыркнула Маша, вскакивая с места. – Тут и гадать особо не нужно. Все на поверхности!

– Ну, ну, – подбодрил он и долил себе еще кофе.

– Ваш отец провел собственное расследование, порывшись в архивах, и с чего-то решил, что его бывшая жена прячет у себя несметные сокровища, которые ее предки наворовали, когда репрессировали кулаков и людей графского сословья. И он послал вас к ней. Вы тщательно обыскали дом. И единственное, что нашли, это старинные серьги, несколько золотых монет и часы. Вы это все выкрали из шкатулки. И оболгали Игоря, подбросив ему монеты. Вы настроили свою мать против всех. И увезли в надежде, что она, собирая вещи, заберет с собой все. То есть думали, что это не все ценности, которыми Игорь в детстве игрался как безделушками. Я права?

Маша тяжело дышала, стоя в метре от Валеры, медленными глотками поглощающего кофе. Она злилась. Ей очень хотелось кофе и еще очень хотелось ударить этого мерзавца.

– Ваш расчет был на поверхности. Странно, что семья Игоря этого не рассмотрела. Странно, что ваша мать этого не поняла.

– А она поняла. И сбегать не собиралась. Когда я под утро пришел к ней в спальню, она включила заднюю. Не поеду, говорит, никуда. Я Гошеньку так обидела, я должна попросить у него прощения, и бла-бла-бла. Пришлось ее отключить, взвалить на плечо и вывезти, как мешок картошки. Она проспала всю дорогу. А когда уже явились сюда, она уже будто и смирилась. Разговаривать со мной перестала, но назад уже не просилась.

– Так что пошло не так, Валерий? Почему вы разочаровались? Драгоценностей оказалось не так много?

– А их вообще не оказалось, – с кислой миной произнес он и со вздохом поставил чашку на стол. – Ее отец, оказывается, обнаружил в подполе шкатулку с драгоценностями, которыми наградила ее деда богатая барыня за спасение. Все это тайком продал. И на вырученные деньги построил детский дом. Для детей, оставшихся сиротами после войны.

– А на что же ты дом построил, Валера? – нарушил молчание Игорь.

– Серьги, часики, монеты. Хватило, – он обнажил ровные белые зубы. – Даже на жизнь хватило. Работать долго не пришлось.

– А почему продаешь?

– Потому что… Не тяну содержание. И тяжко тут одному. – Он окинул равнодушным взглядом стены. – Такой надежной невесты, как у тебя, не нашлось. Жены нет. Детей нет. Мать я изгнал. Все. Делать тут нечего. Продам дом. В город перееду.

– Адрес, – потребовал Игорь, вставая из-за стола и делая знак Маше следовать за ним. – Адрес дома престарелых, куда ты отправил бабушку.

– Выедешь из поселка и, никуда не сворачивая, проедешь сто пятнадцать километров. Там он и стоит возле дороги. Упрешься…

Пока они ехали, Игорь чуть не задохнулся. Бессильная ярость к Валере, жалость к бедной бабушке. Ему даже показалось в какой-то момент, что он плачет.

– Родителям своим не будешь звонить? – спросила Маша, когда они остановились возле старой ржавой изгороди.

– Нет. Пока нет.

– Если она жива, Игорь? Что? – она прикусила дрожавшую губу. – Что ты станешь делать?

– Заберу, конечно, – не раздумывая ни секунды, ответил он.

И Машка как ахнет, как бросится ему на шею, как расплачется.

– Люблю тебя, люблю… – плакала она ему в подмышку. – Ты самый лучший, самый великодушный… Люблю…

Игорь вытер ее мокрые щеки бумажной салфеткой. Потянул к воротам. Но неожиданно они оказались заперты. И ни звонка, ни домофона.

– Что делать? – Он растерянно озирался.

– Стучать! Будем стучать, пока не откроют.

Маша подняла с земли палку и принялась водить ею по железным прутьям. С силой! Туда-сюда, туда-сюда. Вышло очень громко и противно. На звук сразу пооткрывались окна, повысовывались седые головы, распахнулась входная дверь. На порог вышла какая-то женщина в длинном кардигане ярко-синего цвета. Какое-то время смотрела на них, потом крикнула:

– Прекратите хулиганить! Позову охрану!

– Не надо охраны, простите, – прокричала в ответ Маша. – Мы приехали, чтобы узнать об одной из ваших пациенток. Мы только сегодня узнали, что она может находиться здесь.

Женщина не сделала попытки подойти к ним. Так и осталась стоять возле распахнутой двери. Черный прямоугольник на белоснежном фасаде здания. И ее высокий силуэт в ярко-синей длинной кофте.

– Кто вам нужен? – громко спросила она.

– Нона Игнатьевна Пушкарева, – орала во все горло Маша.

Игорь стоял и молчал. И во все глаза смотрел на женщину. Либо он сходит с ума, либо…

– Нет такой, – ответила громко женщина, повернулась и потянула дверь на себя.

И Игорь, прекрасно понимая, что это может быть игрой света, наваждением, волнением момента, что он может просто ошибаться, не выдержал и крикнул:

– Ба! Не уходи!

У него вышло это так же жалобно, как и много лет назад, когда бабушка выходила из его спальни и гасила свет. А он, боясь оставаться в темноте, всегда просил ее не уходить. Именно так просил:

– Ба! Не уходи!

Женщина замерла и встала как вкопанная. И не поворачивалась очень долго. Он успел перелезть через забор, оставив Машку бесноваться возле запертой калитки. Добежал до входа в дом. Встал, не поднимаясь по ступенькам. И снова повторил:

– Ба! Не уходи!

Ее прямая спина дернулась. Она медленно повернулась. И глянула на него, как много раз смотрела в детстве: с обожанием, нежностью, радостью.

– Гошенька мой… – прошептала она тихо, но он услышал. – Любимый мой Гошенька…

Они обнимались и плакали, и просили друг у друга прощения, и обещали никогда-никогда больше не расставаться.

– Поехали домой, ба.

Они сидели в актовом зале, который Нона Игнатьевна сама отперла ключом. Пили чай и разговаривали уже почти час. В дверь без конца заглядывали местные обитатели. Подслеповато щурясь, рассматривали их. Улыбались и, с пониманием качая головой, уходили.

– Поехали домой. Я уже позвонил отцу. Он ждет. Мама ждет.

– Это хорошо. Это значит, что все меня простили, – она гладила его по щекам, трогала его волосы. – Мальчик мой… Как же я люблю тебя…

– Я тоже тебя люблю, ба, – сдавленным голосом отвечал он.

Это Машке можно было реветь сколько угодно. Хлюпать носом, всхлипывать и причитать без конца:

– Хорошо-то как, Господи! Как же хорошо…

Ему плакать было нельзя. Он же мужчина.

– Как хорошо, что вы приехали навестить меня, – проговорила она, залезая в карман и доставая оттуда какой-то узелок.

– Что значит навестить?! Ба, мы приехали тебя не навестить, а забрать! – Игорь встал со стула, взволнованно заходил вдоль длинного стола для заседаний. – Если у тебя есть какие-то вещи, собирайся. Если нет, то поехали прямо так, в чем есть. Все купим.

– У меня тут все, – произнесла она с виноватой улыбкой. – И это я не смогу забрать с собой.

– Что все? – не понял он.

– Друзья, дело. Я ведь работаю здесь на полставки культработником. Заведующая уговорила органы соцзащиты трудоустроить меня, и я тружусь. В полную свою силу. Как я все и всех брошу? Они мне верят. Ждут моих вечеров. Каждую субботу. И есть один человек, который… Он не сможет без меня, Гошенька…

Она покраснела. И ее седые мягкие волосы, по-прежнему непослушными прядями вьющиеся возле висков, мягко качнулись.

– Я останусь, прости.

– Ба, ну как же так?! – Он опустился перед ней на колени, взял ее ладони, прижал к лицу. – Я только нашел тебя и снова…

– Все хорошо. Все хорошо, милый. Будешь приезжать. Навещать меня. Я счастлива была видеть тебя.

Она встала, заставила его подняться. И принялась совать ему в руки небольшой узелок.

– Что это, ба?

– Взгляни, – попросила она со странной улыбкой.

Он осторожно развернул и заглянул.

– Ба! Да это же те самые пуговицы! Из того голубя! Ты их сохранила? Надо же… – Игорь рассмеялся, вспомнив, как делал из них длинную-предлинную дорожку на полу.

– Это тебе на память, на жизнь, – тихо проговорила бабушка и сонно зевнула. – Прости. Режим. Жду в следующие выходные вас с отцом. Ну и мама… Если пожелает. Пусть приедет…

– Они не очень ладили, – рассказывал Игорь на обратной дороге. – Вечное противостояние между невесткой и свекровью. Какими бы умными ни были эти две женщины, противостояние было, есть и будет. Но мама все равно к ней собирается. Расплакалась, когда я ей позвонил. Ну, бабушка! Ну, молодец! Работает! Ухитрилась найти там работу, а!

– И любовь, – тихо обронила Маша. – Она нашла там любовь…

Машка через сорок километров уснула. И проспала всю дорогу, которая почему-то оказалась вдвое короче. Ехали не там. Грибник был прав. Добравшись до города, Игорь решил не останавливаться на ночлег и поехал прямиком до места.

К старому дому, выстроенному его прадедом, они подъехали в девять утра. Машка выспалась, Игорь вымотался и сразу после душа ушел спать. И проспал почти до вечера.

Проснувшись, пошел на запахи из кухни. Машка хлопотала у плиты, жарила мясо с овощами. На кухонном столе длинным ручейком лежали пуговицы, которые подарила ему бабушка на память.

– Игралась? – спросил он, целуя Машку в макушку.

– Игралась, размышляла. – Она обернулась на него, чмокнула в подбородок.

– Размышляла о чем?

Он сел к столу, взял самую крупную пуговицу, которая всегда у него лежала первой. Машка положила ее в хвост. Он поменял.

– О том, почему твоя бабушка вдруг сохранила эти пуговицы? Почему, когда дарила тебе, сказала, что тебе это на память и на жизнь?

– И до чего додумалась? – Игорь втянул носом запах. – Давай уже на стол накрывай, есть хочу. Где узелок? Хочу убрать пуговки туда же.

– Погоди…

Маша выключила плиту. Присела к столу. Взяла одну из пуговок, покачала в ладони, будто взвешивала.

– Никогда не задумывался, почему они не очень легкие, Игореша?

– Старинные потому что. Не было тогда такого легкого пластика и…

– Не-а…

И Машка, швырнув пуговку под ноги, резко опустила на нее каблук домашней туфли. Раздался слабый хруст. Она убрала ногу. Нагнулась. Порылась в цветных пластиковых скорлупках и через мгновение положила перед ним на стол камешек чистейшей воды.

– Вот почему, Игореша. Все эти пуговицы оставила тебе на жизнь бабушка в качестве приданого. А твой дядя Валера и знать не знал, с чем выпроваживает из дома свою мать.

– С чем?!

Он таращился на цветной ручеек из пуговиц на столе и не мог поверить, что все это – драгоценные камни старой барыни, которыми она расплатилась за свою жизнь и жизнь своей семьи.

– С целым состоянием, Гошенька. – Маша улыбнулась, сгребла пуговки в кучу и спросила. – Ну, уже подумал, как распорядишься?

– Что скажешь? – Он вообще ничего не понимал, растерялся.

– Я думаю, что забор у дома, где живет твоя бабушка со своими друзьями, отвратительный, – принялась загибать она пальчики. – А также крыша старая. Актовый зал никуда не годится. Что это за старый стол под зеленым сукном? Бэ-э! И еще ландшафт! Я бы посадила там…

Она очень хорошая – его девушка, подумал он. Пусть даже ее иногда бывает слишком много и она мешает ему думать своей болтовней. Она очень хорошая. И не корыстная. И очень надежная. А это точно не продается. Ни за какие деньги. Даже за то огромное состояние, которое сейчас беспорядочно валялось перед ними на столе.

Евгения Михайлова

Обвиненная

Инна Васильевна Птицына считала себя рафинированной интеллигенткой и поэтом уникального дарования, которое немногим дано оценить. Но избранные, сумевшие это сделать, становились в ее глазах благодарными подданными. Она милостиво позволяла им хранить ей вечную преданность. Собственно, их таких было всего шесть – сотрудников отдела поэзии маленького частного издательства, которое выпустило два ее сборника стихов. Первый за ее счет – пятьсот экземпляров, которые она сама же и выкупила. Вторую книжечку в мягкой обложке с симпатичными птичками и облаками издательство выпустило за свой счет тиражом полторы тысячи экземпляров. И это стало таким событием для Инны Васильевны, таким переходом из долгой тени к сверкающему свету, что она резко изменилась абсолютно во всем, даже в бытовых привычках.

Инна теперь говорила с приятельницей по телефону, с соседкой у подъезда, с дочерью на кухне таким светским, слегка утомленным тоном, как будто на нее направлены тысячи камер. Она пила кофе по утрам, ела вегетарианские щи днем, принимала по вечерам ванну с травами, мазалась кремом с петрушкой «Вечер» – и все это стало благоговейными ритуалами ухода за той единственной святыней, которой казался Инне Васильевне ее организм, вместилище души поэта, наконец-то оцененного народом. Ради народа она его, вместилище, сохраняла и лелеяла.

Ее дочь Светлана наблюдала за новым амплуа мамы с едва скрываемым раздражением. Она работала корректором в редакции большой ежедневной газеты, слепла над версткой целый день. Иногда полночи ждала срочные материалы в номер. Домой возвращалась с мечтой просто отдохнуть. Помолчать в тишине или поговорить на нормальные, естественные, простые темы с близким человеком. Но мама, которая никогда не была ни естественной, ни простой, ни даже близкой дочери в духовном плане, похоже, немного свихнулась. До мании величия рукой подать. Инна Васильевна ждала дочь для того, чтобы изводить ее разговорами о своей популярности, о том, в каком восторге ее читатели, отзывы которых на свои стихи она читала в интернете. А дочь прекрасно знала, что мать сама и строчит эти отзывы под разными никами на сайтах книжных магазинов. Светлана была очень честной, искренней. Так, наверное, и бывает: искренность одного человека созревает и крепнет в услових протеста против неискренности другого.

Отец Светы согласился только поставить свою фамилию в ее свидетельстве о рождении. Он жил в Москве и никогда не виделся с дочерью. Видимо, такой же уникальный в своем роде случай, как и ее мать. Когда Светлане исполнилось десять лет, в доме появился отчим. Второй муж Инны Васильевны был скромным, даже робким человеком и научным сотрудником в НИИ биологии. Олег Иванович и дома постоянно работал в их с Инной спальне, которая служила обоим и кабинетом. Очень старался не занимать слишком много места в квартире. Всякий раз извинялся перед Светой, если очень торопился утром и раньше ее занимал ванную. Инна Васильевна – свободный художник – всегда вставала после полудня. Светлана очень хорошо помнила все редкие случаи, когда они с отчимом выходили утром вместе и шли – она в школу, он к метро. Только в такой ситуации – не в замкнутом пространстве квартиры – под открытым небом, среди случайных и незнакомых людей, идущих тоже по своим делам, Олег хорошо, внимательно общался с падчерицей. Он расспрашивал ее о школьных делах, о том, что она думает, чем интересуется. И говорил сам: увлеченно, почти страстно, вдохновенно говорил о том, что казалось ему не профессией, а чудом. Он обожал все живое, видел глубокий смысл и зарождение жизни в крошечной почке, о животных и птицах рассказывал удивительные вещи. Свете казалось, он все это боготворит. А когда в свой последний школьный день Света вышла из ворот, отчим ждал ее, почти вжавшись в дерево у дороги. Стоял взволнованный, с маленьким букетом каких-то экзотических белых цветов. Она так удивилась: был рабочий день.

– А почему ты не на работе, Олег?

– Сбежал, – улыбнулся он. – Это такой большой день. Ты вышла сейчас из детства. Перед тобой великий мир, а компас, чтобы не сбиться, спрятан в твоем мозгу. При этом сердце может рваться совсем в другую сторону. Но я в тебя очень верю: ты разумный и добрый человек. Ты всегда выберешь золотую середину.

Тогда Свете показалось, что он ее любит, как родную дочь, второй муж мамы, который кротко нес при жене с манией величия крест подкаблучника. А через два дня Инна Васильевна выгнала Олега из своей квартиры после страшного скандала из-за денег, которые он зарабатывал в меньшем объеме, чем требовалось Инне для продвижения своего дарования. Мать Светланы умела любить только в собственных стихах. И то получалось не слишком убедительно.

Личная жизнь самой Светланы, конечно, не сложилась. К своим тридцати пяти годам она сумела пережить два тяжелых и унизительных этапа женского опыта. Два ее избранника были презрительно разоблачены и осмеяны мамой как ничтожные и жалкие личности. Ни у одного из них не было своей квартиры для встреч, только возможность на час договориться с друзьями, чтобы оставили ключ под ковриком. Два взрослых человека, которые были разными и по-своему интересными только в добрых глазах Светланы, выдержали по очереди примерно одинаковый отрезок времени, в течение которого им приходилось пить по вечерам травяной чай, щедро приправленный ядом отточенного злословия поэтессы. Бежали они от этого счастья с облегчением. Перед этим начинали подозрительно вглядываться в Светлану: люди – заложники стереотипов. Один из них гласит: чтобы увидеть свою жену в будущем, посмотри на потенциальную тещу.

Светлана стала сдержанным и очень скрытным человеком, мало кто догадывался, сколько эмоций, впечатлений, страхов и надежд заполняет ее внутренний мир. Только в нем можно было вырваться из оков сурового режима дома и на работе: видеть туманные горизонты, надеяться, плакать от радости или жалости из-за бурных событий в жизни героев книг и фильмов. Но Светлана сознательно и крепко держалась за свое единственное оружие и защиту от подстерегающих неудач и опасностей – свою недоверчивость. Ей казалось: если не верить в счастливые возможности и перемены, можно предупредить, вовремя остановить несчастья и беды.

Но то был случай, когда интуиция подвела Светлану. Ее раздражал период маминой эйфории, и она даже не предполагала, что может быть не просто хуже. Может быть ужасно, кошмарно хуже.

Случилось следующее. Владелец издательства поменял всех руководителей отделов. Новый заведующий отделом поэзии привел свою знакомую поэтессу, которая писала стихи примерно той же милой, легкой, очень женской тематики, только профессиональнее и крепче, чем Инна Птицына. С Инной Васильевной не продлили договор, ей вернули очередную рукопись как не соответствующую требованиям издательства. И вместо ее книжки выпустили небольшой симпатичный сборничек Антонины Петуховой. Что-то очень издевательское виделось Инне Васильевне в преемственности птичьих фамилий.

Светлана, конечно, не могла надеяться на то, что мама будет мирно, по-женски, переживать, плакать, писать грустные стихи. Но что мамина ярость будет такой бешеной, даже она не могла предвидеть. Все попытки дочери ее успокоить, примирить с обычной и временной неудачей творца, советы поискать других издателей вызывали в Инне Васильевне бурный гнев и страшные подозрения. Она начинала орать, оскорблять Светлану, обвинять в предательстве, тупости и приспособленчестве. И вся их утлая пятиэтажка, стены которой не знали звукоизоляции, слушала эти ежевечерние скандалы.

А потом Инна Васильевна вдруг впала в активную деятельность, просиживая иногда круглые сутки за компьютером. Красная, возбужденная, бормочущая себе под нос, она что-то искала, а затем яростно, почти безумно строчила. Однажды в свой редкий выходной Света дождалась, когда мама уйдет на ежедневную длинную прогулку по парку, открыла ее ноутбук – у них обеих вход был без пароля – и посмотрела истории поисков. Нашла новые регистрации на трех маминых почтах, а по ним вышла и на творчество нового типа. Вот где был ужас.

Инна Васильевна заходила на сайты всех книжных магазинов, открывала страничку сборника Антонины Петуховой и оставляла сразу букет отзывов под никами Кассандра, Лира, Клавдия Величко и еще с десяток подобных. По сути, каждый «отзыв» был длинной, неряшливой бранью, набором личных оскорблений и клеветы по адресу поэтессы и издательства. Инна Васильевна писала, что ей, как давней поклоннице поэтессы Птицыной, совершенно ясна мошенническая сделка издателя с проходимкой Петуховой. Сходством фамилий двух авторов они привлекли внимание доверчивых читателей. Они обманом зарабатывают деньги, заполняя нишу светлой поэзии грязной подделкой. Анализ собственно стихов Петуховой был, в частности, такой: «С первых строк можно распознать низкую и жалкую душонку. Примитивной, вульгарной рифмой Петухова пытается скрыть убогость собственных эмоций. Ее стихи о любви – это попытка украсить свои циничные плотские представления, свой подзаборный жизненный опыт. Возникает вопрос: что связывает этого, с позволения сказать, автора с издателем, который пошел на преступление против профессии?» Корректора Светлану убило не только содержание, но и то, что в злобном экстазе мама писала с чудовищными грамматическими ошибками.

Ей очень не хотелось начинать этот разговор, но она решилась. Ведь все это не шуточки и может закончиться большими неприятностями.

– Мама, – постаралась спокойно начать она, когда мать пила кофе после своего полезного овощного супчика. – Я очень рассчитываю на то, что выслушаешь меня и постараешься понять. Давай договоримся, что в этом разговоре мы не мать и дочь, а два профессионала. Признаюсь: я посмотрела то, чем ты занимаешься днем и ночью. Была слабая надежда, что ты пишешь печальные и философские стихи или поэму, чтобы справиться со своей неудачей. Но то, что ты пишешь о стихах Петуховой под никами-клонами, – это близко к профессиональному и человеческому преступлению. Твои обвинения – это клевета чистой воды. И ты обвиняешь целый коллектив в подлоге и обмане. Скорее всего, они знают, что это ты, и стараются пока не замечать. А что, если наймут адвоката, подадут в суд? Ты представляешь, какой это позор и скандал именно для тебя? Ты понимаешь, что это крест на твоей возможности когда-либо где-либо опубликоваться? Ты бранишься, как пьяный извозчик, ты пишешь, как злобная и безграмотная склочница. Ты лжешь, наконец. Стихи Петуховой лучше, глубже и тоньше, чем твои.

– Отлично, – встала и выпрямилась, как для произнесения речи, Инна Васильевна. – Ты надеялась на мое понимание? Ты его получишь сейчас. Я поняла, какая ты ничтожная и продажная сволочь. Так ты успела спеться с этой бездарной потаскушкой? Что она тебе пообещала? Или ты уже в доле в этом сговоре против меня?

– Мама, – беспомощно проговорила Света. – Ты заболела. Разреши мне пригласить к тебе врача.

– Я могу заболеть и выздороветь, – отрезала Инна Васильевна. – А вот ты как родилась убогой, так всю жизнь и проживешь. И не называй меня больше мамой. Ты, как воровка, влезла в мою частную жизнь, чтобы окончательно отравить ее.

Им некуда было разбежаться даже на день. И они оказались заложниками ситуации на крошечной территории, заполненной стужей, осколками льда и враждебными ветрами холодной войны. По утрам Светлана не выходила на улицу. Она выпадала, изнеможенная, чтобы вдохнуть глоток воздуха и выдохнуть ядовитые испарения ненависти матери. И самым ужасным было понимание, что так не может продолжаться вечно. Что будет какой-то взрыв, тяжкий исход. Конечно, Светлана думала, что тяжким будет он только для нее. Мать верно сказала: она может болеть и выздоравливать. Светлане суждено быть ровно несчастной.

В тот вечер Светлана вернулась домой около десяти вечера. В темном дворе привычно посмотрела на окно их кухни на пятом этаже. Оно было освещено. Окна обеих комнат выходили на другую сторону. Там, за невысокой оградой, был маленький и запущенный дикий сад. Старые вишни и яблони, кусты малины. Светлана поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры. Свет горел не только в кухне, но и в гостиной. Света не обнаружила мать ни в комнате, ни в кухне, заглянула в темную спальню: может, спит? Затем в ванную, туалет. Вернулась в прихожую, чтобы посмотреть, на месте ли куртка и сапоги Инны, в которых она выходила на прогулки. Одежда была на месте. На столе в кухне стояла кружка с остатками кофе, она была еще теплой.

Света пересекла гостиную и толкнула балконную дверь, которую они большую часть года держали приоткрытой: у них слишком сильно топили. Балкон был старый, неосвещаемый, с прогнившим металлическим каркасом, на котором кое-как держался облупленный и грязный пластиковый барьер. Света стояла на окаменевших ногах и в безумном ужасе смотрела на рваную дыру в этом грязно-желтом пластике. Но этого же не может быть… Мама не могла быть такой неосторожной. Она всегда говорила, что у них аварийный балкон… Света смотрела вниз, в темень садика, боясь дотронуться до обломков разрушенного барьера. Нет, там, конечно, никого нет. Это какое-то жуткое недоразумение.

Она слетела по лестнице в одних чулках, перелезла через низкую ограду. Дошла по грязи и мусору до места, которое соответствовало их окнам. И наткнулась на тело матери. Инна лежала на спине, раскинув руки. Была еще теплой, но пульса найти не удалось, сердце не билось. А руки Светы, которыми она пыталась поднять голову матери, утонули в крови. Мама упала на камень. Светлана возвращалась в квартиру, цепляясь окровавленными руками за перила лестницы, временами вообще ползла на четвереньках. В доме царила полная тишина. Соседи рано ложились спать. Света добралась до сумки, позвонила в полицию. Сидела на полу перед открытой дверью и ждала, как в ночном кошмаре, который не может закончиться.

Следующий этап стал, несомненно, самым жестоким и страшным в ее равномерно несчастливой жизни. Хотелось бежать от этого ада и ужаса хоть в смерть. И не потому, что Свете было жалко маму. Это само собой: Света очень много читала и знала, какую страшную боль успевает пережить перед смертью жертва падения с высоты. И душа дочери мучилась и тосковала, когда она думала о том, как родное тело разрывала эта беспощадная боль-убийца.

Но ужас был в другом. Светлана стала единственной подозреваемой в умышленном или непредумышленном убийстве матери. Все свидетели-соседи показали, что к ним крайне редко приходили другие люди, если не считать работников коммунальных служб и курьеров. Следователь обнаружил в квартире свежие следы мужских ботинок и узнал, что Инна Васильевна вызывала слесаря по поводу засора в кухне, он приходил, уходил, затем привел подмогу – еще двух слесарей. Под вечер приходил курьер из интернет-магазина. Всех нашли и опросили. Камеры слежения в аварийном доме не было. Все приходили засветло. В десять вечера вернулась домой Светлана, открыла дверь своим ключом… А Инна Васильвна выпала с балкона на спину, как это бывает при драке и сопротивлении, примерно в такое же время. Эксперт установил время смерти: двадцать один – двадцать два часа. Все соседи в это время или спали, или смотрели телевизор и ничего не слышали. И никто не смог подтвердить, пришла ли Света в десять или раньше. Но о громких скандалах едва не каждый день свидетели сообщили.

– Светлана Александровна, – утомленно и, как казалось Свете, брезгливо говорил следователь Сидоров, – вы пытаетесь отрицать очевидное. Вам же было бы проще, если бы вы признали вину и назвали смягчающие обстоятельства. Аффект, к примеру. Этот ваш гнилой балкон, вы не хотели толкнуть мать так сильно. Или хотели? Мы предоставим вам бесплатного адвоката, и он поможет доказать отсутствие умысла. Может, начнем все же работать? Вы идете навстречу нам, мы – вам. Налицо мотив – неприязненные отношения, немалая сумма на банковском счете вашей матери. Ну, и квартира, какая ни есть. Скоро получите новую. А это все уже очень серьезное обвинение. И мотив уже корыстный. Это все будет работать против вас. Если вы не примете нашу помощь. Речь о такой единственно возможной сделке трудно не понять. А сроки очень разные.

– Я понятия не имею, сколько у мамы денег на счете, – прошептала Света. – Нет, я не признаюсь в том, чего не совершала, хоть пытайте. И ваш бесплатный адвокат мне не нужен. Я сама хочу знакомиться с материалами дела, с заключениями экспертов и с теми уликами, которые у вас есть на меня. Вы ведь их ищете только на меня? Значит, только я и могу разрушить сфабрикованное обвинение.

– У вас есть подобный опыт? – с откровенно презрительной ухмылкой спросил следователь.

– Да, – уверенно ответила Света. – Я очень много читаю, в том числе и профессиональную литературу. И я, вообще-то, работаю в газете. Пока мои коллеги еще не в курсе, но если я решу предать что-то огласке, то это произойдет.

– Как же вы все достали со своей оглаской! – почти выплюнул Сидоров. – Как дети малые… Мы на нее так можем ответить, как никому не снилось. Но ладно. Ты не политическая, дело простое… Давай, защищайся.

С этого разговора все изменилось. Света круглосуточно анализировала, проверяла и вычисляла все факты следствия. Находила ответы в разных источниках. Делала почти криминалистические открытия. Она никому ничего не рассказывала на работе, кроме общей ситуации. «Маму, видимо, столкнули с балкона. Подозреваются все, в том числе я».

А потом у Сидорова появились другие, более перспективные дела, более богатые жертвы или подозреваемые. Он явно потерял интерес к Светлане Птицыной. Согласился с тем, что прямых улик против нее нет.

– Но, гражданка Птицына, момент истины иногда приходит, когда его не ждешь. Так что обвинения нет, но дело не закрыто. Пусть повисит.

Честная Светлана всем дословно передала его слова. И очень быстро поняла, куда и как она попала. Обвиняемая – это человек, с которым все ясно: суд решит, виновна или нет. Просто обвиненная, которая ловко сумела отбиться от официального обвинения и суда, – это клеймо, которое может никогда не смыться. Ты на всю жизнь останешься для людей той, что убила родную мать, но этого просто не доказали. Светлана и сама бы не смогла такому человеку подать руки.

Жить с этим стало совсем невозможно. Смотреть на людей – страшно. Ждать полгода и пойти за этим чертовым счетом, переводить на себя квартиру – и знать, что всему свету кажется: это поведение преступника, – вот где ад.

И однажды вечером, когда главный криминальный репортер газеты принес свой, как всегда, срочный материал в номер, Света умоляюще произнесла:

– Ваня, мне нужно с тобой посоветоваться. Еле решилась, если честно. В общем, ситуация такая, что мне нужен кто-то, кто мог бы расследовать дело. Это гибель моей матери. Тебя, конечно, удивляет, что…

– Ради бога, Светка. Кого это теперь удивляет? Они не расследуют сами, если ты об этом. Пиши телефон. Зовут Сергей Кольцов, частный детектив и мой незаменимый помощник в расследованиях. Скажи – от меня. Если с деньгами проблема, дам в долг. И рассказывай, конечно. Вдруг вообще сенсацию слепим. Удачи.

Кольцов живо отреагировал на фамилию Вани, сразу согласился приехать к Светлане домой, чтобы узнать суть дела. Назначил встречу на следующий день. Светлане удалось вырваться с работы немного раньше обычного. Она наконец нашла в себе силы немного прибрать в квартире, оставив нетронутыми все места, которые ей самой казались важными для расследования. Открыла дверь на звонок и была поражена тем, что показалось ей неприятностью. Детектив был слишком красив и самоуверен. Света стеснялась таких мужчин, более того, она им не доверяла. Но выбирать уже не приходилось.

Сергей выслушал рассказ Светланы, прочитал ее копию дела со всеми материалами, включая экспертизу.

– Сами защищались? Очень даже неплохо. Они все же вам не предъявили обвинения, так в чем же проблема?

– В том, что я обвиненная. Я для всех получилась такая коварная преступница, которая сумела выкрутиться из следствия, отбиться от суда. Я не стала обвиняемой. Но и подозреваемых других не было и нет по этому делу, которое вроде как повисло. Ясно всем одно: никто, кроме меня, не мог убить маму. Но я не делала этого. Значит, есть настоящий убийца.

– Ваши версии?

– Их у меня нет. Я лишь допускаю, что у мамы могли быть враги. У нее был сложный характер.

– Точнее можно?

– Знаете, она была поэтесса. И если ее задевали, то она могла быть очень агрессивной. Речь исключительно о том, что я могла прочитать в интернете. Но, возможно, кто-то был слишком оскорблен… Что они познакомились и в реале. Давайте я вам лучше все покажу.

Сергей внимательно прочитал обильные критические, а по факту клеветнические отзывы Инны Васильевны под никами-клонами. Попросил открыть ее почтовые ящики, изучил переписку.

– Светлана, я могу перебросить все это к себе для подробного изучения? Хорошо. Мобильный телефон матери у вас?

– Да. Но он давно разряжен.

– Он был у следствия?

– Это странно, но они о нем не спрашивали, а я не проявляла инициативу.

– Ее величество халтура. Зачем возиться с мелочами, если убийца уже в руках. Договариваемся так. Я что-то проверяю, пробиваю. Если вижу малейшую зацепку, ниточку, присылаю вам на мейл договор. И тогда работаем. Со мной сотрудничать и проще, и сложнее, чем с официальным следствием. Защищаться не нужно, но требуется вся мера честности в самых сложных семейных и человеческих отношениях. Такое возможно?

– Я, вообще-то, только так и могу. Иначе не обратилась бы.

Они подписали договор на следующий день. Сергей сказал, что в этом случае об авансе нет и речи, оплата только по результату. Светлана рассказала Сергею все, что его интересовало, о родном отце и отчиме. В переписке матери было несколько писем только второму. Инна Васильевна писала ему о каких-то делах, видимо, в связи с разводом или по поводу его материалов, которые он так и не забрал за столько лет.

– Я обнаружил у вашей матери настоящее досье на конкурирующую поэтессу Антонину Петухову, – сказал Сергей. – Там масса подробностей о личной жизни, домашний адрес, все телефоны. Не нашел звонков на эти номера с телефона вашей матери, но нельзя исключать, что они были. Человек в подобной ярости часто не ограничивается виртуальными оскорблениями, клеветой, угрозами. Выделяем эту версию как самую свежую и доминирующую. Разумеется, я не думаю, что интеллигентная женщина могла сама как-то проникнуть в вашу квартиру для расправы. Но прийти для разговора, выяснения могла вполне. И Инна Васильевнв сама открыла бы дверь. Эта версия – жертва сама открыла дверь убийце – и должна была быть главной у Сидорова. Но реальная убийца – дочь – это, конечно, слаще. И делать ничего не надо. Разговор с противницей мог быть нервным. Не совсем понятно, почему на балконе в холодную погоду. Но это для любой версии не очень понятно. Еще вариант: Петухова прислала доверенное лицо, чтобы о чем-то предупредить, например об иске за клевету. А ваша мать спровоцировала конфликт. Попытаюсь выйти на доверительный контакт с Петуховой.

– Сергей, самое главное, что я хочу сказать: правда нужна только мне. Я не собираюсь никого сдавать.

– Ладно. Пустячок: ты узнаешь правду, а для всех останешься обвиненной. Но давай все же решать этические вопросы по мере их возникновения.

В тот день, когда Сергей поехал на встречу с Антониной Петуховой, Светлана на работе впадала из жара в ледяной холод. У нее тряслись руки, немели ноги. Она казалась себе подлой доносчицей, которая проникла в чужие тайны, чужую жизнь.

А Сергей вечером приехал спокойный, улыбающийся.

– Хорошо или плохо это для нас, но версию закрываем. Антонина Петухова пошла на откровенный контакт. Оказалась очень продвинутым человеком. Разумеется, она сразу вычислила вашу мать под ее никами. Обсуждала этот поток грязи и клеветы с издательством. Они пришли к выводу, что единственный разумный выход – это полный игнор. Потому что любая реакция, даже попытки физически убирать все эти отзывы с сайтов, вызвала бы еще более яростную реакцию. А интернет для изливания злобы и брани безразмерен. Звонки на домашний телефон были. Та же брань, угрозы. Короче, мы с программистом Васей показания проверили, все подтверждается. У Петуховой есть алиби на тот вечер, никаких поверенных у нее не обнаружили. Звонила ваша мать с разовых номеров.

– Она что-нибудь сказала обо мне?

– Что очень сожалеет о твоей утрате. А еще больше о том, что тебе пришлось столкнуться с такими жестокими обстоятельствами.

– И что дальше, Сережа?

– Дальше все, кто заходил в эту квартиру в тот день. Слесари, курьеры. Кто мог еще… Извини, что приходится всякий раз об этом говорить, но скандальный характер жертвы мог спровоцировать нездоровую реакцию у случайного человека. Который, к примеру, мог выпить и вернуться для разборки. Это первое. И второе – твой родной отец и отчим, люди, которые были связаны с Инной Васильевной квартирными, имущественными отношениями. Вдруг чего-то не поделили, а ты не в курсе.

– Им нечего было делить. Все было мамино.

– Посмотрим. До связи.

Прошло еще несколько дней, Сергей не звонил. А Светлана стала даже успокаиваться. Она привыкла уживаться с несвободой, с постоянными скандалами и претензиями. С отсутствием личного пространства и близких людей. Уживется и с тайной, которую, видимо, уже невозможно раскрыть, и со своим статусом отверженной, обвиненной, нерукопожатной.

Сергей позвонил однажды днем и спросил, когда она будет дома. Светлану вновь затрясло, и она пожалела в первую очередь о том, что затеяла все это. Раз он едет, значит, для него ничего не закончилось. Наверное, у частных детективов не бывает «висяков». Работать она сегодня точно уже не сможет.

– Я как раз собиралась вызвать замену и отпроситься, – соврала честная клиентка своему сыщику. – Голова сильно разболелась. Нужно просто выпить таблетку и часок полежать. Значит, часа через два, пожалуйста. Я буду дома.

Светлана отпросилась у начальства и вызвала замену. Дома просто сидела на диване без единой мысли и ждала. В дверь позвонили в шесть часов. Светлана открыла и ничего не поняла.

– Олег? Не ждала тебя. Ты даже не позвонил, я случайно так рано домой пришла. Заходи, раздевайся. Извини, ради бога, что даже не сообщила тебе о похоронах. Я была в такой ситуации…

– Светочка, – произнес отчим, – это ты прости, что бросил тебя. И я был в ситуации.

Светлана не успела закрыть за отчимом входную дверь, как на пороге возник Кольцов.

– Собственно, мы вместе, – лениво сказал он. – Я просто машину закрывал.

Они все прошли в гостиную. Светлана смотрела на обоих уже тревожно.

– Садись удобнее, – посоветовал Светлане Сергей. – У Олега Ивановича к тебе серьезный разговор. Приступаем, Олег?

– Нет, Сережа, все же не смогу. Увидел Свету – нет у меня таких сил. Сделай одолжение, изложи сам.

– Прекрасно, – подхватил Сергей. – Это мое хобби – читать и переводить тексты чужих душ. Заодно и сокращу ненужные эмоции, так сказать, до языка бесстрастного протокола.

И ясный баритон вколотил в оцепеневшее сознание Светланы текст, который сам собой приобретал цвета, оттенки, отголоски грозы.

После изгнания второго мужа Инна Васильевна долго отказывалась давать ему развод, требуя денежной компенсации за совместное проживание, моральный ущерб и тому подобное. Олегу и в голову не пришло протестовать, тем более что он чувствовал себя виноватым в том, что вроде бросил падчерицу без поддержки даже в виде элементарного присутствия рядом. Он на самом деле ее полюбил и жалел. Жил он с больной матерью. Его зарплата научного сотрудника не увеличивалась, мягко говоря. Он платил сколько мог даже после развода. Потом объяснил Инне, что больше такой возможности нет. Какое-то время она с ним не связывалась. Возникла буквально пару лет назад. Приехала в институт, вызвала и поставила почти ультиматум. Или он помогает ей в ее расходах, или она находит способ доставить ему неприятности. И все это исключительно в интересах творчества. Ей понадобились деньги, чтобы издавать свои стихи, выкупать тиражи, вновь платить за издание. Олег попытался вникнуть в ее проблемы, оценить расходы. Узнал заодно, что бывшая жена неразборчива в выборе партнеров. Пару раз отдавала деньги мошенникам, после чего становилась нетерпимее и требовательнее к нему, как к единственному объекту шантажа. Да, вскоре речь пошла об откровенном шантаже. Олег оставил в квартире жены свои старые материалы. Оригиналы давно опубликованных работ, вырезки публикаций из международных сборников. То сам не мог выбраться за ними, то Инна не пускала. А во время последних контактов по поводу денег Инна Васильевна заявила, что она намерена использовать именно эти материалы. И совсем недавно прислала на почту Олега файл, который и обнаружил Сергей. Это был донос в ФСБ по материалам, содержащим состав преступления «измена Родине». Она это якобы обнаружила в материалах ученого Олега Ивановича Новикова. И надергала из работ все ссылки на совместные эксперименты с конкретными коллегами из Гамбурга, Бостона, Прибалтики.

– В чем тут нарушение? – оторопело переспросила Светлана. – Так работают все ученые. Я даже видела кого-то из этих коллег, они приезжали к Олегу.

– Это просто подарок стукача тем людям, чья работа – лепить нужный процент «раскрытия» по определенным статьям. Да, за этим могут последовать и обыски, и суды, и срок, – объяснил Сергей.

В тот вечер Олег приехал к бывшей жене, чтобы забрать свои материалы и попробовать как-то объясниться. Он был готов даже заплатить за то, чтобы она оставила его в покое. Только бы не этот постоянный ад.

Металлический ящик с материалами стоял на балконе. Олег прошел к нему, Инна вылетела туда же с распечатанным текстом доноса. Она кричала, угрожала. Никакие его слова просто не работали. Он сам толком не понял, зачем выхватил этот донос и сунул его во внутренний карман пиджака. Инна вцепилась в лацканы мертвой хваткой, трясла его… Он попытался отцепить ее руки, а она потеряла точку опоры… Так все и случилось.

– Света, я жалкий, трусливый подонок, – встал перед падчерицей Олег. – Я бежал из квартиры. Убедил себя, что это выглядит только как несчастный случай. Был после этого как зомби. Ничего не видел вокруг, убивал и казнил себя. Я понятия не имел, что тебя обвиняли, что такое в принципе возможно. Тебя, мою маленькую и самую честную, добрую девочку, совсем беззащитную перед остальными людьми. Я благодарен Сергею за то, что он меня нашел и все рассказал. Я сейчас еду писать чистосердечное признание.

– Этого не будет, – решительно произнесла Светлана. – Это уже совершенное безумие. Там люди, которые не поймут, что в твоем случае речь может идти только о несчастном случае. Ты ушел – это уже повод для самых страшных обвинений. Она тебя шантажировала – это мотив. Я не пущу тебя. Я буду с тобой бороться, чтобы ты не загубил свою и мою жизнь окончательно. Если тебя обвинят, я вообще не смогу с этим жить.

– А я и так не живу, – горько сказал Олег. – А после того, как узнал, что тебя выставили преступницей, мне, собственно, жить и незачем. Я больше не чувствую себя человеком. Если ты против очередного этапа разбирательств, поступлю проще. Напишу письменное признание и исчезну, растворюсь. Жизнь за жизнь, как и положено.

– Разрешите прервать ваш трагический дуэт, – вмешался Сергей. – Кто-то здесь должен внести ясность. Меня, собственно, для того и наняли. Олег, исчезать из жизни – это в принципе очень плохая помощь нежному человеку, которого любишь. Светлана, твой опыт – насчет повесить страшное обвинение, мотив и прочее – это было бы верно, если бы не было меня. У нас есть адвокат, эксперт из системы отдела по расследованию убийств. Все будет проверено в ходе следственного эксперимента, все подтвердится, я уже советовался с людьми. Так что не ложись у нас на пути. Мы идем сдаваться вместе. Вместе и реабилитируем тебя, когда все кончится.

– Но я…

– Да. У тебя сейчас денег нет. Но я, в отличие от тебя, уже знаю, какая приличная сумма ждет твоего вступления в наследство. Твоя мама умела копить, как я понял, и делала это всю свою жизнь. И вымогательством занималась вовсе не от нужды. Прости, Господи, ее душу. Сейчас это нам поможет. А вся моя команда привыкла работать в долг. Если человек хороший. А если два хороших – по нынешним временам это роскошь.

– Да я тоже найду, – проговорил Олег. – Все продам. Если это кончится, если из этого ада можно выбраться…

Они выбрались. Суд нашел экспертизу и результат следственного эксперимента убедительными. Смерть Инны Птицыной признали несчастным случаем. Судья вынесла частное определение оправданному в убийстве Новикову. Речь шла о том, что он долго скрывал правду. Это немаленький штраф. Олег, почти растаявший за время следствия и суда, выслушал решение как грешник, которого ангелы вытащили из кипящего котла. Светлана плакала в зале, сжимая маленькие, сухие ладони матери Олега. Та пришла на суд после многолетнего заточения дома из-за тяжелой болезни. «Но ребенка не отпускают на суд без мамы», – сказала она своему седому сыну. И он не смог возразить.

– Ох, какие же вы все, – сказал им во дворе суда Сергей. – В такие моменты я начинаю скучать по другим клиентам. Это радость – работать с веселыми жуликами, лихими махинаторами, иногда даже с убийцами за правое дело, разумеется, в пределах самообороны. Но наблюдать людей в большой беде после стабильного несчастья – это больно. Вы вообще умеете радоваться? Все закончилось, все свободны. Результаты суда полетели по новостям. Никто ни в чем не виноват.

– Мы привыкнем, Сережа, – сказала Светлана. – К свободе, к отсутствию горя и даже к радости обретения. Мы стали семьей в этой беде. И все благодаря тебе. По одному поводу я радуюсь прямо сейчас. Что доверилась тебе во всем, хотя ты мне не понравился с первого взгляда. Я подумала, что такие красивые и нахальные детективы страшнее самых серых следователей. Из таких ошибок, наверное, и состоит счастье.

– И никогда не поздно понять, что оно в принципе бывает, – заметил Сергей. – На этом сегодня и завершим. Но считаю, что как порядочные люди вы должны со мной выпить, когда очухаетесь.

– Еще как должны, – произнес Олег. – А я, дурак, вообще, считай, не пил никогда.

– Просто не было повода, – авторитетно заметил Сергей. – Честь имею. До связи.

Дарья Калинина

Семья напрокат

Семья Кожемякиных ничем особенным от сотен и тысяч российских семей не отличалась. В ней была мама, которая тянула на себе почти весь груз ответственности за свое семейство. Были двое очаровательных деток – школьница и студентка. И была бабушка, которая считала, что на дворе до сих пор двадцатый век, а все они живут на даче у ее дедушки. Ее не убеждал в обратном даже тот факт, что за окном лежат сугробы и высятся бетонные городские многоэтажки, а фотография самого деда уже много лет подряд в траурной рамочке висела как раз напротив изголовья ее собственной кровати.

Папа в семье тоже имелся, но особой роли он в ней не играл, потому что уходил рано, приходил поздно, а по выходным предпочитал проводить время со своими друзьями в гараже, на охоте, рыбалке или просто на природе с шашлыками, одним словом, где угодно, лишь бы подальше от своих домашних женщин. Те от отсутствия главы семейства не страдали. И дефицит мужского внимания был ими решен легко и просто: покупкой попугая и собаки. Оба были мужского пола и отлично справлялись со своими ролями. Попугай на всех орал и крыл последними словами, а пес просто всех любил и радовался любому проявлению внимания в свой адрес. Одним словом, это была самая обычная среднестатистическая семья, и проблемы у нее тоже были самые что ни на есть среднестатистические.

В данный момент основным вопросом было, куда поехать на новогодние каникулы, если поехать вообще некуда.

– На дачу?

– Холодно, и туалет там на улице.

– В местный дом отдыха или пансионат?

– Дорого! И скучно! Было бы еще лето, в море бы покупались. А так поехать и потом торчать в казенном номере, да еще деньги за это платить! На эти деньги мы кучу всяких подарков себе накупим!

Вариант с полетом за границу даже не рассматривался, потому что бабушку с ее деменцией в любом случае нельзя было оставить одну, остаться с кем-то посторонним она категорически не соглашалась, а незнакомых мест и видов чужестранной природы пугалась и переставала понимать начисто даже то немногое, что в привычной обстановке еще как-то смекала.

– Тогда останемся дома!

– Ну и прекрасно!

И хотя все высказались единогласно именно за этот вариант, но при этом все также понимали, что ничего прекрасного в двухнедельном сидении всем коллективом в тесном замкнутом пространстве квартиры нету. Они уже пробовали и точно знали, что даже при условии, что папа снова куда-нибудь свалит, им все равно в городской квартире всем вместе будет тесновато.

Когда до праздника оставались уже считаные дни и все как-то смирились с тем, что каникулы они вновь проведут дома, мама вернулась домой с работы с сияющими глазами и улыбкой, за которой таилось нечто очень таинственное и несомненно приятное.

– Что? Мама, что?

Стеша с Настей окружили маму, попугай по кличке Кракатау, или Кроха спланировал ей на макушку, и даже бабушка засеменила поближе. А вокруг всех живой змеей крутился лабрадор Гоген, или в просторечии Гога, он же Жора, он же Гоша.

– Говори скорей!

И мама сказала.

– Я нашла вам отца!

Бабушка тут же одобрила:

– Вот это дело!

Но сестрички соображали лучше и опешили.

– Постой, мама, но у нас уже есть папа! – воскликнула младшая Настя.

– Живой и настоящий! – добавила старшая Стеша.

– Я нашла вам отца с домом, яхтой и собственным островом.

Сестры стали возмущаться уже куда тише.

– И дом у вашего нового отца шикарный! Никаких удобств на морозе, в доме имеется сауна, тренажерный зал, бассейн и кинозал с панелью вот таких размеров. И ваш новый отец готов предоставить все это великолепие в наше с вами пользование на все праздники!

Сестрички переглянулись. Их преданность родному отцу дала значительную трещину, но еще кое-как держалась.

– Конюшня, на которой живут пони и лошадки для прогулок на них по берегу острова. Кроме того, ваш отец ожидает к себе гостей. Все сплошь известные личности, актеры и блогеры.

Это решило все дело. Сестрички выразили готовность принять нового отца, а бабушка, которая и старого-то не очень помнила, одобрила их решение безоговорочно.

– Отец для детей – это главное, – заметила она и засеменила к себе в комнату, собираться.

Сестры подступили к матери.

– Ладно, мы согласны. Ну а этого куда денем? – поинтересовалась Настя.

И кивнула в сторону мужских курток, которые олицетворяли для них отца.

– Он сам сказал, что уедет. Отметит с нами Новый год, а на следующий день поедет на свою охоту на неделю или даже больше. Вот пока он там за своими лосями с кабанами гоняется, мы с вами отлично проведем время на дивном острове, накупаемся в теплой водичке в бассейне и насладимся роскошной жизнью. Как вам план? По-моему, просто отличный!

– Меня одну в нем что-то смущает? – задумчиво произнесла Стеша. – Кто этот человек, к которому мы едем? Где ты его нашла?

– Слушайте, я сейчас вам все расскажу.

И мама приступила к рассказу. История ее была поистине удивительной. Сегодня во второй половине дня маму вызвал к себе в кабинет Эдуард Михайлович, их генеральный директор. Мама уже приготовилась к нагоняю и всю дорогу до кабинета тряслась, пытаясь вспомнить все свои прегрешения и гадая, какое из них дошло до сведения начальства. Она даже попыталась придумать оправдания, но сбилась со счета, считая все свои проступки.

– Меня уволят! Это как минимум!

Но, к удивлению мамы, в кабинете Эдуарда Михайловича сидел совсем другой мужчина. Нет, генеральный тоже тут находился, но как-то так сжался и уменьшился в размерах, что мама его даже не сразу заметила. Незнакомый мужчина сначала маме не слишком приглянулся. Какой-то он был слишком уж смазливый, слишком эффектный, слишком… не из ее жизни. Но потом она услышала предложение, которое он ей сделал, и поняла, что просто не в силах от него отказаться.

– Остров! – с восторгом восклицала мама, глядя куда-то в светлое будущее и не замечая своих дочерей. – Недельный отдых на полном пансионе по системе все включено, ничего не выключено в доме, чей уровень соответствует клубному отелю! И за это нам с вами еще заплатят денег!

– Всем?

– Всем!

– И бабушке?

– Ей больше всех!

– Почему это ей больше всех? – возмутилась младшая Настя.

А старшая Стеша тут же заявила, что деньги бабушке ни к чему, она возьмет их себе, потому что ей пора обновить все ее подписки и добавить к ним несколько новеньких. Бабушка тут же выглянула из своей комнаты и сказала, что все прекрасно слышит.

– И сколько же он заплатит?

– Пятьдесят тысяч тебе, тридцать мне и по десять девчонкам. Я уже и аванс взяла.

– Надо же куда-то пристроить Гогу с Крохой.

– Я договорилась с соседкой, тетей Тамарой. Она добрейшая женщина, сказала, что мы можем оставить собаку с попугаем у нее без всякой оплаты, но я ей, конечно, заплачу. Итого поднимем сто тысяч на ровном месте, да еще отдохнем на всем готовеньком!

– Готовить я не буду! – заявила бабушка.

В последний раз бабушка делала попытки встать к плите годиков так пять назад. И тогда это закончилось катастрофически, сгоревшей картошкой, испорченной кастрюлей и многочасовым проветриванием всего дома от дыма.

– В доме есть прислуга, – миролюбиво произнесла мама. – Нам всем ровным счетом ничего не нужно будет делать по хозяйству. Только наслаждаться жизнью и изображать счастливую дружную семью. Ну это ведь мы с вами умеем?

– А где находится остров?

Этот вопрос маму немного смутил, она не могла на него сразу ответить.

– Но нас доставят туда, самим добираться не придется. Хозяин острова сказал, что станет нашим персональным волшебником на эту неделю. Это будет сказка! А он будет нашим персональным Джинном! Кстати, он так и велел к нему обращаться.

Стеша наморщила лоб.

– А зачем ему вообще все это нужно? Он заплатит нам деньги, будет катать, кормить и развлекать. А что взамен? Ты должна будешь с ним переспать?

– Да ну тебя! Скажешь такое! Он совсем не в моем вкусе, а я не в его. Думаю, что возле него вьются длинноногие красотки модельного типа.

– Тогда что? Мы с Настей должны будем с ним кувыркаться?

– Стеша!

– Что, нет? Тогда кто? Неужели бабушка?

– Никто с ним кувыркаться не будет, – твердо произнесла мама. – Этот вопрос мы сразу же обговорили. Ему просто нужно, чтобы с ним в эти праздничные дни находилась как бы его семья.

– Но мы не его семья!

– Но за сто тысяч, полагаю, мы сможем сделать ему приятное и сыграть роль его семьи? Второго января мы туда едем, восьмого вернемся. Всего неполных семь дней. Наш папа даже не успеет соскучиться, как мы уже вернемся назад.

– А мы ему скажем?

– Конечно, если он у нас спросит, чем мы намерены заниматься на выходных, то скажем. А нет, так и нет!

Отец, увлеченный мыслями о предстоящей охоте, даже не подозревал, что за его спиной зреет заговор, и ни о чем таком не спросил. Папа лишь радовался, что в этот раз его девочки не ноют, что он снова куда-то уезжает от них, и боялся сглазить свое неожиданное счастье. Отметили Новый год, и в ночь на второе число отец отправился по своим делам. А несколько часов спустя мать, дочери и бабушка, отдав своих четвероногих-пернатых друзей на передержку к доброй соседке, спустились вниз и отправились по своим.

Что сказать, поездка с самого начала напоминала какую-то сказку. Предупредительный усатый шофер в ливрее и здоровенный телохранитель с накачанными плечами усадили дам в роскошный автомобиль, на мягких кожаных подушках которого было так приятно покачиваться всю дорогу. В пути им предложили угощение, состоящие из горячих закусок, пирожных, чая, кофе, минеральной воды, лимонадов и даже шампанского. Ехать пришлось несколько часов, но они за всеми этими удовольствиями промелькнули, словно одна минута.

К полудню они стояли на берегу моря, конца и края которому не было видно, а ветерок трепал их волосы и обдувал разгоряченные лица. Яхта ничуть их не разочаровала, да, она была сравнительно невелика, но человек десять на ней расположились бы с комфортом. Тут была капитанская каюта и еще четыре каюты, по две с каждого борта.

– А мне тут нравится!

Даже бабушка выглядела довольной. Правда, она считала, что это школьная экскурсия, на которой она то ли выпускница, то ли молоденькая учительница, но это были уже детали. Бабушка с удовольствием сидела на корме яхты на расположенном тут уютном диванчике, укрытая пледом, и попивала чаек с кусочком тортика. Тарелочку с десертом ей преподнес услужливый и симпатичный стюард, которого бабушка из-за его фуражки и нарядной формы приняла за капитана и очень по этому поводу развоображалась, быстренько определив его в число своих поклонников.

Одним словом, поездка прошла приятно. И остров, на который они прибыли, тоже не разочаровал. Он был весьма живописен. Вздымающиеся прямо из воды скалы чередовались с отлогими пляжами и бухтами.

– А что это за гора?

– Гора Могучая. У вас еще будет возможность подняться на нее и… даже спуститься с нее.

Слова таили в себе какой-то скрытый смысл, но гостьи были слишком взволнованы, чтобы обратить на него внимание.

Что касается дома, то он и вовсе поразил воображение всех четырех женщин. Белоснежные стены с башенками вздымались от самых скал и до самого неба. Флажки трепетали где-то на уровне облаков, а пролетающие мимо птицы должны были уклоняться от шпилей этого выросшего тут невесть откуда замка.

– Ох, ни фига себе!

– Вот это домище!

– Красота!

– Это чей же такой Дом культуры?

Объяснять бабушке, выросшей в годы всеобщего относительного равенства и благополучия, что теперь в таких вот дворцах живут отдельные люди, они не стали. И бабушка окончательно преисполнилась ощущения предстоящего ей праздника, очень воодушевилась и бодро заковыляла по ровной мощеной дорожке. Долго идти не пришлось, возле них появился электрокар, на котором они в считаные минуты и с ветерком домчались до дома.

Внутри их уже ждал сам хозяин.

– Джинн, просто Джинн, – представился он девочкам и бабушке. – Так меня и зовите. Вам уже объяснили вашу задачу? Вы – моя семья. Две девочки, жена и моя старенькая очаровательная мама.

– А где ваша настоящая мама?

– Увы, она далеко отсюда. Так же, как и жена с девочками. Приехать на эти праздники ко мне они никак не смогут, но и остаться в одиночестве я тоже не хочу.

– Боитесь, что заскучаете?

– Дело в том, что ко мне приедут гости. Они знают, что у меня есть семья, и хотят с этой семьей познакомиться. В ваших комнатах вы найдете ваши собственные биографии, которые вам необходимо изучить к завтрашнему утру.

Стеша с Настей переглянулись, потом посмотрели на маму.

– Ты нам не говорила, что нам придется что-то учить.

– Я и сама не знала.

– Вообще-то у нас сейчас каникулы, – заявила Настя. – Мы сюда приехали отдыхать, а не учить чьи-то биографии!

Но Джинн не растерялся.

– Раз уж приехали, не возвращаться же. А за эту маленькую услугу я повышаю ваш гонорар ровно в два раза.

– И бабушке тоже? – строго поинтересовалась Стеша. – Учтите, бабушка ничего запомнить не сможет. Она и про вас думает, что вы массовик-затейник, а это все какое-то ДК.

– Бабушке ничего учить не придется. Увы, моя мама страдает схожим диагнозом. Так что тут вопросов возникнуть не может. Другое дело вы… Ознакомьтесь со своей биографией как можно подробней. За каждый промах буду начислять вам штрафные баллы.

– А ничего, что мы при посторонних будем называть вас Джинном? Вы же вроде как по сценарию наш отец?

– Зовите папой, мне будет приятно.

– Лучше Джинн.

– Как вам будет угодно!

К бабушке приставили горничную, которая должна была следить, чтобы бабушка не удалялась далеко от дома и не заблудилась бы в незнакомом месте. И мама с дочками разбрелись по комнатам. У каждой из них была своя спальня. И к ним самим ни у кого из женщин претензий не было. Комнаты были большие, светлые, шикарно обставленные, в каждой находился свой санузел, у мамы так он даже был совмещен с персональным спа-комплексом. Вот только находились сами комнаты почему-то в разных частях дома.

– Бабушку я одну не оставлю! Это невозможно!

Мама пыталась найти хозяина дома, чтобы объяснить, что это неудобно и неприемлемо, но выяснилось, что он может быть неуловим не хуже настоящего джинна из восточной сказки. Пришлось оставить все как есть, а бабушку было решено поселить у мамы в комнатах, благо их размер позволял поселиться там всем семейством. Ужин всем подали в их комнаты, а насчет завтрака предупредили, что он будет сервирован в столовой и на него надлежит явиться им всем, чтобы познакомиться и быть представленным гостям.

Вечер прошел относительно спокойно. Они вчетвером немного погуляли по острову, потом вышли на берег и понаблюдали за тем, как прибывает очередная партия гостей. Молодые и средних лет мужчины и женщины, все подтянутые, ухоженные и элегантные.

Но Настя расстроилась:

– Ни одного известного лица я не вижу! Это надувательство!

– Подожди, может, еще приедут.

Но Настя продолжала канючить. Она не обнаружила на острове ни одного даже самого захудалого пони, не говоря уж про обычных лошадях. Конюшня была, сбруя имелась, все указывало, что когда-то лошади тут присутствовали, но теперь их не было.

– Это форменный мухлеж! Мама, прошу тебя, не доверяй нашему Джинну, он обманщик!

Они пошли дальше и увидели вдалеке старый маяк, который стоял на выдающемся глубоко в море утесе. Выглядело строение живописно, женщины уже хотели пойти к нему, но увидели вдоль дороги множество табличек, предупреждавших об опасности камнепада, оползней и провалов в этих местах.

– А что с маяком? – спросила мама, когда они вернулись назад.

Вопрос был адресован к молоденькой горничной, которая помогала ей присматривать за бабушкой.

– Хотели посмотреть, а там все перегорожено. Можно к маяку как-нибудь поближе подобраться?

Но Галочка в отчаянии всплеснула руками:

– Что вы! Ни в коем случае! Это очень опасно! Хозяин нас в первый же день специально собрал и предупредил: к маяку ни шагу. И потом еще неоднократно предупреждал, чтобы мы не смели в ту сторону даже смотреть. А уж ходить и подавно! Там дорога сплошь в провалах, кто ходил, назад его уже приносили.

Как объяснила маме Галочка, все слуги появились на острове пару дней назад и сами еще плохо ориентировались на новом месте.

– Дом до нашего приезда стоял совсем пустой. Нам стоило немалого труда приготовить все к приему, который собирается закатить Джинн. Как же я вам завидую! Ваш муж такой затейник!

– Муж? Хм… да.

– Это будет нечто необычное!

В общем, все шло гладко, единственное, что бабушке наскучило мероприятие, и она порывалась ехать домой. Мама одним глазом читала собственную биографию, которую ей к утру требовалось знать назубок, другим следила за бабушкой, как бы та не удрала, а потому пребывала в несколько нервозном настроении и пару раз даже недобрым словом помянула своего мужа и его охоту. Хотя каким боком он-то был виноват в сложившейся ситуации? Папа даже не знал, куда они отправились и где их искать в случае чего.

Бабушка уснула, весьма недовольная поведением дочери и внучек, которые не понимали, что им нужно ехать обратно. Но наутро уже все забыла. Столовая больше напоминала ресторан, поэтому бабушка немедленно вообразила, что она в каком-то отеле.

– Здравствуйте, здравствуйте! – приветливо кивала она незнакомым людям. – А мы приехали из России. Вы сами по-русски разговариваете?

Гости в ответ улыбались и старались побыстрее удрать от разговорчивой, но несколько странной пожилой дамы. Вообще, гостей было много. Человек пятнадцать, а то и все двадцать. Мама с девочками вначале даже оробели. Но потом вспомнили про свой статус жены и дочерей хозяина дома и как-то приосанились. Вчера над ними по дороге на остров поколдовали стилисты с визажистами, создавшие за один вечер приемлемый образ богатеньких бездельниц, никогда в своей жизни ничего тяжелее хрустального бокала не поднимавших.

Но все равно сначала наши дамы нервничали, но потом успокоились, когда поняли, что никто не пытается устроить им экзамен. Гости отделывались вежливыми фразами, а общаться предпочитали друг с другом. Очень скоро выяснилось, что прежде они не были знакомы друг с другом, а потому вначале держались немного напряженно.

Однако постепенно все между собой перезнакомились, и так как завтрак был накрыт в виде шведского стола и все могли свободно перемещаться по столовой, то очень быстро гости самостоятельно разбились на три группы, которые четко делились по роду их занятий. В первой были исключительно люди искусства, во второй – политики, и в третьей преобладал крупный бизнес.

Но вскоре появился хозяин дома, и стало ясно, что на празднике появилась еще одна группа – семья самого Джинна и он сам.

– Мы тут как спортивные команды, – сказала ему Стеша. – И в каждой по пять человек.

Джинн кинул на нее внимательный взгляд, словно оценивал ее по-новому.

– Угадала, – сказал он.

– И мы будем соревноваться?

– Обязательно!

Стеша засмеялась, потому что сочла это шуткой. Но после завтрака, который ничем особенным не отличался, кроме разве что поданных огромных лобстеров, которых бабушка испугалась и даже попыталась удрать из-за стола и где-нибудь спрятаться, хозяином было сделано объявление.

– Сегодня для всех желающих будет проведена экскурсия по дому и острову. А после обеда мы проведем жеребьевку, которая разобьет нас всех на пять команд. И начнутся соревнования! На каждый день у меня приготовлены конкурсы и задания для вас всех. Будет весело! Это я вам обещаю!

Сказав это, Джинн исчез, как и полагается исчезать всякому уважающему себя джинну. Гости стали потихоньку разбредаться, все так же держась своими тесными группками и возбужденно обсуждая слова хозяина. Возле Стеши неожиданно возник чернявый молодой человек, чьи быстрые и ловкие движения ей подсказали, что он танцовщик или спортсмен.

– Угадала! Занимался гимнастикой, ушел в спортивные танцы. Нравится. Вид искусства новый, развивается с огромной скоростью. Как всякая новинка, приковывает внимание публики, а следовательно, с финансированием у нас тоже полный порядок. Кстати, меня Павликом звать. А ты дочь хозяина?

– Старшая.

– Слушай, а что за человек твой батя? Кто он, вообще?

Если бы Стеша это знала!

– Я когда от него приглашение приехать на остров получил, то сперва не понял, кто мне пишет. Потом в Сеть полез, но представляешь, ни в «Гугле», ни на «Яндексе» никакой информации о твоем папаше нету. Это что за дела?

– Папа не любит публичности.

– А чем он хоть занимается?

– Он… он охотник.

Павлик присвистнул.

– Нехило так дела у охотника идут. А на кого он охотится? Надеюсь, не на людей?

Они посмеялись, потом пошли на берег моря, потом долго бродили по острову, поражаясь тому, насколько разителен контраст между той его частью, на которой возведен дом Джинна, и остальной, до которой еще не дошла рука ландшафтного дизайнера. Все тут пребывало в какой-то первозданной дикости, но в то же время присутствие человека тоже чувствовалось.

– Смотри, ворона на кормушке сидит.

Кто-то из обитающих на острове людей приспособил пятилитровую пластиковую канистру под кормушку для птиц. Прорезал маленькое отверстие, насыпал внутрь семян. Маленькие лесные птички без труда проникали внутрь, но крупным воронам было никак туда не влезть. Вот они и придумали хитрый трюк. Одна сидела на ветке сверху и сильными рывками клюва дергала кормушку за веревочку, отчего кормушка прыгала вверх-вниз, а семечки и другой корм от резких движений вылетали через отверстие наружу и сыпались вниз, где их подбирала еще одна ворона.

– Ловко работают!

Впрочем, вяхири – лесные голуби – тоже клевали рядом, вороны их не обижали и не гнали прочь.

– Чем бы их угостить? – задумалась Стеша.

– У меня же колбаса есть! После завтрака осталась. Неудобно на тарелке было оставлять, могли подумать, что мне не понравилось. Вот я и сунул в карман бутерброд.

Вороны колбасой заинтересовались. Они долго и пристально то одним глазом, то другим рассматривали и колбасу, и самого Павлика, словно прикидывая, стоит ли колбаса такого риска. Потом одна из них бочком-бочком подобралась ближе и стянула один кусок из его рук. С этим куском она тут же улетела, но быстро вернулась. Умная птица помнила, что колбасы у человека оставалось еще много, нельзя было ее так оставлять без присмотра.

– Смотри, у нее одно перышко белое, – воскликнула Стеша. – И там еще и еще! Разве у ворон бывают белые перья?

– Бывают же белые вороны, – произнес Павлик. – Наверное, и такие пестрые в природе тоже встречаются.

Обратно они вернулись уже друзьями. Между тем в доме уже вовсю шли приготовления к церемонии жеребьевки. Обед прошел как-то смазано, словно бы все внимание присутствующих в доме людей было сосредоточено на том, что должно было произойти после трапезы. Кубок для жеребьевки был использован из зала с трофеями славы самого Джинна. И Стеша обратила внимание на надпись «Лучшему охотнику за головами». Надпись была сделана на английском, но Стеша неспроста отмотала в спецшколе одиннадцать лет, а потому читать фанфики и всякие там надписи с субтитрами могла легко.

– Вот так новый папочка, – пробормотала она себе под нос. – Интересно, другие знают?

Но, судя по веселым лицам собравшихся гостей, иностранным языком в должном объеме владела тут одна Стеша. Очень скоро стало ясно, что команды формируются по принципу – один человек от одной группы. То есть каждая команда на выходе должна была иметь в своем составе политика, бизнесмена, человека искусства и члена семьи Джинна. Всего команд получилось пять. Бабушка очень не хотела участвовать, но ей пришлось тянуть жребий наравне со всеми. Она оказалась в команде «Львов», в которую уже был зачислен Павлик, что слегка успокоило маму и сестер, будет, кому поручить присмотр за бабулей, имевшей склонность теряться даже в знакомых местах.

Кроме «Львов», была сформирована еще команда «Жирафов», в которую попала Настя, и «Тигров», куда зачислили Стешу. Была еще команда «Антилоп», в которой оказалась мама. И команда «Носорогов», в которой оказался сам Джинн.

– Распределились! Прекрасно! Тогда прямо сейчас начинаем. Первое испытание!

Первым испытанием была проверка уровня эрудиции игроков. Тут все команды показали хорошие результаты. Потом был конкурс песен, в котором также все проявили себя с лучшей стороны. В каждой команде был человек искусства, который запевал, а остальные подтягивали по мере сил и возможностей. Никто не проиграл, все прошли в следующий тур, набрав нужное количество баллов.

Следующим испытанием должны были стать автомобильные гонки, которые было решено провести уже после ужина.

– А ничего, что темно будет? А дорога тут всего одна и проходит вдоль берега моря.

– Там всюду фонари. Будет светло, как днем.

Невзирая на это, Стеша почувствовала какую-то тревогу. Внутри нее колотились маленькие колокольчики, и от их звона по всему телу распространялся противный колючий холод. В гонках Стеша участия принимать не собиралась, у нее даже прав еще не было. А вот ее маме пришлось. Именно она вытянула жребий и очень растерялась.

– Боюсь, что я вас подведу. У меня опыт вождения всего ничего.

Впрочем, профессиональных гонщиков не было ни в одной команде. Хотя в маминой команде Антилоп был некий господин, который громогласно хвастался, что гонял и в Монте-Карло, и в Сочи и может показать класс любому новичку. Орест так всех достал своим бахвальством, что Стеша мысленно даже пожелала ему свалиться со скалы. Конечно, она тут же мысленно поправилась, но дело было сделано, желание уже улетело во Вселенную.

– Гонки начинаются!

Мама собиралась сесть в машину, но ее внезапно и резко оттолкнул Орест. Никто не понял, как это случилось, но Орест оказался за рулем, а мама осталась с разинутым ртом среди других зрителей. Раздался сигнал, и первым по трассе понесся Орест. Да, без всяких преувеличений, он был хорош. Он сразу же вырвался вперед. На втором круге он уже опережал остальных участников на два корпуса. На третьем оторвался от них настолько, что сомнений уже ни у кого не оставалось: именно Орест принесет своей команде победные баллы.

И вдруг!.. Случилось непоправимое. Как раз в тот момент, когда Орест входил в крутой поворот, все огни на острове погасли!

На несколько томительных и жутких мгновений над всем островом опустилась первозданная тьма. Только тусклый свет звезд освещал испуганные лица людей. Затем раздались крики и визг резиновых покрышек, это тормозили участники ралли, которые тоже ослепли и не рисковали продолжать гонку в нынешних условиях. Послышался стук железа о железо, кто-то закричал, но по-прежнему нигде не было видно ни единого огонька. Потом внезапно электричество вспыхнуло вновь, и зрители побежали к машинам, сгрудившимся на трассе в одну неопрятную кучу.

– Все живы? Есть пострадавшие?

Пострадавших было двое, они отделались сравнительно легкими травмами, обе машины уже тормозили, да и подушки безопасности сработали. У игрока команды «Жирафов» была повреждена левая рука, а участник от команды «Львов» умудрился набить себе шишку на лбу, которая уже налилась и обещала в скором времени заиграть фиолетовым цветом.

– А где же Орест? Где он?

Но машину Ореста нигде не было видно.

– Он был на повороте, когда погас свет. Там, у скалы!

Все бросились к тому месту и с ужасом видели, что черные следы от колес машины Ореста ведут прямиком к обрыву. Ограждение было повреждено, и всем стал ясно: Орест не справился с управлением, не успел затормозить и унесся на своем болиде прямиком в море.

– Нужно спустить яхту на воду! Объявить спасательную операцию! Если он остался жив, то его нужно подобрать.

Яхту спустили, но мало кто рассчитывал на успех. Это только в кино люди, упавшие в воду вместе с машиной, благополучно выбираются наружу. В жизни обычно происходит иначе. Яхта курсировала вдоль берега до рассвета, но Ореста так и не обнаружили. Когда взошло солнце, а от Ореста по-прежнему не было ни слуху ни духу, всем стало окончательно ясно: он погиб.

– Нужно вызвать спасателей! Полицию!

– Думайте, что говорите.

– Я и думаю! Это мог быть не просто несчастный случай, а убийство!

Возразить никто не осмелился. Очень уж вовремя погасли фонари. Как раз в тот момент, когда Орест был над обрывом.

Версии стали возникать одна за одной.

– Но если свет погас не сам по себе, а его погасили сознательно, значит… Убийца живет тут же, на острове. Он хорошо ориентируется в доме, знает, где находится генератор, и знает, как его отключить!

– Еще немного, и вы обвините в случившемся нашего хозяина.

– И обвиню! Пусть объяснит, как это все получилось?

За объяснениями дело не стало. Но винить Джинна не приходилось. Замыкание произошло не на самом острове, а на берегу.

Джинн сам все объяснил:

– К острову проложен по дну моря электрический кабель. Когда на материке отключился свет, погас он и у нас. Но затем заработал резервный генератор. Вот только потребовалось время на его запуск. Всего несколько минут, но они стали критическими в данной ситуации.

– Так что? Несчастный случай?

– Я бы сказал, трагедия.

Впрочем, за завтраком с материка пришла хорошая новость.

– Жив! Он жив! – ворвался в столовую Джинн с сияющим лицом. – Только что мне по рации сообщили, что неподалеку от нашего острова команда рыбаков подобрала тонущего в море человека. Это был наш Орест! Сейчас он в больнице, но состояние его удовлетворительное. Вода не настолько холодная, чтобы он замерз. Падение тоже обошлось для него без серьезных повреждений.

Все моментально оживились.

– Так что? Все в порядке?

– В полном! Гоночный болид утонул, но плевать, это просто машина, к тому же она была застрахована.

– Состязания будут продолжены?

– Вне всякого сомнения! – произнес Джинн, который сам был рад больше всех. – Конечно! Мы же с вами тут для этого и собрались, чтобы весело провести время и определить самого удачливого члена нашей компании. Он получит лично от меня памятный приз.

– Что за приз?

– Это секрет.

Среди участников были состоятельные люди, но приз заинтересовал их всех. Все-таки человек, владеющий островом, не может дарить совсем уж барахло.

– Сегодня состоится конкурс спелеологов. Все команды спустятся под землю, где имеется разветвленная сеть тоннелей. Лабиринт, оставшийся на острове еще с того времени, когда тут располагалась воинская ракетная часть. Вот в ее шахты мы сейчас и спустимся. Все участники должны будут найти дорогу назад с помощью карт, которыми их снабдят на входе.

– То есть нам придется бродить по лабиринту?

– Сделаете круг и выйдете. Зато та команда, которая выберется быстрей остальных, получит приз сегодняшнего дня – исполнение одного их желания.

– Одно желание на всех? Не очень-то жирно!

– Так ведь это любое желание, – растолковал им Джинн. – Вы можете пожелать любое развлечение, которое в силах предоставить вам хозяин этого замка.

– Хозяин замка? Разве хозяин не вы?

– Разумеется, это я.

Но, произнося эти слова, Джинн выглядел слегка смущенным. А у Стеши появился еще один стимул, чтобы не доверять этому человеку. И вообще, происходящее на острове ей нравилось с каждой минутой все меньше. Она уже успела перезнакомиться с доброй половиной гостей острова и убедилась, что никто из них раньше не был знаком с тем человеком, который руководил тут всем и называл себя Джинном. Все его гости были совершенно случайными людьми, они получили приглашения провести новогодние праздники в обстановке дружеской вечеринки и совершенно даром. И не стали отказываться, потому что человеку вообще не свойственно отказываться от халявы.

К тому же настоящих богачей среди них и не было. Даже те, чьи дела когда-то шли неплохо, в последнее время испытывали трудности материального характера. А у кого этих трудностей не возникало, тем пообещали денежное вознаграждение и ценные призы, если они своим участием согласятся украсить данную вечеринку. Это польстило самолюбию этих снобов, и они прикатили туда, где должны были царствовать.

Одним словом, всех под тем или иным предлогом заманили на остров в гости к Джинну. Но при этом никто из гостей прежде не был дружен или даже просто знаком с ним самим.

– Мама, а что ты знаешь про нашего хозяина?

– То же самое, что и все остальные. Ровным счетом ничего.

– Но тебя же с ним познакомил твой генеральный? Он-то должен его знать?

– Наверное.

– Не могла бы ты спросить у своего генерального, что за человек этот наш Джинн?

– Думаешь, твоя мама совсем ку-ку? Я сразу же попыталась это сделать. Но Эдуард Михайлович лишь твердил, что это очень важная шишка, очень влиятельная персона, чье внимание – это величайшая честь.

– Ага! Важная персона, о которой никому ничего не известно! Серый кардинал! Нет, серый клоун!

– Не говори так о нем! – испугалась мама. – Мне кажется, тут повсюду камеры. Если он услышит, то обидится и захочет тебе отомстить.

– А мне плевать! Я считаю, нам надо уехать.

Но мама заявила, что это невозможно.

– Если мы уедем, то я уволена. Эдуард Михайлович четко дал мне понять: если я разочарую Джинна, то могу писать по собственному желанию. А Эдуард Михайлович свое слово держит. И как мы тогда будем жить? На что?

– Отец же работает.

– Если рассчитывать на его зарплату, то будем круглый год питаться лосятиной и мясом дикого кабана. Ну и летом еще утками и глухарями. Помнишь вкус весеннего глухаря, которого он нам как-то принес?

Стеша застонала. Это кушанье было незабываемым. Старый глухарь всю зиму питался еловыми шишками, и к весне его мясо так основательно пропиталось запахом и вкусом хвои, что всему семейству казалось – они жуют одну большую и очень жесткую елку.

– Нет, только не это! Ты должна работать!

– Тогда идем и попытаемся выбраться из этой подземной пещеры побыстрее.

Все команды должны были спускаться в шахту по очереди. Первыми отправились «Носороги» под предводительством Джинна, которые выбрались уже через четверть часа и заявили, что задание яйца выеденного не стоит, все легко, просто и местами даже весело. Следующими сходили в подземелье «Жирафы», которым тоже задание показалось плевым и в чем-то даже приятным.

– Там так красиво, под землей! – сообщила Настя, когда они оказались на поверхности. – Всюду развешаны фонарики, я думала, что будет страшно, а там просто таинственно и загадочно!

Сходили в подземелье «Львы» и «Тигры», все благополучно выбрались из шахты, которая и впрямь оказалась совсем не страшной. Она была хорошо освещена, маршрут в точности совпадал с проложенным на карте. И, совершив круг по извилистым лабиринтам, все оказывались на поверхности, гордые и довольные собой.

Наступил черед спускаться последней команде, но тут возникла заминка. Игроки команды «Антилопы», которые после исчезновения Ореста остались в меньшинстве по сравнению с другими, вздумали скандалить.

– Почему это во всех командах участвуют пятеро игроков, а нас только четверо!

Им пытались объяснить, что в данном задании количество игроков никак на скорость его выполнения не влияет, но они ничего не желали слышать.

– Требуем пятого игрока!

Мама, у которой еще раньше произошло несколько стычек с игроками своей команды, теперь и вовсе отошла на несколько шагов от них.

– Такие неприятные люди, – шепотом пожаловалась она Стеше и Павлику. – Даже неприятно с ними быть в одной команде.

– Хочешь, мы вместо тебя сходим?

– Это было бы чудесно! – обрадовалась мама.

Появление в команде новых игроков – Стеши и Павлика, явившихся на замену, быстро решило проблему. И «Антилопы» согласились спуститься вниз. Почему-то у Стеши сильно стучало сердце, хотя Павлик выглядел безмятежным.

– Вот увидишь, что это задание – сущий пустяк, – сказал он девушке, когда заметил, что она боится. – Я даже не понимаю, где тут могут быть трудности.

Впрочем, когда они преодолели часть своего пути, Павлик как-то неуловимо изменился в лице. Он уже не казался таким довольным.

– Странно, – пробормотал он после очередного поворота, – но я не помню, чтобы мы проходили тут в прошлый раз.

Стеша, которая уже давно запуталась во всех этих извилистых ходах, в ответ лишь удивилась:

– Как ты вообще можешь отличить один поворот от другого?

– Дело в том, что я на каждом повороте ставил свой значок. А тут, сколько бы я их ни искал, их нету.

– Мы заблудились?

Сердце у Стеши стало биться так сильно, что девушка испугалась – того и гляди оно пробьет ей грудную клетку и выскочит наружу.

– Что же нам делать?

– Первое – это не паниковать!

Легко ему говорить, а Стеша чувствовала, как сердце становится все больше, поднимается все выше, вот-вот дойдет до горла, разбухнет там окончательно и заткнет путь воздуху. Трое их спутников начали возмущаться, что они медленно идут.

– Мы не туда идем! – сообщил им Павлик. – Нам надо вернуться назад!

– Что за чушь? У нас есть карта, по ней мы должны идти.

– Мы уходим все дальше от основного маршрута.

Но эти трое продолжали настаивать на своей правоте и ругаться на Павлика со Стешей, говоря, что из-за них они проиграют.

– Нам надо назад! – пытался втолковать им Павлик.

– Нет! Вперед! И только вперед!

– Послушайте, вы заблудитесь!

– Мы выиграем! В общем, мы уходим, а вы оставайтесь тут!

И ушли, оставив Павлика со Стешей одних.

– Мне нечем дышать! – прошептала Стеша. – Я задыхаюсь, ноги слабеют, в глазах темнота!

– Спокойно! Сейчас вернемся назад к моим отметкам и с их помощью дойдем до поверхности.

Эти слова Павлика возымели свое действие. Стеша приободрилась, Они пошли назад, благополучно добрались до первой его отметки, миновали ее, вторую, третью… Все шло так хорошо, что Стеша вновь начала дышать. И тут в подземелье погас свет!

В первый момент Стеша даже не поняла, что просто выключили свет. Она решила, что ослепла и что это последствия нервного перенапряжения.

– Павлик! – жалобно произнесла она. – Я ничего не вижу.

– Подожди, я сейчас!

В руках у Павлика вспыхнул яркий свет фонарика, и Стеша обрадовалась:

– Как хорошо! Я снова вижу!

– Рад за тебя, – проворчал Павлик и скомандовал: – Иди за мной!

Теперь они двигались очень медленно и большую часть времени шли в темноте. Павлик ворчал на самого себя, что не успел утром зарядить мобильник на полную катушку, из-за чего теперь им со Стешей приходилось беречь заряд и лишь изредка включать фонарик, чтобы осветить все вокруг себя.

И наконец, наступил тот ужасный момент, когда Павлик мрачно сказал:

– Я больше не вижу своих отметок. Похоже, мы все-таки заблудились.

Стеша окаменела. Сбылись все самые страшные ее предчувствия. Они заблудились в подземном лабиринте, выход из которого могут никогда не найти. Павлик думал о чем-то похожем, потому что тоже ничего не говорил. Стояла звенящая тишина, но затем они услышали какие-то звуки, которые раздавались тут глубоко под землей. Казалось, что-то лязгает и звенит.

– Что это? – прошептала Стеша.

– Не знаю. Но мне кажется, нужно идти на этот звук.

– А мне кажется, что напротив, нам туда ходить не надо.

Но Павлик уже двинулся на звук, и чтобы не оставаться одной, Стеша поспешила за ним следом. Долго идти им не пришлось, они дошли до источника звука. Это была небольшая жестянка, которая висела практически в воздухе. При этом она то и дело подрагивала и издавала тот самый звякающий звук, привлекший их внимание. Павлик поднял руки и потянул коробку вниз на себя, где-то над головой раздался звук сломавшегося дерева и возмущенное карканье, показавшееся обоим очень знакомым. А сама коробка спустилась ниже, так что оказалась на уровне глаз друзей.

– Открой ее!

– Я бы с радостью, да закрыто. Ключа нету.

Ключа не было, зато имелась веревка, которая уходила, казалось, в потолок.

– Куда она уходит?

Павлик приволок пару обломков бетона и встал на них. Подняв руки, он исследовал то место, в котором скрывался второй конец веревки.

– Тут не бетон, тут земля. И, судя по всему, она совсем свежая. Вот что, мне кажется, тут какой-то ход, надо попытаться его расчистить. Возможно, он ведет наружу.

Вдвоем они стали тыкать в лаз кусками арматуры, которую им удалось разыскать. Очень скоро стало видно, что арматура проходит насквозь и через дырки в подземелье проникает солнечный свет. Это придало друзьям сил, и они стали тыкать с еще большим воодушевлением. Очень скоро пласт мягкой земли обрушился внутрь, и друзья увидели через образовавшуюся у них над головами дыру яркое синее небо и бегущие по нему облачка. Это было самое прекрасное, что им довелось видеть в своей жизни. Потом в дыре появилась маленькая черная голова с длинным крепким клювом, и любопытный глаз взглянул на них.

– Ура! Это же наша ворона!

Птица закаркала, взмахнула крыльями и дала деру. Но друзьям было уже все равно, они таскали обломки бетона к дыре, и вскоре у них под ногами образовалась приличных размеров пирамидка, встав на которую, Павлик сумел просунуть в лаз верхнюю часть туловища. Потом он выбрался целиком и протянул руку Стеше. Она уже хотела схватиться за нее, но вспомнила про жестянку.

– Держи!

Передала трофей приятелю, а потом с помощью Павлика выбралась уже сама. Какое-то время они сидели на холодной земле, смотрели по сторонам и пытались сообразить, где находятся. Вокруг них был лес, через который доносился шум морского прибоя.

– Надо идти к берегу.

Но Павлик думал о своем.

– Мне кажется, кто-то устроил в этом месте тайник. Жестянка была привязана за ветку на веревочке, опущена в шахту, а ворона нашла веревку, вспомнила свой трюк с кормушкой и решила, что тут на другом конце веревки тоже должна быть кормушка, и стала дергать веревочку.

– Умная птица, она нас спасла!

– Принесу ей целый окорок! Пусть устроит пир на весь мир.

– А что в жестянке? Давай посмотрим? Мне кажется, мы это заслужили.

Так они и сделали. Сломать замок было несложно. Но внутри не оказалось ничего, кроме одной-единственной флешки в металлическом корпусе.

– Это она и звякала.

– Похоже, что ценная вещь, раз ее так далеко запрятали.

– Если ценная и если ее спрятали, а мы взяли и случайно нашли, то нужно сделать вид, что мы ничего не находили.

Павлик обдумал сказанное Стешей и согласился.

– Сейчас вернемся назад и попытаемся сделать вид, что вышли из того же хода, что и все предыдущие команды. А про дыру в потолке лучше не упоминать.

С момента ухода их команды в подземелье прошло уже несколько часов. И не было ничего удивительного, что возле выхода из подземелья никого не оказалось. Их никто не ждал. И друзьям не составило особого труда изобразить, что они вышли именно тут.

Их возвращение вызвало настоящий фурор. Оказывается, Павлик со Стешей были единственными из числа «Антилоп», кому удалось к этому времени выбраться наружу. Особенно радовались этому моменту мама с Настей. Бабушка тоже радовалась, хотя и не совсем понимала, чему именно. Но все трое без конца обнимали и целовали Стешу, а заодно досталось от них и Павлику.

– Мы уж думали, что все! Это конец. Испугались, что вы заблудились, никогда не выберетесь и погибнете там в темноте и холоде.

Мама была все еще бледна, но уже потихоньку приходила в себя. Настя со свойственным детству оптимизмом не очень-то и переживала. А бабушка так и вовсе жила в своем собственном мире, где если что-то плохое и происходило, то не имело ничего общего с реальностью.

– А где остальные члены вашей команды? – поинтересовался у них Джинн, когда восторги стихли.

Павлик пожал плечами.

– Они ушли от нас. Сказали, что пойдут вперед. А мы повернули назад и нашли выход!

Джинн помрачнел еще сильнее.

– Друзья, у нас очередной форс-мажор! Мы должны приостановить на сегодня дальнейшие состязания и сосредоточиться на поисках наших с вами пропавших друзей-«антилоп»!

Это предложение вызвало гул недовольных голосов. Кажется, всем было наплевать на трех заблудившихся товарищей. Люди приехали сюда за новыми ощущениями, и поиск потерявшихся в лабиринте сюда не вписывался. Но Джинн настаивал. Пришлось нескольким смельчакам обвязаться веревками, вооружиться фонариками и спуститься вниз в подземелье. Поиски заблудившихся «антилоп» велись до сумерек, но утешительных результатов не принесли.

Наконец, когда небо стало темнеть, Джинн сжалился и сказал:

– Мы все устали, замерзли и вымотались. Я предлагаю сейчас всем нам отправиться ужинать, а трех наших «потеряшек» будут искать мои сотрудники. Они знают эти ходы куда лучше нас, ведь это они составляли те планы, с помощью которых вы спускались вниз, а потом выходили наружу.

– Хорошо же они знают подземелье, если с помощью составленного ими плана «антилопы» и заблудились!

– Хватит дилетантов! Вызывайте профессиональных спасателей!

Джинн кивнул:

– Если до утра мы так и не обнаружим наших друзей, то обязательно сделаем вызов.

Во время ужина за столами царила мрачная и напряженная атмосфера, которую с трудом удавалось скрашивать с помощью изрядных доз спиртного. Стеша заметила, что сегодня даже дамы все больше налегают на крепкие алкогольные напитки, лишь для вида «полируя» их коктейлями или винами. Про мужчин и говорить не приходилось, они уничтожали запасы водки, коньяков и виски с таким азартом, словно вознамерились осушить погреба Джинна до последней капли.

Сначала пили от усталости, страха и раздражения, а когда пришла радостная новость, что три «антилопы» благополучно найдены и уже отправлены на материк для прохождения медицинского освидетельствования, стали праздновать это событие.

– Я видел, как к острову причалил чей-то катер. Теперь ясно, что это прибыли врачи. Будем надеяться, что с бедолагами все будет в порядке.

– Да что с ними случится! Ну замерзли! Ну напугались! От этого не умирают! Очухаются!

Вроде бы снова все было в порядке, но Стешу по-прежнему не оставляло смутное чувство тревоги. Да, пока что все гости живы и относительно здоровы, но все-таки за короткий период на острове произошло уже целых два несчастных случая. Первым в море улетел Орест, а сегодня в подземном лабиринте заблудились сразу три человека. И если бы с командой случайно не отправился Павлик, который в свой первый спуск уже успел наделать отметок в подземелье, то заблудились бы все пятеро.

Очнулась она, когда Джинн начал поздравлять победителя сегодняшнего дня.

– И наше общее желание – нам надо денег! Много-много денег!

По словам Джинна, победила команда «Носорогов», хотя Насте казалось, что победили Львы.

– Я же засекала время, – прошептала она, обращаясь к Павлику и сестре за поддержкой. – Львы провели в подземных шахтах на целых семнадцать секунд меньше, чем «Носороги». Потом «Жирафы», за ними «Тигры», а уж про «Антилоп» и говорить не приходится, они безнадежно проиграли сегодня.

– Предлагаешь обвинить нашего хозяина в мошенничестве?

– Но ведь я засекала!

– Хочешь заявить во всеуслышание, что он присудил приз самому себе?

Настя хоть и смутилась и объявлять Джинна обманщиком тоже не стала, но от своих слов не отказалась.

– Нечестная игра!

– Нашему хозяину не для чего присуждать приз самому себе. Он в деньгах не нуждается.

– Значит, он просто подыгрывает своей команде! Набрал к себе любимчиков и судит в их пользу! Ух, не будь я маленькой девочкой и по сценарию его дочкой, я бы ему сказала!

Весь вечер Настю не оставляло ощущение того, что все судейство происходит несправедливо. И она решила, что должна выяснить этот момент. Выждав, когда все улягутся спать, она потихоньку выскользнула из своей комнаты и двинулась к хозяйским апартаментам. Шла она медленно, чутко прислушиваясь к каждому звуку, чтобы случайно не нарваться на кого-нибудь из взрослых, который отправит ее спать.

Внезапно Настя услышала два голоса, один принадлежал Джинну, а второй оказался ей незнаком. И это было тем удивительней, что Настя уже успела перезнакомиться со всеми, кто жил на острове. Девочка не зря училась в музыкальной школе, она с детства обладала прекрасной музыкальной памятью, а занятия помогли ей развить ее настолько, что Настя помнила тембр голоса каждого, с кем ей довелось познакомиться. Но этот голос она слышала впервые.

– Я недоволен тем, как идут дела! Она должна была погибнуть еще вчера, но вместо нее в море улетел этот мужик. Кто его вообще за руль пустил? Это твой промах! И ты будешь за него наказан!

– Все произошло слишком быстро. Я не успел отреагировать.

– А сегодня? Сегодня-то уж все должно было получиться наверняка. Но снова пострадали другие, а моя подопечная жива и весела! Мы так не договаривались.

– Я клянусь, я тут вообще ни при чем! Там все как-то так завертелось…

– Так ты тут и поставлен для того, чтобы все вертелось так, как нужно мне! Мне! А не кому-нибудь другому!

– Я все понимаю. Завтра я вас не подведу!

– Очень надеюсь! Очень! А иначе я не буду знать, что и думать. Может, ты вступил в тайный сговор за моей спиной? Учти, дураков я просто наказываю, а предателей уничтожаю!

Джинн залепетал в ответ что-то жалобное, слышать его жалкий голос, слышать, как он униженно извиняется перед кем-то неизвестным, было противно. Но еще гадостней делалось от мысли о том, что соревнования на острове вовсе не так безобидны, как им пытались преподнести. И цель их вовсе не повеселить всех участников и гостей, а уничтожить по крайней мере одну из участниц. Кого? Дорого бы заплатила Настя за то, чтобы узнать имя приговоренной к смерти несчастной.

Эта новость взволновала девочку так сильно, что она даже забыла об осторожности и выглянула из-за угла. Вот до какой степени ей захотелось взглянуть на мерзавца, заставляющего их симпатягу Джинна участвовать в страшном преступлении. Но, к удивлению Насти, в коридоре она увидела одного лишь хозяина. Он прятал в карман смартфон. Видимо, разговор происходил в скайпе, и главный злоумышленник находился на расстоянии от этих мест. Всю грязную работу предстояло проделать Джинну. И нельзя сказать, чтобы его это радовало.

– Какой же я был дурак! – стонал он и сделал попытку побиться головой о стену. – Как я позволил втянуть себя во все это! Олух царя небесного! Кретин! Идиот!

Стена была твердой, биться о нее оказалось больно. И Джинн быстро оставил эту затею. После этого он пошел к себе, а Настя повернула назад. Девочка благоразумно решила, что нечестное судейство – это такая ерунда, которая начисто меркнет по сравнение с теми событиями, которые набирали оборот на их острове.

Уже на другой день рано утром было принято решение, которое устроило всех. Джинн сам предложил переформировать команды.

– В связи с тем, что четверо участников выбыли из наших соревнований и неизвестно, когда они к нам вернутся, то предлагаю сократить число участников в каждой команде до четырех человек.

– Но выбыли четверо!

– А команд у нас пять!

– Получается, что в одной команде все равно останется лишний участник.

Джинн улыбнулся:

– Совершенно верно, и поэтому я выбываю из дальнейших соревнований. Снимаю самого себя с участия в этих играх!

Раздались разочарованные возгласы, но в целом все сочли это решение справедливым. После этого объявили испытание на сегодняшний день. Фантазия их гостеприимного хозяина придумала отправить гостей в спуск на каяках по имеющемуся на острове искусственному руслу, которое начиналось на вершине горы и, огибая ее по спирали, заканчивалось в море.

– А это безопасно?

Гора Могучая выглядела весьма внушительно. А спуск на ней был устроен так, чтобы пощекотать нервишки отчаянных смельчаков.

– Всем будут выданы спасжилеты, шлемы и другая экипировка. Все уже приготовлено и ждет вас! Я уверен, что этот день вы запомните на всю свою жизнь. Мы превосходно проведем время. А победителя снова ждет приз!

Джинн выглядел таким счастливым, что никто не осмелился возразить. На сей раз присваивать командам названия не стали, обошлись цифровыми кодами. Но возник вопрос, как быть с бабушкой. О том, чтобы старушке сплавляться по извилистым порогам, не могло быть и речи. Бабушка сначала хоть и выразила согласие, но увидев, куда ей придется карабкаться, тут же пошла на попятный.

– В жизни этим не занималась и не собираюсь!

И шустро засеменила обратно домой, где ее дожидалась недопитая чашка чая со свежим шоколадным бисквитом и полюбившаяся старушке ласковая горничная Галочка.

– Не вышло мне увильнуть от участия в соревнованиях, – ухмыльнулся Джинн. – Заменю любимую маму! А вы, девчонки, надеюсь, не подведете меня?

Настя со Стешей заверили, что с ними проблем не возникнет. Обе только и думают, как бы побыстрее забраться в каяк и ринуться на нем по извилистому спуску в бурное море. Настя в оба глаза следила за Джинном. Подслушанный ею вчера разговор никак не шел из головы девочки. Еще вчера она поделилась своими опасениями со старшей сестрой, и всю ночь девчонки думали, как им быть дальше. Сообщить остальным? Но кто им поверит? Хуже того, Джинн будет предупрежден о том, что его злодейские планы раскрыты, и станет действовать в десять раз осторожней.

– Разумней всего было бы смотаться с этого острова.

– Мама ни за что не согласится.

– Даже если мы ей расскажем?

– Она решит, что мы придумываем.

Поэтому сестры решили следить за каждым шагом Джинна и по возможности мешать его планам. Но действовать было необходимо очень тонко и деликатно, чтобы не насторожить преступника раньше времени.

– Джинн планирует устранить какую-то женщину. Мужчины находятся в относительной безопасности. Если они и окажутся жертвой, то случайной.

А из всех женщин больше всего сестры переживали за свою маму, что-то им подсказывало, что охота может идти именно на нее. Поэтому, когда Джинн торжественно указал маме на ее каяк, сестры поняли: вот он, их шанс спасти жизнь своей родительнице! Все пять приготовленных заранее каяков стояли рядышком, одинаковые, словно однояйцевые близнецы.

– Мы должны поменять их местами.

Последний каяк был теперь явно лишним, потому что число участников в командах сократилось с пяти до четырех человек. Но тот каяк, на который указал Джинн, стоял за номером четыре. Стеша встала к нему поближе и сделала знак сестре.

В ту же секунду Настя заверещала изо всех сил:

– Ой! Ой-ой-ой! Как больно!

Она кричала и каталась по земле, схватившись за ногу. Все внимание тут же переключилось на девочку. На каяки и стоящую рядом с ними Стешу никто даже и не смотрел.

– Что с тобой?

– Где болит?

– Как это случилось?

Настя закатывала глаза и вопила во все горло:

– Ой! Умираю! Помогите!

– Что? Что надо делать?

– Ног-а-а-а!

Воспользовавшись кратким промежутком, когда все оказывали помощь ее сестре, Стеша быстренько поменяла два последних каяка местами. Таким образом, теперь мама должна была ехать на каяке под номером пять. А четвертый, который изначально предназначался для нее, и вовсе выходил из числа участников. Стеша отошла на пару шагов и полюбовалась делом своих рук. Каяки снова стояли рядышком, словно никто их и не трогал. Ни одна живая душа не догадалась бы о подмене.

– Отлично!

И Стеша поспешила назад к изнемогающей Насте. Увидев приближающуюся к ней сестру, Настя моментально почувствовала себя лучше.

– Все прошло! – воскликнула она, улыбаясь и вскакивая на ноги. – Спасибо всем! Извините за причиненные неудобства.

– Судорога! – важно объявил Джинн. – Вещь крайне неприятная, но в данной ситуации неопасная.

– А если ее схватит во время спуска? Может, отложить участие вашей девочки?

Джинн кивнул головой.

– Если ее команда не против, я лично не возражаю.

Но прозвучало это настолько безразлично, что Настя поняла: если кто и является жертвой Джинна в этом спуске, это явно не она. Можно не переживать.

Спуск первой команды, в которую входила мама, прошел без сучка и без задоринки. Все четверо один за другим пронеслись с громкими ликующими воплями над опасными скалами и благополучно достигли полосы прибоя. Джинн пристально, не отводя глаз, следил за ними. А сестры не сводили глаз с него самого. Но пока что Джинн ничем не выдал себя. Ликовал вместе с другими участниками спуска, а затем стал подбадривать тех, кто тащил каяки к лебедке, с помощью которой их нужно было поднять наверх.

Не дожидаясь, пока последний каяк поднимут снизу, Джинн запрыгнул в тот, который не успели использовать в первый раз.

– Я капитан команды! Остальные – за мной!

И вторая команда начала свой спуск. Уже на середине пути стало ясно, что-то у них идет не так. Каяк Джинна швыряло из стороны в сторону сильнее остальных.

– У него улетел шлем!

– Одно весло сломалось!

– И второе!

Теперь каяк несся вперед, ничем и никем не управляемый. Джинн мог лишь вцепиться руками в борта и пытаться удержать равновесие. Но вскоре каяк перевернулся, случилось это среди скал, где даже в шлеме можно было легко получить травму, а уж с неприкрытой головой ни о чем хорошем нечего было и мечтать. Но Джинну каким-то образом удалось вынырнуть, а неуправляемый каяк несся дальше. Его подбрасывало на бурунах, топило в водоворотах, от него отлетали какие-то куски и штуковины.

Сестры обменялись многозначительными взглядами. А что, если бы в этом каяке сидела мама? Вокруг них ахали и охали, но поделать было ничего нельзя. Спуск стал неуправляемым, и всем оставалось надеяться лишь на милость небес. Наконец, каяк в последний раз подпрыгнул на очередном уступе, взлетел высоко в воздух, а затем с размаху упал на выдающуюся скалу. Потом перекатился, завис на самом краю и, не продержавшись и минуты, упал в море, где почти сразу пошел на дно вместе с Джинном, который то ли был мертв, то ли находился без сознания.

– О-о-о!

В море кинулись спасатели из числа обслуживающего персонала, кому довелось дежурить на берегу. В короткое время они извлекли растерзанный каяк и тело Джинна, с которого текла кровь вперемешку с морской водой.

– Он жив!

Розовые струи стекали с его одежды, пока Джинна несли к дому.

Подруги шли следом за носилками своего предполагаемого отца и тихим шепотом обменивались мнениями:

– Представляешь, если бы на его месте оказалась мама.

– Она могла погибнуть!

– Скажу тебе более страшную вещь, она ДОЛЖНА была погибнуть!

Настя с ужасом взглянула на старшую сестру.

– Ты думаешь, что мама – это и есть та женщина, которая должна погибнуть?

– Кто-то заставляет Джинна делать злые дела.

– Но кто?

– Нам необходимо это узнать!

Настя хотела спросить у сестры, как они будут это узнавать, но внезапно скривилась, а из ее глаз потекли слезы.

– Мне страшно! Давай позвоним папе! – взмолилась она. – Нашему родному папе! Он хороший! Я его люблю! И он такой сильный! Помнишь, когда ты подвернула ногу, он тебя от машины до больницы на руках тащил? И когда я заболела, а мне хотели долбить череп, то он через знакомых нашел хорошего врача, которая вылечила меня от этого фронтита без операции? Он всегда оказывался рядом, когда был нужен. А мы удрали и ничего ему не сказали! Поэтому так все и получилось!

– Думаешь, я ему не звонила? – вздохнула Стеша. – Еще вчера звонила! Всю ночь! Послала ему кучу сообщений!

– И что? Ты написала, что пусть он приедет и заберет нас отсюда, с этого поганого острова? Пусть он спасет нас и маму! Ну и бабушку тоже, если уж на то пошло.

Стеша покачала головой.

– Во-первых, если преступник вознамерился прикончить нашу маму, то он и на материк за ней последует. И там будет его еще сложней вычислить, и мама будет дома еще в большей опасности, чем здесь. А во-вторых… Я хоть и звонила папе и вчера, и сегодня, и много раз, но он все время вне зоны доступа сети.

– Да! Он же сам шутил, когда уезжал, что едет в такую глухомань, что мы до него там не доберемся, даже если очень захотим.

И Настя расстроилась окончательно.

– Папочка! Ты нам сейчас так сильно нужен! Где же ты?

Но Стеша на нее за эти сопли рассердилась.

– Возьми себя в руки! – приказала она младшенькой. – Папы тут нет и не будет. Мы сами должны помочь маме!

– Мы? Мы с тобой?

– Да! Если не мы, то кто?

И стоило Стеше произнести эти слова, как у нее за спиной раздался голос Павлика:

– Мне нужно с тобой поговорить!

Стеша оглянулась и обнаружила, что, поглощенные разговором друг с другом, они сильно отстали от остальной процессии. Сейчас рядом с ними был только один Павлик, все прочие ушли далеко вперед. Какое-то время Павлик мялся, словно не решаясь начать разговор при Насте. Но Стеша сказала, что сеструха у нее кремень, и Павлик начал говорить, хотя вид Насти, утопающей в слезах и соплях, явно мало соответствовал данному ей определению.

– Та флешка, – нерешительно начал он, поглядывая на Стешу, – которую мы нашли с тобой в жестянке из-под кофе… Я пытался прочесть информацию на ней, но не сумел. Там стоит пароль.

– Значит, вещь стоящая.

– Я тоже так подумал! – обрадовался Павлик. – И решил смотаюсь на денек на материк, там мне помогут подобрать пароль.

– И что?

– И фиг!

– Такой сложный пароль?

– Так невозможно отсюда уехать!

Какое-то время Настя со Стешей непонимающе таращились на Павлика.

– Как невозможно? Но ведь есть яхта, которая нас сюда доставила.

– Да, но ею нельзя пользоваться без разрешения Джинна, а он мне такого разрешения не дал. Вчера я к нему подошел с этим вопросом, он начал объяснять, что если мне так нужно уехать, то это значит, что я автоматически выбываю из соревнований, а нас и так осталось слишком мало, он не может мне этого позволить.

– Но сейчас Джинна самого повезут на материк. И мы с ним уедем.

– Не повезут, – мрачно покачал головой Павлик. – И мы никуда не уедем.

– В смысле?

– Посмотри на причал, что ты там видишь?

– Ничего, – пожала плечами Стеша. – Море вижу.

И тут же она хлопнула себя по лбу и ахнула:

– Яхта! Ее там нету!

– Вчера вечером еще была, а после моих настоятельных просьб утром она исчезла. Мне кажется, что ее исчезновение может быть связано с моим настойчивым желанием покинуть остров.

– Но ведь есть же еще катер, – сказала Настя.

– Катер? Какой катер?

– Маленький катер, я видела, как он причалил к берегу вчера вечером.

Павлик с сомнением покачал головой.

– Если даже и так, то сейчас никакого катера нету и в помине.

– Ни яхты, ни катера, значит, без посторонней помощи нам отсюда не выбраться?

– Нет.

– Но ведь всегда можно позвонить спасателям!

– Можно было, – поправил ее Павлик. – Но после случившегося с Джинном связи на острове нигде нет.

– Не понимаю. Как нет? Сигнал SOS можно послать даже при отсутствии сети!

– Только не в нашем случае. Я пробовал, не получилось. Такое впечатление, что кто-то врубил мощную глушилку, которая блокирует любой сигнал.

– То есть мы не сможем связаться с врачами? А как же Джинн? Он что, останется тут? А если он надумает умирать? Если с кем-то другим что-нибудь случится? Мы даже не сможем получить помощь с материка?

Павлик развел руками.

– Именно об этом я и хотел вас предупредить.

Но это были еще не самые плохие новости на сегодняшний день. Что касается Джинна, то он быстро пришел в сознание. Осмотр показал, что у него на теле имеется множество ушибов большей или меньшей степени тяжести и несколько переломов, но ни один из них не внушал при первичном осмотре серьезных опасений. Плыть на материк он отказался, заявив, что чувствует себя достаточно хорошо и в помощи медиков не нуждается. Глядя на его стремительно заплывающее багровой синевой лицо, гости позволили себе вежливо в этом усомниться.

– Господин Джинн, где ваша яхта?

– Я отправил ее на техобслуживание.

– Так пусть вернут. Она нужна нам тут.

– О нет! Это невозможно!

Ближе к ночи появилась еще одна страшная информация. Принесли его двое бывших «львов» из команды бабушки. Эти двое были ярыми фанатами дикой природы, могли бродить по острову хоть днями напролет, чем и занимались все свободное время.

– Мы нашли тело! – сообщили они. – Мертвеца выбросило на берег за пирсом! Лица нам разглядеть не удалось, беднягу побило о скалы. Но, судя по одежде, это мужчина.

– Нужно сообщить в полицию! Труп на острове – это уже не шуточки!

И тут наступил момент прозрения для всех, кроме Павлика и сестер. Они трое уже знали, что дозвониться с острова невозможно. Послать сигнал бедствия тоже. Надвигалась ночь. И тело несчастного было решено перенести в дом. Однако, когда погребальная команда отправилась на то место на берегу, где лежало тело, то там уже никого не оказалось. На песке виднелись человеческие следы, которые вели в сторону дома.

С этой новостью они и вернулись назад.

– Труп ушел!

– Не выдумывайте! Трупы не могут ходить.

– А этот ушел! Встал и ушел!

Тут же поднялась волна:

– Живые мертвецы атакуют!

– Зомби-апокалипсис начинается!

Среди гостей началась настоящая паника. Кто-то запасался чесноком, кто-то намаливал воду в кувшинчике, кто-то пытался соорудить из серебряного ножа подобие пики. Другие проверяли, закрыты ли окна, и укрепляли входную дверь, сооружая перед ней баррикады.

Взгляды наиболее рассудительных обратились в сторону Джинна:

– Это снова ваши штучки?

– Не понимаю, о чем вы?

– Организовали этот ходячий труп, чтобы попугать нас!

– Все не уйметесь никак!

– Острых ощущений вам не хватает!

Но Джинн в ответ на эти нападки заявил, что острых ощущений ему на ближайшие месяцы вполне достаточно. И вообще, он разумный человек, никакие ходячие трупы в программу приготовленных развлечений не входили.

– Возможно, труп не сам ушел, – предположил кто-то. – Возможно, его унесли? Пришел некто, забрал труп и унес его с собой!

Тогда снова возникал вопрос, кто был этот таинственный некто. И зачем ему понадобилось воровать чужие трупы. Стеша заметила, что перед ужином Павлик о чем-то возбужденно шептался с Мишей и Славой, которым выпала честь стать первооткрывателями трупа. Вид у них троих был до такой степени озабоченный, что она просто не смогла не подойти ближе.

– Это был он!

– Нет, не он!

– А я говорю, что он!

– Лица-то не было видно, откуда ты можешь утверждать?

– Зачем мне лицо, я его труп по одежде узнал! И по ботинкам из кожи питона!

Стеша похолодела. Пижонские ботинки из кожи питона на острове за все это время она видела только у одного человека.

– Это был Орест! – ужаснулась она про себя. – И ни в какую больницу его не увозили. Он упал в море, разбился и погиб! Джинн нам все наврал!

Между тем Павлик со своими приятелями, которые еще раньше пришли к схожему выводу, теперь двинулись в своих рассуждениях дальше:

– Но это может значить, что и те три бедные заблудившиеся в подземелье «антилопы» могут до сих пор бродить там в поисках выхода!

– Если они вообще еще живы.

– Я не понимаю, зачем Джинну устраивать так, что участники соревнований гибнут один за другим? Он хочет извести нас всех?

Тут Стеша не вытерпела и шагнула к ним троим.

– Не всех! – произнесла она. – А только одного… вернее, одну… Мою маму!

И она рассказала о подслушанном Настей вчера разговоре и о тех событиях, которые заставили сестер сделать свой вывод.

– Орест сел в машину вместо мамы. Он фактически выдернул ее из-за руля. Если бы в гонке участвовала мама, то она бы и улетела в море. И сейчас на берегу лежал бы не труп Ореста, а ее тело! И в подземелье заблудилась именно команда «Антилоп». Команда мамы! Все другие команды прошли маршрут без единой запинки, а у «Антилоп» оказалась какая-то странная карта, которая завела их далеко в подземный лабиринт, откуда они уже не смогли выбраться. И там должна была оказаться снова наша мама.

Стеша сделала короткую передышку и закончила свою речь:

– И наконец, сегодняшние события. Мы с Настей уже подозревали Джинна в злых умыслах и подменили ему каяк.

– Он сел в тот каяк, который предназначался для мамы.

– И он был поврежден! Инвентарь был выведен из строя.

– Все это было сделано для того, чтобы с мамой случилось несчастье, чтобы она погибла при спуске с горы. Даже такому опытному гимнасту, как Джинн, едва удалось уцелеть. А окажись на его месте наша совсем неспортивная мама?.. Конец был бы предрешен! Без каски, без весел, без спасательного жилета, ей либо размозжило бы голову о скалу, либо переломало бы ей все кости, либо она захлебнулась бы в воде. Вы же видели, как приготовленный для мамы каяк буквально развалился на части!

– От него и впрямь немного осталось. Но обвинять нашего хозяина в этом покушении… Зачем?

– Он не сам покушается. Его заставляют!

– Кто?

– Тот, на кого он работает! Вот тот человек и есть главный злодей!

– Мистер Икс!

– Осталось понять, как нам его вычислить!

– Это будет просто! – сказал Павлик. – Джинн выведен из строя, обездвижен собственным коварством. Теперь мистеру Икс придется либо оставить свою затею, либо действовать самому и более решительно. И судя по тому, как развиваются события, что у нас пропала всякая связь с внешним миром, новый удар следуют ожидать уже этой ночью. Возможно даже, он будет нанесен в самое ближайшее время.

И, словно в подтверждение его слов, всюду в доме погас свет. Быстрей всех опасность оценила Настя. Девочка даже не сообразила, а почувствовала, что это может означать именно для них.

Не успел потухнуть свет, как Настя уже кричала во весь голос:

– Мама! Мамочка! Отзовись! Где ты?

Но никто ей не ответил. И когда вспыхнул свет, мамы в столовой уже не было. Никто не мог сказать, куда и когда она уходила. Лишь кто-то сумел вспомнить, когда погас свет, раздался звук открываемой двери, а спустя минуту он повторился вновь.

– Ее увели! Похитили!

Сестры выскочили в ту самую дверь, но там уже никого не было видно. Они хотели бежать дальше, искать маму, но их перехватил Павлик.

– Идемте! Я знаю человека, который нам скажет, где сейчас ваша мать!

Джинн их появлению в его комнате совсем не обрадовался. Он натянул на себя одеяло до подбородка, словно надеялся таким образом обезопасить себя от их вторжения. Но ему это нисколько не помогло.

– Отвечай, урод, – накинулись на него сестры, – где наша мама?

Джинн затрясся. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что косился он в первую очередь на Павлика и застывших рядом с ним Мишу и Славу.

– Ох, не трогайте меня! Мои ребра!

– Если не ответишь, я тебе еще парочку сломаю!

Джинн взмолился:

– Не надо! Я все равно ничего не знаю!

– Это твой дом?

– Нет.

– А чей?

– Его…

– Кого его? Отвечай нормально!

– Я же сказал, я не знаю. С меня какой спрос? Этот тип обратился ко мне за помощью! Знал, что я веду шоу-программы, что во мне масса обаяния и я умею увлечь за собой людей. Вот и предложил две недели на этом острове, в доме на всем готовом, а за это я должен был изображать богатенького придурка, который вздумал немного повеселиться вместе со своей семьей.

– А что твоя «жена» по сценарию должна будет погибнуть? Ты это знал? Не притворяйся, по морде вижу, что знал!

– Не сразу, но понял, – признался Джинн. – Но куда мне было деваться? Я уже был на острове, был в его руках. Мы все сейчас находимся в его руках. И если до сих пор живы, то лишь потому, что ему другие не нужны. Это безжалостный человек. Не знаю, девчонки, в каком месте ваша мама перешла ему дорогу, но он прямо зациклился на мысли избавиться от нее.

– Где он может ее держать?

– На острове есть только одно место, в котором он может укрыться.

– Говори!

– Если скажу, вы забудете про мое участие в этом деле?

– Ишь, чего захотел!

– Тогда ищите его укрытие сами, – обиделся Джинн.

Но поднесенный к его холеному носу здоровый кулак Миши сделал свое дело.

– Ладно, – буркнул Джин. – За домом на берегу моря есть старый маяк. Там он и окопался.

– Маяк заброшен. Дорога к нему опасна. Ты сам нас всех об этом предупреждал!

– Это он хотел, чтобы все так думали и не совались к нему. Он там!

– Один?

– Один! И мой вам совет, идите прямо сейчас. Потому что до рассвета ваша мама, скорей всего, не доживет.

Слава выходил из комнаты последним и появился в коридоре, бережно прижимая к груди руку.

– Не удержался, – признался он, – врезал ему напоследок.

У выхода их караулила бабушка. Она выглядела слегка растерянной, но, увидев внучек, обрадовалась.

– Куда это вы намылились?

– Погулять.

– На маяк.

Бабушка в ответ лишь покивала головой, Павлику она симпатизировала. А потому ночную прогулку своих внучек в опасное место, но в таком сопровождении одобрила безоговорочно.

– Встретите маму, скажите, что я ее ищу.

Выйдя на улицу, Стеша задержала Павлика.

– Ты уверен, что мы можем им доверять? – спросила она, кивнув на двух их новых знакомых, ушедших далеко вперед. – Конечно, Слава разбил нос Джинну, что говорит о его благонадежности, но все-таки…

– Можем! – заверил ее Павлик, и голос его прозвучал твердо. – Помнишь, флешку, которую мы с тобой нашли в подземелье?

– Ты не мог ее прочитать.

– Я все-таки сумел подобрать к ней пароль, прочитал содержимое и понял, что на острове среди гостей находятся два сотрудника полиции, отряженные сюда специально для сбора информации о хозяине острова и всего, что на нем происходит. По косвенным признакам я их вычислил и понял, что это Миша со Славой.

– Так они на нашей стороне?

– Они ищут компромат на мистера Икс. И сделают все, чтобы задержать его.

– И спасти маму!

– Если получится, то они ее, конечно, спасут.

Сдержанный оптимизм, прозвучавший в голосе Павлика, заставил Стешу прибавить ходу.

Дорога до маяка была совсем не так плоха, какой казалась. Грунт под ногами был плотный, ступать было легко, а россыпи камней и поваленные стволы деревьев можно было запросто обогнуть.

– Это все декорация. И он там! Зуб даю!

Сестры лишь тоскливо вздыхали. Маяк казался таким безжизненным и темным. Дверь внизу хлопала на ветру, создавая иллюзию того, что тут никого нет. И они поддались на уловку. Все пятеро! И ладно бы девчонки, но и их кавалеры сплоховали, дали маху. Впрочем, их оправдывало, что они полагали, будут иметь дело всего лишь с одним человеком. Да, пусть и опасным и коварным, но одним. А их пятеро.

Но стоило им войти в здание маяка, как на головы им опустились темные мешки. Это было не столь неожиданно, сколь неприятно. Как же они могли так лопухнуться! Сунулись без оглядки прямо в логово врага, поверили лживому Джинну, что мистер Икс на маяке орудует один. Как же! Их тут было человек пять, никак не меньше.

Павлик с друзьями попытались оказать сопротивление, но это было безнадежным занятием. Не прошло и пары минут, как у всех на руках красовались самодельные наручники, склеенные из самого обыкновенного скотча. Этим же скотчем им заклеили рты. Стеша с Настей, с которых сняли мешки, теперь с ужасом смотрели на своих обмотанных скотчем друзей. А вот сестрам рты заклеивать не стали, у злодеев на них попросту закончился скотч.

– Можете кричать, можете плакать, можете делать что вашей душе угодно. Кто я такой, чтобы отменять последнее желание смертников, да еще таких очаровательных и молоденьких!

Это произнес невысокого роста полноватый мужчина, который шагнул вперед, и свет упал на него лицо.

Настя тут же воскликнула:

– Я же вас знаю! Вы… Вы мамин начальник! Я видела вас на фотографии раньше. Как вас там зовут…

– Эдуард Михайлович! – перебила сестру Стеша. – Это вы! Помогите нам!

– Да, мои дорогие девочки, – произнес мужчина. – Обязательно помогу! Очень жаль, хотел обойтись минимальными жертвами, но не получилось. Сначала ваша мамочка проявила упрямство и никак не хотела ехать на остров одна. Пришлось пригласить вместе с ней всю вашу семью. Потом уже вы, девочки, стали проявлять непозволительное рвение в деле спасения жизни вашей мамочки. Вы настолько в нем преуспели, что у вас почти все получилось. А теперь вы видели меня, что вообще недопустимый промах с вашей стороны. Ни одна живая душа не должна знать, что я нахожусь тут. Для всех я сейчас отдыхаю далеко-далеко от этих мест.

– Это важно?

– Это крайне важно. Так что мне очень жаль, девочки, но вам придется погибнуть от пожара на старом маяке вместе с вашей мамочкой и остальными вашими друзьями. Ничего не поделаешь, проводка старая, замкнуло.

И злодей вздохнул с притворным сочувствием:

– А я ведь предупреждал своих гостей, что на маяк нельзя соваться. Предупредительные таблички всюду развесил, но вы не послушались доброго совета. Пришли сюда, да еще ночью, и вот что получилось. Дверь заклинило, окна слишком узкие… Выбраться не удалось никому. Страшная смерть, поистине страшная! Б-р-р!

И Эдуард Михайлович повернулся к маме, которая тоже была спеленута скотчем, словно младенец, и могла лишь молча внимать своему начальству.

– Лучше бы вам, моя дорогая, было погибнуть одной в той машине. Быстро и без мучений. Ну или заблудиться в подземелье, смерть от голода и жажды не самая приятная, но все не так страшно, как гибнуть в огне, да еще вместе со своими девочками. А всему виной ваше упрямство. Ну зачем вы отказались от каяка, который я для вас любезно приготовил? Что это за самодеятельность? Вы всегда были такой послушной, почему вдруг теперь заартачились?

– Зачем вы хотели убить маму? – спросила Стеша. – Это связано с теми финансовыми счетами, которые она обслуживала по вашей просьбе?

– А ты умная девочка, мигом сообразила, что к чему. И в кого ты такая? Уж точно не в своего недалекого папочку.

– Не смейте оскорблять нашего папу!

– Впрочем, сама бы ты не догадалась, – задумчиво продолжал Эдуард Михайлович. – Видимо, твоя мама немножко распустила язычок. То есть произошло то, чего я и боялся. Сначала в семейном кругу начала болтать о делах, потом в компании с подружками, а там, глядишь, и до самих клиентов слух мог дойти.

– Слух о том, что вы их долгие годы обманывали самым наглым образом?

– Умная ты девочка, слишком умная. Да, обманывал. Ну а как было не воспользоваться их доверчивостью? Они же наивно полагали, что все из себя такие крутые, никто их обмануть не сможет, побоятся. А я вот смог. А твоя мама мне в этом помогала.

– Она не знала!

– Да, не знала. Всей схемы она не знала. Куда ей! Конечно, она не знала, кто бы ей сказал! Но на нее теперь очень удобно все свалить. Рано или поздно моим клиентам кто-нибудь растолкует, что их кинули на очень крутые бабки. И тогда они явятся ко мне. А я что? В чем моя вина? Нанял на работу нечистую на руку сотрудницу? Так она и меня подвела! Но взятки с нее гладки, умерла – погибла страшной смертью вместе со своим семейством.

– Бабушки тут нету.

– И папы! – пискнула Настя.

– Бабушка ваша не в себе, а папа, как я уже говорил, дурачок. Кроме своей охоты, он и знать ничего не знает. Вот и пусть остается таким, дуракам живется проще. Найдет себе новую бабу, нарожает она ему новых детишек, про вас троих он за хлопотами и не вспомнит.

Нет, какой все-таки гад! Мало ему того, что он собирается их убить, так еще ему и поиздеваться надо! И чего мама работала на такого подлеца! Судя по выражению лица мамы, она и сама задавалась тем же вопросом. Вот только сказать ничего не могла.

– Ладно, ребятки, я ухожу, а вы оставайтесь. Времени у вас совсем мало, проводку вот-вот замкнет, так что попрощайтесь напоследок. Вы мне уже не помешаете выговориться, а вам приятно будет.

Он сделал знак своим помощникам, те содрали скотч с губ пленников и направились к двери.

– Папа! – закричала совершенно отчаявшаяся Настя. – Папа, помоги! Где же ты!

Ответом ей была тишина, но девочка не сдавалась.

– Папочка! – кричала она изо всех сил. – Мы тут! Помоги нам! Пожалуйста!

Эдуард Михайлович обернулся к девочке и засмеялся.

– Дурочка, – произнес он почти с нежностью. – Похоже, у вас в семье это наследственное.

Открыл дверь и застыл на месте, потому что прямо ему в грудь уперлось дуло охотничьего ружья. И ружье это появилось тут не само по себе, его держал в руках крупный темноволосый мужчина, красивое лицо которого сейчас было мрачно, а губы сурово сжаты. Увидев, кто стоит на пороге, Насте захотелось протереть глаза. Но, увы, со связанными руками это было не так-то просто сделать. Девочка взглянула на сестру с мамой, чтобы проверить, видят ли они то же самое, что и она. Мама была в полуобморочном состоянии, а вот Стеша таращилась на мужчину в оба глаза.

– Папа! – выдохнула она. – Ты все-таки пришел!

– Конечно. Как же я мог не прийти и оставить в беде моих любимых девочек.

– Ты получил мои сообщения и приехал!

Отец утвердительно кивнул головой:

– Приехал! И не один!

Это было сказано специально для Эдуарда Михайловича и его помощников, которые пришли в себя от первоначального шока и попытались сопротивляться. Но это у них плохо получилось, вместе с папой явилась вся их охотничья команда. То ли десять, то ли двенадцать охотников, все в камуфляже, заросшие щетиной, пропахшие дичиной и гарью, с ружьями, вооруженные до зубов, очень свирепые и опасные в своем праведном гневе.

– Скунс ты! Вонючая твоя морда! И ты, и твои собаки будут отвечать перед нами по всей справедливости.

Под справедливостью папа понимал то, что Эдуарду Михайловичу и его людям предстоит испытать на своей шкуре все те страдания, которые выпали на долю его жены и дочерей. Да, гостям острова в эту ночь просто невозможно было пожаловаться на отсутствие забав. Пленных злодеев сбрасывали в машине с обрыва, замуровывали в подземелье и спускали на неисправных каяках с вершины горы. А напоследок заперли в старом маяке, который и подожгли для пущего эффекта.

Джинн в этих экзекуциях не участвовал, его пощадили как уже ранее пострадавшего от собственных действий. И, разумеется, пожар на маяке был потушен прежде, чем огонь нанес задержанным непоправимый ущерб. Но даже так они испытали очень сильные ощущения и сами слезно просили, чтобы им позволили обратиться в полицию и дать там признательные показания.

– Имеем право, чтобы нас судили законным порядком!

И такое право было им предоставлено. Впрочем, Эдуард Михайлович до суда не дожил. Он был зарезан прямо в своей камере, где дожидался оглашения приговора. Дело в том, что данные им во время следствия признательные показания очень расстроили обманутых им клиентов, среди которых нашлись люди весьма серьезные и шуток подобного рода совсем не понимающие. И они не стали церемониться, расквитались с обманщиком быстро и без лишней помпы.

Что касается тех трех «антилоп», которые стали невольными жертвами происков преступника и заблудились в подземелье, то их нашли только на третьи сутки, в состоянии, весьма близком к критическому. Но все же, по сравнению с Орестом, этим троим повезло куда сильней, все они остались живы и после проведенного лечения даже относительно здоровы.

Что касается семейства девочек, то после спасения своей семьи отец очень изменился. Он стал молчалив и задумчив, а когда все вернулись домой, папа собрал их всех возле себя и дал торжественный обет никогда их больше одних надолго не оставлять. И вообще не оставлять.

– Я все понял, самое ценное и дорогое, что у меня есть, нужно держать рядом. А то развелось проходимцев, порядочному человеку уже плюнуть негде. И потому…

Тут папа сделал паузу, а потом многообещающим голосом закончил свою мысль:

– А потому теперь вы будете всюду сопровождать меня! И на охоту, и на раскопках… Везде и всюду!

И посмотрел на своих женщин таким светлым и незамутненным взором, что они поняли: возразить ничего не получится, участь их на ближайшие годы решена, и решение это обжалованию не подлежит.

Инна Бачинская

Соглядатай

Каждый человек в чем-нибудь да замешан.

Вроде бы из законов Мерфи

Заслышав скрежет ключа, Монах оторвался от подзорной трубы и потер руки. Ему не терпелось поделиться увиденным. Ключ был у двоих – у однокашника Жорика Шумейко и у приятеля Леши Добродеева, культового, можно сказать, журналиста, на котором держится вся «Лошадка». Так в народе любовно называют местную газету «Вечерняя лошадь», радующую читателей сплетнями, слухами, криминальными хрониками, призывами одиноких сердец, паранормальными страшилками и откровениями экстрасенсов. Жорик сегодня уже отметился… вернее, отметилась его половина Анжелика, сварившая овсяную кашу и стоявшая над душой Монаха, пока он, давясь, не съел полную тарелку. Значит, новый визитер – Леша Добродеев. Или Лео Глюк, если вам больше нравится газетный ник, так сказать. Прибежал с копченым мясцом, рыбкой и пивом.

– Христофорыч, ты как? – с порога закричал Добродеев. – Живой?

– Путем. Пива принес?

– Ну! И бутерброды от Митрича. Нагрузил целый пакет. Передает тебе привет, спрашивает, как нога и когда ждать.

– Да я бы мухой! – воскликнул Монах, хлопнув по ноге в гипсовом коконе. – Чертова нога! Раздают права кому попало! Убить мало.

…Олег Христофорович Монахов, Монах для своих, философ, путешественник, доктор физико-математических наук и т. д., друг журналиста Добродеева, детектив-любитель, ныне пребывающий под домашним арестом по причине сломанной в результате аварии ноги. Причем наезд имел место на зебре, что обидно. Монах степенно переходил дорогу на зеленый свет, и тут-то на него налетел какой-то придурок. Ну, сразу «Скорая», сирены, больница, гипс. И домашний арест с постельным режимом. И лежит теперь Монах на диване с выставленной в пространство громадной загипсованной ногой, напоминающей дуло большой пушки, кушает овсяную кашу, творог и вареные яйца, которые терпеть не может. С Анжеликой, стоящей над душой. И походный сезон пропущен… Каждую весну Монах пускался во все тяжкие, в смысле, сбегал побродяжничать на Алтай, в Непал… куда глаза глядят. А теперь все. Амба. Кроме того, вес… Чертова овсяная каша! Монах и так крупный мужчина – когда идет по улице, такой большой… нет, громадный! и значительный, с рыжей бородой и узлом волос на затылке, бабульки здороваются и крестятся, а что будет после месяца-другого малоподвижного образа жизни? Страшно подумать. Кроме того, депрессия. Оптимист по жизни, Монах захандрил и впал в депрессию. Только и радости, что «фирмовые» Митрича и пивко. Митрич – хозяин бара «Тутси», где оба числятся в завсегдатаях. А «фирмовые» Митрича – это бутерброды с маринованным огурчиком и копченой колбасой – вкусно до опупения, правда, лишние калории.

Детектив-любитель, это как? – возможно, спросит читатель. Очень просто: нравится ему разгадывать загадки. Даже интернет-сайт открыл с призывом: давайте, люди добрые, бегом сюда со всеми своими проблемами и неудачами, я вам в два счета все порешаю! Причем задаром. Зуд детективный обуял. Так и с Добродеевым познакомились, на почве расследования убийства девушек по вызову[1]. Работали сообща, Монах как просчитывающий ходы математик и аналитик, Добродеев как ходячий архив городских криминальных хроник и сплетен, обожаемая народом публичная фигура, которой выбалтывают всякие секреты, а также «разделитель» сомнительных идей Монаха. Так, всякие мелочи, вроде обыска чужой квартиры в отсутствие хозяина, несанкционированной слежки за подозреваемым, вранья насчет кооперации с полицией и поощрения оперативной утечки путем подкупа – обещания опубликовать в «Вечерней лошади» бездарные стихи инсайда. Одним словом, путешествия, дедукция, визиты к Митричу, жизнь вполне интересная… А что теперь? Было и прошло. Все в прошлом. Тьфу и еще раз тьфу.

И тут верный Леша Добродеев пришел на помощь. Одолжил у одного знакомого телескоп на треноге и протянул приунывшему Монаху: на, мол, пользуйся, познавай окружающую среду. Хочешь – звезды, хочешь – соседей, вон сколько окон кругом. Сидишь себе и смотришь, а они ни сном ни духом. Как в том американском кино, «Окно во двор» называется, где будущая принцесса Монако Грейс Келли и ее бойфренд со сломанной ногой и телескопом, его еще Джеймс Стюарт играет, классный до слез, простой хороший парень. Тоже подглядывал за соседями. Не он первый, не он последний. Всем интересно. Так что дерзай, Монах, сказал Добродеев. Потом расскажешь. Ты думаешь, с сомнением спросил Монах, принимая подарок. Уверен, заверил Добродеев.

Попал в точку Добродеев – Монах увлекся не на шутку. Что новенького, спрашивает Добродеев, забегая вечерком к товарищу. И Монах рапортует: в окне напротив ссорились, видимость как в третьем ряду партера, вся квартира как на ладони, очень удачное расположение. Даже коридор как на ладони, там стеклянная дверь в гостиную. Жаль, звука нет. В левом занимались любовью, в правом девушка перед зеркалом примеряла… гм… линжери. Красивая, с интересом спрашивал Добродеев. Красивая, отвечал Монах. Фигура фантастическая, прекрасно держится, возможно, стриптизерша.

– Ну как? Что новенького высмотрел? – спросил, как обычно, Добродеев.

– У соседей напротив вчера вечером был грабитель.

– Грабитель? – удивился журналист. – Как это грабитель? Откуда ты знаешь?

– Некто в темноте ходил с фонариком по комнатам, похоже, что-то искал.

– А где были хозяева? Это те, что ссорились?

– Те самые. Их не было дома. Он пробыл там минут двадцать и ушел. Через сорок минут пришла хозяйка, спустя полчаса примерно вернулся супруг. У них такой режим – сначала она, потом он.

– Они заметили, что их ограбили?

– Нет, по-моему. Никто не хватался за голову, не бегал, не звонил в полицию. Дверь не взломана, должно быть, у грабителя был ключ. Или отмычка. Женщина ушла в кухню, мужчина упал на диван перед ящиком. По-моему, они после ссоры не разговаривают. Она в одиночестве пила чай, а он уснул. Она постояла на пороге гостиной и ушла в спальню, не стала его будить. Свет в гостиной горел почти до утра. И ящик работал.

– Может, сообщить им?

– Не знаю, Леша. Посмотрим, что будет дальше. Я не уверен, что их ограбили. У меня создалось впечатление, что грабитель целенаправленно искал некую вещь. Аккуратно всюду заглядывал, но ящики не выворачивал и одежду из шкафов не выбрасывал.

– Нашел?

– Не знаю. Если и нашел, то следов не оставил, и заметят пропажу не скоро.

– Деньги?

– Вполне.

– Тогда заметят. А может, у них сейф.

– Не похоже.

– Почему?

– Сейф просто так не вскроешь. А этот пришел, зная, что ему нужно, и предполагая, где оно находится. И действовал, не оставляя следов.

– И что бы это значило?

– Думаю, собирается пошарить еще раз. Доиграть игру. У него был разочарованный вид, когда он уходил.

– Разочарованный вид? – фыркнул Добродеев. – Там же было темно!

– Темно. Но я нутром почувствовал, что он разочарован.

– Это ты мне как волхв?

– Ну.

Автор забыл упомянуть, что Монах совершенно серьезно считает себя волхвом. Добродеев сначала не верил и подсмеивался, а теперь уже не знает, что и думать. Было что-то в идеях Монаха, что никогда не пришло бы в голову нормальному человеку, ракурс, что ли, угол зрения… Ясновидение? Прови`дение? Черт его знает, думал Добродеев, исподтишка рассматривая Монаха, может, правда волхв.

– Чего-то кушать охота, – сказал Монах, отчитавшись. – Как там Митрич?

– Как всегда. Озабочен. Передает привет. Сейчас я быстренько накрою… Хочешь здесь?

– Хочу в кухне. Хоть какая-то движуха. Надоело до чертиков, все бока отлежал… и вообще. – Он похлопал себя по изрядному животу.

– Помочь?

– Отнесешь на руках?

– Запросто!

…Они сидели за столом, уписывали за обе щеки «фирмовые» Митрича и запивали их пивом.

– Может, все-таки сказать им? – спросил Добродеев. – Как-то не по-людски, их грабят, а мы молчим.

Монах задумчиво покивал.

– Давай, Леша, посмотрим, что сегодня. Если этот тип снова придет, поднимем тревогу.

– А если не придет?

– Ты имеешь в виду, если он нашел то, за чем приходил, и больше не придет? Тогда толку дергаться! Мне, знаешь, тоже как-то не в радость признаваться, что сижу тут с трубой, типа подглядываю. Хочешь, оставайся. Проверим вместе. Голову даю на отсечение, он ничего вчера не нашел.

– Ты уверен, что хозяев не будет дома?

– Уверен. Она приходит около девяти, он позже. Похоже, их тошнит от супружеской жизни. Он падает на диван, она пьет чай в кухне, потом уходит в спальню. Из чего я заключаю, что она возвращается с работы, причем голодная, а он из заведения, где перекусил и принял. Спят они, похоже, раздельно. Знаешь, Лео, народ даже не подозревает, что весь как на виду, и любой – любой! – желающий без усилий пролезет внутрь его жизни. Причем совершенно не бросаясь в глаза.

Добродеев задумался, уставившись в пространство…

…Они сидели в темной комнате в ожидании грабителя. Монах рассматривал окна дома напротив, и Добродеев поминутно спрашивал:

– Ну что? Пришел?

– Нет пока, – отвечал Монах. – Рано. Она опять раздевается!

– Дай посмотреть!

Монах отодвинулся, и Добродеев приник к окуляру.

– Хороша! Необязательно стриптизерша, может, танцовщица. Смотри, какая пластика! Сумасшедшая!

Монах заглянул в трубу. Потом Добродеев. Потом снова Монах. Они напоминали школьников, рассматривающих порножурнал.

– Леша, он здесь! – вдруг страшным голосом произнес Монах. – Видишь фонарик?

– Вижу! Что будем делать?

– Наблюдать. Засеки время!

По-видимому, на свете нет ничего, что не могло бы случиться.

Гипотеза Марка Твена

Они наблюдали за передвижениями неизвестного в квартире дома напротив. Луч фонарика указывал, что он находится в спальне, где копается в тумбочке. Фонарик грабитель, видимо, держал во рту.

– Ты прав, еще не нашел, – прошептал Добродеев. – Ищет. А откуда он знает, что никто не придет?

– А как бы ты узнал на его месте? Представь себе, что тебе нужно…

– Понял! – перебил возбужденный журналист. – Последил бы за ними несколько дней. Ты говорил, они все время возвращаются примерно к десяти.

– Верно. Но есть еще одна возможность…

– Какая?

– А подумать?

– Ну, не знаю… Смотри! Свет! Она вернулась! – вдруг ахнул Добродеев. – Раньше времени! Я говорил, надо предупредить!

Они наблюдали, как в квартире зажегся свет и женщина вошла в гостиную. Села на диван, задумалась. Поднесла к глазам руку с часами.

– Звони ей! – почти закричал Добродеев.

– Откуда у меня номер? Звони майору!

Они увидели, что женщина вдруг повернула голову и застыла. Казалось, она прислушивается. Потом поднялась и вышла в коридор. Она стояла там, и они словно чувствовали ее растерянность. Добродеев, прижав телефон к уху, приговаривал: да возьми же, черт подери! Возьми!

Майор Мельник был опером, с которым обоих связывали самые тесные… хотелось бы сказать, добрые, но язык не повернется, отношения. Между ними даже имело место некое негласное соперничество, в чем майор не признался бы даже под страхом смертной казни, равно как и в том, что время от времени прибегает к их помощи. Прибегать-то прибегает, но никогда не признает вклада… «вставленного фитиля», как выражался Монах, и всячески подчеркивает, что идеи у них завиральные, оперативного опыта ноль, а тот факт, что они заметили нечто, упущенное следствием, суть не что иное, как досадная случайность. Случайность! И вообще, не путайтесь под ногами, господа журналисты и путешественники, здоровее будете. Так-то оно так, но заходя в тупик, майор в беседе с Добродеевым совершенно случайно, разумеется, позволяет себе некие оперативные вбросы, которые Монах потом разжевывает с помощью серых клеточек.

– Майор! – закричал Добродеев, услышав бас майора. – Он может ее убить! Скорее!

– Леша, ты? Кто убьет и кого?

– Грабитель! Мы с Монахом выследили грабителя! Он в квартире напротив, и вернулась хозяйка! Скорее! Мы у Монаха, адрес ты знаешь!

– Сейчас буду. Не лезьте никуда. Сидите тихо.

– Он сейчас приедет, – сказал Добродеев. – Где она?

– Не вижу никого. Она вышла из гостиной, постояла в коридоре… Никого нет. По-моему, пошла в спальню, возможно, подумала, что муж там…

– Где же она сейчас? А он?

Они напряженно вглядывались в окна квартиры напротив. В гостиной горел свет, окна спальни были темными. Луч фонарика исчез. Вдруг они увидели мелькнувшую в коридоре тень.

– Ушел! – вскрикнул Добродеев. – Христофорыч, он ушел!

Оба вздрогнули, когда в дверь позвонили. Это был майор Мельник.

– Привет, бойцы! – приветствовал он открывшего ему Добродеева. – Вы чего в темноте?

– Сюда! – Добродеев схватил майора за руку. – Осторожнее!

– Пробки перегорели? Привет, Христофорыч. – Майор щелкнул зажигалкой. – Труба, никак? Подглядываете? Новое хобби?

– Привет, майор! Мы следим за грабителем. Вон, видишь, окна? Он шарился там с фонариком, вчера тоже. Хозяйка вернулась и застала…

– Ну и?.. Где они?

– Она была в гостиной, а он в спальне. Потом она вышла, кажется, услышала что-то. По идее, пошла в спальню, но свет там не зажегся. А он проскочил по коридору к выходу. Ты бы проверил, майор. Минут двадцать пять прошло…

– Муж вернулся! – вдруг выпалил Добродеев. – Вот он! Заходит в гостиную. Выходит!

– Ищет супругу, – сказал Монах. – Сейчас все узнаем…

Они увидели, что в спальне зажегся свет. Мужчина на миг застыл на пороге и, взмахнув руками, бросился в комнату и исчез.

– Упал на колени перед ее телом, – сказал Добродеев. – Она там! Лежит на полу! Он напал на нее! Неужели убил?

Ему никто не ответил. Они видели, как мужчина вскочил и выбежал из спальни.

– Сейчас позвонит в «Скорую», – сказал Монах. – Или в полицию. Майор, сделай что-нибудь! Дом номер шестнадцать, третий этаж, окна во двор!

– Я с тобой! – вызвался Добродеев.

Они ушли. Монах остался один. Он напряженно всматривался в окна дома напротив, но там не наблюдалось никакого движения. Мужчина неподвижно сидел на диване, напоминая статую. Пьеса, похоже, закончилась. Вернее, первый акт. С минуты на минуту появятся новые действующие лица…

Мужчина вдруг дернулся и вскочил. Монах понял, что майор и Добродеев добрались до места и позвонили в дверь. Спустя минуту он увидел их в коридоре. Хозяин квартиры что-то говорил, бурно жестикулируя. И Монах понял, что наихудшие их опасения, похоже, подтверждаются. Он испытал чувство, близкое к панике. Он опоздал, действовать надо было вчера. Позвонить этим людям, предупредить, а он развлекался, строил версии ограбления, сочинял про них небылицы. В итоге убийство. Ты преступник, Монах. Ты… ты… из-за тебя погибла женщина! Что тебе стоило поднять тревогу? Ничего не предвещало убийства? Ты уверен? А чужой с фонариком, обыскивающий квартиру? Мало? Где же твое чутье, гребаный ты детектив! Надежда, что, может, все не так плохо, что она жива, просто без сознания, что ему просто не все видно, охватила Монаха. Но, увы, надежда эта вскоре растаяла…

Он видел, как по квартире ходили люди майора. Муж снова сидел на диване, упираясь локтями в колени, уставясь в пол. Монах видел, как майор подходит к нему и о чем-то спрашивает, тот смотрит, не понимая, и отвечает не сразу. В спальне вспыхивали блицы. Немой фильм. Все произошло так быстро и неожиданно, что ошеломленный Монах никак не мог прийти в себя…

Примерно через час вернулся Добродеев. Был он мрачнее тучи.

– Ну? – Монах уставился на него выжидающе, все еще надеясь. – Она… что?

– Ее зовут… звали Коломиец Вера Андреевна, сорока трех лет, работала в издательстве «Арт нуво». Ее ударили по голове тяжелым ночником в виде стеклянного шара, он стоял на тумбочке у кровати. Видимо, она вошла в спальню, а он прятался сбоку от двери с ночником в руках…

– Что муж?

– В шоке. Судмед отпаивает валерьянкой. Был в баре. Видимо, подрался, под глазом свежий синяк. Сказал, Вера приходила домой поздно, засиживалась на работе, а ему не в кайф одному, вот и сидел в баре, там люди, общение. Ну да, выпил. А что еще там делать? Не много, так как непьющий. Сидел, никого не трогал, какой-то тип распустил руки, пришлось вмазать. Хотя, похоже, вмазали ему.

– Кто он такой?

– Инженер в строительной фирме, Коломиец Алексей Юрьевич. Внешность стандартная. По-моему, пьющий, причем сильно. Соображает плохо, путается в показаниях. Хотя, может, действительно шок. Или помрачение от удара. О том, что в квартире вчера тоже кто-то был, ни он, ни жена не имели понятия. Никаких следов тот не оставил. Кажется, исчезли украшения жены, но он не помнит, что именно у нее было. Проверил деньги в серванте, все на месте. Больше ничего ценного у них нет.

– В каком баре он сидел?

– В «Колоколе», на площади.

Монах насупился и замолчал. Добродеев взглянул сочувственно, подумал и достал из буфета бутылку коньяка и стаканы.

– Будешь?

– Буду. Ты понимаешь, Леша, я ведь мог ее спасти! Я бесполезный дурак с поломанной ногой! Ты прав.

– Христофорыч, вот этого не надо! Случай на то и случай, что его нельзя предусмотреть. Ты вчера увидел в квартире грабителя, который хапнул ювелирные украшения… Может, его спугнули, может, ему показалось, что вернулись хозяева, и он решил вернуться еще раз. Он не собирался никого убивать. Я вообще не понимаю, чего он туда сунулся – обычная стандартная обстановка, обычная мебель, живут небогато. То, что жертва вернулась раньше, нелепая случайность. Он запаниковал. Скорее всего, на нем была маска… такая, знаешь, шапочка с прорезями для глаз, и он мог выскочить из квартиры… Ну, напугал бы, а он убил. Похоже, дилетант. Даже если бы ты им позвонил, они бы тебе не поверили. Включи логику.

Монах безмолвствовал. Добродеев разлил коньяк. Они выпили.

– Леша, я должен его поймать, – сказал Монах.

Добродеев скользнул взглядом по «гипсовой» ноге Монаха и сказал после небольшой заминки:

– Конечно, Христофорыч, я понимаю. Сделаем, что сможем.

Он снова налил, и они снова выпили.

– Мельник зайдет? – спросил Монах.

– Не думаю. Сказал, поговорит с тобой завтра. Хочешь, я останусь?

– Хочу. Я вот о чем подумал… – Монах замолчал. Добродеев смотрел выжидательно.

– Понимаешь, Леша, он не обязательно следил за ними.

– А что?

– Он может работать с кем-то из них. Он мог знать, что Вера Коломиец допоздна засиживается на работе, он мог знать также, что ее муж тоже не спешит домой… Ты сказал, они живут небогато, но, может, в квартире было что-то ценное! В коллективе не бывает секретов. Допускаю, они жили не очень хорошо, я видел, как они ссорились. Или… наоборот, понимаешь?

– Наоборот? То есть грабитель работает с Коломийцем?

– Да. И еще одна версия, третья…

– Муж? – догадался Добродеев.

– Муж.

– Каким образом? Мы же сами видели чужого! А Коломиец пришел, увидел жену и сразу бросился звонить. Она была мертва, когда он пришел. Я понимаю, по статистике, всегда убивает муж, но мы же видели! Кроме того, майор в любом случае проверит его алиби.

– Видели, ты прав. У тебя есть кто-то в издательстве? Поговорить бы с ее коллегами, прямо с утречка.

– Есть там у меня человек… Сделаю.

– А потом мы нанесем ему визит…

– И что скажем?

– Скажешь ты, Лео. Сообщишь, что узнал о страшной новости, и спросишь, не та ли это Вера Коломиец, которая когда-то работала в «Лошадке».

– Она никогда у нас не работала.

– Значит, соврешь.

– Думаешь, он нас впустит?

– Впустит. В руке у тебя будет бутылка коньяка. Ни один мужик в здравом рассудке не откажется, тем более пьющий.

– А дальше что? О чем его спрашивать?

– Дальше моя очередь. Я все-таки какой-никакой психолог, хоть и паршивый. И физиогномист. Хочу посмотреть на вдовца.

– Ты?

– Я. И пусть тебя не смущает моя нога, Лео. Я виноват в смерти этой женщины, понимаешь? Пойдем завтра вечером. Как только он заявится домой, мы сразу выступим. Надеюсь, майор его не арестовал.

Они посмотрели на окна знакомой квартиры. Там горел свет. Потом свет в кухне и гостиной погас, остался только в спальне.

– Он дома, – заметил Добродеев. – Но я не уверен, Христофорыч…

– Лео, у меня нет выбора. Ты со мной?

– С тобой. Будешь? – он потянулся за бутылкой.

Монах кивнул…

– …Давай еще раз, – сказал майор Мельник. – По порядку. Значит, журналист принес тебе трубу, и ты стал следить за соседями, так? Когда это было?

Майор, здоровенный немногословный детина, у которого каждое слово на вес золота и бьет точно в цель, рассматривал Монаха своим знаменитым сверлящим взглядом, и Монах чувствовал себя ничтожно малой величиной. Тем более ему было паршиво от чувства вины. Часы показывали десять; Добродеев давно улетел в редакцию; Монаха уже сорок минут как распинали на допросе.

– Так. Пару недель назад. Посидел бы ты с поломанной ногой… – Монах осекся, ему стало неловко от своего какого-то… скулящего тона.

– Каждый день?

– Каждый вечер. Их видно, когда горит свет, а днем ни фига.

– Соседка справа тебя засекла, сказала, убийца живет в доме напротив, смотрит в трубу. Твое счастье, что ты… на якоре. Ты что, работаешь при свете?

– В темноте. Случайно получилось, видимо, включил на минуту, а она заметила. Знала, что я ее вижу, и хоть бы шторы задернула, бесстыдница! Еще и выделывалась…

– Когда ты в первый раз заметил грабителя?

– Позавчера. Добродеев сказал, надо их предупредить, а я… лопухнулся.

– Почему же не предупредил?

Монах задумался.

– Понимаешь, майор, как-то все это было неубедительно, вроде спектакля. Он был там минут двадцать, светил фонариком в гостиной, в спальне… везде ходил, туда-сюда, а потом ушел. И они ничего не заметили. Они даже не заметили, что он взял ее украшения.

– Он мог взять их вчера, – заметил майор.

Монах задумался.

– Нет, он взял их позавчера, когда был там в первый раз, – сказал после паузы. – Иначе что он там делал? Но они ничего не заметили. Добродеев считает, что его спугнули, потому он вернулся на другой день. Не понимаю…

– Чего не понимаешь? – Майор испытующе смотрел на Монаха.

– Он не должен был ее убить! Он мог свободно выскочить из квартиры. Ну, оттолкнул бы, напугал…

– Он сам испугался. Потому и…

– Кстати, как он попал в квартиру?

– Видимо, отмычка, на замке царапины. Пока неясно.

Монах кивнул.

– И еще. Он знал, что их не будет дома. Леша считает, что он какое-то время следил за ними.

– Или свой.

– Или свой, согласен. Коллега по работе… возможно.

– Вы видели, как он уходил?

– Видели. Она, видимо, что-то услышала и пошла в спальню… То есть мы предположили, что в спальню, а спустя минут пять он пробежал по коридору к выходу. Больше она не появлялась…

Они помолчали.

– Кофе будешь? – спросил Монах. – А то в горле пересохло…

– В другой раз. Время! – майор поднялся. – Надумаешь чего, звони… орлиный глаз!

Остряк! В любой другой раз Монах ответил бы достойно. Но не сейчас. Сейчас он чувствовал себя настолько хреново, что даже не огрызнулся…

…Добродеев прибежал около семи. С сумками от Митрича. Закричал с порога:

– Что у тебя, Христофорыч? Как ты? Майор был?

– Был. Все были. Сначала майор, потом Жорик с Анжеликой, уже все знают про убийство. Выворачивали меня наизнанку.

– Ага, весь город в курсе! Только и разговоров.

– Ты был в издательстве?

– Был. Познакомился с подругой Веры Коломиец. Приятная особа, зовут Лена. Она знает меня по публикациям, очень обрадовалась. Я пригласил ее на кофе, и мы поговорили. Она плакала и повторяла, что Верочка была хорошим человеком, умницей, строгой, очень любила свою работу, потому сидела допоздна. В последнее время отношения в семье не складывались, Алексей пьет, и Верочка подозревала, что у него кто-то есть. Она боялась, что он захочет развод. Может, потому последние два года ходила в церковь. После смерти бабушки. Как старушка умерла, так она и стала ходить. В церковь Спасителя, там работает отец Геннадий, она его очень хвалила.

– То есть она не хотела разводиться?

– Нет. Понимаешь, Христофорыч, такие упорядоченные не разводятся, цепляются за мужика до упора. Тем более не красавица, и прожили вместе двенадцать лет. Тем более в церковь ходит. Грабить у них нечего, все как у людей. Ну, были какие-то украшения, какие-то деньги дома держали, но чтобы грабить? И вообще, непонятно, человек пришел грабить, так зачем же сразу убивать?

– Кто знал, что она задерживается на работе?

– У них в отделе всего три человека. Вера, она сама и дама-редактор шестидесяти лет. Так что, если ты думал, что с фонариком кто-то из ее коллег, то вряд ли. Она еще сказала, если бы напали на улице или с Алексеем подрались и в пылу драки…

– Они дрались?

– Образно. Они в основном ссорились, ты сам видел, и по месяцу не разговаривали. Вера его наказывала – не готовила. А он и рад, торчал до посинения в «Колоколе».

– Ты там бывал?

– Пару раз. А что?

– Надо бы поспрошать насчет его присутствия позавчера и вчера. Я уверен, у тебя там знакомый бармен. Гостевой коньяк купил?

– Для Коломийца? Купил. Ты уверен, что сможешь?

– Уверен, Лео. Мы возьмем его за жабры. Ты по шерсти, я против. Подними меня!

Что же это за животное такое, мелькнуло в голове Добродеева, с жабрами и шерстью?

…Они видели, что их рассматривают в дверной глазок. Наконец оттуда спросили:

– Кто?

– Коломиец? Алексей Юрьевич? – строго произнес Монах. – Откройте, пожалуйста.

Вот так, с понтом, мол, при исполнении, а потому откройте, а то хуже будет. Добродеев только вздохнул: он собирался представиться и начать врать, что знал Веру, но Монах его опередил. Теперь точно не впустят. Но он ошибся. Загремели цепочки и замки, и дверь приоткрылась.

– Разрешите! – Монах толкнул дверь и перевалился через порог. – Добрый вечер, Алексей Юрьевич.

– Здравствуйте, Алексей Юрьевич, – вступил со своей партией Добродеев. – Мы к вам, так сказать, с соболезнованиями. Я как только узнал, сразу решил прийти поддержать. Я знал Верочку, она когда-то проходила практику у нас в газете, прекрасной души человек. Разрешите представиться: Алексей Добродеев, журналист, «Вечерняя лошадь». Ваш тезка, между прочим. Давай, говорю своему другу Олегу, посетим и поддержим, так сказать, по-человечески. Кроме того…

– Олег Монахов, экстрасенс, – внушительно перебил Монах. – Позвольте!

Он потеснил растерявшегося хозяина и поскакал в гостиную. Добродеев с отеческой улыбкой покачал головой: что, мол, с него взять! Экстрасенс, дитя природы…

– Это вам! – Он ткнул в руки Коломийцу торбу с коньяком. – Надо бы помянуть.

Хозяин взял торбу, заглянул внутрь.

– Ничего, что мы так наскоком? – спросил Добродеев. Дурацкое замечание, если подумать.

– А… да, проходите, – Коломиец махнул рукой. Это были его первые слова. Добродееву показалось, что он пьян. Синяк под глазом проявился и смотрелся убедительнее.

Монах уселся на диван, выставив ногу. Добродеев поместился в кресло напротив.

– Садитесь, Алексей Юрьевич, – пригласил Монах. – Рядом с господином Добродеевым, чтобы я вас видел.

Коломиец опустился в кресло. Был он по-прежнему растерян и, видимо, не понимал, кто они такие и что им нужно.

– Я знал Верочку, – повторил Добродеев задушевно. – Тонны кофе выпили вместе, бесконечный треп про искусство, литературу… До сих пор помню. Алеша, можно стаканчики? Сейчас помянем. Вы не поверите, как услышал… уже весь город знает! Сразу позвонил Олегу, говорю, пошли, поддержим Алешу и, может, почувствуешь чего. – Он пошевелил пальцами в воздухе: – Олег у нас очень чувствительный.

– Да… стаканчики, сейчас. – Коломиец поднялся и вышел.

– Ты как-то очень на него напираешь, совсем запугал… – прошипел Добродеев.

– Такова задумка. Пусть раскроется.

Коломиец вернулся с посудой. Расставил стаканы и блюдечко с нарезанным лимоном. Добродеев споро отвинтил крышку и разлил коньяк.

– Царствие небесное!

Они выпили.

– В нашем городе становится опасно жить, на каждом шагу грабители! Куда мы идем? – приступил к делу Добродеев. – Бедная Верочка!

– Что взяли? – деловито спросил Монах. – Что-нибудь ценное?

– Ничего не взяли, – сказал Коломиец. – Думали, мы богатые… а у нас ничего! Несколько украшений…

– Деньги? Золото?

– Говорю же, Верочкины украшения, а деньги остались… У нас было немного, в серванте. Они считают, она его спугнула…

«Они» – видимо, майор Мельник с бригадой.

– У всех что-нибудь да есть, – веско заявил Монах. – Антиквариат?

Коломиец помотал головой и пробормотал:

– Какой еще антиквариат?

– Бабкины бриллиантовые серьги? Старинное жемчужное колье? Картины? – продолжал давить Монах. – Есть?

– Откуда? – Коломиец, казалось, испугался. – О чем вы?

– Может, иконы?

Коломиец оторопело уставился на Монаха:

– Мы неверующие!

– Что тогда? Зачем он приходил? Хоть какие-то мысли?

Коломиец пожал плечами, повторил:

– Может, думал, мы богатые…

Добродеев снова разлил. Они выпили. Потом еще раз, и еще. Коломиец заплакал, скривившись. Монах и Добродеев переглянулись.

– Можно посмотреть, где это случилось? – Монах поднялся, опираясь на костыль. – Куда идти?

– В спальне, по коридору налево. – Коломиец тоже встал. – Я провожу.

– Сидите, я сам! – приказал Монах, и он послушно сел.

Монах стучал гипсовой ногой где-то вдалеке. И вдруг наступила томительная тишина.

– Что он там делает? – занервничал Коломиец.

– Не мешайте, он хочет увидеть убийцу, – сказал Добродеев.

– Что значит: увидеть убийцу?

– Он же ясновидящий.

– Я в эти вещи не верю!

– И совершенно напрасно. Олег очень сильный экстрасенс, даже с полицией работает. Да, да, с ними тоже. А вы… Вам нельзя оставаться одному, Алеша. У вас есть близкие друзья?

– Есть… как у всех. Никого не хочу видеть. Почему он… Что он там делает? – Коломиец рванулся было с кресла, но Добродеев жестом остановил его:

– Не нужно ему мешать, Алексей! Он медитирует.

Коломиец почти упал назад.

Наконец они услышали стук Монаховой ноги в коридоре, и экстрасенс боком протиснулся в дверь. Доковылял до дивана, тяжело опустился. Сидел молча, с закрытыми глазами. Потом стал раскачиваться из стороны в сторону и загудел низко и монотонно.

Коломиец ошалело взглянул на Добродеева. Тот приложил палец к губам. Прошла томительная минута, другая, третья…

Монах вдруг открыл глаза и сказал утробным басом:

– Тут плохая аура. Она все еще здесь. Она не уходила.

– Кто? – Коломиец побледнел.

– Она!

Добродеев кашлянул.

– Душа убийцы.

В комнате повисло тягостное молчание. Коломиец побледнел еще больше и, казалось, собирался потерять сознание.

– Я устал, – заявил Монах. – Я хочу уйти. Лео, подними меня!

Хозяин с видимым облегчением пошел их проводить. Монах вдруг остановился и сказал:

– Лео, сделай фотку, я с ней ночью поработаю. Сними нас с Алексеем.

Добродеев проворно выхватил айфон – сказалась репортерская выучка – и щелкнул несколько раз. Коломиец отшатнулся, забормотав что-то вроде: зачем, что вы… что вам…

– Он зарядит фотку, – сказал Добродеев. – И вы сразу успокоитесь. Поверьте, вам сразу станет легче.

…Они слышали, как он гремел замками, запирая за ними дверь.

– Ты его заикой сделал, – сказал Добродеев. – Ну что? Никаких озарений?

– Появилась пара мыслишек, Леша. Буду думать.

– А на кой черт тебе его фотка?

– Покажу в «Колоколе». Хочу проверить его алиби.

– Куда теперь? Домой?

– Я же сказал, в «Колокол».

– Прямо сейчас? Уверен, майор уже был там.

– Хочешь, позвони ему и спроси. Он с удовольствием доложится.

– Ладно, пошли, – передумал Добродеев.

Некоторое время они шагали молча. Шагали! Сильно сказано. Едва тащились. Добродееву казалось, что сопящий от усилий Монах непременно упадет, и он примеривался, как подхватить его в случае чего.

– У него есть алиби, – сказал он вдруг. – Иначе майор бы задержал его.

– Знаю, – отозвался Монах.

– Так какого черта мы туда тащимся?

– Леша, у меня после того, что я видел в трубу, после рассказа коллеги об их семейной жизни и после визита к вдовцу создалось… э-э-э… определенное мнение о нем. Хочу закрепить, поговорив с теми, кто его знает лично.

– Ты думаешь, он убийца?

– Не знаю. Не похож вроде. Слаб, суетен, легко пугается.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Добродеев. – Так куда мы в таком случае… На хрен?

– Успокойся, Лео, она подождет. Час, полтора, и ты свободен.

– Кто подождет? – спросил Добродеев после паузы. – О чем ты?

– Леша, я стар, я устал, да и двигаться стал я с трудом… как поется в одной старой песне про гнома. Но серые клетки пока бегают. Так что не надо нас дурить. Твоя супруга у мамы, тебе вчера поздно вечером звонила женщина, явно не жена, судя по твоим стонам, голову даю на отсечение, вы договорились встретиться. Уже девять, ты не проявляешь признаков нетерпения и не бьешь копытом. Так, слегка мандражируешь. Из чего я заключаю, что встреча должна произойти сегодня по-любэ… Кстати, ты ночуешь у меня?

Добродеев промолчал.

– Так я и думал. У вас вся ночь впереди, и торопиться тебе особо некуда.

– Ты не так все понял, – пробормотал Добродеев. – Не понимаю, о чем ты.

– Ага, полный дурак. Кажется, пришли. Здесь.

Перед ними висели в воздухе лиловые неоновые колокольчики. Они толкнули тяжелую дверь и вошли, с ходу попав во влажную, пропитанную запахом пива и человеческих испарений атмосферу невзыскательного питейного заведения. Сели на табуреты за стойкой. Бармен, безусый юнец, взглянул вопросительно.

– Два темных, – сказал Добродеев.

– Работаете по сменам, юноша? – спросил Монах.

– Постоянно, с семи вечера до двух утра. В понедельник выходной. А что?

– Разрешите наш спор в таком случае. Леша, покажи фотку. Этот тип часто у вас бывает?

Добродеев протянул ему айфон. Бармен взял, присмотрелся и сказал:

– Почти каждый день, ходит как на работу. – В его голосе прозвучало неодобрение. – А что?

– Это мой зять. Сестра уверена, что у него любовница. А он клянется, что ходит только сюда. Я ему верю.

– Да он не по бабам, сразу видно. И пить не умеет.

– В смысле? Вроде умеет.

– Ага, умеет! С двух стаканов пива не нажираются, чтоб до драки. Второй, здоровый лось, ему прилично врезал. Вчера. Леня выбросил их за дверь, так он еще и упирался, урод. Мужики потом сказали, он сам напросился.

– И часто он драки устраивает?

– Раньше не было вроде. У нас приличный бар, нам траблы не нужны.

– Во сколько это было, не припомните?

– Около девяти или в начале десятого. Вспомнил! Про него тут один мент спрашивал! Вы что, вместе?

– Спасибо, я так и передам сестре, – сказал Монах, сделав вид, что не расслышал про мента. – Кстати, эта будка, – он кивнул на старинную будку таксофона, – бутафория? Из музея?

– Вы чего! Работает! Специально приходят, чтобы позвонить!

– Похоже, алиби? – спросил Добродеев на улице.

– Алиби.

– Домой?

– Домой. Чего-то я подустал, Лео. Чертова нога!

Добродеев доставил друга домой и улетел по неотложным делам. Монах только хмыкнул. Он демонстративно включил свет в гостиной и сел на диван, уставясь в окно, на котором не было штор – он терпеть не мог тряпки. Даже без трубы он видел в окне напротив стриптизершу и, недолго думая, помахал ей: смотри, мол, вот он я, без маскировки, вижу тебя без трубы, а ты ябеда! Убийца, надо же! Вот так ляпнут какие-нибудь стриптизерши про тебя, что ты убийца, – доказывай потом, что не верблюд. Как это сказал майор? Твое счастье, что ты на якоре. Ну, майор, погоди!

Он потянулся за компьютером на тумбочке, скомандовав себе: ad rem![2] Информации достаточно, сейчас мы ее причешем, расставим по полочкам и попытаемся ответить на пару «визжащих» вопросов. Справа вопросики, слева возможные ответы, они же версии. На якоре, говоришь, майор? Даже несмотря на якорь, ты получишь здоровенного фитиля! Не веришь? Напрасно. Ой, как напрасно! Большому кораблю якорь не помеха. Тут мало быть опером, тут надо быть мыслителем….

Пререкаясь с воображаемым майором, Монах бодро забегал пальцами по клавиатуре.

Около четырех утра с чувством глубокого удовлетворения он отставил компьютер, помял в ладонях лицо и вытащил из-под спины подушку. Улегся, пристроив поудобнее ногу в гипсовом коконе, и уснул мгновенно сном младенца или праведника…

Разбудила его Анжелика, жена Жорика, которая гремела в кухне кастрюлями и при этом пела. Монах открыл глаза, почесал под бородой и потянулся за айфоном. Добродеев ответил сразу.

– Христофорыч, доброе утро! – закричал.

– Ага, и тебе. Ты где, на посту или еще в гостях?

– На посту. Что новенького у соседей?

– Понятия не имею. Лео, нужно кое-что проверить, сделаешь? Нам не хватает бурного финального аккорда, и, считай, фитиль для майора готов!

– Ты знаешь, кто убийца?

Как ни хотелось Монаху заявить, что знает, он протянул туманно:

– Ну… как тебе, в качестве версии очень даже. Готов?

– Что надо? – деловито спросил Добродеев.

– Запоминай! Пойдешь в храм Спасителя, спросишь отца Геннадия…

– Куда?! – не поверил своим ушам Добродеев. – В храм? Зачем? – Дальше он молчал и только слушал. Наконец сказал: – Ага, понял. Бегу. Ты не голодный?

– Анжелика уже варит свою отраву. Заскочишь по дороге к Митричу. Удачи, Леша!

– Сейчас мы умоемся и будем кушать! – объявила появившаяся Анжелика. – Кашка с молоком и медом и ромашковый чай! Опять всю ночь в трубу подглядывал? Скажу Лешке, пусть заберет, а то опять увидишь что-нибудь страшное. Тебе нельзя нервничать, Олежка, а надо больше кушать и спать, и кальция побольше, а то кость не срастется…

Монах с отвращением ел кашу, а добрая Анжелика стояла над душой и говорила без продыху: назидала, ужасалась, призывала к нормированной жизни и пыталась сосватать ему своих незамужних подружек. Как всегда…

Монах измаялся в ожидании Добродеева. Он вертел в руках телефон, усилием воли удерживаясь от звонка. Заслышав скрежет ключа, застонал от облегчения: наконец-то!

– Ну? Что у тебя? – закричал в нетерпении.

– Сейчас, только продукты отнесу!

Сияющий Добродеев появился на пороге, поднял правую руку с растопыренными указательным и средним пальцами: виктория!

– Звони майору, Лео! – приказал Монах. – Сейчас мы его сделаем!

– …Как ты догадался, что это икона? – спросил майор Мельник, рассматривая Монаха исподлобья.

Монах загадочно молчал, улыбался иронически. Насладившись мрачным видом майора, сказал:

– Жертва стала ходить в церковь, а супруг сообщил нам, что они неверующие и никаких предметов культа у них никогда не было. Это меня насторожило.

– Сообщил? Вам? Это когда?

– Вчера мы нанесли ему визит, я хотел посмотреть на него и выслушать, что он имеет сказать о ценных предметах, на которые мог позариться грабитель. Высказал предположение, что это деньги, золото, антиквариат… На антиквариате он как-то дернулся. Я надавил. Может, картина, спрашиваю. Нет. Икона? Он снова дернулся и сказал, что они неверующие, что было неправдой. Вера была верующей. Кто сказал, что маленькая ложь рождает большое недоверие?

– Все великие отметились, – сказал Добродеев. – Теперь концов не найти.

– Откуда тебе известно, что она была верующей? – спросил майор.

– От ее коллеги, Леша пригласил ее на кофе и выяснил. Неужели она вам не сообщила? – делано удивился Монах. Майор промолчал. – Кстати, это ты, майор, подтолкнул меня в нужном направлении. Ты сказал, что стриптизерша приняла меня за убийцу, помнишь?

– И ты, чтобы доказать, что ты не убийца…

– Нет! – перебил Монах. – Я тогда подумал, если она меня заметила, то могли заметить и другие. Коломиец, например. Допускаю также, что она могла ему сказать что-нибудь типа, вы там поосторожнее, а то какой-то дебил напротив смотрит в трубу. Не суть. А суть в том, что он знал! И решил сделать меня свидетелем убийства. Хитрый жук. А на вид не скажешь, тюфяк тюфяком, а с фингалом так вообще. Алиби, фингал, один свидетель с трубой и еще куча из бара, включая вышибалу Леню, который выкинул его на улицу. Беспроигрышный вариант. Бармен из «Колокола» сказал, что смирный мужик, позволял себе пару пива, не больше, а тут вдруг попер на какого-то амбала! Мол: «Смотрите, я здесь, у меня алиби, караул, убивают! Все запомнили?» Я уверен, оттуда можно уйти и вернуться незамеченным, вот он и бегал туда-сюда. От бара до его дома около семи минут. Кроме того, что-то странное было во всей истории с грабителем… Ему незачем было убивать, понимаешь, майор? Испугался, запаниковал… не верю! Даже то, что он пришел два раза подряд… В этом был определенный смысл, случайность я отбросил сразу. Мотив был!

– Зачем, кстати? Он рисковал, ты мог позвонить в полицию, – сказал майор.

– Рисковал, согласен. Он пошел на это, так как опасался, что в первый раз я мог его не заметить. Мало ли, пошел воды попить и пропустил спектакль. Потому и повторил. Чтобы наверняка. Второй дубль. Это как раз ясно. А вот еще один первостатейной важности нюанс, похоже, проскочил незамеченным. Знаешь, какой?

– Почему незамеченным? Не дураки, заметили. Грабители обычно приходят днем – меньше шансов нарваться на хозяев. А этот пришел вечером.

– Точно! Он хотел, чтобы его увидели, – сказал Добродеев. – Луч фонарика, в смысле. А как он узнал, что жена вернется раньше?

– Допускаю, он ей позвонил и попросил приехать. Причем на офисный телефон, чтобы не оставлять следы. А звонил с таксофона… Ты заметил в баре старинную будку таксофона? Это не бутафория, майор, как ты мог бы подумать, а самый настоящий действующий телефон. Можно и звонок отследить, если постараться. Я помню, как она сидела на диване и смотрела на часы. То есть он позвал ее домой… под любым предлогом – заболел, отравился, помирает, она приехала, а его нет. Она сидела и смотрела на часы, недоумевая, куда он подевался…

На лице майора появилось скептическое выражение, которое читалось как: лирика!

– А на священнослужителя как вышли? – спросил он.

– Все та же коллега подсказала. Леша пошел в храм и прямо спросил. Отец Геннадий прямо ответил. Да, мол, одна моя прихожанка обещала передать в дар старинную фамильную икону в позолоченном окладе с камешками, триста лет от роду, но не успела, так как погибла от руки преступника. Хочешь посмотреть? Он переслал Леше фотку. Леша, покажи!

Некоторое время майор рассматривал картинку в добродеевском айфоне.

– Темная какая-то…

– Триста лет! – воскликнул Добродеев. – А может, больше. Обрати внимание, позолоченный оклад украшен жемчугом и, судя по цвету, гранатами, изумрудами и сапфирами. Причем старинная огранка, кабошоны…

– Что?

– Сферическая огранка, майор. Иконе цены нет, поверь.

– И где же она в данный момент находится, по-вашему?

Монах развел руками:

– Где находится… Коломиец пошел на убийство, так как боялся, что жена отдаст ее в церковь. Допускаю, что он ее уже реализовал. Спроси у него сам.

– Спрошу, – пообещал майор. – Еще как спрошу!

– По кофейку, майор? – предложил Добродеев. – С фирмовыми Митрича. Есть пиво, будешь? За успех и сотрудничество! Щелкнули как орех, за три дня! Даже за два. Теперь осталось только найти ее.

– Майор найдет, – сказал Монах. – У него все схвачено. Осведомители, теневой рынок, антиквары… Покажешь, когда найдешь, майор? Хотелось бы взглянуть. Не чужие, сопричастны, так сказать.

Майор кивнул…

…Забегая наперед, сообщаем читателю, что икона нашлась в коллекции местного предпринимателя, человека, ни в чем предосудительном не замеченного. Он купил ее у знакомого антиквара; о том, кто владелец, не имел ни малейшего понятия и уж тем более не подозревал, что на ней кровь. Узнав печальную историю иконы, он пожертвовал ее храму Спасителя.

Монах продолжает сидеть в дозоре с телескопом в надежде высмотреть что-нибудь интересное. Нога у него болит меньше, еще неделя-другая, и снимут гипс, и тогда они с Добродеевым непременно сходят в храм Спасителя посмотреть на спасенную реликвию…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Маятник судьбы».

2

Ad rem (лат.) – по существу.

Content

Семейный детектив

Анна и Сергей Литвиновы Продавец вечности

Татьяна Бочарова Дело о пропавших ампулах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Заключение

Устинова Тяжелая ноша

Галина Романова Семейная ценность

Глава 1

Глава 2

Евгения Михайлова Обвиненная

Дарья Калинина Семья напрокат

Инна Бачинская Соглядатай

Примечания