Наталья Ракшина

Сфумато

Пролог

Невыносимо сиял на солнце снег. Под пронзительно-синим небом, исчерченным серебристыми штрихами тонких облаков, зеркалом лежала равнина, на которой редкими вкраплениями темнели участки хвойного леса, тихого и безмолвного в это суровое время года. Мороз усиливался. Мириады спрессованных кристаллов снега и льда образовали гигантское парчовое покрывало, укутавшее на зиму спящий зеленый мир. Крохотные искорки серебристых, розовых, синих и даже апельсиново-желтых оттенков играли прихотливым преломлением света, радуя взор и одновременно выжимая слезы из глаз не только от яркого сияния, но и от холода тоже.

Гигантские сумарийские кедры, столь редкие в предгорьях, служили домом или временным приютом сотням живых существ, от крохотных букашек, спрятавшихся под корой до весны, до медведей, залегших в спячку в глубоких берлогах под корнями. В этот солнечный и люто-морозный день не каждый бодрствующий зверь захотел бы покинуть свое укрытие – но только не орланы. Для них наступило время гнездования, так что на вершинах гигантских кедров было шумно и суетливо. Величавые птицы обновляли гнезда, восстанавливали пары, искали новых спутников жизни. Некоторые просто сидели на мощных ветвях, острым взором осматривая местность в поисках возможной добычи.

Для своего пропитания они не высмотрели ничего, но могли видеть, как за возможной добычей гонится кто-то другой… Человек. Не менее величавый, чем орланы – цвета его семейного стяга, черные с золотом, были хорошо известны и невольно вызывали почтение. Не менее опасный – многие старались поскорее убраться с его дороги. Не менее… Стоп! Куда более жестокий, чем орланы – ибо бессловесным тварям не свойственна та осознанная свирепость, которая входит в перечень недостатков людей, а особенно мессира Ледяных пустошей, Лодовико Ди Йэло[1] Третьего.

По спрессованному снегу раздается топот копыт, такой гулкий на морозе. Именно здесь накатан лучший санный и конный путь предгорий Сумары. Летит вперед по сияющей белизне хищный клин преследователей, одетых в черное с золотом. Десяток всадников, впереди которых на могучем вороном жеребце мчится тот, от которого орланы шарахнулись бы, если бы знали перечень приписываемых ему деяний.

Ему чуть меньше тридцати лет, но выглядит он старше; он статен и строен, широк в плечах и не обижен внешностью, с первого взгляда привлекающей внимание своей грубоватой мужской красотой, которая более желанна для прекрасного пола, нежели смазливая юная утонченность. Синеглазый брюнет с орлиным профилем и таким же взором, от которого не ускользнет ничто и никто – ни выгода, ни власть, ни враг, ни хорошенькая женщина. Несмотря на холод, он скачет с непокрытой головой, его смоляные кудри и короткая черная борода припорошены инеем. Мороз ему не страшен – мессир Ледяных пустошей зимой распоряжается магией холода по собственному усмотрению и в рамках Устава рыцарей Третьего Храма, сейчас это его стихия, не способная причинить ни малейшего вреда. Спутники Лодовико не являются магами, это его личная охрана, не менее преданная, чем верные псы. Они одеты куда теплее своего сюзерена, но в лихости, удальстве и творимом беспределе стараются не отставать.

Сейчас этот хищный клин преследователей распадается, пытаясь окружить и взять в кольцо предполагаемую добычу – теплый зимний возок, запряженный шестеркой лучших лошадей, летящих быстрее ветра. Тяжелые мощные скакуны воинов легконогим бегунам не соперники, и возница это знает, но от души подзадоривает коней ударами хлыста и криками:

– Йа-а-а! Йа-а-а!

Но что такое? Будто по волшебству, далеко впереди поднимается на дыбы не земля, нет – спрессованный белый покров. Со скрипом и треском встает пылающая на солнце стена из парящих в воздухе белых глыб и кусков поменьше; стена, окутанная клубами мелкой снежной пыли. Есть простор для маневра, есть время, но поворачивать нужно немедленно, иначе будет беда. Впрочем, она будет в любом случае, ибо поворот означает встречу с людьми, одетыми в черное с золотом.

На то и расчет.

Возница зажмурился от летящей в лицо ледяной крошки. Шестерка лошадей встала, кони храпели и топтались на месте, а вокруг, будто крылья коршунов, замелькали черные плащи, подбитые волчьим мехом. Нарядный зимний возок оказался в плотном кольце, всадники быстро спешивались со смехом и пошлыми шутками, способными вогнать в краску кого угодно.

На пожилого возницу в упор смотрели синие, как небо, глаза.

– Мессир, пощадите… у меня внуки… пожалуйста…

Пожилой мужчина повалился с облучка прямо в снег, на колени, стаскивая с головы потертую лисью шапку, ожидая удара хлыстом или, хуже того, превращения в ледяную глыбу на месте.

– Пшел вон, – сквозь зубы произнес обладатель синих глаз и смоляных кудрей, падающих на лоб слипшимися от инея черными стрелами.

Приоткрыв глаза и с благодарностью отползая в сторону, возница видел, как металлические накладки на латной перчатке рыцаря Третьего Храма стремительно обрастают ледяной броней, а потом правый кулак с утроенной силой врезается в дверцу возка, выламывая ее с хрустом. Мессир Лодовико Третий не стал утруждать себя поиском кожаной петли, за которую нужно просто потянуть, чтобы дверца открылась.

Наружу вырвался теплый воздух – в глубине нарядного возка было уютно, там работало заклинание Зимнего очага, обеспечивающее комфорт в пределах разумного. Внутри находилась та, ради которой погоня и затеивалась, – хрупкая белокурая девушка с косами, обвитыми вокруг головы, одетая в громоздкое зимнее платье из плотной шерстяной ткани темно-синего цвета, подчеркивающее белизну ее кожи. При треске и грохоте выломанной с мясом дверцы она отпрянула к стенке возка, обитой разноцветным войлоком, но летящие щепки, кусочки стекла и фрагменты ледяной брони с латной перчатки ее даже не задели. Сейчас она видела перед собой разгоряченное скачкой мужское лицо и чувствовала, что против воли ее щеки заливает бледность, а к горлу подступает комок слез, порожденных отчаянием.

– Далеко собрались, мэйс Бьянка? – спросил преследователь резким, низким и довольно-таки злым голосом, от которого отчаяния у белокурой девушки как-то не поубавилось.

Ответить было нечего. Говорить о том, что потеряла голову, пытаясь сбежать от того, кого считала мертвее мертвого, бессмысленно. Хотела пересечь границу Сумары, пренебрегая семейной честью, брачным договором, наследством – чем угодно, только подальше отсюда! Рассчитывала стать нищей и свободной от всего… Не получилось.

Мессир Ледяных пустошей подал своей законной добыче руку, приглашая выйти. Девушка едва притронулась к ледяной перчатке, морщась при покалывании в пальцах, перерастающем в боль от соприкосновения с лютым холодом магии. Тут же неслышно подступил кто-то из свиты рыцаря Храма, набрасывая девушке на плечи роскошную длинную накидку из золотистого меха редких сумарийских соболей. На голову опустился капюшон, невесомо-легкий, но способный оградить драгоценную добычу от любой стужи. Губы синеглазого мужчины тронула усмешка.

– Не очень подходит к цвету платья. Моя промашка, мэйс Бьянка. И такие простенькие платьица отныне вы носить не будете. Это тряпье для жены мещанина, оскорбляющее мой вкус.

Девушка вскинула свою белокурую головку, избавляясь от мехового капюшона. Она полностью овладела собой, ее учили этому давно и тщательно. Ее готовили к будущему замужеству с чудовищем, вышколив как породистую лошадь. Никто не увидит ни отчаяния, ни слез.

– Я предпочла бы продолжить путь в своем простом платьице. Без вас.

Ответом стал пренебрежительный смех. Ни слова не говоря, Лодовико подхватил беглянку на руки, усаживая в седло своего скакуна и легко вспрыгивая сам.

И никто из участников сцены так и не заметил, насколько напуганы они оба. Она – потому что не ожидала увидеть живым того, чей облик преследовал ее в страшных девичьих снах. Он… А он был напуган не меньше, ибо тщательно и умело, но так неохотно выдавал себя за того, другого, лежавшего сейчас обезображенным в холодной могиле.

И если бы наш синеглазый подменыш, в общем и целом неплохо справившийся с ролью, имел хотя бы какой-то опыт в организации нападений и похищений хорошеньких девиц, кроме театральных постановок, он бы заметил странную вещь, когда выбивал дверцу. Та была закрыта не изнутри, а снаружи. Девушка не просто пряталась в возке.

Ее заперли.

Усиливался мороз. Клонилось к закату кроваво-алое солнце. Удалялись от финальной точки погони всадники в подбитых волчьим мехом плащах. Все только начиналось – и для белокурой девушки, тихонько плачущей под прикрытием мехового капюшона, и для подменыша, который скрипнул зубами и в который раз мысленно проклял себя за то, что ввязался в эту историю.

Глава 1

Лучшая труппа королевства

Сумара!.. Кто не мечтал стать ее подданным? Властная, самодостаточная, такая огромная – не в пример соседним королевствам. И южный Гала́нт, насквозь пропахший морем, вином, чесноком и рыбацким по́том, и восточная змеино-лицемерная Шилса, торгующая девами для утех, благовониями и ядами, и многие другие королевства, княжества, республики и республички – они так малы и зависимы при всей своей кажущейся свободе! Ибо достаточно нескольких взмахов кисти по холсту или пера по бумаге – и вот уже прибрежные воды Галанта взбунтовались, пожирая побережье подобно неуправляемым монстрам, Шилса задушена жарой и истерзана кровососущими насекомыми, а в какой-нибудь крохотной республике одним дождем обошлись для смены власти. Осталось понять, кто машет кистью…

Известно кто! Кто-то из рыцарей Храмов, после заседания Совета, расписывающего все перспективы управления погодой и силами природы, от живых до неодушевленных. Нет в королевстве Сумара короля, уже два века как нет, а правит ее необъятными землями Совет Трех Храмов, поклоняющихся разным божествам. Первый Храм почитает Пана, чья длань простерта над каждым существом, от едва заметной глазу букашки до левиафана океанских глубин. Второй Храм служит богине Терре, во власти которой воды, почва, камни и раскаленная сердцевина земной тверди. Третий же Храм поклоняется непостоянному Эолу, покровителю погоды и климата в целом. Таким образом, все живое и неживое повинуется действиям рыцарей-магов, да так, что не бывает в Сумаре страшных недородов, частых нападений вредителей на посевы, а хищников на стада. Каждая тварь под небом и под водой знает свое место, а природные катастрофы обойдут гигантские просторы королевства стороной. Вот так. И возьмут рыцари-маги за это благоденствие звонкой монетой, только плати вовремя.

Народ же сумарийский, как известно, вовсе не задним умом крепок, а на язык меток, он-то и дал рыцарям-храмовникам соответствующие прозвища.

Первый Храм – «зверопасы». Второй – вроде как «землегрызы» неплохо прижилось. Третий – «дождеплюи», а что, тоже словцо звонкое! Все любя, все любя! Только вот в присутствии рыцарей кидаться словечками нежелательно, за такое и язык отрезать могут. Рыцари шуток-то не разумеют – зря, что ли, отступились они от остальных божеств, распоряжающихся чувствами самыми разными, от любви до ненависти, – да и чувством юмора заодно. Нет, господа храмовники сами от чувств не отказались, это им не по силам, они такие же смертные и слабые люди, как и все прочие. Но в брак вступают и обзаводятся потомством далеко не все из них, а многие стараются себя сдерживать и ограничивать, ибо сильные эмоции и душевные порывы мешают совершенствовать чистое искусство, идущее рука об руку с магией.

Живопись – вот то самое искусство.

Да не какой-нибудь лубок с ярмарки, и не портреты на стенах богатых замков, и даже не роспись сводов Главной сумарийской капеллы, поражающая гостей королевства настолько, что среди них известны случаи потери сознания от непостижимого восторга. Нет. Тот, кто творит высшую магию, обязан владеть особой техникой живописи под названием «сфумато», стирающей границы между реальностью и грезами, обволакивающей дымкой контуры предметов так, что их можно вынести за пределы холста – или поместить туда. Да что там холста! Простой набросок, сделанный на обрывке пергамента обломком грифельного мелка, может стать проводником к чуду, если к нему приложил руку высокородный рыцарь-маг или тот, кто прошел полный цикл обучения мастерству при одном из Храмов. А что? Земля Сумары на таланты богата, и в школах, открытых храмовниками для пополнения рядов подмастерьев и мастеров, можно видеть детей незнатных горожан, ремесленников, торговцев и пахарей, а то и вовсе подкидышей из сиротских приютов.

Постижение мастерства не обходится без соблюдения важнейших правил. Первое – на обучение никогда не возьмут иностранца, ибо секрет магии живописи должен остаться государственной тайной и монополией Сумары. Это же статья дохода! Второе – на ведущей руке каждого, кто овладеет искусством сфумато, ставится невидимая глазу магическая метка одного из Храмов – как подпись под контрактом. Печать Леонардо, так ее называют. Связь Печати и каждой работы мастера нерушима, по ней всегда можно найти автора, и если тот наделает бед (например, употребит магию для колдовства во вред ближнему или отправится самовольно управлять погодой куда-нибудь в солнечный Галант), не сносить ему головы. Впрочем, голову-то не тронут, но лишат незадачливого живописца самого ценного – глаз и рук, и будет он просить милостыню до конца дней своих, оставшись никчемным калекой. Третье – если ученик не прошел всех ступеней посвящения, а среди них есть и тайные, особые для каждого из Храмов, – то нет у него права ни на Печать, ни на деятельность в качестве мага, тут не на что рассчитывать. Пусть идет в обычные художники, чьим уделом, в зависимости от таланта, могут быть и грошовые лубки, и портреты за сотни гольдано, и роспись сводов Капеллы вкупе с реставрацией, ибо ведется и то и другое уже две сотни лет. И маляры нужны, кстати, тоже.

Плоды применения сфумато можно узреть в самых разных сферах бытия и порой там, где особо никто не ждет. А если дождется да увидит, то будет знать следующее: тот, кто может позволить себе сфумато, – зажиточен и успешен, ибо стоит эта магия дорого. А еще у него фантазия хоть куда, ибо порой область применения сфумато никакого отношения к деятельности Храмов не имеет.

Так думают и жители города Фьоридо, традиционно становящегося столицей Сумары на осенне-зимний период, валом валя на очередное представление странствующего театра, запоздало завершающего осенний сезон гастролей в самом начале первого зимнего месяца – по просьбам главы Магистрата, не желающего оставить город без полюбившегося развлечения. Ой-ой, да кто же не захочет увидеть спектакль, где все декорации оживают по мере развития сюжета пьесы, над залом пролетает чуть ли не всамделишный дракон, сцена вдруг обрастает настоящим лесом или заменяется стеной воды, каким-то чудом не обрушивающейся на зрителей! А прочие чудеса, вроде порхающих по залу живых бабочек или ярких тропических птиц? А сменяющие друг друга картины местности, если надобно показать бешеную скачку? А чертоги с бесконечными залами? Где вы такое еще увидите – разве что в следующем году, когда лучшая труппа королевства (они сами себя так назвали, но никто и не спорит) сочтет нужным посетить ваш городишко, или где вы там живете.

– К нам, к нам! – зазывают верткие мальчишки и девчонки в ярких костюмчиках. – Последняя гастроль!

Но нет, в мелкие городишки лучший театр Сумары вряд ли приедет, возни много, а финансового выхлопа – голубь какнул, одна срамота. Вот и тянутся во Фьоридо любители зрелищ, порой целыми семьями. Место-то в театре всем найдется – и дорогие билеты в партере по десятку гольдано ценой уйдут влет, и амфитеатр раскупят за нитенсо[2], от пяти до двадцати за место. На галерку же в конце сезона и вовсе пускают задаром, без платы в обычный один медяк, там можно стоять и толкаться сколько душе угодно, лишь бы не раздавить друг друга. Так что милости просим, сегодня в последний раз дают любимую пьесу почтенной публики: «История любви девы Инес и славного разбойника Альдо». Разумеется, к третьему акту дева таковой не останется, а упомянутому разбойнику предстоит пройти путь от бесстыжего похитителя юных знатных девиц до супруга капризной красавицы, покоренной, перевоспитанной и в финале отдавшей предпочтение вольной жизни со своим похитителем.

Огромный столичный театр полон. Ни у кого нет сомнения, что в этот вечер кассу ждет прекрасная выручка, а пятеро крепких парней, владеющих короткими мечами и метательными ножами лучше, чем столовыми приборами, присматривают за туго набитыми звенящими мешочками. Содержимое их распределяется согласно контрактам с актерами и всей обслугой театра, от постоянной до нанятой в городе на время гастролей. Недовольным не останется никто, включая тех самых крепких парней. У них ведь есть еще обязанность – охранять полсотни бесценных картин-сфумато, оживающих в качестве декораций для спектаклей, и стоят эти картины баснословно дорого. Разумеется, они застрахованы, и не зря.

Вы знаете, кому приписывают их авторство? Самому Гвидо Алмазные Пальцы! Личность почти мифическая, ибо нет равных его таланту ни среди живых, ни среди мертвых, поскольку автор полотен упокоился с миром. Его художественное и магическое наследие бесценно, а картины можно встретить в запасниках всех Храмов (случай исключительный!) – и даже вне оных. Этот случай тоже особый, потому что собраны картины-декорации в одних-единственных руках.

– Пабло! Шевелись! Смотри, складки занавеса смяты, как платье у дешевой девки. Поправь немедленно! – слышится громовой голос откуда-то из кулис.

– Да, Марко! – откликается Пабло с почтением. – Уже бегу!

В ответ слышится одобрительное ворчание, а громовой голос становится тихим и ласковым, потому что теперь обращен к женщине, да какой хорошенькой…

– Амалия! Если вы не ослабите шнуровку платья на вашей чудесной, обольстительной осиной талии, то задохнетесь к концу первого акта, а ваши грудки, эти божественные яблочки, просто вывалятся из корсажа. Что я буду делать без своей примадонны? Пойду по миру с протянутой рукой, ибо заменить вас невозможно!

Примадонна розовеет от смущения и удовольствия. Обладатель голоса вне действия пьесы к яблочкам ни разу не прикоснулся, а мог бы, ему намекали неоднократно.

– Марко… – Красотка Амалия вздыхает и соглашается на все, глядя куда-то в кулисы безнадежным влюбленным взором. – Только ради вас.

– Умница.

Теперь ласковый голос снова меняется, переключаясь на сугубо деловой тон, ведь разговор ведется с казначеем.

– Маурицио! Готовьте сезонные расчетные листы для всех. Не забудьте приписать сверх обычной платы двум рабочим сцены – тем дуракам, которые упали со строительных лесов.

– Эх, Марко… – бурчит пожилой казначей. – Я бы не отсыпал им ни нитенсо сверху. Кто велел им лазать без страховочных тросов? Чай не обезьяны из галантской сельвы, должны соображать.

– Вот именно, не обезьяны. Те умнее. А этим дурням придется кормить зимой свои семьи. Делайте, что я сказал.

Казначей молча и уважительно склоняет голову. Он знает, что хозяин театра не ограничится тратой серебра на пострадавших рабочих. Тот, кого зовут Марко, отправит в городской приют дежурный еженедельный мешок хлеба и сладостей – для тех самых мальчишек и девчонок в ярких костюмчиках, что работают зазывалами на городских площадях. Хозяйка приюта молится на него, как и ее подопечные, которые увлечены новым делом и реже шарят по карманам и поясным кошелям зевак на ярмарке.

Кажется, все любят и уважают Марко. Кстати, а кто он такой? Да вон он, широкими шагами торопится в гримерку. Марко Синомбре[3] собственной персоной: хозяин театра, автор всех пьес, импресарио, исполнитель десятка главных и второстепенных ролей, да к тому же единственный (по слухам) наследник коллекции полотен-декораций сфумато, написанных Гвидо Алмазные Пальцы. Седьмая вода на киселе, троюродный внучатый племянник, но завещание великого мастера было составлено в его пользу. Гвидо странствовал по всей Сумаре, нигде не задерживаясь и не афишируя своей личности. Его вообще толком никто не знал в лицо, разве что рыцари Храмов самого высокого статуса – Командоры. Не сохранилось ни единого портрета, а смерть его окутана тайной. Много лет ходят слухи, что Гвидо и не умирал вовсе, а переселился в свой собственный мир, созданный на одном из полотен. Но где оно, как выглядит, зачем было написано – никто не знает.

Врут, скорее всего. О самом Марко Синомбре тоже мало что известно, кроме того, что бывшему сироте из приюта повезло, как немногим, когда на него свалилось наследство. Распорядился же он им грамотно, тут не придерешься. Счастливчик, хоть и Безымянный.

– Марко, – выжидательно мурлычет Амалия под дверьми гримерки, – нам пора.

Да-да, сейчас погасят факелы, пора начинать спектакль, а Марко сегодня в роли горячего соблазнителя Альдо. Самая зрелищная сцена стартует с первых секунд поднятия занавеса – та самая бешеная скачка по лесу, с остановкой кареты, дракой, выбиванием дверцы и похищением девушки. Только исполнителю главной роли осталось нанести особый грим…

Вот он, стоит перед зеркалом. Настоящая внешность молодого мужчины, носящего говорящую фамилию Синомбре, не отличается красотой. Он высок, жилист и худ, сутуловат. У него тяжелый размашистый шаг, лишенный величавой поступи аристократов – парень-то наш вроде как из простых (по крайней мере, все в этом свято уверены). Высокий лоб с острыми залысинами по линии светло-русых волос, скуластое невыразительное лицо, серые глаза, ничем не примечательный нос и тонкие губы – вот и все описание. Если вы мужчина, то вряд ли станете рассматривать обладателя внешности как соперника; а если женщина – то вряд ли захотите иметь такого возлюбленного.

Но! Только пока этот тип не заговорит. А говорит он великолепно, как и декламирует стихи. Можно сказать, не просто говорит, а околдовывает речью. За словом в карман не лезет, проявляя грубоватый меткий юмор в беседе с мужчинами и расточая неуловимо изысканные комплименты женщинам. Поет, аккомпанируя себе на лютне, виртуозно лаская ее струны длинными, тонкими, но такими сильными пальцами. Эти пальцы в случае необходимости не менее ловко берутся за меч, так что парочке (ой, минимум двум десяткам) обманутых мужей – обладателей ветвистых рогов – так и не удалось поквитаться за обнаруженные в покоях жен веревочные лестницы. Точный возраст Марко никому не известен (разве что ему самому), он вроде бы приютский подкидыш – от двадцати пяти до тридцати лет. Но все это теряет значение, когда он преображается для выхода на сцену.

Три портрета-сфумато, написанных Гвидо Алмазные Пальцы, служат гримом для хрупкой магии перевоплощения на несколько часов. Эти портреты хранятся в особом кофре, ключ от которого Синомбре всегда носит на цепочке под одеждой и не доверяет никому. Три образа героев: пылкий красавец-любовник, умудренный сединами старец и потешный уродец-горбун – личины используются Марко только для выхода на сцену, для этого есть специальное разрешение Магистрата, оформляемое через особый запрос в Совет Храмов заново во время гастролей в каждом городе. Иначе нельзя, за самовольное использование сфумато по головке не погладят.

– Иду! – быстро откликается Марко на зов своей примадонны, жаждущей прикосновения его тонких сильных пальцев к своим крепким яблочкам хотя бы в процессе представления.

И он выходит. Смоляные кудри. Орлиный нос. Мужественный подбородок с ямочкой. Косая сажень в плечах. Амалия тает под его взором – так будет и со всеми представительницами прекрасного пола в зале, от знатной мэйс до вертлявой торговки-лоточницы, снующей с орешками и цукатами между рядов кресел и скамеек. И многие мужчины захотят быть похожим на бесстрашного обаятельного разбойника, забыв о том, что он всего лишь актеришка.

Но все они – и зрители, и актеры, и дюжие охранники, и зазывалы, и все-все не знают крайне важных вещей, тайну которых Марко Синомбре намерен пронести сквозь свою жизнь и затем прихватить с собой на тот свет.

Изначально не было никакого Марко Синомбре. У него от рождения совершенно другая фамилия, не имеющая отношения к прозвищу приютского сироты. Нет официального наследника знаменитого Гвидо, а завещание поддельное. А как же те самые полотна, спросите вы, холодея от возможной догадки, и будете тысячу раз правы. Только не произносите этого вслух, иначе театр останется без хозяина.

Гениальный маг-живописец, создавший множество декораций-сфумато, только что вышел из гримерки. Все картины, охраняемые дюжими парнями, – подделка, как и магические оттиски Печати Леонардо на них, указывающие на авторство великого Гвидо Алмазные Пальцы. А в личном кофре Марко Синомбре не три разрешенных Магистратом портрета, а десяток. Так, на всякий случай – вдруг придется круто изменить жизнь и исчезнуть. У самого-то Марко никакой Печати Леонардо нет и в помине, не имеет он права на магию сфумато, он преступник с точки зрения всех трех Храмов и гражданских властей заодно…

Спектакль начался. На сцене разворачивалась та самая безумная скачка, полюбившаяся публике. Слышались крики, рукоплескания, бурные восторги и сдержанные одобрения. А из полузатененной ложи, предназначенной для самых богатых и знатных театралов, за действием наблюдал один-единственный зритель, хотя ложа была рассчитана на десять персон. Он выкупил ложу за огромную сумму в триста гольдано – так же как сделал и вчера вечером. Крепкий старик в черных с золотом одеждах – смуглый, седобородый, с крючковатым хищным носом и властным, умным, полным колючей злой иронии взглядом. Была и третья составляющая во взгляде – тщательно подавляемое отчаяние. Его левая сухая кисть с узловатыми пальцами (безымянный был украшен брачным перстнем с турмалином) сейчас лежала на бордюре ложи, выступая из полумрака, как будто отрезанная от тела безвольная часть, но вот и она исчезла.

Старец убрал руку, досмотрел до конца сцену погони и высидел в ложе почти весь первый акт целиком, бдительно присматриваясь к игре Марко в роли разбойника и соблазнителя. А затем с достоинством покинул здание театра в сопровождении двух дюжих стражей в подбитых волчьим мехом плащах.

Глава 2

Хороший рыцарь – мертвый рыцарь

– Эолова башка! Как я устал!

Марко со стоном повалился на низкий диванчик в своих комнатах на постоялом дворе тетушки Элегии, старой девы с рейтарской выправкой, доставшейся этой достойной даме по причине сугубо отцовского воспитания.

Он имел полное право так говорить. В последний день гастролей Марко пришлось подняться в пять утра, поскольку, будучи хозяином всей своей театральной империи, он был обязан завершить массу важнейших дел, прежде чем приступить к исполнению главной роли в вечернем представлении. Он успел все: и расплатиться в лавках, и снести свои личные сбережения в парочку банков, где меняли золото на боны и именные выписки, и подмаслить кое-каких чиновников (если не задобрить их по мелочи, в следующий раз запросят за аренду городской недвижимости втрое больше), раздать указания всем своим подчиненным, чтобы каждый винтик в хорошо отлаженном механизме работал как положено. Тетушка Элегия, хозяйка постоялого двора, с удовольствием позволяла арендовать свои помещения для театра на весь сезон – от гостевых комнат до конюшни, – потому что пестрая актерская братия подчинялась железной дисциплине, установленной Синомбре раз и навсегда. Он не церемонился с нарушителями, рассчитывая в тот же день и выставляя вон из труппы, а потому нарушителей не было давно.

За окнами с толстыми дутыми стеклами мягко летели хлопья снега, кружившиеся в свете факелов, на которые по установленному обычаю в складчину раскошеливался весь квартал, считающий себя приличным и более-менее зажиточным. Зима – время для гастролей по теплым южным окраинам Сумары, поближе к бесшабашному Галанту, только репертуар надо чуток сменить. У тамошнего народа кровь горячая, да и галантцы из разряда аристократии подтянутся полюбоваться на пьесы в декорациях-сфумато, а эти господа отличаются вольными нравами. Трагедии и драмы долой! Да здравствуют комедии и легкомысленные любовные истории с обилием песен и непременной фривольной составляющей!

Только вот есть одна загвоздка: надо было выезжать из Фьоридо раньше недели так на три. Засиделись артисты, потому что репертуар шел на ура, а доход превысил возможные ожидания. Часть труппы и вовсе теперь захочет отдохнуть неделю-другую, насладиться сезонной премией и пожить на широкую ногу. Повозки с реквизитом и женщинами – от примадонны, пяти актрисочек второго плана и плясуний до белошвейки и поварихи тоже вскачь не полетят. Путь-то займет почти месяц, ибо впереди еще и горный перевал, пролегающий от южной окраины Ледяных пустошей практически до границы с Галантом. Перевал этот, скорее, представляет собой невысокие остатки горного плато со срезанной верхушкой – над этим немало потрудились в свое время рыцари-«землегрызы», наладившие прямой путь между двумя королевствами. Не будь перевала, пришлось бы двигаться в объезд горной цепи, которую из-за камнепадов и селей не зря когда-то называли Убийцей Путников.

Сейчас там никто не гибнет. Горы укрощены, а хозяева суровых Ледяных пустошей, род Ди Йэло, по двустороннему договору Сумары с Галантом контролируют смертельно опасную зимнюю погоду на перевале – дабы торговые караваны беспрепятственно могли двигаться в обе стороны даже в холодное время года. Но как ни крути, дорога время отнимет. Путешествуй Марко в одиночестве, он бы втихаря прибегнул к сфумато, сократив путь от пейзажа к пейзажу (такое можно вытворять только рыцарям Храмов по разрешению своих Командоров), но с толпой народу дельце не провернуть. Погода же Марко вовсе не указ, не указ. Но – тсс, этого никому знать не нужно.

Кстати, о Ледяных пустошах…

Фьоридо взбудоражен не только последними театральными представлениями. Прямо скажем, если бы не риск виселицы и прочих возможностей расстаться с жизнью, горожане (независимо от принадлежности к сословиям) могли бы и народные гуляния устроить. Интересные новости путешествуют быстро: вроде как пятого дня расстался со своей нечестивой жизнью сам Лодовико Ди Йэло Третий, нынешний мессир Ледяных пустошей. Владения рода Ди Йэло прилегают вплотную к округу Фьоридо, они воистину огромны. Случился у Лодовико поединок со старшим сыном Командора Первого Храма, да и ухайдакали рыцари друг друга насмерть.

– Причина? – вполголоса шушукались обыватели по трактирам.

– Да кто их разберет, благородных! С жиру перебесились, поссорились из-за бабы, нахамили друг другу, перешли дорогу в финансовых или политических интересах – все что угодно.

Правда, сына Командора, мессира Томазо Де Лаго[4], искренне жалели, занеся его смерть в личную безразмерную копилку грехов Нечистого во плоти, мессира Лодовико. Томазо никому не сделал зла и любил жизнь во всех ее проявлениях. На теплых плодородных равнинах, принадлежащих его роду, снимали обильные урожаи трижды в год, земли были полны живности. А какую красоту он навел: хоть лес, хоть роща, хоть луг, хоть озеро – загляденье! И налоги Де Лаго брали щадящие, не в пример жадной семейке Ди Йэло.

Только ненависть не разбудишь одними высокими налогами. Мессир Лодовико прославился по полной, да не лучшим образом. Ему приписывали громкие заказные убийства неугодных – с помощью стали или яда (включая вероломное нападение на собственного старшего брата); смертельные или финансовые подставы парочки приятелей (рыцарей Третьего Храма, стремительно делающих карьеру в Совете); похищения хорошеньких девиц. Да если бы только простолюдинкам подолы задирал, а то ведь высокородным мэйс во время весеннего карнавала нельзя было полагаться даже на охрану из слуг и собственных братьев – охрана будет перебита, а девушка обесчещена.

Все, что творил Лодовико с юных лет, покрывал и оправдывал его собственный отец, Армандо Ди Йэло, сделавший младшего сына наследником после странной смерти старшего. Слепая отцовская любовь сносила все – тем более что в молодости, по слухам, сам Армандо тоже не был образцом благонравия. Пять лет он продержался в Командорах Третьего Храма – а потом, после рождения младшего сына и какой-то непонятной беды, случившейся с женой, вдруг ушел в отставку и занялся воспитанием детей. Какие плоды принесло его воспитание, судить было можно по бесчинствам Лодовико, названного так по имени прадеда.

А имя это пока что чтили и помнили. Лодовико Второй был великим мастером сфумато. Он входил в число тех рыцарей, что свергли жестокого короля-чернокнижника и уничтожили призванные про́клятым родом демонические силы, требующие все новых человеческих жертв в умирающем, истерзанном стихиями и злой волей мире. Мир выстоял. С тех пор и правил Сумарой Совет, а потомкам рыцарей-освободителей навечно были завещаны Уставом каждого Храма места в этом Совете. Согласно местам – и немалые обязанности. Каким бы чудовищем ни был мессир Лодовико, управлять зимним холодом в гигантском климатическом коридоре Ледяных пустошей должен именно он – и этой обязанности и присяги перед Храмом он не нарушал никогда.

Но причиненное им зло осело в свежей человеческой памяти жирным налетом грязи на стенках закопченного котла. А тот факт, что он был убит за пару-тройку недель до собственной свадьбы, и вовсе заставлял простой люд тихо радоваться за несостоявшуюся невесту. Договорной брак был заключен на бумаге, едва малышке исполнилось три года – так часто поступают знатные семьи, не желающие разбазаривать веками накопленное добро. Невесту начали жалеть, и уже давно. Сама она тоже не могла не знать о репутации жениха, а потому должна была готовиться к худшему. Похищенные Лодовико девушки частенько теряли разум – таковы были печальные последствия его несдержанной жестокости. Его старательно избегали даже самые высококлассные куртизанки, берущие плату по сотне гольдано за ночь, а черные с золотом одежды древнего почтенного рода Ди Йэло стали ассоциироваться с неуправляемым жестоким хищником.

– А он точно сдох? – снова и снова задавались вопросом обыватели не только в трактирах, но и в убранных гобеленами залах богатых палаццо.

И важные ответные кивки головой тех, кто считал себя в курсе последних новостей, были восприняты с тщательно скрываемой (а кое-где и неприкрытой) радостью. Может быть, рыцари и вздохнули с облегчением после того, как из их рядов исчезла самая паршивая овца, но Устав не позволяет им терпеть оскорбление памяти друг друга. Осенью и зимой цвет рыцарства Храмов находится во Фьоридо и окрестностях вместе со своими Командорами. Так что веселитесь, господа, тихонько, без демонстрации восторга – а то ведь до плахи во внутреннем дворе Магистрата недалеко.

Вот в какие дни завершал Марко Синомбре свои гастроли во Фьоридо. Теперь он лежал на диванчике, стащив сапоги и с наслаждением закинув свои длинные жилистые ноги на спинку предмета мебели. Ноги-то гудели, побегали с пяти утра до позднего вечера.

– Пабло! – заорал Марко. – Беги на кухню к Элегии, неси, что осталось поесть!

– Уж для вас-то останется! Сейчас все будет! – заверил тот самый Пабло, что поправлял кривые складки на занавесе.

Щуплый черноглазый парнишка пополнил ряды театральной братии в свите Синомбре четыре года назад, перед началом зимнего турне по южным городам. Дети-то в сиротских приютах частенько появляются из-за банальных и страшных вещей – усобиц знатных семей, вспыхивающих быстрее, чем успевали вмешаться высшие рыцари-храмовники, владеющие теми или иными землями. А на юге Сумары, где до сих пор много значили законы кровной мести, вместе с заварившими убийственную кашу дворянчиками порой бывали вырезаны целые деревни. Путь каравана театральных фургонов пролегал мимо страшного пепелища одной из таких деревень. Марко тогда стиснул зубы и подумал: вместо того чтобы летом малевать пейзажи залитой солнцем пашни с золотыми тугими колосьями, где просматривается каждое зернышко, местный мессир из «зверопасов» мог бы силой приструнить зарвавшуюся в своей гордыне аристократию, по осени устраивающую локальные войны с помощью своих вилланов.

Урожай сам-сто сгнил на корню. Некому было его убирать осенью, за оружие хватались даже женщины, мстящие за убитых мужей. Мстить собирался и единственный обитатель заброшенной деревни – тощий злой мальчишка, ночью решивший подкрепить свои силы курицей, украденной у артистов, которые остановились на ночлег в чистом поле.

Кто-то из крепких парней, выполнявших функцию охранников, выловил ночного воришку без особого труда, выяснил намерения (своровать курицу – наесться досыта – вырасти – отомстить обидчикам) и надавал по шее.

– Мститель, тоже мне! Марко, что делать с этим оборвышем?

Ничего не ответил Синомбре, только молча кивнул в сторону костра, откуда слышался женский и мужской смех, музыка лютни и арфы и струился такой вкусный запах позднего ужина – не только жареной курицы, но и сытной похлебки. Тощего мальчишку накормили и дали ночлег, будучи уверенными, что поутру недосчитаются какого-нибудь мелкого имущества, но… Утром Синомбре проснулся, поеживаясь, вылез из-под полога фургона и обнаружил, что ночной воришка яростно начищает его сапоги, оставленные около колеса. Да столь усердно, что вот-вот протрет дырку в дорогой галантской коже.

Вот так и остался Пабло при театре. Вырос, оброс здоровым и крепким юношеским мясцом, выполнял поручения, помогал с лошадьми и реквизитом. В Марко он души не чаял, готовый сорваться с места по первому зову. И, наверное, если бы вдруг всплыли темные делишки хозяина с незаконным сфумато, да узнай Пабло об этом, – легко дал бы себя изуродовать, отдав руки или глаза.

А вот сбе́гать на кухню он не успел и вернулся к хозяину с важным мальчишкой-посыльным в зеленом камзольчике. От кого пришел щеголеватый отрок, Пабло прекрасно знал.

– Марко! – кивнул он на посыльного и не удержался от того, чтоб не скривить непочтительно губы. – Тут к тебе от этой.

– Не от «этой», – надулся отрок так важно, что Пабло (посыльный едва доходил ему до плеча) захотелось пнуть того под зад, обтянутый зелеными же штанцами. – А от мэйс Оттавии!

Назвать Оттавию Вега «мэйс» можно было только из очень большой вежливости. Сия дама полусвета владела высоким и светлым палаццо и роскошным парком при нем неподалеку от постоялого двора Элегии, в восточной части города. Там были сосредоточены мелкие банки, игорные дома, лавки торговцев и… дома увеселений тоже. У Оттавии по вечерам собирались лучшие куртизанки Фьоридо, а также певцы, поэты, художники и прочие творческие личности. И настоящие господа благородного происхождения и дамы порой тоже – но часто с огромными предосторожностями и максимальным сохранением инкогнито.

– Вас приглашают на приватный спектакль, мессир Марко! – прогнусавил одетый в зеленое посланец, раздувшись от важности так, что желание Пабло относительно пинка существенно усилилось.

Синомбре же только прыснул в кулак, принимая на диванчике сидячее положение.

– Я такой же мессир, как красотка Оттавия – мэйс.

Выражение «приватный спектакль» могло означать что угодно – от чтения куртуазных баллад для какой-нибудь перезрелой вдовушки, жаждущей сугубо платонического общения, до исполнения коротких непристойных любовных песен по просьбе молодой прелестницы, сбежавшей под крылышко к Оттавии от старика-мужа – на один вечерок, под видом выезда к модистке. Второй вариант приватного спектакля часто заканчивался горячим интимным продолжением, а женщин Марко любил не меньше, чем театр, и они отвечали ему такой же пылкой страстью. За чтение баллад для почтенной аудитории платят звонкими гольдано, а талант Марко оценен по достоинству, тут пахнет кошельком с той же сотней. За непристойные песни воздают сладкими и жаркими объятиями. Всему свой гонорар в этом мире.

– Пабло, – подмигнул Марко, – готовь ванну и чистое исподнее! Стряпню тетушки Элегии оставим на утро, а сейчас пошли кого-нибудь в таверну к Марио за порцией морских гребешков на гриле да с перечным соусом. Мало ли что, я должен быть в форме.

Отрок в зеленом слегка поклонился.

– Что передать мэйс Оттавии?

– Передай, что мессир Марко прибудет через час.

Отрок поймал на лету брошенную медную монетку-купро и шустро исчез за дверью практически одновременно с Пабло, вслед которому летело напутствие:

– Да скажи, чтоб не вздумали класть в соус чеснок!..

Не хотелось бы испортить приватный спектакль чесночным выхлопом, подумал Марко Синомбре и поторопился совершить омовение. А то мало ли что может приключиться нынче ночью…

Он был дальновидно прав. Только ошибся в характере приключения.

Извилистые улочки, мощенные гладкими серыми плитами, покрытыми первым тонким ледком, коротким маршрутом привели мужчину в знакомый уголок города, где в обрамлении извилистых, одетых в кружево камня каналов раскинулся парк. Естественно, по пятам следовал верный Пабло, не расстающийся в темное время суток с крепкой дубинкой и длинным охотничьим ножом на поясе. Крестьянский сын, он не одобрял ночных похождений хозяина, будучи уверен, что у дорогих девок из роскошного квартала под юбками те же самые прелести, что и у размалеванных посетительниц придорожных кабаков, а значит, все это сплошное надувательство и пустая трата времени. Но решения и поступки хозяина не обсуждаются.

В белесом танце падающих снежинок парк близ палаццо госпожи Вега представал перед посетителями нарядной кокеткой, кутающейся в пуховую шаль. Аккуратно подстриженные лабиринты из вечнозеленого кустарника, благоухающие особым ароматным маслом светильники, посыпанные черным привозным песком с побережья Галанта дорожки – все говорило о вкусе и достатке хозяйки, чей веселый голос слышался из арочной галереи, по прихоти архитектора расположенной не во внутреннем дворике особняка, а окружавшей его.

Оттавии Вега недавно исполнилось сорок лет. В этом возрасте многих куртизанок ждет неизбежный закат ремесла, но как будто вечно молодая красавица даже бравировала своими годами и не собиралась раскрывать никому секрета чудо-средств, которыми она умащивала кожу и сохраняла блеск волос. Правда, злые языки утверждали, что перед каждым вечерним выходом Оттавия проводит у зеркала не менее трех часов, создавая роскошный облик с помощью косметики и прочих ухищрений, разглаживая каждую морщинку. Проверить это не представлялось возможным – она давно не ложилась ни с кем в постель, переведя оказание услуг в совершенно иную плоскость – в организацию свиданий, в богемные вечеринки и прочее. Соперницы не раз пытались подкупить служанок из особняка Вега, но те получали такое высокое жалованье, что дорожили местом, а желающих разведать секреты госпожи обходили десятой дорогой.

Марко миновал галерею, около которой в ожидании остался Пабло, кутавшийся в теплый плащ, и предстал перед хозяйкой палаццо, облаченной в немыслимой красоты платье со шлейфом из парчи жемчужного цвета. Золотистые косы лежали на полуобнаженных плечах, голубые глаза смотрели с приветливым прищуром. Вокруг вилась стайка гостей, среди которых были сплошь состоятельные господа, со спутницами и без оных. В нарядной толпе царила раскованная атмосфера, так что гость низкого звания мог позволить себе не отвешивать поклонов каждому встречному дворянину. Здесь все равны.

– Синомбре! – раздалось дружески-насмешливое сопрано голубоглазой красавицы. – Все-таки пришел!

Мужчина приложился к надушенной ручке, отвечая в тон, что не последовать приглашению было бы невежливо. Ручка ускользнула из его широких ладоней и, повинуясь небрежному движению пальчиков, с ажурной каменной столешницы вспорхнул кубок из дорогого тонкого стекла, моментально наполнившийся игристым розовым ламбруско из ближайшей откупоренной бутылки.

А что? Ничего необычного. Это ведь магия сфумато – удел виртуозной работы живописцев-мужчин, до вершин мастерства из которых добираются единицы. А простенькой бытовой магии может научиться любая особа прекрасного пола, тут было бы желание и время. У представительниц низших сословий лишнего времени нет с малолетства, они и грамоте-то обучены одна через сотню, а что касается всех прочих – пожалуйста. Сейчас Оттавия задействовала приятные мелочи заклинания Встречи гостя – признак особого расположения. Марко принял кубок с прекрасным ламбруско и сделал пару глотков. Он не мог позволить себе больше, потому что пока не знал характера предстоящего приватного спектакля.

В неспешной беседе на ничего не значащие темы хозяйка и гость миновали высокие дубовые двери, обвитые плющом, и оказались во внутреннем крытом дворике особняка, где было гораздо менее людно, чем в арочной галерее. Тут уединялись парочки и за плотными бархатными портьерами там и сям скрывались многочисленные дверцы в уютные покои, убранные на разный лад. Каждое помещение имело отдельный выход в парк – ситуации-то бывают разные, иногда требуется поспешное бегство. Госпожа Вега приблизилась к одной такой портьере, расшитой бисером, и сделала гостю знак остановиться.

– Так для кого ты позвала меня сегодня, прелестная Оттавия? Почтенная вдовушка, мать семейства или – я надеюсь на это, клянусь Паном! – скучающая юная красотка, сбежавшая из объятий лысого пузатого старикашки?

– Ни то, ни другое, ни третье, – натянуто улыбнулась женщина, указывая Синомбре на прикрытую портьерой дверь, а голос ее, прежде такой уверенный и жизнерадостный, сбился на жалкий шепот. – Это вообще не женщина. И даже не муж-рогач, желающий с тобой поквитаться. Но прости, Марко… я не могла отказать. Можешь проклясть меня, если хочешь, но не позвать тебя я тоже не могла.

Только сейчас гость заметил, что в полутемном внутреннем дворике не просто малолюдно, а по-настоящему пусто. И откуда-то, как из ночного мрака, бесшумно выступили несколько фигур в подбитых волчьим мехом черных плащах. Фигуры оттеснили Оттавию от гостя. Шлейф жемчужного платья стремительно удалялся, шурша парчой по мозаичным плитам пола.

Ловушка захлопнулась. Навряд ли выйдет нынешней ночью почитать душещипательные стишки задорого или заняться любовью. Хвататься за рукоять меча было совершенно бессмысленно, да Марко этого и не сделал, потому что насчитал вокруг себя шесть молчаливых фигур. Путь оставался один – к двери, портьеру над которой уже приподняла услужливая рука в черной перчатке. Другая рука в перчатке была вежливо протянута ладонью вверх. Марко все понял без слов и вложил в эту ладонь отстегнутые от пояса ножны вместе с коротким своим мечом. А из-за полуоткрытой двери раздался властный старческий голос, действительно принадлежащий мужчине:

– Входи, Марко Синомбре. Мы всего лишь поговорим по душам.

Где-то далеко слышался нервный смех предательницы Оттавии, встречающей новых гостей в приглушенном свете факелов в арочной галерее. Осуждал ли ее обманутый друг? Едва ли.

Тому, кто повелевает людьми в черных плащах с отделкой волчьим мехом, действительно не отказывают. Это же не кто-нибудь, а мессир Армандо Ди Йэло, бывший Командор Третьего Храма и отец убитого на поединке рыцаря.

Глава 3

Приватный спектакль

Просторная комната, скрывавшаяся за дверью, была погружена в привычный для вечернего времени в палаццо Оттавии полумрак, сейчас казавшийся вовсе не интимным, а очень даже зловещим. В этом помещении Марко ранее не был, и общее убранство вряд ли предназначалось для любовных свиданий – скорее комната походила на кабинет для приема посетителей в конторе состоятельного банкира. Основательный овальный стол из серой дорогой древесины сумарийского кедра, такие же стулья со спинками, украшенными прихотливой резьбой, богатый письменный прибор с чернильницей, десятком перьев и особыми тонкими грифелями для рисования, две стопки бумаги разного качества, – опять же, и для письма и для рисования. На столе также стоял большой серебряный поднос, на котором поблескивали глянцевыми боками винные бутылки, к ним прилагались два серебряных кубка и блюдо с орехами и засахаренными фруктами. Похоже, госпожа Вега предоставляла сугубо деловые услуги нуждающимся в тайных встречах.

За столом сидел тот, в ком можно было бы с легкостью узнать недавнего зрителя из театральной ложи – если бы Марко видел его ранее. Старик был одет в длинный и свободный зимний кафтан черного цвета, в самом деле делавший его похожим на зажиточного банкира, которому при всем незнатном происхождении даже рыцари Храмов не указ – он их продаст и купит. Однако черный цвет дорогой материи с особым рисунком вшитых золотых нитей по краям отделанных волчьим мехом прорезей в широких висячих рукавах да золотая цепь квадратного плетения поверх ворота – вот детали, которые указывали на высочайшее положение в обществе. Левая рука старика, возрастная пигментация на которой выглядела более заметной, будучи подчеркнута белейшим кружевом манжеты, лежала на полированной древесине столешницы. Узловатые пальцы ловко поигрывали рисовальным грифелем, переливался в свете свечей турмалин на брачном перстне. Правая рука тоже лежала на столе, но как бы случайно скрывалась под черным бархатом широкого висячего рукава, образующего прихотливые складки.

Марко молча поклонился, теряясь в догадках. Не перешел ли он в погоне за ночными удовольствиями грань разумного, соблазнив, к примеру, юную любовницу этого мощного и властного старца? Но тогда, скорее всего, никто не стал бы приглашать хозяина театра в особняк Оттавии для того, чтобы «поговорить по душам». Все могло кончиться перерезанным горлом и вечным покоем на речном дне.

Как будто отвечая хаосу чужих мыслей, старик снова подал голос, слегка приподнимая левую руку и указывая гостю (или пленнику?) на свободный стул, а затем на бокалы и бутылку.

– Садись, Марко. И налей нам обоим.

Синомбре жест оценил. Предлагая ему выбрать бутылку и бокал, мессир Армандо сразу давал понять, что яд исключается. В бутылках же было не игристое ламбруско, а сухое галантское, темное, как кровь, и обладающее неповторимым букетом, породить который способна только вулканическая почва, круглогодично прогретая щедрым солнцем. Марко почтительно пригубил доброе вино и поставил бокал на стол, в свою очередь показывая, что открыт для того самого разговора по душам. И заведомо понимая, что это не светская беседа, раз уж представитель древнего аристократического рода опустился до тайной встречи с лицедеем-простолюдином.

– Я к вашим услугам, мессир, – кратко сказал он.

Старик усмехнулся.

– Ты даже не представляешь, мальчик – а я чуть не втрое старше тебя и имею право называть так по возрасту, – насколько мне эти услуги нужны. А точнее, как минимум две из них. Справки и интересующие сведения собрать легко, когда располагаешь возможностями, это я и сделал. Ты прекрасный актер и автор пьес и ни разу не был освистан публикой, тогда как этой жалкой участи удостаивались куда более звучные имена. Также ты соблазнитель женщин, ты их любимец, а слабый пол сложно провести, они чуют всякого рода подделку, будь то фальшивое золото безделушки или актерская игра. Так вот, эти-то услуги мне и нужны… Твой актерский талант – весь, до последней капельки – и твоя мужская сила.

Марко хорошо владел собой, но непроизвольно дернул левой подвижной бровью и даже тряхнул головой, отгоняя непрошеные и очень неприятные мысли. Мессир Армандо отреагировал немедленно.

– Что?! – возмутился он, хлопнув по столешнице левой ладонью и ломая грифель, который крутил в пальцах. – Ты принял меня за мужеложца, на склоне лет развлекающегося костюмированными играми?!

– Я рад, что заблуждался с поспешными выводами, мессир, – склонил голову гость. – Каждому свойственно ошибаться.

– Ошибки могут дорого обойтись.

– Я понял, мессир. Больше не повторится.

– А теперь о других ошибках, – резко сказал старик. – Которые совершают неблагоразумные дети, умирая во цвете лет и оставляя безутешных родителей без наследников.

Марко весь обратился в слух. Похоже, разговоры о смерти Лодовико были истинной правдой.

– Я не сомневаюсь, что ты уже слышал о… – Голос мессира Армандо дрогнул. – О гибели моего мальчика…

«Кому мальчик, а кому чудовище».

– …но пока это только сплетни и болтовня. Никто не видел его мертвого тела. Я забрал его с места поединка до того, как там оказались представители семьи Де Лаго. Его бедные останки забальзамированы и тайно захоронены под плитами семейного склепа – и только. Единственный свидетель смерти, Томазо Де Лаго, к тому времени уже истек кровью и тоже умирал. Я слышал его последний вздох. Я не подтвердил ни одного вопроса или предположения о гибели Лодовико. Пока что многие, включая его ближайшую свиту, теряются в догадках, насколько опасно он ранен. Для всех он находится в изоляции в Белом замке – под присмотром врача, имя которого никому не известно.

В речи старика было одно ключевое слово, за которое сразу зацепился слух Марко: «опасно». Опасной становилась сама беседа, и колючий острый взгляд черных глаз мессира Армандо царапнул сидящего перед ним мужчину, будто алмаз стекло.

– Сейчас для Лодовико не время умирать. Я не имею ни малейшего желания расстаться с родовыми землями Ледяных пустошей в пользу Третьего Храма или Совета в целом. У меня больше нет детей…

«Кто же виноват, что вы воспитали братоубийцу?»

– …но до свадьбы с мэйс Бьянкой Ди Боске[5] осталось меньше трех недель. Мне нужно, чтобы она вошла в семью в качестве законной жены мессира Ди Йэло Третьего. А там возможны варианты.

Теперь настала очередь Марко воскликнуть:

– Что?!

– Схватываешь на лету, – одобрительно сказал старик. – Ты многого достиг, мальчик, вырвавшись из низов общества. Подумай, чего можно добиться, останься ты на самом верху.

– Но вы же не…

Синомбре на миг забыл о почтительности и осушил кубок с вином до дна, даже не заметив этого. Положительно дед спятил на почве смерти сына. Но так же нельзя!..

– Можно, мальчик, – прозвучал расчетливый и жесткий ответ. – Я говорю о вариантах, вот они: заключение брака и несколько месяцев семейной жизни со всеми вытекающими последствиями. Бьянке девятнадцать лет, она молода и здорова, а ты тот еще жеребец. Если она понесет от тебя – великолепно. Можешь сразу убираться на все четыре стороны, мы обставим твое исчезновение как надо, заявив о внезапной смерти Лодовико – например, от последствий ранения. Я потерплю до того момента с ролью безутешного отца, на это сил хватит. Подумай, какая мысль будет греть тебя всю оставшуюся жизнь: твое дитя законно войдет в дворянское сословие, из которого ты волей судьбы изгнан, а может, даже станет рыцарем Храма, если это будет мальчик. Если не сумеешь заделать Бьянке ребенка – тоже волен убираться через полгода, а там уж я найду ей мужа по своему вкусу. Мне важно, чтоб род Ди Йэло не прервался хотя бы на бумаге. Остальное сейчас – прах и тлен. Ты, Марко Синомбре, на время сделаешься Лодовико. И точка.

Впору было задуматься не только о том, что дед спятил. Тут все гораздо хуже…

– Я понимаю, о чем ты беспокоишься, – продолжал Армандо. – Внешне никто не заметит подмены – будет сделано такое сфумато, что твои театральные перевоплощения покажутся дешевой маской ярмарочного фигляра. Я ручаюсь! Начинать вживаться в роль можешь хоть с этой минуты – я вижу, тебя распирает от желания швырнуть кубок об стену, Лодовико бы так и сделал. Не сдерживайся! Твой театр не пропадет – я уверен, ты знаешь, как обставить свою отлучку, а о финансах за простой спектаклей не беспокойся, я решу эту проблему звонкой монетой. К тому же с артистами тоже не все чисто. При театре есть рейтарский дезертир и бывшая воровка, по которой плачет тюрьма. Как насчет их судьбы в случае твоего отказа?

Марко и сам не заметил, как побелели пальцы, сжимающие ножку кубка. Он медленно разжал их, поставив опустевший кубок на стол. Сейчас он чувствовал себя торгующимся со смертью.

– Я думаю не только об этом, мессир, – медленно проговорил он. – Меня интересуют и другие вещи. Первое – моя жизнь. Вы сказали о ней: «всю оставшуюся», мне это не нравится. Кто поручится за то, что я буду жив после игры в навязанной вами пьесе? Второе. Девушка. Я не знаю ее, но соблазнение с подобной целью кажется мне не самым достойным делом. Третье… Ребенок. Даже если предположить, что он или она появится на свет, неужели вы думаете, что я смогу оставить зачатое мной дитя?

Старик усмехнулся в седую бороду.

– Ведешь себя, как дворянин с принципами. Наследственное благородство – поганая вещь, от нее надо избавляться. Весь в отца, только он ведь плохо кончил. Ты же знаешь, что грозит семьям чернокнижников и их детям, правда? Вовремя исчез – молодец, но даже годы спустя можно выйти на твой след, было бы желание. Я же смог. И, раз уж на то пошло, ни один мужчина не знает, сколько у него детей. Я не поручусь, что после твоих шашней с молоденькими женами почтенных горожан в какой-нибудь семье городского чиновника не появится наследник, у которого к двадцати годам образуются характерные залысины на лбу.

Стало так тихо, что шорох падающего снега как будто проник за толстые каменные стены. Марко пропустил мимо ушей слова насчет последствий своих интимных развлечений, но был уверен, что тайна его рождения надежно похоронена, как и прошлое семьи. Выходит, это не так…

– Мы еще поговорим на тему отцов и детей, мальчик. Ты наверняка должен быть неплохим магом, как и твой родитель, все предпосылки есть. Это тоже на пользу, вот увидишь. Семья Ди Йэло должна получить обычную паго эниберно[6] за сезон, тебе будет причитаться внушительная сумма, – не давал опомниться Армандо, ловко вынимая из ниоткуда, будто шулер, один козырь за другим. – За свою жизнь сейчас не бойся. Я готов заключить двустороннее силенцио дорадо[7]. Бумаги уже подготовлены. Время дорого – у меня его нет. У тебя тоже.

Сделка «золотого молчания»! Исключительный контракт, нарушение пунктов которого практически невозможно. Разглашение тайны или попытка обойти условия сделки – и вот уже все рушится, а стороны вправе поступать друг с другом как угодно, не держа слова. До этого момента клятва нерушима, а обязательства священны.

«Как он на меня вышел?!»

– Мой отец не был чернокнижником, – сквозь зубы процедил Марко. – Не был. Его осудили несправедливо!

– Я знаю, – огорошил ответом старик. – Он ушел в Первый Храм и тем самым сделал глупость. Тогда я уже не был Командором и не имел прежнего влияния в Совете, не мог его защитить, моя собственная жизнь так круто изменилась! Я не мог вмешаться в процесс, было не до того. Повторяю, на эту тему мы еще поговорим.

– Но…

– Никаких но. Далее. Девушка – всего лишь девушка. Можно сказать, родители отказались от нее в тот день, когда поставили подписи под брачным договором. Ее отца сейчас лихорадит, потому что предположительно может быть упущено выгодное для него замужество, и он способен наделать глупостей, отдав девчонку кому попало. Посмотри же, о ком идет речь, прежде чем заранее отказываться затащить ее в постель.

Только теперь Марко заметил, что к стене справа от стола прислонено нечто, укрытое холщовой тканью, угадывались очертания овальной портретной рамы в рост человека. Мужчина встал и, повинуясь кивку головы мессира Армандо, снял покров. Да. Это был именно женский портрет изумительной работы, выполненный в типичной технике сфумато для демонстрации всех подробностей внешности. Такие брачные портреты часто заказывали состоятельные женихи или их родители, желающие знать всю правду о достоинствах и недостатках внешности невесты, а цена работы порой достигала десяти тысяч гольдано. В какой бы части помещения ни находился зритель, ему казалось, что лицезрение изображения с прямым контактом глаза в глаза доступно лишь ему одному. Изображение жило отдельно от холста, приподнимаясь над ним подобно призраку, и позволяло видеть не только смену выражений лица девушки, но и некоторую пластику движений, ограниченную рамой портрета.

Тонкая в кости, нежная, с белокуро-золотистыми волосами, заплетенными в тяжелую, обернутую вокруг головы косу, она была прекрасна в любом проявлении эмоций – от детской радости до гнева. Ее личико было одухотворенным, в глазах плескалось озорство, сочетающееся с недюжинным умом и безупречным тактом. В руках она держала какие-то книги. Девушка улыбалась подобно солнцу, выглянувшему из-за тяжелых зимних облаков, и даже слезы не могли испортить цвета ее лица. Марко непроизвольно вздрогнул. Тот, кто заказал полный спектр эмоций для брачного сфумато, хотел знать, как будет выглядеть девушка в случае испуга, боли, ужаса или тех самых слез. Значит, заранее рассчитывал их увидеть… Репутация Лодовико и тут показала себя – даже посмертно.

– Ну как тебе? – хмыкнул Ди Йэло. – Хороша мэйс Бьянка?

– Она воистину прекрасна, – честно ответил гость. – Но я не имею права вмешиваться в ее судьбу, особенно сейчас, когда…

Марко не договорил, все было ясно и без слов, повисших в воздухе подобно кристаллам влажного морозного тумана.

– …когда она освободилась от обязательств перед мертвым чудовищем? – почти ласково закончил фразу старик, в глазах которого на миг вспыхнули огоньки ярости. – Ее судьба сейчас не предопределена. Но я могу вмешаться в твою, Марко Синомбре. И так, как ты даже представить себе не можешь.

Колючие черные глаза смотрели не мигая, как будто пронизывая собеседника насквозь. Армандо Ди Йэло слегка прихлопнул по столешнице левой ладонью.

– На галерах в Галанте вечно не хватает гребцов, они там дохнут как мухи, так что местный кесарь никогда не отказывается принимать сумарийских ссыльных. Но тебе-то светят вовсе не галеры, мальчик, а смерть или жестокое наказание для посягнувшего на право применения сфумато, да еще и с отягощенной наследственностью сына чернокнижника. Ты же можешь кормить сказками о наследстве кого угодно, но я-то правду вижу! Несколько полотен явно были созданы твоим отцом, его манеру я знаю, остальные, несомненно, тобой. И ты очень и очень талантлив, Марко, если даже у экспертов Магистрата ни разу не возникало сомнения в подлинности магического оттиска Печати Леонардо на холстах.

Синомбре нечего было ответить, но он все-таки попытался.

– Позволю себе заметить, мессир, что опровергнуть подлинность теперь можно только при личном вмешательстве мастера Гвидо, но его ведь нет в живых.

– Это ты знаешь от отца, верно? – Лицо собеседника сейчас было темным и неподвижным, только губы шевелились, словно каждое мимическое движение причиняло боль. – Он и сам не был в курсе всей правды, а именно, когда и как Гвидо умер. Посмотри же сюда.

Откуда-то из необъятных складок широкого черного кафтана была извлечена небольшая шкатулка. Особая смолистая древесина драконова дерева, вечно остающаяся нетленной, и кроваво-красный бальзамирующий лак стоили немалых денег. Такие шкатулочки чаще всего предназначались для сохранности покрытых особым воском живых цветов на долгие месяцы – для подарков возлюбленным. Увы! Содержимое раскрытой мессиром Ди Йэло вещицы было совсем другим, зловещим и мрачным.

Там находилась мумифицированная кисть правой руки, при жизни явно принадлежавшая мужчине.

– Видишь это?

– Да, мессир.

– Ну так вот знай… Гвидо не мог малевать такие декорации, он бы не допустил замыленности фона по углам, несомненно. А это и есть рука Гвидо. Правая. Вместе с его алмазными пальцами. – Голос старика стал поистине злобным, он буквально выплевывал слова. – Теми самими пальцами, которыми он сотворил сфумато неро[8] против моей жены.

Марко почувствовал, как по спине пробежали мурашки холода. Черное сфумато. Черное колдовство… Страшный грех, караемый смертью. Неужели?..

– Я отрезал эту руку, Марко Синомбре. Спустя несколько лет после самого факта колдовства, раньше никак не получалось, Гвидо хорошо скрывался. Он не успел сознаться в том, кто был заказчиком сфумато неро. Он умер. Я один из ныне живущих знаю, кто таков Гвидо на самом деле, где его тело. Совет не имеет к этому ни малейшего отношения.

Не приходилось сомневаться в том, что упомянутый Гвидо не выдержал пыток – вот что скрывалось за коротким словом «умер».

– Нет необходимости верить мне на слово. Ты пошлешь человека за любой из своих картин-декораций, дабы убедиться, что Печать Леонардо на ведущей руке Гвидо – а сохранилась она отменно, тут особый состав для бальзамирования – не сможет отозваться оттиску на полотне. Кроме того, вот рисунок, где оттиск совпадает с подлинником Печати…

Старик выложил на стол замасленный по краям лист бумаги, на котором виднелся набросок пейзажа грифелем – не иначе эскиз к будущей картине. Пейзаж ожил и поплыл над столом, стоило только поднести к нему шкатулку со страшным содержимым. Рядом в воздухе повис отчетливый индивидуальный символ Печати – стилизованные контуры человеческой фигуры идеальных пропорций, вписанные в квадрат и окружность[9].

Марко был уничтожен.

– Я давно не член Совета Трех Храмов, мальчик. И я не стану вмешиваться в процесс расследования, к которому привлекут труппу твоего театра и твоих друзей, включая женщин. У преступлений чернокнижников нет срока давности. Ты же понимаешь, что допрос с пристрастием выдержат далеко не все.

– Они ничего не знают обо мне, мессир. И ни в чем не провинились.

– А это еще нужно будет доказать.

Шевельнулись бархатные складки на правом необъятном рукаве кафтана. И пораженный Синомбре наконец увидел правую кисть Армандо – сморщенную, изуродованную, с корявыми перекрученными пальцами и искаженной, смятой, наполовину проявленной Печатью Леонардо, которая уже никогда не сможет полным оттиском лечь на холст. У Командора Храма не могло быть такого физического изъяна, значит… Вот почему он ушел с поста! Неужели черное колдовство было применено против супружеской пары? Армандо утратил способность к живописи, а его жена… Эоловы персты, что же с ней?! На этот счет людская молва приписывала мэйс Ди Йэло какую-то хворь, то ли паралич, то ли безумие.

Старик и молодой, полный сил мужчина смотрели друг на друга, понимая без слов. И еще одна догадка пронзила Марко, когда он сопоставил следующие факты, случившиеся практически одновременно: рождение сына в семье Ди Йэло, странный недуг матери, затем уход отца с поста Командора… и взросление мальчика, день за днем становившегося тем, кто заслужил прозвище «Нечистый» едва ли не раньше, чем достиг возраста двадцати лет.

Черное сфумато затронуло всех Ди Йэло одним махом – всех, кроме старшего сына, родившегося пятью годами ранее. Преступление? Проклятие, сработавшее жестоко, безупречно и очень страшно. Наверное, испытываемые чувства отразились на лице Марко сполна, потому что мессир Армандо погрозил пальцем здоровой руки.

– А ты быстро соображаешь, Синомбре. И делаешь выводы, которые не надо произносить вслух. Я не дам тебе времени на размышление, как делают злодеи в твоих пьесах. Это жизнь, мальчик. Покинуть палаццо красотки Оттавии ты волен либо вместе со мной, соглашаясь на месте подписать силенцио дорадо, сохраняя жизнь и свободу себе и своим друзьям, либо вместе с моими стражами – в кандалах и без каких-либо перспектив в ближайшем будущем, ибо будущего у тебя не станет. Третьего не дано.

Тяжелое молчание длилось несколько минут. А затем был произнесен твердый и спокойный ответ Марко:

– Я не подписываю никакие бумаги, не прочитав, мессир. Давайте же ваше силенцио, тут достаточно света… Также мне будет нужно написать письмо для юноши Пабло, который сейчас ждет в парке около арочной галереи.

К двум часам пополуночи гости Оттавии постепенно разъехались по домам. Сама госпожа Вега тихонько, крадучись, прошла во внутренний двор особняка. Она вздрагивала при каждом шорохе и, кляня себя в бессильной попытке найти оправдания неспокойной совести, больше всего боялась обнаружить бездыханное тело Марко Синомбре. Но она не нашла ничего и никого, кроме слуги, уносящего поднос с недопитым вином и нетронутыми лакомствами.

Каким образом покинули палаццо фигуры в подбитых мехом плащах вместе с мессиром Армандо и его собеседником, оставалось только гадать. Они не воспользовались тайным выходом в парк и вообще никаким из выходов.

Они просто исчезли.

Глава 4

Беспокойная ночь и ледяные пустоши

У Пабло выдалась беспокойная ночь – да и у всей театральной труппы тоже. Ожидание в парке Оттавии закончилось раньше возможного. У парня глаза на лоб полезли, когда закутанная в черный плащ рослая мужская фигура протянула ему свернутое трубочкой запечатанное письмо. Верзила ничего не сказал, неслышно удалившись, пока Пабло разворачивал письмо. Конечно, печать Синомбре он узнал, такая же стояла на всех расчетных листах жалованья. Читал верный слуга не очень хорошо, учиться грамоте вообще не было любимым занятием, но все-таки он читал по слогам. В свете масляных ламп парень разобрал первую часть инструкций и мухой полетел на постоялый двор тетушки Элегии. Он не обратил внимания на концентрацию альгвазилов Магистрата в квартале, и зря… Потом Пабло полетел назад, пряча под плащом самую маленькую из картин-сфумато, которая предназначалась для демонстрации полета экзотических попугаев над залом. Обернулся в четверть часа туда-обратно, вручил ожидающему верзиле картину и засыпал вопросами, но ответов не дождался.

Вообще он ничего не дождался, потому что начал разбирать почерк Марко дальше и на миг задумался о том, что сделал глупость, ранее не дочитав до конца весь текст, и самое бы время получить по шее от самого Синомбре за несообразительность. Парень окончательно понял, что дело нечисто, когда вышел другой молчаливый верзила, в плечах шире прежнего. Всучил Пабло картину-сфумато в футляре, а затем крепко взял за шиворот и развернул в сторону выхода из парка, слегка подтолкнув в спину кулаком для придания направления.

– Эй! Ты что делаешь, здоровяк?

Пабло не успел толком огрызнуться, потому что полетел физиономией в свежий мягкий слой снега. Вокруг со смехом шарахнулись гости Оттавии, саму же ее не было видно, так что Пабло дал себе зарок рассчитаться с паскудой, как только выпадет оказия.

Он стремглав кинулся обратно на постоялый двор, потому что кроме странных инструкций хозяина (надлежит самостоятельно перебраться на весь сезон до конца зимы в городок Невадо[10], где нужно играть пьесы попроще без участия Марко, срочно занявшемуся важными семейными делами), в письме на шифрованном языке содержалось следующее.

«Прибрать парики и раздать пастилу». Ни к реквизиту, ни к сладостям это предложение отношения не имело. Оно означало, что из труппы належит немедленно исчезнуть и хорошенько спрятаться двоим, которым угрожает опасность. Речь, естественно, шла о Леандро (исполнитель ролей благородных героев-любовников и отпетых дуэлянтов) и Мартине (типаж субретки и наперсницы главных героинь, вертлявая и шустрая красотка, оставившая свой преступный путь благодаря уютному местечку и стабильному доходу в театре).

Увы, Пабло бежал напрасно, а под конец пути и вовсе притормозил, потому что наконец-то увидел кучкующихся на улице альгвазилов. Нет! Нельзя теперь выходить со двора ни Леандро, ни Мартине, нельзя светиться на глазах у ночной стражи, потому что та явилась безусловно по их душу, а Марко…

– Чую, хозяин в беду попал, – сокрушался Пабло, виновато выкручивая в руках смятую салфетку. – Он пишет, что все в порядке, у него срочные дела, но я чую, это не так.

Он сидел за столом на кухне тетушки Элегии в компании почтенного седовласого казначея Маурицио и того самого дезертира Леандро, чья внешность могла бы ввести в заблуждение многих и многих. Отнюдь не мощного телосложения, стройный, изящный, бело-румяный лицом, как девушка, и вроде бы такой же застенчивый, он преображался только в двух ситуациях: на сцене и в схватке. Не было ему равных ни там ни там… В рейтарах на юге Сумары он оказался волей случая, пытаясь уйти от ответственности за соблазненную купеческую дочку. Прослужил пару лет и дал деру, когда после десятой дуэли со смертельным исходом впереди замаячила перспектива галантских галер. Стал чуть-чуть спокойнее, уже не пытаясь изрубить в капусту каждого встречного хама, но в драке стоил пятерых.

Едва тлели угли в очаге, горели свечи, окна были наглухо задернуты занавесями.

– Пабло, – вздохнул Маурицио, откладывая в сторону письмо после третьего кряду прочтения, – что тебе не раз и не два говорили? Сначала думай, потом делай. Почему ты не дочитал до конца сразу?

– Не дочитал. Бейте, если надо, заработал.

– А что? Я за, – согласился златокудрый Леандро, подмигивая казначею левым глазом, который Пабло видеть не мог, ибо сидел справа и слегка в отдалении.

Но Маурицио нахмурился и шутку не поддержал.

– Никого мы бить не будем! Я так понимаю, Марко перешел кому-то дорогу или сделал нечто этакое, за что его взяли в оборот. Но кто? Не занес взятку чинушам? Ерунда, за такое не берут!

Крестьянский сын уныло упомянул про подбитые волчьим мехом плащи – черные с золотом, после чего за столом воцарилось тяжелое, но крайне недоуменное молчание.

– Семья Ди Йэло? К ним-то какое отношение имеет Синомбре? Ерунда! – Казначей пожал плечами, но Леандро зацокал языком.

– Синомбре любит щупать чужих баб.

– Именно что баб, а не дочек на выданье, как некоторые! – мастерски парировал Маурицио. – Оттавия не самоубийца, чтобы свести его с любовницами Ди Йэло – старшего или… младшего, прибери Терра его кости.

Пабло нелицеприятно высказался о госпоже Вега – емко, выразительно и без намеков. Рейтарский дезертир коротко хохотнул, Маурицио вздохнул.

– Как бы там ни было, надлежит принять решение…

Он не успел договорить. На кухню ступила сама хозяйка постоялого двора, достойная тетушка Элегия. Несколько бледноватая, растерянная, неприбранная – в кружевом чепце и широком ночном халате поверх длинной рубахи. Подсвечник в руках подергивался, да так, что капли воска летели во все стороны. Видимо, ей не хватило сил воспользоваться бытовой магией из-за волнения.

– Ночь-полночь, – пробасила она, – а сидите. Ох, ребята, вы же мои самые лучшие клиенты, а оно вон как повернулось…

– Что? – в один голос спросили трое мужчин.

– А то! Пришел капитан альгвазилов Магистрата вместе с пятью этими, в волчьих плащах! Говорит, чтобы вы не делали глупостей и тихо-мирно выехали к утру всем караваном туда, куда велено. Они проводят… Убей меня Терра, я не знаю, о чем они, но неприятности мне не нужны. Я хочу мирно дожить свой век в своем же заведении.

Женщина развернулась и вышла, хлопнув дверью. Мужчины снова переглянулись. Леандро пригладил свои золотистые кудри.

– На галеры я не хочу. Но я оказался бы там гораздо раньше, кабы не Марко. Я остаюсь.

Маурицо кивнул. Кабы не Марко, он бы болтался в петле, куда намеревался сунуть голову после разорения банка, поспешного бегства молодой жены и распродажи имущества для покрытия долга. Пабло даже кивать не стал, ибо помнил курицу и ночь у костра, ставшую началом новой жизни. А ведь не только они трое изменили судьбу в лучшую сторону после того, как Синомбре протянул им руку помощи; при театре, труппа которого состояла из трех десятков человек, включая обслуживающий персонал, таких набралось бы две третьи. За годы, проведенные вместе, они стали практически семьей. А лишние и случайные люди в этой семье не задерживались.

– Решено, – просто сказал Маурицио. – Мы нужны Марко. Выезд сразу после рассвета.

Разумеется, просто так никто и ничто не исчезает. Как только были поставлены подписи под «золотым молчанием», проверены слова Ди Йэло об отсутствии связей Печати Леонардо на мумифицированной кисти и картине с попугаями, сам договор спрятан в сразу же опечатанный кожаный футляр, мессир Армандо сделал знак Марко получше укрыть холстиной брачный портрет мэйс Бьянки, что и было сделано. Затем в комнату начали входить молчаливые верзилы в черных плащах, пряча лица под приспущенными капюшонами. Марко они как будто не замечали, очень быстро разворачивая и закрепляя на раскладном подрамнике какой-то холст с великолепно написанным пейзажем.

Несомненно, на полотне расцветало начало зимы в предгорьях Сумары. Полыхало трехслойное закатное небо, переливаясь от багровых до мягких серо-синих оттенков. Темнел заснеженный лес и даже казалось, что там, среди голых веток облетевших лиственных деревьев и мохнатых еловых лап с убаюкивающим шорохом густо падают хлопья, а дневные птицы и звери устраиваются на ночлег. А на стыке пологих, искусственно сглаженных давним вмешательством сопок, в распадке стоял величественный за́мок. Несмотря на то, что сооружение находилось в отдалении и даже в низине, оно как будто доминировало над всей округой, и по сторонам от него угадывались смутные очертания какого-то города и мелких деревенек, окутанных теплым печным дымом.

Как работает живописец сфумато, наделяя свои творения непонятной многим магической силой, способной менять форму и саму суть вещей или явлений? Его рука движется неуловимо быстро – так, что со стороны не получается заметить ничего. Живописец просто стоит у холста – так вам кажется, но на самом деле он работает, переплетая краски со светом и тенью. Говорят, ведущая рука мастера пребывает в нескольких мирах одновременно. Кто знает, может, так и есть… Размер мазка кисти невозможно обнаружить или увидеть ни простым глазом, ни с помощью увеличительного стекла. Объекты на холсте не имеют видимых краев и границ, а тончайшие лессировки обеспечивают глубокие переливчатые цвета[11]. Кажется, что все на картине обволакивает таинственный и пленительный fumus[12].

Изумительное мастерство в технике сфумато указывало на то, что назначение картины – служить порталом для быстрого перемещения. Конечно, отец одного из членов Совета Храмов и бывший Командор в одном лице должен иметь право на такие действия.

– Белый замок… – Мессир Армандо выделил голосом название. – Нам нужно туда, и как можно скорее. Семьдесят миль – три дня конного пути, терять их сейчас ни к чему.

Синомбре покосился на верзил в плащах, один из которых совершенно спокойно протянул ранее обезоруженному гостю его собственный меч – как ни в чем не бывало.

Старик махнул здоровой рукой.

– Они глухи как пробки, немы, как могильные камни, знают только язык жестов и зов магии, а подчиняются лично мне, хотя прислуживают и Лодовико тоже. Представь, что их вовсе тут нет, мы вдвоем.

Времени и вправду не тратили. Вечерние краски на холсте стремительно темнели, сменяясь ночным небом и темным, таинственно мерцающим под луной заснеженным лесом. Затем пейзаж-сфумато принял всех.

По завершении прохождения по ту сторону картины мессир Армандо сделал завершающий жест здоровой рукой, дабы последний из прошедших людей его втянул в портал сам холст вместе с подрамником. Исчезла комната в палаццо Оттавии. Вокруг был зимний лес, а вся переместившаяся группа оказалась на хорошо утоптанной и ровной поляне, где горели костры и бродили очередные молчуны (человек пять), стерегущие коней. Очевидно, появление хозяина вместе со спутниками не стало для них сюрпризом – как будто ждали.

Старик подмигнул Марко.

– А для тебя не в новинку прыгать туда-сюда, правда? По первому разу иных наизнанку выворачивает после недавней трапезы.

– Вы и так много обо мне знаете, – сказал Синомбре, поеживаясь и пожимая плечами, поскольку в предгорьях на свежем воздухе было куда холоднее, чем во Фьоридо. – Так к чему обсуждать очевидные вещи?

Ответом стал надтреснутый старческий смех, а один из слуг-стражей принес Марко такой же, как у всех в группе, теплый плащ с меховой отделкой и капюшоном и зимние перчатки. С удивительной для его возраста ловкостью, учитывая наличие искалеченной руки, мессир Армандо оказался в седле.

– Пара миль, мальчик. Всего пара миль и будем на месте.

– Я никуда не тороплюсь, мессир. Нас ждали – значит, вы заранее рассчитывали на результат, не принимая в расчет, что я мог отказаться?

– Я верю звездам, – серьезно ответил Ди Йэло. – Они с максимальной долей вероятности сказали «да», когда я принимал решение. Едем же.

Кони двинулись шагом по неглубокому снегу, местами едва припорошившему участки леса.

Ледяные пустоши далеко не всегда соответствовали такому зловещему названию; они получили его из-за огромных масс холодного воздуха, по розе ветров неизменно приходивших в эти края с севера – с последних дней осени точно по первую декаду календарной весны. Если бы не сдерживающие действия рыцарей-храмовников, этим жестоким дуновением с полярной шапки мира снесло бы треть материка. Даже горы не стали бы препятствием для замораживания земель южных соседей, и только магия помогала укрощать свирепый нрав стужи. Вот за что получала семья Ди Йэло свою привычную «зимнюю плату» – за борьбу с убивающим все живое запредельным холодом.

Сейчас же усиливался снегопад – так и должно было быть, природа брала свое.

– Что вы можете поведать о моем отце, мессир? – спросил Марко спокойным и вежливым тоном, но в голосе все равно прозвучал вызов.

– Смотря что ты хочешь узнать, Марко Синомбре. Или называть тебя Марко Салазар – ведь так звали тебя от рождения?

– Называйте как хотите. Прежнего имени нет – и уже давно.

– Хорошо, – удовлетворенно ответил Ди Йэло. – Я буду звать тебя Марко до момента перевоплощения. А пока что расскажу одну короткую, но поучительную и не самую веселую историю. Жил-был рыцарь Третьего Храма, дворянин, но рыцарь в первом поколении, потому что приняли его в ряды благодаря исключительному мастерству. Его сфумато могли применяться не только в сфере управления стихиями Эола, но в общем-то где угодно. Таких мастеров днем с огнем не сыщешь, тем более в одной семье. В юности он даже баловался театральными декорациями для спектаклей, да. Звали рыцаря Диего Салазар, а еще у него был старший брат по имени Гвидо…

– Что?!

– Имей терпение, мальчик. Ты же не внучатый племянник того, кого прозвали Алмазные Пальцы, а самый что ни на есть прямой. Только дядю ты знать не мог лично. Он, кстати, не захотел стать рыцарем, остановившись на высшей квалификации мастера при Первом Храме. Он хотел служить людям, музам, свободному искусству, а потому бродил из конца в конец мира. С твоим отцом он вообще часто не находил общего языка, потому что тот был приверженцем строгого порядка, прописанного в Уставе любого Храма раз и навсегда. Они крайне редко виделись. У Диего тоже был свой недостаток – доброта.

– Что плохого в доброте, мессир? – тихо спросил Марко.

– Многое. Те, кто раздают крестьянам зимой хлеб из своих амбаров, не всегда думают, чем будут кормить собственную семью на излете весны, чем будут сеять. Те, кто спасает волчат из ловчих ям, не задумываются о том, что звери подрастут и нападут на стада овец, мирно пасущихся в горах, – если не вмешается вовремя кто-то из Первого Храма. Милосердие нужно придавливать в душе вовремя, иначе оно тебя погубит, сделав слабым. Как тот приют дезертиру и воровке, который ты дал. Ты раздаешь доброту, как милостыню во имя умерших близких, строя им лестницу тысяч ступеней благодеяний к Небесному Храму за гранью жизни. Но им это уже не нужно, поверь. Их нет.

Снегопад прекратился, расступились последние преграды густого ельника, выпуская кавалькаду всадников на открытый простор. Теперь перед ними предстал тот пейзаж, что был изображен на холсте, и в лунном свете казались такими сказочными и Белый замок, и окрестные сопки, и сладко дремлющий Невадо в окружении деревенек.

– Диего Салазар женился еще до того, как стал рыцарем. На бедной дворяночке из горного княжества, прилепившегося на границе Сумары и Галанта, в аккурат за перевалом – бывшим Убийцей Путников. У них родился умненький мальчик. Он перенимал мастерство отца на лету и в пятилетнем возрасте был принят в школу при Третьем Храме – дело неслыханное! Как называлось княжество, ты хоть знаешь?

– Знаю, конечно. Аррида. Оно было стерто с лица земли. – Теперь в голосе Марко звучал не вызов, а самое настоящее гневное осуждение. – Вместе с теми жителями, которые не пожелали покинуть родные места.

– Им предложили расселение в Галант или Сумару. Куда захотят – перед тем как Совет дал поручение Третьему и Второму Храмам навсегда изменить тот ландшафт. Не сделай мы этого, через полторы сотни лет начались бы необратимые вулканические процессы, превратившие в кипящий котел лавы весь близлежащий регион.

– Полторы сотни! – воскликнул Марко с горькой иронией. – Сколько было времени!

Старик ответил крайне холодно:

– Такие вещи делаются заранее. Картины кропотливо пишутся и будут завершены не скоро. Сфумато, преобразующее земную твердь вплоть до яростного планетарного ядра вниз, и до последнего слоя воздушной оболочки и хрустальной сферы – вверх, будут дозревать полвека и покрываться патиной навечно. Арридцы же подняли самый настоящий мятеж. Они не хотели смириться с решением Совета, потому что их ученые мужи представили свои расчеты. Вспыхнула короткая Пятидневная война, только силы были не равны. Твой отец демонстративно отказался участвовать в порученной ему доле работ в общей серии полотен сфумато, отказался выполнить волю Совета – он ушел простым мастером в Первый Храм и сжег пожалованный ему семейный стяг, перестав быть рыцарем. Как все подумали изначально – поступок был совершен из-за родственных связей, потому что семья супруги Диего оказалась на стороне мятежников. Мужчины были убиты или казнены…

– А женщин закрасили вместе с первым наброском нового ландшафта! Отправили в небытие! Это хуже черного колдовства, никто не заслуживает такой смерти! А потом вы все просто…

– Ты ни-че-го не знаешь о черном колдовстве, Марко! – резко повернулся к спутнику мессир Армандо, дернув поводья своего коня. – Пока. Но с его плодами ты еще познакомишься… Решение Совета выносится коллегиально. Потом, как ты говоришь, стало ясно, что опустевшие земли Арриды скрывали не только нежелание упрямцев к расселению. Оттуда пришла беда, вызванная из само́й Тьмы самозваными магами, не имеющими понятия о том, что нельзя стать мастером сфумато без должного обучения. Беда ударила и по твоей семье тоже.

– Можно! – с явным вызовом произнес собеседник Армандо. – Я провел в школе два года, потом все обучение закончилось. Я всего достиг сам.

– Кто же спорит? Но ты-то благоразумно ограничился театральными декорациями. И все-таки тебе поставили руку – и отец, и другие мастера. Мастера, а не самоучки!

В этот крайне щекотливый момент разговора кавалькада уже миновала предместье Невадо и проследовала по широкой мощеной дороге прямехонько к Белому замку. Только вблизи Марко смог оценить истинный размах замысла архитектора и красоту сооружения – целиком из бело-серого камня, покрытого мерцающими в свете луны крохотными кристаллами изморози.

– Разговоры в сторону, Марко Синомбре, – повелительно проговорил Армандо Ди Йэло, поднимая левую руку в перчатке и останавливаясь перед мостом через огибавшую замок реку. – Закончим позже. Зимние вечера долгие и до того, как ты начнешь коротать их с молодой женой, есть еще некоторое количество времени. Опусти на лицо капюшон, слуги не должны тебя видеть. Тебе сейчас нельзя есть или пить, ты должен лечь спать в ближайший час, тебя проводят в покои.

Конские подковы процокали по брусчатке. Перед тем как спешиться, Марко счел нужным поинтересоваться:

– Мессир… Не сочтите меня неделикатным, но сейчас мной движет любопытство. Ваша правая рука, помеченная Печатью Леонардо, сейчас недееспособна. Вы говорите о соблюдении строжайшей тайны, а значит, у вас на примете есть подходящий мастер сфумато, который…

Армандо не дал договорить, хитро улыбнувшись.

– Любопытство не порок. Мой выбор пал на тебя еще по одной причине – ты ведь левша, как и мой сын. А я… что ж, потеря правой руки не значит, что она была ведущей с самого начала. Сфумато для тебя сделает не абы кто, а бывший Командор Третьего Храма, которому нынешний не достоин даже растирать краски. И это вовсе не гордыня, а констатация факта. Так иди же, мальчик. Проснешься ты другим человеком, которого будут звать Лодовико.

Глава 5

Сфумато гения и Анна Ди Йэло

Марко встретил утро с тяжелой головой, в которой точно долбилась тысяча дятлов – как будто в состоянии крепчайшего похмелья. Спал он скверно, сновидения были бестолковыми, сумбурными, сознание в них увязло, как колеса театральных фургонов в дорожной каше межсезонья. Пробуждение состоялось от дерзкого солнечного луча, проникшего сквозь стекло не прикрытого занавесью окна и начавшего бесцеремонно щекотать сомкнутые веки. Мужчина со вздохом пытался отогнать этот луч, в полусне трогая лицо, но как только усугублялась дрема и расслаблялась рука, нахальный вестник зимнего солнца возвращался, напоминая, что время-то отнюдь не раннее. Пробуждение окончательно завершилось, когда в очередной раз ладонь скользнула по лицу и… нащупала нечто новое.

Короткие усы и такую же бородку, которые Синомбре никогда не носил. Он моментально вспомнил все вчерашнее, молнией пронесшееся на грани сна и яви. Вспомнил, что вчера (точнее, уже сегодня) ночью его провели по полутемным коридорам замка в какое-то такое же полутемное помещение, где ждала разобранная постель и натопленный камин. Марко был уверен, что не уснет после такого насыщенного вечера и начала ночи, но как будто выпал из бытия, едва успев раздеться и опустить голову на подушку. Уже засыпая, он сквозь полуприкрытые веки успел увидеть на стене мужской портрет в полный рост – несомненно, изображающий бывшего хозяина покоев. Лодовико Ди Йэло Третьего, в парадном рыцарском облачении и великолепии зрелой, грубоватой мужской красоты, впечатление от которой было подпорчено тяжелым мрачным взглядом исподлобья.

Синомбре открыл глаза, увидел над собой гобеленовый полог балдахина над широченным ложем, застеленным тонким постельным бельем с монограммой хозяина, попытался вскочить на ноги и едва не упал, потому что кровать была не только широкой, но и достаточно высокой. Он запнулся о кожаные домашние шлепанцы с открытыми задниками, мода на которые пришла из Галанта. Затем нагишом запрыгал по комнате, пытаясь разобраться со всем и вся – и прежде всего, с бородой на лице.

Комната?! Да тут половину постоялого двора тетушки Элегии можно поместить! Роскошные покои с высокими сводами, немалой коллекцией оружия на стенах (в придачу к охотничьим трофеям) и гобеленами с батальными сценами. Тяжелый взгляд с портрета язвительно наблюдал за метаниями гостя – по счастью, обычного портрета, а не сфумато, потому что движений изображения вне рамы Марко бы сейчас не вынес. Самым невероятным было то, что на его собственной левой кисти в какой-то момент проступил контур Печати Леонардо, отозвавшийся оттиску на холсте портрета, оставленного там в качестве личной подписи художника. Это же автопортрет, выходит! Но как такое возможно?! Борода – Эоловы щеки с ней, а вот действующая Печать Леонардо гораздо интереснее. Подделать на картине – легко. Имитировать рабочую печать на теле – скажите как?

Покои не были спальней в полном смысле слова – они совмещали в себе многое, от скрывающейся за дверцей гардеробной до расположенной в одном из углов стихийной мастерской живописи, содержащейся в идеальном порядке. Гость обследовал все, найдя выход и в кабинет, и в какое-то подобие личной библиотеки и еще одной, полноценной мастерской, в разы больше первой. А затем наконец нашел то, что искал.

В замках аристократов помимо общего банного помещения непременно есть атрибут роскоши – индивидуальные ванные комнаты, где можно совершить и омовение и прочие дела. И зеркала в полный рост там тоже есть, а в зеркале Синомбре нуждался сейчас не из кокетства или праздного любопытства. Он действительно чувствовал себя несколько другим. Маски-сфумато, надеваемые им на время представления или любовных похождений, не давали полного ощущения другого тела, из зеркала на Синомбре могло смотреть чужое лицо, но ощущал-то он себя самим собой! А тут…

– Эоловы персты, что со мной такое?!

Он впервые осознал, что перевоплощение посредством сфумато возможно со спящим человеком, – и восхитился подобным уровнем мастерства. Кроме того, все ощущения изменились, включая владение конечностями и телом в целом. Марко стал несколько выше, гораздо сильнее физически. Он бросил взгляд на свои ладони и увидел специфические мозоли – эти руки виртуозно владели не только грифелем и кистью, но и мечом и боевым шестом как минимум. На предплечьях темнели короткие плотные волосы – у самого Марко кожа была более гладкой, а волосы тонкие и светлые.

Галантские зеркала по качеству куда лучше мутноватых сумарийских, и свой секрет тамошние мастера стеклянных дел тоже никуда продавать не собирались. Такие зеркала ценились чуть ли не на вес золота один к одному, а разбить их было худшей из худших примет. Марко остановился в пяти шагах от зеркала. Оттуда на него смотрел тот, кто был изображен на портрете – правда, без парадного облачения, а абсолютно обнаженный, давая возможность разглядеть все – мышечный рельеф, широкие плечи, общую атлетическую стать и отменную выправку. Лицо тоже было чужим – лицом с портрета, только без мрачного взгляда и намека на ухмылку вместо улыбки. На знакомство со всеми этими подробностями внешности у Марко ушла доля секунды – а потом он закричал от ужаса, потому что никак не ожидал увидеть это. Вслед за криком невольно выстрелила очередная мысль о том, куда он дал себя втянуть, в какую авантюру?

Этому полагалось кровоточить, болеть, гореть пламенем сжигающей плоть лихорадки, а самого обладателя должно было шатать от слабости и страшной кровопотери. Это было огромной раной с наложенными поверх многочисленными крупными швами и даже фиксирующими скобами. Зачем? А затем, что под поврежденной кожей просто обязаны быть сломанные кости ребер и грудины.

Иначе говоря, двойной удар меча – крест-накрест – разворотил Лодовико Ди Йэло грудную клетку. Напрочь. Наверное, это не болит, потому что с таким не живут. Но дело-то было в том, что никакого дискомфорта, боли или прочих неприятностей зашитые раны Марко не причиняли. Это была стопроцентная имитация ран самым гениальным сфумато, которое когда-либо приходилось видеть сыну бывшего рыцаря и хозяину театра. Печать Леонардо на левой кисти по сравнению с ранами казалась детской забавой.

Марко отдышался от собственного короткого крика, обнаружил под рукой таз для умывания, наполненный прохладной водой, затем долго тер лицо грубым полотенцем, как будто проверял, что лицо не исчезнет и не сотрется после обилия воды с мылом. Ему также бросились в глаза многочисленные царапины на массивной медной раме зеркала, как будто зеркало доставали из рамы и затем вставляли обратно или меняли, что ли, да неаккуратно, второпях.

Между тем за спиной послышались тихие шаги. Марко быстро обернулся.

– Д-доброе утро, мессир, – почтительно поклонился тихо вошедший человек средних лет.

Черные подпоясанные одежды из легко моющейся ткани, белые полотняные нарукавники и маленькая красная нашивка на плече – стилизованный ланцет с каплей крови в форме сердца – давали возможность без труда узнать в визитере врача. В руке гость держал типичный врачебный кофр с инструментами и лекарствами. И надо было видеть, каким взглядом он смотрел на рану! Недоверие, любопытство, едва ли не суеверное почтение, восхищение – этому взгляду позавидовал бы любой актер из труппы Синомбре, ибо сыграть такое под силу лишь корифеям. Взгляд кричал: «Этого не может быть, не может!»

Вслед за взглядом то же самое прошептали губы мужчины средних лет. Затем он опомнился и еще раз поклонился.

– Не сочтите за оскорбление, мессир… Я искренне рад, что к вам возвращается здоровье, а чудодейственные шилские снадобья, привезенные вашим батюшкой, достойны высочайших похвал. Я искренне сожалею, что не смог присутствовать при операции и не знаком с тем, кто ее проводил. Он достоин возглавить Сумарийскую коллегию хирургов.

Впрочем, слова об «искренней радости» взгляду не соответствовали. Во взгляде было восхищение мастерством неведомого хирурга, но никак не добрым здравием мессира Ди Йэло-младшего.

– Благодарю, – проговорил Марко, пробуя свой собственный новый голос, который звучал на полтона ниже настоящего. – Это все?

– Нет, мессир. Вы позволите осмотреть?

Деловитый доктор уже раскладывал на каменном столике у зеркала принадлежности для мытья рук, не давая хозяину покоев опомниться. Марко выпал из состояния ступора только тогда, когда протертые пахучей спиртовой смесью сильные пальцы потянулись к его груди.

Стоп! Этого допустить нельзя! Как бы натурально ни выглядела рана, это всего лишь муляж поверх целой кожи. Доктор не сможет ни прозондировать рану, ни что-либо еще с ней сотворить. Что бы сделал Лодовико, как себя повел? Похоже, вживаться в роль придется без заранее выданного текста, полагаясь на экспромт.

– Не сметь меня касаться! – Холодный резкий тон моментально отрезвил воодушевленного медика, рука его была перехвачена у запястья и сдавлена на грани боли. – Это надобно было сделать несколькими днями ранее, когда воистину требовалась ваша помощь. Сейчас она мне не нужна.

Эолова башка, как зовут-то врача? А, все равно… Марко вовремя спохватился и не помянул пятую точку божества вслух, вспомнив, что для храмовников такие ругательства считаются самым настоящим богохульством, к какому Храму бы рыцари ни относились. Неизвестно, употреблял ли их в повседневной речи Лодовико.

Врач охнул и сделал шаг назад, кланяясь.

– Прошу прощения, мессир. Вижу, за вами присматривает гораздо более компетентный специалист. Не зря ваш батюшка распорядился подать обычный плотный завтрак, вы на глазах идете на поправку. Однако вам все же вредно переохлаждаться.

Последнее замечание било в цель. Марко и сам не заметил, что его охватила крупная дрожь. На кухне очаги топят едва ли не круглосуточно, а в жилых помещениях замка это делается во второй половине дня. Сейчас прогретые камином стены отдали максимум тепла, дело приближается к полудню. Плюс некоторое нервное напряжение, вот и итог в виде озноба и пупырышек на коже. Краем глаза мужчина заметил то, что позволит быстро спасти положение, – стопку вещей на скамье. Доктор-то, поди, простого звания, он не погнушается помочь аристократу.

– Халат! – небрежно бросил Марко.

Упомянутый домашний предмет на меху норки, крытый стеганым черным атласом, был почтительно подан мессиру и надет поверх рубахи из тонкого полотна. В процессе одевания врач заикнулся было о перевязке, но Синомбре рыкнул на него, что, дескать, ране нужно дышать по новой методике, и на этом все кончилось.

После ухода врача завтрак принес один из глухонемых прислужников мессира Армандо – уже не в черном плаще, а в обычной лакейской ливрее. На широком деревянном подносе ароматно дымилась чугунная сковородка, которая была заполнена идеально прожаренными полосками бекона, присыпанного черным перцем. Дополнительно прилагался хлеб, сливочное масло, вареные яйца и мед, а также непременный атрибут зимнего завтрака в богатых семьях – напиток тэ. Мода на него пришла из Шилсы, располагающей нужным климатом для выращивания чудесного растения. Сушеные особым образом листья тэ капризно требовали прихотливых условий хранения, были восприимчивы к влажности и плесени и стоили весьма дорого. Существовали десятки рецептов заварки, а тот напиток, что полагался к завтраку мессира Лодовико и был принесен в специальной емкости из тонкого шилского фарфора, настаивался на палочках корицы и апельсиновой цедре, благоухая на все покои.

Задавать вопросы немому слуге бесполезно, но, к счастью, вместе с завтраком верзила принес короткую записку от мессира Армандо, приглашавшего пройти на родительскую половину Белого замка.

– Я понял, – угрюмо вздохнул Марко. – Скоро приду, вот бы знать еще, где эта половина.

Неизвестно, умел ли верзила читать по губам, но вздох он интерпретировал верно, сложив ладони лодочкой и изобразив в воздухе всю схему передвижения в духе «направо-прямо-налево-и-до-упора». Оставалось только кивнуть и молча приступить к еде, а аппетит разыгрался зверский. Переодеваться мнимый Лодовико не стал. В конце концов, умеренно больному (а после таких ранений вообще полагается лежать пластом, раз уж выжил) можно находиться у себя дома в том, что ему по вкусу. Вряд ли мессиру Ди Йэло-младшему кто-то сделает замечание, кроме Ди Йэло-старшего.

Прохлада коридоров и переходов, со вкусом отделанных белым камнем, светлым деревом, панно из самоцветов. Кажется, родительская половина куда меньше сыновней, где она начинается-то… По дороге никто не встретился, замок как будто вымер, но ощущение сохранилось только до того момента, как Марко вплотную подошел к высоким двустворчатым дверям из темной, почти черной древесины. Около нее замерли как изваяния двое могучих верзил в черных плащах. Вчерашние или нет – не поймешь, у тех были закрыты лица. На гостя они слегка покосились и с легким поклоном толкнули створки, приглашая войти. За дверьми снова был переход, ведущий на винтовую лестницу, освещенную скупыми прямоугольниками солнечных лучей, падающих из узких окон-бойниц. Башня. Марко успел одолеть один виток лестницы, как вдруг отворилась невысокая стрельчатая дверца на площадке и оттуда выглянула пожилая женщина, одетая добротно и элегантно, как полагалось бы экономке или даже компаньонке госпожи в богатом доме.

Ее темные глаза, как буравчики, неприязненным взглядом просверлили в лже-Лодовико с десяток свежих ран, а голос между тем говорил не только о неприязни, но и о каком-то странном облегчении.

– Очухался? Иди, иди же к ней! Сейчас, немедленно, она практически не ела, а третьего дня и вовсе отказалась от пищи. Сегодня даже воду пить не хочет. Иди, коли жив!

Марко чуть не брякнул «вы кто?», но вовремя одумался. Служанка его не боится, это определенно, разве что ненавидит, но в словах ее чудится какая-то брезгливая жалость, что ли… А к кому – к ней?

– Это обязательно делать сейчас? Я тороплюсь к отцу, – изобразив неудовольствие, произнес мужчина.

– Вот уж кто подождет, так это он!

Суховатая рука непочтительно сцапала Марко за меховой отворот рукава и настойчиво потянула за собой.

– Мать сейчас важнее! – сердито выпалила женщина. – Не ест, слабеет на глазах. Ты один, кто может ободрить мэйс Анну!

Марко вздрогнул. Мать. Анна Ди Йэло, мать Нечистого во плоти? Какое совпадение, его собственную мать тоже звали Анной. Он едва не вывалился из кожаных домашних туфель, когда служанка, ростом не доходившая ему даже до плеча, повлекла вперед с неженской силой. Позже он понял, откуда эта сила, без нее ухаживать за жертвой сфумато неро было бы куда труднее.

Перед Марко предстал просторный и красивый зал с каменным полом, выложенным квадратами белого, серого и розового мрамора. Пространство было убрано так, будто предназначалось для увеселений, отдыха и домашних занятий аристократки. Много дорогих тканей, иноземных предметов искусства. Много света – его обеспечивало удивительное панорамное окно, из которого открывался прекрасный, захватывающий дух вид: зимние просторы, тающие слева и справа в дымке очертания гор, мощные стволы гигантских сумарийских кедров и, будто детская игрушка, оброненная в снег – издалека кажущийся пряничным городок Невадо. Яркое солнце ласкало этот пейзаж, вид которого растопил бы самую черствую душу. Но вряд ли восхитил бы женщину, сидящую в глубоком мягком кресле у окна.

Марко остановился перед ней и сперва подумал, что женщина слепа – так она была безучастна ко всему, но и на звук шагов тоже не повернула головы. Она определенно была ровесницей служанки, в смолисто-черных косах блестели нити седины, едва заметные морщины пролегли на лбу, у наружных уголков глаз и по носогубным складкам. Анна Ди Йэло была умопомрачительной красавицей в молодости, сейчас она тоже оставалась невероятно хороша, несмотря на возраст. Руки и вообще кожа были белыми и ухоженными, знатная мэйс не знала никакой тяжелой работы, но не только в этом дело. Руки, как плети, безвольно свисали из пены нарукавных кружев с подлокотников кресла. Платье из темно-синего атласа оттеняло цвет бессмысленно распахнутых глаз – таких же ярких, как у мессира Лодовико. Ноги в расшитых жемчугом атласных башмачках утопали в ворсе медвежьих шкур, из которых вокруг кресла было построено своеобразное гнездо. Полукругом были расставлены медные жаровни с углями, от которых шло ровное и приятное тепло.

Слепа и глуха, так, что ли?

Марко вдруг почувствовал, что вся эта неподвижность, безразличие, распахнутые глаза, которые служанка увлажнила смоченным в теплой воде из стоявшей неподалеку чаши шелковым платочком, эта безвольная поза – что-то страшное и необъяснимое. И был прав.

– Я не могу накормить ее! – в отчаянии прошептала компаньонка-служанка. – Не хочет. Она изменилась к худшему с того момента, когда тебя принесли в замок истекающего кровью. Возьми же ее за руку, непутевый сын, возьми…

Синомбре на деревянных ногах двинулся вперед. Он опустился на колени в мягкий и плотный мех, взял прозрачную, истонченную слабостью белую руку, холодную, будто мрамор, – и сжал в своих горячих ладонях. Сцена продолжалась недолго. Веки красавицы дрогнули, губы приоткрылись, шея напряглась, будто женщина пыталась что-то сказать, а затем Марко ощутил слабое-преслабое пожатие пальцев. Его пробрал озноб.

Откуда-то справа, у дверей послышался голос мессира Армандо, такой спокойный и сдержанный, что яснее ясного указывал на бушующие в нем скрытые чувства.

– Инез! Выйди! – сказано было женщине, присевшей в глубоком поклоне. – Не забудь – прогулка в зимнем саду, массаж, чтение книг вслух, все своим чередом. Думаю, сейчас она поест.

– Да, мессир.

Женщина поспешно удалилась. Марко продолжал сжимать руку Анны, которая уже не реагировала на его прикосновения, но на обескровленных щеках мэйс появился слабый румянец.

– Что с ней?

– Полное бесчувствие. Она глуха, нема, слепа. Для нее нет запахов и вкусов. Она не парализована и способна двигаться, но мышечного чувства тоже практически нет, а потому Анна живет в проклятом коконе из небытия. Никто не знает, что творится у нее в голове. Это началось после родов – постепенно, день за днем, она расставалась с миром ощущений. Я потерял правую руку куда быстрее. – Сухой и нарочито равнодушный голос Армандо не мог дать полную картину страданий семьи, но Марко как будто чувствовал ее кожей. – Год за годом, скоро будет двадцать девять лет такого состояния. Плоды трудов Гвидо Алмазные Пальцы, сфумато неро…

Синомбре тряхнул головой. Нет! Неужели брат отца мог быть таким чудовищем? Колючий взгляд черных глаз старика, опирающегося искалеченной рукой на спинку кресла провалившейся в темный мир без звуков и запахов супруги, как будто кричал:

«Да! И ты вечный мой должник, сын Диего и племянник Гвидо!»

– Неужели вы не могли… – начал Марко, но тут же осекся.

Рыцарь Храма, пусть и не в Совете, но с его-то возможностями позвать лучших врачей и оплатить любое существующее лечение? Если бы мог, сделал бы все, несомненно.

– Как можно излечиться от последствий сфумато неро, мальчик… Никак. Разве что найти портрет, по которому была наведена порча, да попытаться разрушить колдовство с помощью мастерства, замешенного на любви и сострадании. Никто не нашел его до сих пор. Забудь и ты. Даже если найти, я не знаю ни одного случая восстановления после колдовства, причиненного магией живописи. Об Анне заботится Инезилья, ходит за ней как за ребенком. Лодовико проводил в покоях матери хотя бы несколько минут в день, когда бывал в Белом замке. Она единственная, к кому он был нежен и терпелив. Анна не распознала подмены, как и доктор Гален. Жаль, что ты не дал ему себя осмотреть, но и Лодовико поступил бы так же. Мне это по душе, ты сразу делаешь большие успехи! Пойдем-ка, мальчик, поговорим, как отец с сыном, первое испытание ты выдержал.

Глава 6

Новая жизнь и Анна Салазар

Помещение, в котором расположились Марко и мессир Армандо, представляло собой гибрид богатой библиотеки и заброшенной мастерской. Не приходилось сомневаться, что здесь когда-то работал сам Ди Йэло-старший. Умеренный слой пыли на укрывающих полотна и художественный инвентарь холстинах и кожаных футлярах говорил о том, что слугам сюда путь заказан. Единственное, что свидетельствовало о недавней, свежей работе – темная ткань со следами красок, скрывающая холст на подрамнике высотой в человеческий рост. Мессир Армандо проследил заинтересованный взгляд гостя и улыбнулся в седую бороду.

– Сфумато для тебя. Я продолжу работать над ним в ближайшие дни, это только начало, необходимо удержать иллюзию и сделать ее практически твоим собственным телом, иначе она может слететь в любой момент, продержавшись не дольше театральной маски. Этот портрет Лодовико был написан мной самим.

В последней фразе проскользнул ядовитый и болезненный след скорби, и Марко подумал, какой силой воли должен обладать Ди Йэло, чтобы пережить суровый удар судьбы, в один миг лишившись того, кто был плотью и кровью от союза с Анной. А с другой стороны – как нужно любить власть и деньги, чтобы даже в подобной ситуации искать выход из положения за гранью морали и закона! А выход именно за гранью. Ди Йэло сейчас сам стал преступником похлеще Марко. Подлог, да какой!

– Из-за чего случилась дуэль? – спросил Синомбре. – Я бы хотел знать и многое другое, чтобы не совершить ошибку, сказав или сделав что-то не то.

– Никто точно не знает. Я тоже хотел бы знать причину дуэли, но пока строю догадки. Есть у меня соображения, да не хотелось бы озвучивать понапрасну. – Мессир Армандо пожал плечами. – Думаю, над этим же сейчас ломает голову вся семья Де Лаго.

– А где…

– В двадцати милях отсюда, – с полуслова понял собеседника старик. – В лесу на Северо-западном плато, там хорошие угодья и охотничий домик, куда есть постоянный портал. О намерениях драться Лодовико сообщил одному-единственному человеку, Донателло. Я узнал о поединке именно от него, но уже было поздно что-то менять.

С одной стороны, Марко не имел особого желания глубоко вникать в причины упомянутой дуэли, но все же фраза показалась ему несколько странной. Что заставило пожилого отца метнуться в портал (скорее всего, с глухонемыми верзилами на подхвате) после простого известия о поединке? Дело-то житейское, дуэли чести аристократы крайне редко доводят до фатального исхода, достаточно первой крови, чтобы удовлетворить требования. Разве что оскорбление было таким, которое нанесено прилюдно и настолько велико, что смыть пятно на репутации может только смерть противника. Но тогда причина известна если не всем, то очень многим, ее не скроешь – и обыватели болтали бы по трактирам, смакуя подробности. Может быть, стоит спросить у этого Донателло?

– Кстати, кто он и где он?

Армандо сделал здоровой рукой крайне уничижительный жест, указывающий на его отношение к прозвучавшему в разговоре носителю имени.

– Всех дружков Лодовико я разогнал по домам. Они поджали хвосты и ведут себя тише луговых фей. Пусть поймут, каково это, дрожать в страхе за смерть покровителя. Больше будут ценить! Сейчас некому прикрывать их грешки перед альгвазилами Магистрата в любом из ближайших городов. Донателло ближе к тебе, чем кто-либо из вассалов. Он возглавляет твою личную свору преданных псов и дрожит теперь не меньше, ибо нагрешил вместе со всеми прочими достаточно. Единственный, кого я оставил тут, в доме для гостей. Пьет не просыхая и явно не в себе. Донателло, скорее всего, думает, как и многие другие, что ты смертельно ранен. Он видел мое возвращение издалека, но к телу я его не подпустил. Послезавтра, допустим, не позднее, тебе надо будет навестить его, пусть протрезвеет и займет свое место при сюзерене.

От старика не ускользнуло выражение лица Марко, когда тот услышал в третьем лице о себе, как о другом человеке, чью личину надел на неопределенное время. В глазах Армандо вновь полыхнули короткие вспышки ярости.

– Привыкай, сынок, – усмехнулся он. – Ты стал Лодовико, не забывай. Занятия начнем немедленно. Я расскажу тебе много важных вещей, назову десятки имен. У тебя должна быть хорошая память, ты же учишь тексты ролей, а суфлеров в твоем театре я что-то не заметил. Я хочу видеть, как ты двигаешься, говоришь, как сможешь повторить манеру живописи Лодовико, ибо Совет скоро даст распоряжение о контроле над первым суровым холодом, двигающимся к Ледяным пустошам. Со дня на день! Такому мастеру имитации, как ты, задание должно быть по плечу, а нет – так спишем на состояние здоровья и призовем кого-то из рыцарей Третьего Храма на помощь. Я не вмешиваюсь в эти дела – ты понимаешь почему. Ты не будешь часто появляться на публике под очень простым предлогом: получил тяжелое ранение. По той же причине свадьба с мэйс Бьянкой пройдет тихо и скромно. Публичность сейчас совершенно не на пользу.

«Свадьба!» – чуть не хлопнул себя по лбу Марко.

– Да, и о том, что полагается вслед за ней, не забывай тоже, – сухо дополнил мессир Армандо. – Мне нужен внук. Хирурга Галена я вызвал не зря. Как и многие представители его профессии, он ревнив к чужим успехам и в меру болтлив там, где не требуется соблюдение врачебной тайны, а оно не требуется, как раз наоборот. Уже нынче к вечеру весть разнесется по Невадо и окрестностям, а дня через три о том, что мессир Лодовико жив, ранен, но вовсе не при смерти, будет знать едва ли не каждый в Сумаре. Семья Ди Боске тоже узнает… Насчет же своего театра не беспокойся – полагаю, труппа уже потихоньку выдвинулась в Невадо, дней через пять они будут на месте.

Синомбре только подумал, удалось ли вовремя залечь на дно Леандро и Мартине, но Ди Йэло опять как будто прочитал его мысли.

– Твои друзья в полном составе. Твой слуга, похоже, опоздал с вестью, так что дезертир и бывшая воровка остались при театре. Им ничего не грозит, помни про наше силенцио. Иди, через час я жду тебя снова.

Марко вернулся к себе знакомым уже путем. В той части Белого замка, что занимал Ди Йэло-младший, появились явные признаки жизни. В частности, оживленно велись какие-то ремонтные работы. Слышался стук молотков, чувствовался запах свежей штукатурки, проходы были завалены тюками тканей. Низко кланяющиеся мессиру вполголоса переговаривающиеся мастеровые определенно были наняты для конкретной цели: они готовили комнаты для будущей молодой жены – комнаты, сообщающиеся единым входом с покоями мужа.

Кстати, брачный портрет-сфумато уже утвердился неподалеку от огромной кровати с балдахином – так, чтобы присутствовать в фокусе максимально выгодного освещения и из стрельчатых окон, и от массивных многоярусных канделябров со свечами. Заканчивал установку портрета высокий веснушчатый рыжий парень, моментально прекративший насвистывать какой-то мотивчик и отвесивший поясной поклон, как только вошел Марко.

– Ваша милость, мессир, – пробормотал он, стараясь смотреть куда-то в сторону, как будто боялся встретиться взглядом с Ди Йэло-младшим.

Синомбре готов был поспорить, что за миг до этого парень не удержался, чтобы не обласкать своей мозолистой ручищей контуры фигурки мэйс Бьянки, парящей в дюйме над полотном – и даже подержаться за грудь.

«Ах ты паршивец!..»

– За… кончил? – негромко спросил мессир Ди Йэло таким двусмысленным тоном, что парень едва не бухнулся на колени.

– Нет… то есть да…

– Исчезни.

Парню не надо было повторять дважды. Он пролетел мимо так, что создал плотную волну воздуха подобно метательному снаряду из катапульты. В этот момент произошла очередная смена выражения на личике Бьянки Ди Боске – на нем был ужас пополам с подступающими слезами.

– Этого не будет! – неизвестно кому сказал Марко, то ли портрету белокурой девушки, то ли тому, другому портрету, исподлобья взирающему с противоположной стены спальни.

Мужчина подошел и бережно набросил на брачное сфумато покрывало. Облик девушки волновал его – разве можно остаться равнодушным при виде такой красавицы? Она изумительна. Но представить ее тут, полностью обнаженной на супружеском ложе… Лжесупружеском, чего уж там говорить! Хотя бракосочетание-то будет самым настоящим. Марко невольно прыснул – от иронии по адресу себя самого. Он вообще не собирался жениться в ближайшее время, пользуясь туманной формулировкой «когда-нибудь потом». А теперь… Такой сюжет для пьесы, хоть сразу хватай перо и пиши. Только комедией тут и не пахнет.

Утром он довольно-таки беспорядочно обследовал собственные покои, но успел заметить следующее: в этом вот углу, приспособленном под спонтанную мастерскую, на мольберте точно стояла какая-то заготовка под картину – угольный эскиз на грунтованном холсте. Такой затертый, будто его раз двадцать переделывали второпях и в смятении духа, стирая то, что не понравилось, – а затем пытаясь рисовать снова. Тряпка, которой стирали набросок, висела тут же, на уголке подрамника, закрывая внушительную часть будущей картины. Синомбре не обратил внимания на набросок, а сейчас внутренний взор зацепился за заусенец кратковременной памяти и потребовал подробностей.

Мольберт-то стоит, а эскиза след простыл. Надо будет отловить веснушчатого парня и поинтересоваться, куда и что он отсюда выносил перед тем, как установить портрет Бьянки.

Освоиться с содержимым гардеробной Марко было вовсе не трудно. В сущности, базовый мужской костюм во многом одинаков во всех слоях общества – те же предметы одежды, будь то рубашка, жакет пурпуэн, штаны с чулками или без, куртка, тапперт-плащ[13]. Разница только в фактуре, качестве и цене тканей, а также количестве материала, пошедшего на ту или иную вещь. Тапперт без рукавов, предназначенный для главы крестьянской семьи, едва ли имеет сложный крой пелерины на вытачках, а сшит он из простого сукна, не в пример черному бархату с атласной подкладкой. Ремесленнику не нужны пышные буфы шелковой рубахи, демонстративно выглядывающие в прорези жакета или куртки. Рядовому рейтару не понадобятся золотые галуны на мундире. Тонкое исподнее с монограммой владельца тоже не каждому по карману, стирка такого белья поручается только самым опытным прачкам, которые не станут замачивать его в общей куче с едким щелочным раствором, а подойдут к процессу бережно и деликатно.

Ди Йэло-старший поспешно удалил с глаз долой почти всех слуг, которые плотно общались с младшим, чуть ли не с первых же минут возвращения в Белый замок с телом сына. Кроме глухонемых верзил, естественно. Марко опять почувствовал странную недосказанность. Старик должен был предвидеть надвигающуюся беду, чтобы действовать так решительно и без промедлений? Сразу задумать подмену убитому сыну? Или у него вовсе нет сердца, а только понятия о семейной чести? Или… (совсем уж дикое предположение, но и его нужно рассмотреть) Армандо не был так уж безутешен после смерти младшего сына, жестоко расправившегося со старшим?

От всех этих рассуждений голова шла кругом, но Марко попытался успокоиться и не стал настырно задавать новые и новые вопросы, когда вновь вошел в двустворчатые двери из темного дерева в сопровождении очередного глухонемого слуги и был проведен в старую мастерскую-библиотеку. Впрочем, после двух часов занятий по актерскому мастерству бывший Командор Храма сам ответил на некоторые невысказанные вопросы.

– Вечером, мальчик, двери этой части Белого замка для тебя могут быть закрыты. Понимаю, что рано или поздно, но образ жизни молодого мужчины возьмет свое и шумные застолья с возлияниями никуда не денутся.

Синомбре нахмурил брови, собираясь возразить, но старик только головой покачал, при этом одобрительно поцокав языком.

– Очень, очень похоже! Не забывай делать это почаще, особенно с людьми низкого звания. Хмуришься ты на славу. Относительным затворником ты можешь остаться еще с месяц или полтора, вряд ли дольше. Потом освоишься и станешь показываться и в обществе, и в Совете… и прочим тоже. Иначе возникнут новые слухи. Делай что хочешь, развлекайся. Я лишь хочу, чтоб в положенные часы в темное время суток эта часть замка оставалась в полной тишине и без сотрясений. Покоя требует моя обсерватория, равно как и составление натальных карт и индивидуальных прогнозов.

Вот оно что! Астромагия? Значит, ранее оброненная фраза, что «звезды сказали», была не пустым звуком. Астромаги не афишировали свои занятия с предсказаниями будущего, потому что они не укладывались в общую концепцию Уставов Храмов, но кое-где их весьма почитали. Например, в Шилсе, где император и весь его двор шагу не делали без свежего гороскопа. Армандо вполне мог знать, что сын долго не проживет. Может быть, как-то пытался это предотвратить, да не вышло?.. Марко с пониманием кивнул и даже не обратил внимания на словечко «прочие». Оно всплыло только через некоторое время и в совершенно неожиданном ключе.

А пока что мессир Армандо заставил его возиться с копированием старых грифельных набросков Лодовико, служивших эскизами будущих картин-сфумато. Как и полагалось рыцарю Третьего Храма, сюжеты были связаны сплошь с усмирением стихий – ветра, бурь, снегопадов, с вызванными дождями и сплошь солнечными неделями без единой капли воды с небес. Впрочем, не все. Вот, например, град, побивший в Галанте часть виноградников. Кара по решению Совета, не иначе. За что? Да мало ли – нарушение политических договоренностей, отказ кесаря вовремя погасить часть долга перед Сумарой или просто превентивная акция устрашения. Какая разница?

Но за этим наброском, давшим, без сомнения, начало великолепному художественному полотну, Марко видел иное: неурожай, уничтоженные плоды труда сотен крестьян, отнятые за долги фермы и многое другое. Мессир Армандо внимательно наблюдал за выражением его лица и наконец предостерегающе поднял здоровую руку, сверкнув брачным перстнем.

– Будь холоднее, мальчик. Это ведь та высшая ступень посвящения, которую проходят все рыцари, только после нее их удостаивают семейного стяга. Первый Храм – магией отнять жизнь у теплокровного животного, Второй – устроить землетрясение или наводнение, к примеру, Третий – направить негативные погодные условия туда, где меньше всего их ждут. Только переступив через себя, через свои чувства, жалость, гнев, боль – ты станешь рыцарем. Отрекись от чувств, вывернув наизнанку сердце.

– Я им не стану, – бросил Марко, с силой нажав на грифель и моментально сломав его.

– Браво! Наш семейный жест. Мне нравится. Ты, может, и не станешь, а у твоего отца тогда хватило сил пойти до конца, его ступенью посвящения был ураган. Рыцарем он стал во время моего Командорства… Знаю, что это угнетало Диего долгое время – но такова цена.

– Эта цена мне непонятна. Она чрезмерна. Неужели нельзя иначе закалить свое сердце, кроме как причинением зла против собственной воли?

Черные глаза не изменили выражения, разве что седые брови Армандо теперь выглядели нахмуренно – как и смоляные брови лже-Лодовико.

– Причиненное зло? Ты покупаешь мясо у мясника или спокойно здороваешься с палачом, лишающим жизни преступника по приговору – с какой стороны рассматривать абстрактное, сотворенное ими зло, отнятые жизни? Зло нужно уравновешивать благодеяниями. Это высшая философия, а тебя вынужденно забрали из школы задолго до начала ее изучения.

Марко мог бы спросить, какие такие благодеяния, помимо положенного управления погодой, совершал прозванный Нечистым мессир Ледяных пустошей, но вместо этого снова задал вопрос о прошлом своего отца – тот, который занимал сейчас больше других.

– Он мог знать… о том, что сделал Гвидо с…

Синомбре не договорил. И так ясно, что речь идет о двух жертвах сфумато неро под крышей этого замка, а возможно, и о третьей – если Лодовико коснулась какая-то порча в виде прогрессирующего безумия.

– Для твоего отца Гвидо умер гораздо раньше, чем в жизни семьи Ди Йэло произошли изменения, – достаточно спокойно проговорил старик. – Наверняка ты с детства слышал слова отца о смерти его старшего брата, иначе не вел бы себя так уверенно с подделками. Гвидо готовил свое исчезновение тщательно и долго, потрудившись сделать так, чтобы незыблемые доказательства смерти дошли до единственного близкого человека – Диего.

– Но почему?!

В мастерской как будто пронеслось холодное дуновение зимнего ветра, колыхнувшего огоньки свечей.

– Мы так же мало знаем о поступках и мотивах действий чернокнижников, как это было во времена властвования последних сумарийских королей. Мы можем только уничтожать их, не пытаясь разобраться. Широкому кругу обывателей никогда не было известно, что сопротивление жителей Арриды стало также следствием страшных тайн, которые они скрывали на своей земле. Да и теперь истина не выйдет за пределы этой комнаты, потому что нас связывает силенцио дорадо, мальчик…

– О каких тайнах вы говорите, мессир?

Неожиданно позвучал встречный вопрос:

– А что сказала тебе при расставании твоя мать?

Этот вопрос будто швырнул Марко далеко назад – на целых двадцать лет, когда сам он был восьмилетним парнишкой. Мысленно он даже зажмурился, хотя внешне остался практически невозмутимым. Он давно научился жить с этой болью расставания.

После ареста Диего в крохотном родовом имении был обыск, вечером того же дня слуги начали шептаться «нашли, нашли!», а утром половины из них и след простыл. Семью Салазар заперли в особняке вместе с оставшейся прислугой – судьбу родных и близкого окружения чернокнижника должен был решать особый суд при Совете Храмов, а участь тех, кто мог быть затронут черной магией, всегда была незавидной. Пожизненное заключение в полном забвении – или смерть.

Но никому и в голову не приходило, что та самая скромная дворяночка из Арриды, ставшая женой Диего Салазара, владела не только бытовой магией, но и сфумато тоже. Кто учил ее? Те самозваные маги, что втайне осваивали сфумато в своей Арриде, – а они же были в ее семье? Или Диего – еще до вступления в рыцарство, но не менее незаконно? Кто знает… Не дожидаясь вердикта суда, который, скорее всего, поместил бы Анну Салазар и ее сына в крепость, откуда было невозможно выбраться, она сделала все в считаные часы, использовав часть работ мужа и свои собственные. Порталы для тех верных слуг, которые не побоялись остаться рядом с семьей того, кто был объявлен чернокнижником. Портал для себя с сыном – да такой, который нельзя вычислить, потому что Анна запечатала его, втянув полотно за собой и уничтожив в огне – портал далеко-далеко, на самый юг Сумары, к общему с Галантом побережью. Мало того, она успела сделать несколько тайников, куда поместила на будущее обезличенные полотна-сфумато без оттиска Печати Леонардо – те самые, которые супруг создал в пору своей молодости в школе при Храме, а также какие-то драгоценности и денежные средства.

Марко помнил ее каждую минуту – такую красивую, легкую и веселую в обычной жизни, а позже не унывающую даже на грани игры со смертью. Они бы смогли скрыться и навсегда затаиться, несомненно, если бы не Mortem Rubrum[14], обрушившая на берега Галанта свой кровавый язык подобно восставшему из морской бездны доисторическому Змею. Этой напасти тут не знали более полувека. Как раздутый ветрами пожар, охватила она все близлежащие территории и протянула щупальца от океана до океана. Марко тогда и знать не знал, что яркий румянец, расцветающий на щеках Анны, и неестественный блеск глаз вовсе не являются признаком волнения или следствием установившейся жары.

Никогда мать не казалась ему такой красивой, как в тот день, когда они шли по раскаленной от летнего солнца брусчатке рыночной площади в городке Мальво, где нашли временный приют в небольшой гостинице. Женщина покачнулась, и сын бережно подхватил ее под руку, не давая упасть.

– Мама! Тебе жарко?

– Нет, малыш. Я поскользнулась на камнях, – улыбнулась Анна, вытирая платочком взмокший лоб.

– Не называй меня малышом, – ответил Марко, пытаясь сделать голос пониже. – Сейчас рядом нет отца, я твой взрослый сын.

– Да. Ты прав. – Стараясь выглядеть легкомысленной, женщина даже рассмеялась и шлепнула мальчика по руке веером. – Тогда и ты не прикасайся ко мне лишний раз, а то люди решат, что мой взрослый сын невежа, не умеет себя вести, хватаясь за мамкин рукав всякий раз, когда мимо проезжает груженая телега. Постой, мы почти пришли. Смотри, что у меня есть…

Она раскрыла зажатый кулак, из которого на склонившегося с любопытством Марко выплыло перламутровое облачко, моментально охватившее лицо. А через мгновение «взрослый» сын Анны Салазар уже мешком оседал на каменную скамейку в апельсиновой рощице около какого-то серого, неприметного дома. Недоуменно засыпая, он слышал только поспешную скороговорку матери:

– Прости меня, сынок. Меня скоро не станет. Даже поцеловать тебя не могу, я уже больна. Тебе надо строить жизнь самому, новую жизнь… Я обо всем договорилась – вот приют мэйс Лавинии, она о тебе позаботится, я оставила на твое имя хороший счет, на Марко Синомбре – теперь это твое имя. Ты умный мальчик и не разрушишь мои усилия, назвав свою истинную фамилию и звание. Не в звании счастье. Взрослей, займись тем, что будет тебе по душе, никому не делай зла в память о нас с отцом! Ты знаешь, где тайники, но воспользоваться ими сможешь лет через десять, когда выйдет срок заклятия Дверного замка́. И помни следующее: твой отец был осужден несправедливо. Свято верь, Диего не был чернокнижником, ни он – и никто из моей семьи ранее. Они все отдали жизнь из-за чьей-то подлости.

Анна бросила последний взгляд на сына, уже спящего под самой дверью приюта, круто развернулась и решительно зашагала прочь. Больше Марко ее никогда не видел, а смысл румянца и блеска глаз стал понятен совсем скоро, когда город оказался в карантинном кольце.

Теперь, как будто из тьмы прошлого, глухо звучал старческий голос мессира Армандо.

– Анна Салазар открыла портал – туда, где, по ее мнению, ей было самое место, в полыхающую Mortem Rubrum, в летнюю столицу Сумары, Селону. Заметала следы, чтобы увести ищеек Совета подальше от тебя. Конечно, она не могла знать, что в Селоне ее задержат и попытаются лечить, дабы после выздоровления она предстала перед судом за бегство из-под стражи и незаконное использование магии живописи. Но суд ее миновал, ибо лечение запоздало. Не знаю, мальчик, какому исходу ты был бы рад больше…

– Ничему, – столь же глухо ответил Марко.

– Так я и думал. Для тебя она чиста – иначе и быть не может для подлинной сыновней любви. Не сомневаюсь, что последние слова Анны были о невиновности Диего и ее родни, а вот тут наверняка можно верить только первой части. Зло, призванное из небытия на землях Арриды, все еще не укрощено, оно бродит рядом. Многочисленные свидетельства сфумато неро, найденные в мастерской твоего отца, не имели оттисков Печати Леонардо – иначе и быть не могло, подписать их, все равно что четким почерком вырезать на теле трупа имя убийцы. Изуродованные рыцари Совета Храмов и члены их семей, включая невинных детей, заселенные демонами тела людей и животных в горных хуторах – вот с чем пришлось столкнуться храмовникам. И до сих пор нет окончательной победы…

На миг в покрытом пылью помещении стало совсем тихо, а затем надтреснутый голос нанес последний удар:

– Следствие показало, что манера письма на части полотен свойственна самозваным магам-мастерам из семьи Анны. Их уже не было в живых, спросить не с кого, но доказательства говорили сами за себя. Прости, мальчик. Ты же хотел знать… Не думаю, что твоя мать была причастна к черному колдовству, ее ввели в заблуждение, а любовь к родне сделала все остальное.

– Я не могу поверить вам, мессир Армандо.

Марко ожидал чего угодно – гнева, вспышки ярости, да хоть смеха в ответ, но прозвучало только это:

– Нет нужды мне верить. Достаточно просто знать.

И вот тогда случилось то, что не позволил себе ночью Марко Синомбре. Тончайшей работы золотой кубок, стоявший на краю стола, заваленного набросками копий эскизов, был схвачен крепкой рукой и полетел в ближайшую каменную стену с такой силой, что благородный металл смялся от удара.

Глава 7

Донателло и медведь

Копировать манеру живописи мертвого рыцаря или править его работы Марко не составило особого труда. Разве что масштаб удивлял и повергал в некоторую робость, глобально распоряжаться погодой было непросто. На третий день кропотливых занятий стало ясно, что в случае необходимости подменыш вполне способен работать с наследием картин Лодовико, внося нужные изменения. Он ведь действительно мог бы стать неплохим «дождеплюем», управляя погодой. Легче же и быстрее всего удавались Марко небольшие яркие зарисовки, сделанные на пергаменте или бумаге с помощью несмываемой туши и простого пера, хотя на самом деле они были наиболее сложными. В них нельзя было исправить ни одной линии, поскольку тушь мгновенно впитывалась и высыхала. Как и многие члены Совета, Лодовико часто носил с собой маленькую книжицу с чистыми листами – для набросков грифелем или своими любимыми черными перьями, к которым прилагалась чернильница-непроливайка для дорогой несмываемой туши, произведенной в Шилсе.

Но сфумато являлось только первым шагом. Мертвый рыцарь принадлежал к тем редким храмовникам, которые дополнительно пользовались магией артефактов – помимо волшебства, творимого с помощью грифеля, кисти и красок. Артефакты были особым шиком тех, кто входил в состав Совета Храмов, подчеркивали уровень их мастерства и функции выполняли очень разные. У кого-то имелся медальон, способный, подобно инструменту лозоходца, мгновенно изыскивать источники воды в самой засушливой местности. Кто-то владел перстнем, направляющим приказы к действию зверей или птиц. Артефакт Лодовико Ди Йэло красовался на левой руке хозяина на том самом парадном портрете – это была черная перчатка, которую с большой натяжкой можно было назвать латной. Металлические накладки на потертой черной коже (сплав серебра со сталью) и работали как концентратор холода, и могли управлять массами снега и льда, и одновременно отталкивали холод от тела хозяина. Так что выскочи мессир Ди Йэло нагишом на мороз в одной перчатке на левой руке, его не коснулась бы никакая стужа. И артефакт этот – сугубо зимняя то ли забава, то ли подспорье. Нет мороза – нет действия.

– Это обязательно? – поинтересовался Марко, примеряя упомянутую вещь рыцарского гардероба.

На закате они с мессиром Армандо стояли на небольшом балконе в угловой башне Белого замка, откуда открывался вид на сладко дремлющий в белесом безмолвии лес.

– А ты как думал, мальчик? Пробуй. Внутри такой же оттиск Печати, как у тебя на руке. Пейзажную зарисовку ты только что сделал. Представь, что она подвластна тебе не только в том случае, если ты находишься рядом и смотришь на нее, но даже если ты где-то вдалеке, за десять миль. А она сейчас всего-то у тебя за спиной, в этой комнате.

Марко непроизвольно крякнул. «За спиной!..» Это все равно что те самые десять миль. Холода сейчас он и правда не чувствовал, хотя стоял на балкончике с непокрытой головой и в простом домашнем жилете поверх тонкой рубашки. Впрочем, иллюзия тепла могла быть и следствием волнения – от напряжения на лице даже выступил пот.

Первая попытка оголить от шапок снега еловые лапы, сбив его движением руки на немалом расстоянии, естественно, провалилась. Равно как вторая, третья, пятая, восьмая… Отгорел закат, стемнело, небо вызвездило в преддверии холодной ночи. Здесь, в семидесяти милях от Фьоридо, контраст дневных и ночных температур всегда был более выражен, подтверждая коварную репутацию климата предгорий.

Армандо с сожалением пожал плечами.

– Ну что ж, может, и не удастся. Будешь носить как бутафорию.

Синомбре особо не чувствовал себя посрамленным. В конце концов, он на эту главную роль не напрашивался, он тут только статист. Каждый день в Белом замке проходил у него по единому плану, начиная с утреннего визита к Анне Ди Йэло и заканчивая уроками поведения и живописи у мессира Армандо. Визиты к матери погибшего рыцаря были непростыми по нескольким причинам: женщина, живущая в коконе бесчувствия, все-таки ориентировалась на имитацию телесной оболочки сына, принимая ее за истину. Каким образом – непонятно. Это чувствовалось по тому, как она держится за горячую кисть сильной мужской руки, поглаживая ее своими тонкими прохладными пальцами, как пытается провести этими пальцами по лицу гостя – то ли узнавая, то ли силясь опознать. Марко было стыдно ее обманывать таким способом, но с другой стороны, она чуть-чуть оживлялась всякий раз, когда он находился рядом. И тогда его сердце преисполнялось жалости.

Как мог дядя, которого он никогда не знал, сотворить такое? И главное, зачем? Кто был заказчиком – жители Арриды, мстящие Командорам и Совету за уничтожение своей страны, личные враги Армандо Ди Йэло, кто-то еще? В любом случае для Анны текла не жизнь, а жалкое подобие существования. Воистину это ужасно.

– Как вы смогли найти меня столь быстро? – спрашивал Марко у старика, и ответ вновь стал неожиданным.

– У меня были предположения, кто ты есть. Это ведь твой второй приезд в зимнюю столицу за последние шесть или семь лет? Только первый был куда более скромным, с ограниченным набором декораций. Наверное, из широкого круга общения я один знал об увлечении Диего Салазара театром. Перед вступлением на путь посвящения в рыцари мастерам положена длинная исповедь Командору Храма, готового принять их присягу. Увлечение не было чем-то зазорным, но Диего считал его баловством юности, а потому предпочел оставить далеко в прошлом. Ты не слишком-то похож на отца внешне, разве что лоб с залысинами с ранней молодости – это ваше семейное. Но несколько декораций, пусть и сильно измененных тобой, все же вполне узнаваемы. Тебе не нужно было пользоваться ими.

Черные глаза под тяжелыми старческими веками смотрели с усмешкой. Марко не удержался:

– Видели и поняли, кто я, и не выдали Совету сына чернокнижника?

На лице мессира Армандо не дрогнул ни один мускул.

– В этом не было нужды, мальчик. И сейчас нет. Я бы не прибегнул к недостойному храмовника шантажу, если бы не моя личная необходимость. Считай меня старым честолюбивым скрягой – я такой и есть. Повторяю, я никогда не верил в виновность Салазара.

Синомбре скрипнул зубами. В последние дни в нем крепла надежда – может быть, удастся восстановить доброе имя родителей, раз уж заварилась каша с аферой мессира Армандо? У отца с мамой ведь даже могил нет – и тела чернокнижников после казни, и умерших жертв Красной Смерти уравнивало огненное погребение, после которого прах спускали в глубокие подземные шахты. Маленькое имение Салазаров перестало существовать, крестьян расселили в другие места, а сама местность была превращена с помощью сфумато в новый ландшафт, дабы ничто не напоминало о прежних владельцах. Марко нашел в себе силы побывать там, когда возвращался в родные края со своим первым театральным фургоном – но тот визит стал морально тяжелым и потому единственным. Обоснована ли была нынешняя надежда? Вряд ли. Силенцио дорадо – надежная вещь для честности делового партнерства, но в соглашении пункт о прошлом семьи Салазар отсутствовал, оно лишь гарантировало Марко и всей его труппе полную безопасность и неприкосновенность…

Оставив на какое-то время попытки овладеть артефактом-перчаткой в плане управления стихией холода без связи с той или иной картиной-сфумато, Марко сосредоточился на других важных делах. Во-первых, под диктовку Армандо написал будущему тестю сугубо деловое письмо: мол, я жив, мое почтение вам, брачные обязательства в силе. Во-вторых, снова под диктовку ответил на умеренно тревожный письменный же запрос Совета, выражавшего возмущение, с одной стороны (долг чести – это прекрасно, но во имя другого долга рыцари не должны убивать друг друга, их жизнь принадлежат Храмам) и вялую радость – с другой (надеемся, мессир Ледяных пустошей будет справляться со своими обязанностями?).

В-третьих, вежливая отписка была сделана в адрес главы семейства Де Лаго уже самим Армандо, но с сыновними дополнениями в виде пары сухих фраз о погашенном долге чести. В ходе работы над нарастающим валом корреспонденции Марко не забывал и о том, что пора навестить того самого Донателло, пьющего не просыхая в гостевом доме чуть ли не десятый день подряд.

Гостевой дом на самом деле не был отдельным строением, он представлял собой частично изолированную пристройку, вписанную в архитектурный ансамбль Белого замка изнутри – с той стороны, которую занимал Ди Йэло-младший. Сейчас эта пристройка, размером не уступающая особняку в каком-нибудь маленьком поместье вроде того, в котором родился и провел первые годы жизни Марко, практически пустовала. Ранее ее занимала личная охрана мессира Лодовико, его свита, которую Армандо разогнал по домам вместе с той частью прислуги, которая регулярно пересекалась с настоящим Лодовико. Теперь штат обновился. У Марко уже частично оформилась шальная мысль относительно личного слуги для себя самого, ибо пока данную миссию исполняли каждый день глухонемые верзилы мессира Армандо. Но как отнесется к этому Ди Йэло-старший, было неясно. А как отнесется Пабло к крайне странному распоряжению Синомбре (наняться на службу к Ди Йэло-младшему), скрепленному печатью хозяина, – тоже вопрос.

В главном зале гостевого дома слабо тлел камин, а на каменном полу около оного присутствовали самые разнообразные следы длительного запоя, в который винтом вошел один-единственный человек, разметавшийся в пьяном сне на охапке не самой свежей соломы. Многочисленные опустевшие и частично полные винные бутылки, остатки закуски (она явно не соответствовала по объему выпитому), грязный и смятый плащ, на котором валялся огромный лохматый пес пастушьей породы, смачно грызущий кость. Он лениво покосился на вошедшего Марко и продолжил свое занятие.

Тот, кто похрапывал на соломе, звался Васко Донателло. Двадцати пяти лет от роду, младший сын обедневшего дворянского рода, недостаточно талантливый, чтобы нести семейный рыцарский стяг, и слишком ленивый, чтобы остаться в простых мастерах сфумато, на которых порой перекладывается львиная доля рядовой работы. Из школы его выгнали. Отец его был рыцарем, да давненько уже умер. Четвертый ребенок в семье не мог рассчитывать на какое-то серьезное наследство. Васко помыкался, пытаясь устроиться в жизни, да и предпочел держаться в тени сильного – того, кто может обеспечить безбедное существование, защиту и поделится частью своей силы, а точнее, клочком той самой тени. Бесшабашность, запал дворового пса в погоне за курами, готовность приносить палку по первому же крику «взять!», потребность во властной руке, способной в нужный момент протянуть кусок хлеба, – вот характеристика, данная Донателло главой семьи Ди Йэло. В конце характеристики прозвучало уточнение, помещающее обладателя описанных достоинств личности в разряд кого-то среднего между другом, собутыльником, слугой и дружками в целом. С точки зрения Армандо, единственным достоинством Васко была неизменная преданность, на которую можно было рассчитывать в любых обстоятельствах.

Сейчас Донателло был мертвецки пьян. Помня инструкции мессира Армандо, Марко толкнул распластавшуюся на соломе фигуру мыском сапога в бок и гаркнул на весь зал так, что пастуший пес закопался мордой в свою подстилку из плаща.

– Встать, собачий корм!

Про себя он подумал, что подсказанное отцом Лодовико обращение к другу (да хоть бы и к слуге!) звучит по меньшей мере странно. Ему не пришло бы в голову так обращаться, например, к Пабло. Да к кому угодно! Но слова подействовали – моментально и очень даже бодряще. Через секунду Донателло стоял на коленях, безуспешно пытаясь принять вертикальное положение и норовя рухнуть лицом вниз. Когда ему удалось встать, у него пополам с ядреным многодневным перегаром вырвалось удивленно-испуганное восклицание, в котором, однако, прослеживались скудные следы подлинного облегчения.

– Лодовико… в душу мать… живой?!

Затем нетрезвый взгляд сфокусировался, обрастая десятком не распознанных Марко оттенков чувств, начиная с того же облегчения и заканчивая каким-то недоумением и почти суеверным страхом. Васко тряхнул нечесаными серовато-русыми патлами, опустив голову и увидев у ног пса.

– Трезор… не кидается… даже не тявкнул… Лодовико… – во взгляде появилось заискивающее беспокойство. – Не тронь собаку, а? Пожалуйста…

Было странно видеть этого здоровенного детину с умоляющей миной, а Марко занес в реестр неблаговидных поступков мертвого рыцаря еще один пунктик – кажется, тот помимо всего прочего был еще и жесток к животным.

– И в мыслях не было, – холодно сказал он. – Сдалась мне твоя собака.

– Лодовико… – полез было обниматься Донателло, но его поползновения были пресечены на месте исходя из все тех же инструкций.

– Хорош лизаться, свинья, ты весь в блевотине! Немедленно приведи себя в порядок. Ты мне нужен через час. Живо, иначе… ты меня знаешь. И вели здесь прибраться, если не хочешь убирать все сам.

Помятая физиономия Донателло тотчас выразила максимальную готовность действовать. Марко покинул гостевой дом, не оглядываясь. За спиной раздался грохот сшибаемых бутылок – кажется, детина все-таки не устоял на ногах. Впрочем, замешательство длилось недолго. Заплетающийся голос окреп, требуя у кого-то топить баню, а его обладатель уже был на улице в чем мать родила, обливаясь ледяной водой у колодца для лошадей, прикладываясь к ведру с этой же ледяной водой, а затем нарезая круги босиком по снегу. Дальнейших мероприятий по изгнанию следов хмеля Марко не видел, но ровно через час за дверью его кабинета раздались твердые шаги, обозначенные звоном шпор, а затем последовал «бух» кулаком в дверь, означавший вежливый стук.

– Входи, – разрешил Марко.

Вошедший разительно отличался от развалившегося на соломе субъекта. Волосы оказались не русыми патлами, торчащими в разные стороны. В чистом, тщательно промытом и причесанном виде они представляли собой вполне пристойные льняные кудри до плеч. Тщательно выбритое лицо, еще хранившее тени похмельных кругов под глазами, было осмысленным, жизнерадостным и азартно-волевым – как тут не вспомнить ассоциации с игривым дворовым псом! На Донателло была абсолютно чистая и свежая одежда, главным атрибутом которой являлся все тот же теплый плащ из дорогого черного сукна, подбитый волчьим мехом и отделанный по краю капюшона золотым галуном.

– Мессир, – почтительно склонил голову вошедший. – Я здесь.

Произнося приветствие, он все-таки старался говорить немного в сторону. Неудивительно – за час избавиться от накопившегося винного амбре было достаточно проблематично. Тем не менее исполнительность радовала. А вот гамма эмоций во взгляде, сейчас упрятанная глубоко внутрь, требовала разъяснений.

– Ты таращишься на меня так, как будто увидел призрак, если не хуже, – насупился Марко, придавая голосу ноты обиженной ворчливости.

– Хуже, – честно сказал Донателло, осторожно делая шаг вперед. – Лужа кровищи, в которой ты утопал в снегу, не располагала к воскрешению. Я считал тебя мертвым. Но как… Ты сейчас на своих ногах, а должен быть под плитами в склепе.

Он недоверчиво покачал головой. Марко понимал его чувства. Тот, о ком говорил Донателло, сейчас действительно лежал под плитами в подземном семейном склепе, в одной из безымянных пустых ниш, вырубленных в горной породе на перспективу – для уходящих к Небесному Храму потомков процветающего рода Ди Йэло.

– На ногах. Но восстанавливаться буду еще ой как долго. На, смотри, но не трогай.

Морщась, как будто движения причиняли дискомфорт и боль от швов и скоб, стянувших кожу на груди, лже-Лодовико расстегнул жилет и развязал тесемки рубахи. Изумленному взору вассала предстала та самая имитация чудовищных ран, которую нынешний обладатель тела-иллюзии каждое утро видел в зеркале.

– Твою в дышло… – выдохнул Донателло. – Кто тебя так залатал, неужто Гален? Он хирург и костоправ из лучших, но это просто… невиданно. Как ты с этим ходишь?

– Обезболивающее и сила воли, – буркнул Марко. – Но я потерял много крови. Видимо, мозгам сие не на пользу. У меня в голове пусто, как в высосанной тобой винной бутылке.

– К чему ты клонишь?

– К тому. Я не помню, что произошло, и хочу удостовериться, что за мной нет долга чести перед почившим Де Лаго или его семьей. Я хочу вспомнить, что произошло и как.

Во-от, теперь палитра эмоций во взгляде светло-голубых глаз Донателло расцвела буйным цветом! Частью выражения этих эмоций стал смех – так в пьесах Синомбре, пополам с горечью, смеялись персонажи в амплуа обманутых простаков.

– Проверяешь? Лодовико, поцелуй Терру в зад и уймись. Я дал клятву, что буду молчать даже на смертном одре. И про обещание отрезать мне язык в случае чего я тоже прекрасно помню!

Вон оно что… Ну, в таком случае от Васко Донателло не мог ничего добиться ни мессир Армандо, ни кто-либо другой. Однако причину поединка детина, кажется, знает (или предполагает), а еще как будто располагает некими сведениями, имеющими какую-то то ли опасную, то ли грязную подоплеку. Ох, как это не нравится…

– Хорошо. Молодец, я в тебе не сомневался, – кивнул Марко. – Седлай лошадей, прокатимся.

– Куда?! – В голубых глазах промелькнуло сомнение.

Сомневался ли Донателло в здоровье своего сюзерена или в самой идее конной прогулки?

– А если я скажу, что к охотничьему домику на плато?

Синомбре действительно собирался это сделать – но, в общем-то, не сегодня, воспользовавшись порталом. Реакция собеседника только подкрепила уверенность в необходимости осуществить намерение. Сейчас прозвучал отрицательный ответ, снова спровоцировавший выражение облегчения на свежевымытой физиономии Донателло.

– Ты верхом-то сможешь? – почесал тот в затылке.

– Вполне. Прогуляемся по окрестностям.

Кончался мягкий и пасмурный день, какие часто бывают в начале зимы. Безветрие, рыхлые и крупные снежные хлопья, запах свежести и тусклое солнце, временами показывающееся сквозь облачную пелену. На левой руке Марко была надета черная перчатка-артефакт, и теперь ее новый владелец чувствовал, что она действительно как бы отталкивает холод, мешая тому пробраться к телу – без всякого усилия со стороны хозяина. Что ж, пусть хоть так работает… Всадники двигались вдоль опушки леса, за ними медленно трусил Трезор, принюхиваясь к невидимым меткам и следам, ведомым только собакам.

– Твой отец запретил ребятам появляться в Белом замке, – сказал Донателло. – Тьфу…

Как мальчишка, он забавлялся тем, что периодически высовывал язык, пытаясь поймать ртом особо крупные снежинки, так что это «тьфу» могло относиться как к действиям мессира Армандо, так и к поеданию падающего снега, не обладающего какими-то особыми вкусовыми или питательными качествами.

– Я знаю. Мой отец не мог быть уверен в результате операции и лечения. Думаю, это очевидно. Завтра поедешь и разошлешь почтовых голубей, начнешь собирать всех. Смотри, чтоб не шалили и вели себя тише. Здесь я хочу видеть самых близких, остальные пусть не показываются на глаза в ближайший месяц. Я сейчас не в лучшей форме, чтобы разгребать их делишки и улаживать проблемы. Ты понял?

– Да, мессир.

Для Марко крайне важен был этот разговор, идущий на равных в обстановке ни к чему не обязывающей конной прогулки. Все-таки мессир Армандо принадлежал к старшему поколению и его инструкции по поведению с Донателло и другими дружками сына могли идти вразрез с установившимися взаимоотношениями. Как исполнителю роли, Марко всегда было важно понять, чем дышит персонаж в обычной жизни, будь он реальным лицом. Хороший актер понимает своего персонажа, даже самого что ни на есть отрицательного героя, иначе выдаст полную халтуру и будет освистан.

Но беседа длилась недолго. Внезапно с лаем полетел куда-то вперед кудлатый пес Донателло, Трезор. Подступали сумерки, завершающие зимний день в лесу, наполнившемся человеческими возгласами, лаем собак, мельканием огней среди деревьев.

– Что там?!

Мужчины переглянулись, пришпорили коней, срываясь с места вслед за Трезором, на тропу в ельнике. Донателло бросил на сюзерена быстрый взгляд, понял, что тот вооружен только охотничьим кинжалом на поясе, и тут же выхватил из ножен меч, на всякий случай занимая оборонительную позицию и прикрывая Лодовико.

Защита не понадобилась. На открывшейся всадникам небольшой поляне скопились люди в сопровождении десятка собак. Судя по одежде, крестьяне из ближайшей деревни, фермеры с хуторов. Вооружены были так, словно собирались охотиться на крупного зверя, зажигали факелы, кричали и наступали на какого-то бородатого дядьку в добротном кафтане, отделанном мехом. Тот порывался сесть на всхрапывающего, испуганного разлаявшимися собаками коня и одновременно увещевал толпу, убеждая не ходить куда-то, а ждать помощи и сейчас же разойтись по домам.

– Не уйдем! – напирала толпа. – Ишь, чего захотел, а еще староста!

– Что здесь происходит? – резко спросил Донателло, но поначалу его никто не услышал.

Тогда то же самое спросил Марко, направив коня на толпу, и вот тогда-то мгновенно наступила относительная тишина. Люди замолчали, буянить продолжали только псы, на которых тут же зашикали, затопали и замахали руками.

– Так что тут? – переспросил Марко.

Мужики стаскивали с голов шапки, молча и угрюмо кланялись. Староста, тот самый бородатый дядька, поклонился ниже всех, в пояс.

– Мессир, – начал он, – говорят, вы в добром здравии…

– Короче, – сказал мессир. – По существу.

– Девочка пошла в лес за хворостом… медведь-шатун… нашли ее только что, разорвал… Они хотят идти в Белый замок, а я говорю, так нельзя, это не ваше дело, это надо в Первый Храм, к господам-рыцарям, что управляют дикими зверями.

– Точно, не наше, – встрял Донателло и сплюнул в снег. – Правильно, валяйте по домам, приедут, отловят вашего шатуна… Охота на крупняк вообще только с разрешения хозяев земель, так что нечего…

Он не договорил, потому что получил подзатыльник, отвешенный тяжеленной рукой, и едва не кувыркнулся вперед через голову коня.

– Не мое что?.. Повтори, я не расслышал, – тихо сказал Марко.

Старосте показалось, что глаза чернобородого Нечистого сейчас взглядом прожгут в кафтане дырку похлеще факела, которым ткнул в него один из разъяренных фермеров. Шатун бродил в окрестностях уже неделю, задирая овец, коих выгоняли в предгорья полакомиться мхом из-под неглубокого пока что снега, а из Первого Храма никто так и не приехал. И вот сегодня погибла младшая дочь того самого фермера. Отец потерял голову от ярости и горя.

Рыцари не вмешиваются в сферы деятельности друг друга, об этом староста прекрасно знал, и сейчас (как, впрочем, и всегда) чувствовал себя между молотом и наковальней. А охота на медведя и впрямь господская забава, остальное – браконьерство.

– Спускайте своих собак. Пусть берут след, – проговорил мессир, намереваясь также приказать Донателло скакать в замок.

Там же есть псарня, егерь, в конце концов, а также достаточно верзил мессира Армандо и других мужчин, способных выйти на охоту. Надо обложить опасного зверя, да и расправиться с ним.

Марко не успел распорядиться, потому что произошло нечто странное, мгновенно смешавшее организованную толпу на поляне в кашу-неразбериху. Дурными голосами взвыли псы, поджимая хвосты и прячась за людей. Будто взбесились лошади, вставая на дыбы. Синомбре не удержался в седле и свалился в сугроб под ругательства Донателло, моментально спешившегося, чтобы в случае чего прикрыть Лодовико своим мечом. Раздавались испуганные крики людей, отпрянувших к центру поляны и выставляющих вперед факелы и рогатины.

И в придачу ко всему – оскаленная морда огромного зверя, вставшего на задние лапы, возникшего как бы из ничего на самом краю густого ельника, окружавшего поляну.

Марко не знал, что медведи могут вырастать такими огромными, вполовину больше человеческого роста, будучи на задних лапах. Познания о крупных диких зверях и их повадках он имел поверхностные, но что-то подсказывало, что вставший из берлоги шатун должен выглядеть несколько иначе. Да и какой шатун в самом начале вовремя пришедшей зимы, после такого щедрого и теплого лета и аналогичной осени? Этот же зверь был странным – огромным, лоснящимся, полным сил, свирепым. Из оскаленной пасти летели клочья пены. Он буквально грудью попер на скопище вооруженных людей – а ведь не был загнан в угол. Медведь не защищался в отчаянии, он нападал! И двигался он тоже странно, словно тряпичную куклу кто-то тянул за привязанные нитки – неумело и издевательски, создавая уродливую, неестественную пластику движений.

Все произошло в доли секунды, показавшиеся вечностью. Люди в каком-то оцепенении, короткий меч Донателло тут не помощник, кинжал медведя только оцарапает…

Медведь кинулся в гущу толпы, но на переднем крае оказался мессир Лодовико. Он только вскинул руку в черной перчатке, будто пытаясь защититься. Кажется, оцепенение прошло, и вот пошли в ход и рогатины, и замах мечом, метивший в пасть зверя…

Ничего этого уже не было нужно. Медведь превратился в оледеневшую глыбу. Староста, стоявший в этот момент чуть в стороне, потом клялся в деревенской корчме, что видел темную тень, покинувшую тело чудовища за миг до замораживания мессиром Ди Йэло. Над старостой смеялись. Померещилось со страху, не иначе. Ему бы в сказочники!

Ошеломленный собственными действиями Марко стоял, тяжело дыша, весь мокрый от пота. Артефакт подчинился ему в тот момент, когда этого не ожидалось совсем. Послышались сдержанно-восхищенные голоса:

– Ай да мессир!..

Марко так и не узнал того, что болтал про темную тень староста. Но дело-то было в том, что сам он ее тоже видел – столь же ясно, как почувствовал смрадное дыхание животного, как будто несущее с собой дух разложения мертвой плоти. С этим медведем было что-то не так…

– Сжечь целиком. Шкуру не обдирать, – коротко бросил мессир Лодовико, садясь на заботливо подведенного коня. – Мои люди прочешут окрестности в ближайшую неделю. На всякий случай. И чтоб дети в одиночку по лесу пока не шастали!

Он пришпорил коня, не прислушиваясь к летящим вслед словам благодарности и ворчанию Донателло, опасающегося, что мессир насмерть простудится и теперь точно сляжет.

Но Марко не слег. Ему не удалось поделиться свежими впечатлениями с мессиром Армандо – тот принимал у себя арендаторов земель с финансовыми отчетами, окончив дела только к поздней ночи. Синомбре едва не уснул в теплой парной, которую по его требованию затопили вторично, затем кое-как одолел малую часть плотного ужина и завалился в постель. Спокойным и безмятежным его сон был разве что треть ночи, а затем он проснулся от тянущей боли в груди.

Имитацию раны жгло, пекло и рвало невыносимо, да так, что Марко подумал, не пора ли идти и нарушить ночной покой Ди Йэло-старшего. Потом все прекратилось, но поутру мужчина, недавно ворочавшийся со спины на живот и обратно не один час, обнаружил на простыне смазанные бурые следы.

Ночью фальшивая рана не только болела, как настоящая. Она еще и кровоточила.

Глава 8

Сбежавшая невеста

Мэйс Бьянка творила бытовую магию. Она всегда так делала, чтобы успокоиться, и чем больше волновалась, тем больше ошибок допускала. Вот и сейчас игла перестала ускоренно сновать над пяльцами с вышивкой бисером, нагло и ехидно вонзившись хозяйке в палец. Девушка ойкнула и схватилась за платочек, утирая выступившую каплю крови – не первую за ближайшую пару часов. Все валится из рук! Хорошо, что рядом нет отца, некому попрекнуть за неловкость. Причины для волнения были – можно бы назвать их приятными, если бы за ними не стояла чужая смерть.

Погибли два рыцаря Храма – и один из них являлся женихом Бьянки. Девушке было стыдно за свои чувства, она готова была исколоть иглой хоть все руки, но избавиться от недостойных мыслей никак не могла. Неужели все позади?

И снова вонзается игла в палец, показывая, какая неумеха ее хозяйка.

– Ты должна быть безупречна во всех отношениях! – не раз говаривал в таких случаях мессир Джанно Ди Боске, звучно пристукивая тростью по полу. – Подумай над тем, чтобы понравиться будущему мужу и не давать ему поводов для недовольства!

– Отец, – как-то посмела тихо возразить Бьянка, – если вы так уверены, что у моего будущего мужа появятся поводы для недовольства, может быть, лучше не разочаровывать его и не предлагать меня в качестве жены?

Ответ был молниеносным. Девушка схватилась за щеку, пламенеющую после хлесткого хлопка.

– Отец!..

– Привыкай, – сдвинул брови родитель. – Боюсь, у мессира Лодовико рука тяжелее моей. Помни, ты станешь женой рыцаря Храма, матерью его детей, какая это честь! Мне нужны связи семьи Ди Йэло, тебе – великосветские почести и обеспеченная жизнь. Ради этого можно потерпеть.

Оставив Бьянку и даже не оглядываясь, мужчина вышел из покоев дочери, опираясь на трость. Хромота была не чем иным, как напоминанием о страшном прикосновении Красной Смерти, как часто ее называли на просторах материка и островных архипелагах. Проклятая хворь лишила Джанно здоровья, она медленно разъедала суставы, но ему повезло – он остался жив, не в пример многим. Откуда пришла напасть? О, тут все просто. Привезли ее на своих кораблях беженцы с Капарийских островов. Не иначе на них за что-то обрушился гнев Терры – начались извержения вулканов Огненного пояса. Будь капарийцы более сговорчивы и уступчивы в вопросах собственности океанических вод, Второй Храм по распоряжению Совета мог бы решить проблему непредсказуемых извержений, сведя риск к минимуму. Достаточно было нескольких картин-сфумато.

Но в данном случае обе стороны уступчивостью не отличались. Да и кого в Сумаре заинтересовало бы далекое от материка островное государство и его судьба? А оно задыхалось в дыму и вулканическом пепле – до тех пор, пока на берегах не завелось нечто, невидимое глазу, проснувшееся от многолетнего сна в глубинах морей из-за стремительно теплеющих вод. И когда воды океана и впадающих в него островных рек начали краснеть, возвещая о подступающей беде, многие капарийцы захотели покинуть свои острова. Их принял Галант – и так началось свирепое шествие Mortem Rubrum.

Джанно Ди Боске выжил – один из всей своей родни. Болезнь сильно подкосила его, изменив нрав в худшую сторону, но не только она. В тридцать пять лет он женился – как полагал, выгодно во всех отношениях, на умопомрачительной семнадцатилетней красавице с неплохим приданым, которая, казалось, горела пылкой страстью, обладала всеми навыками ведения домашнего хозяйства и обещала стать идеальной женой и матерью.

Но Ди Боске жестоко ошибся. Истинным было только одно: обворожительная красота новоиспеченной супруги, Валентины. С остальным оказалось туго. Приданое, за которое он ухватился, заключалось в солидном куске земли, который можно разве что передавать по наследству сыну или в качестве того же приданого дочери, а дохода с этой земли не шло никакого. К ведению хозяйства юная жена не имела ни малейшего расположения. Страсть оказалась наигранной, и доступ в супружескую спальню для Джанно закрылся сразу после рождения дочери. Валентина была весьма озабочена сохранением формы груди и фигуры в целом, а поэтому вовсе не имела желания рожать снова.

– Ты хочешь мальчика? – Крохотная морщинка набежала на ее прелестный гладкий лоб. – Я это понимаю, милый, но, если я снова понесу от тебя девчонку, все окажется зря? И так раз за разом? Я не собираюсь опять раздуваться как… корова!

Идеальной матерью она тоже не стала, интересуясь малышкой Бьянкой куда меньше, чем новыми фасонами платьев. При девочке состояла незамужняя тетка-приживалка Валентины, фактически заменившая Бьянке мать. Женщина строгих правил, умная, начитанная по самую макушку, говорящая на трех языках, раздающая половину своего жалованья на благотворительность. И опять-таки никто из родителей своевременно не задался вопросом, какой будет расти девчушка, воспитанная подобной особой? Да-да, такой же начитанной, до безобразия грамотной, привыкшей размышлять и рассуждать обо всем – от бытовых мелочей, вроде начинки пирога к обеду, до высоких материй, включая устройство мира.

А вот это уже лишнее. Брачный договор, подписанный семьей Ди Боске с отцом Лодовико Ди Йэло, обязывал ко многому. Пора было готовить девочку к замужеству, несмотря на ранний возраст. Жена рыцаря, да к тому же члена Совета Трех Храмов, должна быть блестящей партией во всех отношениях. Она просто обязана стать истинной светской дамой до кончиков ногтей! Тетку-приживалку рассчитали, а двенадцатилетнюю Бьянку наконец-то отправили в лучший и самый дорогой пансион, где пошли в ход танцы, изящные искусства, этикет, наряды… Она должна уметь радовать мужа, быть покорной и послушной, угождать ему и уметь подавать себя при совместных выходах и приеме гостей – ну и хватит, пожалуй.

Постепенно становилось ясно, что представляет собой будущий муж, которому отдали руку и сердце трехлетней крохи – на бумаге, естественно. Лодовико тогда исполнилось тринадцать, а уж потом, в двадцать два года, за ним утвердилась репутация братоубийцы. Конечно, семья Ди Боске не могла остаться в стороне от страшного ореола, витавшего вокруг его имени. Зловещая аура затронула фамилию невесты, постепенно отрезая потенциальных подруг и просто приятельниц – так, на всякий случай. Они исчезали одна за другой под разными предлогами, стараясь свести знакомство к минимуму. С точки зрения потребности в общении Бьянка была абсолютно самодостаточной; ей казалось куда более увлекательным провести вечер за новой книгой или мануалом по бытовой магии, нежели щебетать со сверстницами в привычном круге болтовни ни о чем. Но дело-то было не в этом…

Она до смерти боялась жениха, как бы ей ни старались внушить почтение и благоговение перед его именем. Он никогда не пытался познакомиться с ней лично, как будто вовсе не интересуясь предстоящим браком. Бьянка слышала обо всем – и о предполагаемом братоубийстве, и о буйном нраве Лодовико, и о похищениях понравившихся ему девушек, за которыми, несомненно, следовало насилие. Она догадывалась, что при всей угрюмости, ворчливости, прижимистости и прочих качествах такой мужчина, как ее отец, стал бы куда более приемлемым супругом, чем Ди Йэло-младший, приславший ей восхитительные эскизы платья и драгоценностей к свадьбе. Таких украшений она никогда не видела, таких не носила ее ветреная и обожающая все блестящее и дорогое мать. Для последней будущий зять тоже отправил эскизы ожерелий – чтобы Валентина выбрала себе в подарок то, что сочтет нужным.

– Да посмотри же, Бьянка! – Мать восхищенно перебирала рисунки в присутствии почтительно склонившегося ювелира. – Что тебе больше нравится?

– Мне все равно, – равнодушно отвечала дочь.

На ее лице все еще горел след отцовской пощечины, щедро отпущенной около получаса назад.

– Ах, какая дурочка! – Валентина раздраженно поджала губы. – Придется все делать за тебя. Потом не пеняй мне, что жемчуг не подходит к тону твоей кожи!

Как раз это волновало девушку меньше всего. В утреннем полусне она постоянно видела как будто плывущие в отдалении башни Белого замка, распростершего тень над всем окрестным пейзажем. Этот замок казался ей призраком чего-то жуткого и нематериального, тенью ночного кошмара. Кто-то говорил, что мать Лодовико сошла с ума сразу после родов, едва взглянув на младенца. Правда ли это, как и многое другое?

Бьянка грустно усмехнулась и оставила сомнительную тяжесть выбора жемчугов своей легкомысленной, но прекрасно разбирающейся в моде матери. Когда Лодовико заказал одному из лучших живописцев Сумары брачный портрет-сфумато за баснословную сумму, да не простой, а со всем спектром переживаний и эмоций, которые могла бы испытать Бьянка, стало понятно окончательно и бесповоротно: свадьбы не миновать. Разумеется, Ди Боске прекрасно знали о том, какое сфумато хочет видеть их зять, а значит, догадывались и о том, что ждет в его объятиях их дочь. Ему нравится причинять страдания и боль. Казалось бы, любящие родители могли бы пересмотреть брачные обязательства, отказаться, найти единственной дочери другого мужа…

Они не сделали этого.

Валентина была озабочена только собой, очарована подарками и гордилась перспективами положения Бьянки в обществе и установлением родственных связей с одной из самых знатных и важных семей королевства. А Джанно… У него имелись свои причины, а точнее – одна. Незаконнорожденный сын, на три года младше Бьянки. Джанно был лишен объятий законной жены по ее прихоти – ну, так он нашел другие, любезно раскрытые мещаночкой из Невадо, дочерью мелкого торговца. Кроме нежных объятий у нее были и другие достоинства – деловая сметка, любовь к рукоделию и кулинарии, а еще она стала матерью краснощекого горластого мальчишки, так похожего на самого Джанно в детстве.

Это была отдушина, компенсация мессиру Ди Боске от судьбы за ниспосланный свыше неудачный брак и отсутствие законного наследника мужского пола. Знала ли Валентина? Скорее всего, да. Но могла быть совершенно спокойна. Семейные законы Сумары суровы к бастардам. Обеспечить их будущее путем завещания или признания прав попросту невозможно. Вот Джанно и нашел выход, как вывести сына в люди.

– Я отдаю в приданое за дочерью Дождливый предел, – подтвердил он, подписывая брачный договор в присутствии мессира Армандо Ди Йэло и двух юристов.

Тот самый бездоходный кусок земли, доставшийся от семьи Валентины, притулившийся на самом краю Ледяных пустошей, принадлежащих Ди Йэло. Эта земля расширяла их владения, причем существенно. То, что она не представляла ценности для заселения и ведения какого-то хозяйства – да Эол с ней, близость к исчезнувшему с карты княжеству Аррида сделала свое дело, кто же там захочет жить и прочее? Да и название Дождливый предел говорило само за себя. Вот пусть рыцари там благоустройством и займутся.

А взамен Джанно получал нечто большее – монополию на производство бумаги, холстов и грифелей для Третьего Храма. Помимо прекрасного годового дохода это давало возможность взять в совладельцы мануфактуры кого угодно – вот Ди Боске и хотел нанять собственного сына, носящего фамилию простолюдинки. Парень умный, хваткий, талантливый. Он быстро скопит денег, выкупит долю и постепенно наживет прекрасное состояние, войдя в разряд полноценного купечества. Бьянка в таком случае всего лишь ценнейший товар. Джанно видел в ней только безупречную внешнюю копию красавицы-матери, с другой точки зрения она его интересовала мало.

Когда разрядом молнии пронеслась весть о смерти Лодовико Ди Йэло, Джанно едва не преставился сам. У него начал дергаться правый глаз и чуть не отнялась нога. Отец семейства был в панике – ни больше ни меньше, потому что рушились его честолюбивые планы. Он уже занял у Коллегии банкиров в Невадо и Фьоридо большие суммы под расширение производства, он распорядился деньгами, он готовился – и вот… А проблеск радости на лице дочери, внезапно промелькнувший и тут же спрятавшийся, как солнце за снеговую тучу в разгар зимы, привел Ди Боске в бешенство.

– Неблагодарная девчонка! – раскричался он, колотя концом трости в пол так, что этажом ниже, на кухне, известка с потолка едва не посыпалась кухарке на голову. – Чему ты радуешься? Кто еще захочет взять тебя с пустой землей в приданое? Отдам первому, кто посватается!

Валентина Ди Боске сердилась не меньше, будучи разочарованной. Ну ладно, предсвадебный подарок вряд ли кто-то заберет обратно, но стать тещей рыцаря Храма уже не получится. То-то будет сплетен в свете, то-то станут вечные соперницы указывать на нее, Валентину и хихикать за спиной!

Бьянка только молча присела в реверансе, пряча от родителей глаза. Она стыдилась своей сиюминутной радости, потому что это ее чувство шло рука об руку с горем, наверняка обрушившимся на мессира Армандо, несостоявшегося свекра, который потерял последнего сына. Девушка корила себя – и в то же время с трудом сдерживала подступившие к глазам слезы облегчения. Неужели свободна? Надолго ли… Но даже эта передышка окрыляла. Пусть будет в женихах кто угодно, даже старик, но по крайней мере без прозвища Нечистый во плоти и без соответствующей репутации чудовища.

– Прости меня, Терра, – шептала Бьянка, прижимая к губам эмалевый образок богини, традиционно почитаемой женщинами. – Я неблагодарная дочь. Я злая… я плохая, правда… но пусть лучше так…

В счастливом заблуждении она прожила чуть больше недели. Справлялась (вместо матери, как обычно) с домашними делами в маленьком имении Ди Боске под Невадо, кормила с руки красногрудых снегирей, обосновавшихся под ее окнами в небольшом саду, около кустов укрытых на зиму роз, делала выписки из нового мануала по бытовой магии. Она начала осваивать это искусство довольно поздно, уже на третий год обучения в пансионе и до сих пор допускала досадные промашки, от которых пыталась избавиться регулярными занятиями. Девушке даже удалось отпроситься у родителей в гости к той единственной подруге, оставшейся с пансиона, к которой ее легко и с удовольствием отпускали.

Еще бы не отпустить! Подруге с такими связями можно только порадоваться. Лусия Ди Эстелар![15] Одна из богатейших невест Сумары! Младшая сестра одного из рыцарей Первого Храма – члена Совета, имя на слуху, как и слава. За руку и сердце этой яркой брюнетки, способной зрелищем своей красоты оживить мраморные статуи в Главной сумарийской капелле, уже не первый год шла настоящая битва претендентов. Брат, Орсино, не торопился выдавать девушку замуж – оба они осиротели по причине все той же Красной Смерти, затронувшей едва ли не все знатные фамилии королевства. Ему было шестнадцать, ей – позднему ребенку семьи Ди Эстелар – меньше года. Они остались вдвоем, поскольку средний брат тоже умер, и были очень друг к другу привязаны.

Тянуть с замужеством в двадцать один год непозволительная роскошь даже для богатой красавицы, дурной тон, посмешище! Но Орсино души не чаял в сестре, оставаясь ее опекуном, потакая всем прихотям, и не торопился устроить ее брак, потому что она не хотела замуж и честно твердила об этом. Она выросла своенравной, избалованной, дерзкой на язык, но потенциальных женихов это не отталкивало. Среди них, кстати, числился и убитый на поединке Томазо Де Лаго.

– Оставьте меня все, – сказала мертвенно-бледная Лусия, запираясь в своих покоях после известия о дуэли с двойным смертельным исходом.

Значит, не так уж безразличен был ей один из воздыхателей, если три дня спустя она вышла из спальни, впервые в жизни одевшись в черное платье с глухим воротом, без намека на украшения и косметику. Именно к ней, в замок Эстелар, примчалась Бьянка, отпросившись у пребывающих в смятении родителей и потратив на дорогу целый день. Последний раз девушки виделись наедине около полугода назад, и сейчас Бьянка была поражена, когда увидела бледное и осунувшееся лицо подруги.

– Томазо так много для тебя значил? – с искренним сочувствием спросила она после обмена приветственными поцелуями в щеку.

Ответом стал красноречивый взгляд черных глаз – такой, что оставалось только обняться и поплакать вместе. Девушки не знали свежих новостей, коротая время в обществе друг друга. А между тем среди снежного кома слухов, обрастающих несуществующими подробностями, черным угольком мелькнуло главное: Ди Йэло-младший все-таки жив, хоть и опасно ранен. Новости понеслись неконтролируемой лавиной с горного склона, и семья Ди Боске барахталась в ней дня три, покуда не было доставлено голубиной почтой письмо для мессира Джанно. От будущего зятя, уверяющего в своем относительном здравии, полной дееспособности и обещаниях сыграть свадьбу в Белом замке – только с гораздо меньшим размахом, нежели планировалось изначально. Комнаты для невесты готовы.

Почтовая птица уже летела в замок Эстелар.

«Немедленно возвращайся домой!» – гласила короткая отцовская записка, которую дрожащими пальцами разворачивала Бьянка. Надлежало ожидать свадьбы, потому что жених оказался вовсе не мертвым. Семья Ди Боске моментально начала подготовку к переезду дочери.

Подруги сидели в зимнем саду, полном южных растений из Галанта. Занималось солнечное утро, розоватый свет проникал сквозь панорамные толстые стекла, стоившие целое состояние – и, должно быть, он-то и окрасил румянцем щеки мэйс Лусии.

– Что? – переспросила та, когда Бьянка с отчаянием, дрожащим голоском зачитывала содержимое записки с указанием причины быстрого возврата в округ Невадо. – Мессир Ди Йэло жив?!

– Жив… – поникла гостья. – Видно, от судьбы не уйдешь. Не могу поверить своим глазам, Лусия. Я так надеялась, что все позади…

– Ты так его ненавидишь? – спросила красавица-брюнетка.

К ней как будто стремительно возвращалась прежняя живость речи и манер – только мэйс Ди Боске этого не заметила, будучи поглощенной своими мыслями.

– Нет, – покачала она головой, обвитой белокурыми косами. – Я же его никогда не видела. Только портрет в миниатюре. Но ты же знаешь, что о нем говорят. Ты бы хотела выйти замуж за мужчину, который пожелал видеть на брачном сфумато твои слезы и боль, Лусия? Хоть в прорубь головой, честное слово…

– В прорубь? – почти весело фыркнула мэйс Ди Эстелар. – Ну нет. Любопытно, на что ты была бы готова ради того, чтобы избежать этого брака и стать свободной от всего? А вдруг я смогу помочь?

Голубые глаза мэйс Ди Боске смотрели с таким удивлением и недоверием, что красавица рассмеялась своим чудесным, глубоким, завораживающим смехом, слегка запрокинув головку и показав белые зубки – смехом, заслышав который мужчины сходили с ума от вожделения.

– Я могу помочь, Бьянка. Но тебе придется расстаться с прежней жизнью обеспеченной девушки из знатной семьи. Наша троюродная тетушка в Галанте собирается открыть пансион для благородных девиц. Горная местность, уединение, свежий воздух, никаких соблазнов рядом. Она ищет себе наперсницу, помощницу и компаньонку в одном лице. Она неплохо платит – никак не меньше полутысячи гольдано в месяц, но для меня, например, это сущие гроши. Я могу спустить больше за полчаса в лавке торговца тканями. Представь себе, только вчера вечером я получила от тети письмо и думала, как подобрать ей подходящую кандидатуру.

– Ты шутишь?

– Нисколько.

Лусия позвонила в серебряный колокольчик, стоявший около бочонка с фикусом. Вышколенная служанка прибежала немедленно, выслушала распоряжение, а потом вернулась обратно, неся своей госпоже шкатулку с корреспонденцией.

– Вот, прочти сама.

Строчки прыгали перед глазами, сердце стучало. Бьянка прекрасно помнила тетушку из Галанта – та приезжала в пансион навестить племянницу и заодно посетить родные места, в которых редко бывала со времен замужества и отъезда в соседнее государство. Тетушка казалась очень милой и доброй. Бьянка никогда не имела своих собственных денег, но прекрасно знала им цену, занимаясь домашним хозяйством. Пятьсот гольдано – это отличная сумма для той, которая предпочтет еду, тихий угол для проживания и книги нарядам. Можно даже откладывать. А вдруг…

Но что скажут родители? Ведь это пятно на семейной чести Ди Боске прежде всего! Нет, как она посмела подумать о переезде? Неблагодарная дочь – вот настоящее ей название! Но тут Бьянка неожиданно вспомнила некоторые моменты работы над брачным сфумато. О том, как ей пришлось держать руку над пламенем свечи, чтобы вызвать боль от ожога. Вспоминать, как умирали вытащенные ею по весне из грязной лужи утопленные щенки – с ними расправился конюх по равнодушному распоряжению матери, которой мешал отдыхать скулеж комнатной собачки, разродившейся в ее покоях. Это пришлось оживить в памяти для того, чтобы мастер сфумато мог запечатлеть ее слезы – ведь их хотел видеть заказчик! Приливом крови к лицу обернулось сейчас и воспоминание о недавней отцовской пощечине и безразличии матери, склонившейся над эскизами ожерелий…

Слова подвернулись на язык сами собой.

– Я готова! Лусия, но ведь у меня ничего нет, кроме этого дорожного синего платья. Я приехала одна, без служанки…

– С твоей стороны самым нелепым действием будет вернуться домой за вещами и прислугой, – с прохладцей произнесла мэйс Ди Эстелар. – Поедешь в моем возке, с моим кучером, чтобы не возбуждать подозрений. Сейчас же, пока утро. До заката доберетесь в наше летнее поместье, я немедленно пошлю голубя и предупрежу о твоем приезде, спрячешься там на пару дней. Потом приеду я – якобы для своего визита к тетушке. У брата там есть портал в Галант, а разрешение на использование я выпрошу у него легко. Орсино сделает все, что я захочу. Решай.

На раздумья не ушло и минуты. Воодушевленная огоньками в глазах Лусии, Бьянка кивнула и порывисто вскочила на ноги, роняя на пол отцовскую записку, в то время как мэйс Ди Эстелар уже была за дверьми зимнего сада, командуя своим звонким голосом, в котором сейчас не было ни тени давешнего уныния. Не прошло и получаса, как она помогла подруге устроиться в теплом нарядном возке, запуская заклинание Зимнего очага (мэйс Ди Боске слишком волновалась, пытаясь его воспроизвести, и едва не спалила обивку), целуя Бьянку в лоб, давая массу напутствий и укрепляя в правильности сделанного выбора.

А потом аккуратно прикрыла дверцу и неслышно заперла так, чтобы изнутри было невозможно выйти самостоятельно. Пожилой возница только поклонился госпоже, собираясь тронуть шестерку лошадей с места, как вдруг наткнулся на яростный, уничтожающий, полный бешенства взгляд темных, почти черных глаз. Ухоженные руки с алыми ноготками в клочья рвали батистовый платочек, в который мэйс Лусия недавно плакала по нескольку раз на дню.

– Серджио, – прошипела она таким голосом, что у кучера волосы под шапкой встали дыбом. – Ты едешь не в летнее поместье! Ты поворачиваешь к отрогам Ледяных пустошей, на главный тракт!

– Что, мэйс?

– Что слышал. За тобой будет погоня. Думаю, ближе к закату.

– Госпожа, я не понял…

Бедный дядька только что видел и слышал, как его хозяйка лобызалась с белокурой барышней и расписывала уют летнего поместья.

– Соображай живее! – Хозяйка была похожа на разъяренную кошку. – Ты понял, куда ехать? Повторяю, за тобой погонятся. Это будут люди Ди Йэло. Разозли их! Уходи как можно быстрее, пока позволит бег лошадей. А потом, если не смогут нагнать – найди способ остановиться сам. Чтоб догнали!

Возница побледнел.

– Госпожа, но ведь… ведь если догонят, то… вы же их знаете…

– Знаю, – холодно ответила Лусия Ди Эстелар. – Моли о пощаде прямо там, на месте. Я понятия не имею, чем все закончится. Если благополучно для тебя – переночуешь на ближайшем постоялом дворе и завтра отправишься назад. И меня-то ты знаешь хорошо, твой сын еще три года будет служить в рейтарах, а твоя полуслепая невестка с двумя внуками останется на улице нынче же вечером. Пусть идут куда глаза глядят, сейчас я кормлю их из милости. Взвесь мои слова.

Возница взвесил. Брат мэйс Ди Эстелар бывал в замке крайне редко, всем здесь управляла Лусия. Жаловаться хозяину на самодурство его сестрицы совершенно бесполезно, он только отмахнется. Оставалось сделать так, как она хочет.

Решение было принято быстро – и кнут свистнул над спинами коней.

Брюнетка смотрела вслед удаляющемуся прочь от замка зимнему возку недолго, но очень злорадным взглядом.

– Глупая дрянь, – процедила она сквозь зубы, имея в виду мэйс Бьянку.

За последний час Лусия Ди Эстелар прошла длинный путь от унылого оцепенения, в котором пребывала неделю, до ощущения неистового торжества, возвращающего ее к жизни. Влюбленный простак Томазо Де Лаго интересовал ее меньше всего, он никогда не был ей нужен. Лодовико жив! Жив!.. Хвала всем богам! А эта неблагодарная дурочка Ди Боске не понимает ничего в мужчинах, да еще и радовалась его смерти! Ну, теперь она попляшет…

Красавица вернулась в зимний сад, торопливо написала письмо, запечатала его своим перстнем, на эмалевой вставке которого была выгравирована роза, и велела слуге принести самого быстрого почтового голубя. Письмо она почтительно адресовала мессиру Армандо, потому что даже не предполагала, как чувствует себя после дуэли его сын.

Целуя птицу в сизую головку, поглаживая крылья и горлышко, она с непередаваемым удовольствием думала только об одном.

Что сделает с беглянкой несдержанный Лодовико, когда его людям придется изрядно погоняться за ней по дорогам предгорий? Возможны варианты. Если же он вдруг в состоянии участвовать в погоне сам – вот тут Бьянке Ди Боске можно только посочувствовать, как бы ее не нагнули там же, на месте поимки!

Хорошая шутка, хоть и злая. И надо же было тетке из Галанта так вовремя прислать письмо! Впрочем, сочувствовать подруге Лусия не собиралась. Она завидовала Бьянке по причине ее будущей близости с Лодовико и всячески поддерживала знакомство с мэйс Ди Боске после того, как отдалась Ди Йэло-младшему со всем жестоким безумием страсти, захватившей обоих. Ей доставляло огромное удовольствие проживать тайную жизнь, полную интриг и секретов, порой весьма дорогостоящих и даже опасных для тех, кто не умеет их хранить. Ее мысли вновь вернулись к оказавшемуся живым Лодовико и к воспоминаниям о его жарких объятиях и мужской силе – единственной, способной утолить огонь плотских желаний мэйс Ди Эстелар.

Глава 9

Разговоры по душам и погоня

Марко постепенно освоился в Белом Замке, знакомясь с его повседневной жизнью, входившей в привычную колею после встряски с «ранением» Ди Йэло-младшего. После очередного утреннего визита к Анне он почти день потратил на то, чтобы потрудиться в главной мастерской Лодовико, приспосабливая ее для себя и понимая, что вот-вот придется вмешаться в управление зимней погодой по распоряжению Совета. Масштаб действий страшил его. Это ведь не прекратить втихаря дождь, мешающий театральной труппе добраться в долгожданный населенный пункт по раскисшим в осеннюю распутицу дорогам! Ну, раз назвался леденцом – пожалуйте на прилавок. За этот день деятельный Донателло успел побывать в Невадо и окрестностях, выискивая часть дружков Ди Йэло-младшего и разослать почтовых голубей тем, кто успел убраться в свои небольшие владения до лучших времен, дабы не светиться на глазах у властей в случае казавшейся более чем реальной смерти покровителя.

Услышав о странном приключении с участием медведя, мессир Армандо уставился на Синомбре таким свирепым взором, что впору было под его воздействием ввинтиться в каменный пол, да и остаться там навсегда.

– Только этого не хватало! – Старик метал громы и молнии. – Ты хочешь поставить мой план под угрозу, не успев за него взяться? А если бы он тебя разорвал – что тогда?!

– Нет худа без добра, зато мне подчинилась перчатка, – пытался оправдываться Марко. – А оставлять это дело до вмешательства кого-то из Первого Храма – просто дикость. Могут пострадать другие дети, да кто угодно! Я не знаю, что подумают в Первом Храме, но…

– Вот как раз это – что подумают эти зверопасы, – неожиданно употребил жаргонное прозвище храмовников мессир Армандо, презрительно хмыкнув. – Но ты-то нужен мне живым! Если бы медведь съел Донателло, я был бы только рад. Прекрасно, что тебе удалось овладеть артефактом, все мои уроки не смогли бы справиться лучше этого медведя, но помни, насколько ценна твоя жизнь!

– Зверь убил ребенка. Да и вообще…

– Детей у крестьян как грязи, бабы рожают чуть не каждый год.

У Синомбре непроизвольно сжались кулаки.

– Не имеет значения, чьи это дети. Не знаю, как для вас, мессир, а для меня это так.

Он не видел выражения своего лица, но, похоже, Ди Йэло-старший остался в восторге.

– Браво, ты походишь на Лодовико все больше и больше! Не сдерживай чувства, каковы бы они ни были. Держи их при себе только в одном месте – при встрече с Советом. Только там уместна сдержанность и вежливость. В разумных пределах, конечно.

Марко промолчал. У него не было сомнений в том, что многих окружающих страшила сама мысль вывести из себя Лодовико. Но так плотно вживаться в роль он не собирался, напротив. В конце концов, многие странности в поведении можно списать на последствия поединка. Логика проста: человек остался в живых после страшной травмы, так почему бы не переосмыслить жизнь и не вести себя несколько иначе? Чем не повод стать тише, спокойнее, человечнее, в конце концов? Раздумывая над будущей линией поведения, мужчина не мог не упомянуть о некоей темной тени, отлетевшей от разъяренного шатуна в момент замораживания с помощью артефакта. Взгляд темных глаз Ди Йэло-старшего тут же изменился и стал настороженным.

– Уверен, что тебе не показалось? Игра света, мрачный вечерний лес, сумерки…

– Уверен! К тому же зверь двигался неестественно. Я не знаток, но… как будто его тянули за веревки.

– Ну… – Мессир Армандо сурово нахмурился. – Перво-наперво меня смущает, что Первый Храм не откликнулся на письмо, если оно действительно было. Вряд ли кто-то из семьи Де Лаго решил бы использовать черную магию, чтобы отомстить нашей семье подобным образом. Со счетов такое сбрасывать не стоит, но дело может оказаться куда хуже…

– О чем вы, мессир?

Ди Йэло понизил голос, как будто опасался, что у стен вдруг вырастут уши.

– Я ведь говорил тебе, мальчик, о том зле, что расползлось по земле из переставшей существовать Арриды? А зло границ не признавало никогда. С таким сталкивались, да, но довольно давно. В том числе и на наших землях. Это похоже на то, что потусторонняя демоническая сущность нашла себе приют в теле зверя, не иначе. Откуда она вырвалась, где была до этого? Вселиться в зверя куда проще, чем в разумное человеческое существо. Обывателям об этом знать не нужно, изгнанием зла всегда занимались те, кому давали особые поручения Командоры, в рамках Высшего суда Совета. Пока не говори ничего даже Донателло, я подумаю, как лучше сообщить Командору.

Синомбре повторил то, что уже обещал деревенскому старосте: отправить людей вместе с егерем и собаками прочесать окрестные леса на предмет других опасных тварей.

– Не знаю, есть ли в этом смысл, – сухо проговорил Армандо. – Касательно твоих людей – распоряжайся ими как хочешь, я буду только за, если они станут меньше шататься по замку, щупая по углам служанок. Но если мои предположения и опасения верны и нечисть снова начала свободно разгуливать по этим землям, то при всей своей дурной отваге твои люди будут слабы против нее так же, как дитя с зубочисткой против наемного убийцы.

Помолчав и нахмурив седые брови, старик добавил:

– Я сам напишу, для начала в Первый Храм. Посмотрим, что они ответят о своем бездействии. Я не деревенский староста, ко мне пока что прислушиваются, хоть и редко.

В этих словах невольно прозвучала некая затаенная обида. Что это, тень амбиций бывшего Командора или нынешние подковерные интриги и борьба за власть, к которым Марко оказался невольно причастен? Услышав о том, что мнимый сын велел сжечь тушу мертвого медведя, старик одобрительно кивнул. Но у Марко были и другие вопросы насчет таких внезапных неприятных ощущений в области имитации раны.

– Это еще не все! – рассмеялся Ди Йэло-старший неожиданно озорным и почти молодым смехом, в котором сквозила ничем не прикрытая творческая гордость мастера. – Я ведь говорил, что совершенствую твое сфумато? Оно не просто сидит как вторая кожа, оно срастается все прочнее и прочнее. Боль, кровоточивость – вот доказательство. Прижилось! Теперь уже практически нет риска, что маска слетит, придется потерпеть еще немного боль, а после – зуд, когда я буду писать имитацию заживления, доводя дело до остаточных шрамов.

Синомбре кивнул. Иллюзия была совершенной. Он постепенно привыкал к тому, что живет в подобии нового тела, как в своем собственном, не испытывая никакого неудобства.

– Твои друзья-артисты прибыли в Невадо, – между тем сообщил мессир Армандо. – Думаю, для горожан это повод для радости не меньший, чем грядущие зимние ярмарки к Ларга Ноче[16], а для дам местного света – повод показать соперницам новые наряды. Магистрат не возьмет с труппы арендной платы за помещение и, мало того, заплатит гонорар на треть сверх заработанного за то время, пока театр тут пробудет. Я обещал – и я договорился.

Конечно, Марко поблагодарил из вежливости, хоть мог бы этого и не делать. Все-таки и он сам, и вся труппа заложники мессира Армандо, как ни крути. Он понимал, что Ди Йэло выплатит гонорар из своей мошны, ибо растрясти любой Магистрат на нечто подобное труднее, чем заставить плакать сборщика налогов. Марко предпочел бы, чтобы караван из семи фургонов тихо-мирно следовал своим маршрутом, никому не подконтрольный, свободный и не зависящий от чужой воли, вмешавшейся в существование театрального мирка. Но раз уж так случилось, нужно поворачивать любые обстоятельства в свою пользу. В труппе есть те, кому крайне нужны деньги; кому-то на содержание немощных стариков-родителей, кто-то копит на оседлую жизнь в собственном домике в окружении сада и виноградника. За свой секрет с незаконными личинами-сфумато хозяин театра не боялся. Ключик от потайного кофра с масками Синомбре еще по дороге в Белый замок зашвырнул подальше в снег. Он знает, как сделать копию, прибегнув к тому же сфумато, а при попытке открыть кофр кем-то посторонним сработает секретная ловушка и вспыхнет не жаркий, но действенный огонь, превративший верхний слой сфумато на полотнах в прах. Они станут обычными портретами, не более.

Поздним вечером в гостевой пристройке к сыновней половине замка зазвучали мужские голоса – это собирались те, кого успел оповестить Донателло, чей голос слышался вперемешку с лаем верного Трезора, не отходившего от Васко ни на шаг. Марко отложил встречу с этой братией на ближайшее возможное время (естественно, под предлогом самочувствия), предварительно выспросив у мессира Армандо известные тому имена вместе с особенностями нрава, привычками и другими важными вещами. Как и в случае с Донателло, стариковская характеристика была короткой, довольно нелестной и метко-язвительной. Ночью Марко опять-таки настигли неприятные ощущения, но он был к ним готов, а потому перетерпел и спокойно заснул.

Зато боль, как ни странно, подтолкнула его к размышлениям, в которых мозг ухватился за нечто, показавшееся крайне важным. Донателло ведь брякнул, что видел сюзерена в луже крови и счел мертвым. Мессир Армандо утверждал, что узнал от Васко о рыцарском поединке, как о намерениях. Что бы это значило?

Верный пес Донателло присутствовал при дуэли. Но почему-то сообщил Ди Йэло-старшему о том, что Лодовико собирается драться, а возможно, ему нужна помощь, и только-то. В чем же причина? Только ли из-за обещания сюзерену молчать под страхом смерти? Но если сюзерен пал, то наказать Васко за непослушание просто некому. Так отчего же он не сказал мессиру Армандо правду?

Хотелось бы выяснить, но как вызывать вассала на откровенность, если тот захлопнулся, будто галантская устрица? Утром Марко показалось, что верный способ найден. Донателло, похоже, натура горячая и если чем-то увлечется, то вполне способен развязать язык. Это можно попытаться сделать и с помощью алкоголя, но тогда придется пить самому, а Синомбре в возлияниях всегда был весьма умерен. Что же оставалось?

Оружейный зал, вот что. Марко вызвал туда Донателло под предлогом дружеской потасовки с утра пораньше – мол, мне же надо восстанавливаться, приходя в форму, а разлеживаться некогда.

– Ты уверен? – с беспокойством спросил неудавшийся рыцарь, присматриваясь к свежему пятнышку крови Ди Йэло на рубахе из серого полотна.

Сам он разминался в прохладном зале, с обнаженным торсом, нанося довольно-таки мощные удары по повешенному на цепи кожаному мешку, набитому речным песком – обычному приспособлению для отработки приемов кулачного боя. В ширине плеч, телосложении и общей физической мощи он не только не уступал Лодовико, но и в чем-то превосходил, а тот, кто сейчас носил иллюзорную маску тела мертвого рыцаря, не получил вместе с ней боевых навыков тренированного тела. Их нужно заново осваивать, пользуясь доставшейся вместе с маской-сфумато мышечной динамикой. Драка на кулаках все-таки была последним средством для откровенной беседы, и Марко сей факт хорошо сознавал. Тут он Донателло не соперник.

– Обойдемся этим, – небрежно мотнул он головой в сторону пристроенных на специальной подставке легких деревянных мечей с обернутыми шершавой кожей рукоятями.

Он не был виртуозным мастером клинка, хотя привыкал держать меч в руках с детства, как и подобало мужчине, присутствие же в театральной труппе дуэлянта-рубаки Леандро вообще выгодно сказалось на фехтовальных навыках всех, кто захотел у него учиться, а Марко учился и уроки брал регулярно.

Противники приняли стойку, приступив к тренировке в духе гражданского фехтования, не имеющего отношения к реальной боевой технике. «Убивать острием, а не лезвием», – вот какой принцип с давних пор был положен в основу дуэльного фехтования[17]. Принцип, который неизвестно зачем был нарушен Томазо Де Лаго, убившего Лодовико путем крестообразного рассечения грудной клетки двумя ударами. В этом тоже была странность. Благодаря Леандро Марко неплохо познакомился с теорией, ибо отец рейтарского дезертира в лучшие свои годы преподавал в одной из фехтовальных школ юга Сумары.

Только вот имелось существенное но. Конечно же Донателло прекрасно знал манеру ведения боя и технику Лодовико, иначе быть не могло – их знакомство продолжалось несколько лет. Вот и сейчас, после получаса обоюдных атак, контратак, ремизов, скачков, преднамеренных и экспромтных действий[18] у Васко неизбежно появилось легкое недоумение. Впрочем, объяснение поведению противника он нашел для себя сам, списав на последствия ранения – тем более что кровоточивость швов на груди Марко усилилась (по счастью, без малейших болезненных ощущений, но Донателло этого знать не следовало). Недоумение с покрытого бисеринками пота лица последнего исчезло, а темп атак снизился.

– Ты хочешь продолжать? – сдвинул он брови. – Ты явно не в форме.

– Почему бы нет? – Марко на ходу пожал плечами, перенося вес тела вперед и довольно ловко обводя клинок противника. – Надо же мне как-то изводить… провалы в памяти…

– Оно и видно! – пробурчал Донателло, без труда принимая и блокируя удар деревянным мечом. – Самое время вспомнить похабную детскую песенку о том, кого пытался в лесу прикончить дровосек своим топором, стук которого раздавался за несколько миль… Лечить провалы иди к Галену или к тому мастеру, что тебя заштопал.

Они обменялись встречными нападениями, и Марко довольно-таки чувствительно получил деревяхой по левому плечу – да так, что едва не выронил свой меч, который привык держать именно в левой руке – так же, так кисть, перо или грифель. Что это, намек от Донателло вроде «отвяжись, я никому ничего не скажу»?

– Что ты сообщил моему отцу?

Яростный стук деревянных мечей, учащенное дыхание.

– То, что должен был. То, что ты мог быть ранен Де Лаго.

– Почему именно это?

– А что я должен был ему сказать? – гаркнул Васко, совершая опасный обманный финт.

– Например, то, что видел на самом деле!

– Что я должен был видеть?!

Марко уклонился и перешел в контратаку.

– То, что сказал мне сам. Когда я пришел к тебе недавно, чтобы поднять с заблеванной соломы. Про лужу кровищи в снегу, не способствующую воскрешению.

По изменившемуся выражению светло-голубых глаз и недовольному пыхтению стало понятно, что о собственной несдержанной откровенности на фоне выхода из жестокого похмелья Донателло весьма и весьма жалеет.

– Я все сказал, – выдохнул он. – И не лезь ко мне! Даже если у тебя напрочь отшибло память, Лодовико, это были твои дела с Де Лаго!

Теперь они оба рубились в полную силу, потому что Донателло разозлился и Марко понял, что в таком темпе продержится очень недолго.

– Де Лаго мертв…

Синомбре только начал, но не успел договорить, потому что последовал жесточайший прямой выпад противника, снова направленный в левое плечо – не покалечить, но поставить точку.

– Ты тоже был мертв, – полетели слова вдогонку выпаду. – И задери меня все волки Пана, если я знаю, как ты выжил!

Яснее ясного: Донателло знает, как Лодовико умер. А может быть, даже почему. Но будет упорствовать в молчании, ибо, вполне возможно, опасается за собственную жизнь. Были ли еще свидетели поединка? Это какой-то заговор?

Укол в плечо был смазан, потому что Марко попытался уйти вправо, и вполне удачно. Будь это настоящий меч, неприятностей не избежать. Защита Донателло на миг приоткрылась, и противник его использовал грубый прием, усвоенный благодаря урокам Леандро. Серия из трех мощных ударов в незащищенный корпус, которая попросту сбивала дыхание и завершалась рубящим движением в основание шеи. Донателло не удержался на ногах и плашмя рухнул на пол. Кажется, на сегодня достаточно.

Синомбре бросил тренировочный меч и, естественно, склонился, подавая поверженному противнику руку – помочь подняться. Он наткнулся на крайне изумленный взгляд и понял, что это простое действие пошло вразрез с текстом роли. Эолова башка! Лодовико бы так не сделал! Но надо доводить до конца, раз уж начал.

– Ты точно не в форме, – проворчал Донателло, воспользовавшись предложением для того, чтобы встать, а свободной рукой потирая пострадавшую шею. – На тебя не кидается Трезор. Ты… какой-то другой, Лодовико. Другой.

Вот дал же себя втянуть в дурацкий спектакль! Марко отер пот со лба и в сердцах сплюнул на пол. Помимо ближайшего приятеля вроде Донателло есть много тех, с кем младший Ди Йэло был на короткой ноге. Нестыковки в поведении, несвойственные поступки, что еще? Все это рано или поздно бросится в глаза, и тогда… О чем думал мессир Армандо, хватаясь за соломинку в лице актера, надевшего посмертную маску чужого тела? На что он рассчитывал?

Распахнулись двери оружейного зала. На пороге появился тот, о ком Марко только что вспомнил. Черные глаза зыркнули на Донателло так, что тот предпочел поклониться мессиру и быстро исчезнуть за дверьми, не дожидаясь распоряжения. В левой руке мессира Армандо был зажат скомканный лист бумаги, на уголке которого виднелась сломанная печать из красного воска. Седая борода угрожающе приподнималась, в голосе прорезалось раздражение, едкое, как кислота для вытравливания узоров по металлу.

– Читай! – сунул он бумагу в руки Марко. – Поистине, бабий цинизм меня просто поражает!

– Что это?

– Что! Письмо от твоей любовницы, что же еще! От бесстыжей девки, у которой вечно свербит под юбкой!

– От кого?!

Мессир Армандо расхохотался.

– Я же упоминал про «прочих», помнишь? – хлопнул он Синомбре по плечу – некстати в то место, куда от души приложился ударом меча Донателло. – А она стоит десятка женщин.

Марко поморщился.

– Надо отдать ей должное, – продолжал Ди Йэло-старший, – донельзя хороша, таким можно простить чудачества, тем более через нее мы знаем многое, что происходит в Первом Храме… И держу пари на Белый замок против крестьянской лачуги, что именно она подговорила мэйс Бьянку на этот нелепый побег. Какое позорище!

Подтверждением слов старика стали строки, написанные мелким изящным почерком на дорогой почтовой бумаге. Марко даже почувствовал тонкий аромат шилских благовоний, которыми эта бумага была пропитана. Вот оно что, не было печали… Сбежавшая невеста, да еще и любовница Лодовико в придачу, которую пресловутая невеста, похоже, наивно числит у себя в подругах… Фамилия Ди Эстелар хорошо известна, и Марко был изрядно шокирован тем, что младшая сестра Орсино состояла с Лодовико в любовной связи. Э, а кто-то еще это знает?

– Не уверен, – проскрипел Армандо в ответ. – Эти двое умели хранить секреты. А вот если узнал Де Лаго, ходивший в табуне ее неудачливых женихов, то причина дуэли всколыхнет аристократию и Совет, а всем прочим – от черни до высшего света – даст повод для трепа, скабрезных памфлетов и прочей гадости. В интересах семьи Де Лаго похоронить сей конфликт раз и навсегда.

Синомбре рассеянно кивнул. Дуэль из-за женщины? Возможно, конечно, но…

Он не успел довести собственное размышление до логического конца, потому что мессир Армандо побуждал совсем к иным действиям.

– Нельзя так оставить эту выходку. Думаю, у тебя еще будет время жестко поставить на место и приструнить Лусию Ди Эстелар, она на это напрашивается, но сейчас я говорю о Бьянке.

– Что нужно делать?

– Как, неужели непонятно? Естественно, догнать! И поторопиться, потому что от Совета тоже пришла весточка. Надвигается холод, возможно, сегодня ночью тебе предстоит первая трудная работа.

– Нужно отвезти девушку к Ди Боске? У них имение где-то на западе округа Невадо, если не ошибаюсь?

Старик снова рассмеялся.

– Не-э-эт, мальчик, это совершенно не в твоем духе. Ди Боске меньше всего захотят сейчас видеть блудную дочь, поставившую их на грань скандала. Покажи ей, кто ее будущий муж и хозяин, и привези сюда. С этой минуты она твоя – ни больше ни меньше… А заодно нужно пресечь остаточные слухи о том, что ты якобы до сих пор находишься между жизнью и смертью. Докажи же всем, что ты действительно жив. И не забудь, что ты Лодовико Ди Йэло, играй в полную силу.

Эти слова еще звучали в ушах Марко, когда он наскоро одевался, не забыв про перчатку-артефакт, когда звал Донателло седлать коня, показался перед дружками в гостевом доме, раздавая команды направо и налево… Кого-то он признал по внешнему описанию: мрачный Ди Пьетра, щеголеватый юный Беллини, ухмыляющийся Де Рио, нервный, кидающийся из крайности в крайность галантец Ван Гот, другие… На их лицах, узревших-таки сюзерена воочию, отражались самые разные чувства – и те, что выказывали их преданными людьми, и те, что подчеркивали низменную натуру, взявшую верх над предписываемым дворянскому сословию благородством.

«Будете у меня ходить по струнке!» – дал себе обещание Синомбре, от которого не укрылись заплаканные глаза служанки, убирающей со стола остатки трапезы.

– Кто лапал девку? – рявкнул он, свирепо выпучив глаза.

– Я, мессир! – весело сознался красавчик Беллини, который, похоже, был уверен, что все его поползновения к женскому полу обязаны удовлетворяться немедленно.

– Отец недоволен, – тяжело, как камни, бросал слова лже-Лодовико. – Я тоже недоволен. В замке новая прислуга, у которой есть масса дел помимо того, что видеть мотню у вас между ног. Еще раз замечу…

Дальше следовал набор выражений рейтарского дезертира, указывающий на перспективу будущего Беллини, который вообще пропадет для женщин, потому что любить их ему будет нечем.

– Понял, мессир, не дурак, – хмыкнул Беллини под гогот и цветистые дополнения приятелей.

«По струнке!» – еще раз подумал Марко и махнул рукой.

– Собирайтесь, живо. Я хочу догнать девчонку, пока не стемнело.

Погоня была изматывающей – такой, что парни Ди Йэло завелись до состояния плохо контролируемой ярости, а Марко не выдержал и довольно легко и без натуги применил артефакт, создавая снежную западню и действуя уверенно и осторожно – не в пример недавнему замораживанию шатуна, когда все вышло спонтанно. Он и правда отыграл в полную силу и мог сорвать такую овацию, которой удостоилась премьера «Разбойника Альдо» во Фьоридо… И именно сейчас, держа перед собой в седле вздрагивающую и пребывающую на грани обморока девушку, укутанную в дорогой мех, он четко осознал: теперь пути назад нет.

Бьянка была сама не своя, когда поняла, куда ее привезли. Она не могла идти и с трудом соображала, как оказалась в предназначенных для нее комнатах Белого замка. Помнила только жесткие мужские руки, несущие ее по каким-то лестницам и коридорам, затем помогающие избавиться от собольей накидки. Больше чернобородый мужчина не сделал ничего – из того, чего она так боялась. Звучал его успокаивающий голос, весьма условно похожий по интонациям на тот, что она услышала после жалобного треска выбитой дверцы возка. А потом рядом уже не было никого, Бьянку оставили в покое… И как ей хватило сил сдвинуть с места тяжеленный комод из сумарийского кедра, дабы забаррикадировать дверь, ведущую в покои будущего мужа – просто загадка.

Побег не удался. Оставалось смириться со своей участью.

Глава 10

Холсты и свадьба

Марко не пришлось отдыхать после нескольких часов скачки по предгорьям и зимнему тракту туда-сюда. Сейчас он стоял перед большим, в полтора человеческих роста, полотном в мастерской Лодовико – один, в абсолютной тишине, потому что мессир Армандо вышел после некоторых наставлений и подсказок – вышел, чтоб не мешать.

Несмотря на приближение ночи, мастерская была максимально ярко освещена – свечи горели повсюду. И в огромной подвесной лампе, и в специальных канделябрах по бокам картины, и на каминной полке – где их только не было! Марко пытался выполнить распоряжение Совета – с северо-запада к Ледяным пустошам катилась волна лютого холода, на пути которой встречалось около десятка городов и бессчетное количество деревушек, хуторов и ферм. Совет спрашивал, нужна ли помощь кого-то из Третьего Храма, если мессир Лодовико недостаточно окреп после ранения.

Синомбре прочел бумагу, с надеждой покосился на мессира Армандо, но тот только улыбнулся уголком рта.

– Если я верно оценил твои способности – ты справишься.

– А если нет?

– Ну тогда, мальчик, – сухо ответил отец Лодовико, – первым городишкам и весям на пути мороза очень и очень не повезло, как и всем последующим. Разве только другие замерзнут позже. Я бы и рад помочь, но на полотне должна быть свежая отметка Печати Леонардо. Не забывай, у меня ее в нужном виде нет. Ты же чувствуешь, как быстро холодает – с самого утра?

– Но ведь я никогда не видел этих мест…

– Не имеет значения для истинного мастера, что он видел, а что нет. Нужное тебе сфумато написано прапрадедом Лодовико, Ди Йэло Первым, который специально для этого одолел многомесячный путь на север – сделать набросок, запечатлеть в памяти пейзажи и завершить картину уже по возвращении. С тех пор холод покорился сумарийцам. Ты думаешь, кто-то из нас, я или мой сын, побывали в тех местах, куда стремились десятки людей, а возвращались единицы? Уверяю тебя, нет. Пользуйся воображением и своим мастерством…

Легко сказать! Что-то эта рекомендация далековато ушла от работы с театральными декорациями! Там другое творчество. Сейчас Марко меньше всего думал о прекрасной белокурой девушке, оставшейся в одиночестве совсем рядом, за стеной. В самом начале ночи он слышал какие-то звуки, означавшие возню Бьянки с мебелью. Чего-то другого трудно было ожидать, по-хорошему, отвезти бы ее к родителям, и пусть бы куковала у них до свадьбы.

…и всего, что за ней последует…

Тьфу ты! Мысленно Синомбре дал себе подзатыльник – посильнее того, что достался Донателло в лесу при пререкании с фермерами. Он давно не был робким юношей – собственно, он никогда им не был, как и все дети, рано предоставленные сами себе, Марко взрослел и созревал крайне быстро. Также он постепенно осознал, что внешность мужчины не самое главное для соблазнения. Веселый нрав, остроумие, грамотная речь, умение видеть маленькие слабости женщин и потакать им, а еще щедрость, порой на блеск золота. При пустом кармане ее заменит другая щедрость, уже на любезности, ласки и комплименты. Но тут предстояло длительное время (как минимум до весны) быть рядом с той, кого изначально соблазнить не планировал. Также Марко некстати вспомнил про особу, что написала мессиру Армандо о бегстве Бьянки. Странно, что при репутации Лодовико у него имелась постоянная и, судя по всему, преданная любовница. Только бы держаться подальше от такой преданности, раз уж мэйс Ди Эстелар развлекается игрой с самым настоящим предательством той, кто явно считает ее близкой подругой! Если мессиру Армандо так нужен шпион в Первом Храме, пусть попробует поискать его… ее… через другую постель.

«Так. О женщинах я буду думать потом…»

Сейчас же перед Синомбре находилась картина, написанная почти четыреста лет назад. Картина, с которой слуги по приказанию мессира Армандо уже бережно сняли покров из плотной ткани, защищающий от пыли, и установили этот шедевр, заключенный в самую простую и гладкую деревянную раму, на специальные подпорки. Когда они вышли, Ди Йэло-старший дал краткое напутствие, указал на нужные краски… и все.

Марко как будто смотрел в сердце холода, душой уже пребывая в таинстве замысла того, кто написал картину, – Лодовико Ди Йэло Первого. Его последователи, были ли они потомками или просто сторонними мастерами, вносили точечные дополнения – виртуозно и последовательно, год за годом, слой за слоем, но так, чтобы сохранить целое. Перед восхищенным взором зрителя сияло грозное великолепие бескрайних снегов, ледяных глыб и торосов, состоящее из многообразия оттенков белого, голубого, серого, даже цвета морской волны над белым песком галантского побережья – в тех местах, где лед был спрессован тысячелетиями. Сверху разливалось бездонное синее небо, как будто вобравшее в себя мертвенно-холодное дыхание океана. Откуда каждый год к зиме приходит лютая, жесточайшая стужа? Говорят, хрустальную сферу небесного свода около пяти сотен лет назад продырявило какое-то космическое тело и вот в эту-то дыру и сквозит холодом вечности, когда в зимнее время сфера вместе с заключенной в ней планетой совершает положенный оборот. А осколки синего стекла небесной сферы можно и по сей день найти в северных краях.

Воображение и мастерство… Да будет так. Где-то там, на безжалостно сияющем синевой небе, в гигантской дыре хрустальной сферы зарождался полупрозрачный клубок стужи. Марко как будто видел его – между невероятно тонкими слоями покрывающих холст красок. Кисть из волоса колонка неистово, быстро, точечно и метко прошлась по полотну великого мастера. Мягкие лессировки построили защиту, углубили цвет, подарили новую жизнь красочному слою на дне мельчайших трещинок, в изобилии разбегающихся по старинному холсту. Кисть не штурмовала полотно – она ласкала его, словно терпеливый любовник, ждущий нежного отклика застенчивой прелестницы.

Осталось нанести закрепляющий раствор из специального распылителя – и все.

И когда под утро, в растушеванных сумерках, в окружении сотен догоревших свечей, Марко Синомбре закончил многочасовую работу, мороз отступил. С укутанного пушистыми облаками неба падали тяжелые и редкие хлопья снега, просыпались притихшие жилища и их обитатели, радующиеся хорошей погоде. Тот же, кто был этому причиной, сладко спал прямо на полу перед картиной Лодовико Ди Йэло Первого, использовав в качестве постели стянутый со стены и небрежно скомканный гобелен. Просто мягче ничего не нашлось, а преодолеть порог мастерской и добраться до постели для Марко было выше сил. Он сладко проспал до часу пополудни. Будить его, естественно, никто не осмелился, а пробуждение состоялось из-за некоторого шума, создаваемого тем, кто явился в мастерскую для уборки. Оплывшие и погасшие свечи, застывшие лужи воска, пятна краски и растворителя, истертые и даже сломанные кисти – все это требовало порядка.

– Какого… – Всклокоченный и недовольный Синомбре избавился от гобелена, в который поутру завернулся, будто гусеница в лист дерева, ибо несколько замерз.

Слуга, возившийся с ведром, тряпками и скребком для свечного воска, ойкнул от неожиданности. Мессира он не приметил, приняв гобеленовый кокон на полу за неодушевленный объект. Не получилось исправить досадное упущение, шустро метнувшись к дверям, поскольку самого слугу заметил мессир Лодовико. Это был тот самый высокий веснушчатый парень, который возился с установкой брачного сфумато в первый день пребывания подменыша в Белом замке.

– Прошу простить, мессир, – низко поклонился слуга. – Я думал, тут никого нету.

«Как кстати!..»

– Пустое. – Марко кое-как встал, выпрямляя затекшую спину.

Чувствовал он себя так, словно таскал всю ночь бревна. Левая рука горела и ныла вся – от плеча до кончиков пальцев, а суставы будто выламывало изнутри. На этом фоне болезненно-зудящие ощущения в месте имитации раны на груди казались самым настоящим подарком. Кстати, теперь остались только швы – металлические скобы с заживающей поверхности исчезли. Вот это работенка!.. Кажется, мессир Армандо тоже всю ночь провел у мольберта. Вместе с тем Марко чувствовал колоссальное удовлетворение. Он понимал, что все получилось, – и ликовал в душе, как сделал бы любой, кто поднялся на ступеньку выше в освоении какого-либо мастерства. Усталость пройдет, боль отступит. Эх, будь он сейчас в палаццо предательницы Оттавии, красотка непременно нашла бы среди своих наперсниц кого-нибудь для массажа.

– Как твое имя? – спросил Марко, наткнувшийся на несколько озадаченный взгляд конопатого парня.

Видимо, как и в случае с поданной Донателло рукой, вопрос был нетипичным действием… Тьфу! Эолова башка! А если Лодовико это имя знал? Но теперь уж оправдываться и объяснять все провалами в памяти глупо. Мало ли, мессир чего-то позабыл спросонья.

– Руфино, мессир рыцарь.

Имя как будто шло в комплекте с веснушками и рыжими вихрами, легко запомнить[19].

– Распорядись о бане и обеде.

Марко отчетливо услышал, как бурчало в его собственном желудке, он же со вчерашнего утра ничего толком не ел, разве что по дороге в мастерскую вечером перехватил услужливо подсунутый кем-то кусок ветчины с хлебом.

Руфино поклонился, собираясь выполнить приказ хозяина, но не успел, потому что услышал еще один:

– Убери брачное сфумато из моей спальни. Унеси… сюда, что ли. Оставь укрытым. Да, и хорош лапать, я запомнил.

– Мессир… – Парень покраснел до корней волос, но Марко махнул рукой.

– Вообще-то это твоя хозяйка. Будущая. Кстати, она уже в замке. И… давай-ка, скажи мне, что ты делал перед тем, как установил тот портрет? Не торопись, вспомни.

Ответ выбил Синомбре из колеи.

– Дык это, как обыкновенно, ваша милость… Как обычно, прибрался. Уносил бутылки, те, что еще остались, менял битое зеркало…

Зеркало? Ну да, там же были царапины на раме, верно, и похоже, что не в первый раз. А вот бутылки… Лодовико был пьяницей? Час от часу не легче! Судя по тому, как быстро конопатый Руфино опустил глаза, такая уборка в покоях мессира была для него не в новинку. Но ведь дело не только в этом!

– Нет, – небрежно бросил Марко, – я не спрашиваю, что ты делаешь обычно. Я хочу знать, что ты выносил из моей спальни. Перед тем, как принес брачный портрет мэйс Ди Боске. Холст с наброском, где он?

Парень яростно поскреб в затылке широкой пятерней.

– Где… Там же, где осколки зеркала, все прочее. В помойке, наверное.

– Кто велел выбросить картину? – с деланым равнодушием в голосе спросил Синомбре.

Пауза. Пауза, чтоб ее! В сопровождении крайне недоуменного взгляда.

– Дык вы же сами просили… – Рыжий наморщил лоб, с подозрением уставившись на хозяина. – Если вдруг вернетесь, просили. А в каком виде вы вернулись, то понятно, батюшка ваш много кого отправил восвояси, мол, вам покой нужен, сюда было запрещено входить цельных пять дней… пока вы лечились, значит.

Вот это вся муть всплыла со дна![20]

Вроде бы что такого, Лодовико просто попросил слугу выкинуть неудачный набросок, но Марко никак не мог выбросить из головы эту навязчивую мысль. Что значит «если вернетесь»? Лодовико предполагал смертельный исход дуэли?

– Ты ведь прислуживаешь в мастерской и моих покоях постоянно?

– Ну да…

– Хорошо.

«Хорошо! Так почему тебя не рассчитали со всеми прочими, кто пересекался с младшим Ди Йэло каждый день?»

Уборка бутылок и разбитого зеркала – не в первый раз. Лодовико бил зеркала в припадке пьяного угара? Спросить насчет Руфино прямо в лоб у мессира Армандо? Он не выставил парня вон, как прочих. Набрать новых слуг, не тронув одного из старых, близких к Лодовико… Ох, что-то тут не так! Синомбре решил последовать своему интуитивному неприятию ситуации – прежде чем задавать Армандо новые вопросы. Точнее, он их не хотел задавать.

– Придется тебе, друг мой, вернуться на помойку. Если найдешь то, что выкинул, с меня гольдано. Отцу знать не надо, понял?

– Да, ваша милость. – Голос парня энтузиазмом не переполнился, но необходимость рыться в мусоре частично окупалась обещанным золотым, поскольку его жалованье в месяц едва ли превышало десять таковых.

– А как тебе показался сам набросок? – Синомбре постарался, чтобы этот вопрос звучал еще небрежнее, чем предыдущие.

Мол, знаю, что великолепно, но лишнее подтверждение не помешает.

– Не помню, мессир, – поторопился ответить Руфино. – Не приглядывался, клянусь головой Пана. Не смотрел на него вовсе.

Он буквально сбежал из мастерской, дав богатейшую пищу для размышлений. Актер из Руфино, как рейтар из старой бабки! Парень лжет. Что-то он видел, да притом такое, что сейчас, при воспоминании, заставило его физиономию побледнеть под слоем веснушек. Ди Йэло-младший дал крайне странное распоряжение слуге: выбросить набросок, если вернется. Он предполагал, что может и не вернуться – и вот тогда полустертый эскиз не будет иметь никакого значения? А Ди Йэло-старший определенно скрывает нечто от исполнителя главной роли в своем спектакле, и это обстоятельство беспокоило и настораживало больше всего.

Свадьба состоялась быстрее, чем планировалось изначально, через три дня с момента погони за невестой. Такая скоропалительность в сложившейся ситуации никого не удивила, потому что новости разнеслись со скоростью лесного пожара в летнем пекле галантской сельвы. Как и положено, каждый болтун добавлял в булочку свежих сплетен свою изюминку. Всем сословиям как будто больше нечем было заняться, только обсуждать пикантные подробности, начиная с неожиданной попытки бегства мэйс Бьянки. Причем с вовлечением в план другой знатной девицы, брат которой разве что укоризненно покачал головой и погрозил пальцем, но ничего так и не сказал. Сама знатная девица, мэйс Лусия, все отрицала с очаровательно-простодушным выражением лица и, кстати, избавилась от своего траурного платья, так что визиты женихов возобновились.

Семья Ди Боске замкнулась в ледяном молчании, никого не принимая, но это не значило, что внешнее спокойствие соответствовало истинному настроению. Мессира Джанно едва не хватил апоплексический удар, а мэйс Валентина в трогательном порыве единодушия с мужем перебрала все эпитеты-синонимы к слову «неблагодарная», которое было снова брошено в адрес дочери. Чета Ди Боске не стала терять времени и, предполагая, что Лодовико Ди Йэло мог форсировать события, отведав свадебный пряник до самого факта бракосочетания, ускорила перевозку вещей дочери в Белый замок. Перед Ди Боске стояла дилемма: приехать-таки на свадьбу, как планировалось изначально, или воздержаться от визита, но с одинаковым результатом – быть осмеянными сплетниками всех мастей. Джанно Ди Боске думал недолго. Он написал будущему зятю и мессиру Армандо о том, что сожалеет о недопустимом поведении дочери, спровоцировавшем обострение его давнего недуга – не иначе на нервной почве, а потому не считает возможным для себя и супруги присутствовать на церемонии.

Несколько писем с такими же отказами поступило от ранее приглашенных знатных семей. Для кого-то скандальная история с погоней за сбежавшей невестой была только видимым предлогом – лишний раз не хотели пересекаться с семьей Ди Йэло за одним столом. В то же время и мессир Армандо должен был хорошо понимать – при сложившихся пикантных обстоятельствах затягивать со свадьбой не стоит.

Кстати, о столе. За этим-то самым столом по вечерам и видел Бьянку сам жених, а точнее тот, кто оказался на его месте. Ди Йэло-старший велел накрывать для них троих, а после совместной трапезы мэйс Бьянка тут же стремилась поскорее удалиться в свои комнаты.

– Мессиру Лодовико нравится это платье? – спросила она при первой же встрече, опуская глаза и давая понять, что берет назад свое резкое высказывание у разбитой дверцы возка.

Синее дорожное платье из толстой шерстяной ткани вместе с какой-то скромной брошью было убрано куда подальше. Девушка надела одно из тех платьев, что были приготовлены для нее по желанию жениха. Да, во вкусе Ди Йэло-младшему не откажешь. Сочетание тафты и бархата, тот же синий цвет, разбавленный искусным серебряным шитьем. Только декольте было таким глубоким и вызывающим, что Марко воочию видел, как некомфортно невесте в непривычном наряде. О, примадонна Амалия пришла бы в полный восторг, но это не тот случай. Бьянке было бы спокойнее, если бы часть декольте прикрывали кружева или какая-то пелеринка. А что оставалось делать Синомбре? Опять играть, что же еще! Поэтому он просто кивнул.

– Да, вполне. Но теперь я вижу, что тут напрашивается кружево.

Невеста умело скрыла некоторое удивление и на следующий же день воспользовалась разрешением прикрыть грудь.

Между Марко и Бьянкой пролегало семь футов столешницы, а общение сводилось к минимуму, ибо за столом перехватывал инициативу будущий свекор. В степенной, спокойной и по-отечески располагающей манере мессир Армандо разговаривал с девушкой на самые разные темы и бросал на Марко крайне красноречивый взгляд всякий раз, когда Бьянка отвлекалась на что-то или грациозно наклонялась над тарелкой с кушаньем.

Марко этот взгляд читал как открытую книгу. В нем было и напоминание о планах на фиктивное продолжение рода Ди Йэло, и типично мужское недоумение «Ты что, еще не?..»

Разумеется, «не!». Девушка боится, это очевидно, а то, как жених был груб при первой встрече (уж отыграл в полную силу, тут и Донателло не сказал бы, что сюзерен какой-то «другой») и как он привез ее в Белый замок, практически как пленницу, не добавляет теплоты в возможных отношениях. Открыться ей нельзя, это разрушит условия силенцио. Нужно как-то успокоить девушку, дать понять, что никто ее не обидит, но это дело не одного дня. Поэтому и перебрасывается лже-Лодовико с мэйс Бьянкой ничего не значащими фразами за общим столом, а она озадаченно и напряженно ждет чего-то иного. Правда, уже не пытается повторить подвиг с комодом. Как вообще не надорвалась, двигая?

Мессиром Армандо к девушке была приставлена на пару дней временная служанка, а на третьи сутки в замок прибыла ее собственная, вместе с частью вещей и приданого – такая же худенькая и беленькая, как сама хозяйка, но куда более бойкая и весьма активная. Мэйс Ди Боске держалась спокойно, с достоинством – как подобало невесте рыцаря, в каких бы жизненных обстоятельствах она ни оказалась, и только взгляд порой выдавал бурю чувств в ее душе.

Родители не написали ей ни строчки, как будто вовсе позабыв о существовании дочери. Это возмутило Синомбре; как-то ему вместе с труппой довелось присутствовать на свадьбе зажиточного фермера, арендующего землю на бескрайних теплых равнинах юго-запада Сумары. Вот это действительно был праздник – без изысканных затей, но от чистого сердца! Здесь же, похоже, сердцу места не осталось, властвовал только расчет.

Трогать свадебный пряник до торжества Марко не собирался, а ведь люди Лодовико были уверены, что брак действителен во всех отношениях. На рожах читался явный намек, когда после позднего подъема и часа расслабления в парилке сюзерен заявился для того, чтобы действительно отправить личную охрану туда, куда собирался изначально, – вместе с егерем поискать возможного шатуна. Мало ли, вдруг тот медведь, которого он заморозил, и тот, что разорвал дочку фермера, – разные звери. Марко с непроницаемым выражением лица выслушал шуточки о медвежьей шкуре у ложа невесты и ворчание о том, что лучше бы крестьяне сами уломали «зверопасов» заняться вылезшей из берлоги твариной.

– Займитесь делом! – только и рыкнул он, нахмурив брови. – Вместо того, чтобы чесать языками и валять дурака.

При себе он оставил Донателло и Беллини. Донателло вообще старался не покидать Лодовико больше чем на день, а второго, этого наглого семнадцатилетнего мальчишку, следовало держать на коротком поводке. Еще бы как следует отлупить, раз уж родители в детстве не дали ему должного воспитания – как только нарвется.

Пришел день торжества. Гостей и впрямь приехало немного, ими занимался мессир Армандо, а у Марко были другие заботы. Помимо колдовства цирюльника над оформлением бороды (какого рожна он там делал, все вроде как было, так и осталось), ему пришлось повозиться с парадным облачением, к которому прилагался декоративный нагрудный доспех, состоящий из украшенных эмалью разборных пластин, представляющих собой сплав стали и черненого серебра. Возиться пришлось не слишком долго, скорее нудно, потому что надо было сверять положение каждого шнурка, застежки, складки материи в соответствии с парадным портретом Лодовико, который, как казалось подражателю, косился с холста с изрядной долей язвительного торжества во взгляде.

– Без тебя разберусь, – буркнул Марко, справляясь с хитрой, с секретом, фибулой для застежки плаща, все такого же черного с золотом, но неутепленного.

Он не знал, что за стеной точно так же возится со свадебным платьем молчаливая и напряженная Бьянка – с помощью своей служанки и еще нескольких женщин. Но результаты их трудов Марко увидел воочию четверть часа спустя, в парке при замке, где особым образом подстриженные кусты старого высокого можжевельника образовывали арку, убранную по особому случаю атласными лентами, стеклянными белыми шарами и нежно позвякивающими на ветру колокольцами.

Бракосочетание, по сумарийскому обряду, обычно совершает капеллан – служитель любого Храма, рыцарем не являющийся, но выполняющий массу других функций, от соединения любящих сердец до проводов умерших в мир иной. Исключением является один-единственный человек в иерархии Храма – Командор. Он тоже капеллан, но все-таки высший рыцарь. Не приходилось сомневаться, что для жениха, являющегося членом Совета, церемонию совершать будет именно Командор Третьего Храма, ему и по чину положено и по статусу.

Марко сразу узнал его по точному описанию мессира Армандо. В конце можжевеловой арки величаво стояла одинокая фигура в парадном облачении, вся в белом и серебряном. Мессир Раймундо Бентозо[21], пятьдесят два года, холост – как раз из тех служителей Эола, что отреклись от чувств и мирской жизни, полностью отдавшись творческой ее составляющей. Светловолосый, сероглазый, богатырского телосложения, с жестким лицом, действительно как будто продубленным ветром, из тех, что сотни лет ваяют горные пейзажи, свирепо дуя в просветах между скал. Командор – выборная пожизненная должность. Этот путь мессир Раймундо начал только два месяца назад, после кончины предшественника, и его кандидатура в Третьем Храме и в Совете устроила практически всех. Он был принципиален и беспристрастен в принятии решений. Кстати, члены Совета никогда Командорами не становились, это всегда были люди со стороны. Не важно, как Бентозо (и к кому) относился лично – для бракосочетания это значения не имело, хотя Марко мог бы поклясться: во взгляде светло-серых глаз мелькнула тень все той же неприязни, что вызывал Ди Йэло-младший у всех окружающих.

– Сын мой, – проговорил Командор Бентозо густым и тягучим басом, – прими же руку невесты для того, чтобы вести по земной жизни до конца своих дней.

Бьянка вступила под можжевеловую арку с другой стороны. Все, кто наблюдали за церемонией, стоя в отдалении, восхищенно зашептались. И было отчего! Мэйс Ди Боске являла собой сочетание красоты, изящества и скромности, как и положено невесте. Платье из тяжелой жаккардовой парчи с выпуклым рисунком, выполненным серебряными нитями, с длинным и не менее тяжелым шлейфом, было воплощением сказочной зимы – игра света создавала на ткани иллюзию струящихся снежных ручейков. Плечи были обнажены и горделиво несли груз жемчужного ожерелья удивительного оттенка, примирившего белокуро-золотистый цвет волос Бьянки, ее молочно-белую кожу и серебряное парчовое платье.

– Я отдаю свою руку, сердце и жизнь, – произнесла девушка полагавшуюся фразу недрогнувшим голосом.

Она прелестно улыбнулась, как ее научили давным-давно, слегка присела в неспешном и грациозном реверансе, отвечая на такой же заученно-стандартный поклон жениха, и ее тонкие пальчики оказались в его широкой ладони. Перстни с турмалином украсили безымянные пальцы левых рук. В полной тишине вновь зазвучал тягучий бас мессира Бентозо, читающего свадебную молитву всем божествам.

– Целуйтесь же во имя плодородия вашего брака! – заключил Командор.

Марко склонился, одной рукой обхватывая жестко стянутый узким корсетом девичий стан, другой поддерживая головку, обвитую сложно заплетенными косами. Бьянка была безучастна к происходящему и покорна, как кукла, какой уж тут поцелуй «во имя»… Сейчас Синомбре был воистину зол – на мессира Армандо, на себя самого, на обстоятельства, толкнувшие эту девушку в его объятия. Он только коснулся своими губами ее холодных губ, но прикрыл собой Бьянку так, чтобы все окружающие думали – поцелуй страстный, жаркий, длящийся достаточно долго и со вкусом.

Теперь эта пара считалась женатой – отныне и навсегда.

Официальная часть закончилась – и поздним вечером все собрались в зале для торжеств. Это величественное помещение с высокими сводами, украшенными цветными витражами стрельчатыми окнами и подвесными лампами на сотни свечей ожило благодаря гулу человеческой речи, взрывам смеха, неизменным пошлым шуткам в адрес молодых и веселыми мелодиями, льющимися с хоров, где отрабатывали свой хлеб десяток приглашенных музыкантов.

Серебряное платье мерцало рядом, по левую руку. Марко машинально отвечал на здравицы под глухой звон наполненных галантским вином кубков, что-то ел, что-то пил, но на самом деле не замечал ничего, кроме игры света на тяжелом парчовом платье жены и профиля ее лица, в котором не было ни кровинки. И когда под всеобщий хохот кто-то напомнил про обычай предъявить с утра простыню с брачного ложа, Синомбре резко встал, обратившись очень спокойным и оттого особо пугающим голосом и к шутнику (Беллини, кто ж еще), и ко всем присутствующим:

– Любому, кто сомневается в чистоте моей жены или же в моей мужской состоятельности, я действительно предъявлю простыню. Ту самую, которой его укроют в гробу, дабы не шокировать окружающих изуродованным телом. Есть еще желающие пошутить?

Таковых не нашлось – во всяком случае, в присутствии мессира Лодовико, за которым сейчас крайне пристально следили несколько пар глаз. Задумчивые – Донателло, оценивающие – Бентозо, насмешливо-одобрительные – Ди Йэло-старшего и… была еще одна пара, человеку не принадлежащая.

Дневным птицам уже положено попрятаться по гнездам. Но сквозь цветные стекла витража за пирующими в зале присматривала болотная сова, сидящая на каменном выступе и выбравшая для наблюдения прозрачный фрагмент стекла. Наблюдение, естественно, вел кто-то другой – глазами ночной птицы. Сова покинула свой пост сразу после того, как на обнаженное плечо новобрачной упала тяжелая левая кисть мужской руки – той самой, на которой просматривались контуры Печати Леонардо.

– Пойдем.

Гости продолжали пировать, веселиться и шутить. Для молодых наступило время брачной ночи.

Глава 11

Синяя борода

Бьянку как можно быстрее освобождали от свадебного платья, наконец-то позволив свободно вздохнуть, хотя этот вздох можно было назвать скорее судорожным, чем действительно свободным. По ночам в дортуаре пансиона девушки часто шушукались между собой – тихонько, чтобы не услышала дежурная наставница, посапывающая в своем кресле. Из этих томительных ночных разговоров можно было узнать, как некоторые матери из состоятельных семей, желая дочерям добра в будущей семейной жизни, приводили последних к куртизанкам – на несколько уроков, посвященных если не любви, то ее плотским проявлениям.

Но эта сторона жизни так мало интересовала Валентину Ди Боске, что она и не подумала сделать для дочери нечто подобное или хотя бы просветить самостоятельно – в достаточной степени, чтобы отступил естественный страх перед неизведанным.

Женские руки проворно помогали снять платье и украшения, разбирали прическу, расчесывали волосы, похлопывали госпожу по щекам для придания румянца, переодевали в ночную сорочку, местами царапающую нежную кожу жестким кружевом, а голоса помощниц давали советы разной степени толковости или нелепости. Бьянка пыталась собраться с сумбурными мыслями, подчиняясь всем манипуляциям, и даже сама не заметила, как оказалась в мужниной спальне.

За спиной захлопнулась дверь под напутственный шепоток служанок, а перед глазами в полумраке, разбавленном золотистым сиянием свечей, замаячили очертания кровати под балдахином, а около нее – силуэт чернобородого мужчины в черном халате с наглухо, под горло запахнутым воротом.

– Мессир… – Бьянка послушно склонила голову, признавая над собой супружескую власть этого мужчины и некстати вспоминая о пугающем брачном сфумато.

Но ничего не произошло. Никто не думал на нее набрасываться с первой же секунды, а в тишине, до этого прерываемой только потрескиванием дров в камине, прозвучал спокойный низкий голос, к которому Бьянка старалась привыкнуть в процессе ежедневных встреч за обеденным столом.

– Послушай, Бьянка… Я хорошо понимаю, что все, услышанное тобой обо мне, все, что было сделано или сказано ранее, никак не изменить. Представь себе, для меня это тоже имеет значение – куда большее, чем ты можешь себе представить. Объяснения излишни и бессмысленны. То, что ты видела четыре дня назад, – только спектакль. На публике я могу быть одним – наедине с тобой совершенно другим. Я только хочу, чтобы ты поняла: я не подниму на тебя руку, не сделаю ничего против твоей воли, не причиню зла. Это единственное, что тебе необходимо знать и усвоить. Лишние досужие сплетни с утра вообще не нужны – ни мне, ни тебе. А потому… ложись спать. Здесь, разумеется. С какой стороны постели, решай сама. Другая половина – моя. Не знаю, как ты, а я что-то утомлен сегодняшней суетой. – Мужчина кивнул, указывая на низкий столик у камина, где в серебряной чаше со льдом ждала своего часа бутылка белого игристого вина. – Я собираюсь выпить это и действительно лечь спать.

Такого поворота девушка ожидала меньше всего. Она застыла на месте, даже не зная, что ответить.

– Мессир Лодовико… – пробормотала она, чувствуя, что попытка сделать шаг сейчас плохо закончится.

У нее закружилась голова, подкосились ноги, а потом она вспомнила, что с момента облачения в свадебное платье, с самого раннего утра, во рту не было ни крошки. Бьянка не ела и не пила – отчасти из-за волнения, отчасти из-за немилосердно затянутого корсета, мешавшего даже нормально дышать. Этот предмет женского туалета, скорее похожий на орудие пытки, постепенно вышел из моды под влиянием медиков, но для торжественных случаев, таких как свадьба, его никто не отменял.

– Просто Ма… Лодовико, – подчеркнул спокойный мужской голос, а странной оговорки девушка и не заметила вовсе. – Как обращается твоя мать к отцу наедине?

И вот тут-то на Бьянку напал нервный смех. Наедине ее мать обращалась к Джанно не иначе как «мой хромуша».

Синие глаза смотрели на заливисто хохочущую жену, у которой по щеке скатилась слеза, с тревожным изумлением. А потом, покачнувшуюся и уже падающую, ее подхватили сильные руки и усадили в кресло у камина, у столика с вином в ледяной чаше.

– Э, так не пойдет. Я наивно полагал, что ты хоть что-то съела за обедом.

Энергичные шаги куда-то в сторону двери, несколько слов кому-то за этой дверью…

– Шевелись, малый. Одна нога тут, другая там.

По обычаю, у покоя новобрачных в первую ночь полагалось дежурить мальчишкам из обслуги – может, что прикажут принести, сбегать за вином или сладостями. Правда, о свадебном прянике – типичном угощении в эту ночь – мессир не заикнулся. По его приказу мальчик действительно обернулся на кухню и обратно быстрее ветра. Перед Бьянкой очутилось большое блюдо с вкусным содержимым: паштет из индейки, подрумяненная горячая лепешка, только что из печи, еще шипящая растопленным маслом, рассыпчатая ореховая халва в фарфоровой шилской вазочке. Лодовико пододвинул к ней наполненный белым вином кубок – такой же и сам взял в руку.

– Не знаю, относишься ли ты к женщинам, которые избегают есть по ночам, радея о талии, но сегодня есть придется. Только пить сразу не советую, иначе тебе просто станет плохо.

– Благодарю за заботу, мессир. Я действительно голодна.

– Лодовико, – поправил муж.

– Лодовико.

Бьянка быстро взяла себя в руки и сейчас готова была поклясться, что чернобородый мужчина, выговаривая собственное имя, слегка поморщился – хотя, скорее всего, это был отсвет пламени камина. Как относиться к его словам, поведению, проявленной любезности, в то время как ждала совершенно иного? Кто знает, каким он будет позже? Во всяком случае, это скоро выяснится. Через некоторое время, устраиваясь калачиком на своей (она выбрала правую) половине постели, девушка подсматривала через приспущенные пушистые ресницы, как Ди Йэло одиноко сидит у камина, допивая вино и задумчиво глядя на красные отсветы остывающих углей.

Утро началось с бабочек. Они кружились под балдахином огромной кровати – полупрозрачные, невесомые, какие-то призрачные, их туманно-белые крылышки с яркими, черными и блестящими жилками бесшумно вздымались и опадали. Таинственные насекомые и вовсе теряли последнюю плотность, соприкасаясь с балдахином, проникали сквозь него и исчезали, а затем вновь появлялись из ниоткуда. Откуда же взяться бабочкам в серых утренних сумерках – здесь, в стенах замка, в зимней Сумаре?

Бьянка резко села, только сейчас оценив воистину королевские размеры кровати, на которой спала, и завертела головой, выискивая источник появления странных полупрозрачных бабочек. Долго думать не пришлось, искать тоже. Небольшая книжица в истертом кожаном переплете (такие производили многие мануфактуры, в том числе и Ди Боске – для мастеров сфумато; переплет позволял вынуть и заменить разборный блок страниц из особой бумаги, на которой намертво схватывалась и никогда не расползалась тушь) и черное писчее перо. Оба предмета – в руках мессира Лодовико, по-видимому проснувшегося ранее и занявшего вчерашнее место в кресле – но не у камина, а почти рядом с кроватью.

Бабочки рождались на бумаге под его пером – сверхъестественно быстро, изящно, легко. Сфумато.

– Дождался, пока ты проснешься, – вполголоса проговорил муж, повернувшись к растрепанной спросонья Бьянке и продолжая рисовать, даже не глядя в свою книжицу. – Доброе утро, я сейчас уйду и займусь делом. Холодает, мне нужно вмешаться. Кажется, эта зима будет куда беспокойнее предыдущих. Уже принесли тэ, пей, пока горячий. Кликнешь служанку, подадут завтрак, а мне некогда тут задерживаться. Не знаю, нравятся ли тебе бабочки, но это первое, что пришло в голову.

– Доброе утро, месс… – она быстро поправилась, – Лодовико. Очень нравятся.

Она машинально взяла из мужских рук чашечку с ароматным напитком и прекрасно поняла, о каких делах идет речь – не иначе мессир Ди Йэло должен вмешаться в капризный нрав зимней погоды. А то, что он специально остался, дожидаясь пробуждения жены с забавным сюрпризом и горячим тэ, это… это было приятно и столь же неожиданно, как его отказ от принуждения к супружескому долгу той, которая по сути принадлежала мужу физически с момента надевания брачного перстня.

«Ничего не понимаю…»

– Я рад. Скоро бабочки исчезнут. Это ненадолго, иллюзия слабенькая, к тому же без красок. Не знаю, когда я освобожусь, занимайся своими делами.

Дела у молодой жены имелись; она ведь стала хозяйкой Белого замка, ни дать ни взять. Экономка Инезилья была только рада передать девушке (на которую втихаря посматривала с некоторым сочувствием, на большее она не имела права) часть своих хозяйственных забот. У нее освобождалось больше времени для мэйс Анны, к которой она не стала подпускать невесту «непутевого сына», как она называла Лодовико.

– Незачем ее пугать лишний раз, – проворчала Инез, когда услышала от «непутевого сына» соответствующий вопрос. – Она и так полумертва со страху.

Относительно состояния и недуга Анны Ди Йэло Бьянка пребывала в неведении. Мессир Армандо, который вполне расположил к себе невестку, ничего не сказал на этот счет, ограничившись предоставлением той полной свободы только в принятии хозяйственных решений.

– Эти стены истосковались по заботливым женским рукам, мэйс. Инез передаст вам часть ключей – кроме тех, что подходят к дверям в моей части за́мка.

Так что в плане занятости новой хозяйке скучать бы точно не пришлось.

Чернобородый мужчина встал с кресла, потягиваясь и откладывая в сторону свою книжицу, и… Бьянка непроизвольно округлила глаза, увидев то, что обнажилось из-под распахнувшегося ворота халата – крестообразную зашитую рану на груди. Ничего себе, как это, должно быть, больно! Муж двигался так свободно, как будто ничего не причиняло ему неудобства, кожа не казалась воспаленной, поверхность определенно заживала. В ранах девушка не очень разбиралась, но короткий курс бытовой магии врачебной помощи в пансионе все-таки преподавали. Унять неприятные ощущения, включая зуд при заживлении, очень даже легко.

Не сознавая толком, что делает, удивляясь смелости, замешанной на самых разных оттенках собственных чувств (надо же как-то отблагодарить за эту спокойную ночь!), Бьянка отставила в сторону чашку, соскочила с постели и оказалась перед мужем, глядя на него снизу вверх – все-таки он был на голову выше.

– Лодовико, позвольте… позволь… я могу…

Новобрачная переоценила свои силы и весьма умеренные способности к бытовой магии, которые всегда пасовали перед волнением. А потому, едва ее тонкие пальчики совершили успокаивающий жест, включенный в элементы заклинания Здоровья, темные жесткие волосы на мужской груди окрасились в ультрамариновый оттенок, по яркости не уступающий оттенку глаз Ди Йэло-младшего.

– Что происходит? – недоуменно вскинулись брови мужа.

Он опустил голову и с подозрением приглядывался к волосяной поросли неправильного цвета. А между тем Бьянка потихоньку пришла в настоящее отчаяние от неудачи, сделала шаг назад, запуталась в сползшей с обнаженных плеч и частично расстегнутой сорочке, оступилась, взмахнула рукой и… теперь вот уже в мужниной бородке прорезались ярко-синие пряди.

Затем борода посинела целиком.

«Убей меня Терра!»

Со стыда хотелось провалиться сквозь землю. Сейчас супруг придет в ярость, вне всяких сомнений… Бьянка сделала последний жест руками, который должен был свернуть испорченное заклинание, возвращая все на круги своя, но и он не удался. Финальным аккордом стал отчетливо приподнявшийся халат Лодовико – как раз в том месте, где полагалось быть мужскому естеству. Что, неужто и там синяя окраска?

«Что я натворила!»

Мэйс Бьянка закрыла пылающее лицо руками. Все хорошее перечеркнуто, что сейчас будет? Он убьет ее сразу или…

Сначала она услышала хохот – начавшийся с растерянных нот, а затем перешедший в жизнерадостный смех от души.

– Эолова башка… реквизит подвел… – отфыркиваясь, сквозь смех загадочно пробормотал муж. – Перебор с перевоплощениями, давайте занавес…

Мужские руки аккуратно притянули девушку к себе, утешительно обнимая и успокоительно поглаживая по волосам и спине.

– Бьянка, хорошая моя, сделай все как было, прошу. У тебя должно получиться. Или скажи, сколько это продержится.

– Я не знаю, – пискнула в ответ новобрачная сквозь слезы. – Сколько это длится у мужчин. Может, он сам как-нибудь опустится…

– Я про синюю бороду, мэйс Бьянка, – довольно-таки холодно ответил супруг, после чего прыснул со смеху вторично. – Прости, что засмеялся. А про него… Дело совсем не в твоем заклинании. Ты так прекрасна. Мне трудно сдержаться.

Поглаживания спины и плеч не казались чем-то пугающим или неприятным, напротив. Бьянка была смущена всем – от собственной двойной промашки (он про бороду, а она про что?) до необычных сладостных ощущений дрожи и удовольствия в теле. Ей нравились прикосновения. Мужская рука зарылась в волосы, нежно потянув их, а к сомкнутым векам, на ресницах которых быстро высыхали последние слезинки, внезапно притронулись губы – легкими поцелуями. Никто не целовал Бьянку в прикрытые глаза – даже мать в детстве на ночь, предпочитавшая быстро глянуть на дитя, уже заснувшее с помощью няньки. Никто и никогда…

Разве что он, имеющий репутацию чудовища и заказавший брачный портрет невесты, вынужденной для позирования проходить через боль и ужасные воспоминания детства. И не эти ли стены богато убранных покоев слышали крики похищенных девушек? Где правда – тот Лодовико, молва о котором полнится ужасом, и какой-то другой, которого она наблюдает лично?

– Нет… – прошептала Бьянка.

Объятия начали ослабевать – слишком быстро, пробуждая разочарование, отнимая уже заполнившее тело тепло желания, унося с собой что-то такое, на что новоиспеченная мэйс Ди Йэло смутно надеялась после прошедшей ночи и почти поверила, как в какую-то несбыточную мечту.

– Нет! – снова прошептала она, выдыхая с силой, сама прижимаясь к тому, кого только что хотела оттолкнуть, обвивая руками его шею.

И это означало абсолютно согласное, незыблемое «да».

Утро растянулось надолго – для многих. Во-первых, жителям самых северных городов Сумары довелось понервничать и отпустить немало ругательств в адрес семейки Ди Йэло, потому что суровый мороз продержался едва ли не сутки. Во-вторых, Командору Третьего Храма, покинувшему свадебное пиршество с помощью портала после двух часов ночи, пришлось этим утром вернуться в Белый замок по личной просьбе мессира Армандо, чей сын увлекся исполнением супружеских обязанностей так, что проигнорировал свежее письмо от Совета. Мессир Бентозо звучно выругался своим певчим басом, но тут же пожал плечами.

– Он новобрачный. Имеет право, в конце концов! Но если еще раз заиграется в постели когда не надо, выкину из Совета к Эоловым пяткам! Приперло жениться зимой!

В общем, Раймундо Бентозо расчехлил кисть – для него это не составило труда, зато послужило причиной для появления парочки свежих памфлетов у уличных поэтов, где игра слов описывала крайне двусмысленную ситуацию с «исполнением долга». Вечером того же дня неугомонный Беллини, непочтительный даже по отношению к сюзерену и не преминувший передать в Белый замок содержимое памфлетов, получил-таки от Лодовико по шее, да не один раз (к полному удовлетворению женской части прислуги в замке). А служанка… да, служанка, наводившая к вечеру порядок в покоях мессира Лодовико, заменила-таки простыню на хозяйской постели. Согласно вчерашнему резкому высказыванию Ди Йэло-младшего, никто бы не осмелился вывесить ее на всеобщее обозрение, но мессиру Армандо немедленно донесли, что брак сына состоялся.

В-третьих, синие пряди в бороде новобрачного сами исчезли к закату. О них, как и о другой синюшной растительности, так никто доподлинно и не узнал. Правда, мальчишка, убежавший по приказу мессира на кухню за завтраком для молодых, потом на той же кухне нес какой-то бред о синей бороде.

– Сам видел, вот разрази меня Эол! Борода взаправду синяя!

Он успел что-то такое заметить краем глаза, когда мессир высунулся из дверей, чтобы принять поднос с кушаньями.

И никто не мог знать, отчего к вечеру чернобородый рыцарь вдруг стал мрачнее тучи. Все давно привыкли к резким сменам его настроения, чего удивляться… Не мог же мессир Лодовико расстроиться из-за неприятного известия об одном из слуг, Руфино? Такое и предположить-то нелепо. Пользуясь парочкой свободных дней, которые предоставили челяди по поводу свадьбы Ди Йэло-младшего, парень отправился в Невадо, к матери – да и расшиб рыжую голову о какой-то пень, свалившись в лесу с лошади. Не иначе набрался хмельного на радостях, а может, лошадь чего испугалась в ночном лесу. Нашли его лесорубы утром. В город привезли живого, но в полном беспамятстве. Вот и урок – не езжай верхом пьяным, дурень!

А между тем мессир Лодовико уже отдавал распоряжения Донателло:

– Васко… Пошли кого-нибудь к Галену. Не трепли языком – думаю, это понятно. Мне нужно, чтобы парень был жив – и при памяти.

– Да, мессир. – Непроницаемое выражение лица ближайшего приспешника слегка изменилось. – Позволь уточнить, а нужно, чтобы это дошло до мессира Армандо в каком-либо виде?

Тяжелый взгляд синих глаз – исподлобья – мог бы многих обратить в бегство, но Васко его привычно выдержал, а затем услышал:

– Нет.

– Тогда лучше, чтобы и Гален об этом не слышал. Знает он – тогда узнают все.

В комнате стало тихо. Молчали они оба, и мессир, и его друг-собутыльник-слуга, которого по какой-то странной рассеянности мессир упорно забывал называть «собачьим кормом», предпочитая обращаться по имени.

– Найди хорошего лекаря. Заплати сколько нужно и кому нужно. И чтоб ни одна душа…

– Я понял. Будет сделано.

Не успел Донателло сделать шаг за порог, как вслед полетело еще одно распоряжение:

– Да! И добудь мне лютню.

Вассал притормозил, поворачиваясь с искренним изумлением.

– Кому? Ты ж не играешь…

– Кто тебе сказал, что для игры? – невозмутимо пожал плечами Ди Йэло-младший. – На всякий случай. Как ударный инструмент. Разбить о глупую башку Беллини, если вздумает еще хамить кому-нибудь или задирать подол прислуге. Руки чешутся.

– А-а-а… Ну так бы и сказал.

Лютня появилась в покоях мессира Лодовико так же быстро, как был отдан приказ. Глупая башка Беллини не пострадала, потому что после второй за сутки трепки юноша был вполне вежлив и не лез ни к кому под юбку. А к слухам о синей бороде мессира рыцаря, показавшейся после первой брачной ночи, добавились еще и многозначительные шепотки служанки о прекрасной музыке, которую она слышала теперь по ночам, когда Бьянка Ди Йэло уходила в спальню своего супруга.

Глава 12

Огни Ларга Ноче

Конец календарного года в Сумаре наступает в пору зимнего солнцестояния. Каждый год это время смещается на несколько часов или даже половину суток – из-за движения хрустальной сферы, в которую заключен мир. Момент точно рассчитывается астромагами, но для самих зимних торжеств он значения не имеет, никто им и не интересуется. Конец года всегда приходится на один и тот же календарный день ближе к концу первого зимнего месяца, а за неделю до него и неделей позже празднества проходят чуть ли не круглосуточно.

Это и ярмарки, и уличные увеселения, и огненные потехи, и театральные представления – конечно, там, где есть возможность принять гастролирующий театр. В местечках попроще обойдутся ярмарочными балаганами с немудреным репертуаром. Никто не остается в стороне, все втянуты в череду мероприятий Ларга Ноче – от мала до велика. Самая длинная ночь и станет точкой отсчета нового года, именно она и должна быть ликующей, яркой, веселой и запоминающейся. Без казусов никак не обходится – кто петардой обжегся, кто перебрал с горячительным (и хорошо, если не замерз в сугробе), кто улетел в снег с крыши собственного дома, пытаясь пристроить какие-то украшения. А уж воришки на рынках и вовсе не стесняются – такое время наступило, многие придут растрясти мошну на подарки и угощения, так надо пользоваться ситуацией.

Для театральной труппы, обосновавшейся в городке Невадо, наступили горячие деньки. Магистрат предоставил им пустующее с лета здание, которое требовало экстренного наведения порядка. Честно говоря, летом тут выступали какие-то не лучшие гастролеры, так что доски сцены и видавший виды занавес до сих пор не были отмыты от присохших остатков высказанного горожанами недовольства. На сцену частенько летели яйца и подпорченные фрукты.

– Чую, тут пренебрежительно относятся к искусству! – ворчал Пабло, который возился с ведром и тряпкой уже который час кряду.

Собратья по актерскому цеху его слова проигнорировали. Уж в лучшую-то труппу королевства яйца не полетят, а те неудачники, что не смогли доставить жителям Невадо эстетического удовольствия, пусть в следующий раз едут в турне по горным хуторам. Тамошние неискушенные фермеры будут хохотать, даже если им просто показать палец. Конечно, сцена маленькая, не в пример Фьоридо, а значит, набор декораций весьма ограничен, да и сам Марко в своем письме распорядился насчет конкретного репертуара. До конца зимы все же хватит чем радовать почтенную публику. Два представления в неделю (кроме времени Ларга Ноче – там три спектакля, потому что один будет дополнительно для детишек) для Невадо вполне достаточно даже с учетом того, что непременно подтянутся жители окрестных деревушек.

– Вот только что будет после зимы? – вздохнул осторожный Маурицио.

Он надеялся, что Синомбре подаст о себе весточку. Сейчас пожилой казначей, который дольше всех был знаком с Марко, взял на себя все обычные заботы хозяина театра, за исключением контроля за репетициями. Он справедливо полагал, что вышколенный и сыгранный актерский ансамбль справится самостоятельно. К моменту вступления в торжества Ларга Ноче все было готово. Около здания театра постоянно ошивался кто-то из глухонемых типов в плаще с отделкой волчьим мехом – из тех, кто сопровождал труппу на пути до Невадо, или из каких-то других, но не важно. Слежка велась…

Маурицио мог быть спокоен за репутацию труппы, уже отыгравшей первый спектакль к полному восторгу высшего света Невадо, истосковавшегося по достойным развлечениям. Вроде бы семьдесят миль с небольшим от столицы – но уже практически провинция. Кроме гастролей театра все общество Невадо было изрядно взбудоражено, и разговоры, вести и сплетни никак не могли пройти мимо приезжих артистов. Тут и оказавшийся живым мессир Ледяных пустошей, на чьих землях расположился и сам городок, и соседние деревеньки и фермы, и скандальная попытка бегства невесты, и скоропалительная свадьба раньше намеченного срока. Артисты были научены опытом и вооружены советами Синомбре: никогда и нигде не встревать в обсуждения поступков сильных мира сего – во избежание ненужного внимания со стороны властей.

За эту сторону жизни труппы ответственный Маурицио тоже мог быть абсолютно спокоен. В общем, он и был благодушно настроен, но, если бы знал, чем занят в свободное время неугомонный Пабло (да и не только он), спокойствию мог бы прийти конец.

Что же делал Пабло? Парень пытался искать любые сведения о так внезапно пропавшем хозяине и, что там говорить, все-таки больше о друге, нежели хозяине. Мерзавка Оттавия далеко, к ней сейчас не подобраться, а Белый замок, откуда приходят обладатели черных с золотом плащей, довольно-таки близко. Пабло не сомневался, что исчезновение Марко как-то связано и с носителями плащей и с семьей Ди Йэло. Свои соображения и подозрения он конечно же держал при себе, ибо Маурицио строго-настрого запретил болтать на эту тему с кем бы то ни было, но… Леандро был уже в курсе – с той самой последней ночи во Фьоридо. И как-то само собой получилось, что к этим двум заговорщикам и конспираторам присоединилась та, которой также не удалось последовать распоряжению Марко и спрятаться до визита альгвазилов.

Мартина, кто же еще!

В итоге обязанности по поиску Синомбре они разделили так: Леандро пытался собирать сведения по кабакам, Пабло терся среди простого люда на рынках, Мартина под предлогом помощи театральной белошвейке и прачке нашла общие точки соприкосновения с городским сообществом прислуги женского пола и (уже без всякого предлога) с теми, кого добропорядочные жители предпочли бы обойти десятой дорогой. Неугомонная троица пыталась отыскать хоть какие-то намеки о нынешнем местонахождении Марко – но не находилось ничего. Глухонемые слуги мессира Армандо Ди Йэло в городке появлялись крайне редко, да и какой с них спрос? Полезны могли оказаться слуги из замка – кстати, по какой-то непонятной причине Ди Йэло рассчитал едва ли не треть прежней челяди, когда появились первые упоминания о смерти Лодовико (пусть и оказавшиеся ложными), а потом на свободные места набрали новых людей. Истории про Белый замок рассказывали самые разные, в том числе и весьма зловещие, но что тут нужно было принимать за истину, а что прежде разделить на десять и умножить на ноль – поди разберись.

Никто из тех, с кем свела знакомство театральная троица, не мог опознать Марко по описанию. В последние дни в замке не видели никого похожего.

– Эх, зачем я отпустил его к Оттавии, – корил себя Пабло. – Его, поди, уж и в живых-то нет…

– Типун тебе на язык, дурень! – Рейтарский дезертир мрачно опрокинул в себя оставшееся содержимое кружки имбирного пива в корчме на ярмарочной площади, где сейчас сидели все трое. – Как будто ты мог его не пустить куда-то, тоже мне! Я склонен предположить, что Синомбре за что-то упекли в темницу при замке – если действительно он жив еще.

– Мальчики, смотрите на мир оптимистичнее! – подмигнула карим влажным глазом Мартина, расправляющаяся со сдобным пирожком с начинкой из яблок и изюма с такой же безукоризненной элегантностью, как сделала бы это знатная мэйс. – Марко был бы против, коли я взялась бы за старое на ярмарке. Но сегодня я возьмусь – ради него же самого.

Две пары приятельских глаз уставились на нее с крайним подозрением. Мартина облизнула свои ловкие пальчики от остатков сахарной пудры.

– Не забывайте, что я женщина. И некоторые вещи мне сделать куда проще, чем самым здоровенным бугаям.

Чуть позже она указала Леандро и Пабло на объект своего внимания. Около аккуратного приземистого домика на краю соседнего с ярмаркой квартала был привязан гнедой жеребец в богатой сбруе. Укрывшись в темноте за углом (тут вам не столица, на освещение не каждый квартал потратится), троица затаилась. А через несколько минут конь обрел седока, вышедшего из низких дверей домика и в сопровождении смачного ругательства ударившегося головой о притолоку. Молодой, мощного телосложения мужчина с волосами цвета льна, с которых при ударе о притолоку соскользнул отделанный волчьим мехом капюшон теплого плаща, черного с золотом. Вслед мужчине донесся голос, принадлежащий, скорее всего, пожилой женщине.

– Да благословит вас Терра, мессир!

– Ага, три раза благословит, нечем ей заняться, – пробурчал мужчина, вспрыгивая на коня. – Делай, мамаша, все, как говорит лекарь, если хочешь сыну добра. Если кто будет совать нос и интересоваться, что да как, – вон гулька в клетке. То же самое, если парень придет в себя и что-то захочет рассказать. Выпустишь птичку – и вся недолга. И парни мои поблизости, если что, присмотрят.

В переулке Пабло тихонько толкнул Мартину в бок.

– Кто это?

– Человек из Белого замка, – так же тихо прошептала девушка. – Его зовут Донателло. Думаю, сегодня ему пора расстаться с кошельком.

Это действительно был Васко Донателло. Он каждый вечер наведывался в Невадо – лично проверять работу врача, найденного по приказу Лодовико для пострадавшего слуги. Васко не привык задавать своему сюзерену вопросы, кожей чувствуя щекотливые моменты, опасные для его собственного благополучия. Сейчас же у него были веские доводы для отсутствия любопытства, о которых он предпочел бы умолчать – и опасаться за свою жизнь, и раздумывать о ближайшем будущем, и присматриваться к так резко изменившемуся Лодовико, и не только…

И изображать дурака больше, чем он являлся таковым на самом деле. Целее будешь.

Нынешний праздничный вечер стал таким насыщенным! Васко нужно было поскорее завершить дела в домишке матери рыжего олуха Руфино, до сих пор лежащего в беспамятстве с разбитой черепушкой, а затем вернуться к ярмарочным рядам, где прогуливалась особая пара. Затея Лодовико – инкогнито совершить вылазку в праздничный Невадо вместе с молодой женой – не привела Донателло в восторг. В бурлящей веселой толпе случается всякое, а драка частенько вспыхивает на пустом месте, достаточно пары фраз, брошенных во хмелю. Мессир рыцарь, конечно, за себя и свою женщину постоит, но то, как он махал мечом в оружейном зале, – полная… или не полная, но приближается к таковой… ну, вы поняли. Как сам не свой. Сверхбыстрое восстановление Лодовико после смертельной раны наводило на размышления, о которых верный вассал никогда бы не стал говорить вслух, помня о характере поединка с бедным Де Лаго. Васко отдавал должное его отваге и самопожертвованию, но никогда бы не захотел оказаться на его месте – он слишком любил жизнь и не был готов отдать ее вот так.

Воспоминания об увиденном на Северо-западном плато Васко глушил вином отчаянно и самозабвенно. Напивался еще и потому, что желал избежать расспросов. При всей своей безалаберности неудавшийся рыцарь относился к той категории мужчин, чья преданность выдержит любые испытания. Он продал свой меч один раз – и это было навсегда. Принеся вассальную клятву, Васко следовал ей каждую минуту, не отступая ни на шаг. Он был уверен, что с Лодовико все кончено, – ан нет. Что же случилось-то? Перед дуэлью Ди Йэло дал распоряжение: в случае смерти сюзерена Донателло следует покинуть Белый замок. Но не сразу, не возбуждая подозрений, и впредь держаться как можно дальше и от замка и от… когда Лодовико назвал имя, Донателло крякнул.

– Почему, мессир? – поинтересовался он.

– Не важно. Задержись, пустись во все тяжкие, пей хоть круглосуточно, но чтоб из тебя не выдавили ни одного лишнего слова. Для тебя это будет более безопасно, нежели поспешное бегство. Если пойдет слух, что причина дуэли – женщина, поддержи, но как бы неохотно и тоже не сразу. И помни, ты поклялся молчать обо всем, что увидишь сейчас, даже на смертном одре.

Теперь Васко терзался сомнениями, не свойственными ранее его изрядно очерствевшей душе, а потому предпочел свою типичную линию поведения, как сделал бы при прежнем Лодовико.

Оставив жеребца у коновязи на углу ярмарочной площади и бросив присматривающему за лошадьми мальчишке пару купро, Донателло сразу попал в мощный напор гуляющих вдоль прилавков горожан и приезжих и начал высматривать Лодовико и Бьянку. Как и многие аристократы на этом гулянии, они были в карнавальных полумасках, но высокую широкоплечую фигуру сюзерена Васко привык замечать где угодно. Вот где он, а? Нет чтобы остаться где-то в одном месте, например, поближе к лошадям!

В бестолковой толчее прошло некоторое время, а потом откуда-то сзади раздался звенящий женский голосок:

– Господин! Это не вы обронили?

Васко быстро обернулся и хищно прищурился, опытным мужским взглядом оценивая обладательницу голоса. Невысокая, худая, но гармонично сложенная – насколько позволяла видеть отделанная лисьим мехом шерстяная накидка (такие обычно носят зажиточные горожанки, купеческие жены, экономки в богатых домах или компаньонки знатных дам), кареглазая, вертлявая и очень хорошенькая брюнетка. Она склонила кудрявую головку набок, кокетливым движением поправляя красную вязаную шапочку, а второй ручкой, обтянутой дорогой перчаткой из тонкой замши, почтительно протянула Донателло некий предмет.

– Панов хвост! – Ругательства слетали с языка неудачливого рыцаря легко и беззлобно, за что его не раз и не два секли розгами в школе при Храме, которую он бросил с особенно злобным удовлетворением, но за языком следил только в присутствии знатных мэйс и храмовников высшего ранга. – Это ж мой кошель!

Петельки и застежки, на которых держался поясной кошелек, были подрезаны начисто. Видимо, что-то спугнуло неведомого воришку, а эта чернявая малышка подобрала недокраденное имущество Донателло. Смотрела она весело, говорила непринужденно, как будто не испытывая ни малейшего страха в присутствии обладателя черного плаща, подбитого волчьим мехом. И не задумывалась о том, что последний спокойно мог дать волю рукам, сграбастать девчонку и увезти ее куда угодно – и никто из альгвазилов Магистрата, периодически появляющихся в нарядной толпе, даже не посмотрел бы в сторону похитителя, делая вид, что ничего не происходит.

А может, красотка искала специфических приключений, как порой забавлялись высокородные мэйс на таких вот народных гуляньях – от Ларга Ноче до весеннего карнавала. Эх, если бы Васко не был занят и не торопился найти Лодовико с женой…

– Поздорову, красавица, – подмигнул мужчина. – Благодарю за находку.

Подавая ему кошелек, вертлявая сняла перчатку. Тонкие пальчики нежной и белой ручки как бы невзначай притронулись к мужской руке и даже слегка погладили. Что, приключения-таки наклевываются?..

– Ты одна? – спросил Донателло и немедленно получил утвердительный ответ, данный максимально честным женским способом без слов – быстрым взглядом из-под полуопущенных пушистых и черных ресниц.

Кажется, есть шанс провести эту ночь обоюдно приятно! Донателло не знал, конечно, что раскованно ведущая себя особа тоже его по-своему оценила, а перспективы себе наметила далеко идущие, не имеющие отношения к любовному приключению, – возможность попасть в Белый замок и вызнать все о его обитателях. В том, что она сумеет разговорить этого детину (ближайшего соратника Ди Йэло-младшего, но через него можно подобраться и к старшему) и выведать все, что может быть полезным, Мартина не сомневалась. У нее был козырь – несколько крохотных полупрозрачных кристалликов без вкуса и запаха, спрятанных в серебряной оправе медальона с секретом. Девушка не пользовалась ими с тех пор, как оставила свое преступное ремесло. Достаточно бросить один кристалл в вино… С утра разве что голова у детины поболит, он даже ничего не вспомнит. Хорошо, что он сегодня без собаки – в предыдущие вечера Мартина не отважилась приблизиться к Донателло из-за его спутника, здоровенного мохнатого пса пастушьей породы. Собаки могут быть чувствительны к зелью подобного рода.

– Тогда мы сейчас немного прогуляемся, красавица. А там посмотрим.

Предвкушение удовольствия никоим образом не могло сказаться на чувстве долга Донателло. Он позволил девчонке взять себя под руку и продолжил поиски.

Вечер только начинался – сочельник самой длинной ночи в уходящем году, волшебной и очень ожидаемой согласно сложившимся сумарийским традициям. Веселье кипело, пока что не достигнув точки максимума. Здесь было на что посмотреть: красочные палатки торговцев всякой всячиной привлекали взгляд, а товар имелся на любой вкус. Возвышалась снежная крепость в центре площади, а вокруг нее – самый настоящий ледяной город, подсвеченный холодными цветными огнями, созданными мастерицами бытовой магии, каждый год вступающими в стихийную коллегию помощи Магистрату в устроительстве праздника. От вкусностей ломились прилавки: тут и пряники, покрытые ароматной глазурью, и нанизанные на деревянные палочки куриные крылышки в острых специях, только что снятые с жаровни над углями, и конвертики из тонкого теста с начинкой на один укус, и печеные яблоки, и зажаренные с солью до хруста мелкие рыбешки. Запить желаете? Да, конечно! Горячее вино с пряностями – сколько угодно. Не пьете вина? Есть и густой, настоянный на травах и меду, ароматный тэ. Не пропадете на ярмарке с голоду и жажды, главное, чтоб деньги были.

В эту-то суету и окунулись с головой мессир Ди Йэло и его молодая жена. Почему Лодовико в первый вечер своей семейной жизни был мрачнее тучи? На этот вопрос мог бы ответить Марко Синомбре – себе самому. Дело было и в пострадавшем Руфино – Марко ни на миг не поверил, что этот парень поехал пьяным навестить мать и где-то в лесу сверзился с лошади, и конечно же в самой Бьянке. А точнее в том, что Марко не собирался ее трогать в ближайшее время. Во время церемонии бракосочетания он вообще подумывал о том, чтобы прожить рядом с ней без телесного контакта, а затем развести руками перед мессиром Армандо и действительно исчезнуть вместе с театром на просторах Сумары.

И что вышло? Забавный инцидент с синими волосами на груди и такой же синей бородой подтолкнул их друг к другу, и все получилось само собой! У Марко не было времени остаться с Ди Йэло-старшим наедине, чтобы поговорить, хотя пристально-колючий взгляд старика за вечерней трапезой четко дал понять – тот все знает и одобряет действия «сына» по намеченному плану.

Тьфу! Марко чувствовал себя полным мерзавцем. После этой первой ночи, фактически состоявшейся поздним утром, Бьянка тянулась к нему, теряясь в собственных чувствах, блуждая между прежним страхом и новыми открытиями, а такое женское любопытство чревато совсем другим… Из противоречий, боязливого интереса и несвойственных ранее эмоций у женщины в душе рождается нечто новое – влюбленность. А дальше что? Любовь, которая закончится ничем – для обоих. Хуже всего было то, что и Синомбре чувствовал гораздо большее, нежели удовлетворение физическим обладанием прекрасной женщиной.

А потому он не притронулся к супруге на протяжении последующих трех дней, компенсируя отсутствие близости развлечениями. В ход пошла и музыка, которой внимала очарованная Бьянка, и птички – бабочки – котята, созданные пером или грифелем Марко, и выезд на ярмарку в сочельник Ларга Ноче. В итоге получилось только хуже. Марко не замечал, как быстро крепнет та самая влюбленность – обоюдная, его и ее.

Сейчас он сквозь прорези черной бархатной полумаски любовался тем, как смеющаяся жена скатывалась со снежной горки к подножию разноцветных стен ледового городка. Розовело счастливое личико, озорно блестели в прорезях белой маски, украшенной мехом и перышками, голубые глаза. Вот она замешкалась, оказавшись на миг в куче шумных ребятишек, потеряла варежку, нашла, отряхнула шубку от снега, вытащила какого-то толстого малыша из сугроба, где тот застрял, и передала на руки подоспевшей к орущему чаду матери. Марко наблюдал за Бьянкой, стоя поодаль. Сейчас мало кто мог бы признать в нем Лодовико Ди Йэло – маска частично скрывала лицо, а борода – не такой уж редкий атрибут мужской внешности. Кроме того, привычный черный с золотом плащ, узнаваемый даже издалека, он сменил на другой, неприметный, темно-серого цвета. Не хотел в эту ночь недоброго внимания и косых взглядов, будь то боязливые или ненавидящие. Пусть Бьянка веселится от души – это самая малая награда за последние месяцы, проведенные ею в страхе и ожидании ненавистного брака.

Посещали Марко и другие мысли, крайне важные. О своем театре и друзьях он сейчас не беспокоился – уже было ясно, что первый спектакль прошел на ура, в Невадо только об этом и говорили, что зимой никому не придется скучать. Помимо каких-то обстоятельств смерти Лодовико, утаенных Донателло и недомолвок мессира Армандо, Марко озадачило сообщение человека из свиты, которую он направил вместе с егерем на поиски опасного зверья.

– Никаких шатунов в округе нет, – сказал вечно угрюмый одиночка Ди Пьетра.

Он единственный из приближенных был старше Лодовико на два или три года и, как понял Синомбре, вел себя сдержаннее, порядочнее и куда спокойнее остальных.

– Шатунов нет, мессир, – повторил этот начинающий рано седеть немногословный и мрачный мужчина, покачав головой, – а странные вещи случаются. Говорят, иногда здоровые молодые парни становятся какими-то бесноватыми. Будто теряют волю. Перестают общаться с родней, уходят куда-то в лес – и не возвращаются. И смерти есть. По крайней мере, были недавно. Перед тем как пришел шатун, на пастухов нападали волки – там, где их давно выбили, к северу отсюда, где начинаются владения семьи Ди Монтанья. Ну, волки волками, но тела были изуродованы еще до предполагаемой смерти. Так считают те, кто их видел. Собаки живы, овцы тоже, оружие не тронуто. Какие ж волки? Я поболтал с тем, кто первым нашел трупы. Парень поначалу говорить не хотел… Я надавил, как мог, ты меня знаешь. Он сознался, что звери таких ран не наносят. Мужиков как будто склеили вместе, а потом пытались отодрать друг от друга. Мало того, один из них вроде как числится то ли сгинувшим в горах, то ли умершим. Первому Храму, равно как кому-то еще, включая твоего отца, об этом не сообщали. Ты, похоже, тоже впервые слышишь.

– Почему не известили? – коротко спросил Марко, у которого по коже пробежала волна непонятного озноба.

«Склеили вместе…»

Ди Пьетра оглянулся, словно опасался случайных свидетелей, хотя в библиотеке Лодовико таковых не имелось, разговор был с глазу на глаз. А затем мужчина быстро осенил себя охранительным жестом, распространенным в простонародье.

– Я их понимаю, мессир. Крестьяне суеверны, но не более чем все прочие, если речь идет о чернокнижниках и призванных ими демонах. А под высший суд Совета со всеми вытекающими попасть не захочет никто. Неладно это. Я бы и сам утаил.

Опять чернокнижники! Отголоски того зла, о котором говорил мессир Армандо? Написал ли старик рыцарям-«зверопасам», как собирался, или же он не станет этого делать, привлекая излишнее внимание к той земле, где сам преступил закон, заведя себе фальшивого сына? Собирался ли он вообще хоть кому-то писать?

«Склеили вместе, а потом пытались отодрать друг от друга…»

– Кто из ребят еще знает, кроме тебя?

– Никто, Лодовико. Мне эти байки – или не байки, но все едино – показались слишком дурно пахнущими, чтоб ими делиться. Неладно на Ледяных пустошах.

Марко коротко кивнул Ди Пьетра, отпуская того вместе со всеми остальными в последнюю ночь года – кутить, гулять и веселиться, как предписывала традиция.

Только веселье кончилось несколько неожиданно для всех, а эту ночь на ярмарочной площади горожане запомнили надолго.

Глава 13

Уши, сова и «Пьяная муха»

Ярко горели огни Ларга Ноче – во имя проводов старого года, где каждый хотел оставить что-то плохое, грустное и ненужное, и во имя встречи нового. Кто знает, каким он станет, этот год? Но радостного предвкушения и обещания надежды-то никто не отменял!

Но вот к этим праздничным огням добавился еще один – страшный, пугающий, несущий с собой запах гари. След беды, протянувший в ночное небо не разноцветный шлейф фейерверков, а черный хвост дыма. Как будто прилег посреди общего веселья какой-то гигантский зверь с огненной шкурой и тем самым черным хвостом; зверь, приготовившийся к прыжку на город.

– Эй, кто там! Песок давайте, ведра! Гребите снег! Горим!

И теперь-то, к зловещему огню на правой стороне ярмарочной площади, спешно подтягивался народ – от добровольных помощников в усмирении этого огня до праздных зевак, которым и конец света будет в радость, ибо принесет с собой яркое зрелище. Впрочем, помощников набежало куда больше, поскольку огонь мог очень быстро перекинуться и на торговые ряды, и на близлежащие дома. Зародился он тоже в пределах торговых рядов – из тех, что выстроились перед жилищами горожан, которые тут же и продавали плоды своего ремесла; а точкой отсчета стала палатка булочника.

Пожар не был случайным следствием шалости с огнем. Судя по некоторым признакам – отсутствию поблизости вездесущих на подобных гуляньях альгвазилов и кого-либо из представителей Магистрата, причина возгорания крылась в действиях пяти человек, один из которых носил известный черный с золотом плащ, отделанный волчьим мехом. Эта изрядно нетрезвая компания перешла грань, отделяющую самолюбование надутых павлинов от бешенства слабо контролирующих свою ярость львов. Непонятно, что послужило точкой невозврата, конфликт ли с булочником, неосторожное слово продавца поперек воли пьяных мерзавцев, считавших себя хозяевами положения на ночной ярмарке, а может, все совокупные их действия – они задирали и толкали прохожих, щипали девушек, кого-то уже успели поколотить. Возражение вызвало агрессию. Сейчас они наблюдали за пожаром и попытками тушения огня с нарастающим весельем распоясавшихся и уверенных в безнаказанности негодяев.

Поначалу Марко был в неведении относительно причины беспорядков, и им двигало вполне естественное желание прикрыть от бегущей толпы и увести подальше Бьянку – ей не место на пожаре, который вполне может охватить всю ярмарку и перекинуться на город. Краем глаза он все-таки видел, что девушка особо не напугана, нет, – преодолев первые секунды замешательства и паники, она немедленно начала оттеснять скатившихся со снежной горки малышей в сторону, противоположную огню, дыму и крикам. Перчатка Лодовико помогла бы сейчас сделать главное – обрушить снежные и ледяные башенки потешного городка. Да, чужие труды были бы разрушены, зато плавящаяся от жара масса моментально превратилась бы в воду, заливая все вокруг и предотвращая расползание огня. Но перчатка осталась в Белом замке.

А потом Марко услышал:

– …кто-то из людей Ди Йэло, кто же еще!

– …сам не сдох, и дружки его покоя не дадут!

– …когда это кончится?!

Слова болезненным эхом откликнулись в голове Синомбре. Именно сейчас так нужен Донателло, который уже должен был вернуться от матери Руфино, так где его все мартышки Пана носят?! Надо разобраться с происходящим – и нельзя оставить Бьянку одну, какой бы смелой сейчас она ни казалась. К огромному облегчению, рядом как из-под земли вырос молчаливый Ди Пьетра.

– Отвечаешь головой! – бросил ему Марко, крепко беря за плечи жену и вынуждая ту остановиться на месте. – Выведи ее отсюда.

Поймал ее просящий взгляд, мотнул головой.

– И всю детвору, что крутится поблизости, – тоже. Слышишь меня?

– Да, мессир, – кивнул Ди Пьетра и, несмотря на писк и слабое сопротивление Бьянки, через секунду ее мужа уже и след простыл.

Марко буквально вонзился в толпу, состоящую из зевак и тех, кто заканчивал спешное тушение очага пожара, которому, как уже ясно было, не удастся поглотить соседние постройки. Пламя разве что облизало бока строений и обуглило навесы торговых прилавков поблизости. Но бо́льшая часть дома и практически вся пекарня несчастного булочника превратилась в головешки – это было равносильно катастрофе для его семьи.

Кругом звучали слова сочувствия в адрес пострадавших – громко, и проклятия в сторону обладателя черного плаща и его собутыльников, с которых вполне сталось бы продолжать бесчинства – гораздо тише, потому что человек в черном плаще уже извлек из ножен меч, не считая конфликт исчерпанным.

– Ваша милость, вы пустили меня по миру! – Голос пожилого булочника, измазанного в муке пополам с сажей, был полон отчаяния.

– Заслуженно. В другой раз твой продавец будет думать, прежде чем мешать мне и моим друзьям развлекаться.

Меч из ножен был вынут с одной целью – подрубить деревянную опору того прилавка, что был пощажен пламенем. Человек в волчьем плаще сделал замах и…

Сталь со звоном ударилась о сталь другого меча.

– Что?! – взревел человек в черном плаще, в мерцающем свете факелов не сразу разглядевший того, кто заступил ему дорогу. – Куда лезешь?

Тот, кто преградил ему путь и так неосмотрительно вступился за булочника, был закутан в серый плащ, частично укрывший лицо капюшоном, да к тому же носил черную бархатную полумаску. Не иначе какой-то приезжий дурак, не знающий, чем чревато вмешательство.

Его левая рука держала меч. Правая быстро поднялась – и маска была снята. Лицо, скрывавшееся под ней, и синие глаза, полные гнева, в толпе не ожидал увидеть никто. Несмотря на исказившиеся черты лица, голос чернобородого мужчины звучал довольно-таки холодно.

– Ван Гот, ты?.. Чем ты тут занят? Кто твои дружки, пусть выйдут вперед. Я их плохо рассмотрел.

Но дружков уже и след простыл, они просто испарились, как только услышали первые слова Ди Йэло-младшего. Толпа тоже сделала несколько шагов назад, а кто-то и вовсе поспешил дать деру. На лицах оставшихся явно читались те чувства, которые Синомбре в волшебную ночь уходящего года видеть не хотел, – страх и ненависть.

– Я не занят, мессир. – Ван Гот медленно опустил меч, полагая, что ему точно ничего не грозит. – Ставлю хамов на место, вот и все.

– Устроив пожар?

– Тоже способ, – пожал плечами рыжебородый галантец.

Синомбре чувствовал, что внутри все как будто покрывается льдом. Это была уже не ярость, а самое настоящее бешенство, которое, впрочем, он пока что успешно сдерживал.

Он не мог знать, что сейчас с краю толпы за ним внимательно следят двое мужчин. Как и в нем самом, по одежде в них можно было признать аристократов – дорогое сукно плащей, меховая отделка кафтанов, тонкой выделки кожа перчаток и сапог, золотые пряжки-застежки. Черные бархатные полумаски прикрывали лица. На плече одного из мужчин сидела болотная сова.

– Ты видишь? – со злостью проговорил хозяин совы, обращаясь ко второму мужчине. – Достойный человек, лучше многих, которых я знал, в могиле, а земля до сих пор носит эту погань!

– Вижу. Что вы думаете?

– Одолеть такого мастера клинка, как Томазо… Я склонен предположить, что с ним справились вовсе не в одиночку. Смотри, Ди Йэло жив-здоров. С Томазо поступили бесчестно, ибо последний удар клинка пришелся в спину.

Повисло молчание. Второй мужчина задумчиво потер переносицу под бархатом маски.

– Это тяжкое обвинение. Вы знаете наверняка?

– Я присутствовал при бальзамировании останков брата, – со щемящей болью в голосе ответил хозяин совы. – Удар в спину нанесен обычным мечом. Будь я проклят, если знаю, каким оружием нанесены некоторые раны! Что-то острое, изломанное, зазубренное. Понятия не имею, но выглядит мерзко. Что бы там ни говорили, я так этого не оставлю. Отец не хочет скандала, потому что считает, что тут замешана честь какой-то девушки. Я возьму дело в свои руки. Скоро будет заседание Совета, теперь я занял там место брата, так пусть новый Командор Третьего Храма увидит, какая мразь у него под боком.

– Как вы добудете доказательства?

Хозяин совы поднял руку и аккуратно погладил птичье крыло.

– Выследим кое-кого. Да вон он, продирается сюда, гляди…

Мимо них, расталкивая локтями зевак и сочувствующих, как лось сквозь валежник, проламывался Васко Донателло, за которым следовала миловидная разрумянившаяся девушка в красной вязаной шапочке, из-под которой выбивались черные блестящие кудри.

Двое мужчин пристально посмотрели им вслед.

– Верный пес всегда в курсе дел своего хозяина, – усмехнулся человек с совой на плече. – Он мне нужен. Живым, естественно. На какое-то время живым…

– Я понял, мессир Де Лаго. Только дайте сигнал – и он ваш.

Обменявшись понимающими взглядами, мужчины отступили назад и скрылись из виду, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Между тем около пепелища не утихали страсти.

– Ты сейчас уйдешь отсюда и проспишься, – сквозь зубы процедил Синомбре, не сводя глаз с объекта своей ярости. – А завтра вернешься – для того, чтобы оценить и покрыть ущерб. Мне все равно, как ты это сделаешь – скорее всего, за счет своего содержания на полгода вперед, никак не меньше.

– Что?.. – Вся кровь бросилась в лицо вассалу, а глаза прямо-таки вылезли из орбит от изумления. – Лодовико, ты это мне?

Марко в деланом изумлении оглянулся.

– А тут есть еще кто-то? Дружки твои сбежали. А так бы, по-хорошему, надо раскидать сумму на всех. Не хочешь платить один – найдешь их завтра и заставишь раскошелиться. Пусть хоть портки свои продадут. Я справлюсь о результате, и если узнаю, что что-то не так, сдам тебя Магистрату. Пусть там разбираются.

Если бы галантец был несколько спокойнее нравом и чуточку трезвее, у него бы хватило ума пойти на попятный. Но этого не произошло. В свете факелов блеснуло лезвие меча…

Васко наконец-то удалось протолкнуться к месту действия.

– Я найду тебя, красотка! – подмигнул он Мартине, быстро приобняв ее за талию и тут же, покидая первые ряды толпы, бросился вперед и схватил Ван Гота за плечо. – Ты рехнулся?

– Не я, – прорычал галантец, порываясь броситься на незыблемо стоящего Ди Йэло. – Вот у кого мозги не на месте! Заступается за…

– На месте, – ответил тот, не давая вассалу договорить. – Запомни хорошенько: каждый, кто живет и трудится честно на чьей-либо земле, и платит налоги, и добывает хлеб свой в поте лица, имеет право на защиту и безопасность. Только так.

Лже-Лодовико не мог знать, что произнесенная им фраза услышана кудрявой девушкой в красной шапочке. Как у девушки прямо-таки отвалилась челюсть от изумления, он не видел тоже – стоял спиной. Фраза была знакома девушке по одной из вечерних бесед хозяина театра, Марко Синомбре, за кубком ламбруско в кругу близких друзей.

Неизвестно, что подумали все остальные в притихшей толпе. Не иначе, как и Ван Гот, решили, что у Нечистого во плоти мозги не на месте. А Донателло на краткий миг ослабил усилие – и этого хватило, чтобы нервный галантец ринулся вперед. Если опьянение сказалось на его поведении, то боевые навыки остались прежними и во хмелю. Марко парировал выпад, но недостаточно быстро. Лезвие меча пропороло рукав его кафтана и резануло мякоть правого плеча. Теперь из ножен вылетел меч Донателло в сопровождении ругательств хозяина, и не сносить бы Ван Готу головы, но…

– Я сам.

Слова были произнесены таким тоном, синие глаза метнули такой взгляд, что Васко притормозил на месте. Сделать бы рыжебородому галантцу то же самое – так ведь не сделал. Схватка была молниеносной и длилась несколько секунд.

Кудрявая девушка в красной шапочке могла сколько угодно тереть глаза, пребывая в полнейшем замешательстве. Лодовико Ди Йэло совершил серию обманных выпадов, закончившуюся фирменным приемом рейтарского дезертира по имени Леандро. Прием носил название «сам-ты-осел» и предназначался для того, чтобы примерно наказать наглеца, не убивая его. Изобретение Леандро было известно немногим и освоено всего-то парочкой друзей под его чутким руководством. Одним из них был Марко Синомбре.

Истоптанный и покрытый сажей снег пепелища был залит кровью. Росчерк меча Лодовико Ди Йэло просто-напросто отсек галантцу ухо.

Всадники двигались в сторону Белого замка, покидая под утро взбудораженный и никак не желающий засыпать Невадо. Шел мягкий крупный снег, щедро посыпая нарядные сани, в которых ехала обеспокоенная Бьянка. Она всеми силами уговаривала раненого супруга пересесть с коня к ней, но напрасно.

– Со мной все в порядке, – отвечал супруг.

В общем, он был прав – рану на плече, относительно неглубокую, быстро обработали, зашили и перевязали. В отличие от имитации на груди она, конечно, ныла и кровоточила по-настоящему, но не доставляла таких уж неудобств. Марко поехал верхом, глубоко вдыхая прохладный воздух и подставляя лицо снежным хлопьям. Рядом держался Васко, костерящий себя и Ван Гота на чем свет стоит, а позади ехал все такой же молчаливый Ди Пьетра, перемазанный сажей по самую макушку, потому что выводом детворы с ярмарочной площади Бьянка не ограничилась, распорядившись физической мощью вассала мужа по собственному усмотрению.

– Я все пропустил, мессир. – Донателло бросил на задумчивого сюзерена косой взгляд. – Не знаю, что там происходило, но… возня действительно стоила лавки какого-то булочника?

– Васко… Ты, по-моему, тоже хочешь получить по шее?

– Нет, мессир.

– Ну, тогда прими к сведению. Действительно стоила.

– Тогда вопросов нет, – задумчиво ответил Донателло.

Похоже, не он один считал так же, и даже не один булочник, а весь цех, потому что к вечеру того дня Белый замок наводнили горы самой лучшей выпечки – к непередаваемому удивлению мессира Армандо, который пожелал узнать причину.

Потом кто-то из челяди утверждал небывалое: он слышал, как старый мессир орет на сына так, что стены тряслись. Но хуже всего пришлось Донателло – видимо, за то, что вовремя не вмешался в драку. Ди Йэло-старший был ниже его ростом, так что, дабы не уронить своего достоинства, старик встал на скамеечку и произвел воспитательную акцию. Результатом стало пунцовое и даже частично оттопыренное ухо Васко, которое мессир Армандо выкручивал долго и со вкусом.

Несмотря на непрезентабельное название, на втором этаже трактира «Пьяная муха» было довольно-таки уютно. Здесь сдавались комнатки на несколько часов – или на ночь, и не спрашивайте для чего. По отдельной лестнице сюда часто поднимались парочки, а уж во время праздников и карнавалов такое случалось ежедневно.

Девушка в красной шапочке нашла мужчину в отделанном волчьим мехом плаще сама – после вчерашней странной ночи она не могла этого не сделать. Она же знала, каким маршрутом следует по Невадо этот мужчина, и обыграла случайную встречу уже без украденного кошелька – так, как будто жила неподалеку.

Правда, Мартина не учла одного: Васко предпочитал, чтобы окружающие считали его гораздо более глупым и недалеким, чем он есть на самом деле. Сегодня, посещая домик матери Руфино (жизнь рыжего слуги была вне опасности, он пришел в себя, но как будто утратил дар речи), он заметил слежку уличных мальчишек – и с этого момента ловушка уже готовилась не девушкой в шапочке, а им самим.

Мартина была уверена, что все идет по плану в крохотной комнатке, где на столе стояли легкие закуски и вино. Исполнительница вторых ролей в театре пустила в ход все свои уловки обольщения, попутно подумав, что вне сложившихся обстоятельств этот детина вполне хорош собой, так что сгодился бы для самого настоящего любовного приключения.

Но не сейчас.

– Кажется, тут слишком жарко натоплено, – улыбнулась она, переходя к финальной стадии намеченного ею сценария.

Грациозно встала с кубком вина в своей ловкой нежной ручке, подошла, покачивая бедрами, к маленькому округлому окну – будто бы для того, чтобы приоткрыть раму для доступа свежего воздуха. Приоткрыла она не только окно, но и вырез корсажа, соблазнительно распустив шнуровку – и вернулась к столу, за которым сидел Донателло, не сводящий с девушки пылающего вожделением взора. Мартина все сделала как надо – отвлекла жертву зрелищем своей полуобнаженной груди, в то время как три кристалла из оправы медальона отправились в кубок с вином. Обычно она клала два, но мощное телосложение Донателло требовало дополнительного действия зелья. Болтая о какой-то ерунде и смеясь, она заменила кубки на столешнице, передвинув свой так, чтобы он оказался у мужчины под рукой. Тот выпил не задумываясь. Оставалось только ждать…

А ничего не происходило! Минуты текли одна за другой, но детина и не думал обнаруживать симптомы действия зелья – расслабленность, заплетающийся язык и готовность отвечать на вопросы. Неужели трех кристаллов мало? Средство не могло потерять свойства, Мартина знала – оно хранилось фактически бессрочно.

Пылающий вожделением взор светлых глаз блондина сменился крайне насмешливым взглядом.

– Не знаю, что ты мне подсунула, малышка, – промурлыкал Донателло, подмигивая, – но ждешь напрасно. И колено Пана мне в бок, если я знаю, зачем это тебе нужно. Будь твоей целью кошелек, ты бы прикарманила его себе еще вчера.

«Полный провал!»

И это было гораздо хуже первого в ее жизни спектакля, когда она не справилась с ролью, запуталась в тексте и собственной юбке, шмякнувшись прямо на сцене под хохот и свист зрителей. А потом рыдала в гримерке под утешения Марко и Амалии – ну, последняя-то утешала только для виду, понимая, что роли главных героинь сопернице после такого фиаско не светят.

Мартина метнулась к двери резвее молнии. Она не зря сняла комнатку рядом с выходом на лестницу, а друзья ждали недалеко, за углом «Пьяной мухи». Девушка очень быстро могла оказаться во дворе – но не получилось. Сильная рука перехватила ее за талию, не дав завершить маневр.

– Ну нет, красотка. Пока ты вертелась у окошка, я запер дверь. – Губы Донателло щекочуще прикоснулись к уху девушки. – Твоя отрава не подействует. Я слишком долго рядом с Ди Йэло… Представь себе, оказавшись за чужим столом, я начинаю трапезу со средства, которое не даст усвоиться любому яду.

– Это не яд! – вспыхнула Мартина, безуспешно пытаясь вырваться из стального капкана мужских рук.

– Да ну? Тогда поделись, что же это за пакость и зачем ты охаживаешь меня. Тебя кто-то нанял?

Капкан на талии ослабел только потому, что правая рука Донателло оказалась гораздо выше – там, где была распущена шнуровка на груди. Рука двигалась нагло, уверенно – и вместе с тем умело лаская.

– Никто не нанимал! – огрызнулась Мартина, изворачиваясь и пытаясь укусить эту дерзкую руку, которая уже начала свое путешествие за корсаж.

За время своего пребывания на городском дне она крепко усвоила: никогда не бей мужчину ниже пояса, если не собираешься убить его в следующую секунду, потому что оскорбление слишком велико и дорого обойдется. К тому же она сейчас зажата так, что нанести нужный удар просто не выйдет. Ничего, у здоровяков есть другое слабое место – челюсть. Локоток Мартины сработал на славу – у Донателло лязгнули зубы и потемнело в глазах, но рефлексы бойца не позволили выпустить добычу.

– Дерешься, как пацан, – рыкнул он, опрокидывая девушку на низкую софу около стола и прижимая к подушкам. – Сопротивляйся, мне нравится.

Острые зубки вонзились в его руку, оставляя заметный и очень болезненный след, но и это средство тоже не помогло. Возня на софе привела к тому, что оба тяжело дышали и были возбуждены – и, что там говорить, уже не только от злости друг на друга.

– Так что тебе нужно, красотка? Чем я тебе насолил?

– Ты – ничем!

– Тогда кто?

Диалог внезапно прервался. Васко напрягся, прислушиваясь к чему-то, а затем ослабил хватку на запястьях девушки. Мартина попыталась воспользоваться его замешательством, вскакивая, но тут же закричала от неожиданности.

Приоткрытое круглое окошко распахнулось со стуком ставня о стену – так, что с жалобным звоном на пол полетели осколки стекла. В комнату ворвался поток воздуха, маленький снежный вихрь и… какая-то разъяренная птица, когтями едва не полоснувшая Мартину по лицу.

Болотная сова. Этот комок перьев вряд ли был способен самостоятельно выбить окно, но имелось подспорье: голубоватый ореол свечения вокруг совы указывал на вмешательство магии, а когти… На когтях были заостренные стальные накладки. Сова с клекотом атаковала обоих – и Васко, и Мартину.

– Ох ты ж! – Донателло швырнул в атакующее создание маленькой диванной подушкой, мгновенно распотрошенной на полоски ткани и ворох перьев. – Плохо дело!

– Убери свою птицу! – Мартина сжалась, прикрывая голову руками и отворачиваясь от стальных когтей.

– Дуреха, она не моя!

Донателло набросил на сову свой плащ и указал девушке на круглое окно с остатками жалобно скрипящей выбитой рамы.

– Беги.

– Что?..

– Я сказал: беги. Сейчас здесь будет хозяин совы…

Грохот сапог за дверью подтвердил его слова – по лестнице быстро поднималось несколько человек.

– …а ему вряд ли нужен случайный свидетель.

Светлые глаза посмотрели на девушку с насмешливым сожалением.

– Давай в окно. Я найду тебя, красотка… – Донателло соорудил перед дверью баррикаду из перевернутого стола и софы, закончив фразу: –…если буду жив. Или сама найдешь, кажется, у тебя есть опыт.

– Но…

– Я сказал, лезь в окно. Ты мелкая и явно ловкая, пройдешь. Тут невысоко, будешь падать, руки не выставляй, не то поломаешь.

Васко был прав. Округлое окно было слишком маленьким для его широченных плеч и мышц могучего торса. Худенькая девушка, хрупкая и с узкими, почти мальчишескими бедрами, да без вороха нижних юбок знатной дамы под платьем, да со своей сноровкой бывшего воровского ремесла, о которой Донателло не знал, но уже заподозрил, могла справиться легко.

В дверь ломились. Понятно, что хозяин трактира и все посетители немедленно затаились, как обычно бывает в таких случаях. Аристократы разбираются друг с другом – не лезь не в свое дело. Донателло сдвинул брови и, не дожидаясь каких-то действий со стороны девушки, схватил ее поперек талии и подтащил головой к окошку.

– Все, мое терпение лопнуло.

Напоследок он развернул Мартину к себе и, все так же насмешливо глядя в бледное лицо, полюбовался на яркие губы, шелковистые дорожки бровей, точеный вздернутый носик и притянул к себе для поцелуя. Затем перехватил поудобнее тоненькое тело, помогая, направляя, да еще и подталкивая под мягкое место, где его руки задержались гораздо дольше, чем было нужно для проталкивания юркой девушки в окно, размерами соответствующее разве что форточке.

Под аккомпанемент собственного короткого крика Мартина полетела вниз, успев сгруппироваться и падая на бок, в рыхлую кучу снега, увенчанную золой и каким-то относительно мягким мусором, состоящим из рухляди. Ушибла все-таки плечо и бок. Правая сторона подола была разорвана, на ноге саднил рваный порез – похоже, с занозами от деревянной рамы, но ничего этого бывшая воровка сразу не заметила.

Следом полетела ее накидка, перчатки и красная шапочка.

Сверху послышался шум – нападавшие наконец вышибли дверь, и в «Пьяной мухе» закипела драка, сопровождаемая клекотом выпутавшейся из плаща болотной совы.

Глава 14

Вечерний досуг у каждого свой

Мэйс Бьянка легко справилась с заклинанием Вечернего света. Сейчас у нее не было повода для волнения, округлый золотистый шарик образовал вокруг свечи в лампе ореол, увеличивающий яркость освещения и замедляющий горение фитиля. Свечи хватит надолго, а ореол не только светит сам, но и не даст пламени погаснуть даже при быстром движении со свечой без стеклянного купола лампы. Хоть вышивать, хоть читать, а уж бродить по зимнему саду, таинственно поблескивающему глянцевыми листьями экзотических растений и удивляющему раскрывающимися лишь ночью цветами кактусов, – тем более. Зимой темнеет рано. И несмотря на то что самая длинная ночь года уже позади, день только-только начнет прибывать по минутам, как по каплям. Сейчас четыре часа пополудни – но, по сути, так же темно, как ночью. Дальний угол зимнего сада был лишен растительности, в холодное время года все вазоны и кадки с растениями переносили вглубь, где поддерживалось тепло, а скошенный потолок в этом углу состоял из толстых стекол, выходящих на закат. Сейчас же сквозь эти стекла было видно далекое небо – темно-синее, обильно украшенное бриллиантовой россыпью звезд.

Холодное небо, предвестник мороза. Значит, супруг Бьянки сегодня ночью снова может застрять в своей мастерской до утра? Впрочем, он и сейчас занят – уединился с мессиром Армандо. Вчерашнее утреннее возвращение в Белый замок прошло весьма суетливо, об отдыхе никто и не подумал. Бьянка была возбуждена и праздником, и ночным происшествием. Она не видела самой схватки, но быстро узнала ее итог, и первой мыслью, как пощечиной, обжег внезапно нахлынувший страх за Лодовико. Тут бы посмеяться над собой – раньше до дрожи боялась одного его имени и бессовестно радовалась известию о смерти, а теперь жутко перепугалась за него, когда увидела окровавленный рукав и длинный зашитый порез на плече.

Ей было не с кем поделиться впечатлениями. Будь Валентина близка со своей дочерью так, как полагалось любящей матери, она бы уже получила письмо с проявлениями радости. Но Бьянка отослала родителям совсем другое письмо – сдержанное, деловое, почтительное, как и положено благодарной воспитанной дочери, не более. Девушка хотела бы написать подруге, Лусии Ди Эстелар – как она, бедняжка, наверное, терзается неудавшимся побегом и беспокойством за Бьянку! Но Лусия, несомненно, все еще скорбит по убитому Томазо и письмо придется некстати, потому что в нем Бьянка расскажет о совсем другом Лодовико, убившем небезразличного Лусии Де Лаго. Каково придется той? Жестоко так поступать с подругой, вот Бьянка и не написала ничего, ожидая благоприятного момента.

Впрочем, Лусии она не написала еще по одной причине, мучившей ее одним-единственным вопросом: как кучер мог перепутать дорогу и поехать к тракту в предгорьях? Ведь оттуда к летнему поместью семейства Ди Эстелар добираться гораздо дольше! Почему он не реагировал на стук Бьянки в стенку возка? Если он ослушался госпожу, то куда вез саму Бьянку?

Новая мэйс Ди Йэло тряхнула белокурой головкой, отгоняя навязчивые мысли. Этим сумрачным серым утром состоялась, если можно так сказать, вторая ночь любви в ее жизни – не такая сумбурная, как первая, обошлось без посиневших волос и бороды, а заклинание Здоровья, чисто и без малейших помарок воспроизведенное мэйс Ди Йэло, избавило мужа от неприятных ощущений в области свежей раны – на несколько часов. Те самые часы ушли на то, чтобы трепетно познавать друг друга, и все же… Как бы ни пытался Лодовико маскировать задумчивость, он как будто пребывал в мыслях где-то далеко, держа изнемогающую от неги Бьянку в объятиях. Она спросила, в чем дело, с замиранием сердца и ожиданием чего угодно в ответ, но увидела только легкую улыбку и услышала загадочные слова о том, что мессир Ди Йэло более всего «хотел бы вернуть свое лицо».

– Не обращай внимания.

Легко не обращать внимания, легко не задавать никаких вопросов, когда твои губы накрыты поцелуем. Но вычеркнуть из памяти то, что кажется странным или непонятным, Бьянка не могла никогда. Ее горячо любимая наставница, Констанца, которая не так давно оставила этот мир, всегда говорила, строго указывая маленькой воспитаннице на пропущенные в книге страницы:

– Ты не прочитала?

– Мне тут непонятно, – морщила носик девочка.

– Таким и останется! Никогда не бросай ничего, не разобравшись до конца!

Отдаваясь ласке, Бьянка дала себе слово разобраться в поведении мужа, которое, кажется, в чем-то было непонятно не ей одной. Завал Белого замка кондитерскими изделиями и выпечкой с последующим выяснением обстоятельств гуляния на Ларга Ноче весьма взбудоражил мессира Армандо Ди Йэло. Его слова, обращенные к Лодовико «ни на шаг из замка!» мэйс Бьянка прекрасно слышала.

Не иначе сегодняшнее уединение Лодовико в покоях отца было продолжением вчерашней грозы. Муж сбежал, чмокнув супругу в макушку, сразу же после завтрака, и вместо своего общества подсунул несносного мальчишку из своей свиты, Беллини.

– Зачем он мне? – вздохнула Бьянка, служанка которой уже не преминула пожаловаться, что дерзкий юнец бросает на нее недвусмысленные взгляды, а темные закутки замка по вечерам кажутся вовсе не безопасными.

– На временное воспитание, – нахмурился Лодовико, глядя на свой «подарочек». – Разрешается все. Можно использовать как приспособление для перемотки клубков шерсти и колки орехов на год вперед, пригодится также таскать тяжести, мыть пол, да и вообще…

– Мессир!.. – судя по невежливому восклицанию, юноша был скандализован.

– А есть возражения? – вкрадчиво спросил Лодовико, после чего Беллини затряс головой, помня о недавних выволочках. – Нет? Отлично. Ах да… Если будет сквернословить или выражать недовольство другими способами, советую отправить его на кухню и проследить, чтобы досталась самая черная работа. Когда он тебе надоест, пусть топает в библиотеку и вечером перескажет десять страниц из прочитанного текста.

Кажется, Беллини стало совсем тошно. Как уже понял Марко, несмотря на благородное происхождение мальчишки, грамотность его была примерно на одном уровне с Пабло, какие уж тут десять страниц. Но с Пабло никакого спроса, довольно того, что он выучился разбирать слова по слогам и писать свое имя. А некоторым будет полезно.

Бьянка милостиво позволила остановиться на трех страницах, понимая, что объект обучения застрял на ее собственном уровне девятилетнего возраста. Она отпустила измученного хорошим поведением и чтением Беллини как раз перед тем, как собралась пойти в зимний сад, спешно отложив другие заботы. Зачем? У нее была совершенно определенная цель. Девушка выяснила путем расспросов прислуги, что вечером туда никому не дозволено заходить – экономка, Инезилья, приводит в зимний сад госпожу Анну Ди Йэло, а затем оставляет на пару часов, запирая двери изнутри. Узнать, когда точно это происходит, нельзя – из башни мессира Армандо в зимний сад есть отдельный вход.

Бьянка не стала спрашивать позволения у мужа. Так ведь он и не запрещал именно этого! И двигало ею вовсе не праздное любопытство, а все то же желание разобраться с непонятным – или для себя самой поставить какую-то точку в том, что касалось всего ранее услышанного о семье Ди Йэло.

Она тихонько пробралась в зимний сад, погасила свечу и свернула заклинание Вечернего света. Полюбовалась россыпью бриллиантовых манящих звезд сквозь прозрачные квадраты скошенной крыши и спряталась между кадками с кустящимся диким плющом, густо оплетающим декоративные деревянные балки.

Долгое время было тихо, и Бьянка подумала, что затея провалилась. Пора возвращаться – наверное, мессир Армандо уже отпустил сына, высказав все свое недовольство или же проведя с ним время для каких-то других дел. Только она собралась уйти, как вдруг послышались шаги, как будто по скрипящим камешкам дорожек двигались две женщины; правда, одна из них ступала энергично и твердо, а вторая… Бьянка могла бы поклясться, что эти шаги принадлежат древней старухе, которая с трудом двигается из-за скованных артрозом суставов. Конечно же первая поступь выдала присутствие Инезильи – мэйс Бьянка уже была знакома с экономкой. Вместе с шагами в зимний сад вошел умеренно яркий, розовато-золотистый свет, рассеиваясь по углам и выхватывая из мрака очертания предметов – похоже, Инез владела бытовой магией на достаточно высоком уровне, у нее бы поучиться.

Инез тихо-тихо разговаривала, как будто сама с собой, не ожидая ответа. Голос ее был ласковым и ободряющим – таким обращаются к детям или тяжко больным. Расширенными от ожидания глазами новая мэйс Ди Йэло наблюдала со своего поста за тем, что происходило рядом. Она увидела ту, о которой ходило столько слухов. Красивую зрелую женщину с ярко-синими очами, как будто незрячими и не имеющими в таинственной глубине зрачков ни единого проблеска мысли. Она шла, как послушная кукла, ведомая под руку Инезильей, неуверенно и шаркая переступала ногами, будто пробуя непрочный осенний лед над темными водами уснувшего озера.

Ходьба по дорожкам продолжалась недолго. Инез аккуратно усадила свою подопечную в глубокое кресло, обложенное по спинке и подлокотникам подушками – почти рядом с затаившей дыхание Бьянкой.

– Отдыхайте, мэйс Анна. Я скоро вернусь.

Верная компаньонка погладила руку своей госпожи, привычно не дожидаясь никакой реакции, и уже собралась уходить, как вдруг из кружевной оплетки плюща с треском рвущихся стеблей, с размахиванием руками и коротким вскриком вывалилась другая мэйс Ди Йэло.

Пауков Бьянка особо не боялась, но никак не предполагала, что один из них решит спуститься на своей паутине прямо на любопытный девичий носик.

Пожилая женщина сердито уперла руки в бока, в то время как ее госпожа в кресле никак не отреагировала, продолжая оставаться в той же позе, в которую была усажена. Молодая госпожа быстро поднималась с пола, отряхивая подол платья.

– Вам тут не место, мэйс. – Инез все же слегка поклонилась. – Разве вас не предупреждали?

– Предупреждали, – честно прозвучало в ответ.

– А знаете, как говорят в народе про кошку, которую сгубило любопытство?

– Но я ведь не кошка. – Бьянка попыталась улыбнуться. – И я же могу помочь, в пансионе нас водили в госпиталь, ухаживать за больными и…

– Кто вам сказал, что тут кто-то болен? – сдвинулись светлые тонкие брови собеседницы. – Довольно того, что вы взяли на себя заботы о хозяйстве в замке. Вы хорошая госпожа, я вижу, но есть вещи, от которых нужно держаться подальше.

По стенам метнулась изломанная тень. Это пожилая женщина поспешно осенила молодую охранительным знаком Терры. Однако молодая госпожа уходить не торопилась.

– Скажите, – прошептала она так тихо, будто стыдилась вопроса или пыталась скрыть его даже от себя, – а верно ли говорят в народе, что мать Лодовико сошла с ума, едва взглянув на только что рожденного мальчика?

– Нет.

Мерцающий ореол от заклинания вечернего света как будто потускнел, или, может, оно потихоньку теряло свою силу?

– Нет, – повторила Инез. – Это он становился безумнее, глядя на мать день за днем и видя ее такой. Идите по своим делам, мэйс, нечего тут…

К изумлению экономки, настырная госпожа и не подумала слушаться! Она пожала плечами, подтащила низкую скамеечку к ногам мэйс Анны и устроилась на ней, вынимая из сумочки на поясе какое-то шитье, а затем зажигая свечу в лампе и подкрепляя пламя все тем же заклинанием.

– Пока вы ходите по своим делам, мои будут тут. Я расскажу мэйс Анне о новой технике плетения бисером. Идите, Инез. И смиритесь с моими вопросами – их еще будет много.

Донателло ни на секунду не связывал действия подозрительной особы в красной шапочке с нападением в трактире, организованным, похоже, Консалво Де Лаго, рыцарем Первого Храма, младшим братом Томазо и по совместительству хозяином болотной совы. Птички-то разного полета, это даже не подлежало обсуждению. Хотелось бы выяснить, кем нанята девчонка, имени которой Васко так и не спросил, но намеревался узнать нынче вечером. А еще она была достаточно яркой и чувственной, чтобы свести знакомство ближе.

Только не в этот раз; да и вообще, теперь дальнейшее продолжение знакомства под вопросом. Хорошо, что малышка смогла сбежать, потому что Де Лаго пошел на крайние меры и серьезные нарушения Устава, и свидетели этих действий на самом деле вряд ли были ему нужны живыми. Девчонку могли убить прямо на месте. «Зверопасам» строжайше запрещалось использовать животных, птиц, да и вообще всех летающих, ползающих и плавающих тварей в сугубо личных интересах. Мессир Консалво применил свою когтистую птичку дважды – и для слежки за человеком, и для нападения, а за последнее и вовсе не погладят по головке в Первом Храме! Может быть, он и не считает Донателло за человека, кто знает, но для нарушения Устава должна была быть куда более веская причина.

Какая? Долг чести, связывающий его брата с Лодовико Ди Йэло, был уплачен – по крайней мере, для всех должно было так казаться со стороны. Как обычно бывает перед дуэлью, рыцари написали соответствующие бумаги, где их семьям запрещалось продолжать конфликт и мстить в случае смерти кого-то из дуэлянтов. Тут вам не воспламеняющийся от любого чиха юг Сумары, где такую бумагу попросту никто не напишет, а если и напишет, то родня покойного ею разве что подотрется – и здравствуй, очередной виток кровной мести. Благопристойный и спокойный север все-таки соблюдал традиции дуэльного кодекса.

Вряд ли хозяин болотной совы знал, что случилось близ охотничьего домика на Северо-западном плато. Доподлинно этого не знал и Васко. Он мог видеть только верхушку айсберга, пугающую и леденящую душу, будто ночной кошмар. Чего же хотел младший Де Лаго от Донателло, да еще в такой крайней форме, явно вышедшей за рамки побуждения «просто поговорить»?

Четверо нападавших сейчас ничего не спрашивали – в их задачу определенно входил захват, а разговор явно планировался в другом месте. Где? Это стало ясно, когда Консалво пошел на очередное нарушение Устава всех Трех Храмов, создавая стихийный портал – тут же, грифелем на чисто выбеленной стене. Кто-то из его людей потом остался бы в этой комнатке «Пьяной мухи», дабы тщательно убрать все следы. За такие художества Консалво запросто могли лишить рыцарского стяга, синего с серебром, как у всех представителей рода Де Лаго. А что это значит, долго думать не надо. С Донателло действительно поговорили бы – где-нибудь в подвале Озерного замка, за сотню миль отсюда, поговорили жестко, а затем он просто исчез бы.

Предвидя данную перспективу, он сражался как мог. Жаль, что рядом нет Трезора, уж его-то челюсти поработали бы на славу, ему и волк на один зуб… Размахивать мечом в тесной каморке было нереально для всех участников драки, а из поединка против троих (младший Де Лаго устранился от процесса, так как торопился закончить рисунок, но натравленная им сова потрудилась от души, вырвав у Васко с макушки приличный клок волос и яростно атакуя при каждом движении) Донателло мог бы все-таки выйти успешно, если бы не одно важное обстоятельство.

Мартина бы убедилась, что ее проверенное средство подействовало, пусть и с изрядным опозданием. Донателло почувствовал предательскую слабость в ногах и замедление скорости реакции, пропустил несколько ударов в лицо и корпус. Вероятность того, что его сейчас скрутят и затащат в уже отделившийся от стены контур стихийного портала, нарастала с каждой секундой. Чем опасен такой портал? Он непредсказуем, нестабилен, известно немало случаев, когда в нем гибли и мастера сфумато, и те, кто оказался по ту сторону проложенного магией живописи коридора, потому что их зацепило.

Единственным порталом, который сотворил пятнадцатилетний Васко Донателло в период обучения в школе при Третьем Храме, было тщательно выписанное и очень даже натуралистичное изображение городских бань, куда в определенные дни недели водили воспитанниц женского пансиона. Сомнительное по моральным соображениям художественное полотно после инцидента проникновения в баню было сожжено, а сам автор все-таки изгнан из школы – без малейшего сожаления с его стороны. Дома ему еще досталось от матери, навсегда простившейся с честолюбивой надеждой увидеть хотя бы на руке младшего из сыновей Печать Леонардо.

Сейчас жесточайший удар в челюсть (рукоприкладство локотком Красной Шапочки по сравнению с ним могло бы сойти разве что за нежный поцелуй) поставил в сопротивлении Донателло точку. Он повис на руках удерживающих его людей Де Лаго, но… Сквозь заливающую глаза кровь из рассеченной брови Васко увидел, как отлетели в сторону остатки раскуроченной двери и обломки мебели, использованной им для попытки эту хлипкую дверь заблокировать. В комнатку ворвались неизвестные – с открытыми лицами, не в пример подручным рыцаря Первого Храма. Золотоволосый красавчик, за которым девки должны ходить табунами, смуглый черноглазый юнец с угрюмой физиономией, трое широкоплечих здоровяков, похожих то ли на вышибал из трактира, то ли на охранников при банке, кто их разберет… Уж в их-то намерения входил точно не захват, а добрая потасовка, но без особого кровопролития, потому что в ход пошли короткие дубинки, кулаки и свинцовые кастеты. Ах да, был еще табурет – достаточно хрупкий, чтобы развалиться при ударе о благородную голову Консалво Де Лаго, которую напрасно пыталась прикрыть крыльями болотная сова.

Табурет был обрушен на мессира рыцаря с помощью двух нежных, ухоженных и очень ловких женских ручек, правда, частично поцарапанных о выбитую раму круглого окошка и перемазанных в золе при падении.

– О, Шапочка пришла! – успел вставить Донателло, прежде чем окончательно вырубился.

Пришел в себя он оттого, что те же самые ручки обрабатывали ему ссадины на лице каким-то едким и на редкость щиплющим раствором. Быстро огляделся и понял, что голова пристроена на коленях Красной Шапочки, сверху смотрят ее крайне сердитые (и несколько обеспокоенные, что страннее всего) карие глаза, а вокруг царят следы разгрома. Смуглый юнец смывает со стены грифельные контуры, оставшиеся от стихийного портала, красавчик с любовью протирает лезвие короткого ножа (похоже, он все-таки кого-то пырнул), а трое здоровяков собирают обломки мебели и переругиваются с хозяином «Пьяной мухи», выползшим из своей норы, как только все стихло.

Нападавшие, похоже, убрались через портал под воздействием фактора неожиданности и превосходящих сил противника.

– Господа хорошие! – напирал трактирщик, стараясь делать вид, что не замечает валяющийся на полу черный плащ, отделанный волчьим мехом, прорванный металлическими когтями совы и затоптанный всеми кем можно за последние полчаса. – Эол с ним, с беспорядком и разбежавшимися посетителями, но дверь-то денег стоит! И не только дверь.

Послать бы его куда подальше, да чтоб не орал, и так голова раскалывается. Но, пожалуй, в памяти слишком свежо происшествие с ухом Ван Гота, а компенсацию с подручных Де Лаго тут точно слупить не удастся. Донателло встретился взглядом с Шапочкой, которую смуглый юнец назвал Мартиной, затем указал на свой кошелек, который тут же, к радости трактирщика, лишился нескольких нитенсо.

Видимо, этого с лихвой хватило, чтобы окупить нанесенный заведению урон, потому что на подпертой уцелевшими стульями и вытертой столешнице появились бутылки вина и блюдо с горячей лепешкой, обильно покрытой сыром и копчеными оливками. Дверь, хоть и слетевшая с петель, но была использована по назначению, ею просто прикрыли проем, а окошко наспех занавесили тем, что осталось от плаща Донателло. Три здоровяка вышли, после чего Васко, морщившийся от боли везде, где могло болеть, с сожалением оторвал голову от женских коленей и сел.

– Так, – сказал он, поочередно рассматривая своих спасителей. – Вы кто такие?

Разговор был не слишком долгим. К недоумению Донателло, эти трое разыскивали человека, с которым он никогда не пересекался, да и вообще фамилия Синомбре ничего ему не говорила. Какое отношение мог иметь хозяин театра к Ди Йэло-старшему и почему Ди Йэло-младший владеет коронным ударом меча, изобретенным золотоволосым красавчиком, да еще и в сопровождении фразы, некогда высказанной тем самым Синомбре?

– Вы вообще в своем уме, все трое? – Донателло допил кислое вино, немилосердно дравшее его разбитые губы. – По вашему, мессир Лодовико на короткой ноге с неким Марко Синомбре, обучаясь у него фехтованию, а ваш друг находится в Белом замке? Там много новой прислуги, но под ваше описание никто не подходит.

На слове «фехтование» Донателло невольно запнулся. Оружейный зал, где Лодовико двигался в несвойственном ему темпе… Из-за раны, как считал Васко. А из-за чего еще? Потом некстати вспомнилась лютня, которую мессир так и не разбил о глупую башку Беллини, но музыка-то по ночам из его спальни слышалась. Можно ли предположить, что играла Бьянка? Сам-то Ди Йэло-младший в жизни не держал в руках оный инструмент.

– А если ты не приглядывался? Или, например, не в само́м замке. – Мартина пожала плечами. – Допустим, зачем-то он понадобился мессиру Армандо – мы уверены, что из палаццо куртизанки Оттавии во Фьоридо Марко исчез вместе с ним. Может быть, где-то в темнице при замке.

Донателло покачал головой.

– В камерах под за́мком сейчас пусто, никаких узников там нет. Я бы знал, красотка. Остаются… остаются личные покои мессира Армандо, а туда вхожи немногие. Мне туда вход точно заказан. Проще узнать, с какой из своих наложниц сейчас делит постель император Шилсы, нежели то, что происходит на половине старика Ди Йэло. Можешь мне поверить.

– А ты можешь меня туда провести? – Встречное предложение Мартины поставило Донателло в тупик.

– Разбежался!

– Ну и где бы ты был сейчас, если бы не помощь в виде моего табурета, а?

Трое мужчин в небольшой каморке переглянулись и зашлись в таком хохоте, что снизу опять прибежал испуганный трактирщик, которому заказали еще одну лепешку и попросили заменить винную кислятину на что-то приемлемое для повода спрыснуть знакомство.

Глава 15

«Устал»

Мессир Армандо действительно выказал «сыну» недовольство, да еще как!

– Для чего ты ввязался в драку? – возмущался старик. – Мало было медведя, какая еще жидкость теперь ударила тебе в голову?

– Не ударила, мессир. Я сделал то, что считал нужным.

Черные глаза под кустистыми седыми бровями выразили крайне смешанные чувства. Ди Йэло-старший, видимо, понял, что попал в собственную же ловушку инструкций. С одной стороны, он побуждал своего актера действовать в рамках намеченного образа, вживаясь в роль Лодовико, с другой – уже второй раз потребовал благоразумия.

Накричавшись вчера как следует, мессир Армандо несколько остыл после выкручивания уха Донателло.

– Взялся менять репутацию рода Ди Йэло? – вздохнул он. – Уверен, что надо? Это имеет смысл лишь в том случае, если ты всерьез намерен заделать мне наследника. Кажется, с молодой женой получилось поладить, я видел, мальчик, как она на тебя смотрит.

Сам того не зная, он ткнул в саднящее место на совести Марко.

– Я не был намерен специально что-то менять, – ответил последний. – Эта роль тяготит, она мне не по зубам.

– Кто знает. – Голос старика был отстраненно-равнодушным, словно он выпустил весь свой запал в сиюминутном гневе. – Я повторяю то, что ты уже слышал: из замка ни на шаг! В ближайшие две недели точно. Ты мне нужен живым, мальчик, и никаких сбоев в намеченном плане я не потерплю.

Марко возразил, что инциденты, подобные произошедшему в сочельник Ларга Ноче, могут быть неизбежны, как и наличие у почившего Лодовико достаточного количества недоброжелателей или врагов.

– Вот потому-то я запрещаю тебе покидать Белый замок в ближайшее время, – жестко сказал Армандо, в привычном жесте подкрепляя слова хлопком здоровой левой руки по столу. – Я беру с тебя честное слово, и ты его дашь! Я могу быть спокоен за твое сфумато. Все, работа окончена, оно самопроизвольно не слетит. Но я также должен быть уверен в том, что ты не ввяжешься в какую-то нелепую дуэль, которая будет…

Второй раз за все время знакомства с Ди Йэло Марко услышал, как неуловимо дрогнул его голос. Эта странная интонация отвлекла его и помешала попросить то, что он давно уже рассчитывал сделать – увидеть холст-сфумато с той самой маской, которую он сейчас носил.

– …будет стоить тебе жизни. Не более двух недель я буду отсутствовать по своим делам – и вот в это-то время прошу вести себя тихо. Мои отлучки теперь, скорее всего, станут регулярными. Все так же, на несколько дней. Затем я буду возвращаться. И заклинаю тебя Эолом и всеми его ветрами – не суйся в свой театр! А то с тебя станется… Так как насчет честного слова?

– Я даю его. В театр не сунусь, – буркнул Синомбре. – Хотя Бьянка, конечно, хотела бы…

– Нет.

Синомбре скрепя сердце согласился. Но он не был готов к каким-то длительным отлучкам Ди Йэло-старшего. Тот и бровью не повел, продолжая говорить как ни в чем не бывало:

– Бездельничать не придется. Нынешняя зима обещает быть не столько люто холодной, сколько капризно-непредсказуемой. Чрезмерных оттепелей тоже надо избежать, сам понимаешь, они ни к чему, а влажный теплый воздух с юга может прийти, как только переменится ветер. После Ларга Ноче это бывает. Второе дело – раз уж я сейчас уезжаю, то разбираться со всеми обязанностями хозяина Ледяных пустошей придется тебе.

– В смысле?..

В черных глазах заплясали огоньки смеха.

– Да-да, мальчик. У меня давно нет управляющего за́мком, я привык во все вникать сам и делать тоже. Кормить мошенников, запускающих руку в хозяйскую мошну, я не намерен. Арендаторы, доходы и траты средств, разбор жалоб… Не знаю, как часто будут к тебе обращаться с последними, поскольку в случае необходимости Лодовико обычно ставил в жалобах точку одному ему понятными способами. В качестве Лодовико ты можешь поступить так же, посылая все… ты понял куда, или же разрешать споры в зависимости от своего настроения в данный момент. Если же не захочешь, – хмыкнул старик, – а я по глазам вижу, что не захочешь, хоть ты и хмуришься сейчас точь-в-точь как Лодовико, то делай как я. Вникай сам. Оставь пригляд за прислугой жене, а по поводу остального придется сидеть тут и слушать меня. Считай, что текст твоей роли увеличился на несколько страниц.

Вот почему Бьянка была предоставлена самой себе. Марко не мог уделить ей время, потому что Армандо завалил его колонками цифр, новым списком имен и инструкций – теперь уже сугубо бытового толка. Разумеется, в своем театре Марко знал наперечет каждую ниточку и каждый гвоздь в реквизите, и мог при случайном пробуждении ночью сообщить, кому, за что, сколько уплачено и сколько получено. К тому же у него была вторая голова для финансовой, говоря языком банкира, мигрени – Маурицио. Но масштаб театрального имущества и хозяйства не только Белого замка, но и всей неслабой территории под названием Ледяные пустоши был просто несопоставим.

А между тем мессир Армандо всего лишь ориентировал Синомбре по текущим делам. В замке у него действительно не было управляющего, но для глобальных, земельных дел он такого человека держал.

– Обратишься в случае необходимости, – небрежно закончил эту часть урока старик. – Всего две недели, если получится, то меньше, так что на первый раз выдержишь. Но… У тебя все-таки будет повод покинуть замок, один-единственный. Совет Трех Храмов соберется в ближайшее время – и вот тут-то ты не можешь туда не пойти, будь хоть трижды новобрачным и пять раз раненным. Это куда сложнее, чем разбирать дела жалобщиков или пересчитывать положенные суммы налогов. Как бы я ни относился к Бентозо, он все-таки Командор. Кроме него сменились и другие Командоры – оба в течение года, так что Совет до сих пор лихорадит. Удача – Бентозо плохо знал Лодовико до своего вступления на пост. Неудача – он слишком проницателен. Он любит копаться в деталях, а потому на правах Командора как духовного отца всего Третьего Храма, может захотеть выслушать твою исповедь.

Марко понял, куда клонит Ди Йэло-старший, и похолодел. Исповедь относительно причин поединка с Де Лаго?

– Я не знаю, захочет ли этого мессир Раймундо, – продолжал старик, испытующе глядя на Марко. – Подоплека дуэли по-прежнему окончательно неизвестна. Надо сделать так, чтобы у Бентозо не было возможности надолго остаться с тобой наедине, обратить на тебя внимание. Но если это произойдет… Сейчас мы составим короткую нейтральную речь, где будет завуалированно прикрыта честь девушки из первых семей королевства, а перед этой причиной потребность в исповеди может вполне отступить. Я подробно расскажу тебе, кто и как может себя вести при встрече, за исключением двух новых Командоров и парочки членов Совета, о которых я мало знаю, но кое-какие сведения уже собрал. Тебя будут провоцировать на ссору – и это вернее всего, желающие найдутся. Будь тверд и не реагируй на провокации, но сделать это нужно так, чтобы равнодушие ни в коем случае не приняли за слабость. Сегодня мы будем работать над этим, а потом я уеду.

Синомбре понимающе кивнул. Но едва мессир Армандо махнул своей здоровой рукой, давая понять, что разговор окончен, Марко все же спросил:

– Не будет ли наглостью с моей стороны узнать, с чем – или с кем – связаны ваши дела, мессир?

– Это семейные дела, мальчик. Пока что ты волей-неволей относишься к семье Ди Йэло. А значит, все узнаешь в свой срок. Иди.

Вот так и навалилась на Марко самая настоящая бытовая рутина, от которой он не поднимал головы. Полчаса назад он по устоявшейся привычке провел с Анной Ди Йэло утреннее время. Инез успела поворчать по поводу того, что жена «непутевого сына» посмела побеспокоить мэйс Анну вчера вечером, в зимнем саду.

Слово «побеспокоить» в данной ситуации могло бы звучать смешно, кабы речь шла не о той страшной тьме псевдосуществования, в которой пребывала Анна. Вчера Бьянка ничего не сказала мужу, но как-то винить ее за эту скрытность или порицать Марко не стал бы ни в коем случае. У нее открытое и доброе сердце, и что бы там ни говорил о доброте мессир Армандо, мешать ее проявлению просто грешно.

– Я позволяю ей, – веско сказал Марко.

Инез поджала губы.

– Но ваш батюшка…

– Батюшка в отлучке, – не допускающим возражений тоном бросил мужчина, и Инез тут же склонила голову. – Сейчас я решаю, что тут можно, а что нельзя. На его половину замка Бьянка не ходит – этот запрет действует. А зимний сад на моей половине. И точка.

Инез поворчала еще, но, как показалось Марко, с подобием уважения во взгляде.

Сейчас он вместе с Донателло находился на открытой галерее, переходом соединяющей две башни, куда Синомбре вышел прогуляться и подышать сладким морозным воздухом. Если станет еще чуть-чуть холоднее, Совет действительно пришлет распоряжение о том, что пора вмешаться. Хорошим известием можно было считать новость, сообщенную Донателло: конопатый Руфино пришел в себя. Полученная травма или на самом деле последствия какого-то испуга – но что-то мешало ему говорить, он даже явно толком не понимал сути заданных вопросов. Грамоте он не разумел, а потому не смог бы написать что-либо в качестве ответа. Врач сказал, что на восстановление речи нужно время. Зато расцвеченная свежими синяками физиономия Донателло могла бы, кажется, многое поведать, представ перед изумленным взглядом сюзерена. Поначалу Марко решил, что горожане, вдохновившись примером Ди Йэло-младшего, который поставил на место своего подручного, поколотили Васко за какие-то грешки, прошлые или настоящие.

– Нет, мессир, – покачал головой вассал. – Представляешь, я даже заплатил пройдохе-трактирщику за выбитую дверь!

– Отчего же он пройдоха?

– Так дверь-то выбита не мной! Вот где справедливость?

– Ее нет, Васко. Иначе бы на голову каждого первостатейного мерзавца, как гласит легенда о строящемся до сих пор куполе Главной сумарийской капеллы, падал бы камень.

Произнося эти слова, Марко машинально почесал за ухом лохматую голову Трезора, расположившегося у его ног.

– Еще неполный месяц назад, – медленно проговорил Донателло, – пес счел бы нужным и приятным оторвать тебе полруки, а ты – отколотить его палкой. Только так и было. Что изменилось?

– Ну-у, – протянул Марко, разглядывая разноцветные переливы на лице собеседника, – может быть, что-то изменилось там, на Северо-западном плато? Или до него? Может быть, ты мне скажешь?..

– Лодовико, в твой провал в памяти я верю так же, как в то, что богиня Терра до сих пор ходит в девках целая, ожидая своего Великого Пахаря. – Донателло присел, протягивая псу ладонь и скармливая какое-то лакомство. – И еще мне дико хочется узнать, с чего вдруг со стороны Консалво Де Лаго ко мне проявлен крайне нездоровый интерес.

Он выпрямился. Мужчины теперь смотрели в глаза друг другу, стараясь прочитать нечитаемое. Не отводя взгляда, Синомбре спросил, не связан ли конфликт с Де Лаго с выбитой дверью, синяками и разбитой бровью, и получил в ответ легкий утвердительный кивок.

Хм, любопытно. Как сюзерен, он обязан защищать вассала в случае претензий – но с претензиями к самому Лодовико Ди Йэло пока что никто не обращался.

– Это все? – поинтересовался он, и не зря.

– Не все, мессир. – Голос Донателло приобрел крайне странные нотки. – Там еще была хорошенькая девчонка. Горячая, как уголек из печки, дерзкая, как уличный мальчишка, и шустрая, как… ярмарочная воровка. Впервые вижу женщину, которая пролезет в окошко размером с форточку! В красной вязаной шапочке, такая кудрявая брюнетка.

Синомбре стоило колоссальных усилий удержать невозмутимое выражение лица и скрыть замешательство. Он знал одну-единственную женщину, которая могла пролезть в форточку, но вот уже года три как она этого не делала. Вязаная шапочка нужного цвета у нее тоже имелась. Вот же!.. Всякая неожиданность на сцене – подарок для истинного артиста, повод проявить способности и показать талант. Неожиданность должна быть обыграна, но за последнее время их было слишком много, Марко все время находился в напряжении и подустал от необходимости выдавать экспромты, всякий раз срывающие овации невидимого зрителя.

– Избавь меня от описания своих амурных похождений, – резко произнес он, с замиранием сердца ожидая какого-то продолжения рассказа Васко.

А тот только масла в огонь подлил.

– Эх, похождений-то не случилось, представь себе! Я намеревался оприходовать девчонку еще позавчера ночью – помешал дурень Ван Гот. На следующий вечер опять сорвалось – прилетела малахольная сова Де Лаго, едва не выклевавшая глаза и мне, и Красной Шапочке. Потом вмешались отчаянные ребята – ну и все, до любви дело не дошло, а завершилось небольшой попойкой. Вино в «Пьяной мухе» просто дрянь, нечего там больше делать.

Час от часу не легче! Словесное описание «отчаянных ребят», данное Донателло, было не самым талантливым, но легко узнаваемым. Что происходит? Каким образом Мартина и Леандро вместе с Пабло смогли выйти на след Синомбре и подобраться так близко? Сейчас любая его неосторожная фраза или хотя бы намек на то, что описанные личности ему известны, может разрушить условия силенцио. В таком случае документ, хранящийся в футляре под рукой мессира Армандо, и его копия, спрятанная в кабинете Лодовико, просто сгорят. Как же тогда поступит Ди Йэло-старший? Угроза для друзей Марко и его самого вполне станет реальностью.

Марко не успел ничего ответить. Поднял голову и тихонько заворчал Трезор, сообщая о чьем-то приближении. Это явился один из глухонемых верзил мессира Армандо, оставленных в замке в отсутствие хозяина. Сколько же их вообще? Около четырех десятков, если задуматься. А если еще задуматься – где и как долго Ди Йэло-старший набирал себе таких однотипных подручных, лишенных языка и слуха, мощных физически? Мечта, а не слуги. Не выдадут секретов хозяев, безоговорочно преданны, смогут в нужный момент поднять меч. Они обучены языку жестов (Марко и сам уже начал чуть-чуть объясняться на нем, это было нетрудно), некоторые читают речь по губам. Но старый мессир владел и другим средством связи – через крохотные магические кристаллы, висевшие на кожаных шнурках на шее каждого верзилы. Приказаний лже-Лодовико эти парни послушаются только в том случае, если те совпадут с распоряжениями Армандо.

Искать объяснений можно было сколько угодно, да попусту. У мессира Армандо так много секретов, и часть из них какого-то подозрительного толка. И думается, афера с подменой сына далеко не первое незаконное деяние.

Сейчас один из тех самых верзил с легким поклоном протягивал Марко почтового голубя. Марко отпустил Донателло кивком головы, и тот увел с собою пса. Как раз вовремя, потому что сдерживать волнение сейчас стало действительно трудно. Аромат шилских благовоний, которыми была пропитана дорогая почтовая бумага, красная печать с оттиском розы, изящный витиеватый почерк – все это было знакомо Синомбре по прочитанной не так давно записке Лусии Ди Эстелар. Мэйс в красках расписывала мессиру Армандо безобразный поступок Бьянки Ди Боске, одним махом решившей опозорить две семьи и втянувшей ее, Лусию, в авантюру с бегством.

Только теперь письмо было адресовано отнюдь не Ди Йэло-старшему.

«Здравствуй, Лодо! – гласил текст. – Я так скучаю!»

Лодо? Марко передернуло. Он с детства терпеть не мог уменьшительно-ласкательных имен, а с возрастом неприятие к такому обращению к зрелому мужчине только усилилось. Похоже, Лодовико оно не напрягало.

«Надеюсь, ты в добром здравии? Все только и говорят о том, что ты вступился за булочника, чью лавчонку или дом сжег кто-то из твоих парней…»

Надежда вполне обоснованна. Законченное мессиром Армандо сфумато сформировало на груди Марко шрамы, не причинявшие никакого физического дискомфорта – они выглядели зажившими. Значит, вести о пожаре на Ларга Ноче уже разнеслись. Кстати, компенсация булочнику была выплачена сполна – Ван Гот отыскал-таки своих дружков, а вот его лечение Марко взял на себя, щедро оплатив услуги изумленному Галену. Вот кто у нас главный болтун, доктор…

«Берегись! Я слышала слова Орсино в твой адрес. В Первом Храме что-то против тебя затевают, говорят, Томазо был убит бесчестно. Мне нет дела до того, как он умер, главное, что ты жив…»

Вот тебе раз! Что значит – бесчестно? Вот и Консалво Де Лаго думает так же, если хотел захватить и допросить Донателло.

«Ты еще не наигрался этой анемичной дурочкой?..»

Дурочка? Она же твоя подруга, дрянь ты этакая!

«Я живу воспоминаниями о твоих объятиях…»

Да, вот только твои вряд ли заинтересуют нового Лодовико.

«С трепетом жду встречи. В обычном месте, через десять дней, ровно в семь часов вечера…»

– Эолова башка! – не выдержал Марко, добавив к этому выражению еще несколько слов, куда менее приличных.

Глухонемой слуга, даже если читал по губам, никак не отреагировал. Он только поклонился, знаками вопрошая, будет ли мессир Лодовико писать ответ.

– Нет!

Во-первых, что тут отвечать, мессир не имел понятия, равно как и о месте предполагаемой встречи. Во-вторых, не с кем посоветоваться – Армандо отсутствует. В-третьих, Марко уже в который раз сам себе высказал, что подустал от вынужденных экспромтов.

И как только щебечущая за завтраком на следующее утро Бьянка упомянула о мэйс Ди Эстелар – она всего лишь вскользь заметила, что это ее единственная подруга, – ее муж вдруг нахмурился и неподдельно сурово произнес:

– Я запрещаю тебе с ней общаться.

Несомненно, супруга этого не ожидала. На ее прелестном румяном личике последовательно отразились удивление, недоумение, а затем легкий испуг, потому что она впервые воочию увидела мрачный взгляд синих глаз – такой же, как на портрете в спальне Лодовико. Она примолкла, не зная, чем вызвано его недовольство, и даже не поняла, что оно адресовано вовсе не ей. Синомбре сказал уже мягче, но четко и с расстановкой – так, чтобы у Бьянки было время поразмыслить над его словами:

– Я знаю, что тебе неприятно будет это услышать, но как, по-твоему, и от кого могли мы с отцом узнать о твоей попытке бегства? Только подумай – и мне больше ничего не нужно будет объяснять.

Вот так. Какие-то лекарства бывают весьма горькими.

А между тем Марко действительно был занят – и хозяйственными вопросами, и улаживанием конфликта между одним из арендаторов земли Ди Йэло, фермерами на этой земле и сборщиком налогов, и исполнением обещания, данного самому себе – насчет того, что люди Лодовико будут ходить по струнке. Воспитательные мероприятия с юным Беллини и длительная беседа с обозленным, но присмиревшим Ван Готом, признающим свою ошибку хотя бы в отношении того, что поднял руку на сюзерена, было только началом. Он начал выискивать тайные струны души каждого, вытаскивая на свет хоть что-то хорошее, оставшееся в каждом из них. Зачем Синомбре это делал? Он привык все доводить до конца – точно так же, как не давал в своей театральной семье расцвести взаимной зависти артистов, интригам, затаенным обидам. Рано или поздно он покинет Белый замок, вернувшись к прежней жизни, так надо оставить после себя если не наследника, то плоды, принесшие добро окружающим.

Он с едким сожалением понял одну крайне неприятную вещь: часть этих людей прибилась к Лодовико по причине недальновидной и разрушительной политики Трех Храмов, где давно уже процветало бездействие по поводу многих накопившихся во всех слоях общества проблем – и прежде всего, в дворянской прослойке.

Синомбре действительно устал. Его радовала и поддерживала Бьянка – как пение первых птиц, возвещающих о весне после долгих месяцев белого безмолвия на просторах севера Сумары. Но угнетала мысль о том, что это нежное и прекрасное создание придется оставить – возможно, инсценировав собственную смерть и разбив ее маленькое сердечко раз и навсегда. Если бы не возможная опасность для жизни и свободы друзей в театре, Марко был готов сделать непоправимый шаг – дождаться мессира Армандо и отказаться от всего. А дальше хоть галеры, хоть суд при Совете, Эолова башка с этим всем…

Он только что закончил свежую правку-сфумато на монументальном полотне Лодовико Ди Йэло Первого. Подступал серый утренний сумрак, за окнами падал снег, погасли свечи в мастерской. Прибираться будет очередной глухонемой верзила, раз уж Руфино нет… Приступ раздражения вызвало новое письмо с красной печатью, все с тем же предвкушением встречи – уже сегодняшней. Как быстро пролетело время! Марко пожалел, что рядом нет бутылки вина, вспомнил о завалах таковых, которые Руфино выносил из спальни Лодовико, – и от злости на самого себя двинул кулаком в стену, прикрытую гобеленом.

Раздался треск. Гобелен сполз вместе с толстым куском мальванской перламутровой штукатурки. Создавалось ощущение, что она наложена слоями, не одновременно. Под ней обнажился гладкий камень стен. А на нем…

Синомбре почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Он запер дверь, схватил скребок и уже не мог остановиться. За час он очистил практически всю стену от штукатурки. И вся она, от пола до потолка, была исписана рядами слов, как будто неведомый узник считал дни своего заключения год за годом.

Рука Лодовико выводила эти строки, ряды и столбцы, состоящие из одного-единственного слова. И если в самом начале это был аккуратный и прилежный почерк, то ближе к концу буквы прыгали и дрались за место на стене, как будто рождались под рукой пьяного.

«Устал…»

«…устал…»

«Устал!»

«У…С…Т…А…Л…»

Глава 16

Совет да нелюбовь

В самом деле, Инез пришлось смириться с расспросами своей новой госпожи, которая хотела знать так много – и, разумеется, о своем муже. Больше ей было не к кому обратиться, а Инезилья хоть и ворчала, но все-таки отвечала. Пожилая экономка держала дистанцию со всеми, прежде всего с прислугой, сумев поставить себя так, что слушались ее беспрекословно, как и самих хозяев. Она также владела бытовой магией и, возможно, ее суровое сердце (ко всем, кроме мэйс Анны) растаяло именно тогда, когда смущенная Бьянка попросила дать несколько уроков. Девушка проводила вечера в зимнем саду, неизменно разговаривая с бесчувственной свекровью, как будто та могла слышать обращенные к ней слова или внимать содержанию читаемой вслух книги.

Урок бытовой магии сегодня проходил на кухне.

– А вы, мэйс, как будто довольны жизнью? – в свою очередь спросила Инез, исподволь поглядывая на тонкие пальцы девушки, совершающие идеальные движения, которые вплетались в заклинание Проворной кухарки, одно из самых хитрых, ибо с его помощью можно было заниматься приготовлением нескольких блюд одновременно. Кухонная утварь и продукты начали двигаться в затейливом хороводе. Вот тут взбивались яйца с ромом и сахаром, рядышком раскатывалось тесто, в которое заворачивалась маковая начинка, поодаль нарезался тонкими ломтиками сыр… Но когда был задан вопрос экономки, все это едва не рухнуло на пол, потому что Бьянка отвлеклась.

– Да, – коротко ответила она, и это было бы истинной правдой во всем, кроме открытой Лодовико правды о поступке Лусии, после чего Бьянка полдня проплакала, принимаясь писать письмо подруге и бросая его.

Письмо она все же написала, но ответа не получила.

Она помедлила, а затем снова запустила хоровод действий всех предметов, задумчиво добавив:

– Если бы я знала раньше, какой он…

– Непутевый сын, какой же еще, – вздохнула Инез. – Слышу, он очень переменился после того, как едва не отдал Эолу душу. Не знаю, возможно ли такое. Не обольщайтесь, мэйс…

Бьянка вздрогнула, снова будучи вынуждена сосредоточить повышенное внимание на заклинании.

– Но ведь вы его не боитесь, так? – спросила она и закусила губу в ожидании ответа.

– Чего мне бояться. Я ухаживаю за тем единственным существом, к которому он привязан. Был, по крайней мере. До появления тут вас, мэйс.

После недолгого молчания и окончательного сворачивания макового рулета, готового к выпеканию, Бьянка не выдержала.

– Инез! Расскажите, как… я не знаю, как спросить… Слухи о том, что Лодовико стал причиной смерти брата…

– Вот у него бы и спросили! – Пожилая женщина сердито отвернулась, занявшись беспорядком, что устроила на кухне осваивающая заклинание мэйс Ди Йэло.

Она была довольна ученицей, но не ее расспросами, и все-таки скупо выдавила несколько слов.

– Драки мальчишек в детской – обычное дело. Лодовико завидовал старшенькому, Джованни, что тот знал мать совсем другой, успел застать ее полностью живой, а не скованной этой колдовской мерзостью, что на ней лежит. Не знаю, почему не вмешивался их отец, он как будто даже поощрял соперничество и ссоры. У Джованни тоже был повод – он видел, что Лодовико талантливее его, он даже в подметки брату не годился! Они с самого раннего детства вели себя будто неродные.

– Ну а потом?..

– Ах, какая вы любопытная, мэйс! Я знаю только то, что знают все. Прилюдная ссора во время весеннего карнавала в Селоне. Обмен угрозами, затем примирение с вином и шумной гульбой. Лодовико нашли рядом с телом брата, крепко спящим. Оба перебрали накануне вечером, да один не проснулся, отравленный ядом.

– Но ведь…

Инез махнула рукой, стряхивая в фартук остатки муки со стола.

– Никакого «но». Были бы улики какие серьезные – храмовники и Магистрат бы не оставили это дело. А так вроде и он, ничего не помнящий, расправился с братом, а кто ж еще, они вдвоем пили. А вроде и не он – при нем не нашли ничего со следами яда. Не подтверждено – не опровергнуто, но молва пошла и закрепилась. Да так, что поговорка про «последний стол у Ди Йэло» прижилась намертво.

– А вы не верите? – с надеждой спросила Бьянка.

– Не мое дело верить или нет, мэйс. Я тут для другого, а остальное мне безразлично вовсе. Я состою при госпоже Анне еще с тех пор, как она вышла замуж. Цветочек был – навроде вас, а потом оно вон как…

Женщина вздохнула и тыльной стороной кисти смахнула со щеки некстати скатившуюся слезу.

– А… – Бьянка глубоко вдохнула, прежде чем продолжить расспросы. – А похищенные девушки? Я так много слышала об этом.

– Какой мужчина не бегает за юбками! – передернула плечами Инез и заторопилась. – Я тоже много слышала. Дыма без огня не бывает. Только здесь я не видала ни одной. Не донимайте меня больше, мэйс. Ваш муж – вот у него и спрашивайте. Мне пора к мэйс Анне, она уже слишком долго одна.

– Инез! – Бьянка удержала экономку за руку, легонько пожимая ее в знак признательности. – Спасибо вам за урок! И последний вопрос… Мэйс Анна выходила замуж… по любви?

Кажется, это стало полнейшей неожиданностью. Пожилая женщина рассмеялась, качая головой и обнимая девушку в редком для нее душевном порыве.

– Ох, как же вы, сударыня, молоды! Брак по любви – для простого люда, а для таких, как ваша белая косточка, это роскошь. Молю Терру, чтобы ваш-то брак сложился, может, в нем непутевый сын наберется ума. А что до мэйс Анны, то да… Редкое везение, с Армандо они друг другу приглянулись, сватовство и все такое как раз по любви было. Это она сама поведала. Женились они сразу после того, как она отказала другому. Отказала со смехом, прилюдно, потом жалела, что так с ним обошлась, письмо написала с извинениями, да поздно было. Пропал, видно, уехал подальше в сердцах, да и сгинул, не вынеся ее каприза.

Голубые глаза Бьянки широко распахнулись от удивления.

– Печальная история. Как же звали этого несчастного?

Экономка покопалась в своей памяти, но, похоже, как и в кладовой, содержавшейся в идеальном порядке, там оставались только свежие продукты воспоминаний, годные к употреблению в положенные сроки.

– Я тогда только-только поступила к ней в компаньонки. Место хорошее, люди тоже. Она со мной держалась как с сестрой. Жених тот был знатен, но не богат, да и не в том дело. Мэйс Анна говорила, что боится его, боится до дрожи.

– Почему же?

– Мол, руки его способны сотворить из одного корня и шелковые ленты для свадебного букета, и петлю палача. И он сам не увидит разницы. Вот как, это я помню! Правда, сама я его никогда не видела. Был ли он красавчик, как Армандо в молодости, не знаю…

Женщина заторопилась к своей госпоже – подступало время ежедневного массажа. Она уже поставила ногу на порог кухни, где Бьянка самостоятельно вынимала из печи готовый маковый рулет.

– О! Гвидо его звали! – воскликнула Инез, которая, как многие в пожилом возрасте, радовалась ожившим в памяти образам. – Точно. Гвидо.

Марко приходил в себя долго. Он не знал, что думать по поводу этих надписей на стене. Они как будто взывали о помощи, они тревожили душу. Что хотел сказать Лодовико? Кому он это писал? Синомбре обыскал все углы мастерской и нашел бутылку красного галантского. Откупорил и смотрел на нее минут пять, понимая, что делает многие вещи по шаблону почившего Лодовико – выражение чувств, какие-то действия и вот сейчас – попытка залить вином душевное смятение. Он плеснул вина только на донышко кубка – так, чтобы промочить пересохшее горло.

Чтобы руки были хоть чем-то заняты, он собрал остатки штукатурки, развел обычные известковые белила и густо замазал ими всю стену. В его голове крутились обрывки многочисленных разговоров с мессиром Армандо, где в единую карусель слились образы родителей, обвинение отца, поступок дяди, до сих пор кажущийся невероятным, недомолвки самого Ди Йэло-старшего, люди которого, как давно стало казаться Марко, могут быть причастны к лесному происшествию с Руфино. Кто-то пытался заставить слугу замолчать – но почему бы не убить его сразу?

Эоловы персты… А не ищет ли мессир Армандо эскиз той неведомой картины Лодовико, которая просто-напросто была у него под носом в течение нескольких дней, но он так и не смог ее увидеть?

Сфумато аркано?[22]

Об этой разновидности магии Марко знал, но не смог освоить, не хватало мастерства и учительской руки. Вы думаете, что это за пустое место на стене в конторе богатейшего банкирского дома? Вам кажется полной безвкусицей голая стена, в то время как хозяевам по карману украсить ее хотя бы гобеленом? Не обольщайтесь, там вполне может находиться полотно, невидимое для нежелательных глаз – и не осязаемое на ощупь. Его как бы нет. А на самом деле там изображен вход в хранилище. Просто видим – и ве́дом! – он одному банкиру и некоторым проверенным его людям. Все, утритесь, господа воришки, вам туда никогда не попасть.

Неужели Лодовико прятал набросок от собственного отца?!

Руфино посвящен в эту тайну, и мессир Армандо догадывается о чем-то, потому что для начала оставил слугу в замке, а потом попытался добыть сведения, но что-то пошло не по плану? Тогда Руфино тоже нужен ему живым. Или… был нужен, потому что Армандо уже узнал от него все, что хотел?

– Донателло! – заорал Марко так, что, скорее всего, слышно было от подвалов до чердака в каждой из башен.

Васко примчался быстро, даже обогнал своего Трезора.

– Мессир? – обеспокоенно спросил он. Марко заметил, что тот одет так, как будто собрался выехать куда-то в дорогу, вон и шапка на голове.

– И куда ты? – рыкнул Синомбре.

– Куда обычно, – удивился вассал и вполне искренне, – проведать мать рыжего олуха и здравие его самого. Я ведь каждый день мотаюсь в Невадо.

– Ну, и еще раз мотнешься, извини, – буркнул лже-Лодовико. – И не делай такие глаза, достал уже. Да, я извинился! Видимо, было бы лучше, если бы я съездил тебе по шее!

С неизменной своей ухмылкой Васко ответил, что рукоприкладство было бы куда более предсказуемым, но поступки мессира не обсуждаются.

– Я бы хотел поехать с тобой, но обещал, – Марко поморщился, – отцу не покидать замок две недели. Еще три дня. Руфино кто-то охраняет?

– Да, конечно. По двое, пасут соглядатаев вокруг дома, но виду не подают. За кого ты меня принимаешь? – обиделся Донателло. – Никто не интересовался пока, никто не крутится рядом. За лекарем тоже присмотр.

– Принимаю за ответственного исполнителя. И это не шутка. Но мне надо, чтобы ты сделал вот что…

С интересом Васко наблюдал, как сюзерен неуловимо быстрыми и отточенными движениями рисует на бумаге серию картинок черной тушью.

– Эх, – Васко вздохнул, – а я так не смогу. Ты мастер, Лодовико, но я ни рожна не понял, зачем это все?

– А ты присмотрись. Считай это зашифрованными вопросами. Покажешь Руфино одну картинку за другой. Зрение-то у парня в порядке, а картинки разумеют даже малые дети. На какую отреагирует – отложи. Не знаю, умеет ли он рисовать, но ты-то учился сфумато. Помнишь, как ставят руку в школе?

Донателло от души хлопнул себя по лбу. Да, движения руки ребенка подхватываются и направляются рукой мастера, наложенной поверх детской ручонки. Ребенок пытается что-то изобразить, пусть даже схематично. Мастер ведет его, потом рисунок может быть доработан.

– Лодовико, ты многого хочешь, – медленно проговорил Донателло. – Ты забыл две вещи. Во-первых, я не умею ничего, я к этому не стремился. Во-вторых, у меня нет Печати, я не имею права.

– Как мастер сфумато, я беру полную ответственность на себя. Я дал тебе задание как рыцарь Храма, это первое. А второе – рисунок доработаю я сам. Только начни. Хотя бы попробуй. Я в тебя верю.

Удалялся за дверьми звон шпор на пару с собачьим лаем. Марко дернулся было вслед – пора навестить Анну, пора хотя бы поздороваться с женой, он ведь ее не видел со вчерашнего вечера, с того момента, как заперся в мастерской. Но нет, нужно найти две вещи… И если одна совершенно очевидна, то как искать вторую, Синомбре не имел понятия.

Среди безукоризненного порядка, царящего меж расставленных в мастерской полотен, он пытался отыскать два: первое должно было служить порталом в тот самый охотничий домик на Северо-западном плато (раз уж мессир Армандо обмолвился, что туда есть постоянный портал, то пейзаж непременно сыщется), а второе… Есть ли оно вообще? Где могла назначать встречи любовнику Лусия Ди Эстелар? Это тоже должен быть портал, вряд ли для встреч Лодовико каждый раз проезжал туда-обратно по два десятка миль, но куда портал ведет… Раз удавалось сохранить тайну для всех окружающих, то только так. Тайное место не иначе прямо в замке Ди Эстелар, чтобы не возбуждать подозрений выездом Лусии. Нужно воспользоваться приглашением мэйс Лусии, но Эол упаси и все его ветры, не для любовного свидания.

Нужно поставить точку в этих отношениях. Лодовико больше нет. А тот, кто на его месте, не хочет продолжать.

Марко не забыл о честном слове, данном Армандо. Он не собирался его нарушать. Он обещал, что из Белого замка никуда не выйдет и не уедет – так и будет, ведь порталы откроются в само́м замке. Лукавство? Да. Методами же Ди Йэло-старшего!

Как искать нужную картину, Марко примерно представлял. Все произведения в мастерской заносились Лодовико в специальный каталог, где напротив каждого номера были выведены сведения: назначение, дата создания, название. Часть полотен была закреплена в рамах, они не покидали этих стен, вроде той картины Ди Йэло Первого, которая подвергалась правкам каждую зиму. Тут находились и все отработанные события по поручениям Совета, хотя их было не так много, и без Лодовико в Третьем Храме хватало «дождеплюев» и простых мастеров. Среди таких картин в рамах следовало искать и постоянные порталы – во Фьоридо и Селону прежде всего, в те величественные здания при Магистратах каждой из столиц, где собирался Совет в соответствующие времена года. Все тут. Тут же и постоянные личные порталы семьи Ди Йэло, разрешенные Командором Третьего Храма, – в несколько точек на Ледяных пустошах, в том числе на Северо-западное плато. Номер и абзац в каталоге, место в соответствующем ряду в мастерской. Никаких трудностей. Только навестить это загадочное плато, ставшее местом смерти подлинного Лодовико, надо не в одиночку, а все-таки с Донателло. Ко всем постоянным порталам, естественно, прилагался и обратный выход – сюда, в покои Лодовико, прямо в мастерскую. Этот холст небольшого размера был аккуратно свернут и упакован в кожаный футляр с удобной для ношения на плече лямкой. Не забыть бы взять его с собой в нужный момент.

Но где искать какое-то подобие портала в то место, где происходили встречи с Лусией Ди Эстелар? Совершенно очевидно, никто такого разрешения дать не мог, но Марко и не сомневался в том, что храмовники втихаря пользуются своими умениями без всяких запросов в Совет или хотя бы к Командорам. Как они это делают, творят ли сфумато другой рукой, на которой нет Печати Леонардо, или маскируют незаконные порталы под видом сфумато аркано? В последнем случае, конечно, Марко ничего не найдет, ибо оно было предназначено только для глаз самого Лодовико Ди Йэло.

– Где же оно и как может выглядеть? – бормотал Марко себе под нос, копаясь в бумажных альбомах, цилиндрических футлярах со свернутыми полотнами и кипах эскизов в папках.

Он потратил впустую три часа. Временну́ю точку в поисках поставила Бьянка, которая, набравшись смелости в очередной раз, перешагнула на новую ступеньку отношений с мужем, не дожидаясь проявлений его внимания и постучавшись к нему в мастерскую. Его ждал завтрак; честно говоря, Марко был уверен, что устал и ни на что не годен после бессонной ночи, своей находки на стене и бесполезных поисков, но…

Жена попросту убрала кружева в области декольте, так смущавшего ее в первый день в Белом замке, а потому завтрак начался куда позднее, чем мог бы. А потом Марко сделал то, что так нравилось Бьянке, – для него не составляло труда несколькими росчерками пера в привычной книжице запустить под балдахин кровати диковинных полупрозрачных птиц, бабочек и экзотические цветы, порхающие в завораживающем танце. Только вот нужно было заменить блок страниц, предыдущий закончился. И когда после визита к Анне Ди Йэло Марко занялся отделением бумажного корешка от кожаного переплета, то едва не выронил книжицу из рук.

Ну конечно! Кому бы пришло в голову трогать личную книжку для набросков и текущих мелких работ? На внутренней стороне переплетной крышки, под уголком тисненой тонкой кожи виднелся совсем маленький рисунок. Такого Марко никогда не видал, он даже не был уверен, что сможет повторить сей уровень мастерства, но воспользоваться точно сможет. Рисунок шилской тушью изображал кисть женской руки – тонкую, изящную, протягивающую довольно большой ключ филигранной работы с фигурной бородкой другой руке. Мужской. Ничего необычного, так символически изображают на рубашках гадальных карт тайную любовную связь. Но если задержать взгляд, смотреть не отрываясь, то черная тушь линий дрогнет и поплывет, ключ окажется в мужской руке, а рисунок изменится, разворачиваясь в трехмерную картину какой-то небольшой, чисто убранной комнатки.

Лодовико Ди Йэло носил портал к любовнице с собой.

Этот день был долгим и насыщенным не только для Синомбре. Донателло, прискакав в Невадо, первым делом направился вовсе не в домик матери Руфино. У него была назначена встреча – нетрудно догадаться, с кем и для чего. Восковые оттиски, снятые с нескольких замочных скважин, послужили для изготовления ключей, нужных Мартине на первых порах. Двери, которые они отпирали, вели из кухни и зимнего сада туда, куда намеревалась проникнуть бывшая воровка, – на разные уровни башни мессира Армандо. Ну а там Мартина надеялась на свои многочисленные отмычки, ловкость и гибкость, а также способность пролезть в самую узкую щель.

– Я проведу тебя в Белый замок, Шапочка. – Донателло даже не заметил, куда шустрая особа спрятала то, что он ей отдал, как бы ни старался следить за ее ручками. – Догадываешься, как нужно одеться? Я не позволю никому распускать руки в отношении тебя, скажу, что ты моя женщина на пару ночей, но надо быть готовой и к чужому вниманию. К тому же на половине старого мессира есть охрана, у дверей в его личные покои как минимум. Может быть, я смогу отвлечь кого-то из них, сейчас старший Ди Йэло в отлучке, но… Гарантировать успех не могу. Если тебя поймают, мне крайне тяжело будет объяснить странное поведение особы, которую я привел в замок для собственных утех.

– Мне не нужны хозяйские сундуки с добром. В таких делах я не новичок и не стану рисковать понапрасну, – моментально ощетинилась Мартина. – Я справлюсь. За кого ты меня принимаешь?

– Что-то я часто слышу этот вопрос, и не только от тебя. Ну я же вычислил тебя, когда ты начала крутиться около меня второй день подряд.

Справедливое замечание. Девушка фыркнула и отвернулась.

– Тогда и не помогал бы. Сами бы справились, без тебя.

– Уже не могу, красотка…

Сильные руки обвили тонкую талию, и несколько минут длилось молчание, сопровождающее затягивающий обоих долгий и вкусный поцелуй. Вокруг с лаем прыгал неугомонный Трезор, норовящий урвать и свою долю внимания от кудрявой девушки, понравившейся псу никак не меньше, чем хозяину.

– А стоит ли такого риска хозяин вашего театра, а? – спросил после сладкого поцелуя неудавшийся рыцарь.

– Так ведь это друг, Донателло, – терпеливо объяснила Мартина. – Друг! Ради такого друга можно сделать что угодно.

Затем несколько обиженный Трезор был выставлен за дверь, потому что у его хозяина и кудрявой черноволосой девушки нашлось общее приятное занятие, логично завершившее такой сладкий для обоих поцелуй.

Размышляя над словами Красной Шапочки, Васко переступил порог домика матери Руфино, где конопатый слуга вполне хорошо себя чувствовал, вот разве что по-прежнему не владел даром речи и столь же плохо понимал чужую речь. Донателло предстояло непростое занятие, над которым он корпел до следующего утра, основательно вымотавшись сам, утомив Руфино и совершенно не зная того, что происходило в это время с мессиром, давшим вассалу такое оригинальное поручение.

Марко между тем получил то самое приглашение, о котором говорил мессир Армандо, – в Совете его ждали завтра в полдень, для чего нужно было воспользоваться порталом. Он вел в Магистрат во Фьоридо, а точнее, в ту его часть, которая называлась La Morada Del Arte[23]. Естественно, нужно было явиться в парадном облачении. Если есть запросы и предложения, надлежало изложить их на бумаге в максимально краткой форме и передать капелланам или мелким служкам при Командоре своего Храма.

На Совет положено являться безоружным и без постороннего сопровождения. Почему так? На этот счет мессир Армандо тоже предупреждал с коротким сухим пояснением:

– В таком месте, где правит грифель и кисть, оружие является оскорбительным предметом. Ситуации случаются всякие, горячие головы нужно остужать, не доводя до ссоры. А еще бывают аресты – прямо на месте.

Перед этим мероприятием надо было как следует выспаться. А накануне… Предстояла встреча с мэйс Лусией, и вот туда-то Марко и не думал пойти безоружным. Кто знает, нет ли там ловушки – но если не пойти, то поток писем с красной печатью так и не прекратится, а Синомбре с лихвой хватает двойной жизни, чтобы присовокупить ко всем запутанным обстоятельствам еще и любовницу мертвого рыцаря.

– …Матушка, вот опять! – одна из служанок в замке Ди Эстелар, дочь повара и горничной в господских покоях, прибежала и в ужасе потянула мать за рукав.

– Чего тебе, Дория?

Девушка была напугана и не пыталась этого скрыть. Она до предела округлила глаза и перешла на шепот:

– Как ты думаешь, мессир барин знает, – так она называла Орсино Ди Эстелар, – что сестра его – ведьма?

Мать испуганно охнула и хлопнула дочку по руке.

– Глупости! Вот, снеси чистое белье куда надо и не мешай мне. И не болтай чушь, если не хочешь, чтобы выгнали.

– Но… – девушка не унималась, – я не впервые слышу голоса из комнатки на чердаке, рядом с той, где барышня держит почтовых голубей. Ее голос, да и мужской тоже. Это бывает достаточно часто, когда барина нет дома. Дверь всегда заперта, а порой оттуда доносятся такие звуки, как будто… двое любят друг друга. А иногда наша мэйс заходила туда ближе к вечеру – а выходила и вовсе из спальни в своих покоях! Ее платье было в беспорядке, шнурки на корсаже разрезаны или порваны. Не иначе колдунья, ходит куда-то на шабаш, а там…

Вот тут родительская рука щедро отпустила подзатыльник.

– Тише! Ты что, не знаешь нашу мэйс?! Лучше молчи.

– А сегодня, вот только что… – Дочь повара и горничной стремилась вытряхнуть все новости, ибо держать их в себе никак не возможно, они выкипят наружу, как травяной взвар из чайника, а матери-то можно, та не выдаст. – Снова были голоса! Без охов и вздохов, только барышня кричала и визжала на весь чердак, ругалась на кого-то… Потом рыдала. Не знаю, матушка, что там было, но кажется, я хочу искать другого места, пусть с меньшим жалованьем, но поспокойнее.

Поспокойнее не вышло. То есть это Марко был спокоен и вежлив. Но только он.

– Ты жив! – Дрожащие от истомы руки обвили его шею, алые губы оказались близко от лица.

Лусия была ненамного ниже Ди Йэло-младшего, и – надо скрепя сердце согласиться – пригласи она Марко Синомбре, например, на приватный спектакль совсем недавно, он бы и не подумал избежать объятий этой поистине прекрасной женщины. Она была великолепна и чувственна. Но сейчас… Синомбре как будто воочию видел каждую черточку ее души, проступившей наружу, как проявились бы скверно закрашенные дефекты портрета, от которых пытался избавиться неопытный живописец.

Злость.

Потребность легко и без зазрения совести вымещать дурное настроение на ком угодно.

Вероломство.

Лусия не пыталась казаться кем-то другим перед тем, кого считала своим Лодовико. Что, могла бы стать ему достойной парой, или они расстались бы, наигравшись друг другом до отвращения?

– Раздень меня, – шепнули алые губы. – Я вся горю…

Контраст с чистой и нежной Бьянкой, стыдливой, но радостно готовой к открытиям в близости, был разителен.

– Лусия, – Марко медленно отвел от себя ее руки, – выслушай. Я… многое изменилось. Я не тот человек, которого ты любишь. Все теперь иначе. Я готов просить прощения у твоих ног за разбитые ожидания, но это наша последняя встреча. Спасибо за то, что предупредила о Первом Храме, я буду начеку.

А дальше… Недоверие, недоумение – все эти чувства мэйс Ди Эстелар, как и все пребывающие в гордыне натуры, не привыкшие встречать на своем пути препятствий, выплеснула наружу в считаные секунды. И тяжелая сцена, во время которой ее крики проникли за крепкую дверь, не замедлила последовать. И мольбы чередовались с угрозами и яростью так же легко, как Лусия меняла выражение лица при переходе от разговора с братом к помыканию прислугой и всеми, кто стоял ниже ее.

– Как ты мог! Я, между прочим, регулярно рискую своей репутацией, копируя для твоего отца бумаги Орсино!

«Однако такие подробности мессир Армандо мне не сообщал…»

– Дурочка Бьянка? Вот чего я от тебя не ожидала! – шипела брюнетка. – А о любви с болью, которая тебе по вкусу, она знает или до этого еще не дошло? Или ей пришлось по нраву тоже? Кто бы мог подумать!

С такой фурией Марко еще не приходилось иметь дело. Он был знатоком женской натуры – но не до такой степени, а капризы своих артисток на главных ролях гасил в зародыше, – но это была работа на опережение. К тому же он никогда не позволял себе интрижек в театре. А у Лодовико все-таки была связь с мэйс Ди Эстелар, и сейчас красавица не понимала ни холодности любовника, ни желания порвать с ней раз и навсегда.

– Я убью ее! – выкрикнула Лусия в адрес Бьянки, уже плохо себя контролируя и нацеливаясь Марко в лицо ногтями. И вот тогда он применил одно-единственное известное ему средство из бытовой магии, освоенное в детстве благодаря матери.

Как-то ему не приходило в голову пользоваться им, все-таки девчачье занятие. Заклинание «замри-птица». Гоняться за курицей по двору весело, но если надо быстро принести ее на кухню, то лучше остановить на месте.

Синомбре даже сам не смог бы сказать, как это вышло. Вместо несуществующей курицы на месте замерла мэйс Ди Эстелар, даже кудахтнуть не успела. Сколько должно длиться это оцепенение? Кажется, минуты три.

– Между нами все кончено, мэйс, – сказал Марко. – Не думайте, что дело в вас. Вы прекрасны и достойны куда лучшего мужчины, нежели я. Дело во мне. Прощайте.

Уходя через развернутый из футляра портал, он вернулся к себе в мастерскую и первым делом намертво замазал черной тушью рисунок на внутренней части крышки переплета. Все, никаких ключей и тайных свиданий. Как отреагирует мессир Армандо? Да все равно. Разумеется, Синомбре не мог видеть, как закончилось действие заклинания. Не мог слышать рыданий униженной Лусии Ди Эстелар, которая не останавливаясь выговаривала между всхлипываниями одно и то же:

– Ты поплатишься за это, Лодовико… клянусь Террой, поплатишься…

Глава 17

Об устройстве мира

Марко собирался на заседание Совета. С декоративными пластинами доспеха он обошелся куда ловчее, чем в день свадьбы. Он не стал отвлекаться ни на что другое, сосредотачиваясь на крайне важном мероприятии и собираясь прибыть за час до начала, дабы на месте собраться с мыслями и обвыкнуться в незнакомой обстановке. Совет бывает два-три раза в год и длится обычно двое суток, пока не завершатся положенные торжественные церемонии и не будут решены все насущные вопросы.

Марко не знал, что Донателло вернулся в Белый замок под утро – да к тому же не один, а с какой-то хихикающей жеманной прелестницей, накрашенной в стиле «вырви-глаз». Яркие и откровенные детали ее наряда тоже не оставляли сомнений в роде занятий. Выслушав положенную долю грубых шуток в свой адрес и откровенных предложений девушке, которая могла бы заработать еще больше после того, как ее отпустит Донателло, парочка уединилась в комнате Васко и затихла. Никто их не беспокоил – дело молодое, да к тому же, кроме самого мессира Лодовико или его отца, замечаний Донателло никто и никогда бы не сделал.

Когда и как девчонка покинула Белый замок, никто не заметил. Разве что несколько часов спустя Де Рио подмигнул Васко:

– А где вертлявая кошечка, что была с тобой? Передумал делиться?

– Я ее выпроводил вон, – наморщил нос Донателло. – Ее умения не стоят и одного гольдано, так что, с моей стороны, подсунуть ее кому-то из вас было бы не по-дружески.

На том и кончилось дело. Никто не обратил внимания на одну из служанок для черной работы, чье лицо и платье были перемазаны сажей. Инез бы обратила, у нее была цепкая на лица прислуги память, она знала всех наперечет, и старых слуг и новых. Но девушка не попалась ей на глаза. Экономка была рассержена пьяной выходкой негодного любимца младшего мессира, этого Донателло, который зачем-то полез задирать глухонемых верзил Армандо в родительской башне.

– Уж я все расскажу!

Возмущению почтенной женщины не было предела, но оба мессира на момент инцидента в Белом замке отсутствовали, а жаловаться мэйс Бьянке по данному поводу было как-то нелепо.

До этого происшествия перемазанная сажей служаночка занималась массой разных дел, нигде долго не задерживаясь – ни в птичнике, ни около выхода на задний двор, вынося ведра с помоями из кухни. Побывала, кажется, везде. Покрутилась на глазах и исчезла.

Она всего лишь ждала отвлекающего маневра своего сообщника и верной союзницы всех воровок – ночной темноты.

Грандиозное здание Ла Морада дель Арте, Обители Искусства, поражало своим великолепием. Среди архитектурного ансамбля, занимаемого всеми службами городского Магистрата, оно представляло собой редкостную жемчужину, образец величия и архитектурного гения. И вместе с тем создавало впечатление живого творения человеческих рук, возводимого на протяжении нескольких поколений. Как наружная, так и внутренняя облицовка стен была выполнена в соответствии со сложным геометрическим рисунком из мраморных панелей разного цвета – розового, зеленого и белого. Главный фасад с его стрельчатыми фронтонами и окнами-розами с изумительной работы витражными стеклами, можно было рассматривать бесконечно, взор восхищенного наблюдателя цеплялся за все новые и новые детали. И конечно, при выходе с любой из трех улиц, символизирующих дороги Трех Божеств, можно было видеть примечательную деталь – огромный восьмигранный параболический купол, возвышающийся над Главной сумарийской капеллой[24].

В летней столице Сумары была своя Ла Морада, которую начали возводить на полвека позже. И собирались достроить не раньше чем через те же полвека, так что Совет всегда собирался во Фьоридо.

Марко никогда не был внутри – ни в первый свой приезд в зимнюю столицу, ни во второй. Он не подходил к Ла Морада дель Арте ближе чем требовалось для визита в соседние здания, когда приходилось бегать по чиновникам Магистрата с различными надобностями. Говорят, каждый житель Сумары, какого бы он ни был звания, просто обязан хоть раз в жизни посетить Капеллу, дабы узреть труд поколений мастеров, работающих над незавершенными фресками росписи. Марко избежал этого до сих пор – и конечно же им двигала подспудная обида на все Храмы. На тех, кто вольно или невольно был причастен к осуждению Диего Салазара и смерти матери. На тех, над кем Марко втайне посмеялся, преступив закон и пользуясь сфумато в своих целях. Он даже не раздумывал, вправе ли поступать так, строя свою жизнь на обмане.

Вот и получается сейчас, что ушел совсем недалеко от мессира Армандо, тоже поступившего по собственному усмотрению и с памятью о сыне, сейчас погребенном в безымянной могиле. А также с чувствами Бьянки, которая останется одна и, возможно, будет выдана замуж повторно. И еще с племянником того человека, который навел порчу на мэйс Анну и него самого (в это Синомбре никак поверить не мог до сих пор).

«Далеко ли ты ушел от него, Марко Салазар-Синомбре? Думал жить нечестно, но никому при этом не делать зла, и ошибся. Видно, одно неотделимо от другого, обман и зло…»

В период заседания Совета в огромное здание не пустят никого из посторонних, будь то хоть император Шилсы или галантский кесарь, если вдруг они решили бы покинуть свои теплые края ради выражения почтения Совету и визита в суровую зимнюю Сумару. Рейтары из стражи Магистрата, в парадных мундирах, строго охраняли все входы, от главного до боковых. Солдат много и они тут единственные люди с оружием.

Марко шагнул вперед, зная, что за спиной схлопнулся портал. Обратный у него с собой – вот он, в кожаном футляре на плече. Скоро здесь соберутся тридцать пять подобных гостей – в парадном облачении, в цветах своих семейных стягов, с такими же или похожими футлярами на плече или под мышкой. Рыцари Трех Храмов, потомки тех, кто справился с черной магией про́клятой династии чернокнижников, отстояв будущее мира и сам мир. Может быть, кого-то из храмовников посещают те же крамольные мысли, что закрались в голову Синомбре – о том, как потомки великих людей измельчали за какие-то двести лет, а высокое искусство, способное изменять жизнь к чему-то лучшему, светлому и прекрасному, выродилось сплошь в самолюбование, тщеславие и выяснение отношений.

Сейчас Марко стоял в одиночестве в гулкой тишине непомерно огромного зала, боясь даже вздохнуть. Он поднял голову, рассматривая доступные фрагменты фресок, давно свободные от строительных лесов. Их было много, две третьих площади купола. Здесь отражалось устройство мира и его составляющие – как в обычной живописи, так и в привнесенных элементах сфумато, призванных акцентировать внимание на важнейших деталях.

Все сущее, весь мир, как есть, обволакивала хрустальная сфера. Она была прозрачной, такой тонкой, будто стенка мыльного пузыря, и вместе с тем имела прочность стали. Она защищала планету от многих бед, приходящих с просторов бесконечности, кажущейся безмятежной и ласковой в сиянии сотен светил и их созвездий. Но если бы не сфера, звезды стали бы безжалостными убийцами, неся невидимые, сжигающие все живое лучи вкупе с вселенским холодом. Однажды защита сферы была-таки пробита, и с этими-то последствиями и справлялись маги из рода Ди Йэло, привыкшие укрощать холод взмахом кисти.

Под сферой процветала жизнь – от небесной оболочки до потаенных уголков океанских глубин. Здесь каждому нашлось место, будь то крохотные насекомые, люди или же птицы и звери. Каждому отводилась своя ниша, каждый строил свою ступень лестницы, убегавшей в беспредельные дали, к светлому Небесному Храму. В глубине земной тверди залегало раскаленное ядро, находящееся в непрестанном движении, как в общем и вся планета внутри сферы. Не обошлась фреска и без изображения высших таинственных сил, что распоряжаются судьбами живого и неодушевленного мира. Может быть, Три Храма и отказались от других богов, но своим они уделили важное место – образы Пана, Терры, Эола как бы перетекали друг в друга, периодически проявляясь в каждом из изображенных руками живописцев объектов. Они были светлыми и радостными, несмотря на всю скрытую и грозную мощь своих стихий, но имелся и четвертый образ, находящийся в противовесе всем остальным.

Отец обмана и зла. Нечистый. Темная субстанция, норовящая прорваться через те же элементы рисунка, где только что появлялись законченные и оформленные образы высших сил. Тьма как будто пыталась стереть и вывернуть наизнанку все, что было достигнуто предыдущими усилиями творения. Но ей не давали шанса это сделать.

Была в росписи еще одна впечатляющая деталь-сфумато, неожиданно открывающаяся перед зрителем, впавшим в оцепенение от пробуждающего слезы подлинного восторга. Фреску внезапно прочерчивали сполохи быстро пролетающих образов. Золотисто-белые – ангелы – помогали высшим силам. Они прикрывали руками горные селения от камнепадов, поддерживали женщин в родах, спасали моряков среди грозного пенного океана. Практически невозможно было рассмотреть и зафиксировать в памяти их облик – так часто менялись и неуловимо исчезали их прекрасные одухотворенные лица, чаще всего женские. Но были и другие – обезличенные сгустки шипастого мрака, носители хаоса, разрушающие все, до чего могли дотянуться, – демоны.

Центр непрерывного движения не был виден глазу. Он лишь угадывался в виде неподвижного стержня и имел название «Equilibrio». Равновесие, или, как часто говорили сами храмовники, Гармония. Высшим же проявлением Гармонии Три Храма полагали…

– …Кьяве Доро[25], дети. Смотрите внимательно. Не отрывайте глаз от черной точки на планетарном ядре. Смотрите не мигая, и вы узрите то, что изобразил гениальный мастер.

Марко повернул голову на звук. Фреску комментировал густой певческий бас мессира Бентозо, а дети, к которым он обращался, были ученики второй ступени школы при Третьем Храме. Подростки, уже прошедшие первые классы приучения к усидчивому и кропотливому мастерству, неотделимому от врожденного таланта. Присмиревшие и оставившие позади внушительную часть своих детских шалостей. Не иначе сам Командор давал заключительный урок перед тем, как эти дети будут держать первый в своей жизни зимний экзамен. И кто-то покинет школу после него, потому что не сможет воплотить задание на бумаге или холсте.

Синомбре поклонился Раймундо Бентозо и получил вежливый кивок головой, а ученики заторопились с ответными, куда более низкими поклонами мессиру рыцарю. И тут же все уставились в точку, на которую указал Командор. Туда же не мигая смотрел и Марко. И вот постепенно, как будто из внешнего угла собственного правого глаза смотрящих, на фреске начало проявляться изображение. Сначала оно было похоже на поток золотистых искорок, сливающихся в волшебном, непостижимом танце. Искры сплетались в струйки, мягким шлейфом окутывающие все элементы огромной картины. Достаточно моргнуть – и наваждение исчезало, как будто осыпаясь пеплом.

– Золотой Ключ сумарийские маги-сфумато ищут с незапамятных времен, дети, – продолжал Бентозо. – Многие сейчас предполагают, что это всего лишь метафора, обозначающая совершенство. Никто не знает, как он выглядит. Возможно, он обретает форму по наитию – ту форму, что задумает нашедший его. Но древние манускрипты утверждают, что Ключ имеет конкретный и точный вид, как мерцающее облако, заключенное в непроницаемый стеклянный сосуд без выхода, и конкретное же местонахождение. Его можно использовать один раз, после чего должно пройти длительное время, чтобы субстанция Золотого Ключа сконцентрировалась и собралась снова. Им давно никто не пользовался, и как это сделать, доподлинно неизвестно, но употребить его силу можно двояко – и для великого добра, и во зло, а потому важно отличать одно от другого. Для этого вы учитесь не только мастерству, но и контролю над собой, дабы чувства не мешали вам оценивать дела, поступки и явления с позиции чистого разума. Не все из вас захотят – или смогут – остаться на этом пути, да будет так…

Мощный голос Раймундо Бентозо плыл под сводами Капеллы.

– Но вы должны помнить, что вполне можно уйти с пути Трех Божеств в обычную жизнь. Это достойно! Не обязательно становиться мастером-сфумато, получить Печать Леонардо или лелеять мечту о рыцарском стяге. Достаточно быть хорошим человеком, любящим мужем, добрым и справедливым отцом. Да хоть выбрать труд простого живописца до конца дней своих, труд, который будет честно кормить вас и детей ваших! Но будет страшным и непоправимым поступком, если вы свернете на путь темной магии и чернокнижия, частью которых является уродливое отображение реальности, искажающее и подвергающее сомнению суть вещей и предметов.

И тут Марко стал свидетелем такой формы урока, которая в младших классах школы при Третьем Храме ему и не снилась. Раймундо Бентозо владел кистью так, что ему не было нужды прикасаться ею к холсту. Образы рождались прямо в воздухе, подчиняясь движению сильных мужских пальцев, держащих сухую, без всяких намеков на краску, кисть.

– Можно быть плохим художником. Можно быть талантливым живописцем. Можно не уметь ничего, но стараться выучиться… И только чернокнижник вложит в свой труд странную фразу: «Я художник – я так вижу». Мастер изобразит фигуру атлета во всем блеске физической мощи, рельефа мускулов, экспрессии движения. Он не нарушит принципов золотого сечения и гармонии человеческого тела, пусть даже с какими-то изъянами и недостатками. Их может не быть у атлета, но они присутствуют в образах стариков, калек, несчастных, придавленных физической хворью. Боль, старость, утрата здоровья – это ведь тоже часть Эквилибриума, Гармонии, жизни в целом, никто из нас не уйдет от них, но… Чернокнижник изобразит не это. Он рисует уродства, не имеющие отношения к реальным проявлениям жизни. Детородный орган на лбу. Глаза на плечах. Исковерканные лица, вытянутые и плоские, без малейшего намека на объем. Несуществующие пропорции. Противоестественные изгибы тела. Ломаные линии и острые углы, несовместимые с существованием плоти – и духа в этой плоти, потому что для него нет места в насмешке над творением высших сил. А если места для духа нет – оно заполняется пустышкой. Демонической сущностью. Тем, что несет хаос.

В гулкой тишине рождались под кистью Бентозо странные и страшные фантомные образы, не имеющие ничего общего ни с гармонией, ни с красотой, ни с каким-либо подлинным смыслом. От них веяло тревогой, ужасом и тоской. Застыли в молчании ученики. Застыл Марко. Такого он никогда не видел – и не хотел бы видеть.

…Нечеловеческие лица с кровавыми провалами вместо рта и глаз. Проколотая булавками и лежащая в неестественной позе детская кукла-марионетка – как мишень для черного колдовства, призванная погубить дитя. Изуродованные животные, превращенные в злобных тварей. Растянутая в безмолвном крике человекоподобная фигура. Корявые разноцветные кляксы, призванные служить портретами. Куски тел людей, перетекающие в фрагменты тел животных или какие-то предметы, также имеющие неестественную форму[26]…

– Мастер напишет портрет прекрасной женщины. Пусть это будет дама в богатом наряде, пастушка в простеньком платье или обнаженная персонификация богини Терры, выступающая среди опадающего цвета вишни в конце весны. И все, кто смотрит на портрет, увидят историю или самих образов, или моделей, которые служили для их создания. Они восхитятся либо ужаснутся. Чернокнижник изобразит красавицу в объятиях крылато-хвостатой нечисти, давая понять, что и противоестественное соитие с полуживотным или демоном возможно – стоит только захотеть. Чернокнижник вывернет тело женщины, изломав его под разными углами, превратив в нелепое и вызывающее жалость подобие человеческой фигуры, у которой руки растут из поясницы, рот расположен где-то на углу челюсти, а кожа непонятного цвета. Это выглядит хуже, чем разлагающийся труп. И самое страшное, что будь перед нами просто художник, желающий эпатировать и привлекать внимание, не имея должного таланта либо мистифицировать зрителя! Но это чернокнижник, желающий творить темную магию. И темная магия воплотит все эти картины в подлинное сфумато, исказившее и сгубившее человеческую плоть, а вместе с ней порой и дух, вытесненный из тела очередным демоном… Я только постигал мастерство в те дни, когда такое вот сфумато неро изуродовало сотни живых существ, среди которых были ни в чем не повинные люди.

Дети замерли, внимая Командору кто с вниманием, кто с подлинным ужасом. Марко же находился где-то между теми и другими, потому что только сейчас понял истинный смысл слов мессира Армандо. Каким чудовищным трансформациям подверглись некогда и храмовники, и члены их семей, во что их превратили… Грешно так думать, но, похоже, Ди Йэло с его изувеченной рукой практически повезло, он легко отделался!

Раймундо Бентозо заканчивал свою речь. Последнее, что он сделал с помощью художественной кисти (очевидно, это и был его собственный, особый магический артефакт), – махнул ею, и тотчас пропали все страшные картины, а в сумрачных нишах огромного зала вспыхнули десятки свечей, к которым никто не прикасался.

– Помните о тех, кто пострадал во имя борьбы с темной магией. Храните в душах огонь созидания. Не пытайтесь насмехаться над замыслами высших сил, сотворивших мир, природу и вас в ней, пребывающих в Гармонии. Боритесь со злом, не давайте ему шанса родиться на холсте под вашими пальцами.

Шелест шагов по гладким мраморным плитам. Это два учителя-мастера увели перешептывающихся детей, а в огромном опустевшем зале остались двое – Командор Третьего Храма и один из его рыцарей.

– Примите мое истинное восхищение вашим талантом, мессир, – почтительно и искренне произнес Марко, имея в виду манипуляции Бентозо с кистью. – Полагаю, добиться такого уровня было непросто.

– Не преувеличивайте мои достоинства, сын мой, – прозвучало в ответ. – Все случается в свое время, а творческий мозг никогда не работает лучше, чем в тех ситуациях, когда требуется немедленное действие. Вот так было и у меня. Оставалось несколько секунд на то, чтобы создать имитацию подломленной опоры моста, дабы по нему могли проехать груженые телеги. Я не знаю, как это вышло, но иллюзия опоры продержалась минуту, что позволило сохранить жизнь десятка людей.

Марко невольно вспомнил свой собственный случай с перчаткой-артефактом. «Немедленное действие…»

– Вы рано прибыли, сын мой. – Синомбре почувствовал на себе испытующий взгляд Командора, но так и не смог распознать в нем все оттенки настроения собеседника.

– Да. Я хотел…

Синомбре не договорил фразу, потому что понимал, насколько странной она покажется. Хотел рассмотреть фрески Капеллы, потому что раньше не представилось случая? Бред! Да Лодовико должен был их видеть десятки раз!

Но Командор-то успел проследить за направлением взгляда своего рыцаря, невольно обратившегося туда, где по обычным фрескам вновь пробежали сполохи сфумато – ангелы и демоны. Бас Бентозо произнес слова, услышав которые, Марко непроизвольно вздрогнул.

– В Главной сумарийской капелле есть и свои легенды. Кто-то утверждает, что эту подвижную часть сфумато, которую никто не в силах повторить, создал сам Гвидо Алмазные Пальцы – тридцать четыре или тридцать пять лет назад. Не знаю, правда ли это. Тогда я был семнадцатилетним глупцом и находился на грани вылета из школы из-за собственной лени и бесконечных шалостей. Смог взять себя в руки только после того случая с опорой моста.

– А сам Гвидо? Знали ли вы его лично, мессир Раймундо?

– Нет. Не всем дано счастье знать великих. Мне кажется, из тех, кто были знакомы с мастером Гвидо и общались с ним на короткой ноге, в живых остался разве что ваш батюшка, мессир Армандо. Несколько лет назад Совет намеревался обновить галерею портретов самых выдающихся мастеров сфумато, пополнив ее изображением Гвидо – хотя бы по памяти тех, кто его знал. Но не смогли найти никого. Потрясающий воображение печальный случай, ибо лик Гвидо Алмазные Пальцы теперь для потомков утрачен. Ни одного портрета нет.

«Ну да, по понятным причинам Армандо Ди Йэло отказался участвовать…»

Но не это известие взволновало Марко. Казалось невероятным, что в живых не осталось ни единого человека, кто хотя бы поверхностно помнил Гвидо. Ни одного живого свидетеля?

Между тем Раймундо Бентозо сменил тему разговора:

– У вас есть предложения, адресованные Совету, сын мой? Или вы уже передали их кому-то из капелланов?

– Нет. – Марко медленно покачал головой. – Я не знаю, как мог бы воспринять Совет мои предложения и насколько они согласуются с внутренней политикой Храмов.

– Любопытно было бы послушать.

Синомбре уже пожалел, что брякнул о предложениях, не подумав, но лицо Раймундо внушало симпатию и было таким простым и открытым, что Марко решился и высказал все, что его смущало. Он упомянул и невмешательство рыцарей в сферы деятельности друг друга там, где все проблемы мог бы запросто уладить землевладелец. И неразумно высокие налоги на отдельных территориях, которые никак не регулировались тем же Советом. И (эти слова вырвались сами) элементы высшего посвящения в рыцари, требующие безжалостных действий по отношению к кому-то другому.

– Чем же, мессир Командор, отличается жестокое наводнение или град в Галанте, призванное наказать строптивого местного кесаря, от того же сфумато неро? – горячился Марко. – Сколько страданий принесет он простому люду в другой стране, ничем не провинившемуся перед жителями Сумары? Рыцарство многократно дискредитировало себя, не сделав ничего, чтобы помочь капарийцам и не выпустить Красную Смерть в атаке на материк, не взявшись как следует за обнаглевшее южное дворянство, изничтожающее друг друга и своих крестьян по законам кровной мести… Сколько еще примеров нужно, мессир?

Он понял, что зашел в высказываниях слишком далеко, и смог постепенно выровнять свою короткую несдержанную речь, сгладить острые углы и смягчить очевидное. Раймундо Бентозо бросил на собеседника быстрый как молния, но тотчас ставший обычным взгляд.

– Я осведомлен о вашем поступке на ярмарке Ларга Ноче, сын мой, – проговорил он, неподвижный и величественный в своем белом с серебром облачении, будто мраморная статуя из Капеллы. – По моему разумению, поступок вполне достойный, хотя идет вразрез со всем, что я слышал о вас ранее.

Марко стиснул зубы, удерживая неподвижное и невозмутимое выражение лица.

– Я рад, что поговорил с вами лично, сын мой.

– Я тоже, мессир. Позвольте удалиться?

С надлежащим поклоном Синомбре сделал шаг назад, но тут же замер, потому что Раймундо разрешения не дал. Его бас стал суровым, как будто вбивающим слова в качестве гвоздей в податливые деревянные доски.

– У меня две серьезнейшие жалобы на вас, мессир Лодовико Ди Йэло. Первая – от Консалво Де Лаго, утверждающего, что ваш поединок с его братом не был честным, ибо Томазо нанесли завершающий удар в спину. Вторая – от Орсино Ди Эстелар, который в ярости требует немедленного суда над тем, кто обесчестил его сестру, совершив насилие. Оба обвинения поступили сегодня утром, и они слишком серьезны, дабы не реагировать. Вы что-то хотите сказать?

Вот тебе и… А что тут скажешь?

Марко вздохнул.

– По поводу обращения младшего Де Лаго могу добавить, что в своей попытке докопаться до истины он совершил нападение на моего вассала, да еще в недопустимой форме, использовав в качестве орудия слежки и того же нападения сову, подчиненную магии, а затем пытаясь создать стихийный портал. Двойное нарушение Устава и… – тут у Синомбре вырвались не самые приличные слова, заставившие подпрыгнуть домиком командорские брови. – И пусть кое-кто… э-э-э… утрется! По поводу же второго обвинения…

Он сдержал вздох, понимая, что смертельно оскорбленная Лусия теперь решила мстить, причем в крайнем варианте, нарываясь на открытый скандал и не считаясь с семейной честью.

– Вот тут мне сказать нечего. Если последует вызов от Орсино, я его приму.

– Довольно поединков! – резко бросил Бентозо. – Жизнь рыцарей принадлежит Храмам. Идите, сын мой, и постарайтесь в эти два дня не давать мне и другим Командорам повода для огорчения вашим поведением. Мы будем разбираться в происходящем. Будьте готовы предстать перед комиссией Совета по первому требованию.

В последних словах Марко почудилось нечто больше, чем намек на претензии, предъявленные Консалво и Орсино. Некий непонятный акцент на слове «разбираться». Что хотел сказать мессир Бентозо? Марко молча поклонился и снова отступил на шаг, собираясь покинуть Капеллу, и теперь Командор отпустил его.

Марко поднял голову, в последний раз взглянул на вновь ожившие фрески в верхних уровнях росписи купола… и едва не вскрикнул от неожиданности. В лике одного из ангелов, чей золотистый образ промелькнул перед изумленным взглядом Синомбре, угадывались черты Анны Ди Йэло – такой, какой она могла быть в расцвете своей красоты в годы молодости.

Ночь действительно подруга всех воров. Мартина проникла на один из уровней башни мессира Армандо через отдельный вход в зимнем саду, где она пряталась длительное время. Оттуда она смогла попасть в ту часть покоев, что отводилась Анне Ди Йэло и ее верной компаньонке, оставшись незамеченной. На вооружении у отважной девушки был примерный план, набросанный рукой Донателло, – корявый план с кучей белых пятен, поскольку Васко не имел понятия о планировке помещений, он только мог указать на уровни этажей и ведущие к ним входы. И еще набор отмычек; парочка из них была обработана уникальными заклинаниями бытовой магии, за что бывшая наставница Мартины, Урсула, поплатилась свободой и окончила свои дни в тюрьме. Мартина была одета в мужское платье, сплошь темно-серое, а особая обувь из замши специальной выделки гасила звук шагов. Лицо прикрывала темная ткань. Девушка двигалась бесшумно, практически сливаясь со стенами или деталями интерьера.

Ее целью было отыскать любые следы пребывания Марко Синомбре в этой части Белого замка. Она обследовала все доступные помещения, прислушиваясь и приглядываясь, пользуясь безымянным запрещенным бытовым заклинанием, дающим невидимый свет. Он позволял видеть вокруг себя контуры предметов и не давал возможным зрителям рассмотреть саму движущуюся фигуру Мартины. Да ее никто и не видел.

Сама она тоже ничего не находила из того, что могло бы вызвать интерес и дать понять, что тут побывал Марко. Прошло три часа, надо было потихоньку возвращаться, скоро утро, замок оживет, закопошится прислуга… Разочарованная Мартина пыталась утешить себя тем, что отрицательный результат тоже результат. Нужно продолжать поиски точек соприкосновения Синомбре и семьи Ди Йэло в другом месте. Но где?

Внезапно ее чутких ушей коснулся какой-то шорох. Девушка замерла.

«Показалось? Или…»

Все стихло. Показалось. И тут шорох раздался снова – за спиной, он шел от ближайшей монолитной стены. Что? Мартина живо повернулась и, как во сне, увидела контуры проступающей на стене двери – там, где ее не было и быть не могло. В зазоре между полом и дверным полотном проступила золотистая полоска. За дверью был свет! Не думая, что делает, в каком-то оцепенении Мартина протянула руку, толкая эту дверь, делая шаг вперед… и провалилась в большой полутемный зал, где действительно был некий источник света, разгорающийся все ярче.

Но ночная гостья смотрела не на него. Она озиралась в ужасе, который прокатился по коже волной холода, бил в глаза, сковывал неподвижностью конечности. Девушка закричала – но крик был недолгим, потому что мир для нее погас, сменившись непроглядной тьмой.

Глава 18

О семейных тайнах

Два дня заседания Совета стали для Марко действительно серьезным испытанием. Надо было следить за каждым своим шагом и словом тоже. Командоры (не только Бентозо, двое других тоже были относительно новыми в Совете лицами, сменив своих предшественников в последние полгода) рассаживали рыцарей по местам довольно-таки разумно, так, чтобы находящиеся в конфликте персоны не могли видеть друг друга напрямую, не отвлекались бы от важного процесса. В зале Совета, гораздо менее торжественном и скромно оформленном по сравнению с другими помещениями и даже ученическими мастерскими Обители Искусства, ни на чем не мог задержаться взор – белые оштукатуренные стены, строгие линии, много света из окон. Единственным украшением можно было считать уменьшенные копии рыцарских стягов, связками расставленные вдоль стен. Рыцарям не было позволено заниматься посторонними делами и пользоваться своими личными книжицами для набросков, разве что в тот момент, когда требовалось что-то записать по поручениям или итогам Совета.

Но перерывы-то в работе имелись, и вот тогда-то, несмотря на то что очередность выхода из зала тоже была строго регламентирована, случались некоторые казусы, хотя до открытого выражения неприязни дело не доходило. Марко столкнулся-таки в дверях с Орсино Ди Эстелар.

Жесткий удар плечом в плечо, быстрый шепот:

– Я убью тебя, Ди Йэло!

– Попробуй. Не возбраняется, – сквозь зубы бросил Синомбре, следуя дальше.

Что, объяснять Орсино, что с сестрой его спал кто-то другой? Невозможно.

В ответ он получил ненавидящий взгляд Консалво Де Лаго, который воздержался от комментариев, но взглядом этим высказал все, что хотел. Несладко пришлось красавчику, если Мартина приложила его табуреткой по голове… Всеми силами надо выяснить у Донателло, что именно произошло около домика на плато. Если и в самом деле Томазо был убит подло, в спину, это многое меняет, и долг чести Лодовико Ди Йэло до сих пор не уплачен. А может быть, даже вырос.

Были и другие взгляды, на две третьих неприязненные, но среди них выделялось несколько особых, в которых сквозил какой-то скрытый интерес, совершенно непонятный Синомбре. Так смотрели те, кого мессир Армандо скупо назвал «лояльными семье Ди Йэло». Их было семеро, и по цветам парадного облачения можно было опознать всех. Среди них выделялся один – пожилой мессир Ди Монтанья, рыцарь Второго Храма. Не о его ли владениях говорил Ди Пьетра, когда рассказывал о погибших в горах пастухах? Личность примечательная, не просто самый старший член Совета, а тот, кто оставался им на протяжении последних сорока лет. Он был старше мессира Армандо лет так на пять и относительно немощен, раз уж ему, единственному из всех собравшихся, было позволено посетить Ла Морада дель Арте в сопровождении поддерживающего под руку слуги. Мало того, слуга этот находился практически все время при своем хозяине, даже во время заседания Совета неподвижно сто́я за креслом господина, будто изваяние.

Синомбре исподволь разглядывал провожатого мессира Де Монтанья – до тех пор, пока пугающая догадка не заставила его отвести взгляд и поспешно опустить голову. Рослый плечистый парень с безразличным и отрешенным лицом, не реагирующий ни на что, кроме любых действий со стороны хозяина, общался со стариком посредством языка жестов – точно так, как это делали глухонемые верзилы мессира Армандо!

«Парни становятся бесноватыми. Уходят и не возвращаются…» – это тоже были слова Ди Пьетра, произнесенные после розысков медведя-шатуна. К кому уходят – кажется, есть целых два варианта. Или их больше?

Складывалось ощущение, что невидимая рука шаг за шагом подталкивала Марко к крайне неприятным открытиям. Он чувствовал себя барахтающимся в некоей огромной паутине, где кто-то дергает за нитки, ведя его к цели, будто заколдованного медведя.

Настала беспокойная ночь, проведенная лже-Лодовико в маленькой уютной комнате, такой же, как у всех членов Совета. Раймундо Бентозо отвел мессиру Ди Йэло помещение для ночлега рядом со своим, что служило сдерживающей мерой для нарушения дисциплины любым из рыцарей. Но Марко практически не спал. Мысли в голове у него мелькали всякие. Еще до рассвета и общей, по обычаю, утренней трапезы он покинул комнату для того, чтобы посетить архив, помещающийся в правом крыле комплекса Ла Морада дель Арте. Архивариус, совмещающий эту должность с высокой миссией хранителя библиотеки, не выразил удивления.

– В любое время дня и ночи, мессир, – почтительно произнес этот мужчина средних лет. – Что вы хотите найти?

Марко не зря определялся со своими пожеланиями, ворочаясь с боку на бок в течение половины ночи. Его интересовали вещи, недоступные обычному рыцарству, и уж тем более простым смертным. Он хотел знать о каких-то подробностях дела исчезнувшей с карты Арриды, но…

– Да простит меня ваша милость, – поклонился архивариус, – сие невозможно, Командоры изъяли всю документацию.

– Когда же? – опешил Синомбре.

– Чуть более двух месяцев назад, как только вступил в должность мессир Раймундо Бентозо. Это было его первое распоряжение на новом посту, раз уж его подпись в документе стояла в самом начале, а остальных – ниже, – важно сказал архивариус так, как будто чувствовал причастность к приказам представителей высшего рыцарства. – Что-то еще, мессир?

– Нет.

Растерянный Марко покинул архив, чтобы провести в Совете второй нелегкий день. Он вел себя именно так, как напутствовал Ди Йэло-старший: не вступал в разговоры, не поддавался на словесные провокации, не лез в бурные обсуждения и на все отвечал простыми короткими фразами. Командор Третьего Храма более не обращался к нему, и по итогам заседания Совета мессиру Лодовико не досталось никаких новых поручений, кроме рутинной борьбы с капризами зимы на просторах Ледяных пустошей.

Наверное, это нужно было считать знаком немилости, но Марко никак не отреагировал. Через день должен был выйти срок, назначенный мессиром Армандо, – и вот тогда, по возвращении старика, он рассчитывал на самый серьезный разговор.

– Что с тобой? – беспокойно хлопотала Бьянка, едва супруг успел вернуться ближе к ночи через портал в свою мастерскую, где переоделся, расставшись с громоздким парадным облачением и вышел к ней. – Устал?

Ключевое слово! Было отрадно видеть ее, сжимать в объятиях, слышать ее чудесный голос, видеть, как она ждет его и заботится о нем, распоряжаясь о ванне и позднем ужине, – о том, кому эта забота и нежность по праву не предназначалась вовсе. Если бы можно было сбежать вместе с Бьянкой далеко-далеко, но… скоро ее ждет первый из грядущих ударов – как только станет известно скандальное дело с обвинением, брошенным Лусией Ди Эстелар и поддержанным ее братом.

Это была последняя их спокойная ночь вдвоем – на длительное время вперед. Утро началось с того, что Марко потребовал к себе Донателло с отчетом о том, получилось ли хоть что-то при попытке объясниться с Руфино, и вассал явился сразу, как будто ждал где-то поблизости. Он вошел и встал спиной к окну, за которым занималось сумрачное утро, предвещающее обильный снегопад, так что Синомбре и не заметил, как выглядит Васко. Небритый подбородок и щеки, бледность и круги под глазами, словно у человека, проведшего крайне беспокойную, бессонную ночь, да еще и терзаемого какими-то сомнениями и тревогами.

Донателло выложил на стол в кабинете зарисовки с движущимися схематичными картинками, которые дал ему сюзерен вместе с поручением, а затем добавил к ним ворох других бумаг – частично помятых, с точками, линиями и прочими каракулями.

– Вот. Паново колено мне в поясницу, если я хоть что-то понимаю, мессир! Руфино аж слеза прошибла, так он пытался что-то объяснить. Рукой-то я его водил, да только, по-моему, без толку. У меня к тебе просьба, Лодовико…

Только сейчас Марко понял, что вечно жизнерадостный голос Донателло звучит как-то не так. А затем и вовсе Синомбре чуть не сел, где стоял, потому что Васко медленно отстегнул от пояса ножны, вынул меч, так же медленно опустился на одно колено и протянул сюзерену оружие эфесом вперед.

– Ты можешь срубить мне голову, потому что я сделал скверную вещь без твоего ведома, но сначала выслушай – и сделай то, что я прошу. Я привел в Белый замок женщину, и вовсе не затем, чтобы скоротать с нею ночь. Она хотела проникнуть сюда для того, чтобы разузнать о пропавшем друге…

У Марко все оборвалось внутри, как будто сердце его сжала холодная когтистая лапа.

– …или найти его. Я уже говорил тебе об этой женщине и ее друзьях, спасших меня во время драки с людьми Де Лаго. – Голос Васко предательски дрогнул. – Ее имя, возможно, ничего тебе не скажет. Мартина. Красная Шапочка, запавшая мне в душу, на что я вряд ли имел право, находясь на службе у семьи Ди Йэло. Никакого права я также не имел привести ее сюда, но сделал это, позволив пробраться позапрошлой ночью в башню твоего отца. Я отпустил ее одну, Лодовико, будь я проклят. Я напрасно ждал ее у доступного выхода в зимнем саду, через который Инез приводит туда твою матушку. Мартина исчезла. Она не вернулась.

Клубился утренний сумрак по углам кабинета, растворяясь в белесом свете нового дня, уже начавшего прибывать, возвещая приход будущей весны. Свет всегда следует за тьмой, как и смена времен года, прогоняя ее в положенное время суток, вступая в свои права, давая знать, что тьме не осталось места.

Нигде, разве что кроме души. И сейчас двое мужчин – один коленопреклоненный, второй стоя внимающий его словам, сполна чувствовали след этой тьмы, которая никуда уходить не торопилась.

– Встань, – холодно сказал Марко, и эта холодность была проявлена не по отношению к вассалу, она ледяным ножом резала его самого. – И дай мне немного времени, чтобы собраться с мыслями.

Донателло подчинился. Он видел, следя воспаленными от бессонницы глазами, как мессир Лодовико раскладывает бумаги на столе.

– На какую картинку отреагировал Руфино? – спросил тот, и Васко указал.

– Меч свой забери, я не исключаю, что он может вот-вот понадобиться.

Настало время приоткрыть хоть часть завесы над правдой, которую Марко уже начал подозревать – и прозревать тоже. Насколько поздно? Вот и выясним.

Он раскладывал свои картинки и дорабатывал каракули, сделанные Руфино совместно с неудавшимся рыцарем. Он увидел правду, скрытую семьей Ди Йэло от посторонних глаз. Лодовико бил зеркала, потому что из них на него частенько смотрел кто-то другой, настолько слитый с собственным обликом, что созерцание его вгоняло в тоску и ужас, – как те картины, что показывала ошеломленным и притихшим ученикам всемогущая кисть Раймундо Бентозо. Лодовико пытался заглушить зрелище одним-единственным доступным ему способом – с помощью алкоголя. Это были предположения Марко, фактически подтвержденные онемевшим конопатым слугой. Лодовико давно привлек его к исполнению своего плана, который должен был остаться втайне от всех, включая, прежде всего, мессира Армандо. Руфино пришлось тяжко, потому что старик ведь приставил его к сыну в качестве соглядатая для домашней слежки, а затем оставил для того же, но уже за подменышем. Между двух огней – и сколько бы Руфино выдержал еще? Не имеет значения. Ди Йэло-старший подготовил ему незавидную участь.

А вот и каракули, точки, линии и хвосты. Синомбре сделал глубокий вздох, сосредотачиваясь на предмете, и начал водить грифелем по бумаге под изумленным взором Васко. И тот воочию увидел фрагменты сюжета, о котором Руфино уже не мог поведать словесно. Так же, как не могли открыть рот глухонемые верзилы Армандо, в одного из которых рыжеволосый парень вот-вот должен перевоплотиться.

Армандо Ди Йэло мог сколько угодно обвинять кого-то в чернокнижии, но факт оставался фактом: он сам использовал сфумато неро, причем регулярно и жестоко.

Марко не зря подозревал, что Лодовико применил технику сфумато аркано. Но помимо этого, не давая отцу найти набросок и предотвратить поединок как таковой, он вложил все силы в то, чтобы по возможности запечатлеть предварительный итог битвы с Томазо Де Лаго – выдернуть из будущего, предопределить результат. Руфино не мог бы найти картину в помойке, ибо не выбрасывал ее туда. Он снял покрывало, увидел то, что нарисовано, – и испугался. Рыжий сжег полотно сразу после того, как слугам было разрешено вернуться в покои Лодовико, дабы прибраться и приготовить комнаты к возможному возвращению хозяина. Точнее, возвращению подменыша в роли хозяина. А в ту ночь, когда Руфино расшиб себе голову об пень, он просто-напросто совершил неудачную попытку бегства из Белого замка – и что-то странное и страшное просто сбросило его с седла.

Лодовико Ди Йэло жаждал видеть собственную смерть – он изобразил себя с крест-накрест вскрытой грудной клеткой. Он рассчитывал на это, заведомо совершая некий вариант самоубийства. Стирал и рисовал, снова и снова, добиваясь правдоподобия и делая это аккуратно – так, чтобы не потревожить того, кто смотрел на него из зеркала.

– Почему? – Сухой и надтреснутый голос Марко Синомбре сейчас напоминал старческий скрип Ди Йэло-старшего.

Рука сама потянулась туда, где огнем горели уже зажившие швы страшных ран. Старик ведь солгал, не иначе. Он надел на своего актера не портрет-сфумато живого Лодовико, написанный когда-то ранее, в лучшие времена, а именно посмертную маску, списанную с натуры.

Другой вопрос тоже был обращен к Донателло:

– Ты скажешь мне все прямо здесь или будем тратить время, пройдя через портал к охотничьему домику на плато?

– Кто ты? – в свою очередь спросил тот, осторожно и опасливо, словно ступая по тонкому льду.

Марко поводил головой из стороны в сторону, давая понять, что не ответит. Силенцио. Цена жизни и свободы его друзей. Неужели Лодовико тоже сдерживало силенцио? Что было ценой?

– Хорошо. – Хмурый и напряженный Донателло, решаясь, ударил кулаком себя в грудь. – Только помоги мне найти девушку. Я не знаю, какому Лодовико я клялся молчать даже на смертном одре. Я не вижу его уже давно. Может быть, он – или ты – выжил и стал другим, потому что освободился от страшного бремени. Тот Лодовико, которого я знал… ты… был настолько же измучен сам, насколько мучил других. Ты искал того, кто тебя остановит, – раз и навсегда. Я не знаю, как вы предварительно сговорились с Томазо Де Лаго, сохраняя для всех вокруг внешний вид вражды и взаимной неприязни, я слышал только финальный обрывок разговора перед боем. Когда мы прошли через портал, ты – или Лодовико, которого я знал, – велел мне следить за дуэлью с безопасного расстояния, из окна охотничьего домика. И убраться в любом случае, каков бы ни был исход, а затем сообщить отцу, но именно как о начале дуэли, а не о результате, если я хочу жить.

…Догорал закат. По краям утоптанной снежной площадки были установлены зажженные факелы. Несмотря на холодный ветер и колючий снег, рыцари стояли друг перед другом с непокрытой головой, в легкой одежде, без малейшего намека на доспехи. Грудь Ди Йэло прикрывала только рубашка, на Де Лаго был еще и жилет, но вряд ли для защиты.

– Ты понимаешь, зачем мы здесь? Ты не отступишь от своего решения? – спрашивал чернобородый мужчина, насупившись и тяжело глядя на противника исподлобья. – Еще есть время отказаться и уйти. Я пойму. Ты не должен выжить, если хочешь довести дело до конца.

– Да! – прозвучал твердый ответ Томазо Де Лаго, осеняющего себя охранительным знаком. – Не отступлю. Я исполню долг рыцаря Храма и избавлю тебя от страданий, как обещал. И не только тебя.

– Да будет так. Помни: двойной удар. Мертвое сердце. Чтоб не осталось ни шанса.

Ветер заглушил ответ Томазо, пришедшего на Северо-западное плато умирать вместе с Лодовико Ди Йэло – как можно дальше от человеческих глаз. Зазвенели мечи. И один из великих мастеров клинка в королевстве сделал то, чего ждал от него Лодовико. Он и сам пропускал удары, он получил несколько серьезных ран, доводя тело до состояния полнейшей непригодности для…

– Я видел тварь, вылетевшую из твоей груди! – Голос Донателло понизился до шепота. – Она примеривалась к телу Томазо. До того как стать бесплотной тенью и растаять, она в бешенстве добивала его когтями и своим шипастым хвостом. Я выхватил меч, на это ушло не более секунды, но поздно. На Томазо не осталось живого места – ему уже ничем нельзя было помочь.

– Ты ведь был один?

– Да… мессир. Я ушел через подготовленный портал сюда, и прежде чем пойти к мессиру Армандо, высадил две бутылки галантского, чтобы он отстал с расспросами и не понял, в каком я состоянии. Ты… Лодовико велел держаться от него подальше и быть осторожнее до того момента, как я смогу покинуть Белый замок, не возбуждая подозрений.

– И тогда…

– Он взял трех своих прихвостней, – поморщился Донателло, – и сразу отправился туда.

Все становилось на свои места. И Консалво Де Лаго мог бы предъявлять свои претензии о нечестном поединке одному-единственному человеку – или тем, кто его сопровождал и действовал по его указке. Кажется, Васко наконец тоже это понял. Он выхватил кинжал и располосовал себе ладонь. Кровь закапала на белые плиты пола.

– Клянусь своей кровью и душой моего отца, ушедшего к Небесному Храму, я не добивал Томазо Де Лаго.

– Я знаю, Васко.

Кто же это сделал, нанеся поверженному рыцарю удар в спину? Мессир Армандо утверждал, что слышал последний вздох. Он не носит меч. Не иначе отдал приказ кому-то из своих верзил, как будто по шаблону нарисованных, теряющих волю и речь со слухом в придачу. Когда таким же станет Руфино? Кем станет сам Синомбре через некоторое время? Какую участь готовит старик для рожденного Бьянкой наследника? И где он сам сейчас…

Надо найти Мартину. Копия документа о силенцио дорадо не сгорела, значит, девушка жива.

– Собирай моих людей. Всех. Кто не готов драться – пусть уматывают. Двое же мне нужны немедленно, будет отдельное поручение. А потом мы взломаем эту башню.

Двое – это Беллини (кто знает, как пойдет дело, но мальчишке всего семнадцать, умирать пока рановато) и Ван Гот (хватит с него отрезанного уха, к тому же, оказывается, у него две дочери в Галанте, кто-то должен обеспечить их будущее, хотя бы взявшийся наконец за ум отец, не прикасавшийся к спиртному с ярмарки на Ларга Ноче).

– Вы сопроводите мою жену в имение ее родителей. Немедленно. Не обсуждается, – коротко приказал им Марко и повернулся к испуганной и ничего не понимающей Бьянке. – Одевайся. Торопись без всяких сборов. Я не стану ничего объяснять. Все, что ты можешь услышать обо мне в ближайшее время, как минимум наполовину будет правдой, и не самой лучшей. Я не знаю, чем закончится сегодняшний день, но желаю, чтобы ты была в безопасности.

– Но…

– У меня нет времени тебя уговаривать. И помни, что я сказал тебе про мэйс Лусию. Держись от нее подальше.

Растерянная Бьянка отчаянно и бесполезно сопротивлялась, умоляя хоть что-то объяснить, когда муж нес ее к экипажу, укутанную в ту самую меховую накидку, в которой привез ее в Белый замок после погони. Следом семенила служанка, старавшаяся держаться от мужа хозяйки (не иначе окончательно сбрендившего) на приличном расстоянии. Когда обе девушки оказались внутри, он запер дверцу и ушел не оглядываясь.

Мэйс Бьянка пребывала в оцепенении лишь то время, которое требовалось для преодоления расстояния примерно в две мили. Потом она оттолкнула служанку, растиравшую госпоже виски ароматической жидкостью, с непонятно откуда взявшейся силой сорвала со стенки серебряный вензель монограммы Ди Йэло, обдирая костяшки пальцев, а затем ударила тяжелым украшением прямо в стекло в дверце возка.

– Назад! – с непередаваемой стужей в голосе сказала она, когда экипаж остановился и, привлеченный звоном разбитого стекла, юный Беллини сунулся выяснить причину. – Я требую, как жена вашего хозяина. Едем назад, ибо, клянусь Террой, в противном случае я перережу себе горло этим осколком.

И правда, один осколок она выломала из рамы и очень ухватисто держала в своей нежной ручке, не рискуя порезаться сквозь варежку из овчины, свернутой мехом внутрь. Что такого прочли на ее решительном личике трое мужчин – Ван Гот, Беллини и кучер, никто наверняка не сказал бы, но они подчинились хозяйке Белого замка.

А в это время в замке происходило то, о чем вполне можно сложить легенду – такую же мрачную, как и ореол тайн, давно окружавший эти места.

Марко и его люди – точнее, люди Лодовико – не стали тратить времени на поиск обходных путей. Верзилы мессира Армандо в схватке стоили каждый троих, и крови пролилось достаточно, но главное было достигнуто. Вторжение не коснулось той части башни, где металась перепуганная Инез, стремившаяся непонятно от чего защищать госпожу – потому что не знала, что происходит. У массивных темных дверей еще кипела схватка, там слышался голос Донателло, а на самом верхнем уровне башни блуждал прорвавшийся туда Марко – вместе с псом Трезором, которому предварительно дали понюхать ту самую вязаную красную шапочку. Ошибки быть не могло, Марко эту шапочку узнал. Сейчас он не видел никаких признаков предполагаемой обсерватории астромага, о которой лгал Ди Йэло-старший, не находил никаких следов пребывания Мартины.

До тех пор, пока не заскулил Трезор, усевшись перед монолитной стеной, затем встав на задние лапы и обнюхивая эту стену. И тогда перед мужчиной и псом прорезались в сером камне контуры несуществующей двери с золотистой полоской под ней. Из-за двери, как и в памятную ночь в палаццо Оттавии, раздался властный старческий голос:

– Входи, Марко Салазар! Мы всего лишь поговорим по душам.

Марко потрепал пса по лохматой голове.

– Беги! Ищи хозяина.

А потом Марко вошел. Поначалу он не увидел ничего, только какой-то округлый источник золотистого света на бронзовом треножнике, почти напротив двери. Вокруг громоздились продолговатые предметы – похоже, холсты и на простых подрамниках, и на мольбертах, в рамах. Не видя обладателя голоса, Марко резко спросил:

– Так где вы, мессир Армандо? Когда вы вернулись в Белый замок? По каким душам мы будем говорить, душа-то еще у вас есть? Когда именно и за что вы прокляли свою жену и лишили свободы воли собственного сына, ставшего вместилищем для демона – и вряд ли добровольно?

Раздался короткий надтреснутый смех. Со странным оттенком горечи, совершенно непонятным Синомбре.

– Я вернулся позавчера, тайно – чтобы закончить все, что хотел. Раньше, чем планировал, потому что достиг желанной цели. Думал, придется идти к ней годами, и готовился к этому, но первая же попытка принесла плоды. Вернулся как раз в тот момент, когда в мои покои прокралась любопытная кошечка, которой тут не место. Касательно Лодовико… Я поначалу не был доподлинно уверен, чей он сын, иначе избавился бы сразу. Наверное, окончательно понял, что мой, недавно, только тогда, когда начал наблюдать за тобой. Вы действительно похожи в манере поведения, вплоть до одинакового выражения чувств, родственную кровь не обманешь. Когда я убил Армандо, чтобы сделать себе посмертную маску-сфумато, Анна могла ходить в тягости на самом раннем сроке, еще до того, как я овладел ею. Понять сложно… Джованни вот не был моей плотью и кровью, и однажды я нашел подходящий способ от него избавиться.

Синомбре почувствовал, как кровь буквально застывает в жилах.

– Что…

Снова послышался старческий смех, но уже без горечи, с нотками торжества.

– Помнишь, я говорил тебе, что я один-единственный, кто знает правду о Гвидо Алмазные Пальцы, о том, как он умер, и о том, где его тело? Так вот, пришло время тебе это узнать. Ты быстро соображаешь, Марко, я ждал твоих выводов, я в тебе не ошибся, но главного ты пока что не понял.

Из клубящейся полутьмы выступила фигура, подсвеченная золотистым контуром, который был создан светящимся шаром на треножнике.

– Я давно умер для всех, мальчик. Ты хороший актер, но играешь в этой жизни куда меньше, чем я, который исполнял роль долгие годы. Перед тобой – тело Гвидо Салазара в стареющей плоти давно почившего Армандо Ди Йэло. Я возьму себе другую плоть, если захочу, скоро это будет мне по силам. Это я – Гвидо Алмазные Пальцы. Добро пожаловать в семью, племянник.

Глава 19

Кьяве Доро

Если бы крыша Белого замка обрушилась на голову Синомбре, он испытал бы куда меньший шок.

Гвидо! Тот самый дядя, именем которого он воспользовался для фальшивого завещания и не менее фальшивых оттисков Печати Леонардо на картинах. Если это так, то многие ранее высказанные мессиром Армандо суждения и даже недомолвки приобретали совершенно иной смысл. Да взять хоть опознание манеры живописи Диего Салазара и фразу о том, что Гвидо не допустил бы замыленности фона по углам. Но как же рука Гвидо? А как понимать все остальное?

Полутемный зал, в котором находился Марко, как бы пришел в движение. Раздвигались стены, отбегали назад полотна в рамах. Только источник света на треножнике был незыблем. Теперь его стало возможно рассмотреть – замкнутый стеклянный сосуд, округлый, размером чуть больше крупного галантского апельсина. Сосуд, наполненный золотистым мерцающим светом. Можно было даже не задавать вопроса, интуитивно Марко уже понял, что это такое. Как и где добыл мессир Армандо пресловутый Кьяве Доро?

Свет стал ярче. В зале не было ни одного окна – медленно разгорались свечи в массивных канделябрах, да так, что взгляду непрошеного гостя открылись наполненные пугающим смыслом изображения на холстах. Вот простенькая серия монохромных образов молодых, физически развитых парней, так похожих друг на друга – один за другим в ряд, и последним в этой галерее был портрет кого-то, лицом очень напоминающего Руфино. Вроде бы обычные портреты, но, если посмотреть под особым углом, у нарисованных парней исчезали уши и рот, а вокруг головы появлялся хоровод черных мерцающих пятен. Так они постепенно становились глухонемыми и начинали откликаться только на зов магии. Кажется, хозяин замка постоянно пополнял армию своих верных слуг таким нехитрым способом.

Несколько портретов, написанных в той жуткой искажающей манере, с которой знакомил учеников Командор Третьего Храма, – не иначе многие, кто перешли дорогу мессиру Армандо (Гвидо?) и были жестоко изуродованы и лишены нормальной жизни. В этой страшной мастерской были подготовлены и первичные эскизы новых портретов. Всего лишь торопливые грифельные наброски, но при виде их Марко охватил ужас и гнев – он понял, что хозяин Белого замка планирует масштабную акцию вторжения демонических сил, готовя для них возможные телесные вместилища.

Все три Командора. Многие члены Совета и совершенно незнакомые Марко люди. Эскизы женских портретов тут тоже присутствовали – и мэйс Ди Эстелар, и… Увлажнившейся ладонью Марко схватился за рукоять меча на поясе.

В чертах задорно смотревшего с холста наброска угольным грифелем угадывалось личико Бьянки.

– Нет, – прошептал он, чувствуя, как на голове зашевелились волосы. – Нет…

Еще одно изображение, довольно странное. Один набросок поверх другого, да так, что черты двух совершенно непохожих лиц накладывались друг на друга, составляя гармоничное целое. Марко Синомбре и Лодовико Ди Йэло вместе – но это ни в коем случае не завершенное сфумато, а только заготовка. Для чего, долго думать не надо.

Старческий голос только подтвердил догадку.

– Ты выйдешь отсюда таким же, как я сам. Существом на ступеньку выше, нежели обычный человек.

Марко перевел взгляд в глубину зала и увидел это.

Царящий над всей жуткой галереей портрет молодой прекрасной женщины в полный рост. Черные косы, ярко-синие глаза, молочно-белая кожа. Анна Ди Йэло. Портрет мог бы считаться типичным брачным сфумато, если бы не одна особенность. Неведомый мастер заключил его в ауру вязкой полупрозрачной тьмы, окутавшей изображение зловещим облаком. Но самым пугающим элементом было то, что образ на картине как будто пытался вырваться из черного облака – и не мог сделать этого долгие годы, находясь в заточении в двух местах, в собственном живом теле и здесь, в роскошной раме портрета.

Никто и никогда даже не подумал искать изображения жертв сфумато неро здесь, в одной из башен Белого замка. В зале, открывающемся только по желанию его хозяина, настоящего чудовища – Гвидо Алмазные Пальцы.

Рука Марко совершила непроизвольное движение – и меч покинул ножны.

– Спрячь его, мальчик, – раздался голос, в котором прорезались какие-то металлические, нечеловеческие нотки. – Это против меня уже бессильно. А скоро будет бессильно и против тебя тоже, и против любого, кто так или иначе мне нужен. Осталось совсем чуть-чуть. Я больше не допущу того безобразия, что устроил Лодовико, лишив себя жизни! Наивный Руфино полагал, что от меня можно скрыть что-то, – но я наконец-то покопался в его голове так, как счел нужным. Неожиданно вышло с медведем – думаю, изгнанный из тела демон пытался занять неповрежденную живую плоть и нашел на Северо-западном плато единственное, что было поблизости, – берлогу какого-то хищника, залегшего в спячку. Помнишь, я говорил, что тело животного демон может занять с легкостью? Человека надо готовить, плоть зверя вполне доступна. Надо же, шел к замку, пытался вернуться в привычное место… Вышел на тебя, потому что почувствовал маску знакомого тела.

Марко показалось, что портреты в страшной мастерской задергались в гротескном танце. Мигнул свет Кьяве Доро, как будто Золотой Ключ пытался сбежать из этого замкнутого пространства раз и навсегда.

– Я ведь сказал, у меня – а точнее, у нас, ибо нас много – далеко идущие планы. Ты все узнаешь в свое время, уже скоро. Мне нужен был Дождливый предел непутевой семьи Ди Боске на законных основаниях – эта земля представляла особую ценность, и плод моих изысканий на ней ты наконец-то видишь перед собой. Нельзя было тянуть, новые Командоры мне не по душе, они что-то замышляют.

Темнота по углам замкнутого помещения была практически осязаемой. Старческий голос продолжал:

– Для начала усвой следующее: род Салазаров не афишировал свое наследие, потому что нас запросто могли уничтожить как потомков династии, посягнувшей на привычное устройство мира. Настало время вернуть утраченное! Нас называют чернокнижниками, не пытаясь вникнуть в причины и мотивы поступков. Я говорил тебе не так давно, что чернокнижников могут только уничтожать, а между тем предлагаемое могущество, магия живописи без ограничений и условностей – вот к чему мы всегда стремились! Все, кроме твоего отца, посмевшего пренебречь предназначением. Он очень удачно женился – у твоей матери была совершенно особенная семья. Увы, он отказался мне помогать, но сразу не выдал, как брата. Предложил навсегда покинуть Сумару, иначе он исполнит долг и сообщит Совету. Тогда я сделал все, чтобы убедить его в своей смерти. Он вновь стал опасен, когда я занял место Армандо. Диего хорошо его знал, я не мог оставить твоего отца в живых, но на Анну Салазар и тебя самого у меня были планы. Пришлось их отложить из-за вашего бегства. Анна умерла, а ты и вовсе пропал на долгие годы. Я не уверен, догадалась ли о чем-то твоя мать…

– А как же та самая рука мастера Гвидо в шкатулке?

– Это всего лишь часть тела, – со злостью произнес старческий голос. – Да, было больно и так жаль! Но мне пришлось пожертвовать ею, когда потребовалось отвести от себя подозрения, завершить сфумато тела Армандо с имитацией черного колдовства над ним, чтобы меня оставили в покое. Необходимые жертвы, вот и все…

Голос исходил как будто из всех углов зала. Как только Марко опрометчиво вынул меч, подсвеченная золотистым контуром фигура исчезла, растворившись во мраке. Синомбре обратился к этому голосу, пытаясь хоть как-то сдержать рвущийся наружу гнев.

– Ты говорил, что Гвидо хотел служить искусству и людям!

– Так и есть. Способ служения у каждого свой.

– А как же Анна Ди Йэло? А ее несчастный муж?!

Старческий голос наполнился ядом, смешанным со страстью, на которой не сказались прожитые годы.

– Я предлагал ей целый мир! Я изобразил ее лицо на фреске Капеллы! Это самое великое признание в любви, которое могла получить женщина! А она отвергла меня и насмеялась надо мной, как и этот хлыщ-выскочка Армандо. Я предупредил их, что Анна станет моей в любом случае – она и стала. Она начала догадываться слишком быстро – и я применил сфумато неро. Я хотел наследника, чтобы он стал таким же, как я, приняв в душу и плоть создание хаоса, помогающее творить без опостылевших рамок морали и преображать мир по-своему. Но я действительно совершил ошибку, лишив Лодовико свободы воли. С тобой я такого не повторю. Анна свидетель многого, но убить ее было выше моих сил. Я до сих пор люблю ее. Она будет в полусне вечно, она чувствует лишь то, что оставил ей я. Анна знает, кто я, – и пусть и дальше доживает с этим. А с помощью ухудшающейся с годами репутации Лодовико я создал образ семьи, от которой нужно держаться подальше и никогда не соваться в наши дела. Ты начал все портить своим благородством, пора это прекратить.

Озноб осознания снова накрыл Марко Синомбре подобно снежной лавине. Тот, кто занял место Армандо, действительно заключил силенцио дорадо с собственным сыном, когда тот вышел из нежного возраста, а ценой сделки была жизнь Анны Ди Йэло. Лодовико любил мать и чувствовал страшные узы колдовства, навсегда сковавшие их обоих. Она была единственным существом, ради кого он жил – пока мог. Донателло не зря сказал, что Лодовико, которого он знал, отчаянно искал того, кто после очередной выходки бросит вызов и остановит его раз и навсегда.

На это решился бесстрашный Томазо Де Лаго, истинный рыцарь, не пожалевший собственной жизни, чтобы унести тайну в могилу. Как Лодовико смог скрыть свои намерения от отца и не нарушить при этом силенцио – загадка. Но смог же!

– Где Мартина? – глухо спросил Синомбре, и ответ последовал тут же, в виде полукруга света, упавшего на пол в отдаленной глубине зала.

– Здесь, мальчик. Любопытная кошечка просто спит. Пока. Я не причиню твоей подруге ощутимого вреда, только возьму то, что ей не особо нужно – как не было нужно и другим. Немножко разума, немножко памяти… Зачем все это красивой женщине, она и так хороша. Она все забудет.

Девушки, которых похищал Лодовико… Неужели?!

– Это плата тем созданиям, которые обосновались в нужных телах. Чтобы сидели тихо и не выедали разум хозяина.

– И сколько таких?

Снова смех в ответ. Торжествующий. Марко чувствовал отчаяние, какую-то усталую отстраненность, но вместе с тем как будто нечто, заключенное в светящийся стеклянный сосуд, обратилось к его разуму. Оно позвало – в таком же состоянии обреченного отчаяния, в каком пребывал сейчас он сам, не видя путей к выходу. «Сделай что-нибудь, ты можешь…»

И было очевидно, что этот немой призыв для Гвидо Алмазные Пальцы просто недоступен, в отличие от ворвавшихся в зал других звуков – топота сапог по каменным плитам, собачьего лая, крика Донателло: «Мартина!»

Звуки начали стремительно глохнуть, потому что самозваный хозяин этого зала (и Белого замка в придачу) восстановил каменную преграду, скрывая несуществующую дверь.

– Пути назад нет, мальчик. Золотой Ключ в моих руках. В наших руках. Мы преобразим реальность вместе – и не нужно будет стоять у холста, изгоняя сезонный холод. Не нужно будет ничего, все вот-вот станет иным!

– Нет.

Выпавший из руки меч – со стуком. Мелькнувшее воспоминание о словах Бентозо – о том, как может работать творческий разум в тяжкую минуту. Такое же воспоминание о перчатке на левой руке… Перчатки при себе не имелось, но Марко как будто ощутил ее. Рядом не было ничего похожего на снег или лед, но Марко представил, что есть. Он вскинул руку, отмеченную чужой Печатью Леонардо, ставшей его собственной, – и волна холода вышибла часть каменной стены вместе с несуществующей дверью.

Но, кажется, это действие было именно тем, на что рассчитывал невидимый собеседник.

– Браво, растешь на глазах. Со мной ты пойдешь гораздо дальше, чем Лодовико. Смотри, как надо…

Голос перестал звучать из всех углов зала, он вовсе перестал быть человеческим. Дальнейшая сцена была достойна запечатления на монументальном полотне – если бы нашелся живописец, успевший охватить и перенести на холст все фрагменты закипевшей схватки.

Откуда-то появился десяток глухонемых верзил, в полумраке как будто шагнувших вперед с грифельных набросков, сделанных их хозяином. Они атаковали ворвавшихся в зал людей Лодовико, обтекая самого Марко, подхватившего с пола меч в поисках того, кто все-таки приходился ему дядей, – Гвидо Алмазные Пальцы, ступившего на путь темной магии. Как это произошло и когда – имеет ли значение? Правда ли, что по наследству от короля-чернокнижника, с которым когда-то боролся в числе других рыцарей Лодовико Ди Йэло Второй? Неужели и Марко ему родственник?

Не важно.

Синомбре не собирался становиться таким сам – это главное. Лучше умереть здесь. За его спиной как будто поднялся занавес из звона мечей, из яростных выкриков, из бешеного лая Трезора. А перед ним оказался один-единственный зритель, вмиг предъявивший всю суть создания, нашедшего приют в уничтоженной душе Гвидо Салазара.

Шипастая черная тень метнулась по стенам. Марко напрасно сделал быстрый и смертоносный выпад – острие меча цели не достигло. Синомбре крутнулся на месте, делая второй выпад, – и снова промашка. Шипастая тень гасила свечи, создавая вокруг непроглядную тьму, обвивая этой тьмой портретные рамы, свиваясь в клубок и нанося точечные удары зазубренным хвостом и когтями. И вовсе не по Марко, в отчаянии пытающемуся достать цель. Отлетел к стене Донателло с ужасной раной в правом боку – к нему кинулся пес в попытке защитить хозяина. Упал вечно ухмыляющийся Де Рио, навылет пронзенный одновременно и мечом глухонемого верзилы, и длинным шипом на хвосте мечущейся твари. В живых остались шестеро людей Лодовико, но их теснил маленький отряд слуг Гвидо, как обычно внешне безразличных к происходящему.

«Сделай что-нибудь…»

Золотой источник света взывал, как и прежде.

«Что я могу?!»

«Ты сможешь…»

Внезапно Марко понял: да, сможет. И почему-то понятно как. Он сделал шаг вперед, к бронзовому треножнику, краем глаза с изумлением заметив, что куда-то пропал Донателло, неподвижно лежащий у стены в луже крови, – пропал вместе с Трезором. Это уже не важно. Марко протянул руку, отмеченную Печатью Леонардо.

– Нет!

Уши резанул нечеловеческий крик, и Марко словно обожгло ударом хвоста по лицу, надрывая кожу, затем по ногам. Тварь стремительно теряла форму, возвращаясь в сознание и тело Гвидо, кинувшегося к племяннику с отнюдь не старческой прытью. Марко отшвырнуло в сторону от треножника, но он уже успел схватить стеклянный сосуд, наполненный светом. И бросил его туда, где в облаке тьмы металась заключенная в портрет-сфумато часть души Анны Ди Йэло.

Торжествующий звон бьющегося стекла. Замершие на месте глухонемые верзилы. Тающий покров тьмы в левом верхнем углу портрета Анны Ди Йэло. Шевельнувшаяся на полу и приходящая в себя со стоном Мартина. Безумные глаза мастера Гвидо. Возвращение шипастой тени, восставшей за его спиной и свирепо набросившейся на того, кто не оправдал надежд старшего из братьев Салазаров – как и собственный сын, нашедший способ вырваться из-под власти чернокнижника. Марко сейчас мстил и за искалеченную жизнь Лодовико тоже. Он только успел прикрыть голову руками, чувствуя, как когти вонзаются в плоть. Он смог извернуться, открываясь для нападения, но принимая на руки поток золотистого света, уже начавшего рассеиваться среди полотен страшной галереи. И этот-то поток, будто не знающий поражений меч, сбил с ног и шипастую тварь, и того, кто носил ее в себе все эти годы.

Огрызнувшийся демон успел-таки достать Марко еще раз – в тот момент, когда в зале появились новые лица, выходившие из стихийных порталов, созданных, похоже, в порядке исключения. Командоры Трех Храмов в сопровождении рыцарей, которых они посчитали нужным привлечь к делу в этот исторический момент. Кто позвал их и как? Нетрудно догадаться.

Донателло, впервые в жизни сотворивший стихийный портал в La Morada Del Arte. Собственной кровью, чем же еще… Марко успел это понять гаснущим от последнего удара демона сознанием, как и увидеть действия Командоров, расчехливших свои кисти-артефакты для того, чтобы добить нечисть. Не с помощью оружия, которое не могло нанести урон, как сказал сам Гвидо. Силами магии живописи. Но помощь их уже не понадобилась.

– Ну и семейка эти Ди Йэло, – раздался брезгливый голос мессира Командора Первого Храма. – Что сын, что отец. Похоже, младший убил-таки старшего, если я правильно понял этого Донателло. Добить и сжечь тут все, хватит возни.

Марко ничего не мог возразить, он обессилел и практически потерял сознание, так что не услышал обращенного к нему сурового баса Бентозо:

– Где Золотой Ключ?

И неизвестно, чем бы закончилась сцена, мог ли Командор Третьего Храма впопыхах последовать предложению Командора Первого, но в зал вбежали новые люди. Конечно же это была Бьянка в сопровождении изумленных Беллини и Ван Гота, которым не дали обнажить мечи – их обезоружили прибывшие с Командорами рыцари.

Бьянка кинулась к окровавленному мужу, неподвижно лежавшему у ног Раймундо Бентозо.

– Мессир, прошу! Что бы он ни сделал, пощадите его сейчас! Умоляю!

Ее крик подействовал как лекарство, он вернул Марко из небытия. Мужчина с трудом приподнялся на локте, с сожалением и с болью в сердце отводя от себя руки Бьянки.

– Прости меня, девочка. – Он повернулся к смотрящему сверху вниз Бентозо. – Мессир Командор, я не Лодовико Ди Йэло. Меня зовут Марко Салазар. Я сын Диего Салазара, обвиненного некогда в чернокнижии, и племянник Гвидо Алмазные Пальцы. Если я и убил кого-то, то не отца, а собственного дядю. А Кьяве Доро…

Марко перевел дух, вытирая кровь с лица.

– Вы сами сказали, мессир, его можно использовать единожды – во зло или во благо. Не знаю, что именно я сделал, но все жертвы сфумато неро должны освободиться. Полагаю, срок будет у каждого свой – в зависимости от давности и глубины черного колдовства.

Облегчение после наконец-то высказанной правды было колоссальным. Марко почти воочию увидел – хотя, конечно, не мог, – как превращаются в горстки бездымного холодного пепла два силенцио дорадо, потерявшие отныне свой смысл.

Разбитое лицо, слипшиеся от крови волосы на правом виске, одежда в бурых пятнах, колючая веревка на стянутых за спиной запястьях – вот детали внешнего облика мессира Лодовико Ди Йэло Третьего. Его препроводили рейтары Совета в каземат крепости Магистрата во Фьоридо, куда вся группа попала через портал. Там его освободили от уз и даже принесли таз с теплой водой и полотенце – смыть кровь с лица.

Никто не произнес ни единого слова, ни безразличные с виду стражи, ни сам пленник. С ним обращались вежливо и без рукоприкладства. В верхнем уровне казематов в камерах было светло, чисто и сухо. По всей видимости, по другую сторону одной из массивных серых стен топили камин, потому что стена была довольно теплой. Около нее лежал набитый соломой тюфяк, более чем приемлемый для сна, а сейчас Марко хотелось только одного – упасть и спать, спать, сколько удастся. Его шатало от усталости. Марко исчерпал все силы, выдохся. Напряжение последних дней давало о себе знать в полной мере. Но после нехитрой процедуры умывания (серьезных травм нет, так, колотушки и ободранная опухшая физиономия) он все-таки осмотрел помещение. Одна стена отсутствует, вместо нее решетка, уединиться тут невозможно. Штукатурка на стенах неровная, комковатая и бугристая – специально чтобы на ней невозможно было сделать качественный правдоподобный рисунок, хотя бы нацарапать его и сбежать. Кривая кладка каменного пола в щербинах, выбоинах по той же причине. Рисовать, естественно, тоже нечем, кроме собственной крови, как сделал это Донателло, но корявый набросок пальцем на такой поверхности не позволит даже намека на сфумато.

Марко волновала не столько его судьба, сколько Бьянка, Мартина, Васко, будущее театральной труппы, а также несчастная мать подлинного Лодовико, для возвращения в нормальную жизнь которой теперь есть все шансы. Но когда она придет в себя? Неизвестно, сколько времени понадобится для того, чтобы очистить ее портрет от черной ауры. Но Анна Ди Йэло все равно узнает страшную правду – ее сыновья мертвы. Оба. Ей больше незачем жить, кроме как вспоминать прошлое и понимать, что стала жертвой.

Так неужели зря Синомбре воспользовался мощью Кьяве Доро?

С усилием прогнав от себя все эти гнетущие мысли, Марко растянулся на тюфяке, укрылся плащом и провалился в непробудный сон без сновидений.

Глава 20

Последний сюрприз Ди Йэло

Пробуждение было на удивление легким, не считая боли во всем теле и ощущения, что кто-то в голове усиленно долбит молотом. Кажется, в таком состоянии он уже просыпался, так может быть, изменилось все остальное? Марко ощупал лицо и грудь. Нет, напрасная надежда. Сфумато посмертной маски тела Лодовико держалось крепко, ничего не поменялось и не исчезло. А ведь в глубине души Синомбре надеялся, что Кьяве Доро уничтожит все плоды деятельности Гвидо. Узнику принесли вполне достойную пищу и оставили в покое еще на сутки, а потом…

Потом к Марко применили-таки испытание огнем – не иначе судейская коллегия Магистрата решилась на пытку в отношении рыцаря-храмовника только потому, что на чиновников надавили две знатные семьи, Де Лаго и Ди Эстелар. К счастью, после первого раза успел вмешаться возмущенный мессир Бентозо, немедленно взявший дело в свои руки, и повторения не случилось.

Синомбре нечего было скрывать. Он понимал, что многие последние его поступки действительно не на галеры ведут, а на эшафот. Поэтому единственной целью было не дать оговорить или несправедливо осудить всех, кто имел к Марко Синомбре и лже-Лодовико хоть какое-то отношение и был в полном неведении относительно его действий или поступков фальшивого Армандо. Он рассказывал все, сознаваясь и в незаконном использовании сфумато в театре, и в подделке Печати на декорациях, и в том, как согласился участвовать в афере того, кто представлялся отцом погибшего Лодовико Ди Йэло. У Командоров, возглавлявших следствие, в первые дни лезли глаза на лоб от услышанного.

Один раз ему позволили увидеться с Бьянкой, но только через железные прутья камеры, к которым мэйс Ди Йэло, кстати, не подпустили. Первой заговорила она, глядя на Марко своими голубыми, как утреннее летнее небо, глазами, которые стали еще больше – Бьянка сильно похудела, ее личико осунулось и хранило следы долгих бессонных ночей.

– Они утверждают, что ты другой человек. Мне все равно, как тебя зовут, кто ты и как выглядишь на самом деле! – воскликнула она, порывисто поднимая руку, как будто собираясь пресечь попытку мужа высказаться. – Я просто люблю тебя, а остальное мне не важно!

Она подавила готовые прорваться наружу слезы, бросив разъяренный взгляд на равнодушных стражей.

– Но для них, к сожалению, не имеет значения все, что я говорю.

Конечно, она имела в виду не рейтаров из охраны, а членов судейской коллегии. От них Синомбре уже знал, что родители Бьянки спешно продали свое имение и уехали на юг Сумары. Не хотели быть в предполагаемом центре очередного скандала с семьей Ди Йэло, а дочь… Дочь не пожелала ехать с ними, предпочтя остаться в гуще событий до конца, как скоро он ни наступил бы, а он был неизбежен.

– Руфино заговорил. Донателло жив, но очень слаб. Он под присмотром Мартины и Галена. – Бьянка улыбнулась сквозь выступившие слезы. – Если врач и эта замечательная девушка не убьют друг друга в связи с несогласием в вопросах терапии, Васко точно выживет.

Это было действительно отрадной новостью, но относительно многих других вещей Синомбре держали в полнейшем неведении. Прошла неделя после свидания с Бьянкой, и однажды ранним утром… Марко знал, что этот момент вот-вот настанет. Чан с теплой водой, где удалось наконец-то как следует выкупаться, чистая одежда и цирюльник, приводящий в порядок его бороду и волосы, – нетрудно догадаться для чего. Он только надеялся, что казнь не будет публичной. Не тот финал спектакля, который хотелось бы отыгрывать в полную силу.

Его удивлению не было предела, когда после ухода цирюльника стражи не заперли решетку, а в камеру пожаловал сам мессир Раймундо Бентозо. Без парадного облачения, одетый как какой-нибудь альгвазил Магистрата, он выглядел не менее внушительно и величаво. И для него, и для узника поспешно принесли два кресла. Командор устроился в одном, как будто предстоял длинный разговор, на другое указал Марко.

– С чего ты хочешь начать беседу, сын мой? – спросил Бентозо, и Марко удивился обращению «ты», означавшему в устах представителя высшего рыцарства отнюдь не фамильярность, а особое расположение. – С себя или с подробностей дела, в которое оказался втянут?

– Нет, мессир. Меня волнует судьба тех, кто был или стал мне близок.

Командор хлопнул себя по коленке, как будто выиграл некий спор с собой или с другим невидимым собеседником.

– Так я и думал! Что ж…

Марко затаил дыхание.

– Бракосочетание действительно в любом случае. Я совершал обряд над людьми, а не над именами. Но имя супруга – естественное продолжение заключения брака для женщины. Имя и честь мэйс Бьянки Ди Йэло не подвергались сомнению, в этом ты можешь быть уверен.

Один камень с плеч, уже хорошо!

– Далее. Твоих людей пришлось держать под охраной, потому что они рвались и грозились разнести Магистрат, если их мессира не выпустят. Особенно этот наглый мальчишка, Беллини. Сказал, что после сматывания сотни клубков шерсти и прочтения двух толстенных книг смерть ему не страшна, ибо книги были без картинок… Не волнуйся, я распоряжусь, чтобы их выпустили. Чуть позже, еще не время. С ними, кстати, пришлось задержать некоего дезертира, который числился в розыске на юге, и второго наглого мальчишку, которого зовут Пабло. Их тоже не тронут, как и девушку сомнительного рода занятий, найденную в башне разоблаченного тобою чернокнижника. Даю слово.

«Значит, их освободят после моей казни. Разумно».

– И я бы предпочел лично заняться дополнительным обучением того, кто смог создать стихийный портал собственной кровью – когда Донателло поправится окончательно. Предвижу трудности, твой вассал ленив до безобразия. Я рассчитываю на твой приказ ему – все-таки ты его сюзерен.

– Непременно!

Пристроить Донателло в ученики к Командору? На такое Марко даже не рассчитывал, а потому благодарно склонил голову.

– Далее. Твой театр. На труппу не будет никаких гонений, но предложено сменить статус с бродячего на оседлый.

– Мессир?..

– Сын мой, соображай скорее, время дорого. У меня масса дел сегодня. От тебя зависит, примут ли твои актеры предложение занять здание театра во Фьоридо. Все-таки одна из двух столиц королевства, город крупный и всегда нуждается в развлечениях. Если только…

Вот тут Марко мог бы упасть с кресла, кабы не сидел прочно.

– Если только второй наглый мальчишка, которого зовут Пабло, перестанет выкрикивать угрозы в адрес Оттавии Вега. Это моя женщина. От уз брака я отказался, но сие не значит, что я не мужчина.

«Так вот почему у Оттавии нет других клиентов!»

Командор с его физической мощью и финансовыми возможностями стоит доброго десятка юнцов с набитыми кошельками, а Оттавия, похоже, доставляет ему тайные сведения. Открытый и спокойный взгляд серых глаз Бентозо подтвердил, что все так и есть. Марко не сомневался, что труппа примет выгодное предложение. Можно написать письмо Маурицио, но успокоить Пабло будет куда труднее, да к тому же некому, если сегодня Марко не станет…

– А теперь о главном. Начну издалека, с событий сорокалетней давности. Жили-были четыре негодяя. Один из них оказался твоим дядей – ну так что ж, я привык называть вещи и явления своими именами, а родственников выбирать не приходится. Второго ты тоже знаешь – это Ди Монтанья. Других двоих уже нет, но последователей они наплодили достаточно. Братья Салазар приходились дальней родней королю, едва не погубившему мир своими опытами со сфумато. Мое мнение – потомки не должны отвечать за предков, если не участвовали в их деяниях. Отношение к семьям чернокнижников пора менять, в конце концов. Не знаю доподлинно, когда Гвидо решил употребить талант свой во зло, ибо из тех, с кем он вступал в сговор, сейчас жив лишь Монтанья, но он успел до ареста наложить на себя сфумато неро, от старика пока что не добиться правды. Два негодяя стали Командорами Первого и Второго Храмов, и не мешало бы втянуть в заговор еще одного Командора, от Третьего. Армандо Ди Йэло был слишком принципиален, да к тому же у него когда-то был личный конфликт с Гвидо. Его не привлекали к заговору. Просто убедили горой ложных улик, что нужно экстренное и непопулярное решение Совета.

– Зачем?

– Нужно было заставить исчезнуть маленькое княжество Аррида вместе с некоторыми крайне важными семьями, веками защищавшими неприкосновенный светоч – Кьяве Доро.

Марко слушал, боясь даже шевельнуться или глубоко дышать. А дыхание норовило сбиться, подстегнутое отчаянно забившимся сердцем.

– Я говорю о семье твоей матери. Я не знаю, что и как рассказал тебе тот, кто столько времени прикрывался именем и телом безжалостно убитого Армандо. Думаю, что на две третьих это была измазанная грязной ложью, искаженная правда. Настоящий мессир Ди Йэло перестал существовать, когда нужно было заметать следы и оправдывать приговор княжеству Аррида, приговор, прикрытый маской борьбы с глобальным стихийным бедствием. Ученые Арриды были правы, имелся достаточный запас времени до того, как все эти земли вместе с прилегающими территориями могли пропасть в огненной сумятице серии извержений. Но именно где-то в этих недрах был скрыт Золотой Ключ. А те, кто вступили в заговор, рассчитывали обрести его, перелопатив недра с помощью картин-сфумато. Сделать это на законных основаниях не представлялось возможным. Заговорщики пошли куда дальше, уничтожая всех и вся, кто мог встать на пути. А у Гвидо была еще и личная цель – он хотел получить Анну Ди Йэло, и он добился своего. Никто не умеет так натурально кричать «держи вора», как самый настоящий вор в попытке отвести от себя подозрения. В данном случае это было сделано чернокнижниками, не дрогнувшими даже перед расправой не только с членами Совета, некогда возражавшими против перерождения Арриды, но и со своими близкими и всеми, кто хорошо их знал и мог невольно напасть на след. Они вышли за грани любой существующей морали, о нравственных рамках я уже не говорю.

«…твой отец был осужден несправедливо. Свято верь, Диего не был чернокнижником, ни он и никто из моей семьи ранее. Они все отдали жизнь во имя чьей-то подлости».

Снова Марко вспомнилась прощальная фраза матери. Она не сказала сыну только одного – что имела прямое отношение к роду тайных защитников Кьяве Доро. Берегла от этого знания. Гвидо был прав, когда говорил, что наследственность сложно обмануть. Марко понятия не имел, что такое Кьяве Доро, он ведь только слышал о Золотом Ключе на уровне легенд – но понимание пришло, как только увидел. И финальное решение разбить сосуд возникло в его голове как бы само собой.

Между тем Командор добавил:

– Доброе имя твоих родителей восстановлено. В имении Салазар установлен памятный знак от имени Совета.

За это Марко был безмерно благодарен. После такого известия и вовсе умирать не страшно. Кстати, терять нечего, так почему бы не спросить у Бентозо напрямую?

– А вы сами, мессир? – не удержался Марко. – Недавно вы рассказывали ученикам о Золотом Ключе, комментируя сюжеты фресок в Главной сумарийской капелле. Значит ли это…

Он не довел фразу до конца, помня о рейтарах, находящихся где-то по ту сторону решетки – впрочем, так и не запертой. Командор не стал отнекиваться.

– Да. Я родился в Сумаре, но дед моей матери родом из Арриды. Я ведь сказал о нескольких семьях. Только мне повезло куда больше, чем тебе. Когда началась охота за Кьяве Доро и постепенное проникновение настоящих чернокнижников в Совет и все сферы Трех Храмов, не всплыли мои родственные связи. Моя семья не пострадала, как и я сам. Оставалось взрослеть, набираться ума и опыта и ждать своего часа, чтобы начать бороться с нарастающим злом, и я его дождался. Я и мои единомышленники, мы понимали, что темные маги желаемого не нашли, иначе мир бы уже перестал существовать в том виде, в котором мы его знаем. Вывод – арридцы успели укрыть Кьяве Доро где-то в другом месте, не вынимая его из-под земли. Спешили, ибо понимали, что после объявления их самозваными магами и чернокнижниками расправа неминуема, а их слишком мало, чтобы оказать достойное сопротивление. Новым местом стал Дождливый предел на территории Сумары, рядом с владениями Ди Йэло. Это было сделано, думаю, в тот короткий период, когда полыхнула Пятидневная война. Тайна была сохранена, и довольно длительное время подлинным чернокнижникам даже в голову не приходило заняться поисками на территории Сумары. А когда стало ясно, где может быть спрятан Кьяве Доро, ложный мессир Ди Йэло нашел способ получить Дождливый предел – так, чтобы ни у кого не возникло вопроса, что там делают его люди. Но мы все время отставали минимум на шаг. Не знаю, что случилось бы, не найди Лодовико путей к тому, чтобы подорвать планы отца, не согласись на это Томазо Де Лаго, героически пожертвовавший жизнью, не появись ты, в конце концов… В который раз убеждаюсь – что бы мы ни делали, у Гармонии на нас свои планы и каждый оказывается в нужном месте в нужное время.

Раймундо Бентозо встал с кресла, давая понять, что разговор подходит к концу.

– У тебя есть просьбы, сын мой?

Марко последовал его примеру, поднимаясь на ноги.

– Да, мессир Командор. Я понимаю, что это наша последняя встреча, и прошу, быть может, чрезмерно много – уйти из жизни без толпы свидетелей и со своим лицом.

И вот тут-то продубленное ветрами лицо мессира Бентозо выразило крайнее недоумение, затем – понимание, затем он вздохнул, как человек, который не берется давать обещание, потому что заведомо не сможет его выполнить.

– Последняя встреча? Ну нет, сын мой, кто тебе такое сказал! Полагаю, видеться мы будем регулярно. Уходить из жизни тебе, во-первых, рано. Со здоровьем все в порядке. Или у тебя плохо со зрением? Решетка не заперта, а разговариваем мы здесь потому, что мне придется присутствовать на нескольких допросах. Вообще-то ты свободен. Совет уменьшился на четверть, расследование не закончено, думаю, мы еще не всех выявили – и тех, над кем потрудились Гвидо и его сообщники. Работы много, я уж не говорю о том, что насчет разрушения идей прогнившего рыцарства ты был прав – пора все менять, и менять кардинально. Мне не нужен мертвый Марко Салазар. Швыряться вот так исключительно талантливыми магами, отправляя их на эшафот из-за родственных связей, поддельных театральных декораций и принудительного участия в чужом заговоре – это непозволительная роскошь.

У Марко отвисла челюсть. Кажется, Командора это позабавило.

– Думаю, Де Лаго еще какое-то время будет фырканьем и мрачной физиономией реагировать на твою внешность, но ошибку свою признал, куда ему деваться. Пусть радуется, что не отобрали сову. С сестрой мессира Ди Эстелар… Ох, женщины… Честно говоря, первые подозрения в ее лжи у меня закрались почти сразу, как только Орсино предъявил обвинение. Я поговорил с ней сам. Если девушка подверглась принуждению к близости, она вряд ли станет долго, со вкусом и с мельчайшими подробностями описывать каждую черточку тела мужчины, совершившего это принуждение. А рассказано было так, как будто лицезрение и осязание производилось многократно и с обоюдным удовольствием. До Орсино это, в конце концов, дошло тоже, ему бы не мешало больше внимания уделять воспитанию сестры, так что скандала не будет. К счастью, мэйс Лусию не успели обратить. Ей нужен хороший муж, который терпением и любовью изменит ее к лучшему. Кажется, кандидатуры есть – из тех, кого вся эта история и слухи не оттолкнули. Повторяю, ты свободен, но…

Почему-то это «но» заставило Синомбре вздрогнуть, потому что оно снова сопровождалось вздохом сожаления, вырвавшимся у Раймундо Бентозо. Командор повернулся к отпертой решетке и крикнул кому-то:

– Принесите сюда!

А затем прибавил:

– Увы, вернуть твое лицо вместе с прежней жизнью никак не получится. Ты использовал мощь Кьяве Доро, подарив свободу всем, кто еще был жив под властью сфумато неро – и никому не дано знать, где и когда эта творческая субстанция соберется снова. На это могут уйти минуты или столетия, но обнаружить место нового рождения Золотого Ключа вряд ли удастся просто так, наудачу… Это дело потомков наших потомков, не иначе. Почему Ключ не помог сбросить маску-сфумато ни тебе, ни твоему дяде после смерти? Предположения есть. Во-первых, ты сам кровный родственник Лодовико и Гвидо, но дело не только в этом. Мы обыскали все мастерские в Белом замке. Мы не нашли ничего, что указывало бы на сфумато, сделанное Гвидо для себя самого, но твое, как мне кажется, здесь. И даже Золотому Ключу не удалось пробить то, что было сотворено недоступным пониманию способом, опровергающим и само изобразительное искусство, и философию живописи, и ее функцию тоже. Как бороться с абстрактным злом, еще предстоит понять.

Двое рейтаров внесли в камеру мольберт с закрепленной на нем небольшой картиной в квадратной раме. Марко обратил внимание на то, что парни старались даже мимоходом не коснуться самого холста, а едва установив мольберт, поспешно осенили себя охранными знаками. Изображение на холсте было странным. Оно не внушало ужаса или отвращения, оно поначалу не вызывало и вовсе никаких мыслей и чувств. И только по истечении нескольких секунд пристального разглядывания хотелось почесать в затылке и спросить себя: это примитивная мазня? Это мистификация? Это какой-то бунт против искусства? Это отказ от содержания? Это смерть и полное отрицание всего сущего?

Марко ограничился растерянным вопросом к Командору:

– Что это такое?

На белом холсте присутствовал один-единственный объект – черный квадрат. На самом деле он не был ни таким уж квадратным, ни таким уж черным. Его стороны не были равны друг другу, а черная поверхность была испещрена цветными трещинами. Создавалось ощущение плохо зажившей корки на ссадине.

Раймундо Бентозо вынул свою кисть и грустно усмехнулся.

– Я могу только показать тебе то, что скрыто под верхним слоем. Но я не знаю, как отделить друг от друга два тела, сведенные в единой маске-сфумато и упакованные в цветовую беспредметную форму. Твой прежний облик там. Вместе с посмертным рисунком тела Лодовико. Опытами с разделением такой маски и ее носителя забавлялся мессир Ди Монтанья. Но все несчастные, испытавшие на себе подобное, погибли.

«Пастухов словно склеили вместе, а потом пытались отодрать друг от друга…»

Марко вздрогнул и кое-как подавил готовый вырваться наружу судорожный вздох.

– Надо ли тебе смотреть на это, сын мой? Уверен?..

Движущаяся в воздухе кисть-артефакт как будто приоткрывала покрытую трещинами черную завесу. И вот тогда-то Синомбре медленно покачал головой. Он был раздавлен этой новостью, и слова мессира Раймундо не сразу дошли до него и обрели смысл.

– Я повторяю: никому не нужен ни мертвый Марко Салазар, ни столь же мертвый Марко Синомбре. Оба преступившие закон – вольно ли, невольно, не имеет значения. Мне – и многим другим – нужен живой Лодовико Ди Йэло. Член Совета. Хозяин Ледяных пустошей. Опытный маг. Муж прекрасной женщины и сын той, что вот-вот очнется от колдовского наваждения и будет нуждаться в поддержке и сыновней любви. Настоящий друг для многих, готовых ради этой дружбы совершить невозможное. Рыцарь Третьего Храма. Тот, кто поможет воссоздать из пепла потерявшие состоятельность законы оскудевшего рыцарства. Я в него почему-то верю. Может быть, у этого Лодовико даже останется свободное время на работу над новыми пьесами. Он возьмет псевдоним и будет творить под ним, но вряд ли выйдет на сцену в очередной маске-сфумато.

Видя ошеломление на лице собеседника, Командор своей тяжелой рукой, отмеченной Печатью Леонардо, крепко, по-мужски, хлопнул его по плечу.

– Клянусь всеми Эоловыми частями тела, хоть это и богохульство, сын мой, что Совету ни разу за время своего существования не приходилось создавать такое многостороннее силенцио дорадо! Документ для подписей, наверное, длиной в треть пола этой камеры, где тебе уже совершенно нечего делать. Да, и если хочешь, чтобы Орсино и Консалво ответили за незаконно примененную к тебе огненную пытку, только свистни.

В ответ Командор услышал довольно-таки длинную тираду из выражений, принадлежавших рейтарскому дезертиру по имени Леандро. Высказана она была по отношению ко многим участникам этой странной пьесы, включая самого Раймундо Бентозо. Рейтары же из стражи Магистрата, принесшие картину, сделали вид, что не слышат ничего, кроме мужского хохота двух рыцарей, прокатившегося из камеры по всему этажу.

В ближайшую пару дней Марко облизывал пес Трезор, а окружающие хлопали по плечу много и часто. Большей частью именно по-дружески и по-мужски, но досталась пара хлопков-щипков и от примадонны Амалии, которая буквально растаяла под взглядом синих глаз и даже не подумала поберечь свои «яблочки», ослабив шнуровку на корсаже. Хорошо, что не видела Бьянка. Впрочем, та была так счастлива, что готова была простить все и всем – простая душа, умеющая искренне любить и радоваться от сердца.

В эту ночь Бьянка засыпала в объятиях, надежнее которых для нее не было во всем свете. Она не знала, о чем думал тот, кто держал ее в этих объятиях. А он, находясь на грани сна, наконец понял, постиг суть еще одного сюрприза Ди Йэло. Брачное сфумато со страшным и пугающим подтекстом, заказанное Лодовико, шло вразрез с его поведением. Ни разу не поинтересоваться невестой, не попытаться увидеться лично – и тут же завалить подарками перед свадьбой и девушку, и ее мать. Одна из попыток привлечь внимание семьи Бьянки и заставить Ди Боске отказаться от жуткого для их дочери брака.

Марко поймал взгляд того, кто был изображен на портрете в полный рост, в парадном облачении. Ему показалось, что взгляд изменился, насколько это вообще возможно. В нем не было ни привычного тяжелого напряжения, ни язвительного ожидания. Так смотрит человек, готовый пуститься в дальний путь – и проститься со всеми, кто так или иначе был рядом. Проститься с близкими навсегда.

Марко кивнул ему – брату, которого никогда не знал.

– Иди. Иди туда, где свет. Кажется, мы все сделали как надо.

Эпилог

Приближалась весна, вместе с новыми красками, звуками, запахами. Вот-вот проснется природа, заиграв мелодией торжества жизни. Для всех ли? Может, кто-то или что-то не переживет последних недель отступающего холода, не выйдет из промерзших нор, не прорвет набухающие на ветвях деревьев почки, не зазеленеет, не расцветет, не раскроет крылья? Такие существа будут, несомненно. Зима всегда собирает свою жатву.

А для кого-то смена времен года, равно как и дневной свет, и очертания предметов, и звуки пастушьей свирели, и многое другое превратилось в воспоминание, гаснущее день за днем вместе с разумом. Таких немного, можно сказать, на всю Сумару одна-единственная. Женщина в кресле у окна. С ней, как обычно, проводила все свое время верная компаньонка – день за днем, год за годом. Она ничего другого не могла сделать для своей любимой госпожи, кроме как содержать в чистоте, ухаживать, одевать, кормить, выводить гулять, делать массаж и читать книги, даже не представляя, что из этого доступно для восприятия мэйс Анны.

Изменения, происшедшие в Белом замке, не затронули постоянного распорядка. После того как часть башни бывшего хозяина, мессира Армандо, была полностью очищена от всего содержимого и намертво замурована рыцарями Совета, прошел почти месяц. Все странные и страшные вещи, найденные там, давно сожжены, а пепел спущен в глубокие шахты – туда, где ранее хоронили останки жертв Красной Смерти и казненных чернокнижников, практикующих темную магию. Уцелела одна-единственная картина, которая теперь находилась в мастерской нового хозяина.

Инез не пыталась вникать в то, что ей сообщили; ее интересовала только Анна, и даже в голову не приходило, что в свое время ей удалось избежать смерти благодаря этому безразличию к окружающему миру. Гвидо не тронул ее, оставив при госпоже. Странности в поведении мессира Армандо она принимала к сведению, но и только. Сейчас она подписала бумаги, предписывающие молчание. Но никак не могла поверить в то, что проклятая тьма, все эти годы окружавшая Анну, вот-вот исчезнет.

– Остался правый нижний угол на полотне, – сказал сам хозяин, которого растерянная Инез перестала звать «непутевым сыном». – Надо быть готовыми в любой момент. Надо крайне осторожно сообщить ей, что больше нет старшего, Джованни. Возможно, она знает, но иначе мы поступить не можем. Тяжело, но придется.

У него вроде как и имя-то ненастоящее! А какое, если все вокруг зовут его по-прежнему Лодовико, но многие явно что-то знают, да молчат. Разве что чернявая кудрявая деваха, на которой собрался весной жениться оправившийся от тяжелых ран Донателло, пару раз брякнула что-то вроде «Марко», а потом сама себя шлепнула рукой по губам.

Как так? Вроде Лодовико, а вроде и нет. Не ее это, Инез, дело. Но доходят до нее слухи, что все чаще «непутевого сына» благодарят и благословляют даже те, кто его когда-то проклинал. Видимо, все дело в женитьбе на хорошей девушке, раз он так переменился. Хвала всем богам, приходит время, когда и самый непутевый мужчина берется за ум! Вон какие были мерзавцы-приятели у Лодовико, а теперь служанкам не приходится никого из них опасаться и жаловаться хозяйке, мэйс Бьянке. Но если и вправду женится этот раздолбай Донателло, то ничего хорошего не выйдет. Кудрявая его деваха та еще штучка, слишком бойкая на язык, да и родилась явно не под кровлей особняка, а в каком-то сарае. Два сапога пара!.. Хоть любимец Лодовико и был слаб, как котенок, а с какого-то перепугу у этой Мартины раздалась талия, по платьям видно. Ест она мало, значит, причина не в еде. Стыдобища, никак зачали дитя до брака!

Сегодня Инезилья, как обычно, усадила свою мэйс в глубокое кресло перед панорамным окном, вид из которого мог бы усладить взор, но только для зрячих глаз. Потом она ушла заниматься другими делами, прекрасно зная, что госпожа никуда не денется до сеанса массажа и вообще никуда не денется, потому что абсолютно беспомощна в своем коконе тьмы. Сколько еще продлится такое бессмысленное существование, не дано знать никому. Какой там «угол» на картине, что говорил мессир Лодовико, загадка.

Но ошибаться может каждый – и сегодня произошло именно это. Удалившись по своим делам, Инез не могла видеть, как тонкие белые пальцы, обычно такие безвольные, легонько сжали обитые бархатом подлокотники кресла – и тут же обмякли снова. А потом дрогнули ресницы над затуманенными непроглядной мглой синими очами, и черные омуты зрачков начали сужаться, медленно и неохотно, как будто отреагировали на солнечный свет за окном.

Раздались гулкие шаги по каменным плитам огромного зала – мужские, торопливые, тяжелые, и следом столь же торопливые, но легкие и порывистые девичьи. Неподвижно сидящая в кресле женщина покачнулась и повернула голову на звук шагов. Движение далось ей с трудом, словно она пыталась сбросить невидимые оковы, сдавливающие ее тело, разум и чувства в течение столь многих лет.

– Ай, милый, не так резко! Не пугай ее! – раздался нежный голос обладательницы легких и порывистых шагов, в то время как ее спутник, мужчина с тяжелой поступью, просто ринулся вперед и успел подхватить женщину, вырвавшуюся из мертвых лап бессилия плоти.

Не сделай он этого, женщина упала бы на каменный мозаичный пол, потому что на нее обрушилось все: свет, краски, звуки, запахи. Все, чего она была так долго и страшно лишена по прихоти черного колдовства, жестокой мести и страсти, не имеющей ничего общего с любовью. Сейчас мэйс Анну била дрожь, из глаз текли слезы, она цеплялась за руки подхватившего ее мужчины и в то же время пыталась оттолкнуть их.

– Где… где он? – всхлипывая, спросила она, первым делом озираясь вокруг, как будто только что вынырнула из ночного кошмара. – Я знаю, что он убил Армандо. А потом…

– Его больше нет, мэйс, – спокойно ответил чернобородый синеглазый мужчина в черных с золотом одеждах.

Белокурая девушка, стоящая рядом с ним, вынула из необъятных карманов своего платья флакончик с нюхательной солью, усиленной заклинанием Здоровья. Не исключено, что произошла какая-то досадная ошибка и путаница во флакончиках, потому что из-под пробки наружу вырвалось маленькое, скверно пахнущее облачко, из-за которого на всех троих напал жуткий приступ чихания.

– Ой! – пискнула белокурая девушка, когда все участники сцены основательно прочихались и даже прослезились на славу.

Женщина из кресла постепенно овладела собой, отстраняясь от поддерживающих ее заботливых рук. Глаза видели, уши слышали, речь давалась достаточно легко. Оставалось выяснить самое главное.

– Вы кто? – повелительно спросила она, глядя на стоявшую рядом красивую пару.

Ей казалось, что мужчина напоминает кого-то… или мог бы напоминать, если бы она его знала. Но был знако́м только цвет черных с золотом одежд, которые сначала заставляли сердце радостно биться, а потом стали символом ее проклятия на долгие годы. Только мужчина, который сейчас носил их, не вызывал ненависти. Она как будто помнила прикосновения его рук, полные робости, сочувствия, тепла, жизни… Эти руки удерживали ее на краю пропасти окончательного небытия.

Голос девушки вроде как тоже был знаком. Где могла Анна его слышать, но определенно слышала, а сама девушка вызывала интуитивную симпатию, несмотря на промашку с пахучим облачком.

– Вы… так кто вы? – прошептала женщина, глядя на обоих и не слыша оханья верной компаньонки, вбежавшей в зал, да так и осевшей у дверей на пол.

– Сын, – уверенно сказал синеглазый брюнет. Он привлек к себе белокурую девушку сильной, твердой рукой и столь же уверенно добавил: – И дочь. Благослови же наш союз, мама.

Занимался последний зимний день над Ледяными пустошами, во всем неистовом блеске тающего на солнце зернистого и рыхлого снега. И кем бы ни приходились очнувшейся от колдовского плена женщине эти двое, совершившие самое настоящее чудо, сейчас они стали ее детьми, пробудив для любви, счастья, – и сами обрели все это с лихвой.

Сургут

Октябрь 2021 – январь 2022

Сноски

1

От исп. de hielo – «ледяной». – Здесь и далее примеч. авт.

2

От лат. nitenso – «блестящий».

3

От исп. sin nombre – «без имени».

4

От исп. de lago – «озерный».

5

От исп. de bosque – «лесная».

6

От исп. pago en invierno – «зимняя плата».

7

От исп. silencio dorado – «золотое молчание».

8

От исп. negro – «черный».

9

Речь идет о рисунке Леонардо да Винчи «Витрувианский человек».

10

От исп. nevado – «заснеженный».

11

Автор ничего не придумала – ну или почти. С помощью рентгенологического исследования картин Леонардо да Винчи выяснилось, что на той же «Моне Лизе» нет ни одного явного мазка. Толщина отдельных слоев краски – около двух микрометров, а весь красочный слой в совокупности не превышает сорока микрометров.

12

Дым, туман (лат.).

13

Здесь автор предлагает читателям ориентироваться на моду эпохи Возрождения, предполагающую не стесняющее движений удобство мужского костюма, который можно было в буквальном смысле быстро разобрать на части и заменить фрагменты на новые.

14

Красная Смерть (лат.).

15

Фамилия образована от исп. estelar – «звездный».

16

От исп. larga nocheo – «длинная ночь». Автор думает, что так в Сумаре называется аналог нашего Нового года, который несколько сдвинут по времени – к самой долгой ночи года.

17

Данный принцип действительно стал основой гражданского и дуэльного фехтования в той же Европе, начиная примерно с эпохи Возрождения, зародившись в итальянских фехтовальных школах. Укол имеет массу преимуществ – от него тяжело уйти, он быстр, короток, смертоносен, экономичен в плане затраты физических сил, в зазор между пластинами доспехов тоже «влетит» легко. Судя по гравюрам того времени, даже двуручными мечами наносились колющие удары.

18

Набор терминов исторического фехтования.

19

Рыжеволосый (исп.).

20

Театральный сленг. Выражение означает, что во время спектакля проявились все недочеты, что не вскрылись на репетиции.

21

Фамилия образована от исп. ventoso – «ветреный».

22

От исп. arcano – «секрет».

23

Обитель Искусства (исп.).

24

Автор даже не будет отпираться, признавая, что для описания этого чуда архитектуры вдохновением послужил вид Флорентийского собора.

25

От итал. Chiave D’oro – Золотой Ключ.

26

Дорогие читатели, здесь высказывается сугубо личное мнение автора об искусстве живописи как таковом. Это только личный взгляд. Автор не знает, какие ассоциации вызывают у читателей картины Виллема де Кунинга (например, «Женщина III»), Джеффа Кристенсена, Сержа Сунне, Здислава Бексински, Сантьяго Карузо или «Крик» Эдварда Мунка. Кто-то видит высокое искусство. А кто-то – нет. Автор из последних, не обессудьте.

Content

Наталья Ракшина
Сфумато

Пролог

Глава 1 Лучшая труппа королевства

Глава 2 Хороший рыцарь – мертвый рыцарь

Глава 3 Приватный спектакль

Глава 4 Беспокойная ночь и ледяные пустоши

Глава 5 Сфумато гения и Анна Ди Йэло

Глава 6 Новая жизнь и Анна Салазар

Глава 7 Донателло и медведь

Глава 8 Сбежавшая невеста

Глава 9 Разговоры по душам и погоня

Глава 10 Холсты и свадьба

Глава 11 Синяя борода

Глава 12 Огни Ларга Ноче

Глава 13 Уши, сова и «Пьяная муха»

Глава 14 Вечерний досуг у каждого свой

Глава 15 «Устал»

Глава 16 Совет да нелюбовь

Глава 17 Об устройстве мира

Глава 18 О семейных тайнах

Глава 19 Кьяве Доро

Глава 20 Последний сюрприз Ди Йэло

Эпилог

Сноски