Ч.А. Флетчер

Мальчик и его собака перед концом света

Для полуночных купальщиков – а еще всех бывших и настоящих членов «Чайного клуба двух часов дня».

Особенно Джека, Ари, Молли и Ханны.

Пусть на ваших пляжах всегда горят костры, бегают собаки и звенит смех, в любую погоду.

C.A. Fletcher

A BOY AND HIS DOG AT THE END OF THE WORLD

Печатается с разрешения Little, Brown Book Group Limited и агентства Nova Littera SIA.

Перевод с английского Юлии Гиматовой

Copyright © 2019 Charlie Fletcher

© Ю. Гиматова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Примечание о спойлерах

Другие читатели – не говоря уже об авторе книги – оценят вашу доброту, если вы сохраните в тайне все открытия, которые сделаете, следуя за приключениями Гриза в руинах нашего мира…

Ч. А. Ф.

Мою собаку украли.

Я решил ее найти.

В этом мире опасно.

Назад домой нет пути.

Глава 1

Конец

Собаки были с нами с самого начала.

Когда мы, охотники и собиратели, вышли из Африки и начали заселять мир, они отправились с нами. Они следили за нашими кострами, пока мы спали, помогали нести добычу долгими рассветами, когда мы охотились за едой вместо того, чтобы выращивать ее. Позже, когда мы стали фермерами, они стерегли наши поля и пасли стада. Собаки присматривали за нами, а мы присматривали за ними. Еще позже, когда мы построили города и деревни, они вошли в наши дома и семьи. Из всех животных, проделавших долгий путь сквозь эпохи вместе с людьми, собаки всегда занимали ближайшее место.

Теперь, на краю конца света, выжившие собаки по-прежнему с нами. И пусть не осталось законов, кроме тех, которые ты придумаешь сам, но если ты украл мою собаку, я найду тебя. Зачем жить, если мы не преданы тем, кого любим? Это все равно что не иметь памяти. Так мы перестаем быть людьми.

Это словно смерть, пусть даже ты и продолжаешь дышать.

Итак, конец света. Мир не взорвался в одночасье. Не пойми меня неправильно: взрывы были, большие и маленькие, но они случились задолго до того, как люди поняли, что произошло.

На взрывах мир не закончился. Они были симптомами, а не причиной. Все закончилось Гелдингом[1], но никто так и не понял причину, а если и понял, было слишком поздно. Теорий было так же много, как и людей, внезапно ставших бесплодными: космическое излучение, вышедшее из-под контроля химическое оружие, биологическая атака, загрязнение окружающей среды (ну и бардак вы устроили в своем мире), генетическая мутация из-за космического вируса и даже вариант для верующих – кара богов всех цветов и мастей. Все «как» и «почему» медленно теряли значение: люди постепенно понимали, что большое финальное «когда» надвигается на них словно шторм, от которого не скрыться даже самым быстрым, богатым, умным и влиятельным.

Мир – его человеческая часть – стал бесплодным, и у людей перестали рождаться дети. Вот и все. Конец. Люди из Последнерожденного поколения – или беби-бастеры[2], как они себя называли, – просто жили, старели, а затем умирали.

Когда их не стало, все закончилось. Без взрывов и криков. Скорее, конец света был похож на усталый вздох.

Это был мягкий апокалипсис. И хотя тем, кто ощутил его на себе, пришлось нелегко, предотвратить его было нельзя. Теперь мы, немногие обитатели этой планеты, живем в одиночестве по ту сторону конца света.

Почему я не умер и рассказываю тебе об этом? Я один из тех, кого считают исключением из правил. Примерно 0,0001 % человеческого населения избежали Гелдинга. Этих людей назвали обособленцами. Если до Гелдинга в мире жило семь миллиардов людей, менее семи тысяч из них по-прежнему могли иметь детей. Один человек на миллион. Точнее, на два миллиона, ведь для рождения ребенка нужны двое.

Наверное, ты пытаешься представить, насколько нас мало. На старой фотографии ты одет в футболку с названием какого-то футбольного клуба. Ты выглядишь очень счастливым. За свою жизнь я встретил так мало людей, что мы бы не собрали две команды, чтобы сыграть в футбол. Вот насколько опустел мир.

Наверное, в хорошей истории все бы произошло иначе. Какой-нибудь герой или команда героев спасла бы мир от катаклизма. Я прочитал кучу таких историй. Они мне нравятся. Особенно те, в которых большая группа людей объединяется ради спасения мира. Сама по себе идея большой группы людей кажется мне чем-то удивительным, потому что я повидал многое, но только не это.

Эта история другая. Она реальна. Я пишу правду, рассказываю то, что знаю, описываю то, что действительно произошло. Но все, что мне известно, даже мое рождение, произошло спустя много, много лет после того, как апокалипсис накрыл этот мир.

Пожалуй, я должен представиться. Я Гриз. Это ненастоящее имя. Мое реальное имя более красивое, но меня звали Гризом сколько я себя помню. Мне рассказывали, что в детстве я все время ныл и кусался, как медвежонок. Так я стал Мелкой Грызлей. Шли годы, мое имя становилось короче, и теперь я просто Гриз. Я больше не ною. Папа с гордостью называет меня стойким. Быть стойким – значит не жаловаться. Он говорит, что я как будто покончил с нытьем еще до того, как научился говорить. Теперь, пусть я и задаю слишком много вопросов, я никогда не сижу сложа руки. Это он тоже говорит с гордостью. Папа прав. Жалобами ничего не добьешься.

Здесь, после конца света, нам всегда есть чем заняться.

Здесь – это у нас дома. Наш дом – это остров. Мы – это мои родители, брат Фёргом и сестра Бар. И, конечно, собаки. Моих зовут Джип и Джесс. Джип – терьер с длинными лапами, жесткой коричнево-черной шерстью и глазами, которые ничего не упускают. Джесс такого же размера, но у нее мягкая шерсть, она поуже в плечах, а еще у нее на груди белое пятно. Они дворняги, брат и сестра, одинаковые, но разные. Джесс – огромная редкость, потому что сегодня в собачьих пометах рождаются только самцы. Наверное, это связано с Гелдингом. Возможно, то, что произошло с людьми, повлияло и на животных, но не так серьезно. Сегодня самки рождаются очень редко. Возможно, это наказание за преданность, вселенски несправедливая расплата за то, что собаки веками шли с нами бок о бок.

Мы единственные люди на острове, и это хорошо, потому что остров не такой уж большой. Мы живем на нем впятером, но порой я думаю, что было гораздо лучше и не так тоскливо, когда нас было шестеро. Он называется Мингалей. Так его называли, когда ты был жив. Он находится на Атлантическом побережье бывшей Шотландии. Дальше на запад ничего, кроме океана и затем Америки, и мы почти уверены, что и ее нет.

На севере находятся Паббей и Сандрей, низкие острова, где мы пасем овец и лошадей. Еще севернее лежит большой остров Барра, но мы там не бываем, и это очень обидно, потому что там много больших домов с разными штуковинами. Но там что-то произошло, и теперь эта земля считается небезопасной. Очень странно всю жизнь проплывать мимо такого большого острова с замком посреди гавани и ни разу не высадиться там. Это как зудящая царапина на спине, до которой не можешь дотянуться. Но папа говорит, что на Барре тебя ждет что-то похуже царапин. Поскольку именно это странное нечто убило его родителей, мы туда не плаваем. Это злополучный остров, и сегодня там живут только кролики. Даже птицам он не по душе. На моей памяти чайки ни разу не садились на его мокрый прибрежный песок.

На северо-востоке от нас находится длинная низкая гряда островов под названием Уист и остров Эрискей. Эти места более удачливы, и мы часто там бываем. Там нет людей, зато много диких животных и мест для выращивания дикого картофеля. Раз в год мы отправляемся туда на неделю, чтобы собрать урожай ячменя и овса со старых полей. Иногда мы плаваем туда повикинговать. Это слово придумал папа: мы отправляемся в путешествие на несколько дней, ночуем в домах на островах и занимаемся мародерством, словно древние мореплаватели на огромных кораблях из книжек. Но мы не плохие: мы просто ищем полезные вещи из старого мира, инструменты и материалы в заброшенных домах, чтобы выжить. И, конечно, книги. Оказалось, книги очень хорошо хранятся, если держать их подальше от сырости и крыс. Они легко могут прожить сотни лет. Чтение – еще один способ выжить. Полезно знать, откуда мы пришли, как мы здесь оказались. Но самое главное для меня заключается в другом: хотя эти низкие и пустые острова – все, что я видел в своей жизни, когда я беру в руки новую книгу, я словно открываю дверь в новый мир и путешествую в пространстве и времени.

Даже в необъятном море и бескрайних небесах может стать тесно, если не видишь ничего другого.

Вот кто я такой. Наверняка ты знаешь все о себе, точнее, знал. Потому что ты, разумеется, мертв и мертв уже давно, как любой человек, когда-то живший на планете.

Почему я говорю с мертвым человеком? Мы еще вернемся к этому вопросу. Но пора продолжать историю. Я прочитал достаточно книг, чтобы знать, с чего начать.

Глава 2

Странник

Если бы не красные паруса, вряд ли бы мы поверили ему.

Лодка, идущая с северо-запада, была заметна уже на горизонте, гораздо дальше, чем любое судно с белыми парусами на фоне бледной дымки. Ее красные паруса потрясали своей яркостью и притягивали взгляд. Так внезапный крик нарушает долгую тишину. С такими парусами нельзя подкрасться незаметно. Их откровенная яркость напоминала цвет маков. Возможно, мы доверились этому человеку именно из-за этого. Из-за парусов, его улыбки и историй.

Никогда не доверяй тому, кто рассказывает красивые истории, до тех пор, пока не узнаешь, зачем он это делает.

Я был на Сандрее, когда увидел паруса. Я устал и злился. Все утро я пытался спасти якорь, упавший с лодки Фёрга на прошлой неделе. Тяжелая работенка, которую он должен был сделать сам, но брат заявил, что не умеет нырять так глубоко, как я, и что якоря на деревьях не растут. Позже, разобравшись с якорем, я пытался спасти барана, застрявшего в узкой расщелине между скалами на пастбище. Он не поранился, но, как и многие бараны, был упрямым и неблагодарным и потому не давал мне закинуть на него веревку. Эта зверюга дважды боднула меня рогами. В первый раз он попал мне прямо по подбородку, да так сильно, что сломал зуб. Я выругался и снова попытался закинуть веревку. Тогда баран боднул меня еще раз, по руке, ободрав кожу на костяшках. Я облизывал кулак и ругался самыми грязными словами, как вдруг увидел на горизонте лодку.

Неожиданная вспышка красного заставила меня замереть. Я был слишком потрясен, чтобы связать вкус крови во рту с цветом парусов, но я никогда не отличался прозорливостью, как, например, моя сестра Джой. Она всегда угадывала, что родители вот-вот вернутся домой, и предвидела шторм в ясный день. Теперь я не очень верю в такие вещи, но верил, когда был ребенком и мало о чем задумывался. Когда мы с Джой беззаботно бегали по острову, счастливые и переживающие лишь о том, когда наступит ужин. В те дни я считал ее прозорливость чем-то таким же повседневным и реальным, как холодная вода ручья возле нашего дома. Повзрослев, я решил, что это были лишь совпадения, и поскольку Джой навсегда исчезла за черной скалой на вершине острова, не самые надежные совпадения.

Если бы она действительно была прозорливой, она бы не полезла за своим воздушным змеем и не погибла бы в одно резкое и одинокое мгновенье. Если бы Джой действительно была прозорливой, она бы подождала, пока мы вернемся на остров и поможем ей. Я видел воздушного змея, застрявшего в расщелине, и знал, что мы могли достать его мотыгой, и никто бы не пострадал. Но Джой попыталась добраться до него самостоятельно. Она поскользнулась и упала со скалы высотой более семисот футов туда, где волны, достигающие скорости в две тысячи морских узлов, разбивались о первый неподвижный объект на своем пути: черный отвес скалы позади нашего дома. Джой не дождалась нас. Эта упрямая кроха всегда была нетерпеливой, всегда старалась поспеть за Фёргом и Бар и делала все, что и они, несмотря на свой юный возраст. Позже Бар сказала, что Джой всегда торопилась, потому что чувствовала, как мало времени у нее осталось.

Мы не нашли ее тело. Вместе с гибелью Джой закончилось мое детство. Мне было восемь. Она была старше меня на год. Спустя два года я всего лишь на год старше, чем она когда-либо будет, но в своих мыслях я был таким, каким и являюсь сейчас: абсолютно взрослым. Даже теперь, спустя много лет, Бар и Фёрг по-прежнему зовут меня ребенком. Но они на шесть и семь лет старше нас. Наша мать звала меня и Джой детьми, чтобы отличить от Бар и Фёрга.

Но после смерти Джой мама замолчала навсегда. В тот день мы нашли ее на холме на полпути от обрыва и едва не лишились и ее. Обезумев от горя, мама побежала вниз, вокруг острова, в отчаянной надежде спасти ребенка, который не выжил бы после падения с такой высоты. В суматохе она споткнулась и упала, ударившись головой о камень. Из ее ушей и по лицу текла кровь. После этого она перестала говорить.

Тот день стал худшим в моей жизни, хотя все последующие были ничуть не легче. Мама не умерла, но ее больше не было. Она повредила мозг или была слишком потрясена горем, чтобы выбраться из своего кокона. Папа сказал, что в эпоху До мы бы отвезли ее в больницу, и врачи прооперировали бы ее голову, чтобы ослабить давление. Но теперь, в эпоху После, это невозможно, поэтому он решил сделать это самостоятельно с помощью ручной дрели. Папа действительно бы сделал это, если бы нашел дрель, но ее не было на привычном месте, а потом кровотечение остановилось. Мама надолго заснула, и из ее ушей больше ничего не текло, так что это даже хорошо, что папа не стал сверлить дыру в ее черепе.

Я надеюсь на это, потому что знаю, это Фёрг спрятал дрель. Он тоже знает, что я знаю, но мы никогда не говорили на эту тему. Если бы это произошло, я бы сказал брату, что восхищаюсь его поступком, потому что папа убил бы маму, и ему пришлось бы жить с ужасной ношей. Хотя мама и живет где-то у себя в голове, я могу сидеть рядом с ней и держать за руку. Иногда она сжимает ее и почти улыбается. Это очень успокаивает – призрак того, что от нее осталось, тепло ее руки, ощущение прикосновения. Папа сказал, что тот день был самым страшным в нашей жизни, но мы его пережили и теперь должны жить дальше. Так в мире произошла катастрофа, но он не исчез.

Иногда, в темноте у костра, папа держит маму за руку, думая, что мы не видим. Он делает это тайком, боится показаться слабым перед нами. Но, возможно, настоящее проявление слабости – пытаться скрыть эту потребность в тепле. Так Бар сказала Фёргу одним вечером, когда была расстроена, и никто из них не знал, что я подслушивал.

Я успел освободить барана, свистнуть своим собакам, охотившимся на кроликов, и проплыть милю в сторону дома, чтобы предупредить остальных задолго до того, как путник приблизится к берегу. Оказалось, что я мог не торопиться, потому что зоркая Бар тоже увидела красные паруса. Они успели подготовиться. Это означало, что Бар с папой стояли на берегу, а Фёрга нигде не было видно. Бар сомневалась, что Фёргу так уж необходимо прятаться в укромном месте и наблюдать за нами с ружьем наготове. Она решила, что лодка с красными парусами похожа на лодку Льюисменов и что, возможно, они просто нашли новые паруса. Льюисмены были семьей из шести человек, они жили в пяти островах севернее от нас, самые близкие люди, которых мы знали, и мы знали их хорошо. Бар заплетала волосы в длинную косу, которая теперь свисала ниже талии, и вскоре собиралась вступить в отношения с одним из четырех сыновей Льюисмена. Но, будучи противоречивой по своему характеру, она не считала нужным спешить с выбором. Разумеется, эти мальчики никуда не уедут, а других девочек, которые могли бы потеснить Бар, не было. Льюисмены были практичной семьей, и иногда мы собирались вместе, чтобы сделать что-то, требовавшее больше четырех пар рук. Но мы никогда не соглашались на их предложение перебраться поближе к ним, а они никогда не думали о том, чтобы переехать южнее, а может, и думали, но эта идея им не нравилась. И все же Льюисмены были нашими соседями и единственными людьми в сотне миль вокруг. Мы звали их Льюисменами, хотя их настоящая фамилия была Литтл. Когда красные паруса приблизились к берегу, мы увидели, что Бар ошиблась. Эта лодка была больше, а у человека за штурвалом были длинные волосы, развевающиеся за спиной, как флаг на ветру. Все Льюисмены обрезали волосы как можно короче ради гигиены, даже Мэри, мать семейства, хотя она напоминала скорее мужчину, чем женщину, ведь она воспитывала четырех сыновей.

Длинноволосый капитан был единственным человеком в лодке, на первый взгляд казавшейся слишком большой для одного пассажира. Незнакомец аккуратно заплыл на мелководье тихой бухты вокруг небольшого мыса на нашем пляже, продемонстрировав хорошие навыки якорной стоянки, и окликнул нас. Его голос был хриплым, но громким. Он сказал, что прибыл один и хочет сойти на берег, если мы не против. У него были вещи на продажу, а о нас ему рассказали Льюисмены, которых он покинул два дня назад. У мужчины была записка от них, и он тряхнул ей в воздухе. Лист бумаги казался белым пятном на фоне темного моря.

Папа махнул ему рукой в знак согласия. Незнакомец спустил на воду маленькую шлюпку и начал грести в сторону пляжа. Я помог ему выйти на берег, и мы вместе затолкали шлюпку на песок.

Я почувствовал руку папы на своем плече, словно предупреждение, словно я вел себя слишком воодушевленно и беспечно. Но затем он потрепал меня по коротким волосам на затылке, а я знал, что папа делает так только в хорошем настроении.

«Я Эйбрахам, – сказал он, кивнув незнакомцу. – Можете звать меня Эйб. А это мой сын Гриз».

«Привет, Гриз», – сказал мужчина с улыбкой, которая понравилась мне в тот же момент, когда она белоснежной линией разделила его густую рыжую бороду пополам.

Но не успел я узнать имя путника, как его окружили собаки. Они рычали и лаяли, напоминая огромный клубок из зубов и хвостов, но, когда незнакомец опустился на корточки, чтобы познакомиться с ними, они завиляли хвостами, а рычание превратилось в скулеж. Каждая хотела, чтобы ее погладил и приласкал этот незнакомец с моря. Собаки любили его, и он рассказал нам, что потерял свою всего несколько недель назад во время шторма у Норт-Кейп и теперь безумно скучал по ней. Его собаку, метиса хаски с шерстью белого, черного и коричневого цвета, звали Сагой, и она была умной как человек. Один глаз собаки был коричневым, как шерсть на ушах, а другой голубым, как небо. Мужчина держал ее в маленькой каюте, но, когда лодка налетела на особенно большую волну, он упал и поранился. Сага услышала его болезненный крик, выбила лапами замок и бросилась на помощь. Ее смыло волной за борт, и мужчина навсегда потерял ее. Ветер уносил лодку прочь, лишая возможности найти собаку, и на фоне суровых волн, бьющих о корму, нельзя было ничего разглядеть. Мужчина показал нам шрам на голове, и в том, как мягко он трепал по шерсти наших собак, было видно, что его боль была гораздо глубже залеченной физической раны.

Как я уже сказал, это была хорошая история. И как я узнал позже, кое-что даже было правдой. Собака с коричневым и голубым глазом, умная как человек, – это было абсолютной правдой.

Вряд ли бы незнакомый человек вызвал у тебя такой же интерес, как у нас. Ты жил в мире, где тебя постоянно окружали новые люди. Если ты жил в городе, они кружились вокруг, словно огромный косяк скумбрии, и ты был лишь одним из тысяч или миллионов. Наверняка ты считал себя одиноким, но все равно был частью чего-то большего. Для нас каждое незнакомое лицо – настоящее событие. Любой человек кажется такой редкостью, что почти приравнивается к новому биологическому виду. Путник не был похож ни на кого, кого бы я знал. Во-первых, у него были длинные волнистые волосы цвета огня. Он был рыжим. Я видел выцветшие фотографии и читал о таких людях, но никогда не встречал их в жизни. Цвет его волос был поразительным, непривычным и резким, как поля оранжевых цветов, которые росли на других островах рядом с заброшенными садами. Моя мать называла их крокусами, когда еще говорила. Она знала названия всех цветов и растений. Бар рассказывала, что острова не были естественным местом обитания крокусов, но эти цветы, как мы, умели выживать. Он был не только рыжеволосым, еще у него была густая рыжая борода, которая выступала так далеко от его лица, как и волосы за спиной, словно это был единый кусок чего-то рыжего. Бледная, но обветренная кожа и глаза опасного голубого оттенка, смотревшие на мир из-под высокого лба. Я не знаю, почему я посчитал голубой опасным цветом, но именно это слово мелькнуло у меня в голове, когда я увидел их вблизи. Возможно, все дело в том, что мужчина мельком посмотрел на меня, и в тот момент на его лице не было улыбки. Я точно знаю, что его глаза показались мне опасными именно в тот момент, а не позже, когда все произошло. Но тогда я отмахнулся от этой мысли.

Наверное, ты, живший в мире разнообразия и выбора, умел прислушиваться к своему внутреннему голосу, когда дело касалось людей. У меня не было опыта. Поэтому я забыл об опасных голубых глазах незнакомца, когда он улыбнулся мне спустя секунду. Я решил, что голубой цвет выглядел непривычно, ведь до этого дня я видел только карие или зеленые глаза. А когда этот мужчина улыбался, его глаза не выглядели холодными. Возможно, ему было непросто сочетать две вещи одновременно – огненный цвет своих волос и ледяной оттенок глаз. Лицо, суровое и жесткое без улыбки, и улыбку, которая словно растапливала мир, когда ты видел ее.

«Вы похожи на викинга», – первые слова, которые я сказал ему.

Это было правдой. Я видел похожие лица в учебниках по истории и на старых фотографиях – мужчин в рогатых шлемах и с топорами в руках.

В ответ этот человек, прибывший с севера, сказал: «Кто такие викинги?»

Даже вопрос может быть ложью, если задать его правильно.

Глава 3

Кто ты?

Я нашел тебя одним летом, когда мы отправились на острова викинговать. Когда Фёрг высмеял мое желание записывать свои мысли (кто в пустом мире собирается читать твою писанину?), папа сказал, что это естественное следствие моей любви к чтению. Он сказал, что, когда много читаешь, начинаешь думать как писатель. Точно так же начинаешь неосознанно насвистывать и заучивать мелодии, если живешь в одном доме со скрипачом, как это произошло с Фёргом. Я много читаю. Папа играет на скрипке. Я сказал ему, что, наверное, Фёрг прав, ведь мне было не для кого писать, и все люди в моей жизни уже знали все обо мне, ведь они – часть моей жизни. Но мне хотелось вести дневник, и тогда папа посоветовал писать просто, без заковырок, словно я разговариваю. Я все еще сомневался, ведь бо2льшую часть времени мы говорим с другими людьми. В ответ он посоветовал использовать воображение. Папа предложил представить кого-то и думать об этом человеке, когда пишешь. Тогда я подумал о тебе, мальчике с моим лицом.

Кто же ты?

Я нашел твою фотографию в доме на острове Норт-Уист. Тем летом мы искали запчасти для ветрогенератора, который вырабатывает электричество на нашем острове. Папа знал, что такие ветряки были на старом перешейке, соединяющем Норт-Уист с Бернерей. Мы отправились туда на люгере[3]. Пока папа и Фёрг разбирали двигатель старого разрушенного генератора, я отправился осматривать большой дом на горизонте, в котором мы решили заночевать. Мы уже бывали там. Дом был крепким, каменным, крыша по-прежнему стойко держалась под ударами непогоды. Но самое главное – там было много книжных шкафов и штука под названием бильярдный стол.

Здание – большой дом фермеров – было старым и казалось необъятным по сравнению с другими домами на острове. Когда-то его стены белили, но теперь от краски почти ничего не осталось, так что это был серый дом с темной шиферной крышей и целыми стеклянными окнами, которые словно наблюдали за мной, пока я шел по заросшей тропинке. Посреди высокой травы у черного входа стояла машина, проржавевшая до основания и выглядевшая так, будто вот-вот нападет на меня. Дверь в дом открылась не так легко, как в прошлый раз, три года назад, но за это время я подрос и смог открыть ее достаточно аккуратно, чтобы плотно закрыть перед тем, как мы отправимся домой. Я пропустил собак вперед, чтобы они разогнали затаившихся крыс.

Джип и Джесс бросились в дом, зашуршав лапами по растрескавшемуся пластиковому полу. Они скулили и лаяли, как и всегда в моменты восторга, но крыс нигде не было слышно. Вскоре собаки затихли и вернулись ко мне. Они выглядели разочарованными и немного обиженными, словно я пообещал им веселье, но не сдержал слово.

С нашего последнего посещения в доме что-то изменилось. Я не мог сказать, что именно меня встревожило, но я чувствовал перемены. Раньше этот дом напоминал многие другие дома, в которые мы заходили, сырые и рассыпающиеся, заполненные вещами, ценность или бессмысленность которых ты определял сам. Например, папа всегда отворачивал фотографии людей, висевшие на стенах заброшенных домов. Я не знаю, зачем он это делал. Он говорит, что так духи обретут покой, но я знаю, что он не особо верит в духов или, по крайней мере, говорит, что не верит. Моя сестра Бар тоже отворачивает фотографии. Она говорит, что так мертвые глаза перестают смотреть на нас.

Вряд ли она верит в это.

Наверное, Бар просто пытается напугать меня, потому что в хорошем настроении она любит пошутить и подразнить меня. Помимо книг в пустых домах меня поражают маленькие коллекции вещей на полках. Это не только фотографии, многие из которых – если только в комнатах не было темно – выцвели так сильно, что теперь напоминают размокшую бумагу, но и маленькие фарфоровые человечки, кружки, вазы, фигурки из стекла и дерева и многое другое. Картины. Призовые кубки. Сувениры. Вещи, которые когда-то значили многое для людей, раз они нашли для них место и выставили на виду. У нас нет картин и нет времени для сувениров. Все, что мы делаем, – пытаемся выжить, двигаться вперед, продолжать жить. Не тратьте время на предметы и сувениры, говорит папа каждый раз, когда мы отправляемся викинговать. Берите только полезные вещи. Возможно, я решил написать свою историю именно поэтому. Она – сувенир, который я ношу в своем кармане. Всегда.

Вместе с твоей фотографией.

Твоя фотография явно была сувениром. Ты значил многое для другого человека, а может, для самого себя. Я нашел тебя под бильярдным столом. Эта находка была странной и тайной, но поскольку фотография – вещь маленькая, я взял ее, и никто об этом не узнал. Теперь ты живешь между страницами блокнота, в котором я пишу. Наверное, пока кто-то не прочитает его, ты так и останешься моим секретом.

Я уже бывал в этой комнате для игры в бильярд, когда мы приезжали на остров в последний раз. Почти всю комнату занимал стол, покрытый защитным чехлом. После, наверное, сотни лет его края превратились в лохмотья от тяжести собственного веса. Мы сняли чехол и разложили яркие шары на бледно-зеленой ткани, пытаясь закатить их в лузы. Когда-то здесь были кии, но теперь подставки для них пустовали. Мне нравились гладкие движения и приятные звуки, с которыми шары ударялись друг о друга. В нашем повседневном залатанном мире мало что движется так плавно и гладко. Слева был огромный шкаф с книгами, а справа окно, закрытое ставнями. Я уже просмотрел книги в прошлый раз, но теперь, став старше, решил проверить, не найдет ли повзрослевшая версия меня что-нибудь интересное в том, что не привлекало раньше.

Ставни были наглухо закрыты, и я не стал открывать их. Темнота шла книгам на пользу, и к тому же я боялся сломать ставни. Петли проржавели, гвозди едва держались в старой древесине. Поэтому я достал огниво и зажег масляную лампу. Неожиданно огниво выпало у меня из рук и закатилось под стол для бильярда.

Мы не нашли тебя в прошлый раз из-за коробок. Кто-то решил использовать пространство под столом и сложил там коробки с пробковой плиткой. Той же плиткой, теперь отклеивающейся, был покрыт пол на кухне дальше по коридору. Но мы не знали, что коробки стояли лишь у ножек стола, а пространство посередине было пустым, словно квадратная пещера, комната в комнате. Мое огниво закатилось в узкую щель между двумя коробками, и я разгадал секрет, лишь когда заглянул между коробками.

Лампы с рыбьим жиром давали больше запаха, чем света, но даже в том мягком сиянии я смог разглядеть, что кто-то использовал это место как скрытое логово. Мое внимание привлекло отражение пламени моей лампы в стеклянных банках напротив. В них лежали огарки свечей. Старые свечи горели лучше тех, которые делала Бар, поэтому я тут же решил забрать их и проверить, не осталось ли целых свечей. Я пролез между коробками и обнаружил тайную комнату.

Кто-то спал здесь, но это было очень, очень давно. На полу были разбросаны подушки, одеяла, разложенный спальный мешок. У внутренней стены, построенной из коробок, лежали книги, консервные банки и аптечки. Гирлянда крошечных фонариков, одна из тех, которую я видел на старых фотографиях и которой ты обычно украшал рождественскую ель, обрамляла края покрывала бильярдного стола. Но, конечно, она была выключена и никогда не загорится вновь. Я попытался представить, как выглядело это секретное место с включенной гирляндой: уютно, радостно, возможно, даже немного волшебно. На обратную сторону стола, сделанного из камня, кто-то приклеил несколько пробковых плиток, пытаясь соорудить красивую крышу. А еще там была доска с фотографиями и рисунками.

Возможно, именно из-за той гирлянды, которая никогда не загорится вновь, мне захотелось увидеть, как бы выглядело это место, если осветить его чем-то более ярким, чем моя коптящая лампа с рыбьим жиром. Вот почему я зажег один из огарков и лег на мятый спальный мешок. Синтетический наполнитель превратился в пыль под моим весом, и в тот момент я увидел тебя. Ты был на фотографии, прикрепленной прямо над подушками. Должно быть, ты был последним, что видел засыпавший здесь человек, прежде чем выключить огоньки, и первым, что он видел утром. Или здесь спал ты. Возможно, эта комната была твоей. В любом случае ты был важен для кого-то. Тебя любили. Тобой дорожили. Возможно, по тебе скорбели. Или и то, и другое.

На фотографии ты прыгаешь на пляже, широко раскинув в стороны руки и ноги, как звезда. Рядом с тобой прыгает девочка – возможно, твоя сестра. Яркий солнечный день. Вы очень похожи. Она младше тебя. На снимке вы повисли в воздухе между песком и небом, смеетесь, ваши глаза горят от восторга. Ты смотришь в объектив. Девочка смотрит на тебя безумным счастливым взглядом, таким пронзительным, что на секунду мне становится больно. Рядом с тобой прыгает коротколапый терьер. Он смотрит на тебя, его пасть растянута, словно в улыбке. Иногда я думаю, что ты очень похож на меня. Девочка тоже кажется знакомой. Если я зажмурюсь и дам волю воображению, она выглядит так, как выглядела бы Джой. Возможно, я взял фотографию именно поэтому. Потому что у меня нет снимков когда-то старшей – но теперь навечно младшей – сестры. Возможно, я решил, что, когда я стану старше, и воспоминаний станет больше, это поможет мне не забыть, что когда-то нас было двое. Или легкое сходство – единственная причина, почему я пишу это для тебя. Я знаю лишь одно: еще никогда я не видел фотографии, которая бы так обрадовала и расстроила меня одновременно. Даже без девочки ты и твоя собака выглядите как последние счастливые люди перед концом света, перед тем как начнется новая эпоха.

А может, я описываю свою жизнь для тебя, потому что людей, которым я мог бы все рассказать, больше нет, или они больше не могут мне ответить. Папа считает, что я слишком много думаю. Задаю слишком много вопросов. Он считает, что отсутствие ответов меня расстраивает. Я не знаю, прав ли он. Зато точно знаю, что папа ненавидит вопросы. Как будто отсутствие ответа лишает его чего-то. Но мне просто нужна информация. Зачем тогда в свободное время папа сидит с энциклопедией, если не в поиске ответов?

Это еще одна вещь, которую я взял из тайной комнаты. Книги. Тот, кто здесь жил, сложил стопки книг вдоль коробок. Рассмотрев фотографии, я повернул голову и заметил их. Я несколько раз оглядел стопки и начал выбирать случайные из них, читая описания. Это были не практичные книги, не учебники по истории и не техническая литература, которую папа заставлял нас читать, чтобы не потерять важные знания (позже я начал называть это лейбовицничеством). Эти книги были художественными, выдуманными историями. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, что их объединяло, и тогда меня охватил шок, близкий к восторгу, хотя и не знал, почему это так поразило меня. Все книги были посвящены воображаемому будущему, в котором твой мир, мир До, рухнул на части. Это были истории о моем мире, мире После, написанные людьми, не знающими, как он будет выглядеть.

Я набил свой рюкзак книгами, а все остальное сложил в сумку, которую нашел на чердаке дома. Папа и Фёрг попытались убедить меня оставить книги, но у них было хорошее настроение – они нашли две рабочие запчасти от старых генераторов, а еще они оценили три с половиной коробки старых свечей, которые я нашел под столом. Я не сказал им о тайной комнате и перед уходом закрыл проход коробками. Так что, если это место было твоим секретом, оно по-прежнему осталось им. Насколько я знаю.

Той осенью я прочитал все книги, а некоторые даже дважды (тогда-то я и начал называть одержимость папы техническими и научными книгами лейбовицничеством – после прочтения «Страстей по Лейбовицу»[4], книги о том, как монахи в далеком будущем пытались воссоздать целый мир по техническому руководству, найденному в пустыне). Я читал книги в надежде найти интересные идеи, но в итоге получил лишь ночные кошмары и ощущение грусти, которое не проходило неделями.

Я знаю, нельзя тосковать по чему-то, чего ты никогда не знал, но именно это ощущение нередко вызывали у меня книги. Папа злился из-за моего увлечения. Считал книги самыми бессмысленными вещами, устарелыми пророчествами, которые все равно не сбылись. Но мне они нравились. И сейчас нравятся. Возможно, они не описывали в точности жизнь после конца света, но, если взглянуть глубже, можно было узнать многое о жизни До. Книги – ответы на вопросы, о которых ты никогда не задумывался. Но если бы я поделился этой мыслью с папой, он бы разозлился еще больше. Прошлое позади, сказал бы он. Теперь у нас есть только настоящее, и единственные полезные ответы – это те, которые помогут нам выжить в будущем.

Глава 4

Истории путника

Рыжеволосый мужчина сказал, что его зовут Брэнд.

У него была большая сумка. Достаточно тяжелая, чтобы взвалить ее на плечо, пока он шел по склону мимо сохнущих сеток, раздувшихся от рыбы. В воздухе пахло дождем, но пока он не начался, мы решили провести последние предзакатные часы на скамейке возле нашего дома. Брэнд аккуратно положил сумку возле ног и с благодарностью принял кружку с водой из ручья.

– Хорошая вода, – сказал он. – Чистая и холодная. Он посмотрел на треску и скумбрию в сетях. – Если у вас много рыбы, у меня есть на что ее обменять, – добавил он.

– У нас есть все, что нам нужно, – ответил папа.

– Все, кроме преобразователя напряжения для ветряного генератора, – с улыбкой сказал путник. – Но мы обсудим это завтра. Ваши друзья рассказали о проблемах.

Папа выглядел так, словно Брэнд одержал над ним верх в битве, к которой он даже не проявил интереса. Но путник был прав. Генератор работал с перебоями, и папа винил преобразователь. Он ворчал уже целый год, если не больше, и собирался отправиться на поиски нового.

– Хм-м-м… – пробормотал папа. – Оставайтесь на ужин. Обсудим сделку завтра. Торопиться некуда.

По своему небольшому опыту я знаю, что папа всегда задает незнакомцам два вопроса: есть ли другие люди? Они идут сюда? Я не знаю, почему он это спрашивает – из надежды или страха, но тот факт, что мы никогда не искали других людей, убеждает меня в том, что причина в последнем.

До моего рождения родители отправились на материк, мимо цепочки островов, по реке Клайд. Они отправились на одной лодке, а вернулись с четырьмя. Каждый управлял одной и вел на буксире лодку поменьше. Все были загружены вещами, в окружении многих из которых я вырос. К лодке мамы была прикреплена лодка, позже ставшая моей. Я всегда думал, что она выбрала ее из-за названия – «Добрая надежда». Позже папа признался, что из всех яхт, которые они распотрошили на запчасти в длинной заброшенной гавани, эта пахла наименее отвратительно, когда они открыли люк трюма.

Родители дважды сплавали в опустевший город, который когда-то назывался Глазго, и больше туда не возвращались. Однажды Фёрг спросил почему. Папа сказал, что там произошло что-то, что они не смогли бы объяснить, но это сломало их и замедлило настолько, что никто из них не был готов к третьей поездке, какой бы богатой ни была добыча.

Я помню, как мама, тогда еще говорившая, рассказывала мне об огромной библиотеке в Глазго, целых милях книжных полок и широко распахнутых дверях. Они остановились там на несколько ночей, чувствуя себя в безопасности в этой крепости из книг. Перед уходом мама закрыла двери, чтобы внутрь не пробрались кошки и лисы. Она сказала, что если и было что-то, ради чего ей хотелось вернуться, так это ради библиотеки. Она любила книги, когда могла читать, особенно истории. Думаю, это передалось мне от нее.

В общем, папа задал два своих любимых вопроса, и Брэнд ответил: «Да, но не много и все меньше с каждым годом» и «Нет, они не идут сюда».

А потом, без особого побуждения с нашей стороны, он начал свою историю. Брэнд был хорошим рассказчиком. Его глубокий голос и легкая улыбка медленно и мягко затягивали тебя, так гладко, что ты не понимал, что попался на крючок, пока не сталкивался с его острым взглядом. Даже тогда тебе казалось, что он делится с тобой чем-то радостным, словно шутит. Ты не понимал, что это наживка.

Зато наживкой казалось все, что Брэнд свободно доставал из своей сумки и раскладывал на траве у наших ног, пока говорил. Он сделал вид, словно ищет что-то на дне. Вскоре его окружали интересные вещицы вроде ножей, биноклей и аптечек военного вида, ручных раций, различных консервных банок и бутылок, содержимое которых было бы несомненно раскрыто, стоило бы нам только спросить.

«Она где-то здесь», – пробормотал Брэнд, беспечно кладя очередное сокровище на землю и запуская руку поглубже в свою бездонную сумку.

Мы молча переглянулись, но во взгляде каждого из нас читался лишь интерес. Папа не выглядел встревоженным, и единственной, кто испытывал сомнения по поводу нашего гостя, была Бар. Она посмотрела на меня и поморщилась.

Я знал, что она имела в виду. От Брэнда пахло по-другому. Не плохо, просто непривычно.

Когда мир был заполнен людьми, все люди пахли одинаково? Или их запахи отличались? Я знаю по старым фотографиям, как выглядит толпа, но я не знаю, как она пахнет. Как она звучит. Я часто думаю об этом. Сливались ли все голоса в один громкий звук, как падение камня на галечном пляже сливается с ревом и шумом волн? Думаю, да, иначе миллионы отдельных и непохожих друг на друга голосов свели бы тебя с ума. Наконец Брэнд нашел то, что искал. С довольной улыбкой он протянул папе длинную бутылку из прозрачного стекла.

«Подарок для хозяев», – заявил он.

Но сразу предупредил: это очень крепкая штука. От нее сразу пьянеешь. Папа рассмеялся и сказал, что мы знакомы с алкоголем, потому что сами делаем вересковый эль и медовуху. Но эта бутылка была из эпохи До и по-прежнему запечатана. Внутри была прозрачная жидкость цвета торфяной воды. Хотя этикетки не было, на горлышке бутылки блестели рельефные буквы: «АКВАВИТ».

Неоткрытая бутылка из далекого прошлого – редкая вещь. В конце концов, беби-бастеры пережили немало горя, которое нужно было утопить. Но Брэнд не переживал из-за подарка. У него были еще бутылки. Он сказал, что нашел военный корабль, вероятно, норвежский, севший на мель на крайнем севере. Там было много заколоченных ящиков с просроченными консервами и лекарствами. И «Аквавит». Много «Аквавита». Брэнд сказал, что напиток был неплохим, но отдавал травой. Возможно, укропом. Неожиданный, но приятный вкус, если привыкнуть к нему.

Начался дождь, и мы помогли Брэнду занести его сокровища в дом и снова разложить их на ковре у камина. Затем Бар и я приготовили ужин – жаркое из соленой трески и картофеля. Папа открыл бутылку. Мы все попробовали напиток, кроме мамы, которая, как всегда, сидела возле печной трубы. Она не сводила глаз с лица путника. Неудивительно, ведь он был новым человеком, а мама редко видела незнакомцев, хотя в тот момент она выглядела скорее испуганной, чем заинтересованной. Папа пояснил, что она получила травму много лет назад. Брэнд улыбнулся маме и поднял бокал.

«За хозяйку дома, – произнес он. – Скол[5]».

Вкус алкоголя заставил меня вздрогнуть. Горло словно обожгло огнем, и я решил, что Брэнд отравил нас, но он залпом опустошил свой бокал и улыбнулся мне.

«Огненная вода», – заявил он.

Именно это я и почувствовал – тепло изнутри. Я закашлялся и кивнул.

«Даже лучше, – сказал папа, оглядывая нас. – Путешествие во времени».

Последовала долгая пауза. Я не понял, что он имел в виду.

«Мы пробуем прошлое на вкус», – пояснила Бар.

«Точно, – согласился Брэнд. – Я часто думаю об этом. Люди любили этот напиток. Таким До было на вкус».

Горьким. Суровым. Ни капли не сладким, подумал я. Не как медовуха, которую мы делали.

Но путешествие во времени не было единственным волшебным подарком Брэнда в ту ночь неравного обмена. У него было припасено кое-что послаще, из-за чего мы попали в ловушку. Как и со всем, что показывал нам Брэнд, он преподнес подарок в обертке из такой хорошей истории, что ты не понимал, где таилась опасность.

Он рассказал, что был родом с юга и жил по другую сторону материка. Но его семья заболела и давно умерла, две сестры и отец. С тех пор Брэнд все время был в пути. Для нас это стало сюрпризом, потому что мы были уверены, что на материке никого не осталось. Брэнд сказал, что мы правы, но он и его родня выросли в забытой глуши из тростника и воды на юго-восточном побережье под названием Норфолк-Бродс, месте таком пустом и заброшенном, что все до последнего момента казалось безопасным. Они жили в большом доме на плоском острове в устье, месте, расположенном достаточно близко к суше с обеих сторон, чтобы плавать туда-обратно, а не жить как мы на возвышенности в окружении волн.

Отец Брэнда был одним из тех, кого называют технарями. Он понимал, как устроены старые приборы, и умел чинить механизмы. Он был хорош во франкенштейнстве, сказал Брэнд, а потом пояснил, что Франкенштейн был монстром из старой истории, созданным из частей тел разных людей. Я читал эту книгу, но не стал говорить, что на самом деле Франкенштейном звали безумного доктора, создавшего монстра. Брэнд просто хотел сказать, что его отец умел разбирать старые приборы и превращать их во что-то новое. Например, найденную на материке гидротурбину он превратил в насос для подачи питьевой воды из глубокой скважины на острове, работавший благодаря приливу. Я видел, как загорелись глаза папы. Теперь мы все Франкенштейны. Ничего нового не производится, и нам приходится создавать всю технику из старых незаржавевших останков. Брэнд многому научился у своего отца, но не остался на острове, когда его семьи не стало. Он покинул Норфолк и отправился в море, надеясь найти других людей.

Брэнд называл себя картографом людей, странником и торговцем, но поскольку его встречи с людьми были большой редкостью, он выживал благодаря рыбной ловле и поиску пищи на материке. Его интересовала лишь торговля с нами, и, хотя он говорил о соленой треске, овощах и любой еде, которая была у нас в достатке, я видел, что он не сводил глаз с собак. Особенно с моих собак. Я сразу заметил, что ему приглянулись Джип и Джесс, хотя, по правде говоря, он не скрывал этого. Брэнд присел на корточки и погладил их, заодно осмотрев их пасти. Мои собаки казались маленькими, но у них были большие челюсти и острые зубы. Брэнд одобрительно кивнул.

«Бьюсь об заклад, отличные охотники», – заявил он, посмотрев на папу. Папа кивнул в мою сторону.

«Собаки Гриза, – ответил он. – Вы правы. Эти двое – сущая смерть для кроликов».

Так оно и было. Если у Джипа и Джесс и был какой-то недостаток, так это то, что они считали существование кроликов личным вызовом и охотились за ними часами напролет при малейшей возможности. На нашем острове никогда не было кроликов, зато теперь, когда людей не осталось, их было полным-полно на Сандрее и Уистсе. Эту одержимость мои собаки переняли от своих родителей: однажды их мать Фрея убежала за кроликом в дюны и никогда не вернулась, сколько бы мы ее ни искали. Их отец Уод такой дряхлый, что ходит даже меньше, чем моя мама, в ногах у которой он спит целыми днями. Когда-то он тоже был энергичным охотником. Когда мы отправлялись на большие острова, Джип и Джесс начинали скулить за полмили. Они первыми выпрыгивали на песок и бросались в сторону пастбищ, где кролики грелись на солнышке. Еще с большим восторгом они охотились на крыс, живущих в заброшенных домах. Казалось, за кроликами терьеры охотились в шутку, гоняя их туда-сюда по песку и траве в жестокой игре в догонялки, но крысы были для них чем-то особенным. Поимка этих врагов была войной, а не развлечением. Оказавшись в заброшенном доме, мы всегда пускали собак первыми, чтобы они избавились от грызунов.

Продолжая гладить собак, Брэнд рассказал нам, что провел тринадцать лет в своих приключениях, поиске людей и исследовании мира. Он пересек Балтийское море до скандинавских фьордов, обогнул пустынные берега Европы до Гибралтара, а затем миновал атлантическое побережье Африки. Он не попал в Средиземное море, хотя прошел некоторые судоходные реки на материке. Мы слушали с открытым ртом, как он рассказывал о своих похождениях. Например, о трех семьях, живших в большом старом доме на Стокгольмском архипелаге, кучке крошечных островов вокруг бывшей столицы Швеции.

Когда я впервые увидел их, то решил, что это призраки, сказал Брэнд. Их было не отличить друг от друга – светлые глаза, бледная кожа, растрепанные, словно головки пушицы, белые волосы.

Он добавил, что девушки были очень красивыми, но они пугали его, и не только своим внешним сходством. Брэнд сказал, что они слишком много улыбались. Он уехал от них без сожаления, и от той встречи у него остались лишь странные воспоминания и привычка говорить «скол» в качестве тоста за столом.

Он рассказал о жутковатой парусной яхте, внезапно появившейся в мрачный безветренный день в Северном море и скрывшейся из виду, как только Брэнд окликнул ее владельца. Яхта исчезла на туманном берегу и больше не появилась. Все произошло так быстро, что он почти списал это на галлюцинации, пока через несколько минут его спокойно стоявшая лодка не была задета головной волной загадочного судна, которое словно двигалось – еще более загадочно – своим ходом, ведь ветра не было.

Брэнд проплыл Ла-Манш и затем Сену, где обнаружил сожженный Париж, а перед ним, в устье реки, почти настоящую деревню. Он никогда такого не видел – пять или шесть семей, рыбаки и фермеры, жили вместе, как мы.

«Они мне очень понравились, – сказал Брэнд. – Я решил, что однажды вернусь, выучу их язык и останусь жить с ними».

Но когда спустя два года он вернулся из своего путешествия в Испанию и Африку, люди пропали.

«Никаких следов, – рассказал Брэнд. – Поля заросли так сильно, что, возможно, их никогда и не было. Возможно, мне все привиделось».

На мгновенье, пока он говорил, его глаза блеснули, словно он заметил что-то в пламени, на которое смотрел.

«Африка, – повторила Бар. – Там было жарко?»

«Очень», – ответил Брэнд.

«Мне бы тоже хотелось повидать мир, – сказала Бар, проигнорировав взгляд папы. – Просто узнать, как выглядят другие места».

После этого Брэнд встал и сказал, что ему нужно в туалет. Я поспешно вскочил, чтобы показать ему сарай с дырой в земле, и споткнулся о вещи, лежавшие на полу. На самом деле мне не хотелось, чтобы он вышел из дома первым, ведь Фёрг все это время стоял у двери и слушал нас.

Когда я открыл дверь, он бросился в кусты. Я остановился на пороге и притворился, что хочу чихнуть, чтобы дать брату больше времени. Затем я показал Брэнду наш туалет. Уже стемнело. Ветер стих, и дождь закончился.

«Там», – сказал я.

Брэнд посмотрел на высокий сарай. По сравнению с низкими каменными постройками на острове сарай возвышался, словно большой палец.

«Что ж, – с улыбкой произнес Брэнд. – Хорошо, что ты показал мне. Сам бы я его ни за что не нашел».

Я подумал, не заподозрил ли он неладное, но его улыбка разрядила обстановку. Я смотрел, как Брэнд идет через низкие заросли вереска к туалету, и заметил, что он внимательно оглядывает остров. В тот момент у меня мелькнула мысль, что он знает, что я смотрю на него.

Но после того, что произошло и как это произошло, я не уверен. Я знаю лишь одно: все закончилось очень плохо.

Глава 5

Мармелад

Жаркое пахло потрясающе, разговор за столом был интересным, и присутствие нового собеседника придавало ужину атмосферу праздника. У нас по-прежнему были праздники: папа говорил, что нужно отмечать ход времени и смену времен года. Поэтому у нас были дни рождения, летнее солнцестояние и Рождество, хотя мы не верим в бога. Мне было жаль Фёрга, который прятался на улице. Я поглядывал на папу, надеясь, что он смягчится и скажет, что его другой сын вернется с минуты на минуту. Тогда Фёрг немного подождет, с невинным видом войдет в дом и присоединится к нам. Но папа этого не сделал.

Я видел, что Бар тоже вопросительно смотрит на папу. Наконец он слегка тряхнул головой. Через несколько минут Бар встала и взяла котелок с жарким, сказав, что в ее порции одна картошка и почти нет трески. Я был увлечен разговором с Брэндом, но заметил, как Бар открыла маленькое окно в стене за камином и протянула миску с едой в темноту.

«Простите, – сказала она, когда Брэнд обернулся, почувствовав сквозняк. – Здесь становится душно».

«В свежем воздухе и ветерке в спину нет ничего плохого, – возразил Брэнд. – Я столько лет провел в море, что теперь мне становится не по себе, у меня начинаются приступы клаустрофобии, если я задерживаюсь в помещении. Я совсем разучился спать на суше. Засыпаю только под убаюкивающий шум волн».

Папа сидел рядом с мамой и кормил ее с ложечки, одну для нее, другую для себя, как он делал всегда. Бар сидела с другой стороны и вытирала мамин подбородок, когда у нее текла слюна. Это было таким привычным действием, что я никогда не задумывался, что кому-то это может показаться странным или неприятным. Хотя, конечно, я почти никогда не задумывался, что могут подумать о нас и нашей жизни незнакомцы, которых мы видели так редко.

Но, по-видимому, Брэнду было некомфортно от того, что взрослую женщину кормят как ребенка. Он отвернулся и заметил стопку книг у стены. Заметив мой взгляд, он спросил, зачем они нужны, и тогда мы начали обсуждать книги, чтобы дать маме немного личного пространства, которое, по мнению Брэнда, было ей так необходимо. Когда я сказал, что это мои книги и в них просто истории, а не полезная литература, Брэнд тут же начал расспрашивать меня, что мне понравилось и почему. Для меня это было чем-то новым – впервые чужой человек задавал вопросы обо мне. Наверное, поэтому я открылся и все рассказал.

Я сказал, что мне особенно нравились истории об апокалипсисе и антиутопии, потому что мне всегда хотелось узнать, что люди из До думали о возможном После. Брэнд сказал, что никогда не слышал слова «антиутопия», и я объяснил ему, что оно означает. Затем он спросил меня, какая была худшей, и без лишних колебаний я назвал «Дорогу»[6], историю об отце и сыне, путешествующих по Америке. С самого начала я чувствовал, что она кончится плохо, и не ошибся. Я сказал Брэнду об этом, и он кивнул, словно я сказал что-то очень умное и мудрое, а не просто коротко описал прочитанную историю.

«Возможно, именно это произошло в Америке, – сказал Брэнд. – После Обмена нашлось достаточно крепких ублюдков, чтобы воплотить этот кошмар наяву».

«Надеюсь, что нет», – ответил я.

Я говорил искренне, потому что никто не заслуживал такого будущего. Даже безумцы, входившие в Ограниченный обмен.

Разговор об Обмене привлек внимание папы. По этой причине, а еще потому что мама наелась, он включился в разговор. Брэнд спросил, что нам об этом известно. Папа ответил, что никто не знал, кто это начал, но в дальнейшие события были втянуты все. Выжившие обвиняли друг друга. Тогда мир еще говорил с самим собой – нации беспокоились о том, что о них подумают другие, прежде чем замкнуться в себе. Папа сказал, что спустя пять-десять лет они замолкли навсегда. Брэнд кивнул. Примерно то же самое он слышал от своих родителей.

Это произошло спустя семьдесят лет после Гелдинга – спустя целую жизнь, по библейскому стилю. Я знаю это, потому что один из беби-бастеров оставил надпись краской из баллончика на стене старой церкви Саут-Уиста, и погода до сих пор не уничтожила ее, хотя с каждым годом буквы становятся все бледнее:

Время жизни нашей – лет семьдесят,

Восемьдесят – для тех, кто сильнее.

И все, из чего эти годы слагаются, —

труды тяжкие и суета;

Быстро уходят они, и мы исчезаем.

Пс. 90.10

Мне кажется, тот, кто написал это, был на стадии «трудов-и-суеты», потому что почерк выглядит неровным и злым одновременно. Бар говорит, что эти слова – стон Последнерожденного поколения.

К тому времени численность населения планеты резко сократилась. Папа использовал эту проблему в качестве математической задачи, поэтому я знаю цифры. До Гелдинга в мире жило 7,7 миллиарда человек. Спустя семьдесят лет – менее десяти тысяч. У меня кружится голова, когда я пытаюсь представить такие большие цифры и то, как почти весь человеческий род исчез в никуда. Если быть точнее, спустя семьдесят лет нас осталось восемь с половиной тысяч. Вот только смертность заметно выросла, потому что на Гелдинге проблемы не закончились.

О более поздних событиях вроде Обмена или Конвульсиях, или Голоде мы знаем меньше, чем о том, что произошло задолго до них, потому что мы получаем всю надежную информацию из книг, которых у нас немало. Но после Гелдинга новых книг выпускалось все меньше, а потом выпуск и вовсе прекратился, словно люди больше не видели смысла в том, чтобы писать для поколений, которые никогда не родятся. Или они писали в интернете, который представлял собой паутину электрических сетей и тоже не выжил. Поэтому реальные истории о последних годах передаются устно, и хотя эти события произошли не так давно, именно они, а не то, что случалось раньше, похожи на мифы и легенды, ведь более ранние события зафиксированы в письменном виде и вошли в историю. Вот почему незнакомцы при встрече всегда обсуждают последние дни До – Долгое прощание. Люди сравнивают свои версии услышанного, надеясь, что другой человек поделится новой деталью этого пазла, который, по правде говоря, никому не суждено собрать.

Истории, которые знает моя семья, не описывают общую картину событий, потому что, конечно, люди лишь видели очертания вещей или слышали о чем-то на расстоянии. Какое-то время эти истории все равно хранились вдалеке от всего мира, не в лагерях, но и не на свободе, до тех пор пока беби-бастеры не поняли, что Гелдинг не остановить и нет никакого смысла пытаться заново заселить мир, ведь людей осталось так мало. Именно тогда родители папы отправились на остров, на край света, подальше от мира, пока он не разрушился полностью. Я думаю, они сделали это в первую очередь из вежливости. Папа вспоминал, как его мама рассказывала, что беби-бастеры, которым на тот момент было гораздо больше пятидесяти и оставалось жить немного, как-то странно смотрели на них, таких юных людей и с гладкой кожей. В их глазах было нечто похожее на скорбь, зависть и обычно – но не всегда – сдерживаемый гнев.

«Они открыли ворота и отпустили нас, – рассказывала бабушка. – Хотя они подчеркнули, что мы всегда были свободны, тот факт, что они сказали это, говорил об обратном. Мы ушли и продолжали идти до тех пор, пока море не отделило нас от земли. Там мы и обосновались».

«Остаться на острове не было чем-то странным или безумным», – заключил папа.

Брэнд кивнул. Конечно, мы все понимали: передвигаться по суше становилось все менее надежным и безопасным в последних днях агонии До.

«Море – это дорога, ведущая в любую точку мира», – сказал Брэнд. В его голосе слышалась гордость, словно море было его личным королевством. Но ведь, по его словам, он повидал полмира. Возможно, он имел право так говорить.

«Раньше эти острова не были такими отдаленными, пока суша была приручена дорогами, – продолжил папа. – Когда-то они были настоящими проходами в очень древний мир».

Он часто говорил это. Вот почему одни из первых людей, веривших в христианского бога, построили свои дома в месте, которое сегодня кажется самым отдаленным уголком мира, на южном острове под названием Айона. Я слышал о нем, но никогда не был там. Первые люди обосновались там не ради того, чтобы отдалиться от всего мира. Они поселились посреди оживленной водной артерии. Это правда. Это часть истории, и я знаю ее не только по рассказам папы, но и потому что я сам не раз читал ее во многих из наших книг.

Разговор перешел на тему странных вероучений, сект и помешательства, которое усилилось в период Долгого прощания. Папа сказал, что безумство стало еще безумнее: люди с самыми большими палками первыми потеряли терпение, и это привело к событиям вроде Обмена. Обмен означал отказ стран Ближнего Востока продавать нефть. В самых жарких и засушливых странах стало еще жарче и засушливее. Потом зародилось движение нитфриков: они хотели привести мир в порядок на случай, если это поможет оставшимся людям. Или любой форме жизни, которая зародится на планете после того, как мы исчезнем. Эти люди оставили Всемирное семенохранилище на Шпицбергене и генные банки по всему миру, которые они называли ковчегами. А еще они начали собирать мусор, например, организовывать свалки автомобилей.

«Они хотя бы пытались следить за безопасностью на старых ядерных заводах», – добавил Брэнд.

«Все шло не так гладко», – сказал я, хотя на самом деле слабо понимал, о чем он говорил. В детстве, еще до того, как я полюбил читать, я не знал, что означает слово «ядерный». Позже я понял, что ядерный – это что-то старое и грязное. Очень грязное. И с очень серьезными последствиями.

«Насколько мне известно, нитфрики были противоположностью кутежников, – продолжил Брэнд. – Проклятые кутежники просто решили растратить все, что осталось, потому что, черт возьми, на земле скоро никого не останется».

«Они съели весь пирог, – заключил папа. – Когда-то так говорили о ком-то безумно жадном».

«Наверное, это они начали есть собак», – сказала Бар.

Это ужасная глава истории эпохи До, в которую я отказываюсь верить. Когда-то мама рассказала Фёргу, что ее мама своими глазами видела это. Вот почему собаки стали почти такой же редкостью, что и люди. Хотя это не объясняет, почему самки – еще бо2льшая редкость.

«Я слышал, что, когда города опустели, одичавшие собаки сбивались в стаи, и люди начали травить их, – сказал Брэнд. – Не знаю, правда ли это».

«В любом случае это плохая история», – ответил я.

Разговор продолжился на этой мрачной ноте. Папа и Брэнд сравнили свои версии прошлого. Они оба сошлись на том, что некоторые люди покончили с собой, без шума, зачастую группами, чтобы избежать боли и беспомощности, которая ждала их в старости, когда рядом не будет молодых здоровых людей, чтобы позаботиться о них.

«Может, они ушли пораньше, чтобы не попасть в давку?» – произнес я. Это была шутка из какой-то старой книги. Я не совсем понимал ее, потому что никогда не видел толпу, но я знал, что она должна была быть смешной. Наверное, мне хотелось показаться умным перед новым гостем в моем мире.

Брэнд и папа посмотрели на меня, но никто не улыбнулся. Я перевел взгляд на Бар и пожал плечами. Она закатила глаза, словно я был ребенком и мне не следовало вмешиваться в разговор старших.

Оставшиеся люди цеплялись за жизнь, словно пиявки, продолжил Брэнд. Они надеялись хотя бы увидеть, на что похож Армагеддон, прежде чем все исчезнет во тьме.

Их больше нет, подумал я и увидел, что Брэнд смотрит на меня так, словно читает мои мысли. Он кивнул.

Последнее поколение, беби-бастеры исчезли, сказал он. Мы живем в Новом Темном Веке. Скорее всего, Последнем Темном Веке.

Затем Брэнд широко улыбнулся, словно пытаясь растопить лед, испортивший атмосферу праздника.

«Хочешь узнать, на что похожа жаркая страна? – спросил он у Бар. – Сейчас покажу».

Брэнд снова потянулся за своей сумкой, но на этот раз ему не пришлось долго искать. Он достал маленькую стеклянную банку с чем-то густым и рыжим, как его волосы. Когда Брэнд наклонил банку, ее содержимое не растеклось. Это напомнило мне янтарный кулон мамы с насекомым внутри. В свете огня камина казалось, что кто-то дотянулся до неба, отрезал кусочек от закатного солнца и запечатал его в банку.

«Это варенье?» – спросила Бар.

«Не совсем, – ответил Брэнд. – Это мармелад».

«Как кот? – воскликнула Бар, посмотрев на меня. – Как кот из книги?»

Когда-то Бар читала нам истории о мармеладном коте из книги с картинками[7]. Джой обожала ее – и еще книгу с греческими мифами. Она так часто просила почитать ей вслух, что страницы расклеились, и их пришлось скрепить старым зажимом. Я не знаю, что произошло с книгой позже. Возможно, кто-то спрятал ее, чтобы она не напоминала нам о Джой. Все эти годы я не вспоминал о книге. Теперь воспоминания что-то пробудили внутри, и у меня защипало в глазах.

«Спорим, вы никогда не пробовали мармелад», – заявил Брэнд.

«Его делают из апельсинов», – сказала Бар, вскинув подбородок. Ей хотелось показать, что она разбиралась в подобных вещах.

«Когда-нибудь ели апельсин?» – спросил Брэнд, оглядывая нас.

Все покачали головой.

«Теперь климат на острове стал теплее, – сказал папа. – Но для цитрусовых все еще недостаточно тепло».

Цитрусовые. Папа тоже не любил, когда другие считали его простаком.

Брэнд открыл крышку и протянул нам банку.

«Вот какая на вкус жаркая страна, – заявил он. – Но сначала понюхайте».

Мы все подались вперед и вдохнули аромат. Я никогда не ощущал ничего подобного – такого чистого и пряного. Запах был острым, с горчинкой и в то же время волшебным, солнечным.

«Если у вас есть хлеб и масло, – сказал Брэнд, – мы съедим бутерброды с мармеладом на десерт. Как лакомство. В благодарность за ваше гостеприимство».

Он улыбнулся, обнажив белые зубы на фоне ярко-рыжей бороды, и повел бровями, словно мир был отличным местом, и нам повезло оказаться в нем вместе.

«И чтобы задобрить вас, – добавил Брэнд. – Потому что завтра я покажу преобразователь, а потом попытаюсь убедить вас отдать мне очень много рыбы и еды в обмен на него. Если повезет, я даже выпрошу ту славную собаку».

Бар фыркнула.

«Только через труп Гриза», – с улыбкой сказала она.

«Ох, до этого не дойдет! – воскликнул Брэнд. – Всего лишь мысли вслух. И все-таки она отличная собака».

«Мы придумаем, что предложить вам взамен, если это нужный нам преобразователь», – резко сказал папа, и я понял, что ему не понравилось, что Брэнд и Бар улыбались друг другу.

«Ваши друзья на Льюисе подтвердили это, – ответил Брэнд. – Но вы убедитесь в этом сами. Завтра».

Мы нарезали хлеб, смазали маслом, и Брэнд выложил на каждый ломтик густой слой апельсинового мармелада.

«Что это за кусочки? – спросила Бар.

«Кожура, – ответил Брэнд. – Я сам резал апельсины. Я приготовил мармелад по рецепту из старой кулинарной книги, когда был в Испании. Там не было людей, зато было много апельсиновых деревьев. Я нашел сахар в разрушенном отеле. Получилось сладко и кисло одновременно. Даже если вам не понравится, вы хотя бы узнаете, какой юг на вкус».

Вкус мармелада был удивительно насыщенным и более сложным, чем вкус всего, что я когда-либо ел. Как сказал Брэнд, мармелад был кисло-сладким, но не таким сладким, как мед. Он заполнял весь рот, но я не мог ощутить вкус солнца, потому что от сладкого у меня резко заболел зуб, который сломал баран утром.

Я вздрогнул от пронзительной боли, но никто не заметил этого. Каждый наслаждался новым лакомством по-своему. Бар смеялась. Папа закрыл глаза, словно это делало ощущения более яркими. Брэнд смотрел на мою мать.

Я сложил бутерброд пополам и спрятал в ладони.

«Потрясающе! – воскликнула Бар. – Это как кусочек лета».

«Вкус такой же, как и аромат, – сказал папа. – Спасибо. Чудесно».

«Лучше огненной воды», – сказал я, потому что все ждали моей реакции.

«Берите еще, – предложил Брэнд, потянувшись за хлебом. – Стоит только открыть банку, как вкус тут же исчезает. Завтра мармелад превратится в липкую размазню. Нужно наслаждаться им, пока волшебство не исчезло!»

Я сказал, что мне нужно в туалет, и вышел из дома. Фёрг стоял в темноте. Не успел он ничего сказать, как я протянул ему бутерброд. Он улыбнулся и слегка толкнул меня, выражая свою благодарность.

Затем мы обошли дом, и он съел хлеб с мармеладом. Я видел, каким счастливым стало его лицо.

«На вкус как солнце, – прошептал Фёрг. – Потрясающе».

«У меня разболелся зуб, – сказал я. – Я принесу еще, когда смогу, или спрячу бутерброды, пока Брэнд не пойдет спать. Он сказал, что всегда спит в своей лодке».

«Надеюсь, он устал, – сказал Фёрг, кутаясь в свою куртку. – Становится холодно».

«По-моему, папа до сих пор не доверяет ему», – ответил я.

«Вполне похоже на него, – заявил он. – И это нормально. Возвращайся обратно, пока они ничего не заподозрили».

Когда я вернулся, Брэнд рассказывал папе о преобразователе. Папа улыбнулся, зевнул и сказал, что завтра они обсудят сделку. Бар доедала второй бутерброд, а мама уже спала.

Мы с Бар убрали грязную посуду, и я спрятал в карман бутерброд, который они оставили для меня. Увидев это, Бар молча кивнула. Она знала, что я сохранил его для Фёрга. Но она не знала, что я не стал есть свой из-за зубной боли.

Папа снова зевнул и сказал, что пора спать. Он разбудил маму и отвел ее в спальню. Предложил Брэнду заночевать в доме, но тот ответил, что еще немного поболтает со мной и с Бар, а потом вернется в свою лодку, где он привык спать.

К тому времени Бар тоже зевала. Мы с Брэндом продолжили разговор о книгах, которые мне нравились, и книгах, которые прочитал он. Пока мы говорили, Бар уронила голову на стол и заснула, сидя рядом со мной. Мы продолжили разговор. Теперь я понимаю, почему так радовался общению: новый друг был для меня такой же экзотикой, как мармелад для других.

Пока мы говорили, Брэнд гладил Джесс и чесал у нее за ушами. Она прижалась к нему. Я почувствовал комок внутри, но все собаки добродушны, и нельзя ревновать животных, поэтому я отмахнулся от неприятного чувства и начал раскладывать тарелки для завтрака. Я не помню точно, о каких книгах мы говорили. Было видно, что мы оба устали, но никто не хотел признаваться в этом первым. Я помню, как процитировал строку из книги под названием «Смерть травы»[8], которая взволновала меня. Это строчка была не из последней части истории, где общество начало разваливаться, а люди убивать друг друга и превращаться в дикарей. Она встретилась мне в самом начале книги, перед тем, как в мире погибли урожаи пшеницы и вся трава, и начался голод. Слова были простыми, что-то вроде «начались школьные каникулы, и дети уехали на море». Это так отличалось от моего мира После – в мире До дети не учились дома. Мое обучение было насыщенным: папа с его лейбовицничеством заставлял нас читать все, что могло оказаться полезным. Но оно всегда происходило дома. Отправиться на море на каникулы? В моей жизни не было ни дня, когда бы я не видел море. Я не знаю, каково это. Море у меня в крови. Выслушав это, Брэнд кивнул и слегка ударил меня по руке кулаком. Я сказал ему, что вряд ли смогу дышать, если рядом не будет воды.

«Аминь», – ответил он.

Это последнее, что я помню. Я зевнул и заснул за столом, глупо радуясь теплу от огня в камине и ощущению новой дружбы.

Но я ошибался. Совсем скоро мне предстояло узнать, как легко дышится вдали от безопасности моря.

Глава 6

Кража

Я понял, что произошло что-то ужасное, как только проснулся. У меня болела голова, и я с трудом поднялся. Мои ноги словно забыли, как идти. Дома было тихо, все спали. Но шум на острове заставил меня броситься к двери и выбежать под легкий дождь.

Лодки с красными парусами не было.

Она уже огибала остров к югу от залива, так далеко от берега, что ее носовая часть скрылась за скалами. В то мгновенье Брэнд, стоявший у руля, обернулся, и наши взгляды пересеклись. Перед тем, как исчезнуть за зазубренным массивом земли, он улыбнулся своей фирменной белоснежной улыбкой, слегка пожал плечами и махнул рукой, а затем лодка пропала из виду.

Две вещи заставили меня застыть на месте, помимо того, что Брэнд ушел не попрощавшись и не стал обменивать свой хваленый преобразователь. Во-первых, он был одет в желтый дождевик моего отца, хорошую вещь с заостренным капюшоном. Это показалось мне странным. Во-вторых, я поздно понял, что означала его улыбка, пожатие плечами и взмах руки: это было прощанием и странным, почти добродушным признанием своей вины. В жестах Брэнда была честность, которая в определенный момент сменялась бессовестностью. В тот момент в нем было и то, и другое. Но значение имело только одно.

Он украл мою собаку.

Я понял это с холодной уверенностью в тот момент, когда увидел Джипа в воде, лающего и плывущего далеко в заливе, так далеко, что он, должно быть, прыгнул в воду из лодки или был снесен волной. Я видел, как дрожала его голова, и слышал пронзительную ноту в лае. Тогда я понял, что Брэнд забрал Джесс.

Я закричал, чтобы разбудить остальных, и бросился к берегу. Брэнд не обрезал канаты наших лодок, но бросил весла в воду, и волны медленно уносили их в море.

Пока я бежал, я заметил, что сетки, в которых сохла рыба, были пустыми. Он украл нашу еду.

Холод воды заставил меня вздрогнуть, когда я нырнул за веслами. Затем я прыгнул в шлюпку, собираясь добраться на ней до своей лодки, пришвартованной за скалами, за которыми только что исчезла лодка Брэнда. Но Джип сам плыл к берегу, и у меня мелькнула мысль: что я собирался делать, когда догоню Брэнда? Я не задумывался о том, спасать ли Джесс: это было естественной реакцией. Сначала я решил вытащить Джипа из воды, добраться до «Доброй надежды» и незамедлительно отправиться в погоню, потому что каждая секунда промедления увеличивала расстояние между мной и вором.

Затем я понял, что мне понадобится оружие, поэтому я побежал обратно в дом, намереваясь взять свой лук и ружье. Неожиданно меня охватил ужас: вдруг остальные умерли? Никто не отреагировал на мои крики и лай Джипа.

Но никто не умер. Мои близкие отравились и теперь, проснувшись, испытывали тошноту и дезориентацию. Брэнд подмешал что-то в мармелад. Тот упрямый баран, сломавший мне зуб, на самом деле спас меня, потому что без зубной боли я бы наелся мармелада и тоже отравился. Тогда Брэнд бы сбежал, и мы бы никогда не узнали, в каком направлении он уплыл и как его догнать.

В будущем я еще не раз подумаю, что, возможно, это был не самый плохой вариант.

Но в тот момент, полный адреналина, гнева и ощущения предательства, я хотел немедленно броситься в погоню. Я второпях объяснил Бар, пострадавшей меньше остальных, что произошло. Быстро собрал сумку с едой. Поцеловал маму, которая посмотрела на меня пустыми глазами, но слегка сжала руку, когда я сказал, что ухожу, но вернусь с Джесс. Я взял пистолет Фёрга и убедился, что брат лежит на боку и не захлебнется в собственной рвоте, прежде чем очнется. Затем я схватил колчан со стрелами и лук, висевший на стене у двери, и бросился на берег, где меня ждал нетерпеливо лающий Джип.

Папа попытался остановить меня. Он шел за мной, спотыкаясь, и бормотал, что тоже отправится со мной, что я должен подождать, пока он не придет в себя. Но в тот момент его вырвало, и я сказал, что не могу ждать. Возможно, папа не услышал меня, потому что остался стоять, согнувшись пополам. Его по-прежнему тошнило, когда к нему подошла Бар. Тогда я просто отвернулся и побежал к шлюпке. Через четыре минуты мы с Джипом поднялись на «Добрую надежду». Я закинул вещи в маленькую каюту и спустя еще две минуты отвязал лодку от якорного буя. Мы выплыли в открытое море, и я пристально изучал горизонт в поисках коварного ярко-красного пятна.

Я так старательно искал парус, теперь находившийся на полпути от горизонта, что когда нашел его и рискнул обернуться, то понял, что отплыл слишком далеко от мыса и больше не видел свой дом или семью.

Я ушел, не попрощавшись.

Не получив благословения.

Не зная, оправятся ли мои близкие.

Как легко можно выпасть из собственной безопасной жизни, и ничего больше не будет как прежде.

Я понял это гораздо позже.

В тот момент в огромном пустом мире для меня и Джипа, который стоял, дрожа, на носу лодки, значение имел лишь крошечный осколок красного вдалеке от нас.

Так началась погоня.

Тогда это казалось чем-то простым.

Тогда я думал, что просто ищу человека, укравшего собаку. Это было до того, как я оказался на опустевшей земле и понял, что ищу что-то другое, что-то, о потере чего мы даже не догадывались.

Так я оказался здесь. В руинах твоего заброшенного мира.

Мои поступки объясняют, как я оказался здесь. В одиночестве. Я могу говорить лишь с фотографией давно умершего мальчика, его собаки и сестры. Все, что я могу делать, – писать историю для людей, которые никогда ее не прочтут.

Одиночество похоже на безумие.

Как и сама надежда.

Глава 7

Попутный ветер

Я не видел красных парусов. Дул северо-восточный ветер, и Брэнд вышел из тени огромной скалы за нашим островом за добрую четверть часа до того, как я снял «Добрую надежду» с якоря. Она была довольно маленькой лодкой. Наверное, ты бы назвал ее яхтой. Ей можно было управлять в одиночку, но, по правде говоря, дела шли гораздо проще, если капитанов было двое. Пара коек постоянно напоминала мне о том, что эта лодка не была предназначена для одного моряка. Но я привык управлять ей самостоятельно. К тому времени, как я вышел из бухты и обогнул скалы на юге, Брэнд поднял все паруса и шел на полной скорости с попутным ветром. Расстояние между мной и моей собакой продолжало расти, пока я барахтался, пытаясь поймать ветер.

Барахтаться было уместным словом. Лодка словно пробиралась через болото. Я знал, что виной всему было волнение, но в тот момент море вокруг казалось липким. Оно будто вжималось в корпус лодки и замедляло нас. Наверное, Джип тоже чувствовал это. Он стоял на форпике и расстроенно лаял на волны, изредка оборачиваясь на меня, словно наша скорость зависела от моих действий.

Видимость была хорошей, и я должен был видеть Брэнда, но мне не удавалось. С учетом силы и направления ветра он должен был двигаться на юг, поэтому я постарался ускориться и убедился, что лодка выдержит площадь раскрытых парусов. Ощутив приток сильного ветра и услышав, как вода зашипела по обеим сторонам водореза, я схватил бинокль.

Джип, должно быть, увидел Брэнда раньше меня, потому что он перестал лаять и застыл на носу лодки. Его задние лапы била дрожь, которую папа называл терьерской и которую я всегда считал признаком сдерживаемого восторга. Примерно через минуту я увидел темные паруса, стремительно несущиеся к горизонту.

Что-то перевернулось и ухнуло у меня в желудке. Если бы я больше не увидел парусов, Брэнд и его поступок стали бы кошмаром, который преследовал бы меня до конца жизни. Зато, возможно, тогда моя жизнь была бы длиннее. Скорее всего, я бы решил, что исчезновение Брэнда было слишком внезапным, слишком невозможным, чтобы быть реальным. Возможно, я бы даже посчитал его появление чем-то сверхъестественным. Вот что я почувствовал в тот момент – облегчение оттого, что старательно возведенные стены моего мировоззрения выстояли. Возможно, в твоем загруженном мире с его развлечениями вроде интернета, футбольных матчей и других людей ты никогда не ощущал присутствие сверхъестественного. Но сейчас я один, и мне остается лишь писать мою историю и думать. Теперь я понимаю, как много времени проводил, погрузившись с головой в книги, заполняя пустоту своего мира и давая страницам отвлечь меня от темных теней вокруг. Я прилагал немало усилий, чтобы не верить в сверхъестественное. Наверное, это делала вся моя семья. Среди историй, которые мы читали вслух у камина, не было ни одной о призраках, и это было правильным решением. В каждом пустом доме, в который мы заходили, вполне могли обитать призраки, если бы мы позволили себе поверить в них. Исчезновение Брэнда стало бы событием, легко пробившим эти защитные стены.

Еще мне было страшно. Я боялся не столько самого Брэнда: я по-прежнему был настроен решительно. В первую очередь я боялся того, что мне предстояло сделать. У меня не было плана, была только цель – вернуть свою собаку. Я перевел взгляд на пистолет и лук, лежавшие в каюте. Я боялся не за себя. Я был достаточно юным и рассерженным, хотя это нельзя считать смелостью: юность, злость и смелость – не одно и то же. В тот момент я не боялся Брэнда, и это было еще одним признаком глупости. Я боялся самого себя. Того, как далеко я зайду.

На фотографии, которую я нашел, ты светишься от счастья и смеешься. Твои глаза горят, ты застыл в прыжке с широко раскинутыми руками и ногами, навсегда стал легче воздуха. Фотограф поймал тебя между травой и небом, рядом с сестрой и собакой, которые любят тебя. Вряд ли тебе было знакомо внезапное ощущение тяжелой ноши, которое я почувствовал, посмотрев на пистолет.

Морская погоня с попутным ветром – долгое дело, и у меня было немало времени на размышления, пока мили проносились мимо. В открытых водах, протянувшихся между моим домом, южными островами и материком, было холодно. В каюте лежала длинная куртка без рукавов, сделанная из трех сшитых овечьих шкур с вывернутой наружу шерстью. Я надел ее и затянул ремнем, чтобы она сидела плотнее. Запах овечьей шкуры напомнил мне дом. Как и шапка, которую я натянул на уши. Бар сшила ее из старого свитера, который мы нашли в закрытом пластиковом пакете в одном из домов на Эрискее прошлым летом. Пряже было больше века, и чтобы она не распадалась, Бар пришлось обметать ее столько раз, что стежков было не меньше, чем в самом свитере. Но в каждой нитке ощущалось ее присутствие, и теперь я не чувствовал себя таким одиноким. Я видел, как кропотливо Бар шила шапку целый месяц зимой, и тайно мечтал носить ее. Потом она неожиданно подарила ее мне, словно это было пустяком.

«Тебе нужна шапка», – беспечно сказала она. Вот и все. Но в тот момент и, по правде говоря, еще долгое время после, это значило для меня очень многое. Бар мало говорила, зато много делала. Ее поступки говорили за нее. Это согревало меня не меньше, чем сама шапка.

Мысли о Бар заставили меня вернуться в каюту и взять леску для ловли скумбрии. Кто знает, сколько продлится мое путешествие. Бар сказала бы, что в голоде нет никакого смысла.

Схватив леску, я почувствовал резкую боль: один из крючков глубоко вонзился в мой палец.

Оставалось лишь стиснуть зубы и достать свой «Лезерман». Он и мои собаки всегда были со мной. «Лезерман» был ценной находкой: маленький длинный прямоугольник из гладкой нержавеющей стали разворачивался в пару плоскогубцев и кусачек, ножи, лезвия пил, отвертку и другие полезные инструменты, спрятанные в рукоятке. Я нашел его в сгнившем бардачке автомобиля на Эрискее. Потрясающе полезная штука. Ругая себя за глупость, я протолкнул крючок сквозь палец до тех пор, пока его зазубрины не вышли из кожи, и обрезал их кусачками. Затем я смог вытащить крючок, не поранив себя еще больше.

Когда я наконец разобрался с крючком, впереди появились смутные очертания двух островов, и я бросил леску за борт. Мне приходилось следить краем глаза за красными парусами вдалеке, которые неожиданно стали камуфляжными на фоне приближающейся земли. Когда между островами, разделившими длинный массив земли пополам, показался разрыв, в ведре у моих ног лежало тринадцать выпотрошенных рыбин, и мои руки были в крови от работы.

На берегу острова находился старый маяк, и в тот момент я понял, что впервые заплыл так далеко на юг. Остров на другой стороне был еще одной Баррой, местом, куда не следовало соваться. Однажды мы добрались сюда, надеясь найти рабочие запчасти для двигателя в разрушенной череде ветряных мельниц на северном берегу острова. Но море внезапно потемнело от трупов тюленей. Их было около тридцати. Мы почувствовали их раньше, чем увидели, и сразу после этого папа развернул лодку обратно в сторону дома, сказав, что море здесь прокисло. Больше мы сюда не возвращались.

Когда это произошло, я был ребенком и с нетерпением ждал ту экспедицию. Я думал, что вернусь домой с необычными находками, возможно, найду что-нибудь в маленькой деревне в восточной части острова. Но вместо этого я вернулся домой с чем-то незнакомым – воспоминанием о страхе, который мелькнул на лице моего отца, прежде чем он догадался скрыть его от нас.

Теперь море не выглядело прокисшим, раздувшихся трупов тюленей не было. В воздухе пахло свежестью, и ветер набирал силу. Уже темнело, когда я принял роковое решение. В тот момент оно казалось ерундовым, лишь вопросом навигации, лучшим способом проплыть лежавшую впереди лагуну без захода на мель. Я впервые собирался пересечь южную границу своего мира.

Где-то в моей голове внутренний голос сказал, что я еще могу повернуть назад. Я посмотрел на Джипа и подумал о Джесс. Они оба были сильными, но Джип всегда был немного сдержанным, пусть и разрешал другим гладить его и спал у меня под боком зимними ночами. Джесс отдавалась другим полностью. Она виляла хвостом чуть-чуть быстрее, всегда бежала на шаг впереди Джипа, когда мы возвращались из экспедиций, и собаки встречали нас на пляже. Голос в моей голове предположил, что именно из-за доверчивости Брэнду удалось украсть ее. От мыслей о доброте Джесс у меня на глазах выступили слезы, поэтому я велел голосу замолчать и начал высматривать мелководье и рифы в приближающемся незнакомом переходе. Сосредоточившись на этом деле, я незаметно для себя миновал знакомые границы нашего мира.

В заливе между Коллом и Тайри все изменилось. Небо потемнело, и ветер, дувший в спину, сменил направление и стал опаснее. Словно почувствовав, что невидимая граница осталась позади, Джип свернулся клубком на скамье рядом со мной. Он не закрыл глаза, а просто положил голову на лапы, вздохнул и грустно уставился в стену напротив. Его взгляд немного удручал, но дружеское тепло, исходившее от его тела, приободрило меня.

«Добрая надежда» ровно плыла по мощным волнам регулярного Атлантического течения, но без защиты в виде барьерных островов движение лодки изменилось. Она замедлилась, и вода вокруг нас превратилась в тошнотворный ветряной круговорот. Бо2льшую часть дня видимость была хорошей, но теперь по другую сторону островов нас ждало несколько дождевых шквалов. Спустя пять минут мы оказались под проливным дождем, словно возникшим из разреженного воздуха. Он начался внезапно, и я едва успел накинуть дождевик поверх куртки. Джип спрыгнул со скамьи и, скользя по полу, ушел в каюту. Там он устроился на рыбной сетке так, чтобы видеть меня сквозь узкий люк.

По другую сторону от шквала видимость прояснилась, и я увидел, что красные паруса скрылись в более сильном дожде. Я снял капюшон дождевика, с которого сочилась вода, и уставился в темноту. Я знал, что лодка была там – на какое-то время я потерял ее из вида, но Брэнд вряд ли бы успел скрыться от меня. И все же отсутствие красных парусов встревожило меня.

Теперь, оглядываясь назад, я не мог поверить, как глупо вел себя из-за гнева. Кроме споров с семьей, которые были для нас такими же естественными, как вода для рыбы, я ни разу не сталкивался с человеком, который желал мне зла. Решение взять пистолет означало, что в глубине души я осознавал возможную опасность, но лук и стрелы всегда были со мной, как телефон в твоем перенаселенном мире. Подстрелить кролика быстрее, чем расставить ловушку, если тебя застал голод вдали от дома. Мы привыкли добывать пищу с помощью этого вида оружия.

Потеря красных парусов из виду встревожила меня, зато заставила выйти за пределы привычного мышления. Мне пришлось обдумать другие возможные пути предстоящего будущего. Хотя последним, что я помнил о Брэнде, была его приводящая в ярость улыбка, я заставил себя подумать, что он мог навредить мне. И все же я сомневался в этом. Если бы Брэнд был одним из монстров, о которых я прочитал так много историй, он бы легко убил нас ночью. Вместо этого он ограбил нас и удрал, пока мы спали. Значит, он был вором. Но не убийцей. Но вором, который мог проявить жестокость.

Как оказалось, пускаться в погоню без хорошего плана очень глупо. Почти так же глупо, как считать себя достаточно умным. Будь я умнее, я бы вернулся домой или подошел к лодке Брэнда как можно ближе, чтобы поговорить. А потом пристрелил его. Я не собирался сдаваться. Но я не считал себя убийцей.

Я по-прежнему не сдаюсь. И никого не убил.

Мой хитроумный план заключался в том, чтобы отплатить Брэнду его же монетой. Я сомневался, что смогу убедить его вернуть украденное. Если дело дойдет до жестокости, он легко одолеет меня. Поэтому я собирался украсть у вора. Это требовало хитрости и ума. Я считал себя хитрым. И надеялся, что моего ума будет достаточно. В идеале Брэнд не должен был заметить меня. Это не так-то просто в открытом море. Но, оглянувшись, я понял, что мы оказались между внутренних островов. Солнце садилось впереди меня и должно было светить Брэнду в глаза. Самое главное – темные очертания Колла и Тайри остались позади, пока солнце садилось за низкими скалами. Меня будет сложно увидеть. Я помнил последний кусочек убывающей луны над знакомыми скалами над своим домом вчера и знал, что предстоящая ночь будет безлунной и темной.

Я мог разглядеть длинные холмы следующего острова и самый крупный остров во всей череде, простирающийся вдаль по другую сторону от шквала, в котором скрывалась лодка Брэнда. Увидев оба края острова, я был уверен, что увижу, куда он направился – налево или направо, и это заставило меня сделать то, что в тот момент казалось мне наиболее логичным.

Я опустил паруса и сбросил плавучий якорь. Теперь, когда конус наполнился водой и леска позади меня натянулась, лодка уверенно держалась на волнах и ветру. Я надеялся отдохнуть, скрываясь благодаря закатному солнцу и земле за кормой. Брэнд решит, что я его потерял или побоялся плыть между двух островов.

Мой хитроумный план основывался на том, что нельзя продолжать путь ночью, особенно там, где мы оказались. Брэнд был лжецом и вором, но я знал, что он не глупец. Внутренние воды изобиловали скалами и рифами, и затонуть в них было проще простого.

«Добрая надежда» мягко покачивалась на волнах, и хотя пустая мачта возвышалась в воздухе, я обнаружил, что сижу на корточках на сходном люке, словно это поможет мне притаиться. Почуяв что-то неладное, Джип выбрался из сетей, на которых спал, и подбежал ко мне.

Я плотно прижался бедром к рулю, почувствовав, как лодку толкает ветер и волны. Когда солнце село, и мир в один миг стал холоднее, шквал ушел вправо, и видимость стала достаточно ясной, чтобы я мог увидеть, что лодка Брэнда обходила мыс, который я не увидел на фоне массива лежавшего впереди острова. Я решил, что он собирался заночевать в укрытой бухте, возможно, даже пытался спрятаться от меня. Я встал. Джип заскулил. Я положил руку ему на голову и попросил вести себя тише. Звук легко распространяется по воде.

Меня охватило волнение. Конечно, все происходящее было случайным совпадением, но в силу своего ума и высокомерия я решил, что Брэнд попал в мою ловушку. Наверное, ты знаешь, что такое высокомерие. Когда я впервые столкнулся с этим словом в книге, мне пришлось искать его в словаре. На всякий случай скажу: быть высокомерным – значит иметь такую большую самооценку, что упускаешь из виду грядущие проблемы.

Я был так рад, что когда красные паруса скрылись, я поднял свои, забыв о плавучем якоре, и едва не упал за борт, когда порыв вечернего ветра, всегда наступающий после заката, ударил по парусам и застал меня врасплох. Лодка накренилась, часть рангоута покачнулась и ударила меня по голове так сильно, что я решил, что мой череп раскололся пополам.

Я выругался. Джип залаял. С трудом поднявшись на ноги, я начал приводить лодку в порядок. Спустя три минуты Джип успокоился, плавучий якорь был поднят, и мы направились к маленькому острову впереди.

Я успел добрался до острова, пока не стало слишком темно и опасно, но, по правде говоря, это было не идеальное место для спуска якоря. Мы находились на ветреной стороне земли, повсюду были утесы. Голодные рифы ждали подходящего момента, чтобы зацепить лодку и пробить дно. В итоге я решил бросить два якоря, чтобы удержать лодку чуть дальше от земли, чем я бы сделал при лучшем освещении. Я решил отвязать каяк и отправиться на нем. Джип останется на лодке один, и ему это не понравится, но я знал, что своим лаем он мог выдать меня.

Я решил, что справлюсь в одиночку.

Итак. Хитрость. Высокомерие. И небрежный план.

Что могло пойти не так?

Глава 8

Бухта на краю океана

Позже я нашел на старых картах название бухты, в которой встал на якорь, но с воды она казалась слишком незначительной, чтобы вообще давать ей имя. Джип укоризненно рычал за дверью каюты, пока я перекидывал каяк за корму в темную воду и аккуратно садился в него. Я решил не брать пистолет, потому что не был уверен в нем. Найденное нами оружие было сделано много лет назад, и примерно половина давала осечку. Я решил, что если наведу на кого-то прицел, то этот человек поймет меня неправильно и воспользуется оружием, которое вполне может сработать.

Жестокость меня не интересовала. Худшие истории из всех прочитанных мной заканчивались жестокостью. В детстве у меня была стопка старых журналов про супергероев. Я любил их за яркость и красочность. Некоторые рисунки были такими живыми, что мне казалось, что герои вот-вот спрыгнут со страниц в мой мир. Они носили очень тесную одежду, и как бы ни старались скрыть авторы, как бы герои ни беспокоились о том, что делать, все истории заканчивались масштабной битвой. Папа говорил, что эти журналы написаны для маленьких мальчиков. Когда-то я очень любил их. А потом разлюбил, потому что эти истории всегда заканчивались сражением. Как будто проблему можно решить только с помощью кулаков. Возможно, твой мир любил драки так сильно, что решил готовить детей к этому с помощью таких историй. Или наоборот: твой мир любил драки, потому что в вашем детстве не было других историй. Я не хотел, чтобы моя история заканчивалась схваткой. Я просто хотел вернуть свою собаку.

Я не чувствовал себя героем, когда оттолкнулся от плоской кормы «Доброй надежды» и начал грести в сторону скал у берега. Во рту пересохло, а сердце билось так громко, что почти заглушало шум ветра в моем левом ухе, пока я плыл. Мой лук, который обычно висел за плечами и на который я никогда не обращал внимания, теперь врезался в спину с каждым взмахом весла, словно кто-то толкал меня острым локтем, пытаясь напомнить о чем-то важном.

Я хорошо вижу в темноте – лучше, чем Бар или Фёрг, – но свет быстро угасал. Я видел крупные рифы, но, осторожно обогнув низкий мыс, поцарапал каяк о камень, притаившийся прямо на поверхности воды. К счастью, волны достаточно обточили его, сгладив каменные зазубрины, которые могли пробить дно каяка и завершить мой план, прежде чем я приступлю к его выполнению. Я несколько раз взмахнул веслом, выпрямился и позволил волнам вынести каяк в канал. Мне не хотелось, чтобы всплески воды привлекли внимание Брэнда, если он высматривал меня из маленькой бухты, в которую я бесшумно плыл.

Но никакой бухты впереди не оказалось, как и Брэнда. Я увидел узкий водный канал, отделявший маленький остров от большого массива суши по правую сторону. Лодка Брэнда исчезла. Я испугался: вдруг он обманул меня, проплыв по каналу и затем развернувшись на другой стороне маленького острова? В ту секунду паники я четко представил, как он поднимается на «Добрую надежду» и забирает Джипа, смеясь надо мной. Мои руки машинально начали грести в обратную сторону, но через секунду я приказал себе остановиться, потому что мои глаза кое-что заметили.

Если бы Брэнд не сошел на берег, я бы ни за что не увидел его лодку в темноте. На острове было здание, и я заметил странную вспышку света в одном из окон. Свет казался странным из-за окна, большого и старого. Ему была не одна сотня лет. Оно напоминало окна старинных замков, которые я видел на картинках в книгах, из-за своей высокой аркообразной формы, выделяющейся в ночи, каменных стен и балочной крыши, которую я увидел в мгновенье, когда Брэнд осветил ее фонарем. Конечно, это был не замок, а церковь. Даже аббатство. Но в тот момент оно было больше чем просто зданием. Оно было огромной возможностью. Потому что то мгновенье света, словно острые ножницы, вырезало в темноте силуэт мачты лодки Брэнда, стоявшей на отмели. Брэнд остановился за каменной насыпью и пришвартовал лодку так близко, что я легко проплыл мимо и не заметил ее в темноте.

Теперь у меня появилась надежда. Я видел, что Брэнд сошел на берег, и мне оставалось лишь подплыть к его лодке, привязать трос к поручням и быстро подняться на борт, чтобы забрать Джесс из каюты, в которой она наверняка была заперта. Затем я вернусь на «Добрую надежду», и Брэнд не узнает, что произошло.

Я действовал быстро, ни о чем не думая. Каяк легко двигался по воде. На самом деле он был частичкой меня, и мне не приходилось задумываться, как направить его в ту или другую сторону. Точно так же ты не задумывался, как плавать или бегать.

Я проскользнул за лодкой Брэнда и притаился, балансируя на волнах и прижимая руки к корпусу. Был слышен лишь шум волн и свист ветра в оснастке. Я прижал ухо к корпусу, но ничего не услышал.

Я осторожно прошелся по каяку, поочередно прикладывая руки к лодке. Мне не хотелось, чтобы каяк с шумом ударился о корпус. Затем я привязал каяк к лодке, сделав узел, который можно развязать одним быстрым движением.

Оказавшись на лодке Брэнда, я испытал странное чувство. Это казалось чем-то неправильным. Я был незваным гостем. Хотя он ограбил мою семью, лодка была его домом. Я постарался отмахнуться от этого чувства, миновал кокпит в сторону сходного трапа и прижал ухо к закрытому люку. Никаких звуков. Ни человеческих, ни – на что я надеялся – собачьих. Я боялся, что Джесс почувствует мой запах и начнет скулить или даже лаять. Я приподнялся и через каюту окинул взглядом остров, чтобы проверить, не идет ли Брэнд обратно. Но свет в окне церкви по-прежнему горел, а значит, он был там.

Я тихонько свистнул. Никто не ответил. И неудивительно, потому что когда я приоткрыл люк и заглянул в каюту, там не было ни собаки, ни Брэнда, зато было много других вещей. Комната была завалена разным хламом – коробками, бутылками, запчастями и мешками, в которых судя по запаху и размеру была наша сушеная рыба. С потолка тоже свисали мешки. Единственным пустым местом был штурманский стол. Мне бы не хотелось застрять в этой каюте во время шторма. Я пригнулся и прошел в каюту капитана, в которую вела маленькая дверь. Если бы мне понадобилось на время спрятать украденную собаку на время, я бы запер ее именно там: за этой тонкой деревянной дверью, отделанной металлической решеткой.

Я снова свистнул, но шума и звуков движений не последовало. Должно быть, Брэнд взял Джесс с собой. Я нашарил замок с ключом, но он не был закрыт, и когда я снял его, дверь распахнулась в темноту. Там стоял ужасный запах. Я ничего не видел, но что-то в том смраде заставило меня развернуться и выйти. Я повесил замок обратно и направился к выходу, ощущая мягкое покачивание волн под лодкой. Мой простой план провалился. Я не знал, что делать дальше. Я почти ничего не видел в этой незнакомой захламленной каюте в безлунную ночь. Наверное, пахло украденной рыбой, но я чувствовал себя, как тот мужчина в животе кита. Ты читал эту историю? Не библейскую, лучше. Тот человек делал игрушки, и его сын отличался от других детей. Он был деревянной куклой. Пиноккио. Так звали этого мальчика, а не того старика в желудке кита. Пиноккио любил лгать, и каждый раз, когда он говорил неправду, его нос становился длиннее. Но он не был плохим или злым, этот мальчик-не-совсем-мальчик. Просто недостаточно взрослым, чтобы вести себя как человек. В детстве мне нравилась эта история. Бар говорила, что она подходила мне, особенно когда Джой не стало и мы пытались привыкнуть к новой реальности.

В общем, что-то в той рыбной вони и темноте вызвало у меня приступ клаустрофобии, о которой говорил Брэнд, и мне пришлось сосредоточиться на своем дыхании, чтобы успокоиться. Этому меня научила Бар. Однажды она объяснила мне разницу между страхом и паникой. В страхе нет ничего плохого. Это вполне полезная штука в определенных обстоятельствах, когда нужно среагировать на опасность. Но паника абсолютно бесполезна. Она лишь заставит тебя метаться, и скорее всего ты врежешься в то, от чего пытался сбежать.

Я не мог ничего разглядеть в каюте и побрел на ощупь в сторону кокпита. Случайно поцарапал лодыжку обо что-то острое. Затем споткнулся, упал на стол с картой и ударился головой о свисавший с потолка мешок. Карта была прикреплена к столу магнитами, и когда я упал на нее, она сдвинулась и слегка порвалась. Я прижался спиной к стене каюты, выставил руку вперед и почувствовал острую, как укус пчелы, боль. Оказалось, я укололся о штуку, с помощью которой рисуют круги на бумаге. Я выругался и начал сосать палец.

У меня было время на размышления. Бумага, сдвинувшаяся под моими руками, подкинула мне идею. Карта была важна для Брэнда. Благодаря ей он мог путешествовать. Значит, я собирался взять ее. Я сложил ее, убрал в карман куртки и вернулся в кокпит. Возможно, мне стоило воспользоваться ножом, который висел у меня на ремне, и обрезать всю оснастку, даже паруса. Но я не привык ломать. Слишком долгую часть нашей жизни мы строили, исправляли и пытались починить сломанные вещи, чтобы сделать их снова пригодными. Хорошая рабочая лодка, пусть даже лодка плохого человека, по-прежнему была вещью, которую мне не хотелось портить. Это называется совестью. Но были другие способы замедлить Брэнда.

Я снова вернулся в каюту и осторожно пробрался к двери в каюту капитана, сняв замок. Не спуская глаз с окна аббатства, в котором по-прежнему горел свет, я подобрался к якорной цепи и поднял ее на достаточную высоту, чтобы прикрепить к рым-болтам на палубе и запереть на замок. Если Брэнд погонится за мной и попытается выйти в море, у него будет много проблем с якорем, который не захочет подниматься. Эта мысль заставила меня улыбнуться. Хоть я не повредил лодку, я позволил себя маленькое удовольствие и выбросил ключ в темную воду.

Возможно, мне следовало получше изучить логово Брэнда. Найти вещи, которые можно обменять на Джесс, если дело дойдет до этого. Но я чувствовал себя грязным в его лодке. Это странное слово, я знаю. Оно кажется бессмысленным, но именно так я себя чувствовал. Не потому что зашел на чужую территорию. Из-за самой лодки. Запах, стоящий в каюте капитана, чувствуешь не только носом. Он скрывал какую-то историю, и хоть я ее не знал, я чувствовал, что эта история была печальной и плохой. Как я уже говорил, я не верю в призраков и подобные выдумки. Но я верю в атмосферу. Атмосфера на этой лодке – в ту ночь, в абсолютной тьме и тишине, без дружелюбной луны на небе – казалась более живой, чем должна была. Казалось, что-то наблюдает за мной и ждет, пока я допущу ошибку. Всего лишь атмосфера, простое чувство – но оно видело в темноте лучше, чем я.

Я сошел с лодки, прежде чем ощутил пронизывающий до костей холод, хотя ночь была мягкой для этого времени года. Стопорный узел не развязался одним движением, как я планировал, и мне потребовалось больше времени на освобождение каяка. Наконец я отвязал его и с облегчением, наполнившим силой мои руки, начал грести к берегу, мокрому и скользкому из-за предательских водорослей, налипших на камни. Твердая почва стала большим облегчением, хотя теперь мне предстояло подкрасться к Брэнду в темноте, без четкого плана нашей встречи или – еще лучше – незаметной кражи Джесс.

Я затащил каяк в траву над границей прилива. Оглядевшись по сторонам, я не нашел шлюпку Брэнда, но в темноте было так много холмов и бугров, что я потратил бы кучу времени на поиски. Так что я отбросил мысль о том, чтобы избавиться от шлюпки, как несостоятельную и направился к церкви.

Мягкая трава под ногами позволяла идти бесшумно. Но даже если бы я вел себя менее скрытно, я все равно бы услышал шум, заставивший меня замереть.

Я знал, что это музыка, но она отличалась от песен, которые мы пели вокруг костра, и от свиста дудки, которую Бар нашла упакованной с учебником в магазине при музее на Уисте. Она отличалась от музыки, которую Фёрг играл на трофейных гитарах.

Она была похожа на плач ангелов.

Я знал, что ангелов, как и призраков, не существовало, но если бы они жили и оплакивали что-то серьезное, например, разрушение мира, это бы звучало именно так. Потому что ангелы чисты. Эти звуки, эта музыка отличалась от всего, что я когда-то слышал, но в первую очередь она была чиста. Резкий и высокий звук рос и покачивался над миром, яркие ноты, забравшись так высоко, танцевали друг с другом и рассыпались с такой отчаянной и неизбежной грустью, что я почувствовал огромную дыру в своей груди, пустоту и комок, который я не мог сглотнуть, как бы ни старался. У меня на глазах выступили слезы, и пока я пытался их сморгнуть, я вспомнил Джой. Я чувствовал такую же тяжесть и пустоту в груди после того, как ее не стало. Чистая ужасная скорбь, эхом разносившаяся в каменной церкви, не просто вернула сестру ко мне. Я почувствовал себя предателем, потому что позволил времени приглушить боль от ее потери. Забыть – то же самое, что и предать, пусть это происходит с любым горем. Наверное, время сглаживает боль и перемалывает прошлое в своих жерновах.

Из-за невысокого роста я не мог заглянуть в высокое окно и увидеть, кто играл эту прекрасную музыку, поэтому я подошел к приоткрытой двери, из которой на траву пробивалась полоска света. Я прижался спиной к старой каменной стене и заглянул внутрь.

Конечно, играл Брэнд. В его ногах стоял фонарь, а в центре огромного зала горел небольшой костер. Я никогда не видел таких высоких потолков. Потолок был громадным и продолжал исчезать в отблесках и тенях костра.

Брэнд был одет в куртку моего отца и прижимал скрипку подбородком с яркой бородой огненного цвета. Он сидел вполоборота от меня и медленно водил по струнам длинным смычком. Его глаза были закрыты, сам он покачивался из стороны в сторону. Длинные волосы дрожали за спиной, а голова словно двигалась в отдельном танце. Музыка напоминала сон, в котором он потерялся.

Так как глаза Брэнда были закрыты, я засмотрелся на него. Музыка была такой прекрасной и неожиданной, чем-то, что я никогда не слышал раньше, и на мгновенье я забыл о Джесс.

Раствориться в музыке. Так люди называли это в прошлом. На Эрискее был дом со шкафом, заполненным не книгами, а яркими бумажными конвертами с большими пластиковыми дисками внутри. Папа говорил, что на них записывали музыку. Проигрыватель стоял на столе у разбитого окна на ветреной стороне дома. Он треснул, и механизм полностью проржавел, поэтому нам так и не удалось послушать музыку. Тот день я провел, доставая пластинки и разглядывая обложки. Одна называлась «Растворившиеся в музыке», и я запомнил ее, потому что на обложке было нарисовано четыре человека, которые были похожи на меня или, по крайней мере, мне так показалось. То есть они не были в точности похожи на меня, но у них была кожа такого же цвета, как у нас. Не бледного и холодного оттенка, как у Брэнда, чья кожа и глаза цвета моря не сочетались с огненным цветом волос.

Как оказалось, растворяться в музыке – даже этих чудесных звуках скрипки – было огромной ошибкой. Если бы я не потерял бдительность, то услышал бы, как ко мне крадется собака. Через секунду она залаяла, прыгнула мне на спину и сбила с ног. Я ударился головой о дверь церкви и погрузился в темноту, успев лишь застонать от удивления.

Глава 9

Она моя

Когда я открыл глаза, мир был перевернут и наполнен болью. Что-то прижимало мое бедро и колено к каменному полу. Именно эта боль заставила меня очнуться. Теперь я смотрел на огонь костра, прижавшись щекой к камню. В голове пульсировало: удар пришелся на то же место, в которое незадолго до этого попал рангоут. Казалось, мой череп раскололся на части.

Я попытался дотронуться до головы и проверить, нет ли крови, но обнаружил, что мои руки связаны за спиной и я не могу пошевелить ими. Я запаниковал и начал барахтаться на полу, пытаясь встать. В тот момент Брэнд – а это он давил на меня – закончил связывать мои руки и встал.

Облегчение в колене и бедре было приятным, но я не мог сказать то же самое о взгляде Брэнда, холодном, яростном и таком же опасном, как нож, который он взял с одного из стульев, стоявших рядом с костром. Я знал, что нож был острым как бритва, потому что нож был моим и я всегда затачивал его перед тем, как взять с собой.

«Где они?» – спросил Брэнд.

«Кто?» – спросил я, не успев обдумать его вопрос.

«Остальные, – сказал он. – Твой отец. Брат. Все остальные. Ты не мог приплыть один».

Костер потрескивал. Кровь гудела у меня в ушах. Я чувствовал, что моя голова вот-вот расколется на кусочки.

«Снаружи», – ответил я, наконец успев обдумать ответ.

Брэнд посмотрел на меня.

«Ты украл мою собаку», – заявил я.

«Сколько их? – спросил он. – Не лги мне. И не смей кричать, а не то я отрежу тебе язык».

С учетом возможного исхода ни один из вариантов не показался мне благополучным. Я промолчал.

«Сколько их?» – повторил Брэнд.

«Ты не должен был красть мою собаку», – сказал я.

Брэнд снова посмотрел на меня, вскинув голову, и я понял, что он прислушивается к звукам на берегу.

В тот момент в моей голове прояснилось достаточно, чтобы я вспомнил, что произошло по ту сторону черноты, из которой я только что очнулся. Я попытался представить существо, которое могло напасть на меня, пока я слушал печальную музыку Брэнда в ночном воздухе. Брэнд, стоявший напротив меня, полностью отличался от того сдержанного музыканта, растворившегося в своем творении. Он напрягся и превратился в комок нервов. Он слушал не только ушами.

Неожиданно Брэнд положил два пальца в рот и свистнул. Громко. Пронзительно. Дважды.

В ответ из темноты за дверями послышался шум. Лай. Но не лай Джесс или Джипа. Терьеры лают по-другому, не так резко и хрипло одновременно. Этот лай был глубоким, грохочущим и рычащим. Такие звуки мог издавать только кто-то большой.

Достаточно большой, чтобы прыгнуть на человека и сбить его с ног.

Брэнд посмотрел на меня.

«Лежи здесь, – велел он. – Не шевелись. И не кричи. Хорошо? Возможно, я не отрежу тебе язык».

С этими словами он на полусогнутых ногах выбежал из церкви, оставив меня смотреть на тени от огня, танцующие на высоком куполообразном потолке.

Лжец, подумал я. Вор и лжец.

Его собака не погибла. Но где же тогда Джесс?

Что-то не складывалось. Брэнд украл ее. Но Джесс не было на лодке. Ее не было в церкви. Она бы залаяла, учуяв мой запах. Я подумал, не случилось ли с ней что-нибудь ужасное. Вдруг она прыгнула за борт и утонула? Вдруг я так пристально следил за далекими красными парусами весь день, что не заметил голову маленькой преданной собаки в воде, когда проплывал мимо? Вдруг она радостно лаяла, когда я подплыл ближе, а затем наблюдала, как «Добрая надежда» уходит вдаль? Вдруг она осталась в воде и окоченела от холода?

Эти мысли не выходили у меня из головы. С каждой секундой образы становились все ужаснее и подробнее. Чем больше я старался не думать о последних минутах Джесс, тем лучше я их представлял. Я легко мог пропустить собачий лай в шуме волн. Джип мог упустить ее запах. Теперь моя уверенность росла. Мы ее предали. Я ее предал.

Это ранило меня так же, как смерть Джой много лет назад. Даже больше, ведь сестра погибла не по моей вине. Когда Брэнд вернулся спустя час или около того, я успел убедить себя, что Джесс больше нет и что она умерла самой ужасной смертью из всех возможных.

Теперь Брэнд казался выше. Медленнее, спокойнее. Он больше не сгибался. За ним брела большая собака с густой черно-серой шерстью, белой мордой и самыми несобачьими глазами, которые я когда-либо видел. Как и глаза Брэнда, они были голубыми, но в них не было теплой искорки. Они всегда оставались холодными и всегда смотрели на тебя. Собаки не любят, когда им смотрят в глаза. Сага была другой. Она бы обыграла в гляделки даже камень.

«Умница, Сага, – сказал Брэнд. – Сидеть».

Собака села и уставилась на меня. Брэнд развел костер из стульев. В церкви их было предостаточно. Целые ряды замерли в ожидании верующих, которые больше никогда не вернутся. Брэнд сломал ближайший стул и бросил обломки в костер, который погас в его отсутствие. У стены стоял шкаф с одинаковыми книгами в красных обложках. Он вырвал страницы из одной и скормил их огню, а с помощью пустого переплета вернул костер к жизни. Затем Брэнд сломал еще один стул и тоже бросил его в разгоревшееся пламя.

Он пододвинул другой стул ближе к огню, сел и уставился на меня.

«Ты пришел один, – заявил он. – Я не ожидал этого».

Я промолчал.

«Мне не нужно подтверждение от тебя, – продолжил он, кивнул в сторону собаки. – Мы с Сагой обошли остров, он небольшой. Она бы почувствовала посторонних».

Я не знаю, связывали ли тебе когда-нибудь руки. Это ужасное чувство, особенно если руки связаны у тебя за спиной. Ты словно теряешь их и становишься уязвимым. Тебе сложно дышать. Брэнд смотрел на меня, и мне снова показалось, что он читает мои мысли. Он улыбнулся. Дружелюбно.

«Можешь говорить», – сказал он.

Брэнд забрал у меня нож и воткнул его в сиденье стула, стоявшего неподалеку. Я видел в лезвии отражение пламени костра.

«Я не отрежу тебе язык, – продолжил он. – Это было бы ужасно. Я сказал это, чтобы привлечь твое внимание. Чтобы ты молчал».

Я так и сделал. Как я уже сказал, связанные руки делают тебя беспомощным, и единственной вещью, которую я контролировал, были мои слова, поэтому я отвернулся и стиснул зубы, чтобы мысли не вырвались на свободу.

«Я просто угрожал тебе, – заявил Брэнд. – Не обижайся. Когда ты лжешь, всегда лучше добавить крупинку правды, чтобы она запомнилась, верно? Угроза – это когда ты добавляешь маленький образ, что-то конкретное, чтобы слова запомнились. Ты добавляешь маленькую картинку, твой собеседник получает пищу для воображения, и ее обдумывание позволяет переварить угрозу. Он еще ничего не понял, а угроза уже слилась с ним, и он верит в нее гораздо больше, чем во все остальное. Понимаешь?»

Нет, я не понимал. Но я задумался, у кого в опустевшем мире Брэнд мог научиться этому. Или кто с ним так поступил. Возможно, он вычитал это в какой-нибудь книге.

Наверное, мое молчание нервировало его.

«Скажи хоть что-нибудь, – продолжил Брэнд. – Они придут на подмогу?»

Сага гавкнула на меня, и удивление от громкого звука и ее зубов, щелкнувших рядом с моим лицом, заставило меня бездумно выпалить слова.

«Где Джесс?» – спросил я.

«Кто?» – переспросил Брэнд.

«Моя собака, – ответил я. – Собака, которую ты украл».

«Джесс», – повторил Брэнд. Он откинулся на спинку стула и с легкой улыбкой почесал Сагу за ушами, награждая ее за то, что она вынудила меня говорить.

«Я не знал ее прежнего имени, – сказал он. – Я собирался назвать ее Фреей».

«Что ты сделал с ней?» – спросил я.

«Ей не хватает дисциплины, – заявил Брэнд. – Она укусила Сагу».

Умница, Джесс, подумал я.

«Я запер ее в сарае, – сказал Брэнд, посмотрев в темноту. – Там мало места, жесткая земля, нет еды. Надеюсь, утром она будет вести себя лучше, а не то останется голодной».

Это стало огромным облегчением. Оно накрыло меня, словно горячая вода, смывая все мысли о ее одинокой смерти в море.

Когда-то это место было святым, сказал Брэнд, оглядевшись. Этот стол был алтарем. Сюда люди приносили свои жертвы и всякое такое. Рядом с сараем есть металлический щит с текстами. Они все объясняют. Если ты умеешь читать. Не только церковь. Весь остров.

Мне не хотелось его слушать. Особенно теперь, когда он говорил так легко и дружелюбно, словно никогда не угрожал отрезать мне язык.

«Просто верни мою собаку», – сказал я.

«Мояона», – буркнул Брэнд.

«Нет, – возразил я. – Ты украл ее».

Он посмотрел на меня странно. А потом ухмыльнулся, запрокинул голову и издал короткий смешок.

«Нет, – сказал он. – Это название острова».

Он ухмыльнулся еще шире и произнес по слогам:

«АЙ-О-НА. Айона, а не «мояона».

Потом его глаза вновь стали холодными и серьезными.

«Хотя, конечно, она моя. Ты просто должен привыкнуть к этому», – сказал он.

«Я хочу вернуть свою собаку, – произнес я. – Ты украл ее».

«Ты все время повторяешь слово “украл”», – ответил Брэнд.

«Да, – сказал я. – Ты вор».

Теперь, когда я описываю произошедшее в том далеком месте у костра, мне кажется, что я вел себя храбро. Это не так. Я был зол, напуган и чувствовал себя очень уязвимым со связанными руками. Я мог защищаться лишь словами.

«Значит, вор, – повторил Брэнд таким голосом, словно никогда не слышал этого слова раньше. – Вор звучит плохо».

«Мне все равно, – ответил я. – Верни мне мою собаку. И рыбу. И куртку моего отца».

Брэнд с улыбкой посмотрел на желтый дождевик.

«Хорошая куртка, – сказал он. – Но она моя. Я получил ее в обмен. Собака была твоей, но стала моей».

«Это не так», – возразил я.

«Откуда тебе знать? – спросил Брэнд. – Ты ведь все время спал».

Его взгляд был спокойным. Открытым, ровным. В нем не было обвинения. Только немного разочарования.

«Эх, Гриз, – сказал он. – Я думал, мы друзья. Твой отец понимает природу предложения. В торговле нет места симпатии. Он действительно хотел ту запчасть для ветряного генератора. Пока ты спал, мы обо всем договорились».

На мгновенье теплая улыбка и мягкие слова заставили меня усомниться. Вдруг я ушел, и никто не успел сказать мне, что я неправ? Вдруг я не заметил преобразователь, лежавший на берегу? Вдруг всем было слишком плохо, чтобы рассказать мне правду?

«Лжец, – заявил я. – Вор и лжец».

«Эх, Гриз, – повторил Брэнд. – Ты понимаешь, что такие слова могут отравить дружбу?»

«Я знаю, что ты лжешь, потому что, если бы вы договорились, ты бы не сбежал в страхе и не спрашивал бы теперь, придет ли моя семья на подмогу, – ответил я. – Честный человек так бы не поступил».

На этот раз Брэнд не улыбнулся.

«Что ж, – сказал он. – Хорошо. Никому не нравится, когда о нем плохо думают».

«Они идут, – добавил я. – Совсем близко. Лучше тебе отпустить меня».

Брэнд покачал головой.

«Теперь здесь два лжеца, – сказал он. – А ведь мы в церкви. Теперь яда в два раза больше, ты так не думаешь?»

Я не ответил. Слова, бурлившие в моей голове, казались слишком бессмысленными, чтобы произносить их вслух. Брэнд выпрямился и подтолкнул ножку стула поглубже в костер.

«Ты ведь знаешь, что люди отравили собак, – сказал он. – В самом конце. Дали им что-то жестокое и опасное. Вот почему их больше нет. Вот почему они стали редкостью».

Я молчал. Брэнд не любил тишину. Если у него и была слабость – а я по-прежнему не знаю, можно ли считать это слабостью, – так это то, что ему не нравилось молчание собеседника. Он любил поговорить. Ему нравилось быть в центре внимания. Возможно, потому что он слишком много времени провел в одиночестве. Я жил с четырьмя – когда-то пятью – людьми. Они всегда могли выслушать меня. Если мне хотелось услышать собственный голос, я мог выслушать папу, Фёрга или Бар. Они говорили точь-в-точь, как я.

«Старые ублюдки боялись, что собаки объединятся в дикие стаи, – продолжил Брэнд. – Поэтому они отравили их».

Я хотел спросить, откуда ему знать. Но эта история вполне могла оказаться рассказом кого-то, кто жил задолго до моего появления на свет. Рассказом путника. Сплетней. Ложью. Выдумкой. Я промолчал.

«Яд оказался более опасным для самок, чем для самцов, – сказал Брэнд. – Как я понимаю, выжившие самки давали потомство, в которых было меньше самок. Меньше самок – меньше собак в целом. Самцы не дают потомство. Стая самцов, которые не могут размножаться? Что ж, Гриз, скоро ты поймешь, какими жестокими они могут стать. Ты достаточно высокий, и твое тело уже должно бы объяснить тебе, о чем я говорю. Но пока что я не вижу бороды на твоем подбородке, и, возможно, ты еще не знаешь, каково это – хотеть, но не получать. Однажды ты поймешь. Мужчины без возможности размножаться – самые жестокие существа в мире».

Мне не понравился его взгляд, но он быстро изменился, словно Брэнд сам удивился этому и задвинул свои чувства как можно глубже.

«В любом случае, – продолжил он, почесывая Сагу за ушами. – Пусть собак осталось мало, они стали опаснее. В попытке решить проблему люди словно выпарили ее, сделали гуще и темнее. Как костный бульон».

Я никогда не слышал этой фразы раньше, но понял, что она означает. У нас всегда была кастрюля, и мысль о ней обрушилась на меня. Я словно ощутил запах, и он на мгновенье вернул меня туда, где я был в безопасности и счастлив. Место, противоположное тому, где я находился сейчас: в страшной опасности и упавший духом.

Возможно, отравление собак не было выдумкой. Возможно, это действительно произошло. А может, и нет. Лишить бедное существо возможности иметь потомство до ужаса напоминало то, что произошло с человечеством. Если бы я хотел поговорить с Брэндом, я бы сказал, что Гелдинг был более вероятной причиной исчезновения собак. Вряд ли у пожилых умирающих людей – беби-бастеров – было время или желание травить собак назло.

Тогда я еще не знал, какой жестокой была жизнь некоторых беби-бастеров. Я лишь думал – кому придет в голову травить животных? Это казалось бессмыслицей. Но я вырос на острове. Я еще не знал, на что способна разъяренная стая голодных собак или волков.

Брэнд дотянулся до рюкзака и вытащил спальный мешок.

«Я ложусь спать, – заявил он. – Ты тоже спи. Сон на камнях у огня не повредит тебе. А если замерзнешь, то вини только себя. Ложись у костра и не пытайся сбежать. Вряд ли у меня рука поднимется отрезать кому-то язык, зато Сага перегрызет твою глотку за секунду. Сага может. Это правда».

С этими словами Брэнд лег и закрыл глаза. Собака легла между нами, не спуская с меня глаз.

Я знал, что не смогу заснуть, поэтому сосредоточился на своем дыхании.

Спустя час мое тело затекло так, как никогда в жизни. Руки онемели.

Мне хотелось разбудить Брэнда и сказать ему об этом, но в ту минуту когда я решил, что никогда больше не засну, я погрузился в сон.

Глава 10

Грести вслепую

Пробуждение было не из приятных. Я так замерз и окоченел, что слышал, как хрустнули мои суставы, когда я попытался сесть. Мое тело болело. Но хуже всего была головная боль. Один глаз распух и склеился настолько, что я с трудом открыл его. От костра остался лишь серый пепел, но из арочных окон исходил тонкий теплый свет. Саги не было.

Брэнд сидел на стуле и складывал спальный мешок.

«Вот что мы сделаем, – произнес он, и на секунду у меня перехватило дыхание, когда он взял в руки нож. – Мне нужно уходить. Если ты говоришь правду, и твоя семья где-то рядом, я должен уйти как можно скорее. Уже светает, и я смогу разглядеть рифы в воде».

Брэнд быстро разрезал ножом несколько книг в красных обложках и бросил бумагу в потухший костер. Сломал очередной стул и положил обломки на угли.

«Раздуй его, и он снова разгорится», – добавил он.

Было заметно, что он слишком торопится, чтобы раздувать огонь для меня самостоятельно.

«Я не монстр, – заявил Брэнд. – Но я сам прокладываю путь в этой жизни. Я не хочу, чтобы ты или твоя семья гналась за мной. Ты останешься здесь вдалеке от всего мира. Для тебя все разворачивается достаточно безопасно. Просто сиди тихо. Мир может периодически забирать что-нибудь у тебя, но в целом с тобой все будет хорошо. Ты знаешь, что такое налог?»

Я знал, но покачал головой.

«Раньше люди платили его в качестве денежного пожертвования, – пояснил Брэнд. – Мне рассказывали, что налог платили ради спокойной и простой жизни. Поэтому когда я или другой человек приходит, то, что мы забираем, можно считать налогом».

Это казалось бессмыслицей. Меня больше волновало то, как Брэнд подкидывал нож в руке.

«Если я увижу, что ты передвигаешься, прежде чем я уйду, мне это не понравится», – сказал он.

«Ты не можешь оставить меня связанным», – возразил я.

«Это всего лишь веревка, – ответил Брэнд. – И я даже не заберу твой нож. Ты ведь видел кладбище на этом острове? Там есть камень, не похожий на остальные. Я оставлю нож там. Ты не найдешь его, пока не наступит день, но ты справишься. Мимо этого камня сложно пройти мимо. Я не монстр».

Я заметил Сагу за ним и услышал звон. На ее шее была ржавая цепь, ведущая к Джесс. Длины цепи хватало, чтобы при желании большая собака кусала маленькую. Чтобы Джесс бежала за Сагой, прихрамывая, – два шага против одного. Джесс не могла укусить Сагу в ответ, потому что Брэнд надел на нее намордник.

Но это не помешало Джесс радостно заскулить, когда она увидела меня. Она начала вилять хвостом так сильно, что задела им Сагу. Та зарычала и дважды укусила ее. Намордник не заглушил визг Джесс. Она попыталась укусить Сагу в ответ, потому что это незамедлительно сделал бы любой терьер, но все, что она могла сделать, – это ткнуть носом в наморднике. В ответ Сага снова огрызнулась и резко укусила ее в то же место.

«Решил привязать новую собаку к старой, – сказал Брэнд. – Это научит ее хорошим манерам. Она быстро сломается и привыкнет».

Видеть боль и растерянность в глазах Джесс было больнее, чем представлять, что она утонула в море. Она уставилась на меня, и на вопрос в ее взгляде – почему ты мне не поможешь? – можно было ответить лишь одним-единственным образом. Мое тело ожило быстрее, чем мозг сообразил, что происходит. Я вскочил на ноги и попытался подойти к Джесс, но Брэнд перегородил мне путь и остановил меня, вытянув руку и толкнув меня в грудь. От боли у меня перехватило дыхание. Я пошатнулся и едва не потерял равновесие, внезапно осознав, что со связанными руками я легко мог упасть и вышибить этим себе мозги о жесткий пол церкви.

Словно подумав о том же самом, Брэнд крепко схватил меня за куртку. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, и я хотел ударить его по лицу лбом, но затем Джесс с визгом и рычанием попыталась прыгнуть на Брэнда, чтобы защитить меня. Сага снова укусила ее, развернулась и побежала, заставив Джесс побежать за ней.

В очередной раз инстинкты Джесс сработали лучше, чем мои. В очередной раз это было ужасным зрелищем. Сага просто тащила Джесс за собой, словно та была ее же сломанной лапой.

Брэнд усадил меня на стул. Подготовил свой рюкзак и взял длинный чехол, в котором, наверное, была скрипка и другая сторона его личности.

«Сломать – не значит непоправимо повредить, – сказал он. – Это значит привести мысли в порядок, понять, кто твой новый хозяин. Не бойся. Пока она у меня, я буду ее беречь. Она очень энергична, как и ты. Мне нравится это в собаках. – На мгновение лицо Брэнда потемнело. – Но это не значит, что я хочу видеть это в тебе, – продолжил он. – На самом деле я вообще не хочу тебя видеть. Никогда. Если я снова увижу тебя, юный Гриз, все закончится плохо, и, возможно, кто-то из нас погибнет. Поэтому ты останешься здесь, пока солнце не поднимется, а я не скроюсь за горизонтом».

Брэнд кивнул подбородком в сторону моря.

«Ты просто вернешься домой и останешься там, – заключил он. – Мир не такой, каким тебе кажется, но это не должно волновать тебя на островах. Он достаточно пустой, поэтому не ищи меня. Как только я уйду, больше ты меня не увидишь».

«Ты украл мою собаку», – заявил я.

«И это все, что ты можешь сказать? – вздохнул Брэнд. – Эта фраза не становится лучше, сколько бы ты ее ни произносил».

Слегка махнув рукой и едва заметно улыбнувшись, он развернулся и вышел из церкви, оставив меня одного со стульями, стопкой трухлявых книг и костром, который я не собирался разжигать. Вместо этого я поднялся и начал исследовать церковь в поисках того, чем можно было перерезать веревку.

На столе рядом с алтарем что-то блеснуло, но это был лишь крест, и металл, из которого он был сделан, не имел острых краев. Я попытался перетереть веревку о край алтаря, но камень был слишком тупым, а веревка слишком прочной.

Тогда я снова разозлился и обнаружил, что стою в дверях и смотрю на воду. Лодки не было. Я решил, что если я не вижу Брэнда, значит, и он не видит меня. Я выскочил из церкви и отправился на поиски кладбища. Оно оказалось не таким заросшим, каким я ожидал его увидеть, и причина была очевидной, хотя я испугался, увидев виновницу краем глаза и спутав ее с Сагой. На острове жили дикие овцы, и теперь три овцы и один баран с подозрением наблюдали за мной, пока я осторожно пробирался мимо могил. Кладбище было маленьким, но ведь и остров тоже был маленьким. Уцелевшие здания, кроме церкви, не вместили бы много людей.

Прямоугольные надгробные камни были потрепаны непогодой. Я не стал читать имена, как обычно делал на кладбище Уиста, а просто дошел до надгробия из круглого, необработанного валуна.

На камне была высечена надпись, гласившая, что здесь похоронен человек по фамилии Смит. Мой нож лежал в траве в тени камня. Я присел на надгробие мистера Смита и осторожно соскользнул, чтобы нашарить нож руками позади меня. Затем я снова облокотился на камень, чтобы выпрямиться. Тогда я молча поблагодарил этого человека, потому что, пусть призраков не существует и после твоей смерти ничего не происходит, это показалось мне вежливым поступком. Я вернулся в церковь и осторожно прижался спиной к массивной деревянной двери, как можно сильнее воткнув в нее нож. Затем я аккуратно поднял руки и начал пилить веревку.

Нож дважды падал, я неуклюже поднимал его и втыкал обратно, прежде чем мне удалось перерезать веревку. Когда руки снова стали принадлежать мне, я радостно вскрикнул и побежал на вершину холма, чтобы проверить «Добрую надежду».

Лодка исчезла.

Брэнд не забрал ее, потому что я видел красные паруса вдалеке, но он ослабил якоря. Возможно, в отместку за то, что я скрепил замком его якорную цепь. Я заметил «Добрую надежду» в море, но она находилась слишком далеко, чтобы доплыть до нее. Течение уносило ее прочь.

Мое сердце бешено забилось, но я бросился на другую сторону острова, где спрятал каяк. Я умел быстро грести, идти быстрее течения, и хотя этот путь будет непростым, я знал, что доберусь до лодки.

Я обязан был сделать это. Но не потому, что это была моя лодка, а потому, что там остался Джип. Если лодку унесет прочь, он медленно умрет от голода и жажды. В одиночестве. В уверенности, что его забыли.

Эти мысли заставили меня ускориться, и напрасно, потому что я упал и подвернул ногу. Последние сто ярдов я преодолел хромая.

Брэнд нашел мой каяк. И это его разозлило. Обломки весла лежали на берегу, словно он швырнул его в воду, и море вынесло части обратно на берег. Он также прошелся по каяку, оставив дыру размером со ступню в середине, в области коленей.

Я выругался и перевернул каяк, чтобы осмотреть корпус. И с огромным облегчением выдохнул. Брэнд оставил дыру, но не пробил корпус насквозь.

Сердце выпрыгивало у меня из груди, руки действовали слишком быстро, и я неуклюже уронил лук, пока откреплял его от каяка. Я положил его на землю и взял сломанное весло. И снова второпях я едва не поранил палец, пока перерезал причальный канат, лежавший в нижней части каяка. С его помощью я привязал свой лук к двум сломанным частям весла. Казалось, мои пальцы разучились вязать правильные узлы. Якорный узел постоянно развязывался, и вся конструкция развалилась. Я закрыл глаза и заставил себя мысленно сосчитать двадцать очень медленных слонов. Затем я вставил лук в весло и завязал такой крепкий узел, что у меня свело руки. Я уделил особое внимание последнему узлу и проверил готовое весло. Оно получилось громоздким, но прочным.

Я не стал осматривать церковь. Я стиснул зубы, сказал себе, что со мной все в порядке, что я не голоден, не хочу пить и мое тело не болит в самых странных местах, и бросился в погоню.

Я обогнул мыс и оглядел море. Никаких признаков красных парусов, но в этом не было ничего ужасного. В отличие от того факта, что «Добрая надежда» тоже исчезла. Я ощутил прилив паники и огляделся, чтобы собраться с мыслями и понять, где я находился на насыпи, разделяющей остров. Затем я вспомнил примерный путь, по которому шла лодка.

В тот момент я понял, что, возможно, не вижу «Добрую надежду», потому что нахожусь на уровне моря, а не на высоком холме острова. К тому же, с опущенными парусами лодку было сложно заметить.

Стоять в каяке практически невозможно, но у меня получилось. Я очень осторожно выпрямился и увидел мачту, а потом и корпус. Когда я снова сел, то понял, что по-прежнему вижу «Добрую надежду». Паника словно ослепила меня. Как будто я решил, что потерял лодку и это действительно произошло.

Ветер крепчал и поднимал волны, и это мне не нравилось. Я не спускал глаз с «Доброй надежды» и начал грести в беспокойные воды между большим островом и сушей впереди. Я заметил холмы вдалеке и решил ориентироваться на них, пока следил за направлением, по которому плыла моя лодка. Мне казалось, что если разрыв между нами усилится из-за ветра или моих уставших рук, я по-прежнему смогу найти лодку с помощью этих ориентиров.

Составляя план, я чувствовал, что он был одним из тех, которые ты готовишь наудачу, но которыми так и не приходится воспользоваться. Спустя час я даже не приблизился к лодке. Мои руки дрожали, а плечи словно окаменели.

Внезапный шквал ветра подул мне в спину, и я перевел взгляд с «Доброй надежды» на дыру в каяке, пытаясь понять, не заполнит ли дождевая вода его корпус. Я подумывал снять свою куртку из овчины и затолкать ее в отверстие, чтобы вода не попала внутрь. Когда я поднял голову, то понял, что не вижу ни лодку, ни холмы впереди.

И снова я решил не паниковать.

Хотя мне очень хотелось.

Я закрыл глаза и сосредоточился на ощущении каяка и течении.

Когда гребешь в открытых водах, между тобой, морем и лодкой появляется напряжение. Ты хочешь попасть в точку A, море тянет тебя в точку B. Твое тело чувствует напряжение между этими конечными точками с каждым взмахом весла, когда борется с точкой B и направляет каяк в точку A. Я усердно греб больше часа, возможно, даже два, и незаметно мое тело привыкло к этому. Я постарался вернуть то ощущение напряжения – восстановить тягу воды и сбалансировать давление, направляя каяк в нужную сторону.

Я практически греб вслепую.

Это было похоже на игру, в которую я играл на широких пляжах Уиста: закрывал глаза и проверял, сколько я смогу пройти, не открывая их. На плотном песке приходилось лишь считать шаги и мысленно следить за наклоном берега, чтобы не свалиться в воду. Начинать всегда было легко, а потом ты задумывался, не было ли впереди предательского комка водорослей или плавучего мусора, о который можно споткнуться. В итоге странное горизонтальное головокружение одерживало верх. Я открывал глаза и видел чистый пляж впереди. Все препятствия были только у меня в голове.

Я сосчитал до ста, потом до двухсот. На пути к третьей сотне я почувствовал, что дождь прекратился. Я открыл глаза и увидел перед собой «Добрую надежду». Я улыбнулся и с облегчением выдохнул. Лодка находилась еще ближе, чем я ожидал, и мое настроение окончательно улучшилось. Но потом я услышал отдаленный лай, и мне стало плохо. Мысли в голове догнали восторг.

«Добрая надежда» медленно разворачивалась, и ее близость ко мне объяснялась тем, что она нашла на рифы. Зубастые скалы на мелководье – распространенное явление вокруг островов. Они прячутся прямо под водой, готовые пробить дно любой лодки, чей хозяин слишком слеп, чтобы увидеть их. Пока лодка разворачивалась, я увидел что-то белое в воде рядом с ней, там, где одна из опасных скал торчала прямо над поверхностью.

Страх охватил мои дрожавшие руки, но он и придал мне заряд энергии, о котором я даже не подозревал. Лай, все более визгливый и требовательный, тоже приободрил меня.

Всего в ста ярдах от цели, уже поверив, что все будет хорошо, я услышал громкий треск, и «Добрая надежда» неуклюже сменила направление. Течение подбросило ее на один риф и толкнуло на второй. Я представил, что произойдет, если в корпусе появится дыра. Треск означал, что теперь вода заливала каюту. Я начал кричать и свистеть, чтобы Джип знал, что помощь близко.

Брэнд торопился и потому лишь перерезал якоря, чтобы «Добрую надежду» унесло в море. Теперь тросы болтались на холодном ветру. Я поймал конец одного из них и притянул каяк к лодке. Когда Джип зашелся в радостном лае, я бросил весло в кокпит и неуклюже вскарабкался на борт. Чтобы не потерять равновесие, я раскинул руки в стороны и с трудом устоял на ногах.

«Все в порядке, Джип! – крикнул я. – Все в порядке».

Но это было не так. Перетягивая каяк через поручни, я чувствовал, как киль задевает камни под водой. Я не знал, стоит ли закрепить каяк веревками, как я делал всегда, или лучше оставить его для быстрого бегства, если в лодке появится дыра и она начнет тонуть. Привычки одержали верх, и я прикрепил каяк простым узлом, а потом распахнул люк в каюту. Джип вылетел на свободу, словно мохнатое пушечное ядро. Он прыгал, вилял хвостом, царапал меня когтями, радостно повизгивая и лая. Как и все терьеры, он не был сентиментальным псом, но его точно испугало заточение и отсутствие знакомого человека рядом, пока лодка уплывала в неизвестность сама по себе.

«Прости меня, малыш, – сказал я, – обнимая его».

Я зарылся лицом в его шерсть, пока Джип облизывал мою шею. Наверное, нам обоим не хватало физического контакта с кем-то, кто нас любит.

Неожиданно лодка накренилась. Я оттолкнул Джипа и бросился в каюту. Нужно было убедиться, льется ли вода. Быстрая проверка показала, что корпус остался цел. Пол до носового отсека был сухим. Это обрадовало меня. Но скрежет и треск под палубой усилился, и я почувствовал вибрацию в подошвах своих ботинок. Что-то угрожающе скрипело, словно сгибаясь под лодкой. Я решил, что киль «Доброй надежды» застрял в расщелине. Мне казалось, что камни могли легко пробить дно лодки. Джип стоял в трюме и смотрел на меня, шумно дыша.

Я схватил старую кастрюльку, которую мы использовали как черпак, и наполнил собачью миску водой из запасов. Стуча когтями по полу, Джип подбежал ко мне и начал жадно лакать чистую воду. Я пообещал покормить его позже, вышел в кокпит, пригнувшись под рангоутом, и посмотрел в сторону, противоположную течению, чтобы понять, почему мы застряли.

Виной всему были не рифы, иначе бы волны сильнее разбивались о борт «Доброй надежды». Лодка застряла на какой-то штуке, которая тоже плыла по течению. Сначала я решил, что это наполовину затонувшая лодка, но стороны и углы были плоскими и прямоугольными. Тогда я понял, что «Добрая надежда» зацепила металлический транспортный контейнер размером с маленький дом. Я видел такой на Эрискее: почти полностью проржавевший, он стоял на трейлере рядом с насыпью. Краска на этом контейнере слезла, и корпус был густо усыпан ракушками и водорослями, свисающими с ее обивки – запутанной рыбацкой сети. Я перешел на другую сторону кокпита и увидел, что сеть опутала второй металлический контейнер, погруженный носом в воду. Должно быть, в первом контейнере был воздух, который позволял ему держаться на поверхности. Киль моей лодки застрял в щели между ними. Поскольку «Добрая надежда» возвышалась над поверхностью воды, ветер толкал ее быстрее, чем течение, двигавшее контейнеры под водой. Вот почему лодка кружилась на месте.

Мне предстояло перерезать сети, а их было немало. Ветер усиливался. Я должен был действовать быстро, чтобы успеть спасти киль. Если он сломается, дно лодки будет пробито или она перевернется.

Вооружившись отпорным крюком и ножом, я приступил к работе. Я зацепил крюком комок сетей, вытащил его на поверхность и начал пилить ножом. У меня не было плана, но пока я пытался перерезать сети, течение и движение лодки сталкивались друг с другом, и нить за нитью у меня получилось перерезать одну веревку. Пластик, созданный твоим поколением, – прочная штука. Мы видим его повсюду, и мне кажется, он переживет последних людей. Сеть не могла смириться с моей атакой. Острые волокна резко отделялись и царапали руки, пока я работал ножом. На правой ладони появились мозоли, которые лопались и горели в соленой воде.

Я плохо помню те часы, потому что был занят изнурительной монотонной работой. Тело болело, спина ныла из-за того, что я слишком долго находился в согнутом состоянии над верхней кромкой борта. Я помню, что остановился, чтобы попить и обвязать нож шнуром. Держать его было так больно, что я боялся уронить его в море. Я помню, что повторял это несколько раз, пока не начало темнеть, каждый раз вытаскивая сеть все выше на поверхность и продолжая пилить жесткий пластик. Еще я помню, как сеть неожиданно распуталась, и целая россыпь остроугольных моллюсков, облепивших ее, ударила по моей руке. У меня до сих пор осталось два шрама. А потом – возможно, потому что часть сети, находившаяся как можно ближе к солнечному свету, прогнила больше, чем волокна, которые я начал резать, – вся сеть распалась, и тяжелый грузовой контейнер пошел ко дну. Поскольку он уже находился под водой, шума не было, и его финальное погружение стало странным, но не драматичным моментом. Со вторым контейнером было проще – теперь противовеса не было, и воздух поднял его на поверхность. Хотя я действовал быстро, я все равно поранил предплечье из-за ракушек. Закончив, я выругался и рухнул обратно в лодку.

Плавучий контейнер начал медленно кружиться на поверхности, словно ленивый кит, подставивший брюхо небо, а затем поплыл вдаль, словно больше не собирался иметь со мной дело.

Освободив лодку, я тут же почувствовал, что «Добрая надежда» ведет себя по-другому. Она игриво покачивалась на волнах, будто действительно хотела отправиться в путь. Хотя мне хотелось спать, я знал, что лодка права, и я должен был поднять паруса и найти место для швартовки на ночь.

Из остатка того дня я помню лишь то, что поднял паруса, поймал ветер, а потом Джип напомнил мне, что его пора покормить. И хотя лодка двигалась немного иначе, чем обычно, я отмахнулся от мыслей об этом. Еще я помню, что мне очень хотелось повернуть на север, в сторону дома, но я направился на юго-восток, к материку. Тогда мне казалось, что я сделал это из-за близости к суше и лучшей возможности безопасной стоянки. Теперь я понимаю, что решил не сдаваться и найти Джесс. К тому же, я никогда не бывал на материке. Любопытство, знаешь ли. Оно сгубило не только кошку.

Глава 11

Борьба с гигантами

Я не нашел хорошего места для швартовки, но обнаруженная бухта вполне подходила для спокойной ночевки. Мне повезло, что на «Доброй надежде» был якорь Фёрга, тот самый, который я спас в день, когда Брэнд вошел в нашу жизнь. Без него у меня были бы большие проблемы, ведь мой якорь покоился на дне моря к западу от Айоны. Я воспринял это как хороший знак, и мне немного полегчало. Я проверил узлы, бросил якорь за борт и дождался, пока он опустится на дно, надежно удерживая лодку. Затем я спустился в каюту, зажег лампу и сделал две вещи, которые мне хотелось сделать весь день. Во-первых, я съел несколько овсяных лепешек и немного сушеной баранины, которую взял из дома. Во-вторых, достал из кармана куртки карту, украденную с лодки Брэнда, и разложил ее на столе.

Джип запрыгнул на скамью рядом со мной, свернулся в клубок и положил морду мне на ногу. Когда он делал это дома, Джесс нередко ложилась так же с другой стороны, и я всегда читал в окружении собак. Когда я почесал Джипа за ушами, моя другая рука автоматически потянулась влево, пока мозг не сообщил мне, что Джесс здесь нет. Я вздрогнул от этой мысли и постарался сосредоточиться на карте материковой части. Она была напечатана с двух сторон, верхняя половина на одной стороне, нижняя на другой. Кусочки суши изобиловали географическими названиями и разноцветными линиями, показывающими дороги. Море вокруг земли было усыпано пометками и цифрами, написанными вручную, но я не понимал их смысл. Перевернув карту, я заметил в свете лампы множество крошечных отверстий. Они казались случайными, но когда я снова перевернул карту, рисунок сложился: следы булавок отмечали места на берегу на каждой стороне. Разумеется, это означало, что половина из них была разбросана по суше, если смотреть на карту с неправильной стороны. Я вспомнил острый кончик циркуля, о который укололся в темноте. Эта карта показывала места, которые Брэнд посетил или собирался посетить – а может, и то, и другое.

Но самым интересным была россыпь отверстий в одном месте – посреди моря с одной стороны карты. С обратной стороны отверстия находились прямо над тем, что в детстве я называл попой страны. Тогда мне казалось, что материк немного похож на сидящего человека, если смотреть на него сбоку. Больше на карте не было других мест с таким количеством отверстий и исходящих разноцветных линий. Присмотревшись, я увидел слово «Норфолк», и меня охватил восторг. Брэнд говорил, что вырос в Норфолк-Бродс.

Я вспомнил, как он пытался извиниться за угрозы отрезать мне язык. Брэнд сказал, что когда ты лжешь, всегда нужно добавить крупицу правды, чтобы ложь запомнилась. Я решил, что он приправил ложь о своей жизни крупинкой правды. И этой крупинкой был Норфолк. Ложью было то, что он уехал оттуда и больше никогда не возвращался. Возможно, мне просто хотелось поверить во что-то, чтобы попытки найти его обрели смысл. Возможно, это оправдание было необходимо для того, чтобы отправиться на поиски. Наверное, так оно и было. В тот момент я решил – вероятно, потому, что нуждался в конечной точке путешествия, чтобы не бороздить бесконтрольно море, – что эти дыры в карте были его домом. Местом, куда он направлялся с моей собакой.

Я лег на скамью рядом с Джипом и, несмотря на последние события, быстро уснул. Мое тело было истощено, но разум – после того, как я принял осознанное решение, – успокоился достаточно, чтобы позволить мне выспаться.

Ближайшей дырой в карте – первой, к которой вела карандашная линия, – был Блэкпул, город далеко к югу от нас. Когда я проснулся, то снова ощутил желание вернуться домой, но ветер дул с севера, и Джип стоял на носу лодки, будто зная, где искать Джесс. Поэтому мы отправились на поиски.

Теперь я почти не помню тот путь. Я мало знал о навигации по карте, потому что всю жизнь плавал вдоль маленькой цепочки островов, ориентируясь по их внешнему виду и никогда не выходя за границы знакомого пейзажа. Но я умел пользоваться компасом, знал, где поднималось и садилось солнце, а с картой, теперь прикрепленной к столу в моей каюте, мне казалось, что я могу чувствовать маршрут вдоль берега. Так оно и произошло.

Я еще не успел выйти на сушу, но чем дальше я отплывал от дома, тем больше становилось земли по левую сторону от меня. Материк, словно незримая сущность, наблюдал за нами, ждал, пока я взгляну на него и замечу, как он манит меня. Он, будто невидимый магнит, притягивал меня. Его было невозможно игнорировать.

Возможно, если бы у меня была морская карта, а не карта дорог, пересекавших когда-то заселенную землю, я бы лучше ориентировался. Два дня быстрого плавания остались позади. Мы заночевали в широком заливе, который огибал большой остров на севере и, как мне кажется, вел в реку, по которой мама и папа привезли «Добрую надежду» много лет назад из города, в котором они спали в библиотеке. Мне захотелось отправиться туда и увидеть книги своими глазами, и я почти решился, но Джип снова стоял на носу лодки и смотрел на юг, поэтому мы продолжили путь.

Меня переполняли странные чувства, пока я плыл мимо домов и маленьких деревень на берегу. Они ощущались иначе, чем на знакомых островах. Я знал, что все дома заброшены. Но теперь моя уверенность таяла. Даже спустя столько лет забвения окна некоторых зданий по-прежнему сохранились и подмигивали солнечным светом, когда мы проплывали мимо. Каждый раз меня охватывало странное ощущение, словно дома пытались привлечь внимание. Я нередко чувствовал, как встают дыбом волоски на затылке, пока мы плыли, словно дома что-то делали у меня за спиной. Смеялись. Обсуждали, что я совершаю огромную ошибку.

Когда ты один, легко поддаться тревожным мыслям. Ты когда-нибудь испытывал эти секунды тишины в своем переполненном мире, когда кажется, что твой разум преследует тебя и играет с тобой в игры? Или людей было так много, что ты не мог услышать песни, которые он хотел спеть тебе, как плохие, так и хорошие? До того, как я оказался в руинах твоего мира, я все еще не представлял, сколько людей жило в нем, но я ощущал его одиночество. Оно было таким оглушительным, что я достал твою фотографию из рюкзака, – где она жила в качестве книжной закладки в любой книге, какую бы я с собой ни брал, – и прикрепил ее к карте, чтобы ты составил мне компанию. У меня не было фотографий своей семьи, поэтому тебе предстояло выполнить эту работу за них. Даже такое присутствие очень успокаивало.

Поскольку часть пути была монотонной, а разум любит блуждать, я нередко погружался в мысли, а потом осознавал, что потерял бдительность. Ощущение слежки было более чем реальным. Какое-то шестое чувство говорило мне, что Брэнд был рядом. Он прятался на темном массиве земли и преследовал меня. Когда эти мысли накрывали меня, я начинал осматривать море и берег в попытке увидеть Брэнда. Но его там не было. Он жил лишь у меня в голове.

Дни Джипа тоже проходили одинаково. Проснуться, встать на носу лодки и ждать, пока мы отправимся в путь, затем сесть в кокпите рядом со мной, прерываясь лишь на еду и туалет. Последнее его смущало: обычно Джипу не нравилось справлять свои дела на глазах у других, но мы заключили сделку. Я притворялся, что не замечаю его, а он притворялся, что не видит, как я мою пол морской водой или выбрасываю какашки за борт ржавым совком, который я хранил в лодке как раз для таких неудобных моментов. Я подходил к перилам, следя за тем, чтобы ветер был позади, делал свои дела, и в свою очередь Джип старательно игнорировал мои извивания над водой.

Порезы и царапины на руке от моллюсков заживали не так быстро, как мне бы хотелось. Я винил соль в морской воде и постоянные брызги волн. Когда я закрывал раны рукавами, становилось еще хуже, поэтому я держал их открытыми и надеялся, что воздух высушит их и даст затянуться. Я надеялся, что по крайней мере чистая морская вода не даст распространиться инфекции. Кожу щипало так сильно, словно мои надежды оправдывались.

На полпути между материком и большим островом (думаю, это был остров Мэн) перед моими глазами возникла странная картина: лес из погнутых ветряных турбин, похожих на те, что были на домашних островах. Но эти находились посреди моря. Впервые увидев их, я не сразу понял, что это. Я вспомнил историю о старом испанце, считавшем себя рыцарем в доспехах, а ветряные мельницы – гигантами. В книге он отправился сражаться с ними на своей старой костлявой лошади. Эти потрепанные непогодой мельницы напоминали костлявых лошадей. Или скелеты гигантов – с редкими уцелевшими лопастями винтов, рассекавшими воздух, словно мечи.

Я подплыл к лесу из металлических труб и ослабил паруса, чтобы проплыть под ними и посмотреть наверх. Это было странное тихое мгновенье. Лучи солнца проходили сквозь обломки, отбрасывая на воду полосатые, как тигровая шкура, тени.

Джип облаял некоторые турбины. Они никак не отреагировали.

Если они действительно были гигантами из моих фантазий, то что бы они ни защищали, это давно исчезло. В моих мыслях они по-прежнему напоминали стражников, потому что за ними начинался абсолютно новый мир чудес.

Отвернувшись и взглянув на сушу, я увидел то, что заставило меня поднять паруса и ускориться. Огромная башня возвышалась над самым широким лабиринтом из домов и зданий, который я когда-либо видел. Мегаполис, подумал я. Так выглядит настоящий мегаполис.

Когда я подобрался поближе, солнце уже садилось на западе, и свет окрашивал все на своем пути, придавая миру золотистое сияние. Башня была металлической и напоминала главную достопримечательность Парижа. Но башня Парижа не вырастала из крыши яркого дворца, как эта. Только завидев конструкцию, я понял, что обязательно поднимусь на нее. Чтобы узнать, как выглядит мир с высоты. Понять, что видит птица.

Наверное, башня бы не впечатлила тебя. В конце концов, у вас были самолеты. И вертолеты. Но для меня эта башня была единственной возможностью ощутить чувство полета. А еще ты бы наверняка сказал, что это не мегаполис. Просто небольшой городок.

Начался высокий прилив. Длинный металлический забор торчал перед зданиями из воды. Столбы с фонарями и флагштоки, тоже погруженные в воду, тянулись в небо. Некоторые из них согнулись, как ветряные турбины позади меня, но большинство стояли прямо.

Большая пристань уходила в море, и я решил пришвартоваться там. Но, подплыв ближе, я понял, что она и когда-то стоявшие рядом здания сгорели. Там было какое-то огромное металлическое колесо. Погнутое и расплавленное огнем, оно словно стекало под воду. Я осторожно проплыл мимо, опасаясь обломков под водой, но их не было, и привязал «Добрую надежду» к столбу, который выглядел не слишком ржавым.

А потом, после всего восторга оттого, что я наконец выйду на таинственную землю… я этого не сделал.

Я сел на борт лодки рядом с Джипом, огляделся и попытался понять, что здесь произошло.

Море плескалось волнами о здания за затонувшим забором. В этом не было ничего удивительного. Я знал, что с годами уровень моря повышался. Возможно, если бы не Гелдинг, жители построили бы защитную стену. Теперь такой стеной служили дома, находившиеся на первой линии. Я внимательно изучил их, пытаясь представить, как все выглядело, когда здесь жили люди. На фасадах некоторых из зданий сохранились буквы, но многие исчезли или стали нечеткими, а те, что остались, складывались в чепуху:

_МНАТА _ЕХА! ВЕСЕ_ЫЕ __РАКЦ_ОН__!

_ОРСК _УРСИ _АЗ_НО __УРЫ_ НА _ХТА_

М___ЕНОЕ _РУППАМ С_ДКИ.

Я зачитал буквы вслух Джипу. По-моему, он тоже ничего не понял.

В полумиле от нас я заметил еще одну расплавленную мешанину из металла, немного похожую на гигантское колесо. Она огибала группу странных построек, уходя в воду, поднимаясь и переплетаясь. Она тоже была высокой, пусть и не как башня. Я не понимал, зачем нужен такой огромный забор. Теперь, когда солнце село, ветер, дувший с моря, обдавал шею холодом. Я закутался в куртку. Вдалеке раздался пронзительный крик. Наверное, кричала птица.

«Завтра, Джип, – сказал я. – Мы выйдем на берег завтра. Когда будет светло».

Глава 12

Суша

Я забыл о ране, а тетиве было все равно.

Стрела вонзилась в большого кролика прямо туда, куда я целился, – в плечо – и прошла сквозь шейный позвонок, моментально убив его. Выстрел был хорошим, но я себя не поздравил. Рана на моей руке еще не зажила. Я выругался и схватился за предплечье. Ослабленная тетива задела царапины и мозоли, снова содрав кожу и причинив боль.

Позже я освежевал кролика перед готовкой, но в тот момент мне казалось, что шкуру сдирают с меня.

Подойдя к добыче, я понял, что ошибся. Это был заяц, и даже если я неправ, с тех пор я называл этих кроликов зайцами. У них были длинные уши и очень мощные лапы. За все время мне удалось подстрелить лишь парочку, потому что их сложнее застать врасплох. Наверное, длинные уши позволяют слышать лучше. Джип гонялся за ними до изнеможения, но так и не поймал одного для себя, что было для него личным оскорблением. Каждый раз, когда он бросался на зайца, тот замечал его и скрывался за горизонтом. Возможно, зайцам нравится дразнить терьеров, потому что они в любой момент могут включить дополнительный режим скорости.

Теперь я знал, что конструкция, которую я увидел ночью, была не гигантским забором, а американскими горками. Там сохранилась старая вывеска, и хотя она проржавела и вспучилась, слова были читаемыми. Я знал, что это, потому что видел фотографии аттракционов в книге о каникулах американских школьников. Люди садились в вагонетки, которые со свистом носились вверх-вниз, все весело вскидывали руки в воздух и кричали. То есть на фотографиях все улыбались, широко раскрыв рот, но в книге было написано, что они кричали от восторга.

Но теперь никто не кричал. Здесь было тихо, лишь поскрипывали металлические опоры и гниющие останки домов на ветру.

Я думал, что сразу поднимусь на башню, как только сойду на берег, но с восходом солнца прилив ушел, и киль «Доброй надежды» царапал дно. Переживая, что вода отступит еще больше и киль сломается, я сбросил якорь и ослабил веревки, связывающие лодку с причалом, чтобы она свободнее держалась на воде. Затем я взял рюкзак, лук и стрелы и осторожно поднялся на пристань. Еще я взял карту, решив, что она поможет мне сориентироваться, когда я поднимусь на башню. В том, что я взял рюкзак, не было ничего особенного, но в итоге оказалось спасением. Мы привыкли всегда брать с собой воду, еду, средства для розжига костра и аптечку. Никто не поможет нам, если мы попадем в беду. Эти привычки были у нас в крови. Еще я взял с собой две большие пластиковые бутылки, чтобы при первой возможности наполнить их водой.

Свежая вода и еда всегда были приоритетом в любом путешествии, но в тот день я решил нарушить привычку и отпраздновать свой выход на сушу восхождением на башню и осмотром территории. У Джипа были другие планы, и его было сложно нести на руках. Пройти по обломкам пристани с рюкзаком, луком и двумя бутылками для воды было не так легко, поэтому я скинул Джипа в воду, и он радостно поплыл к берегу.

Отступившее море оставило полоску земли перед домами, стоявшими в нескольких футах над уровнем воды. Мокрый песок проникал в открытые двери и окна, и по всему берегу были разбросаны наполовину погребенные останки старых автомобилей. У некоторых были горбатые крыши, делавшие их похожими на огромных жуков. Другие были перевернуты из-за штормов и теперь показывали свои ржавые колеса и механизмы небу. Джип выбежал из воды, отряхнулся и посмотрел на меня. Завилял хвостом и отправился исследовать новый потрясающий мир незнакомых запахов.

Мой путь на берег был не таким простым. Огонь почти полностью уничтожил пристань, и мне приходилось проверять каждый шаг. Оказавшись на берегу, я бросил бутылки и огляделся. Башня уходила в небо слева от меня. Дворец, из которого она возвышалась, был не золотым в лучах утреннего солнца, а кирпично-красным и казался огромным. До этого момента самым большим зданием в моей жизни была церковь, в которой Брэнд играл на скрипке. Этот дворец был размером с несколько церквей. Джип побежал направо, вдоль моря, в сторону американских горок, которые я по-прежнему считал загадочным гигантским забором. По привычке я приготовил стрелу и лук на случай, если нам попадется кролик, и последовал за терьером. Но охота не состоялась, потому что я не мог сосредоточиться и слишком часто отвлекался. Здесь странно пахло – костром и огнем. Я решил, что запах исходил от пристани, но он не исчезал, пока я шел вдоль зданий, заглядывал в разбитые окна и рассматривал остатки старых вывесок, сообщавших о предназначении построек. Вблизи ОРСК УРСИ означали морские экскурсии, а буквы РАКЦ ОН оказались аттракционами. Большая комната, где пол был усыпан песком, а низкий потолок угрожающе вспучился, не выглядела заманчивой, но ряды ржавых, поломанных игровых автоматов были увешаны веселыми рисунками, которые когда-то выглядели ярче и симпатичнее, чем сейчас.

На песке не было никаких следов, кроме моих и Джипа. Я последовал за ним, и мы вышли к нависающим зданиям, окруженным американскими горками.

Мы оба остановились у открытых дверей АЗ НО с маленькими табличками, пояснявшими, что это казино. Я знал, что это, и мне хотелось увидеть место, в котором роскошно одетые люди спускали деньги, но в лобби стоял отвратительный запах чего-то мертвого. Джип выбежал, и я поспешил за ним на свежий воздух. Вещи умирают и гниют. Рыться в них необязательно.

Другая вывеска сообщала, что на территории американских горок находился Пляж удовольствий, и песок на земле доказывал это. Я увидел стену, на которой висел огромный череп в шлеме викинга. Он был в три раза больше меня и угрожающе скалился на нас. Наверное, твоим людям он нравился. Я не сомневался в этом. Но мне он показался угрюмым и злобным существом с кривыми зубами. Пляж удовольствий оказался странной деревней с нелепыми штуковинами вроде этого черепа. Тут были пряничные домики, тревожно нависающие над головой. Металлические клетки и сломанные аттракционы – многие с когда-то яркими, но теперь выцветшими пластиковыми сиденьями. Наверное, это были карусели, хотя теперь они казались пыткой, а не развлечением. Повсюду лежали стеклянные осколки, поэтому я шел медленно. Заметив странное животное, я почти выстрелил из лука, но потом понял, что передо мной потрепанный плюшевый медведь.

Я увидел пару огромных птиц, похожих на страусов. Они спокойно стояли в траве, и хотя я быстро сообразил, что они сделаны из пластика, я едва не подпрыгнул, когда посмотрел вправо и увидел гигантскую ящерицу размером с лошадь, притаившуюся в потрепанных кустарниках. Она злобно скалила зубы, обещая расправиться со мной. Я замер на месте и похолодел. Джип подбежал к ящерице и задрал лапу. Лишь тогда я понял, что это очередная статуя, на этот раз бетонная. Во взгляде Джипа явно читалось: «Тоже мне динозавр».

Ящерица была ненастоящей. Разумеется. Динозавры даже мертвее тебя. Но мой шок в тот момент был реальным. Я подошел к гигантскому переплетенному забору, который хорошо освещался, и увидел вывеску, сообщавшую, что это американские горки. В тот момент я почувствовал, что Джип замер в охотничьей стойке рядом со мной. Мы увидели, как из кустов выпрыгнул заяц. Он замер, подергивая носом в сторону моря.

Когда я подстрелил его и подвесил к своему рюкзаку, Джип решил взять след, который вел к кустарникам, густо растущим в этом уголке Пляжа удовольствий. Тем временем я поднялся на американские горки. Сначала я собирался подняться на несколько футов над землей и проверить, увижу ли я Джипа, но конструкция казалась прочной, поэтому я продолжил подниматься. Я вскарабкался на рельсы и начал очень осторожно идти по узким подножкам, образующим лестницу. Наверное, не самый разумный поступок, но я крепко держался за рельсы. Вещи, которые так хорошо построили в старом мире, еще долго проживут в эпоху После, и мне не хотелось, чтобы мое приключение закончилось падением с чего-то полуразрушенного. Да-да, я считал свое путешествие приключением. Я все еще намеревался найти Джесс, но даже несмотря на внутреннюю ярость, я был рад наконец оказаться в мире, о котором только читал или слышал старые ненадежные истории. Чем выше я поднимался по ступеням, тем больше чувствовал, как что-то раскрывалось внутри меня и привыкало к новому, более свежему воздуху. До этого момента я не знал, что мир, в котором можно чувствовать себя самим собой, был гораздо больше, чем я представлял.

На вершине американских горок стояла вагонетка. Если бы не она, я бы начал спускаться. Вряд ли бы это что-то изменило, хотя кто знает. Увидев ее, я решил залезть внутрь и немного отдохнуть, изучая открывающийся вид.

Джип уже вернулся с охоты и теперь лаял на меня, пытаясь привлечь внимание. На песке перед ним лежал кролик. Я махнул рукой и крикнул, что спущусь через минуту. Снова поднялся ветер, и небо потемнело, но я сосредоточился на ступеньках. Мне не нужно было смотреть на сгущающиеся облака, чтобы понять, что собирается дождь. Я сказал себе, что просто посижу в вагонетке минуту и затем спущусь, пока не начался дождь. Я старался не смотреть вниз, потому что тогда я начинал терять равновесие и у меня кружилась голова. Это было похоже на морскую болезнь, только на суше.

Я поднялся наверх и увидел их. Останки человека на полу вагонетки. Старые кости в лохмотьях, когда-то бывших одеждой, превратились в прах, длинные седые волосы, словно гнездо, обвивали череп. Из треснувшего резинового сапога торчала целая кость. Рядом лежал рюкзак. Он был сделан из плотного черного пластика и закрывался на один ремешок сверху. Лямки истрепались, но сам рюкзак был непромокаемым. Возможно, потому что он лежал под сиденьем вагонетки и был защищен от непогоды, я решил, что содержимое внутри тоже сохранилось.

Среди костей на полу лежал пистолет.

Непогода превратила его в бесполезную черную глыбу, но он был реальным. Как и отверстия в черепе. Одно маленькое в нижней части головы, где начинался рот, и одно большое в области затылка. Все это рассказывало грустную, но понятную историю. Мужчина поднялся сюда, в последний раз взглянул на мир и покончил с собой.

Я извинился перед костями и открыл рюкзак. Застежка неохотно треснула, и тогда я понял, что ошибся. В нем было много фотографий, фотографий целой жизни, но еще здесь лежала помада, флаконы с косметикой, маленькое зеркало и расческа. Еще в рюкзаке было что-то вроде металлической урны. Мне стало интересно, и я открыл ее. Но там был лишь прах, серый и с крупинками песка. Эта женщина решила умереть в своем лучшем виде, выглядеть хорошо, несмотря ни на что. В этом было какое-то неповиновение, которым я восхищался. Но я не понимал, зачем она проделала такой путь, взяв с собой такую бесполезную вещь, как урну с прахом. Я приподнял рюкзак. Он был тяжелым. Судя по седым волосам, женщина была пожилой. Вряд ли бы я понял причину, если бы остался в вагонетке подольше, но в любом случае у меня не было такой роскоши, как время.

Что-то заставило меня оглянуться и окинуть взглядом пляж, в конце которого была башня. Даже с такого расстояния и высоты можно было увидеть, что она возвышалась над американскими горками. Казалось, она касается серых облаков. Ее останавливала лишь черная туча, поднимающаяся над морем.

Но это была не туча, а столб дыма. И он поднимался от огня, который уничтожал «Добрую надежду».

Я хотел броситься вниз по ступенькам, но понимал, что пока добегу до пристани, будет слишком поздно. Я сел и уставился на катастрофу.

Возможно, то ощущение слежки было плодом моего воображения. И все же отчасти оно было реальным. Я искал Брэнда. Но он нашел меня.

Я не видел его. Не видел его лодку. Я даже не видел, где на широком побережье, тянувшемся на север, она могла быть. Брэнду было негде спрятать ее. Если только там не было бухты. Я не видел его проклятой собаки Саги и не видел Джесс.

Лай Джипа становился все более тревожным, словно он чувствовал то, что не мог видеть.

Рядом с пристанью на песке была выведена надпись. Достаточно большая, чтобы прочитать ее за милю, и достаточно четкая, чтобы разглядеть буквы за дымом погребального костра моей лодки.

Я ЖЕ СКАЗАЛ, ГРИЗ.

ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ.

Глава 13

Башня

Шесть слов на песке доказывали, что Брэнд умел писать. Но вряд ли он прочитал те же книги, что и я. Иначе он бы ни за что не сжег чужую лодку.

Я думаю об этом теперь, после всего, что произошло. Тогда, сидя в вагонетке американских горок и наблюдая, как горит «Добрая надежда», я словно окаменел. Я чувствовал себя виноватым. И, конечно, испуганным. Я натворил глупостей, и вот чем все обернулось. Я не предвидел этого. Я сорвался в путь без подготовки, один, несмотря на то что папа пытался остановить меня. Но я не послушал его. Я слушал лишь свое сердце и гнев, но не голову. Это было самой большой глупостью. Теперь Бар, Фёрг и папа решат, что я погиб, потому что мне понадобится очень много времени, чтобы вернуться домой без лодки. Даже мама заметит, что меня нет рядом с ней вечерами. Я был уверен в этом. Она почувствует, что я исчез. Что, если семья начнет искать меня? Как они меня найдут? Как нам не упустить друг друга в этом огромном мире? Они могут пострадать из-за меня. Наша семья погибнет. И все по моей вине. Папа был прав, называя меня упрямым и самоуверенным. Брэнд просто украл собаку и немного рыбы. Он был как очередная неприятность вроде бури или болезни. Брэнд был чем-то, что делает тебя сильнее. Нельзя спорить с бурей или простудой. Она тебя не услышит. Проблема просто приходит и уходит.

Но я? Я считал себя умнее всех. И предал свою семью.

Если в жизни и выпадает возможность поплакать, это была одна из них. И мне очень хотелось. Я почувствовал, как к глазам подступили слезы. Горло сжало от сдавленных рыданий, желавших вырваться на свободу. Никто бы никогда не узнал об этом. Даже женщина на полу рядом со мной. Она бы ничего не услышала. Не увидела. Она превратилась в кости, ее глаза и уши давно исчезли. Но я не заплакал. Потому что об этом узнал бы я сам. Потому что папа был прав, и в моем упрямстве был смысл. Но самое главное – слезы ничем бы не помогли мне. Что сделано, то сделано.

Я спустился по ступенькам американских горок не так осторожно, как поднялся, но все равно не стал бежать и рисковать переломом. Ждавший меня Джип притворился, что его больше интересовал пойманный кролик, которого он теперь ел, но когда я взвалил на плечи рюкзак и взял в руки лук, он поднялся и побежал со мной к пристани. Наверное, мне следовало вести себя осторожнее. Брэнд мог устроить засаду и поймать меня. Но особенность всех «наверное» состоит в том, что в них легко застрять и сбиться с пути. А я должен был двигаться вперед.

Почему-то я знал, что Брэнд ушел. Если бы он устроил ловушку, ему бы не пришлось оставлять для меня послание. И все же я продолжил осматривать местность в поиске его рыжих волос, пока шел по плотной земле обратно к пристани. Брэнд давно ушел. Он оставил послание. Ему не нужно было оставаться, чтобы сообщить мне об этом лично.

А еще он оставил мой каяк.

Это удивило меня. Заставило остановиться. Почти заставило забыть все, о чем я только что думал, и расплакаться. Каяк был частичкой меня и моего дома, как «Добрая надежда». Он и починенное весло лежали на песке под оставленной Брэндом надписью.

Это было еще одним посланием. Брэнд сказал, что он не монстр. Для него это было важно. Возможно, он действительно верил в это. Наверное, никто в своих историях не считает себя монстром. Монстры – это лишь вопрос точки зрения.

«Добрая надежда» сгорела до ватерлинии, но по-прежнему извергала черный дым. Она все еще держалась на воде. Парусов не осталось, снасти упали. Ее было не спасти. Огонь уничтожил веревки, связывающие ее с пристанью, и поднялся до расплавленного колеса. Наверное, Брэнд поджег что-то в каюте, чтобы устроить пожар, и скрылся. Судя по запаху паленой резины и нескончаемому черному дыму, это была шина. Мы поджигали старые хрупкие шины, чтобы послать дымовые сигналы в чрезвычайных ситуациях. Эта мысль усилила тоску по дому.

Я долго смотрел на сгоревшую лодку. Не знаю, как долго. Я не помню, о чем думал. Но я помню свои чувства – ощущение пустоты и шаткости. Я чувствовал, что лучше просто сидеть и смотреть, иначе если я встану, ветер унесет меня прочь.

Джип смотрел на меня, все еще держа труп кролика в зубах. Он всегда любил носить пойманных кроликов, как трофеи. Он вылизывал их, будто расчесывал шерсть языком. Иногда это выглядело жутко.

Наконец он заскулил, пытаясь привлечь мое внимание. Шок ненадолго ошеломил и оглушил меня. Джип завилял хвостом и подтолкнул кролика носом в мою сторону.

«Хороший пес, – сказал я. – Теперь нам придется много охотиться».

Я не заметил, как пролетел тот день. Дождь так и не начался. Выглянувшее на небе солнце теперь садилось в новых, жутковатых на вид облаках на горизонте.

Все сушеное мясо, рыба и овсянка сгорели с останками лодки. У меня было достаточно еды на пару дней, и, конечно, у нас был заяц.

Вид Джипа с кроликом напомнил мне об этом и заставил подняться. Ноги больше не казались резиновыми, но теперь словно окаменели и не хотели двигаться после долгого бездействия. Я заставил себя подойти к одной из разрушенных машин и разложил на ее гладкой, как стол, крыше содержимое своего рюкзака, чтобы оценить запасы провизии и инструменты.

У меня была карта и блокнот – тот, в котором я сейчас пишу. И, конечно, твоя фотография. Еды оказалось больше, чем я думал: на дне рюкзака лежали забытые овсяные лепешки. Еще у меня был дождевик и складной нож, огниво, бинокль, запасные носки и свитер. Я не взял с собой спальный мешок и теперь жалел об этом. Основной компас остался на лодке, но к откидному верху моего рюкзака всегда был прикреплен маленький медный компас, поэтому я не расстроился. Север – это север, каким бы большим ни был твой компас. И еще у меня была аптечка. Итак, карта, компас, провизия, инструменты, сухая одежда, а вместе с тобой и Джипом – парочка дружелюбных лиц. Я заверил себя, что все могло сложиться гораздо хуже.

«Все могло быть хуже», – повторил я для Джипа. Он ударил хвостом о песок и продолжил вылизывать своего кролика.

Я огляделся. Новые дождевые облака. Ни одного признака Брэнда. Ни одного признака лодки с красными парусами. Я перевел взгляд на башню.

«Пойдем, малыш, – сказал я терьеру. – Сменим точку зрения».

Прежде чем мы отправились во дворец из красного кирпича и нашли проход в башню, я решил передвинуть каяк подальше от воды, чтобы прилив не унес его в море.

Именно тогда я и обнаружил спальный мешок. Брэнд потрудился сложить его в каяк, прежде чем поджечь «Добрую надежду». Я был рад находке, но меня разозлил тот факт, что Брэнд посчитал меня слишком слабым и неумелым. Словно я не смогу раздобыть материалы и сделать новый, если захочу.

Опекаемый. Вот подходящее слово для того, как я себя чувствовал. Словно я был досадной неприятностью, а не угрозой.

«Все еще монстр, – сказал я, передвигая каяк. – Все еще монстр».

Двери дворца заклинило, и они не открывались до тех пор, пока я не выплеснул накопившееся разочарование и не толкнул их ногой. Джип терпеливо наблюдал за мной и затем бросился внутрь вместе со своим другом-кроликом, не желая пропускать меня вперед.

Пол был усыпан обломками обрушившегося потолка, но место по-прежнему выглядело волшебным и просторным. Большой холл украшали колонны, и когда мы прошли в бальный зал, следуя выцветшему указателю, он оказался таким огромным, что я и представить себе не мог. По сторонам шли два уровня изогнутых балконов, никаких прямых линий, только волны и завитки. Некоторые фрагменты золотой краски по-прежнему выделяли детали, хотя все остальное стало серым. Пол был устлан покоробившимися досками. В местах, где они прогнили, росли молодые деревца, тонкие чахлые создания, тянувшиеся в полумраке к дыре в крыше, через которую проходил свет. Что-то упало на крышу, и я понял, что из-за непогоды зданию осталось жить совсем немного. Папа часто говорил, что стоит лишь пробить дыру размером с кулак в крыше старых домов на Уисте, и через два года они обрушатся.

Я впервые оказался в подобном месте, словно сошедшем со страниц детских сказок. В дальнем углу находилась сцена с высокими колоннами по бокам, которые поддерживали еще более изящный и изогнутый верх. Подойдя ближе и привыкнув к темноте, я увидел, что там стояла женщина. Она смотрела на меня.

Это была первая настоящая статуя в моей жизни, поэтому холодок, пробежавший по спине и заставивший меня остановиться, был понятен. Как только я увидел, что она была сделана из рассыпавшегося золотого гипса, что у нее не хватало части одной руки и что другой она держалась за чью-то еще сломанную руку – наверное, ее упавшей сестры, – я расслабился.

Но все равно поздоровался.

Это привлекло внимание Джипа, но не статуи. Он подошел ближе и обнюхал ее. Под статуей были выгравированы буквы, и я прочел их: Я ОЧАРОВЫВАЮ. На мгновенье женщина действительно очаровала меня, поэтому это было правдой. Я чувствовал ее взгляд на себе, пока пробирался к дверям через осколки стеклянной люстры, лежавшие вокруг деревьев и будто подложенные кем-то, чтобы защитить хрупкую зарождающуюся жизнь.

Я вернулся в холл и начал изучать указатели. Наконец, я нашел нужный, что вел к двери в башню. Понадобилось почти выйти на улицу, и мы с Джипом начали подниматься по лестнице, окруженной металлической решеткой.

Когда здесь все работало, специальная будка на тросах поднимала людей, но без электричества ты оказывался наверху или с болью в ногах, или никак. Когда я проделал половину пути, ноги добавили свои жалобы в список, в который уже входили глубокие порезы на руке (до сих пор не зажили), синяк на голове (из-за него у меня пульсировало в ухе) и сломанный зуб (все еще болел). Хотя башня была закрыта ржавыми решетками, я все равно не ощущал себя в безопасности. Чем выше мы поднимались, тем более ледяным становился бриз. Я остановился и прислушался к завываниям ветра через металл. До этого момента Джип поднимался вполне бодро, но когда я снова продолжил идти, он лег и начал вылизывать своего друга-кролика.

К тому моменту, как я добрался до двери наверху, я уже весь вспотел и задыхался. Табличка на стеклянном окне гласила, что это «глаз башни», и через него я видел большую комнату со стеклянными окнами вместо стен. Дверь была закрыта, щеколда проржавела и не двигалась. Тот день и так нельзя было назвать лучшим в моей жизни. Меньше всего мне хотелось, чтобы глупая дверь испортила его еще больше, особенно теперь, когда я прошел столько ступеней. Я прижался спиной к перилам лестницы и дернул за ручку, надеясь, что дверь откроется. Изо всех сил ударил ее ногой. А потом снова резко дернул.

Замок выстоял. Но не дверные петли. Дверь неуклюже выпала из рамы. Я успел заслониться рукой, но тяжелая конструкция оттолкнула меня к боковым перилам, ударила по голове и рухнула в лестничный пролет.

Я выкрикнул все плохие слова, которые знал. Но, осмотрев себя, обнаружил, что серьезных ран не получил. Удар по голове пришелся на другую сторону, и кровь на пальцах подсказывала мне, что теперь синяк под глазом дополнила ссадина. Но моя гордость снова пострадала сильнее, чем тело, и я мысленно отметил, что мне нужно быть более осторожным. Меня ждал долгий путь, и рядом не будет никого, кто остановил бы меня от глупостей.

Но в тот же момент я снова предал свой разум, миновав последние ступеньки и войдя в комнату, из окон которой открывался широкий вид. Если бы я уже видел мир с высоты птичьего полета, я бы уделил больше внимания полу.

Не успев ничего понять, я опустил взгляд и понял, что между мной и песком на берегу ничего нет, лишь пятьсот футов воздуха. Мой инстинкт выживания сработал немедленно. Ноги подкосились, и я рухнул на спину, закричав от ужаса. Я сильно ушиб копчик и начал ползти, пока не уперся спиной в дверную раму. Лишь тогда мой разум очнулся и попытался понять, как я мог оказаться в воздухе и не упасть.

Я подался вперед и посмотрел вниз. Полоса пола вдоль стены, как и окна в комнате, была сделана из стекла. Но если окна пережили десятилетия непогоды, не говоря уже о следах от помета чаек, пол, защищенный крышей и стенами, оставался сравнительно чистым. Я слегка постучал по нему. Стекло было толстым и прочным, как камень. Когда я посмотрел вниз, у меня впервые в жизни по-настоящему закружилась голова, гораздо сильнее, чем на вершине американских горок. Я решил не наступать на прозрачную часть. Хотя пол был явно создан для того, чтобы по нему ходили, я уже видел, какими опасными могли быть металлические конструкции и опоры, удерживающие его.

Я обошел комнату и обнаружил выход на другую часть смотровой площадки. Когда-то люди разбили здесь лагерь. Тут была куча одеял, пара стульев, даже стол с походной лампой и старый музыкальный проигрыватель с колонками. Вдоль стеклянной стены аккуратным рядом стояли бутылки из зеленого стекла. Лампа проржавела и стала бесполезной, но я заметил маленькую пластиковую коробку. Механизмы сломались, когда я открыл ее, потому что старый пластик быстро становился хрупким и ненадежным. Внутри лежало четыре свечи. Они и одеяла хорошо сохранились, потому что комната на вершине башни представляла собой запечатанную коробку из стекла и металла. Сюда не могли пробраться мыши и крысы. Свечи были огромной редкостью. Еще здесь была пара костылей, и это показалось мне странным. Лестница и без того была крутой. Наверное, люди действительно хотели насладиться видом на побережье. Как ни странно, меня обрадовал тот факт, что когда-то люди жили здесь, в небе, слушали музыку и пили вино. Это казалось чем-то жизнерадостным, учитывая тот факт, что мир вокруг умирал. Я убрал коробку со свечами в карман. Я надеялся, что эти люди наслаждались своей жизнью. Лишь гораздо позже я понял, что им не пришлось брать с собой костыли перед уходом, потому что, когда вино закончилось, а музыка перестала играть, они ушли гораздо более коротким путем.

Несколько ступеней вели к открытой смотровой площадке над комнатой. Дверь туда тоже была тяжелой, но я смог приоткрыть ее на достаточное расстояние и оказался на ветру. Когда-то здесь было высокое металлическое ограждение. Металлические прутья поднимались над моей головой и затем загибались обратно, но теперь почти вся сторона, выходящая на север, отсутствовала. Судя по виду оставшихся металлических конструкций, покрытых ржавчиной будто грибком, который отходил хлопьями, перила скорее всего сломались и рухнули в бальный зал внизу. Вот почему в крыше дворца образовалась дыра, и теперь там росли деревья.

Еще одна вещь вызвала у меня неменьшую грусть, чем кости в лохмотьях на американских горках. Лежавшая здесь стопка одежды не выглядела поношенной, а костей и вовсе не было. Одежда была аккуратно сложена под парой ботинок возле ограждения, рядом с открытой частью над далекой дырой в крыше. Это была всего лишь одежда и пара старых ботинок, но я тут же представил мужчину – судя по размеру ботинок и куртке с красным капюшоном, лежавшей под ними, их владельцем был мужчина. В моем воображении он разделся, как пловец, и стоял обнаженный на ветру, прежде чем сделать последний прыжок через крышу бального зала. Так работает мое воображение – оно придумывает истории из обрывков доказательств. Когда мы с Джой были маленькими, Бар читала нам сказку перед сном, а потом называла три вещи и предлагала придумать свои собственные истории. Она всегда выбирала что-то странное и нелогичное, например тюлень, горы и зонтик. Я начинал придумывать историю и быстро засыпал в хорошем настроении.

Что-то покачнулось на ветру на ограждении, в месте, где оно обломилось Там висела цепочка, состоявшая из множества маленьких стальных шариков и подвески. Цепочка извивалась на ветру и отражала свет, который привлек мое внимание. Я снял ее и рассмотрел подвеску, маленький прямоугольник с закругленными углами и короткую трубочку, висящую под ним. Трубочка была прочной, но в ней были углубления разного размера, напоминающие крошечные кратеры и ловившие свет. Должно быть, цепочка была сделана из нержавеющей стали, раз она сохранилась и даже не потемнела. Она выглядела странно, и хотя я немедленно добавил последнюю деталь в свою историю о воображаемом пловце – как он снимает ее и вешает на ограждение, – она не казалась чем-то грустным или плохим. На самом деле я посчитал находку хорошим знаком, потому что в центре прямоугольника было выгравировано мое удачное число – 8. Восьмерка была очерчена кругом, из которого выходили стрелки во все стороны света. Я тут же придумал историю о цепочке: она была символом удачи и предназначалась для меня, а мое любимое число и стрелки на подвеске означали, что я мог отправиться в любую точку мира. Я должен был обязательно взять ее и носить не снимая. Хотя бы потому, что если я собирался найти Брэнда и Джесс в этом огромном незнакомом мире, мне понадобится любая удача, какую только можно получить. Я взял цепочку, надел через голову и спрятал под рубашкой.

Конечно, я знаю, что быть суеверным – это очень глупо, и что в этом мире нужно усердно работать, чтобы выковать свое счастье, но в тот момент я чувствовал себя одиноким и подавленным. Мне не хватало чего-то, что укрепило бы мою храбрость. Даже когда я взял цепочку, разум сообщил мне, что я хватался за соломинку, но когда рискуешь утонуть, схватишься за все, лишь бы удержаться на плаву.

Когда-то за дворцом был город, но теперь оттуда доносился запах гари, весь день соперничавший с морским бризом. Раскиданные повсюду здания и растения, которыми поросли улицы, сгорели совсем недавно, потому что новой зелени в этом черно-сером месте не было. Иногда на островах молния попадала в вереск и поджигала его. Тогда ветер разносил пламя по склонам, оставляя темные раны, на которых весной и в последующие пару лет вырастала новая зелень. Местность становилась похожа на лоскутное одеяло, но со временем все выравнивалось и исчезало. Пожар в этом городе тоже прошелся местами и недавно, возможно, даже на этой неделе или в этом месяце. Пламя уничтожило зелень, скрывающую размытые границы уцелевших улиц на северо-востоке, а узор из старых дорог и зданий под обгоревшей травой напоминал скелет. Длинные ряды домов на холме тянулись вдаль от моря, следуя по волнам низких холмов и изгибаясь в долинах между ними. Вереница выгоревших зданий была слишком строгой и прямолинейной для природы. Казалось, они держались за руки в длинной цепочке. Обнимали землю ради утешения, словно это укрепляло их дружбу. Вот о чем я думал в тот момент. В конце концов, я только что ударился головой.

Улицы тоже сгорели. Огонь безжалостно уничтожил их. Прошлый и позапрошлый год выдались особенно засушливыми, хотя папа повторял, что с каждым годом в мире становится все жарче. Вот почему старые пристани на островах находились под водой, несмотря на отливы. Дожди случались все реже, зато шли все сильнее. С одной стороны, они становились беспощаднее, но, с другой стороны, каждый год на островах выпадало примерно одинаковое количество осадков. Ожоги заживали, зелень росла, и маленькие озера на островах никуда не исчезали. Хотя вереск и трава быстрее высыхали летом, острова были почти такими же водянистыми, как и море вокруг них.

Нехватка воды тоже не была неотложной проблемой на вершине башни, потому что пока я оглядывал городские ожоги, пытаясь сориентироваться на местности, темная туча скользнула над нами, и начался дождь.

Я поспешил в комнату и прислушался к ливню, бьющему в окна. На море появились длинные белые барашки. Я был рад крыше над головой. Мне хотелось увидеть отсюда весь проделанный маршрут, но это было невозможно: дом был слишком далеко, и форма берега и островов не совпадала с тем, что я помнил о них на уровне моря.

Резкий порыв ветра захлопнул дверь, и я вздрогнул от неожиданности. Но, сев на пол и почувствовав под собой стены и пол, я убедил себя в их прочности. Я подумал, могла ли обрушиться башня, оттого что спустя столько лет ржавчины и ветра кто-то поднялся по ней, но странным образом шторм успокоил меня. Смотровая площадка была защищена от влаги, и я не чувствовал ни одного признака дрожи в стенах. Если башня простояла все эти годы, то есть больше века, вероятность ее обрушения в ту ночь из всех тридцати шести с половиной тысяч ночей была такой крошечной, что об этом даже не стоило переживать.

Кстати, домики на деревьях. Я прочитал несколько книг, в которых дети играли в домиках на деревьях. Когда-то я мечтал спать на дереве, чтобы листья вокруг меня шуршали на ветру, словно волны. Но проблема всех островов в том, что на них не растут деревья. По крайней мере настоящие деревья. Ветер стирает все до высоты вереска, и лишь немногие деревья вырастают чуть выше человеческого роста. На них невозможно вскарабкаться, не говоря о том, чтобы построить дом. Смотровая площадка казалась лучшим домиком на дереве в мире.

Люди, оставившие свечи, веселились здесь, когда в мире, стареющем и умирающем, творились ужасные вещи. Теперь мне кажется немного безумным то, что я тоже собирался заняться чем-то веселым после всех тяжелых событий в моей жизни.

Снизу послышался лай Джипа. Я спустился, чтобы сказать ему, что со мной все в порядке и мы будем ночевать наверху. Одеял тут достаточно для нас обоих. Когда шторм стихнет, я собирался разложить карту Брэнда на полу и проверить, смогу ли я сопоставить пейзаж с очертаниями на бумаге. Поэтому я убедил себя, что у ночевки в небе был практичный и разумный смысл.

Поднимаясь на вершину башни, я оставил рюкзак на полпути внизу, не желая тащить его наверх. Теперь я спустился за ним и повел за собой сопротивляющегося Джипа.

Он тут же заметил стеклянный пол, и это ему не понравилось. Он улегся посередине, где пол был непрозрачным, и смотрел на меня так, словно я самый большой дурак в мире, что привел его сюда.

Шторм разыгрался не на шутку, и это выглядело невероятно. Небо потемнело, а потом помрачнело еще больше, когда воздух прорезали серые нити дождя. Я отчетливо видел, как они доходили до воды, украшенной белой пеной.

Жаль, я не родился в то время, когда люди летали на самолетах. Мне бы хотелось подняться выше облаков и посмотреть на них с высоты. Ты когда-нибудь летал на самолете? Видел, как выглядят облака сверху?

Я разложил одеяла и дождался, пока Джип уляжется рядом со мной, а потом укрыл нас еще двумя. Затем сел и начал разглядывать море и сверкавшие вдалеке молнии. Джип, никогда не любивший грозу, лаял в ответ на гром из-под одеял. В такие моменты он сильнее прижимался к моей ноге. Я положил руку ему на шею, на знакомую волнистую шерсть, и сказал, что к утру буря стихнет.

Это немного успокоило его, и лай превратился в ворчание. Мне самому хотелось верить в эти слова. Наверное, после перекуса мне стало бы легче, но усталость одержала верх, и я заснул.

Гром по-прежнему гремел, когда я проснулся, но дождь закончился, и раскаты доносились издалека. Паузы между молниями и громом были достаточно долгими, и я понял, что шторм бушевал в десяти-двенадцати милях от нас. Джип ворочался во сне. Я аккуратно отодвинулся, чтобы не разбудить его, и посмотрел на пристань.

Море было неспокойным, но облака слегка разошлись, и кусочек луны отбрасывал свет на поверхность воды. Мне показалось, что я увидел останки «Доброй надежды», все еще привязанной к большому расплавленному колесу, но скорее всего это оказалось лишь игрой воображения. Когда взошло солнце, ее там не было. Но к тому времени я принял решение, и вид сгоревшей лодки не разубедил бы меня. Море смыло предупреждение Брэнда, оставленное им на песке. Оно бы тоже ничего не изменило. Как я уже сказал, надпись лишь доказывала, что Брэнд умел писать. Но не читать хорошие книги и делать правильные выводы. Иначе он бы не сжег мою лодку и не велел мне возвращаться домой.

Ты сжигаешь лодки, чтобы твои солдаты не могли сбежать домой и остались сражаться. Так сделал Эней. Он привел в Италию тех, кто пережил падение Трои, и основал империю в Риме. А еще испанский мореплаватель, чье имя я забыл. Он прибыл в Южную Америку со своей армией. В итоге он завоевал целый континент, все золото и серебро, лишь с небольшой армией жестоких вооруженных мужчин, которые не могли вернуться домой. Я не жестокий, я не мужчина, и у меня нет оружия. Но Брэнд сжег мою лодку. И это позволило мне принять собственное решение, каким бы ни было его послание.

Я не собирался домой. Не теперь, после всего, что произошло. Но я собирался к нему домой. Я собирался забрать свою собаку. Забрать его лодку. Лишь тогда я смогу вернуться.

Я же сказал.

Я сильно ударился головой.

Глава 14

Проблеск света

Это лишь часть истории. Была и другая причина. Возможно, я придумал все о сожженных лодках позже, когда мы продолжили путь. У меня было немало времени для размышлений. И достаточно причин, чтобы придумать хорошее оправдание опасностям, которым я подверг себя позже, когда ситуация ухудшилась. Ты когда-нибудь попадал молотком себе по пальцу? Это гораздо больнее, чем простой удар, потому что ты наносишь себе его сам.

Перед рассветом, когда шторм закончился, и вспышки молний скрылись за холмами на севере, я снова проснулся. Мне захотелось в туалет. Я вышел на скользкую от дождя платформу, чтобы добавить еще жидкости на землю, следя за направлением ветра. Закончив, я выпрямился и замер.

В темноте горел свет. Крошечная точка на горизонте на юго-востоке, такая маленькая, что она вполне могла оказаться звездой. Но она была оранжевой, а я никогда не видел оранжевых звезд. К тому же облака разошлись, и я мог сравнить эту точку с другими звездами на небе. Я спустился в комнату, чтобы взять бинокль и компас. Шум разбудил Джипа. Я велел ему остаться, опасаясь, что он упадет с открытой части смотровой площадки, и вернулся обратно.

Свет по-прежнему был там, но очень, очень далеко. Бинокль не приближал его, и я не мог определить источник сияния. Компас был бесполезен в темноте. Папа дал его мне, когда я впервые вышел в море в одиночку. Он пользовался им с детства и сказал, что когда-то отметки светились в темноте, но теперь они стерлись. Я снова спустился в комнату и вернулся с парой зеленых бутылок. В темноте я аккуратно поставил их на край платформы, чтобы далекая оранжевая точка попала между их горлышками. Затем я вернулся и быстро заснул, зная, что когда взойдет солнце, я смогу посмотреть через этот импровизированный прицел и понять, что там находится.

Мне приснился хороший спокойный сон о том, как я вхожу в деревню, которая напоминала ту, что всегда изображалась на последней странице моих любимых детских комиксов: древнее место, окруженное деревянным забором, счастливые жители, сидящие на пиру вокруг большого костра, деревенский музыкант, всегда занятой и раздраженный, потому что жителям не нравилась его музыка. Зато им нравилось воевать с римскими солдатами и есть запеченного кабана. В моем сне жителями деревни были Бар, Фёрг, папа и даже мама. Они смеялись и передавали друг другу еду. Маленькая девочка с воздушным змеем бегала вокруг костра. Она увидела меня, выронила змея и бросилась ко мне, раскинув руки. В тот момент я проснулся.

По крайней мере я думаю, что мне приснилось именно это. Сны, словно маленькие медузы, всегда утекают сквозь пальцы. Ты никогда не поймешь, приснилось ли тебе это по-настоящему или ты додумал сон, когда проснулся. Иногда сложно сказать, запомнил ли ты сон на самом деле или тебе снится, как ты вспоминаешь свой сон. Если это кажется бессмыслицей, то и сны тоже.

Меж двух бутылок на небе ничего не было. Я очень расстроился, придя проверить ранним утром, но рядом не оказалось неожиданного поселения с дружелюбными жителями, жаждущими помочь мне. Конечно, я не ожидал увидеть маму или девочку с воздушным змеем, но, засыпая, я подумал, не живут ли поблизости люди. Люди, о которых мы не знали. Но их не было. По крайней мере не было никаких следов жизни. Поскольку даже после конца света оставшимся людям приходилось завтракать, отсутствие дыма от костров окончательно развеяло мои обнадеживающие иллюзии.

На горизонте виднелась небольшая возвышенность, слишком отдаленная, чтобы разглядеть, есть ли там поселение. Я развернул карту и взял компас. Затем я отметил точку на линии, обозначенной двумя бутылками, и с помощью одного из костылей процарапал линию от башни прямо на карте.

Поскольку оранжевая точка находилась примерно там, куда должен был плыть Брэнд, теперь я знал, куда направлялся. Я мог сверяться со своей отметкой и идти вперед до тех пор, пока не окажусь на другой стороне материка, где находился его дом.

Джип был рад вернуться на землю. Я затащил каяк в холл дворца. Здание собиралось обрушиться, ведь непогода и деревца нашли способ проникнуть в бальный зал, но это займет время, и каяк будет в безопасности. Пока я не вернусь, чтобы забрать его на пути домой.

Интересно, на месте ли он сейчас.

Мы отправились вглубь страны. Мне хотелось обернуться, но я не стал, потому что знал, что начну сомневаться, а решение уже было принято. Пока мы шли по обугленному скелету города, у моих глаз и головы было достаточно зрелищ и тем для обдумывания. Джип носился туда-сюда, припав носом к земле, охотясь за новыми и интересными запахами.

Корпуса сломанных домов жались друг к другу, в то время как дорога уводила нас вверх от моря. Огонь уничтожил растительность, и можно было увидеть старый асфальт, потрескавшийся и покоробившийся от времени и маленьких деревьев, которые пробивались сквозь него и теперь превратились в обугленные стволы с ветками. Здесь пахло гарью, но не чистым запахом сгоревшей древесины. Запах был жирным, маслянистым. Пока я шел по твоему миру и думал, сколько людей жило на этой улице и сколько таких улиц ждало меня впереди, меня охватило странное чувство. Пустые оконные проемы отличались от окон заброшенных домов на островах. Возможно, пожар уничтожил последнее пристанище тех, кто когда-то жил здесь.

Там, где огонь остановился, а дома продолжали тянуться, некоторые с относительно целыми крышами, все выглядело иначе. Не менее пустынно, но более оживленно. Мы шли медленно, пробираясь сквозь запутанные маленькие деревья и кусты, но идти было легко, хотя иногда я терял Джипа из виду. Уцелевшие стекла отражали солнечный свет. Я запомнил один дом, на стене которого желтой краской были выведены огромные буквы в мой рост: УШЛИ. Птицы залетали в окна верхнего этажа, где, наверное, вили гнезда из поколения в поколение. Это было приятным зрелищем, как и белки, свободно прыгавшие по крышам и веткам деревьев. Жизнь пользовалась тем, что осталось после людей.

Я видел белок только на картинках, но, заметив длинные пушистые хвосты, я сразу понял, что это не крысы. Они бегали и прыгали над землей с поразительной скоростью и ловкостью. По крайней мере для меня. Для Джипа эти грызуны стали очередным вызовом. Он возбужденно лаял и бросался на них, а один раз даже попытался взобраться на дерево. У него не было времени на книги, возможно, поэтому белки были для него всего лишь крысами с более пушистыми хвостами. Эти животные сразу же попали в список жертв, на которых следовало охотиться. Интересно, о чем думали белки, наблюдая за нами из ветвей. Вряд ли они видели людей раньше. Казалось, они старательно игнорировали нас, плавно прыгая с ветки на ветку, иногда совершая безумные, словно отрицавшие силу притяжения, прыжки с дерева на дерево. Приземлившись, белки продолжали прыгать, словно вовсе не продемонстрировали только что чудеса равновесия и устойчивости. Я мог наблюдать за ними весь день. Белки понравились мне не меньше, чем Джипу, но это была совершенно другая любовь.

Мы вышли из города и оказались в сельской местности. Во-первых, я понял это по деревьям. Высокие и густые деревья росли над старой дорогой, полностью покрытой мхом и травой. Как я уже говорил, на островах нет настоящих деревьев, а те немногие, что выживали под ветром, были чахлыми и низкими. На одном из холмов Норт-Уиста росли корявые сосны, но деревья напоминали темный спутанный клубок, поэтому я туда не ходил.

Идти под настоящими лиственными деревьями было чем-то новым для меня. В тот первый день это привело меня в восторг. После жизни на свежем воздухе под серым и голубым небом я оказался под крышей из зелени самых разных оттенков. Цвета и их яркость отличались не только потому, что здесь росли разные деревья. Солнечный свет, проходивший сквозь крону, окрашивал некоторые листья в ярко-изумрудный, очерчивая темную массу листьев в тени. Деревья на том участке дороги были высокими, широкими и старыми. Их ветки поддерживали густую крону, которая сдерживала более молодое поколение, пытающееся пробиться сквозь старый асфальт под мхом и травой. Словно в доказательство этому, через пару миль я увидел два огромных дерева, поникших над дорогой. Новое дерево, росшее под ними там, где падал свет, уже обогнало другие деревца, растущие в тени. Корни упавших деревьев вырвали огромные пласты земли. Изучив их, я понял, что под землей скрывалась огромная система корней размером с крону.

Деревья удивительны.

Кролики вырыли норы в свежей земле, и Джип поймал двух, прежде чем я убедил его идти рядом. Мне хотелось пройти как можно больше миль до заката, поэтому я выпотрошил кроликов и подвесил их к рюкзаку, чтобы освежевать позже.

«Хороший пес, – сказал я. – Теперь у нас есть ужин».

У многих домов, мимо которых мы проходили, сохранились лишь стены без крыши. Они заросли дикой ежевикой или обрушились из-за деревьев, пустивших корни десятки лет назад. Но были здесь и другие дома, которые время пощадило, по крайней мере, если не присматриваться. Дома из камня сохранились лучше кирпичных, но кирпичные дома оказались прочнее зданий из балок, покрытых пластиком. Стены последних давно отсырели, и местами остатки пластикового покрытия развевались на ветру, словно белые флаги. Я помню, как дорога ненадолго вышла из чащи деревьев, и я увидел свое отражение в длинной стеклянной стене здания, где люди покупали бензин или заряжали машины. Было очень странно видеть себя таким маленьким на фоне огромного пейзажа. Конечно, я уже видел свое отражение в зеркалах и окнах домов, но это было самое большое окно в моей жизни. В этом отражении я терялся на фоне деревьев, растущих вокруг меня. Был только я, мой рюкзак и лук, а вокруг лишь деревья, уходящие ввысь, заросли ежевики и кустарников. Мир казался огромным. Я – крошечным. Джип выглядел еще меньше, но казалось, он принадлежал дикой природе больше, чем я. Размер отражения был неправильным, слишком большим и маленьким одновременно. Я не был похож на себя, а скорее напоминал персонажа истории. Я подумал, не похоже ли это на просмотр фильма или телевизора – маленький человечек в огромном экране. Папа рассказывал, как люди собирались в темноте с другими людьми и смотрели долгий фильм на огромном экране перед ними. Ты точно ходил в кино. Интересно, что бы ты подумал обо мне и Джипе.

Еще в той прозрачной стеклянной стене я увидел, что одна моя рука была значительно краснее другой.

Неудивительно, ведь она чесалась сильнее. Порезы, оставленные сетью, так и не зажили, соляные нарывы до сих пор не прошли. Мне хотелось продолжить путь, но я знал, что должен позаботиться о себе, пока раны не воспалились, поэтому я зашел на автозаправку. Там стоял прогнивший корпус машины, проржавевший до основания. Как и во многих старых автомобилях на островах, оси, колеса и моторный отсек сохранились лучше всего. Я снял рюкзак, достал аптечку и разложил ее содержимое на моторном блоке.

У вас было то, что папа называет «циллинами»: антибиотики, чудом останавливающие заражение и инфекцию. Все сохранившиеся «циллины» были произведены задолго до гибели мира. Даже те, которые были упакованы в пакеты из фольги, защищавшей их от влаги, не могли избежать влияния времени. Иногда в своих экспедициях мы находим старые таблетки, но они почти не действуют. К счастью, папа научился делать лекарства у своей мамы, которая, по его словам, была потрясающим лекарем. Каждый из нас хранит в своем рюкзаке набор лекарств. Взяв в руки аптечку, я немного затосковал по дому, потому что все в ней было сделано папой, Фёргом или Бар. Я помнил, как Джой кипятила найденную в старом доме хлопковую простыню, чтобы сделать из нее бинты. Как я собирал мед в маленькую герметичную баночку. Как Фёрг выкладывал мазь из окопника в тюбик, в котором когда-то хранилась коричневая паста для полировки обуви, а я помогал ему собирать эти фиолетовые цветы в мешочки, сшитые из старых наволочек. Бар прочитала в книге о растениях, что название этого цветка также означает «вылечить всех» или «сердце земли». Я открыл баночку, вдохнул аромат и подумал, что в тот момент я находился очень далеко от сердца своей земли. Затем я закрыл ее и промыл руку питьевой водой из фляги. Когда кожа подсохла на ветру, я обработал посиневшие участки кожи медом. Под кожей словно вспыхнуло пламя, и я понял, что должен был сделать это еще два дня назад. Да, я был гораздо большим дураком, чем думал.

Я наложил бинт, и мы с Джипом продолжили путь. Конечно, теперь, когда я сделал все необходимое, рука продолжала отвлекать меня. Она чесалась и пульсировала. Среди других лекарств в моей аптечке, например, мази из окопника и кровоостанавливающей травы, был молотый красный перец, который Бар выращивала под стеклом. Я решил, что если мне не станет лучше к вечеру, то я сделаю мазь с перцем и нанесу ее на раны. Она нещадно щипала, но всегда останавливала заражение, особенно если смешать ее с порошком из чеснока, который Бар тоже выращивала, но его у меня с собой не оказалось. Однажды дочка Льюисменов спрыгнула со скалы на желтый песок Лускентайра и порезала ногу о морской черенок. Все закончилось очень плохо. Заражение было ужасным, инфекция распространялась все выше, и в какой-то момент семья решила отрезать ногу, чтобы спасти девочку, но поскольку отрезать ступню дочери – ужасная вещь, они отказались от этой идеи, и инфекция охватила лодыжку. В итоге родители отрезали девочке ногу по колено, но на следующий день она не проснулась. До конца света вы легко побеждали инфекцию, но оказалось, что ей лишь нужно пережить вас. Она дождалась, пока заводы по производству лекарств закроются из-за нехватки работников, а затем вернулась.

Я знал, что был сильным, и не слишком переживал из-за руки, зато меня беспокоила ссадина на затылке. Она казалась ерундой, но раздражала меня, словно соринка в обуви.

Прежде чем продолжить путь, я поднял с земли горсть камешков и положил их в правый карман. Затем я попытался считать свои шаги. Этому нас научил папа на длинных пляжах Саут-Уиста. Он рассказал, что километр называется кликом, и если ты посчитаешь, сколько в нем твоих шагов, то сможешь определить, какой путь проделал за день. Или можно воспользоваться картой: если ты знаешь, в каком направлении идешь и сколько прошел, ты всегда будешь знать свое местонахождение. Такова теория. Я не сразу понял, что тестирую ее. Я просто пытался считать до тысячи трехсот пятидесяти – столько шагов в моем клике. Но вокруг было много нового, и мне приходилось быть внимательным, чтобы не сбиться со счета. Для этого каждый раз, как я отсчитывал нужную цифру, я перекладывал камешек из правого кармана в левый.

В тот первый день я прошел двадцать пять камешков. Я помню это, потому что число было круглым. Я прошел это расстояние по заросшей дороге, потому что она вела практически в том направлении, которое я определил на башне с помощью стеклянных бутылок и оранжевого огонька. Поскольку я знал, что не увижу этот огонек с уровня земли, я отметил ближайший ориентир, который лежал на той линии. Он напоминал маленькую острую иглу, но, приблизившись, я увидел, что она возвышалась над местностью. Игла оказалась церковным шпилем. Из всех церковных шпилей, которые я когда-то видел, этот был самым высоким и острым. Его кончик словно царапал небо крошечным покосившимся крестом. Подойдя ближе, я увидел, что церковь находилась в центре бывшего города. Теперь, когда я пишу это, я понимаю, что не вижу разницы между городом и деревней, кроме той, что первое гораздо больше второго. Наверное, будь у меня словарь, я бы проверил значение этих слов. Но я не взял с собой книг. Если это место официально считалось городом, оно было определенно больше городка, который я покинул утром. Огонь почти не тронул его. Или пожары здесь были так давно, что зелень скрыла ожоги и пепел. Но это не означало, что город уцелел. Он почти слился с природой. Как я уже говорил, природа обрушит дом, если дать ей немного времени. Дождь проникнет внутрь, зимний холод превратит воду в лед, лед покроет коркой трещины в стенах, а потом весной прорастут семена, и останется лишь дождаться, пока корни растений не сдвинут стены и крышу, чтобы позволить новым семенам, дождю и льду разрушить здание. Это происходило везде – на материке и на островах.

Я не знаю, расстроился бы ты, узнав, что природа уверенно отвоевывает мир, который ты и твои предки когда-то приручили. Скорее всего да, особенно когда я вижу все чудеса, построенные твоим поколением. Я видел вещи, которые не смог бы представить даже после того, как рассмотрел картинки в старых выцветших книгах. Я побывал в зданиях, строительство которых казалось мне чем-то невозможным. Я не знаю, как человек смог поднять столько камня в воздух и возвести конструкцию, которая проживет столько лет. Я говорю не только про здания, но и про мосты с тоннелями. Меня по-прежнему восхищает человеческая сила и ум. Сила и ум, которые были повседневностью для тебя. Но на самом деле здания ничем не отличаются от деревьев. Или от людей. В итоге они упадут и исчезнут.

Я вошел в город, и руины зданий возвышались и смыкались надо мной, чем ближе я подходил к церкви. Мне понадобилось два камешка, чтобы добраться до цели. Животные оставили цепочки следов под травой и кустарниками, скрывающими старые улицы города. В грязи и перегное виднелись следы лап вроде заячьих, но крупнее. Еще я увидел следы копыт, и это удивило меня. Я не должен был удивляться, потому что на островах жили пони, но почему-то я не подумал, что они могли жить и на материке. Повернув за угол, я столкнулся с лисой. По размеру она напоминала Джипа, и ее мех был насыщенного оранжевого цвета с белой отметиной на груди и кончике хвоста. Она смотрела на меня без удивления и с тем огромным спокойствием, которое зверь проявляет, готовясь убежать в удачный момент.

Лиса стояла у подножия огромного холма, в который превратился верхний этаж обрушившегося здания. Все этажи были бетонными и без стен. Наверное, в этом месте люди оставляли свои машины. Но теперь этажи обрушились друг на друга и напоминали неровную кучу овсяных лепешек. Серый бетон был разделен выцветшими желтыми линиями на отсеки размером с машину. Лиса развернулась и бросилась по ним вверх, как по огромной лестнице, спасаясь от Джипа. Она исчезла за дверью с бледной вывеской «ВЫХОД» на вершине холма, и Джип бросился за ней, но я резко свистнул. Он тут же остановился, с укором посмотрел на меня, пометил дверь и спустился.

Мне очень хотелось повикинговать в огромных зданиях, мимо которых мы проходили, но у меня было с собой все необходимое, и мне не хотелось отвлекаться от плана. На самом деле я отчаянно хотел отвлечься и исследовать новую территорию. Но еще больше мне хотелось вернуть свою собаку. Я подсчитал, сколько должен пройти от башни до другого побережья, где, судя по отметкам на карте, находился дом Брэнда. Если я буду проходить по тридцать кликов в день, то окажусь на месте через десять-двенадцать дней. Двенадцать дней не слишком много. Я убедил себя, что успею повикинговать на обратном пути. Когда верну Джесс. Я верил, что Брэнд отправился прямиком домой, ведь его лодка была нагружена вещами, которые он подобрал в своих приключениях. Конечно, я не знал, как спасти Джесс, но я был уверен, что придумаю план по ходу дела. В этом плане была тысяча ошибок – во многом потому, что я строил маршрут по украденной карте и возлагал все надежды на паутину карандашных линий, исходящих от той точки на восточном побережье.

Так что никакого викингования. Раз я собирался следовать плану, мне следовало проигнорировать церковь и пройти еще пять камешков, прежде чем разбить лагерь. Но я устал. Тот день деревьев и заросших зданий таил в себе столько нового, что от увиденного у меня кружилась голова. Я решил, что наверстаю путь завтра, и убедился в своем решении, поднявшись на башню церкви и найдя следующий ориентир с помощью компаса.

Найти церковь было легко, хотя мне пришлось пробираться сквозь лабиринт улиц. Дома из красного кирпича скрывались за густыми зарослями ежевики, перекрывшими проходы. Я обнаружил, что церковь стояла на возвышении. Растущие внизу деревья, словно река, уходили в обе стороны. Настоящая река сияла в лучах солнечного света между деревьями. Тогда я еще не знал, что река из деревьев на самом деле была старыми железнодорожными путями. Верхушки деревьев находились на одном уровне со мной, потому что растения росли в углублениях от рельсов. Железнодорожные ветки зарастали зеленью быстрее, чем обычные дороги, – возможно потому, что рельсы шли по свободно разбросанному щебню, а не по жесткому полотну асфальта. Я обнаружил, что, если следовать старой карте, быстрее будет идти вдоль рельсов, чем пробираться сквозь подлесок, которым поросли пути. Растений было так много, что теперь железные дороги можно переименовать в зеленые.

Двери церкви были закрыты, или их заклинило. Древесина, из которой они были сделаны, со временем не сгнила, а стала жестче. Железная ограда вокруг церкви превратилась в неровную и недружелюбную баррикаду, а каменный двор зарос сорняками и деревьями. Но окна выглядели целыми – по крайней мере те, до которых я мог дотянуться. Большое круглое окно в конце церкви напоминало огромный каменный цветок с разноцветными стеклышками. Некоторые были выбиты, но это никак не помогло мне пробраться внутрь.

Я собирался сдаться, но Джип погнался за очередной жертвой и скрылся под аркой, поддерживающей башню. Когда я последовал за звуком его восторженного лая, то обнаружил, что он загнал крысу в здание через неприметную дверь. Дверь была заперта, но водосточная труба, пролегавшая над ней, обрушилась, и вода годами скапливалась в яме под башней. Нижняя часть двери сгнила, и там образовалась небольшая дыра, через которую Джип пробрался в церковь. Я разломал дыру, пока она не стала размером с меня, и вошел вслед за псом.

Внутри было чудесно и ужасно одновременно. Окна, казавшиеся серыми снаружи, источали свет и яркие краски в зале с высоким потолком. Стекло было разрисовано яркими изображениями бородатых мужчин в робах и женщин с платками на головах, смотрящих в небо и держащих на руках детей. Потолок представлял собой сложную систему деревянных опор, на каждой из которых размещались статуи бородатых мужчин. Давным-давно я прочитал детскую Библию со всеми важными историями, поэтому я догадался, что большинство нарисованных женщин были Марией, потому что лица их были одинаковые, а отличались они только цветом платков, одеяний и вещами в руках. Кто-то держал детей, кто-то – более странные штуки, например, колеса и факелы. Все бородатые мужчины не могли быть Иисусом, но я знал, что обнаженные и прикованные к крестам были им. Статуи размещались не только на опорах крыши. Они были повсюду, большие и маленькие, свободно стояли или свисали со стен. В церкви Айоны была одна или две статуи, но здесь… здесь была настоящая толпа. Это было самое переполненное безмолвное место, в котором я когда-то бывал. Меня охватило ужасное чувство, будто все статуи ждали, пока я или кто-то другой нарушит их спокойствие.

Одна часть церкви сохранилась почти в первозданном виде, но вторая представляла собой джунгли из длинных металлических труб. Наверное, это был развалившийся церковный орга2н. Я читал, что люди приходили в церковь с соседями или в одиночестве, чтобы поговорить с богом. Это место не выглядело подходящим для разговора с богом. Слишком много боли было в статуях, слишком много упоения в их чертах. Упоение кажется мне подходящим словом, если оно означает наслаждение. Казалось, скульптору действительно нравилась боль от распятия на кресте. Возможно, это не его вина, и вся причина кроется в моем невежестве. Возможно, в любви к боли был смысл, если веришь во что-то невидимое вроде бога. Но я чувствовал себя… оторванным от смысла этого наслаждения. Словно кто-то делился историей, начало которой я прослушал. Возможно, мне стоило прочитать взрослую Библию, чтобы понять смысл, но когда я вырос, у нас не осталось времени на богов. Исчезло время, боги, люди. Теперь боги – всего лишь истории. Бар говорила, что они всегда были ими: важными историями для тех, кто хотел, чтобы за их жизнь нес ответственность кто-то другой.

Мы с Бар читали разные книги. Она любила идеи, а не истории, практичные книги о том, как что-то создавать или выращивать. Это никогда не интересовало меня так сильно, как выдуманные книги о людях. Но мне нравился образ мышления Бар.

Я нашел маленькую дверь, ведущую в башню. В замкнутом пространстве у меня слегка перехватило дух, и в горле что-то сжалось, пока я поднимался наверх. Меня охватило странное чувство, будто я вот-вот зайду в тупик. Я не знал, как выберусь из этой узкой каменной спирали, если дверь внизу захлопнется, а наверху не откроется. Я окажусь в ловушке, как жук в бутылке. Мой спокойный разум знал, что дверь внизу не сможет захлопнуться, потому что ветер не проберется внутрь. Мир опустел, и людей, которые могли ее закрыть, не было. Но мой трусливый разум мыслил иначе. Дверь наверху открылась, хотя мне пришлось сломать одну из петель. Я оказался на каменной платформе, которая огибала основание шпиля. Посмотрев наверх, я увидел покосившийся крест и почувствовал огромный вес камней, опасно балансирующих над головой. Ты когда-нибудь стоял у края скалы, чувствуя жуткое, но непреодолимое желание прыгнуть вниз? Казалось, масса этих каменных блоков собиралась сделать что-то подобное.

«Стой здесь, – словно говорили камни. – Не шевелись. Или мы в любой момент раздавим тебя».

Я сверился с компасом. Вдалеке на возвышенности виднелся горный перевал с бледным холмом позади него. Если держать вершину холма по правую сторону перевала, как оружейный прицел, я построю верный маршрут. Я достал карту и нарисовал очертания на пустом клочке моря, чтобы не забыть. Затем я спустился обратно в церковь. Мне хотелось переночевать здесь, но меня пугало такое количество глаз, смотрящих на меня. Глаза не были человеческими и принадлежали статуям, но меня пугали их черты. Не то что леди в желтом платье. Но я забегаю вперед. Я присел на алтарь и поделился сушеным мясом и овсяной лепешкой с Джипом. Сидя там и разглядывая церковь, я понял, что точно так же на моем месте когда-то стоял священник перед рядами живых людей. Я попытался представить шум, который когда-то издавали металлические трубы, теперь лежавшие в другом конце зала, словно огромные соломинки. Но у меня не получилось, и когда я вышел из церкви, самым ярким воспоминанием были не статуи и жестокая пытка, которой они мрачно наслаждались, а яркие краски стеклянных окон вокруг. Они остались в моей памяти, словно драгоценные камни.

Леди в желтом платье жила в греческом храме на вымощенной камнем площади в центре города. Конечно, это был не настоящий греческий храм, но он напоминал более темную версию белого здания с картинок из книги мифов, которую мы с Джой читали много лет назад у костра. Возможно, в нем жил Зевс или Афина. В этом храме были такие же колонны, поддерживающие большой каменный треугольник – портик, – за которым находились двери и окна. Окна были закрыты ставнями, возможно, чтобы защитить стекло. Я долго разглядывал буквы, высеченные в камне в верхней части задания. По-моему, там было написано: «ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВА И НАУКИ».

Двери были приоткрыты, и я вошел вслед за Джипом. Внутри оказались другие двери, стеклянные. Они не пропускали непогоду и диких зверей. Я с трудом распахнул их и зашел внутрь. Верхние окна не были закрыты ставнями, поэтому я поднялся по лестнице. Здание оказалось музеем. Я понял это, прочитав таблички на стенах. Но экспонатов не осталось, кроме одного в большой и пустынной комнате. Там стояло кресло, а напротив была леди в желтом платье, смотревшая прямо на меня. Я называю ее леди, потому что леди звучит более красиво, чем женщина. У нее было потрясающее платье ярко-желтого цвета с черными вставками по краям, длинное и роскошное. В таком платье нельзя заниматься чем-то полезным. Оно бы лишь путалось в ногах. Зато в нем было хорошо отдыхать и смотреть на людей. Именно этим леди в желтом платье и занималась. Хотя она была всего лишь картиной, в ее глазах было больше жизни, чем в глазах всех Иисусов и Марий в церкви, вместе взятых. Я знал, что она видит меня так же ясно, как когда-то ее видел художник. Она смотрела на тебя, и ты чувствовал… связь. Возможно, связь не с ней, а с жизнью. Именно это уловил художник. Ему нравилась ее жизнь. Или жизнь в целом. Я сел в кресло и поднял голову.

«Здравствуйте, – произнес я. – Меня зовут Гриз».

И я рассмеялся, потому что говорил с картиной. Казалось, леди тоже смеялась над этим, хотя и не могла говорить. Мысль о том, чтобы спать в окружении смотрящих на тебя скульптур, казалась невыносимой, но я решил, что переночевать в присутствии леди в желтом платье – это совсем другое.

Очевидно, не мне одному понравилась ее компания и взгляд, потому что кресло стояло напротив картины. Наверное, кто-то из последних беби-бастеров приходил взглянуть на юное лицо после того, как юных лиц не осталось, все умерли или состарились. Жить без подрастающего поколения очень печально. Люди приходили в музей, чтобы посидеть в кресле и снова прикоснуться к этому обломку жизни. Я бросил спальный мешок на пол и спустился, чтобы заняться кроликами.

На нижнем этаже мое внимание привлекла комната с вывеской «МУЗЕЙНЫЙ МАГАЗИН». Хотя, судя по беспорядку и пыли, кто-то разграбил это место много лет назад, здесь остались интересные вещицы. В основном книги, а еще карандаши и маленькая медная точилка с острым стальным лезвием, которые я решил взять. Книги об искусстве были старыми и слишком большими, чтобы забрать их с собой, но я нашел полку с книгами карманного размера – миниатюрными энциклопедиями о цветах, птицах, камнях и всем, что можно встретить во время прогулки. Я решил, что могу взять две книги, не перегрузив рюкзак. Разумеется, я выбрал энциклопедию под названием «Бесплатная еда». На ее обложке были изображены ягоды ежевики и малины. Быстрый осмотр показал, что это книга о пище, которую можно найти в природе, а не выращивать самостоятельно. Там было много очень хороших фотографий, которые помогут определить неядовитую еду. Если я собирался идти по суше, книга, рассказывающая, какие растения и ягоды на своем пути мне не следует есть, была настоящим подарком. Вторым и не менее полезным выбором стала книга под названием «Деревья». Она понравилась мне, ведь я только что открыл для себя мир с настоящими большими деревьями. Теперь я понимаю, что обе книги помогли мне. Но лишь одна спасла мне жизнь. И не та, о которой ты скорее всего подумал.

Я вышел на крыльцо со стопкой более тяжелых книг. Разведя костер меж массивных колонн, я сел рядом с Джипом и начал листать их, пока кролики готовились. Даже спустя век картинки не выцвели и оставались яркими. Я съел своего кролика горячим, а Джип подождал, пока его порция остынет, и отошел на ступеньки, чтобы расправиться с едой в одиночестве, которое он всегда ценил. Джесс была другой. Она ела быстро, но всегда смотрела на тебя и виляла хвостом, словно делясь весельем. Мысль о ней ранила меня. Я надеялся, что Брэнд хорошо кормит ее и что она в безопасности, где бы ни находилась. Но потом я вспомнил, как Брэнд приковал ее цепью к Саге. Нет, она не была в безопасности.

Пока Джип ел, я аккуратно снял бинт и осмотрел свою руку, пока не стемнело. Мне показалось, что раны выглядели немного лучше. Я обработал их медом и снова аккуратно забинтовал. Даже если я ошибался, по крайней мере, рука не выглядела хуже, а это уже что-то. Утром я собирался наполнить бутылки водой из реки, поэтому я выпил почти все, что осталось, сходил в туалет, любуясь закатом с вершины ступенек, и вернулся в музей, чтобы лечь спать.

Наверное, ты подумал, что мы ложились спать слишком рано. Но ритм твоего дня диктовало электричество, а не солнце. В тот день я много прошел. У меня болели ноги, рука по-прежнему пульсировала, а лямка рюкзака натерла мозоль на плече. Я закрыл двери комнаты, разложил спальный мешок напротив леди в желтом платье и лег. Джип обошел углы, не теряя надежды встретить крысу, и устроился рядом со мной. Я посмотрел в глаза нарисованной леди и попытался представить, какой была ее жизнь. В ее лице были доброта, ум и даже чувство юмора, но я не знал, догадывалась ли она, что станет с картиной. Мечтала ли она, что ее уверенный взгляд переживет многих пра-пра-пра-правнуков и в итоге встретится со мной и Джипом на другой стороне конца света.

Я заснул, крепко и глубоко.

Но вскоре проснулся от низкого рычания Джипа.

Тебе бы не захотелось проснуться от такого звука. От него у меня по спине побежал холодок.

В абсолютной темноте я вытянул руку и почувствовал, что Джип замер в напряженной стойке. Шерсть на его загривке встала дыбом.

Я сел и достал нож.

Я по-прежнему держал руку на спине Джипа, убеждая его своим прикосновением, что все в порядке. Мне хотелось узнать, что его разбудило. Терьер перестал рычать, но шерсть на его спине по-прежнему торчала ежиком.

За окнами музея что-то двигалось. Я слышал шорох – никаких конкретных звуков шагов или дыхания, просто шум от движения, слабый и едва заметный, скорее похожий на колебания воздуха, чем на настоящий звук. Но он был громче звуков, издаваемых крысой или белкой. Я медленно подошел к окну и выглянул, но угол был слишком крутым, и я бы ничего не увидел, даже если бы стоял ясный день. Я лишь почувствовал, что кто-то движется к входным дверям. Которые не были заперты.

Я как можно тише взял лук и стрелы, и мы с Джипом вышли к лестнице. Я велел ему держаться рядом. Этой команде он научился с тех пор, как мы вместе начали ходить на охоту на острове. В темноте я опустился на колено, и Джип сел рядом. Я машинально наложил стрелу на тетиву и подготовил остальные, чтобы при необходимости схватить их не глядя, а потом мы замерли, словно статуи, прислушиваясь к ночной тишине.

Существо (или человек – возможно, даже Брэнд, потому что в глубине души мне казалось, что он выследил нас) поднялось по ступенькам портика. Клянусь, я слышал, как оно что-то обнюхивало. Незваный гость обнаружил наш лагерь и скелеты съеденных кроликов. Раздался жуткий хруст раздробленных костей, а потом стало тихо. Спустя какое-то время снова послышался шум, теперь уже ближе к входным дверям, после чего последовала тишина, такая долгая, что мне пришлось сменить колено, потому что ноги начали неметь. Я начал думать, не померещилось ли нам все это, и расслабился настолько, что сел на верхнюю ступеньку лестницы, дав отдых коленям.

Затем раздался громкий удар и скрип, словно существо толкнуло дверь. Джип, шерсть которого снова встала дыбом, шагнул вперед с тихим предупреждающим рычанием. Я поднял лук, готовясь встретить чужака.

Но ничего не произошло.

Вдалеке заухала птица. Хотя я никогда не слышал этих звуков раньше, я безошибочно понял, что это сова. Затем снова стало тихо.

Я не помню, как расслабился, но помню, что спустя очень долгое время Джип наконец успокоился и сел. И уж точно я не помню, как заснул в такой неудобной позе.

Я проснулся от солнечных лучей, бьющих прямо в глаза. Шея болела, ведь я заснул, прижавшись спиной к стене, скрючившись и сложившись пополам.

Я решил проверить территорию, прежде чем выпустить Джипа, но стоило мне приоткрыть внутреннюю стеклянную дверь, как он проскользнул между моих ног, выбежал на крыльцо и начал метаться из стороны в сторону.

Я чувствовал себя очень глупо, высматривая ночного гостя из-за полуоткрытой двери с луком наготове.

Джип уверенно сновал по крыльцу, отчаянно пытаясь выследить запах незнакомого существа. Он исчез за углом и вернулся через несколько минут с гораздо более счастливым видом. Пометил угол музея, где мы слышали незнакомый шум ночью, и выбежал на середину площади, где, припав носом к земле, обнаружил огромную кучу свежих какашек. Они не были похожи на человеческие, что очень меня обрадовало, но все же я никогда таких не видел. Джипа не волновало, какому невиданному зверю они принадлежали. Он просто задрал лапу и пометил кучу.

Терьер выглядел довольным своей работой, и его поведение приободрило меня. С восходом солнца ночные страхи рассеялись. Если бы рука не чесалась и не болела, это было бы прекрасное начало дня.

Глава 15

Лихорадка

Я попрощался с леди в желтом платье и плотно закрыл все двери музея, чтобы непогода и животные не разрушили его раньше времени. Уже на достаточно большом расстоянии я обернулся и заметил, что с одной стороны крыши пробивались деревца, а значит, это время скоро наступит. Если бы «Добрая надежда» не сгорела, я бы взял леди с собой. Мне бы хотелось, чтобы Бар и Фёрг увидели ее глаза. Папа бы посчитал это странным чудачеством. Маме бы наверняка понравилась ее дружелюбная улыбка.

Мне не пришлось спускаться к реке, чтобы наполнить бутылки, потому что по ближайшей улице тек ручей с быстрой и прозрачной водой. Иногда, когда после долгого периода жары идет дождь, вода стекает на землю и не успевает впитаться, словно падает уже на влажную землю. Я набирал в бутылку осадки после грозы, которую видел на вершине башни.

Оставив город позади, мы снова оказались в сельской местности и теперь двигались к отдаленному перевалу в холмах. Земля то поднималась, то опускалась. Теперь мы шли не по старой железной дороге, а прямиком, хотя несколько камешков мы все-таки прошли вдоль рельсов.

Иногда, когда мы спускались в долину, я терял перевал из виду, но когда мы поднимались, он всегда появлялся перед нашими глазами. Я следовал более близким ориентирам, поэтому в то утро мы шли по курсу. В этих местах было мало лиственных деревьев. Открытые участки между ними, когда-то занятые сельскохозяйственными полями, поросли вереском, который чередовался с широкими полосами живой изгороди из кустарников. Из новой книги о деревьях я узнал, что здесь в основном росли боярышник, бук и орешник. В остальных местах все заросло ежевикой. Ежевики было столько, что мне пришлось надеть сапоги. Идти сквозь заросли было достаточно легко, потому что за многие годы звери проложили свои тропы, и хотя я машинально искал отпечаток ноги человека среди следов копыт и лап, я сомневался, что увижу его. Иногда мы проходили сквозь широкие полосы травы и папоротников, пестреющие мелкими кустарниками. Джипу нравились эти участки, потому что они давали возможность хорошо поохотиться на всех кроликов, о которых он только мечтал.

Он бросался за ними так стремительно, что я начал переживать, как бы он не навредил себе. Папа говорил, что иногда терьеры ведут себя очень глупо и могут загнать себя до смерти, но я слабо верил в это. Теперь, находясь вдали от дома, я понимаю, что папа был тревожным человеком. Он скрывал свои страхи за строгостью и приступами плохого настроения, которые вспыхивали без предупреждения, как бури посреди ясного неба. Переживания о том, что у терьеров может разорваться сердце, были вызваны страхом, пусть и страхом, о котором я ничего не знал. Возможно, папа просто боялся потерять ценную собаку. Но Джип принес трех кроликов, прежде чем устал и пошел рядом. Когда из куста утесника выпрыгнул заяц, терьер инстинктивно пробежал несколько шагов, но затем остановился и посмотрел на меня, виляя хвостом и высунув язык из пасти. Он, как и я, наслаждался теплыми солнечными лучами.

Стоял жаркий день, и к обеду, когда солнце вышло в зенит, боль от мозоли на плече стала невыносимой. В это время года созревают ягоды, и по пути я собирал ежевику. Мы остановились у небольшого пруда и решили отдохнуть под ивой. Я съел собранные ягоды и немного оставшегося сушеного мяса. Джип шумно попил из пруда, потревожив какое-то существо, которое прыгнуло в воду, а потом с шорохом скрылось в высокой траве на другом берегу. Джип посмотрел ему вслед, навострив уши, но быстро расслабился и ушел в тень ближайшего орешника.

Я осмотрел руку, которая, на мой взгляд, выглядела неплохо, и попытался понять, что можно сделать с причиняющей боль лямкой рюкзака. На некоторых кустах ежевики я видел клочки шерсти, и теперь жалел, что не сделал из них подушечку, чтобы распределить давление. Я решил сделать ее, как только мы продолжим путь. Шерсть на кустах означала, что поблизости паслись овцы, и я задумался, стоит ли убивать одну, если нам попадется стадо. Свежее мясо – это хорошо, и я наверняка смог бы прокоптить немного мяса на огне. Но здесь было много кроликов и ягод, и убийство такого большого зверя казалось расточительством. Я не собирался проводить на материке много времени и уж тем более не планировал делать запасы. Мне казалось, что я смогу прожить на подножном корме. Тогда я еще мало знал о голоде. В тот момент я шел быстро и налегке. Я не знал, что иногда лучше не торопиться. Иногда меня даже охватывало чувство вины за то, что я позволял себе отдыхать в тени деревьев с новой книгой в руках. Мне казалось, что я должен все время идти, пока не стемнеет.

Я помню в мельчайших деталях ту остановку у пруда. Вплоть до ярких стрекоз, порхавших над водой. Помню, как лежал на спине и смотрел на голубое небо сквозь бледно-зеленую крону ивы, думая, что вместо убийства овцы можно засушить мясо кроликов. Я помню, как мы продолжили путь к перевалу, но плохо помню следующие дни, потому что, как оказалось, моя рука вовсе не заживала.

Я шел как в тумане, считая шаги, перекладывая камешки из одного кармана в другой и отдыхая под деревьями. Мы проходили мимо домов, и их было много, но я не заходил внутрь. Я начал забывать перекладывать камешки, но не забывал при этом считать шаги. Я пил много воды и перестал разговаривать с Джипом. Наверное, меня лихорадило из-за руки. Я помню лишь то, что перевал в холмах оставался на месте и что я все время считал шаги. После очередного обеда я заснул под дубом и проснулся, весь дрожа. Было темно, и Джип лаял на меня. Я забрался в спальный мешок и остался там. Несколько дней подряд я спал и вылезал из мешка только, чтобы справить нужду. Меня била дрожь. Когда еда закончилась, я проглотил последние овсяные лепешки и лег, думая, какой глупой будет моя смерть. Джип всегда находился рядом, согревая меня по ночам и поддерживая своим присутствием днем. Он исчезал и возвращался с кроликами, но у меня не было сил разжечь костер, поэтому я молча наблюдал, как он их съедал.

Я не знаю, сколько дней проболел, но помню, что в какой-то момент решил, что пора идти. Я подполз к краю реки, чтобы наполнить бутылку водой, и тогда все звуки в мире словно остановились.

Птицы притихли, и казалось, что даже ветерок замедлился, потому что листья над головой перестали шуршать. Я повернулся к Джипу и увидел, что он тоже замер и смотрит на деревья на противоположном берегу. Волоски на обратной стороне моей шеи встали дыбом. Я ничего не увидел, и постепенно мир ожил, но в то мгновенье я был уверен, что на меня кто-то смотрел. И смотрел недружелюбно. Хотя лихорадка по-прежнему не прошла, и меня стошнило выпитой водой, мысль о том, чтобы оставаться здесь, казалась невыносимой. Я добрел до своего мешка и первым делом подготовил лук и стрелу. Не спуская глаз с леса на противоположном берегу, я сложил вещи и медленно направился в заросли вереска. Голова трещала, и все суставы в теле скрипели. Каждый шаг давался с трудом и причинял огромную боль. Несмотря на это, чувство, которое я испытал в то мгновенье у воды, было таким пронзительным, что мне хотелось уйти как можно быстрее.

Возможно, там ничего не было. Возможно, всему виной воспоминания об огромном таинственном звере, который подобрался к музею ночью. А может, на меня действительно кто-то смотрел – как на добычу, как я смотрю на кроликов и оленей. Или овец.

Больной, дрожащий и спотыкающийся я шел весь день, с луком и стрелой наготове. Когда с наступлением сумерек я наконец остановился, моя рука застыла положении для выстрела, и мне пришлось долго разминать ее, чтобы она снова ожила.

Я остановился в доме. Мне хотелось ощутить безопасность стен и дверей. Дом был кирпичным и двухэтажным, с целой крышей. Он находился рядом с большим прудом посреди леса, возникшего на месте бывшего сада. Я пролез через разбитое окно на первый этаж и огляделся. Деревья росли так близко к стенам, что касались ветвями уцелевшего стекла, делая помещение мрачным и замкнутым. Лестница хорошо сохранилась, и я осторожно поднялся на более светлый верхний этаж. Там было две комнаты и ванная с камином. Как ни странно, в спальнях каминов не было. Я чувствовал себя ужасно и понимал, что идти днями напролет было ошибкой. Я не мог унять дрожь. Наверное, Джип почуял неладное, потому что не бросился по привычке на поиски крыс. Он стоял рядом и смотрел на меня.

«Спать, – сказал я. – Мне просто нужно поспать. И согреться. Я замерз».

День был теплым, но от холода у меня стучали зубы. Я сломал несколько стульев и разжег камин в ванной. Дымоход был целым, и огонь быстро занялся. Я сходил в спальни, вынул ящики из комодов и разломал их, сложив получившиеся дрова у решетки камина. В доме с двумя спальнями я разложил спальный мешок на полу ванной комнаты. Я бы немедленно заснул, но тот факт, что раненая рука перестала чесаться, не выходил у меня из головы. Я переживал, что инфекция отравила руку настолько, что начала поражать нервы. Возможно, я проделал такой большой путь, чтобы превратиться в очередную кучку костей и лохмотьев на полу дома, который никто никогда не посетит. Забытый, вдали от близких и моря.

Я сел и заставил себя снять бинт, с грустью осознав, что не менял его уже несколько дней. Я ожидал увидеть почерневшую плоть и гниль, но на самом деле мед сделал свое дело. Нужно было прокипятить бинт, прежде чем снова закрыть рану, и пока я обдумывал, есть ли у меня силы на это, я сделал единственное, на что был способен.

Я заснул. Я не помню ничего, кроме своего пробуждения. Было светло, у меня пересохло во рту, и в комнате стоял ужасный запах. Спустя несколько секунд я понял, что запах исходил от меня. Во сне я наложил в штаны. Хотя об этом знал только Джип, мне было очень стыдно. Он подошел ко мне и лизнул в щеку, словно говоря, что ему все равно и что он рад моему пробуждению. Затем терьер выбежал из дома – наверное, на охоту.

Я выпил всю воду из бутылки и резко поднялся, из-за чего меня едва не стошнило. Ноги сгибались в неправильных направлениях, и комната тревожно качалась, пока я пытался идти. Я разделся и спустился вниз, держась рукой за стену. Вылез через окно и медленно побрел к пруду. Его питал небольшой ручей, спускающийся с холма, а значит, вода не была стоячей. Я снова попил и приступил к стирке. Я без конца тер и полоскал одежду, и это заняло немало времени, но я справился. Еще одной причиной вони был пот, который впитался в мою одежду, пока я лежал в лихорадке. И, конечно, от меня тоже плохо пахло. Развесив одежду на кустах, я снова вошел в пруд, окунулся и начал тереть свою кожу и волосы. Вода была ледяной, но я никогда не купался в теплой воде, поэтому боль и покалывание были знакомыми и немного успокаивающими ощущениями. Я перевернулся на спину и доплыл до середины пруда, где остался лежать на поверхности, разглядывая небо. Меня охватило то радостное чувство, которое испытываешь, когда болеешь так сильно, что забываешь, каково быть здоровым. Я еще не окреп и не выздоровел до конца, но худшее было позади. Я шел на поправку, как говорил папа.

Я смотрю, ты пошел на поправку. Сегодня можешь работать с нами.

Становилось прохладнее, и солнце садилось. Лежа на поверхности воды, я понял, что проспал почти целые сутки. Скоро снова стемнеет.

Джип принес кролика и бросил его на берег с громким лаем, сообщая, что поймал его для меня.

Я выбрался из пруда, подобрал кролика и мокрую одежду и вернулся в дом. Сломал новую мебель и снова разжег камин в ванной. Я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы осмотреть дом. Так на кухне я нашел несколько кастрюль и хороший нож, а в ванной комнате изогнутую пластиковую коробочку с плоской крышкой и выцветшей надписью «МЫЛО ДЛЯ БРИТЬЯ ДОКТОРА ХАРРИСА АРЛИНГТОНА». Оно по-прежнему сохранило остатки запаха, чистого и резкого. Я решил вскипятить воду в кастрюле и постирать одежду с мылом. Крышка треснула у меня в руках, когда я открыл банку, но маленький кусочек мыла, завернутый в тряпку, по-прежнему со мной. Наверное, запаха не осталось, но иногда, когда я достаю его, мне кажется, что я чувствую его прежний аромат.

В ту ночь я постирал и развесил свою по-новому пахнущую одежду у камина. Отварил кролика с веточкой розмарина, которую отломил от куста, растущего рядом с домом. Я почти не почувствовал вкуса, но съел его целиком и заснул крепким сном, проснувшись один раз и увидев, что Джип лежит на пороге ванной и смотрит на лестницу. Он, как всегда, охранял меня. Успокоившись, я тихо похвалил его и снова заснул.

Наутро Джип исчез.

Глава 16

Подстрелить альбатроса

Я оделся и подождал его у пруда. Я свистел и звал Джипа до тех пор, пока у меня не заболело горло. Когда ожидание стало невыносимым, я оставил рюкзак, взял лук и отправился на серьезные поиски. Я исследовал тропинку, по которой мы пришли, затем вернулся и снова обошел дом. Снова свистел и кричал. Я много раз замирал, прислушиваясь к отдаленным звукам в лесу, убежденный, что в любой момент раздастся треск веток, и уставший, но счастливый Джип выбежит ко мне. Но этого не произошло. Я съел ягоды, когда вспомнил, что нужно поесть, но мне не хватило смелости отправиться на охоту за кроликом. Я не мог представить, как ужинаю в одиночестве.

Но мы с Джипом так и не нашли друг друга. Казалось, в тот день солнце село раньше, и меня ждала долгая ночь в доме без огня. Я не стал разжигать камин: боялся, что потрескивание дров заглушит звуки снаружи, в том числе возможные звуки раненой собаки. В глубине души я понимал, что вряд ли узнаю, куда ушел Джип. И почему. Возможно, он хотел вернуться ко мне, но по какой-то причине не мог. Я сказал себе, что неприятности случаются даже с терьерами. Половину ночи я провел в мыслях об этих неприятностях.

Я проснулся до рассвета и ждал, когда темное небо за окном начнет сереть, но первые проблески света принесли лишь короткий и депрессивный дождь, но не Джипа.

Физически я чувствовал себя сильнее, но еще никогда я не был так подавлен. Мне было так грустно и тревожно, что мысли путались так же, как от лихорадки. Когда дождь закончился, я сел на крыльце дома и слушал, как вода стекает с деревьев и мрачно стучит об окна. Я старался рассуждать трезво и практично. Я не знаю, правильно ли поступил, но я решил поискать Джипа еще один день – и потом продолжить путь.

В глубине души я понимал, что прождал бы его вечность, если бы действительно верил, что он вернется. Но я кружил не только вокруг леса и дома, печальная правда терзала меня: Джип никогда бы не ушел. Это противоречило его характеру, и хотя он мог охотиться всю ночь, он бы обязательно вернулся. И все же я несколько часов бродил по лесу, заглядывал в кроличьи норы и прислушивался на случай, если Джип попал в туннель, из которого нельзя выбраться. Я видел, какие норы он выкапывал в песке на островах, решив, что в конце прячется кролик, – по десять футов, а то и больше.

Осмотрев очередную нору, я поднял голову и увидел барсуков. Два зверя смотрели на меня из кустов крапивы. У них были легко узнаваемые белые морды с двумя широкими черными полосками, уходящими за уши. Впервые я увидел барсука в книге о крысе и кроте, которые отправились в далекое путешествие. Тот барсук был мудрым, закаленным и суровым, а еще хорошим другом, который всегда придет на помощь. Я не знал, были ли эти барсуки мудрыми, но они выглядели достаточно закаленными и суровыми. Несмотря на недружелюбный вид, их не особенно встревожило внезапное появление человека. А еще они оказались крупнее, чем я думал. Такие, как они, вполне могли дать сдачи терьеру вроде Джипа. Когда барсуки исчезли в траве, я подумал, не попал ли Джип в беду.

Я обнаружил труп в тот момент, когда решил бросить поиски. Я почти пропустил его, но краем глаза заметил мех и коричневую лапу под серо-зеленым стволом бука. Или, возможно, мне в глаза бросились геометрически ровные кости грудной клетки среди хаоса зелени. Я машинально повернул голову, чтобы посмотреть, что я почти пропустил. Мой желудок перевернулся, и в горле образовался комок.

Я долго стоял на месте, а потом понял, что ноги сами ведут меня к дереву, как бы я ни сопротивлялся.

Джип был не просто собакой: он был моим другом, моей семьей, моим братом.

Он точно не был этим свежим трупом лисы, лежавшей под деревом.

Облегчение было таким сильным, что у меня подкосились ноги, и я больно ударился о жесткий ковер из веток и шишек. Я ловил ртом воздух, словно давно не дышал. Возможно, так и произошло. С раннего детства, с тех пор как Джой исчезла под высокой скалой на острове, я всегда гордился тем, что не плакал в трудные минуты. Вряд ли я плакал теперь, но, возможно, со стороны мои судорожные всхлипывания были похожи на рыдания.

Я провел еще одну ночь в кирпичном доме, который возненавидел, потому что именно здесь я потерял свою вторую собаку. Я уселся на спальный мешок и стал читать книгу о деревьях в свете огня камина. Так я узнал, что нашел труп лисы под буком, а еще то, что маленькие буковые орехи в колючей кожуре можно есть. Больше ничего хорошего в тот вечер не произошло. Я снова плохо спал. Дул ветер, и деревья, медленно сдавливающие дом со всех сторон, шуршали и царапали окна. В ту ночь мне снились ходячие деревья и триффиды – существа из книги[9] о конце света, который отличался от того, что произошло в нашем мире. Твой мир погиб не из-за метеоритов, которые ослепили всех, и не из-за растений-убийц. Однажды Фёрг поделился теорией, которую услышал от Льюисменов: твои люди чем-то опрыскали растения, это вещество попало в тела людей, распространилось по миру и сделало всех бесплодными. Но мне эта теория кажется такой же фантастической, как и история о триффидах. Или кракенах. Это еще одна странная книга того же автора[10]. Возможно, если бы я ночевал на берегу моря, мне бы снились кракены. Но я ушел вглубь суши и давно не видел моря. Как мое тело болело от лихорадки, так и душа страдала из-за тоски по морю. Теперь мне кажется, что мой разум лихорадило от всего нового – не только мостов, церквей, башен и деревьев, но и огромных, безжалостных масштабов мира, в котором когда-то жили люди. Осознание этих размеров сдавливало мою голову, словно столярные тиски в мастерской папы.

Покинув кирпичный дом, я сделал кое-что плохое. Даже теперь мне стыдно, хотя я не знаю почему. Зато точно знаю, почему я это сделал. Я пожалел о своем поступке, когда обернулся и увидел столб черного дыма в воздухе. Но было слишком поздно. Я прошел четыре камешка, не оборачиваясь, потому что покидать место, в котором Джип был и мог однажды вернуться, было так сложно, что я боялся сломаться и побежать обратно, чтобы ждать его вечность. Перед уходом я разломал комод, поджег деревяшки и разложил их по комнате. Вылезая через окно в последний раз, я слышал, как пламя гудит сквозь потолок над моей головой.

Это была кремация. Погребальный костер. Похороны викингов. Конец. Прощальный сигнал в небе для оставшегося мира, чтобы почтить память собаки, а затем исчезнуть на ветру. Вот о чем я думал, когда шел к перевалу в холмах. Разумеется, я не плакал. Я понял всю низость своего поступка, лишь когда остановился и обернулся. Я возненавидел дом за то, что в нем произошло, но не подумал, что он приютил меня в тяжелое время. Я сжег его и дома зверей, которые жили в его стенах и под полами, гнезда птиц под крышей. Сжег теснившиеся деревья. Деревья, которые просто росли и не сделали ничего плохого. В том доме со мной приключилась беда, но винить его в этом было так же глупо, как ругать дождь за то, что он пошел. Это я поступил подло по отношению к дому. Я шел прочь, злясь на самого себя. Неприятное чувство, будто я навлек на себя несчастье, росло с каждым шагом.

Ты знаешь поэму о старом моряке[11]? Папа читал ее нам у костра зимой, и даже теперь у меня по коже бегут мурашки, когда я вспоминаю, как он рассказывал ее на разные голоса, описывал айсберги в полярном океане и другое море, теплое и спокойное, с морскими змеями и кораблями-призраками, которое поймало корабль в ловушку. Папа словно рассказывал о другой планете. Теперь я чувствовал себя героем этой поэмы. Старым моряком, затерявшимся на земле, правил которой я не знал до тех пор, пока не стало слишком поздно. Я никогда не понимал, зачем моряк убил альбатроса, который спас его. Я до сих пор не знаю, зачем я сжег дом, приютивший меня. Но я это сделал. И сделал нарочно, назло, просто потому что был испуган, растерян и расстроен. Мне не нужно было видеть яркое красное пламя под черным столбом дыма над кустами и прудом, чтобы понять, что я, как моряк из той поэмы, свершил адское дело.

Я убил альбатроса.

Глава 17

Несчастье

Я быстро шел прочь от осуждающего столба дыма, и в моей голове звучали ритмичные строки из поэмы о моряке. Если часто слушать, как кто-то читает ее вслух, слова намертво впечатываются в разум. Мне бы очень хотелось забыть их, но слова не выходили у меня из головы:

«Я дело адское свершил,

То было дело зла.

Я слышал: «птицу ты убил,

Что ветер принесла;

Несчастный, птицу ты убил,

Что ветер принесла»[12].

Что ж, подумал я. По крайней мере мне не нужен ветер, чтобы идти. Нужны лишь ноги.

И я наказал их, пройдя больше камешков в тот день, чем за два предыдущих. Я не жалел себя, чтобы отвлечься от душераздирающего вопроса: почему я отправился на бесполезные поиски одной собаки и потерял другую? Утопая в угрызениях совести и ненависти к себе, я шел в сумерках и затем в темноте, пока луна не скрылась за облаками. Тогда я решил переночевать под маленьким круглым мостом, служившим переходом над однопутной железной дорогой. Там было сухо, и место напоминало дом без стен по двум сторонам. Я крепко заснул и проснулся от пения птиц. Выйдя на солнечный свет, я почувствовал, что день будет хорошим. Это чувство не проходило до обеда и даже усилилось, когда я уловил легкий аромат древесного дыма, поднявшись на первый настоящий холм на своем пути от побережья. По направлению ветра я понял, что это не запах погребального костра Джипа. И еще я знал, что находился недалеко от точки, которую отметил целую вечность назад на смотровой площадке башни, источника далекого огонька на небе, искры надежды и загадки, которую мне так хотелось разгадать в момент гнева и уверенности. Пока я не потерял Джипа и не убил альбатроса.

Должно быть, частичка меня мыслила разумно и осторожно, потому что я поднялся на холм, держа лук наготове.

Пожар начался не по вине человека. Передо мной возникли такие же следы ожогов, как в вересковой пустоши на островах. Ветер разнес пламя по папоротникам и утесникам по той же особенной форме, похожей на язык. Я прошел холм от самой широкой точки до самой узкой, где начался пожар. Там я обнаружил несколько деревьев, растущих на пригорке под холмом и защищенных от ветра. Половина из них – те, которые росли с наветренной стороны – по-прежнему были зелеными. Остальные обуглились, и можно было легко увидеть, куда ударила молния, ставшая причиной пожара. Ствол одного дерева, которое возвышалось над остальными, раскололся на две части. Половинки отклонялись друг от друга, обнажая сгоревшую сердцевину. Это было ужасно – вид и мысль об ударе молнии, об электричестве, бьющем из неба. Тогда я посчитал увиденное очередным дурным предвестием. Тогда я еще не знал, что однажды почувствую себя как дерево, разбитое пополам ударом посреди чистого неба.

Следы ожогов, идущие от расколотого дерева, по-прежнему были свежими. Новые растения не успели вырасти. Запах был свежим и сильным. Но причиной пожара был не человек. Искра слабой надежды оказалась иллюзией, а приключения, в которые она меня заманила, принесли ненужные испытания. Из-за них я потерял Джипа.

Я сел на вершине холма и оглядел сельскую местность внизу. Я решил, что лучшим способом справиться с разочарованием будет изучить карту и попытаться понять, как далеко я зашел и сколько осталось идти до логова Брэнда. Я так и называл его – логово. Место, где воры и пираты хранят свою добычу. Странное слово, но в тот момент я еще не знал, каким был этот мир, ведь я видел так мало. Теперь я знаю. У меня было много времени на размышления. Я по-прежнему смотрел на мир сквозь призму книг о том, каким он был до своей гибели. Когда Бар отправлялась на рыбалку, она надевала старую пару солнцезащитных очков, которые меняли цвет воды. Они стирали отражения на поверхности и позволяли увидеть то, что было под водой. В отличие от этих очков прочитанные книги не помогали мне увидеть то, что скрывалось под поверхностью.

Карта была полезной штукой, но она все равно сбивала с толку. Я представлял свое местонахождение, хотя и не знал точно, сколько прошел: в дни лихорадки я забывал перекладывать камешки из одного кармана в другой.

Прежде чем разложить карту, я поднялся на самую высокую точку холма, где были высокогорные болота, и посмотрел вниз. Определив север, я выровнял карту в нужном направлении. Прижал края камнями, чтобы ее не унесло ветром, и очень долго пытался сопоставить места, так уверенно отмеченные на бумаге, с гораздо более размытыми местами, потревоженными временем и растительностью. Почти весь световой день ушел на то, чтобы проанализировать информацию, но даже засыпая я не был уверен, что все сделал правильно. Мой план был таков: пройти до неровной полосы деревьев примерно в пяти кликах отсюда и проверить, есть ли там важная дорога, отмеченная на карте буквой M. Путь по ней приведет меня в очень большой город в середине страны. Оттуда я собирался отправиться на восток в сторону побережья, следуя по старым дорогам и железнодорожной ветке. Так будет лучше, чем ориентироваться по перевалам в холмах. Тем более, что впереди не было никаких холмов.

Утром я проснулся и попытался найти взглядом Джипа, а потом вспомнил, что он больше не будет встречать меня по утрам. Я выпил немного воды, сверился с картой и отправился в путь. Желудок сообщил, что нуждается в подзаправке, а ноги не понимали, почему мы не можем отдохнуть еще несколько часов.

Спуск с холма вывел меня на дорогу M. Здесь росли высокие фиолетово-зеленые растения ростом с меня. Семенные коробочки с громким шуршанием разбрасывали повсюду семена, если задеть их. Поначалу я вздрагивал от неожиданности, но затем решил, что в этих звуках было что-то веселое, и даже сбил несколько головок ради этих взрывов.

Трава и мох покрывали землю, но я видел, что когда-то здесь могло проехать много машин. В середине проходило низкое ограждение из металлических и широких стальных кабелей. Зеленая дорога изгибалась меж фиолетовых берегов следующие несколько кликов, и я изредка сверялся с компасом, чтобы убедиться, что я иду верной дорогой.

Там же я увидел две странные и по-своему прекрасные вещи, прежде чем на меня свалился очередной кусочек альбатросовой удачи. Первая была настоящим чудом.

Проезжая часть дороги проходила по глубокой колее в высокогорье, и неожиданно перед моими глазами возник невероятный мост. Казалось, он был сделан из двух узких каменных – скорее всего бетонных – лент. По одной из них шла дорога, ведущая прямиком в расщелину, которая продолжала линию холма. Вторая лента поддерживала ее в головокружительной арке: она начиналась на правой стороне траншеи, едва касалась вершины и уходила влево. Очевидно, арка была очень прочной, раз выдержала любую непогоду за последний век, даже полтора, но она выглядела такой легкой и радостной, что скорее казалась чем-то живым, чем построенным. Она напоминала прыжок, сделанный из камня. Прыжок и балансирование. Интересно, понравился бы тебе этот мост? Или ты бы проехал мимо, не обратив внимания? Когда вокруг так много чудес, останавливался ли ты, чтобы разглядеть их?

Другая потрясающая вещь стояла на вершине моста и смотрела на меня. Это был черный бык. Или черная корова. Но, наверное, все-таки бык, потому что у него были короткие рога и массивные плечи. Бык не обратил на меня никакого внимания. Когда я прошел под мостом и обернулся, он не подошел к другой стороне, чтобы посмотреть мне вслед. Я еще никогда не видел быка или корову. Я не испугался, хотя не был уверен, что смогу убить быка из лука, если он решит напасть на меня. Самым большим животным в моей жизни был пони, а самым крупным зверем, на которого я когда-либо охотился, был олень. Бык выглядел широким и сильным. Казалось, ему стоило лишь напрячь мышцы, и стрелы отскочат от него. И даже если они не отскочат, между кожей и важными органами было слишком много мышц, чтобы стрела пронзила их. Я посмотрел на пустой мост позади меня и порадовался, что коровы и быки были травоядными. Было бы ужасно, если бы существо такого размера любило есть маленьких млекопитающих.

С другой стороны, существо такого размера кормило бы человека год, если его мясо засолить или закоптить. Убить и поймать зверя можно не только с помощью лука и стрел. Например, можно соорудить ловушку. Я думал об этом, пока шел. Но, наверное, у вселенной довольно извращенное чувство юмора – или она умеет выбрать нужный момент.

Потому что к концу дня в ловушке оказался я.

Все началось с голода. Ягодная диета казалась вполне терпимой, хотя ее не признавал мой желудок. По моим расчетам, до большого города оставалось полдня пути. Там я собирался свернуть с дороги M и пойти по железнодорожной ветке в сторону побережья. Я продвигался достаточно быстро, поэтому решил подстрелить парочку кроликов. Я дождался, пока дорога выйдет на плоскогорье, заросшее вереском. Когда-то здесь были поля. Затем я свернул с дороги и пошел параллельно ей, держа лук наготове. Я увидел кролика, который тут же убежал. Несколько белых хвостиков скрылись в зарослях до того, как я успел прицелиться. Дичи было много, поэтому мне не хотелось стрелять при первой возможности. Не стоило рисковать драгоценными стрелами, если не уверен, что попадешь в цель.

Я вышел с вересковой пустоши на маленький участок возле дороги M. Он был застроен одноэтажными зданиями, к которым вел мост, слишком узкий для машин. Он прогнулся в середине и обрушился на проезжую часть. Наверное, мост был пешеходным. Крыша защищала его от дождя, а сам он напоминал большую трубу. Огромный прямоугольный навес обрушился на проржавевшие коробки, в которых я узнал бензоколонки, – несколько таких было на Уисте. Рядом с одной из них стоял танк. Это был первый танк в моей жизни. Я узнал его по длинному оружейному стволу и гусеницам на колесах. Как военный танк оказался на автозаправке? Я залез на него и попытался открыть большие металлические люки, но они заржавели. Я спрыгнул вниз и замер, увидев лицо ребенка в оружейном стволе. Кто-то положил внутрь голову куклы. И снова я не знал зачем.

До появления танка путешественники останавливались здесь, чтобы перекусить и заправить машину, а потом продолжить путь по дороге M. Низкое здание пахло сыростью и землей. Я не доверял провисшей крыше, но через разбитые стеклянные стены были видны проржавевшие столы и стулья.

Выцветший пластиковый постер предлагал попробовать «Воппер».

Я не знаю, что такое «Воппер». Возможно, ты ел его. Надеюсь, тебе понравилось.

Голодный, я пошел вдоль дороги M, все еще надеясь встретить кроликов. Спустя несколько камешков я заметил что-то среди белых стволов берез и остановился. Там стоял олень. Он был меньше оленей на островах, с более светлой шкурой и короткими рожками. Я аккуратно снял рюкзак и достал две стрелы. Одну я заправил в ремень за спину, вторую приложил к тетиве.

Ветер дул мне в лицо, поэтому я знал, что зверь не почувствует моего запаха. Олень спокойно жевал траву между березами. Я шел медленно, не отрывая глаз от земли, чтобы не издавать шума и не спугнуть мою еду на следующую неделю. Олень зашевелился, и я решил, что упустил его, но он лишь перешел на другой участок поляны. Я осторожно вошел в березовый лес, пытаясь успокоить свое дыхание. Под деревьями росла высокая трава, кусты ежевики и вьющиеся растения, поднимавшиеся над серебристыми листьями, словно грозовые тучи.

Оленя с его бледной шкурой было несложно разглядеть. Он не догадывался, как близко я подошел. Я медленно поднял лук, мысленно извинился перед зверем и поблагодарил его. Фёрг научил меня этому, когда вместе с Бар впервые взял на охоту. Эти слова успокаивали дыхание и приносили удачу. Затем я выпустил стрелу.

Я редко промахиваюсь. Олень стоял близко, повернувшись ко мне боком. Стрела вонзилась ровно в цель – место над плечом. Зверь инстинктивно шагнул вперед и упал. Я бросил лук и вторую стрелу и бросился к оленю с ножом на случай, если стрела попала в легкое и он нуждался в милосердии. Фёрг говорил, что каждая секунда боли подстреленного зверя, от которой ты мог его избавить, была проклятьем для тебя. Но стрела угодила в сердце, и олень был мертв. Теперь он выглядел таким же грустным, как и все жертвы, чья жизнь резко оборвалась. Я снова мысленно поблагодарил его и пообещал, что мясо не будет потрачено впустую. Этому Фёрг и Бар не учили меня. Я сам придумал эти слова, убив своего первого оленя.

Мне следовало оттащить оленя по той дороге, по которой я пришел, но для этого пришлось бы пробираться сквозь упавшие деревья. Впереди шла звериная тропа, выглядевшая более проходимой. Поскольку я был слишком занят и думал лишь о том, успею ли я освежевать оленя до наступления темноты, я не заметил кабана, пока не стало слишком поздно. Джип бы увидел его. Он бы предупредил меня. Но Джипа больше не было.

Я услышал сопение и рычание за спиной, а потом увидел маленькие глаза и огромные клыки, повернутые в мою сторону из зарослей. Я замер. Глаза и клыки поднялись выше, когда кабан встал. Все выше и выше. Он оказался гораздо крупнее, чем я представлял. Не такой большой, как бык, но не менее крепкий и мускулистый. Встреча с ним сулила огромные проблемы. Я не знаю, что бы сделал ты, столкнувшись с гигантским кабаном в безлюдном лесу, но я знаю, что каким бы правильным ни был ответ, я поступил неверно. Я медленно попятился, не спуская со зверя глаз.

«Все хорошо, – произнес я как можно более спокойным голосом. – Все хорошо».

Кабан зарычал громче и начал рыть копытом землю. Он выглядел разъяренным. Я не знал, что кабаны были такими большими.

Не знал я и то, как быстро они бегают. Кабан бросился на меня, оставив за собой облако пыли. Я увернулся, побежал прочь, и все, что случилось дальше, смешалось в клубок воспоминаний, который я до сих пор не могу распутать. Я бежал, но бежать было некуда. Я почувствовал дыхание кабана на своей ноге и попытался отпрыгнуть в сторону, но ударился о дерево и упал на спину. Кабан развернулся и снова бросился на меня. Я успел вскочить на ноги, но зверь щелкнул зубами и вцепился мне в штанину. Он не задел кожу, но сбил меня с ног. Когда я вскочил, пытаясь выбраться из кустов ежевики, кабан снова прыгнул на меня и вонзил клык в мое бедро. Должно быть, клык был острым, как бритва, потому что я почувствовал воздух на коже, и ткань порвалась от колена до бедра, когда я отпрыгнул в сторону в жалкой и отчаянной попытке спастись. Хотя мне удалось уклониться от головы кабана, его клык вонзился в мою кожу, словно кувалда. Ощущение не было похожим на порез. Это был ужасный тупой удар, и я знал, что кабан серьезно поранил меня. Мои руки нашарили ветку над головой, и я подпрыгнул, уклонившись от зверя. Кабан развернулся, готовясь снова ударить меня, но каким-то чудом я вскарабкался достаточно высоко, и он не смог дотянуться. Затем, вскрикнув от боли, я закинул ногу на другую ветку, нашел шаткую точку опоры и повис над землей.

Кабан почти задел большую артерию на внутренней стороне моего бедра. Пытаясь удержаться в неудобном горизонтальном положении между двумя ветками, я знал, что потеря крови очень скоро заставит меня ослабить хватку. И я знал, что положение, в котором я отчаянно пытался спастись, было нелепым и унизительным. Возможно, так всегда приходит смерть. Я заставил себя взглянуть на бедро.

Следов крови не было. Только рваная штанина.

Но это невозможно! Я ведь почувствовал удар. Тогда я снова посмотрел на кабана, который с шумом метался внизу.

Его клык украшала моя маленькая книга о деревьях и баночка с пчелиным воском. Я носил книгу в переднем кармане брюк, чтобы быстро определять, какое дерево встретилось мне на пути. Кабан был слишком занят попытками очистить свой клык о ствол дерева, и я воспользовался моментом, чтобы забраться повыше.

Я заметил кровь, но она была не моей. Вот почему кабан с такой яростью атаковал меня. Он ранен. Что-то вырвало большой кусок мяса из его задней ноги рядом с хвостом. Рана была серьезной. Я видел засохшую кровь от бедра до копыта. Видел, как шевелятся обнаженные мышцы, когда он бегал. Но не успел я пожалеть кабана, как он наконец избавился от книжки и банки с воском и начал бегать вокруг дерева, поглядывая на меня и бодая ствол. Это было не очень большое дерево, и я не думаю, что удары кабана повредили его так же сильно, как мой вес, пока я карабкался по стволу. Дерево угрожающе трещало. С ужасом понимая, что потратил все крупицы удачи, подаренные мне книгой о деревьях, я приготовился к тому, что скоро дерево упадет и опустит меня на уровень клыков кабана. Заметив рядом обрыв, заросший ежевикой, я вскарабкался по стволу как можно выше и отчаянно прыгнул вниз.

Я никому не советую прыгать в заросли ежевики, если только вам не грозит смерть от разъяренного раненого кабана. Колючки впились в кожу, оставив шрамы, но в тот момент я ничего не почувствовал: страх оглушил меня. Обрыв был высотой около десяти метров. Даже в момент прыжка мне казалось, что я упаду в центр зарослей, и колючие кустарники вряд ли удержат меня. Вместо этого я так сильно ударился о что-то жесткое, что едва не потерял сознание от боли. Я с трудом выпрямился, наполовину оглушенный и не понимающий, где оказался.

В эпоху беби-бастеров нитфрики пытались навести порядок и оставить мир в более организованном виде. Наверное, это они сложили друг на друга старые автомобили. Я упал на проржавевшую ось и прополз по ней в более безопасное место. Там я лег на старый вал, чтобы отдышаться и прийти в себя. За стеной из кустов ежевики скрывался трехмерный лабиринт из ржавых корпусов машин. Плющи обвивали некоторые из них, но основные заросли находились снаружи, на солнечной стороне. Это странное место было усыпано скелетами давно умерших автомобилей, а ковер из растений придавал ощущение подводного мира. Здесь было бы довольно спокойно, если бы за колючей стеной не бегал разъяренный зверь.

Когда я пошевелился, корпус машины, на котором я лежал, слегка сдвинулся. Что-то отвалилось и с грохотом упало сквозь останки пяти-шести машин подо мной. Груда машин была не самым безопасным укрытием. Присмотревшись, я увидел, какими старыми они были. Панели почти полностью проржавели, а уцелевшие места были пронизаны дырами. Скоро от них ничего не останется. Корпуса автомобилей были сделаны из плотного металла. Они вместе с колесами и осями удерживали всю конструкцию на плаву. Пол почти каждой машины, которую я мог видеть, провалился или был слишком старым, чтобы выдержать мой вес. Сиденья давно сгнили до пружин, которые в свою очередь проржавели. Доверять груде машин и прятаться внутри было небезопасно. Я снова пошевелился и услышал треск металла. Несомненно, вся конструкция ждала повода упасть. К тому же, я мог провалиться и наколоться на острый ржавый металл. Или меня мог прикончить упавший блок двигателя.

Я попытался понять, что делать дальше. Я уже узнал, на что способны клыки кабана, которыми он атаковал тонкий ствол дерева. Если он толкнет основание груды машин, конструкция точно потеряет равновесие и развалится. Кабан был достаточно разъяренным, чтобы сделать это назло. В зарослях неподалеку лежали мой лук и стрела, но я не мог добраться до них. К тому же, я был уверен, что не смогу убить кабана одной стрелой, если только на меня не свалится невероятная удача.

Мне оставалось неподвижно лежать на автомобильных осях и ждать, пока зверь устанет и уйдет прочь. Но, по-видимому, у кабана не было других планов на день, потому что он без конца нападал на ствол дерева. Чем дольше я слушал его рычание, тем больше понимал, что гнев зверя был вызван болью. Я старался думать о хорошем, например, о том, как меня спасла маленькая книга о деревьях. Все могло быть хуже.

Но затем пошел дождь. Хуже и быть не могло. Металл стал скользким, но самое неприятное – через погнутую крышу верхней машины, одной из немногих с уцелевшими частями корпуса, вода стекала внутрь, как маленький водопад, прямо на меня. Мне было холодно и страшно. Чем больше я старался не шевелиться, тем больше немело мое тело. Чем дольше я ждал, тем больше ощущал жжение царапин, которые появились после прыжка в заросли ежевики. Каким же дураком я был, отправившись на поиски Брэнда в одиночку. Эта мысль привела к другой, самой ужасной. Нет, я думал не о том, как умру в одиночестве. В конце концов, я не узнаю о своей смерти. Я думал о том, как потерял Джипа. Это произошло по моей вине. Если бы я не вышел на сушу, в страну, о которой ничего не знал, Джип остался бы жив.

Я закрыл глаза и попытался отвлечься от чувства, будто я скольжу вниз прямо на обнаженные куски ржавого металла. Но я не мог. Джип не выходил у меня из головы. Он преследовал меня, словно призрак. Счастливые воспоминания о более простых временах? Джип был рядом. Это глупейшее путешествие на «Доброй надежде»? Джип был рядом. Посиделки у теплого костра зимой на острове? Джип был рядом. Даже сейчас мне казалось, что я слышу его лай.

Кабан перестал сопеть и остановился.

Единственным звуком был шум дождя. И лай Джипа.

Я открыл глаза. Мне не показалось. Джип лаял все ближе. Это казалось невероятным, и его лай нельзя было спутать ни с чем другим. Джип был жив, он мчался ко мне, и радость в его лае говорила о том, что он почуял мой запах. Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Затем кабан фыркнул, развернулся и побежал на шум. Тогда мое сердце рухнуло куда-то вниз. У Джипа было львиное сердце, и он никогда не отказывался от схватки. Но ведь он был простым терьером, а кабан намного превосходил его в размере. Своими клыками он одним махом вспорет собаке брюхо.

«Нет! – закричал я. – Джип, нет! Беги! Нет, Джип! Уходи!»

Услышав мой голос, Джип залаял еще радостнее.

Я похолодел.

«Нет, Джип! – закричал я. – Плохой пес! Плохой! Уходи! Плохой пес!»

Раздался разъяренный визг. Клянусь, я почувствовал, как задрожала земля. Наверное, кабан увидел Джипа и бросился на него.

В ответ Джип зарычал.

«НЕТ, ДЖИП!» – крикнул я и неуклюже спрыгнул вниз сквозь корпусы автомобилей, прежде чем понял, что делаю.

«НЕТ, ДЖИП!»

Раздался жуткий грохот.

И мир закружился вокруг меня.

Кабан резко затих.

Я замер. Был слышен лишь шорох дождя и скрежет корпусов машин над головой, потревоженных моим резким спуском. Я уставился на стену из кустов ежевики, отделявшую меня от моей собаки.

Наконец Джип радостно залаял.

И снова я забыл о шипах ежевики и бросился сквозь заросли навстречу Джипу. Он прыгнул на меня, восторженно лая, облизывая и виляя хвостом. Я пытался обнять его, погладить и почесать за ушами одновременно. На какое-то мгновенье мы превратились в клубок счастья, и я забыл о кабане, как вдруг увидел веревку вокруг шеи Джипа. Прежде чем я успел удивиться, раздался хруст веток. Я поднял голову и увидел ее.

Фигуру в капюшоне. Светлого коня, на котором она сидела. Длинное двуствольное ружье у нее в руках, направленное в небо, словно рыцарское копье.

Увидев меня, женщина кивнула и начала внимательно оглядывать заросли.

Наконец ее взгляд снова остановился на мне, и она заговорила.

«Эскилья до травек ву?»[13] – произнесла она.

Я понял, что это вопрос.

«Эскилья до травек ву?» – повторила женщина, снова оглядывая кусты.

Я понятия не имел, что это означало.

«Я не понимаю вас», – сказал я.

Но я понял, что означало ружье, когда женщина направила его на меня и кивком велела выйти из зарослей. Она вывела коня на открытую землю и потянула веревку с Джипом. Он остался стоять рядом со мной. Я погладил терьера по спине.

Интересно, слышала ли женщина за шумом дождя, как билось мое сердце.

Взмахом ружья она велела мне следовать за ней и скривила лицо, словно мое молчание причиняло ей реальную боль.

«Вит[14], – сказала женщина. – Вит».

«Хорошо, – ответил я. – Иду».

Глава 18

Джон Дарк

Кабан был мертв. Пуля вырвала огромный кусок плоти из его морды. Такая же рана зияла на его задней ноге, только не такая свежая. Тогда я еще не знал, что это не было совпадением. Женщина попыталась убить кабана накануне, но лишь ранила его. Если Фёрг был прав, и боль раненой жертвы обрушивала на тебя проклятья, то эта женщина тонула в них. Кабан погиб жестокой смертью. Он напал на меня, но теперь я с грустью смотрел на его измученную тушу. Ему было больно. Человек причинил ему страдания. Я не винил его в том, что он напал на первого встречного.

Но я быстро забыл о нем. Слишком много нового было вокруг. Например, лошадь женщины. Другие две лошади позади нее, без ездоков, связанные веревкой вместе и навьюченные большими сумками. Все они были бледно-серыми, с белыми пятнами и длинной белой гривой. Они были гораздо крупнее маленьких пони на островах. Лошади спокойно стояли, нисколько не заинтересованные в моем появлении.

«У сон лезотр?»[15] – спросила женщина, кивнув в сторону деревьев. Она снова поморщилась, и я понял, что ей действительно больно.

«Я не понимаю», – произнес я.

Дождь закончился, и женщина сняла капюшон. Моей первой мыслью было то, что ее волосы сочетались с мастью лошади – такие же серые, длинные и неукротимые на ветру. Потом я подумал, что на самом деле у незнакомки было два лица: одно старое и потрепанное временем, другое живое и юное, возникшее лишь на секунду.

Она снова поморщилась и показала на мертвого кабана.

«Салло![16] – процедила она, сплюнув. – Пьютэн де санглье[17]».

Женщина плюнула на кабана и развернула лошадь. Тогда я увидел, что заставляло ее морщиться при каждом движении.

Другая сторона лошади порозовела от крови. Я решил было, что животное ранено, но, проследив взглядом выше, понял, что ошибся. В ягодице женщины зияла глубокая рана, которую она пыталась перевязать шарфом.

Я не ожидал встретить кого-то на суше – по крайней мере до тех пор, пока не доберусь до дома Брэнда. Я вырос в абсолютной уверенности, что материк опустел. Это казалось логичным. Как я уже говорил, на наших уроках математики папа заставлял меня считать, как мало людей осталось в мире. Мне казалось, что на суше что-то произошло, и она стала непригодной для жизни. Пока что я не встретил ни одного доказательства этому и не знал, правда ли это или лишь история, которую бабушка и дедушка рассказывали нам, чтобы мы были в безопасности на краю света, пока беби-бастеры не умрут. Я был довольно послушным ребенком, но, наверное, все дети хотят нарушать запреты и трогать то, от чего их просят держаться подальше. Наверное, так зародилось мое тайное желание повидать запретный мир. Даже теперь, став старше, я испытывал радость оттого, что отправился в это приключение, пусть мной двигал праведный гнев. Хотя я не ожидал встретить человека, я представлял, как это произойдет. Но я даже не предполагал, что мы не сможем поговорить.

Наверное, ты бы ожидал этого. Все-таки ты жил в мире, населенном людьми, которые говорили на самых разных языках. Теперь, глядя на твою фотографию, я понимаю, что даже не знаю, смогли бы мы поговорить. Мне всегда казалось, что ты говорил на том же языке, что и я. Но, возможно, ты был родом из другой страны, как эта женщина. Эта земля не принадлежала ни ей, ни мне. Как я узнал позже, она прибыла по морскому каналу, отделявшему наш материк от еще более крупного материка на юге. Женщина была француженкой. Но сначала я узнал три гораздо более важных вещи о ней: она была серьезно ранена, она нуждалась в помощи, и она очень любила командовать. Ее можно было назвать властной. Она вела себя так, словно управляла целым миром. И меньше всего она любила показывать свои слабости.

Поначалу нам пришлось нелегко. Женщина расстроилась и даже слегка обиделась, что я не говорю на ее языке. Это казалось странным, потому что позже она дала мне англо-французский словарь из своих запасов. Она бы не носила его с собой, если бы не предвидела проблемы. Благодаря книге мы перешли от общения жестами к общению жестами и поиску слов в словаре. Но это произошло гораздо позже – после того, как она заставила меня возвести палатку и с болью слезла со своей лошади.

Ее палатка была прямоугольником из вощеного хлопка с отверстиями и металлическими кольцами, через которые проходили длинные веревки. Женщина показала мне, как привязать их к двум деревьям, и кинула несколько алюминиевых колышков, которые крепились к ткани, создавая подобие покатой крыши. Затем она заставила меня отойти, снова махнув ружьем, и слезла с лошади. Наверное, ей не хотелось, чтобы я видел, как она морщилась от боли. Ее властность в первую очередь означала гордость несмотря ни на что.

Я хотел помочь ей, но она снова отмахнулась.

Женщина шагнула к одной из своих лошадей, собираясь достать что-то из сумок, но споткнулась и с криком рухнула на землю.

Она упала на ружье, задыхаясь от боли. Я бросился к ней и достал ружье из-под нее. Не самый вежливый поступок, но мне хотелось как можно быстрее убрать оружие, чтобы она не схватила его первой.

Женщина ахнула, зарычала и едва не прожгла меня взглядом.

Если бы я действительно был хорошим человеком, я бы постарался сразу помочь ей. Но я не хороший человек. Я – это просто я. Самый обычный человек. Поэтому первым делом я достал нож и освободил Джипа. Затем я проверил, почему он хромал. Рана не была глубокой, но огибала его переднюю лапу почти целиком, словно он угодил в капкан. В знак благодарности Джип лизнул мою руку, потом посмотрел на женщину и снова на меня.

«Я знаю», – сказал я.

Я открыл ружье и увидел один патрон – тот, которым женщина убила кабана. Значит, она блефовала, угрожая мне ружьем. В глубине души я не боялся ее, но был рад убедиться в собственной безопасности. Я бросил ружье на землю и направился к лошадям с сумками.

Женщина начала кричать, но ее голос был слабым, и я проигнорировал ее. Я нашел ее спальный мешок и отнес его в палатку. Затем я показал на него и жестами объяснил женщине, что я помогу ей лечь. Она ударила меня по рукам, когда я попытался дотронуться до нее. Я отпрянул и постарался успокоить ее жестом. Эти жесты я использовал, когда приближался к полудиким пони на островах, собираясь накинуть лассо на них. Спокойным голосом я сказал женщине то же самое, что говорил этим животным.

«Все хорошо, – произнес я. – Все хорошо. Я не причиню вам вреда».

Возможно, благодаря интонации женщина позволила мне отвести ее в палатку. Я уложил ее на спальный мешок и попытался осмотреть рану, но она махнула рукой в сторону лошадей. Теперь она почти не говорила – наверное, потому что с трудом сдерживала боль. Я понял, что лошадей надо развьючить, стреножить и отпустить пастись. С пряжками сумок пришлось повозиться, но веревки лежали сверху, и лошади, приученные к этому, спокойно позволили мне связать им ноги. Затем они разбрелись по поляне и начали с шумом жевать траву.

Тяжело дыша от боли, женщина показала мне нужную сумку, в которой лежали аптечка и словарь. Содержимое ее аптечки отличалось от моей, но там были чистые бинты и множество незнакомых мне трав и мазей. Она отобрала их у меня и занялась своей раной. Это оказалось проблемой, потому что она не дотягивалась до нее. Она могла лишь обвязать себя тканью, но не обработать рану.

Я жестами показал, что должен осмотреть рану сам. Женщина раздраженно тряхнула головой. Я взял словарь. Хотя позже я воспользовался им еще не раз, я помню свое первое слово – инфекция. На французском оно писалось так же, как и на английском. Я удивленно ахнул. Я показал женщине строчку с этим словом, и у нее задергался уголок рта.

«Инфекция, – сказал я. – Если не промыть рану, появится инфекция. А вы не дотягиваетесь до раны».

«Анфексьон», – повторила она.

Я снова взял словарь и нашел следующее слово. Тогда я показал на себя, затем на женщину, затем на слово. Она прищурилась, разглядывая его.

«Идэ»[18], – прочитала она.

«Да, – ответил я. – Я идэ вам».

Женщина уставилась на меня своими глазами, старыми и юными одновременно.

«Окей», – сказала она.

«Окей», – повторил я.

Она кивнула в сторону словаря, и я протянул ей книгу.

Женщина нашла слово «чистый». Затем «закрыть». Наверное, я выглядел растерянным, потому что она нетерпеливо цокнула языком и показала на другое слово.

«Шить».

Женщина показала на свою рану. И поморщилась.

Шить.

Она порылась в своей аптечке, неодобрительно цокая языком, но так и не нашла вещь, которую искала.

Я достал из своего рюкзака мед и показал ей.

«Окей», – сказала женщина. Она сказала что-то еще, но я был слишком занят разведением костра. Наконец она замолчала. Ее лицо становилось таким же серым, как ее волосы. Приближалась ночь. Мне хотелось обработать рану до наступления темноты. Она была большой и глубокой. Я собирался промыть ее и проверить, нужно ли зашивать ее. До наступления темноты мне предстояло многое успеть.

Спустя некоторое время женщина перестала раздавать команды. Наверное, она одобрила мои действия. Я разжег костер и поставил на огонь две кастрюли с водой. Спустя десять минут я положил бинты в воду. Пока бинты кипятились, я сделал подставку из березовых веток, чтобы высушить их над огнем. Чтобы кипяченая вода остыла быстрее, я переливал ее из одной кастрюли в другую.

Она по-прежнему была горячее крови, когда я начал. Я показал женщине на ее брюки. Их нужно было снять.

«Пьютан»[19], – процедила она и достала нож. Прежде чем я успел ее остановить, она изогнулась и разрезала резинку брюк над бедром, поморщившись от боли. Затем она попыталась разорвать ткань над раной. Кровь засохла, и ткань намертво прилипла к коже. Женщина вздрогнула и побледнела.

«Нет, – возразил я. – Я сам это сделаю».

Меня затошнило, когда я увидел рану вблизи. Клык кабана вошел глубоко в тело – достаточно глубоко, чтобы я мог увидеть разницу в цвете жировой прослойки и мышц. Я еще никогда не видел таких серьезных ран, и от мысли о том, что, возможно, мне придется зашивать ее, у меня закружилась голова.

«Начнем с самого главного, – сказал я самому себе. – С самого главного».

Я помог женщине лечь на живот. Решив, что зашивать рану будет так же больно, как вправлять кость, – однажды папа вправлял Бар кость, – я нашел ветку чуть толще большого пальца и протянул ее женщине. Жестом я показал, что она должна была зажать ее между зубами, чтобы стерпеть боль.

«Пьютан», – повторила она, закатив глаза. Но, пожав плечами, все же взяла ветку и отвернулась.

Рана не пахла, чернота вокруг была лишь высохшей кровью. Я смочил теплой водой ткань, чтобы она отлипла, и как можно аккуратнее протер кожу на ягодице вокруг чудовищно большого пореза.

Я положил руку женщине на плечо. Она не обернулась.

«Мне жаль, – сказал я. – Будет больно».

Женщина кивнула и молчала, пока я промывал рану чистой водой. Она напряглась, и я понял, каким сильным и мускулистым было ее тело. Я старался действовать быстро. Единственным звуком был хруст ветки между ее зубами.

Чистая рана выглядела хуже: местами ткани начали отмирать. Если бы порез находился на руке или ноге, я бы просто закрыл его очень тугим бинтом, но эту рану несомненно нужно было зашивать.

Я так долго смотрел на рану, пытаясь понять порядок действий, что не заметил, как женщина повернула голову и уставилась на меня.

«Анфексьон?» – спросила она.

«Пока что нет», – ответил я, взяв баночку с медом.

«Бон»[20], – сказала она и отвернулась.

Я прокипятил иглу. Я всегда носил ее с собой на случай, если понадобится зашить порвавшуюся сумку, паруса или одежду.

Я едва не обварил руки, помыв их с мылом для бритья. Женщина наблюдала за мной, склонив голову. Я с сочувствующим видом показал ей иглу.

«Мерд»[21], – произнесла она.

«Пьютан?» – спросил я.

Женщина впервые улыбнулась. Ее суровое лицо словно озарил солнечный свет.

«Уи[22], – согласилась она. – Пьютан».

Она взяла палку в зубы и отвернулась.

Наверное, было бы лучше, если бы женщина потеряла сознание, но этого не произошло. Она вздрогнула, когда я обработал рану медом, но это было лишь началом. В своей жизни мне приходилось делать ужасные вещи, но скользить кривой иглой по живой плоти, делать узелок за узелком, оставляя на месте раны широкую сморщенную складку… Мне до сих пор снятся кошмары. Я никогда не умел хорошо шить. Шов на ране напоминал кусок колючей проволоки. Но я старался действовать как можно быстрее и аккуратнее. Наконец я обработал стежки медом и осторожно приложил чистый бинт. Я собирался попросить женщину приподняться, чтобы я мог обернуть ногу бинтом, но она заснула. Или потеряла сознание. По крайней мере она дышала, поэтому я не стал будить ее и сел неподалеку, следя за тем, чтобы она не попыталась перевернуться на рану.

Джип сел рядом со мной, и долгое время это было единственным, в чем я нуждался во всем мире. Он облизал мне руку, я почесал у него за ушами, а потом зарылся лицом в знакомую жесткую шерсть. Джип позволил мне обнять его и сказать, как сильно я скучал и как плохо мне было, ведь я был уверен, что он погиб по моей вине. Потом мы сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на небо и спящую женщину. Лошади мирно паслись в стороне. Приближалась ночь. Проснувшись, женщина попыталась перевернуться, но я остановил ее. Тогда она попила немного воды и уснула снова.

До наступления темноты я подвесил кабана и перерезал ему шею, чтобы оставшаяся кровь вытекла за ночь. Затем я собрал лошадей и привязал их к деревьям. А потом я лег спать. Я не знал, выживет ли женщина. Лежа в темноте и прислушиваясь к незнакомым звукам подкрадывающейся ночи, я думал, правильно ли я поступил. Возможно, женщина была так же опасна, как Брэнд. Но ведь она спасла меня и Джипа. Скорее всего я поступил правильно. С этой мыслью я заснул.

Я проснулся ранним утром, когда на деревьях и траве скопились бусинки росы. Женщина трогала меня палкой. Ей нужно было в туалет. Это было непростой задачей. Держать ее, пока она неуклюже висела над землей, стараясь не сгибать раненую ногу, чтобы не тянуть швы, оказалось еще сложнее. Когда я отвел женщину обратно в палатку, ее лицо побелело.

«Дормир», – сказала она, кивнув на мой спальный мешок. И заснула.

Когда она проснулась в следующий раз, я поджаривал над огнем куски кабанятины. Лошади снова паслись на поляне. Я также порылся в вещах женщины. Я не понимал, зачем ей эти предметы, которые она явно подобрала в своих странствиях. Некоторые из них были полезными, например, инструменты. Но другие она, видимо, взяла просто потому, что они ей понравились. Например, маленькую бронзовую голову или куклу ручной работы с пришитыми пуговицами, лежавшую в старой шкатулке с блестящими бусами.

Женщина смотрела на меня, ее лицо было непроницаемым. А потом кивнула, словно я сделал что-то правильное.

«Мерси[23], – произнесла она. – Мерси».

Я принес ей немного жареного мяса. Она легла на здоровую сторону и поела, приподнявшись на одной руке. Закончив, женщина рыгнула так же громко, как мой папа, и улыбнулась, словно довольная собой. Она взяла словарь, полистала его и, вопросительно выгнув бровь, показала мне строчку со словом «имя».

«Гриз, – ответил я. – Меня зовут Гриз».

Я показал рукой на нее.

«Муа?»[24] – спросила женщина, все еще выгибая бровь. Она пожала плечами, словно имена не имели значения и сама она была выше этого. Затем ее выражение лица изменилось, будто она выбирала одно из множества имен.

«Джон», – наконец ответила женщина.

«Джон?» – переспросил я.

«Уи, – кивнула она. – Джон Дарк».

Глава 19

Дружба

Хотя мы говорили на разных языках, Джон Дарк мне понравилась. На самом деле позже я узнал, что это было ее не настоящее имя. Она просто подшутила надо мной, но смысл шутки я понял гораздо позже, когда наши пути разошлись.

Я очень хорошо помню тот первый день и ночь, но все остальные дни слились в один. Я разрывался – мне хотелось продолжить поиски Брэнда, но я не мог оставить Джон Дарк одну. По крайней мере до тех пор, пока она не сможет хотя бы самостоятельно сходить в туалет. Все мои труды окажутся напрасными, если я брошу ее в луже собственных испражнений. Это было бы пустой тратой хорошего меда, не говоря уже о моих не-слишком-хороших навыках шитья. И, конечно, мне хотелось узнать ее историю: как она здесь оказалась, откуда пришла, что видела и знала. Джон Дарк выглядела так, словно повидала многое.

Женщина узнала мою историю первой. Она задавала вопросы с помощью словаря и постоянно выгнутой брови. Сначала она спросила, откуда я. Я показал ей точку на карте – приблизительное место. Я не до конца доверял ей. Семья? На этот вопрос было легко ответить – с помощью четырех поднятых пальцев. Один? Я поднял один палец. Ответить на вопрос «почему здесь?» было сложнее: я старательно подбирал слова и в итоге сказал что-то вроде: «человек украсть мою собаку. Я искать его, вернуть собаку». Джон Дарк заставила меня повторить это дважды, потому что не поверила. Во второй раз я добавил слова «рыжая борода», надеясь, что женщина могла знать что-то о Брэнде, но она не отреагировала. На вопрос «где?» ответить было проще. Я просто показал точку на карте. Заодно я показал ей, где, как мне казалось, мы находились. Джон Дарк жестами заставила меня достать карту из ее сумки. Хотя ее карта оказалась лучше, так как была пришита к ткани, она показывала тот же ландшафт. Мы пришли к выводу, что находились посреди страны недалеко от большого города.

Джон Дарк прибыла из Франции, что не было сюрпризом для меня. Но на вопрос «Где лодка ты?» женщина, к моему удивлению, покачала головой, давая понять, что лодки не было. Она показала на лошадей и закатила глаза. Как бы она перевезла их на лодке? Затем она показала жестами ходьбу. Я покачал головой и показал на море. Джон Дарк фыркнула. Она показала на другой участок земли на карте и провела ногтем по узкому каналу. Затем она щелкнула пальцами и потребовала словарь, в котором показала мне слово «тоннель». Это слово, как и «инфекция», писалось одинаково на двух языках. Я не поверил женщине, потому что даже если под морем проходил тоннель, спустя сто лет он наверняка должен был разрушиться и заполниться водой. И это при условии, что поднимающееся море не затопило входы. И все же Джон Дарк повторила, что добралась сюда через тоннель под морем с керосиновой лампой, которая теперь была прикреплена к одной из ее корзин.

Я не стал возражать. Я ведь тоже не сказал ей, откуда именно прибыл. Мне понравилась ее манера лгать. Однажды Фёрг сказал мне, что можно солгать по-крупному, а можно по-мелкому. Наверное, женщина боялась, что я найду ее драгоценную лодку.

Я спросил Джон Дарк, как она оказалась здесь, и ее лицо изменилось. Она показала на слово «семья». Потом – «дочери». Потом на слово «чума».

«Мне жаль», – произнес я.

Женщина пожала плечами, но отвернулась, и ее глаза долгое время смотрели куда-то вдаль.

Мне хотелось задать больше вопросов, но я видел, что Джон Дарк погрустнела и выглядела уставшей. Поэтому мы с Джипом отправились к ручью за ближайшим холмом, чтобы наполнить бутылки водой. Я задумался о чуме, о которой она говорила. Наверное, это была обычная болезнь, которую можно было легко вылечить лекарствами, которых у нас не было. В конце концов, чума поражает огромное количество людей и наносит ужасный вред. В мире не осталось столько людей, чтобы началась эпидемия. Теперь я знаю, что ошибался, и женщина в точности описала симптомы, но тогда я думал иначе.

Большую часть дня Джон Дарк спала, а в остальное время наблюдала за мной, склонив голову, словно я был загадкой, которую она не могла разгадать. Позже в тот день она сообщила мне другую причину, по которой оказалась здесь. Она показала на себя, а потом на слова в словаре: «Я. Искать. Кто-то. Тоже».

«Кто-то?» – переспросил я и вскинул брови, повторив ее вопросительное выражение.

«Кель Кун, – ответила она. – Кель Кун Демаль»[25].

Кем бы ни был этот Кель Кун, его имя заставило женщину снова отвести взгляд.

Я менял повязки утром и вечером. От раны не пахло, хотя линия шва выглядела неровной и покрасневшей, а в первые два дня была горячей. Я продолжал обрабатывать ее остатками меда, и женщина лечила себя содержимым своей аптечки. Благодаря меду, порошкам и листьям, которые она ела, рана заживала.

Некоторые привычки Джон Дарк, имевшие большое значение для нее, казались мне странными. Наверное, чужие привычки всегда кажутся странными. Одной из них были палки лу гару[26] – длинные деревянные факелы, обернутые сверху тканью, которая была пропитана липкой сосновой смолой. Женщина никогда не зажигала их, но всегда держала рядом с костром ночью. Когда я попытался узнать причину, она просто махнула рукой в темноту, в сторону своих лошадей.

«Пур ле лу»[27], – ответила она.

Я удивленно посмотрел на нее. Джон Дарк улыбнулась.

«Ле лу», – повторила она и сделала шутливо-устрашающее лицо.

«Ле лу, – сказала она, подняв брови. – Ле лу гару».

Так факелы стали для меня палками лу гару, странным бессмысленным ритуалом, который, как мне казалось, нравился Джон Дарк. Разумеется, однажды они пригодились.

Я понял кое-что важное, ожидая, пока женщина выздоровеет. Первое – Джип угодил в один из капканов для кроликов, которые она расставила вокруг своего лагеря. Я нашел их в одной из ее сумок. Джон Дарк показала на капканы, затем на лапу Джипа и пожала плечами в знак извинения. Второе – женщина увидела дом, который я поджег, и отправилась проверить, что там происходит. Точно так же меня привлекло пламя, которое я увидел с башни. Как и меня, Джон Дарк тянуло к возможным знакам присутствия других людей – но в отличие от меня она оказалась права. Она сказала, что надеялась увидеть Кель Кун Демаль на месте пожара.

Одним днем женщина показала на лошадей и жестом спросила, умею ли я ездить верхом. Мы не ездим на наших пони, а просто используем их для перевозки вещей. Но поскольку я катался на них в детстве, балансируя между сумками с торфом, я кивнул.

На следующий день мед закончился, и Джон Дарк решила, что рана затянулась достаточно, чтобы она попробовала ходить и взобраться на лошадь. Несмотря на седые волосы, женщина была сильной, и теперь, когда боль утихла, а возможная инфекция прошла, она снова стала энергичной.

С помощью жестов и словаря Джон Дарк пояснила, что хочет, чтобы я отправился с ней в город, где она видела большой улей. Она показала на мою пустую банку. Ей хотелось отблагодарить меня медом, который вылечил ее. Я испытывал странные чувства – мне хотелось отправиться в погоню за Брэндом, я был счастлив заново обрести Джипа, и мне не хотелось, чтобы наши пути с этой женщиной разошлись. Поскольку город находился в нужном для меня направлении, я кивнул. В тот день Джон Дарк собрала свои вещи, повесила часть из них на дерево за корпусами автомобилей, чтобы забрать позже, и заставила меня взобраться на свободную лошадь и немного покататься.

Увидев меня верхом, Джип залаял. Лошадь фыркнула – не то насмешливо, не то расстроенно, словно почувствовав мое неожиданное волнение. Но женщина что-то сказала, и слова как по волшебству успокоили животное. Еще было светло, но спустя несколько широких кругов, пока я привыкал к передвижению на таком высоком и шатком транспортном средстве, мы вернулись в лагерь и сытно поужинали кабанятиной и ягодами.

Джон Дарк не выглядела такой веселой на следующий день, когда мы отправились в путь. Ее лицо было напряженным и угрюмым, и когда лошадь покачнулась на жесткой земле, я снова увидел, что женщина стиснула зубы, сдерживая болезненный крик. Утро выдалось туманным, и Джон Дарк ехала с поднятым капюшоном. Джип обежал холм впереди нас, спугнув нескольких кроликов, но ему больше хотелось побегать, чем охотиться. Мы все плотно поели накануне вечером.

Когда мы спустились к старой дороге M, солнце разогнало туман. День прогревался – теплело и настроение женщины. Она ехала рядом, неодобрительно поглядывая на меня. Когда мы проделали пять кликов, она решила, что ее наставления жестами – сядь, сожми колени, расслабь руки, не тяни поводья и так далее – превратили меня в более достойного ездока.

«Браво, Гриз», – заявила Джон Дарк, довольно хмыкнув.

Я не знаю, что больше удивило и обрадовало меня: ее одобрение или тот факт, что она впервые обратилась ко мне по имени.

Джон Дарк выехала вперед, и моя лошадь радостно последовала за ней между деревьями, росшими на старой дороге M. Ехать верхом – странная штука. Я не задумывался об этом, когда катался на пони, зато остро чувствовал теперь. Меня поражало не само ощущение движения без особых действий с моей стороны – я привык, что ветер без моего участия движет лодку на воде. Меня восхищал тот факт, что я передвигался благодаря особым движениям другого живого существа. Движения были контролируемыми, но шаткими – по крайней мере мне так казалось. Казалось, лошадь вот-вот споткнется или собьется с ритма. В течение дня я перестал бороться с этим. Расслабившись, я наконец почувствовал себя частью этого движения. Наверное, это покажется бессмыслицей, если ты не ездил верхом на лошади и не испытывал те же чувства. Но скорее всего ты перемещался на автомобилях. Было ли это таким же головокружительным ощущением или ты всегда переживал, что мотор сломается, точно так же как я переживал из-за походки лошади?

Пока мы шли, впереди медленно, словно растущее на другой стороне существо, появлялся город. И снова меня поразил масштаб твоего поколения, то, как много вас было. Впереди шли ряды длинных низких зданий – скорее всего заводов – и лабиринты равномерной зелени, старых заросших улиц с одинаковыми прямоугольными домами. Вдалеке виднелась еще одна дорога, уходящая наверх через заросли деревьев и полуразрушенные здания на коротких бетонных ножках. Как звучали твои города, когда эти дороги были заполнены машинами? Был ли это визг или грохот? Или рев? По-разному ли звучали разные виды автомобилей и грузовиков? Мог ли ты угадать машину, не глядя? Как с таким количеством дорог вам удавалось не врезаться друг в друга, если вы передвигались на скоростях, о которых я читал?

Я отвлекся и не почувствовал опасность. В конце концов, мы просто ехали верхом на лошади. Если бы я не потерял бдительность, я бы избежал ловушки.

Но не всегда опасность внешне похожа на угрозу. Мы просто хотели добыть немного меда.

Не все сладкое полезно.

Глава 20

Кель Кун Демаль

День начался прекрасно. Солнце поднялось высоко, но было не слишком жарко. Громко щебетали птицы, и Джип радостно гонялся за кроликами, пока мы подбирались к центру города.

Пение птиц по-прежнему было чем-то новым для меня. На островах можно услышать редкое посвистывание, карканье и грустные крики птиц-одиночек, перелетающих через пустоши, но птичий мир слишком разрежен, чтобы получился постоянный шум, как на материке. Сначала мне показалось, что пение разных птиц напоминало путаницу из противоречивых звуков. Ни один из них не был громким по отдельности, но все птицы неумолимо пытались привлечь твое внимание со всех сторон – воркование здесь, щебетание там, трели тут. Поскольку все звуки были разными, я постоянно оглядывался по сторонам, пытаясь выследить, откуда они исходили, и увидеть, какая птица их издавала. Но шум не стихал, и со временем отдельные трели слились в общую волну звука, похожую на шум волн. Он стал фоном, и я перестал разделять его на отдельные части. Еще до встречи с Джон Дарк постоянный птичий гвалт стал для меня, как и море, приятным шумом. Я привык к тому, что на рассвете птицы пели по-другому, чем в конце дня. Хотя я так и не различал виды птиц, я узнал из маленькой книги, найденной в музейном магазине, какие птицы назывались голубями, а какие сороками.

Когда мы спустились с дороги M, нам встретилась другая птица, с перьями песочного цвета в темно-коричневую крапинку. Думаю, это был певчий дрозд. Он с веселым щебетанием взмыл в небо над нами. Посмотрев на Джон Дарк, я увидел, что на мгновение она отбросила маску суровости и показала свое юное лицо. Она тоже смотрела, как птица вспорхнула в чистое голубое небо. Казалось, та пела и летела из чистой радости.

Затем лицо женщины снова изменилось. Она направила лошадь к проходу между заросшими руинами впереди нас. Джон Дарк знала дорогу, и моя лошадь послушно следовала за ней. Кирпичное здание давно сдалось в борьбе со временем и перестало пытаться стоять ровно. Оно обрушилось на узкий переулок, беспорядочно заполнив пространство кирпичами и стеклом. Джон Дарк неодобрительно стиснула зубы и повернула лошадь в сторону более узкого прохода. Вряд ли ей хотелось рисковать лошадьми, которые могли пораниться или споткнуться в завалах. В тот момент я понял, что могу легко определить, давно ли обрушилось здание, по тому, как руины заросли зеленью. Свежие завалы двигались под твоими ногами, но как только в них зарождались мох, трава и корни растений, они быстро становились плотными. Растения и земля прочно скрепляли их.

Мы вышли из прохода и начали пробираться сквозь низкорослые кустарники, которые доходили лошадям до плеч. Посреди города когда-то было открытое пространство, освещаемое фонарями. Теперь от них остались заостренные обломки. Некоторые склонились и упали под весом вьющихся растений, но все фонари находились на одинаковом расстоянии друг от друга, и потому их было легко заметить. Между ними в случайном порядке росли деревья. Следуя за Джон Дарк, я пригнулся под одним из них, а когда выпрямился, увидел трех мужчин.

Они стояли спиной к нам. Мужчина посередине поднял руку в приветствии, и я машинально посмотрел вперед, пытаясь увидеть, с кем он здоровался. Но никого не было. Эти люди были статуями и смотрели на огромную кучу обломков. Одна часть большого стадиона давно обрушилась, образовав холм из крупных бетонных плит и изогнутых металлических труб, теперь прочно скрепленных растениями. Статуи были мужчинами, и все они были одеты в короткие брюки и обнимали друг друга, словно братья. Один из них был лысым и держал футбольный мяч. Проехав вперед, я увидел, что статуи не улыбались, а как будто замерли в ожидании. Что бы то ни было, они этого не дождутся. Теперь взгляды мужчин были обращены на развалины, но это не слишком расстраивало их. Каменный постамент, на котором стояли статуи, зарос ежевикой, но я смог разглядеть одно слово, высеченное на нем: «ЛУЧШИЕ». Наверное, это были лучшие игроки в команде. Я рассматривал лица статуй, пытаясь понять, как эти люди выглядели в реальности, когда Джон Дарк свистнула мне.

«Иси»[28], – сказала она, остановив свою лошадь.

Женщина спешилась, поморщившись от боли. Ей пришлось схватиться за седло, чтобы не упасть на колени. Джон Дарк не нравилось, что я видел проявления ее слабости. Она устроила целое представление, пытаясь научить меня подвешивать поводья над головой лошади так, чтобы они касались земли спереди и чтобы лошадь не ушла. Затем она достала вещи из своих сумок и кивком головы велела следовать за ней на холм из развалин.

Я слез с лошади и пошел за ней. Подо мхом лежали осколки стекла, поэтому мы шли осторожно, но здание обрушилось так давно, что природа крепко связала его с землей. Следуя за Джон Дарк, я оказался на вершине зеленого холма, в который превратились руины. Теперь футбольное поле напоминало скрытый оазис насыщенно-зеленого цвета с небольшой дубовой рощей в одном конце и цветущим боярышником посередине. Кролики сновали в высокой траве между деревьями, и мы увидели их белоснежные хвосты, когда те бросились врассыпную. Джип пулей рванул в кусты. Он был настроен очень серьезно.

Другие три стороны стадиона сохранились лучше, чем та, на которой мы стояли, но выступающая крыша на двух из них, когда-то закрывавшая зрителей от дождя или солнца, провисла и обрушилась на бесконечные ряды выцветших розовых сидений из пластика. От попыток представить, сколько людей вмещала эта арена, как она выглядела и как звучала, у меня заболела голова. Есть ли вес у пустоты? Наверное, да, потому что я почувствовал, как на меня обрушилось что-то, чего я не видел. Это чувство было глубже, чем то, которое я испытывал, глядя на пейзаж из пустых улиц. Возможно, причина была в том, что когда-то такое большое количество людей собиралось и сидело друг с другом в этом огромном пространстве. Призраков не существует. Я не ощущал их здесь. Но меня охватило странное чувство. Когда-то это место было переполнено людьми – а теперь их не осталось. Люди больше никогда не появятся здесь. Я пытался прочувствовать эту атмосферу с момента выхода на сушу, и она отличалась от пустоты. Скорее это было похоже на одиночество. Одиночество мира, в котором не было тебя. Он знал тебя, а потом ты исчез, и теперь мир скучал по тебе. Возможно, однажды эта атмосфера исчезнет, когда исчезнут любые признаки того, что ты здесь был, и природа поглотит все дома, дороги, мосты и футбольные стадионы.

А может, я просто немного спятил, размышляя об этом и позже решив записать свои безумные мысли, чтобы давно умерший мальчик, который никогда не прочитает их, узнал мое мнение о мире, в котором он никогда не окажется. Наверное, такое случается, когда слишком много времени проводишь в одиночестве. Возможно, я просто говорю сам с собой.

Тот день был очень хорошим. Пока не произошло кое-что ужасное.

Очевидно, боль от раны немного ослабла, потому что Джон Дарк выглядела счастливее и ходила не так тяжело. Она вывела меня на середину поля, закрыла глаза и прижала палец ко рту. Я прислушался. Она снова открыла глаза и вопросительно посмотрела на меня.

Я услышал тихое гудение, мягкий звук, заполняющий пространство и словно щекочущий слух. Пчелы жили в огромном саду, в который превратился стадион, и их было много.

Два упавших дерева начали гнить в середине поля, и за ними стояла странная деревянная будка на колесах. Наверное, после конца света кто-то решил жить здесь в безопасности стен стадиона. Возможно, этот человек разводил пчел. Будка на колесах стала огромным ульем, в поваленных деревьях тоже жили пчелы. Место было хорошо защищенным, а поляна, в которую превратился стадион, стала готовой столовой для пчел.

Джон Дарк показала на свежее кострище и на себя. Я понял, что она останавливалась здесь недавно. Вот откуда она знала об улье. Затем женщина показала на одно из упавших деревьев и улыбнулась. Мы собирались достать мед из ствола.

Жестами Джон Дарк объяснила свой план. Я не знаю, почему мы молчали: чтобы не волновать пчел или потому что в процессе работы было проще общаться жестами. Но это оказалось удивительно спокойным и душевным способом провести время с другим человеком.

Теперь я понимаю, что за те несколько часов я ощутил бо2льшую близость с Джон Дарк, чем с кем-то другим не из моей семьи. Даже с Льюисменами мы соблюдали дистанцию. Наверное, потому что мы были двумя племенами. Мы работали вместе, но нас поддерживали члены наших семей, которые тоже чувствовали эти отличия. С одним человеком эти барьеры исчезли, и мы просто говорили с помощью рук и глаз.

Как я сказал, это было душевно.

Джон Дарк развела огонь на месте прежнего костра и скармливала ему ветки, пока пламя не разгорелось. Затем она ножом переложила горящие угли на плоское лезвие маленького топорика и оставила их рядом с отверстием в упавшем дереве, близко к коре, чтобы та начала тлеть. Джон Дарк поддерживала огонь этого маленького костра и объяснила, что я должен следить за главным костром. Затем она положила влажную тряпку в маленький костер, чтобы пошел дым. Хитрость была в том, чтобы поддерживать жар маленького костра, а затем положить достаточно мокрой ткани, чтобы повалил густой дым. Затем женщина отправила меня к рядам пластиковых сидений, чтобы я отломал одно. Я разломал несколько сидений, потому что со временем пластик стал хрупким, но с третьей попытки у меня получился ровный квадрат. Затем Джон Дарк заставила меня обмахивать маленький костер, чтобы дым входил в гниющее отверстие в стволе.

Перед этим мы обмотали наши головы мешковиной, которую женщина возила с собой, и застегнули одежду так, чтобы у пчел не было возможностей пробраться под нее и ужалить нас. У Джон Дарк были перчатки. Я же обмотал руки тканью. В детстве я прочитал комикс о египетском боге, который восстал из мертвых в виде мумии. Именно так мы выглядели в тот момент. Несуразно и нелепо. Я обмахивал костер пластиковым сиденьем, пытаясь загнать дым в дупло, чтобы выгнать пчел. Конечно, никто не видел нас и не мог посмеяться над представлением, которое мы устроили. Пчелы с гудением вылетали наружу, где воздух был менее плотным, и кружили вокруг нас.

Джон Дарк взяла свой топор и начала рубить гниющее дерево, расширяя отверстие, в котором виднелись соты. Пчелы гнездились в больших круглых блоках пчелиного воска, плотных и немного неземных на вид. Природная форма этих блоков контрастировала с геометричностью сот, из которых они состояли. Над массивными блоками по-прежнему кружили пчелы, из-за чего улей выглядел живым. Мы передвинули маленький костер ближе и обмахивали его до тех пор, пока дым не прогнал большинство насекомых и не сделал их вялыми. Не предупредив меня, женщина отломила кусок сот. Пчелы разозлились, и несколько залетело в щель в мешковине, через которую я смотрел.

Одна из них ужалила меня в веко. Я пытался обмахивать костер, но боль была такой сильной, будто в мой глаз вонзилась раскаленная игла. Я ахнул и попятился, выронив сиденье.

Я услышал смех Джон Дарк и, спотыкаясь, последовал за ним. Пчелы громко гудели, когда мы вышли из защитного облака дыма, но, к счастью, не пытались отомстить нам. Мы уселись на полуразрушенные бетонные ступени в дальней части стадиона.

Джон Дарк выглядела воодушевленной. Она осторожно положила украденные соты на траву. Затем перевела взгляд на дымящийся ствол дерева вдалеке.

«Мерд!» – воскликнула она.

Она схватила свою самую большую бутылку с водой и вошла обратно в облако из дыма и пчел. Я считаю это героическим поступком. Чем-то правильным. После этого она понравилась мне еще больше. Джон Дарк залила водой тлеющий ствол и отодвинула костер. Украв немного меда, она убедилась, что пчелиный дом не сгорит. Она даже положила пластиковое сиденье поверх расширенного отверстия в стволе, сделав для пчел новую крышу. Затем она танцующей походкой вышла из облака, смеясь. И снова женщина выглядела моложе, чем была на самом деле. Она села рядом, сняла полоски мешковины с лица и завернула в них первый кусок сот, который был размером с ее голову, только более плоским по бокам. Затем она щелкнула пальцами, показывая, что я должен снять свою защитную повязку. Мой ужаленный глаз заплыл, поэтому я мог видеть только одним. Джон Дарк удивилась, хотя я не знаю, что удивило ее больше: мой вид или тот факт, что я не поднял шум из-за укуса пчелы.

В тот момент еще одна пчела недовольно загудела под моей одеждой, и все пошло наперекосяк. Когда я быстро расстегнул ворот рубашки, Джон Дарк что-то увидела, и ее глаза расширились. Я заметил это и подумал, что она узнала мой секрет, но она отвела взгляд, и я понял, что Джон Дарк увидела что-то другое. Поскольку меня охватило облегчение, а еще у меня очень болел глаз, я не успел сообразить, что могло вызвать у нее такую реакцию.

Женщина порылась в своей сумке и убрала что-то в карман, прежде чем повернулась ко мне. Она отломила кусочек сот, и золотистый мед потек ей в руку.

Затем Джон Дарк показала на мой глаз и дотронулась пальцем до меда.

«Бон, – произнесла она. – Ле мьель сэ бон пур са[29]».

Я позволил ей нанести мед на заплывшее веко. Он был липким и теплым, а потом произошло что-то непонятное и шокирующе болезненное. У меня резко заболела шея, потому что Джон Дарк достала что-то из кармана, скрутила над моей головой и крепко стянула.

Тонкая медная проволока ловушки для кроликов впилась в мою шею. Женщина выхватила нож из-за моего ремня. Все произошло так быстро, что на секунду я растерянно замер. Задыхаясь, я попытался ослабить удавку. Женщина зашипела мне в ухо и прижала кончик ножа к моей голове, предупреждая, что я должен вести себя тихо.

Она долго и быстро говорила, выплевывая слова в длинном потоке гнева. Я не знаю, что именно, но это явно не сулило ничего хорошего. А потом женщина поддела ножом стальной шарик моей цепочки и начала рассматривать счастливую восьмерку в окружении стрел.

Она молчала. Я не двигался. Мне казалось, что кровь капает из-под проволоки вокруг моей шеи. Возможно, это был пот.

Я слышал лишь отдаленное гудение пчел и гулкое биение сердца у меня в груди, словно в панике секрет пытался вырваться на свободу.

«Пьютан», – процедила Джон Дарк, сплюнув. В этом слове было удивление и разочарование. И злость. Много злости.

Она потянула цепочку так, что та порвалась, взяла подвеску и начала рассматривать символ на ней.

Мою счастливую восьмерку среди стрел, летящих в разные стороны.

Но она не принесет мне удачу.

С удавкой вокруг шеи и очень злой женщиной, затянувшей ее, я никогда не увижу этот мир.

«Что? – устало спросил я. – Что?»

Джон Дарк поднесла подвеску к моему здоровому глазу и извергла поток слов, из которых я уловил только два.

«У этиль?[30] – повторяла она. – У этиль?»

Глава 21

Ки эй ву

Подвеска оказалась ключом. Я не тороплю события, рассказывая тебе об этом сейчас. Я просто знаю, что это ключ, потому что позже Джон Дарк показала мне это слово в словаре, пытаясь выудить из меня информацию о том, где я нашел подвеску и что произошло с ее бывшим владельцем. Я не тороплю события, потому что то, что открывает этот ключ, до сих пор остается тайной. Эта история – не о загадочном путешествии, в конце которого я открою волшебную дверь волшебным ключом. Это другая история. Я пишу ее, сидя за запертой дверью, без ключа, не зная, выберусь ли я когда-нибудь на свободу.

К тому же, я поверил Джон Дарк на слово. Подвеска не была похожа на ключ. Женщину больше интересовало, как и у кого я ее взял. Я попытался объяснить, что нашел подвеску на вершине башни, но мой ответ разозлил Джон Дарк еще больше. Она не поверила мне. Она продолжала спрашивать о каком-то мужчине. Стучала ногтем по строкам в словаре со словами «где» и «мужчина». Все мои ответы казались ей неправильными. Какой мужчина? Нет мужчины. Нашел ключ. Нашел ключ на башне. Не знаю. Казалось, своими ответами я лишь сыпал соль на невидимую рану.

Джон Дарк яростно тряхнула меня и посмотрела в глаза.

«Эй ву? – спросила она. – Ву, Гриз. Ки эй ву?[31]»

В ответ я, все еще потрясенный, лишь пожал плечами.

«Я не знаю, что вам нужно, – ответил я. – Но я не враг».

Женщина связала проволокой мои руки за спиной и ослабила удавку. Она привязывала меня к расслаивающимся металлическим опорам, которые крепили сиденья к ступеням стадиона, когда вернулся Джип. Он бросил кролика мне в ноги и растерянно посмотрел на нас, почуяв неладное. Джон Дарк выпрямилась, прошипела несколько слов и ушла к лошадям. Джип посмотрел на нее, перевел взгляд на меня и заскулил. Он не понимал, почему я не потрепал его между ушами и не поднял кролика.

«Мы в беде, малыш», – сказал я. Я попытался ослабить проволоку, связывающую мои запястья, но оставил эти попытки, потому что металл врезался в кожу. Джип увидел, как я вздрогнул от боли. Он поднялся по ступеням, посмотрел на мои руки, связанные за спиной, и заскулил, не понимая, что происходит.

«Все хорошо, – произнес я. – Все будет хорошо».

Он облизал мои руки. Я, как мог, почесал ему шею кончиками пальцев. Джип отодвинулся и гавкнул.

«Все будет хорошо, – повторил я. – Она успокоится».

Но Джон Дарк не успокоилась. Она привела лошадей на заросшую травой поляну. Пронесла мой рюкзак мимо меня и скрылась в проходе, где ступени исчезали в помещении стадиона. Площадка на вершине арены напоминала квадратную пещеру, обнесенную бетоном. Там женщина разбила лагерь, развела костер и разложила свой спальный мешок. С трудом обернувшись, я мог наблюдать за ней.

Она тихо и яростно говорила сама с собой. Открыла мой рюкзак и разложила его содержимое на полу перед собой. Что бы она ни искала, этой вещи у меня не было. Это разозлило ее еще больше. Джон Дарк опустилась на корточки и посмотрела на меня так, словно все беды в мире произошли по моей вине. Ее молчание и жесткий взгляд пугали меня. Следов юности на ее лице как не бывало.

С наступлением темноты бетонная крыша и стены площадки, где женщина разбила лагерь, создавали теплый квадрат в окружающей черноте, но это лишь заставило меня ощутить холодок наступающей ночи. Неожиданно стало холодно, и мне не нужно было обладать собачьим нюхом, чтобы почувствовать приближающийся дождь. Джип поднялся по ступеням и посмотрел на Джон Дарк. Она проигнорировала его. Он сел и гавкнул. Она снова не обратила на него никакого внимания, притворившись глухой.

Женщина не дала мне ни еды, ни воды. Просто оставила сидеть на пластиковых сиденьях. Я попытался перерезать проволоку о старые металлические столбы, но это было больно. Судя по ощущению под пальцами, я лишь счистил с них ржавчину, оставив гладкий металл. Проволока нисколько не ослабла, и я бросил эту затею. Если бы мне и удалось перерезать что-то, то только свои запястья. Оставалось лишь сидеть и ждать. Джон Дарк не принесла мне спальный мешок и не позволила мне лечь. У меня был опыт неприятной ночевки в странных местах, и я могу заснуть практически везде, если хорошенько устану за день, но та ночь казалась худшей из всех. А потом стало еще хуже. С появлением неожиданных гостей дела окончательно пошли под откос.

Все началось с физического дискомфорта. Чем дольше я сидел, тем больше немело мое тело и тем меньше я ощущал под собой холодный бетон. Мне было неудобно сидеть из-за связанных за спиной рук. У меня болели плечи и шея, затекли руки. Я постоянно шевелил пальцами, чтобы убедиться, что к ним приливает кровь. Наконец я нашел самую удобную из всех неудобных поз – положил голову на пластиковое сиденье. Мне приходилось смотреть в ночное небо, зато у меня немного отдохнула шея.

Но не мозг. Он и физический дискомфорт не давали мне заснуть. Я пытался успокоиться, но безуспешно. Мозг блуждал и кружился, словно мельница на ветру. Я постоянно обдумывал все, что произошло после встречи с Джон Дарк. Мне казалось, что мы доверяли друг другу. Она помогла мне – даже спасла мою жизнь. Я помог ей залечить рану. Мы научились понимать друг друга с помощью жестов и словаря.

Это казалось жестокой шуткой – встретить одного из немногих оставшихся людей в огромном пустом мире и узнать, что мы говорим на разных языках. Но у нас получилось наладить общение. Хуже всего было то, что Джон Дарк мне понравилась. Как я уже говорил, мне не с кем сравнивать, но она казалась надежным человеком. Она не притворялась. Не пыталась понравиться или заслужить мое доверие. Я принимал ее такой, какая она была: грубой, жесткой, суровой, но прямолинейной. Брэнд любил рассказывать истории и устраивать представления. Однажды я нашел книгу под названием «Современная магия с монетами» и всю зиму практиковал фокусы. Для удачного фокуса нужны не только ловкие пальцы. Нужно заставить человека в нужный момент посмотреть на другую руку, чтобы он не заметил, что происходит на самом деле. Именно это и делал Брэнд: его улыбка и истории были спектаклем, которые заставляли тебя смотреть мимо, пока другой рукой он шарил у тебя в кармане. Джон Дарк была другой. Эта неприятная мысль не отпускала меня. Как я мог ошибиться в ней? Вдруг я не понял что-то важное в нашем неидеальном общении? Почему она так резко перестала доверять мне, как когда-то я перестал доверять Брэнду? Ее взгляды и шипящий голос после того, как она увидела ключ на моей шее, явно говорили о том, что она считала меня вором или предателем. Но почему? Как ключ был связан с этим Кель Кун Демаль? Или я ничего не понял с самого начала, и Джон Дарк всегда представляла опасность для меня? Хотя я сомневался в этом, но вдруг она готовила ловушку с момента нашей встречи? Возможно, она просто хотела, чтобы кто-то зашил ее рану. Но это казалось бессмыслицей. Все казалось бессмыслицей. Мысли без конца кружили у меня в голове, лишая любой возможности поспать или отдохнуть.

Я чувствовал приближающийся дождь, и вскоре нависшая туча закрыла звезды и луну. Первые крупные капли упали на мое лицо из тьмы над головой. Я моргнул, избавляясь от неожиданной влаги в глазах, и машинально опустил голову, когда ливень набрал полную силу. Через несколько секунд я почти тонул в воде. Дождь стучал по бетону вокруг меня так сильно, что капли словно отпрыгивали, пытаясь намочить мою одежду полностью.

Я услышал, как залаял Джип, и почувствовал чужие руки на спине. Последовало множество французских слов – скорее всего ругательств. Джон Дарк сжалилась и отвела меня в сухую и теплую пещеру. Она снова связала мне руки, но на этот раз спереди, а затем усадила меня на мой спальный мешок рядом с костром у противоположной стены.

«Спасибо», – сказал я.

Женщина фыркнула и откинулась назад. Ее взгляд был таким же жестким, как бетон.

«Я не знаю, в чем провинился», – сказал я.

«Дормье ву [32], – ответила Джон Дарк, закрыв глаза и положив голову на свои ладони. – Дормье».

Что бы ни означали эти слова, Джон Дарк явно хотела, чтобы я заснул. Я не возражал. Меня утомил целый день пути, неожиданные события и собственный мозг, не дающий отдохнуть. Женщина сверлила меня взглядом сквозь низкое пламя костра. Это было невыносимо, поэтому я лег и закрыл глаза, чтобы не появлялись дополнительные проблемы: смотреть ли мне в ответ на Джон Дарк и провоцировать этим ее еще больше или показаться хитрым, отводя взгляд. Неожиданно это помогло мне успокоиться. Я обратился в слух. Постоянный шорох дождя о бетон по-своему успокаивал, как и шелест волн, под который я привык засыпать. Хотя у меня промокла одежда, жар костра начал подсушивать ее, и я почувствовал, что начинаю дремать. Джип лег рядом, и его присутствие делало все менее угрюмым и одиноким. Я бы легко погрузился в сон, если бы не одна мысль, упорно продолжающая блуждать в моей голове.

Почему Джон Дарк хотела, чтобы я заснул? Что она собиралась сделать, пока я буду без сознания? Вряд ли женщина хотела убить меня. Она могла сделать это, когда накинула удавку на мою шею. Но ведь я не почувствовал, что Брэнд собирался ограбить нас. Он сделал это, когда мы все заснули. Не доверять сну – ужасная вещь. Брэнд не просто ограбил нас. Он оставил неприятный подарок, лишив нас единственной вещи, которая помогает отдохнуть и восстановить энергию. Я прочитал в одной книге, как кто-то «убил сон». Своей ложью Брэнд сделал это со мной. Мой сон не был убит полностью. Но после того, как Брэнд ограбил нас, я стал спать хуже – иногда дольше, но никогда не чувствуя себя отдохнувшим. Я открыл глаза и увидел, что Джон Дарк по-прежнему смотрела на меня. Теперь она выглядела довольной, словно я попытался обмануть ее, притворившись, что сплю, а она раскусила меня.

Женщина показала на меня пальцем.

«Ву, – сказала она, а потом словно заговорила на английском. Всего одно слово, но оно было на английском. – Фримен ву?»[33]

Я не понимал.

«Ву, – повторила Джон Дарк, на этот раз подняв ключ и показав его мне. – Эт ву ан фримен?»[34]

«Нет, – ответил я. – Нет, я не фримен».

Женщина покачала головой, словно не веря мне.

«Пьютан», – сказала она. Затем она подбросила веток в костер и легла поближе к стене, чтобы ее лицо скрылось за пламенем.

Дождь шел не меньше часа. Когда он затих, стали различимы другие звуки. Основным шумом было журчание и плеск воды, стекающей по ступеням и проходам стадиона. Но лучшим звуком было дыхание Джон Дарк. Хотя это было больше, чем дыхание, иначе бы я не услышал его за шумом дождя. Она храпела.

Возможно, если бы дождь не начался так внезапно, женщина бы сложила мои вещи обратно в рюкзак после того, как проверила их. А может, и нет. Возможно, она бы просто сложила их в большую кучу у стены. Подальше от меня. Но она не сделала этого. Вещи были разбросаны по полу. Хотя теперь костер и превратился в красноватое сияние, я видел, как в этом свете блестел мой «Лезерман».

Джип проснулся, когда я зашевелился. Я почувствовал, как он напрягся, и жестом велел ему вести себя тихо. Изогнулся и погладил его, давая понять, что все в порядке. Мне не хотелось, чтобы ровный храп по ту сторону костра прервался. Я перевернулся на бок и лег на живот. Затем, выбравшись на холодный бетонный пол, пополз вперед на локтях и коленях в сторону ножа и, как я надеялся, долгожданной свободы.

Что-то скользнуло рядом, и я замер, но это был Джип. Он подошел к краю площадки и принюхивался к ночному воздуху. Легкое клацанье его когтей о твердый пол показалось мне ужасающе громким звуком, но храп не прекратился ни на секунду, и я расслабился.

Если бы я не был так сосредоточен на своем «Лезермане», я бы заметил, как напрягся Джип. Если бы на площадке было светлее, я бы увидел, как поднялась шерсть на его спине. Хотя тучи рассеялись и на небе вышла луна, я не смотрел на собаку. Затаив дыхание, я дотянулся до ножа. Металл царапнул бетон – еще один едва заметный звук, показавшийся мне катастрофически громким, – и я ощутил знакомый вес стали в руках. Оказалось, я могу легко открыть нож, несмотря на связанные руки. Узкий стальной прямоугольник превратился в пару кусачек.

Если бы я не переживал так сильно о том, чтобы не уронить «Лезерман», пока неуклюже поворачивал кусачки в сторону своих локтей, я бы заметил движение на стадионе. Услышал шорох, каким бы тихим он ни был.

И если бы я не радовался так сильно легкости, с которой поднес открытые кусачки к проволоке между запястьями, я бы заметил, что храп прекратился.

Если бы я не был так сосредоточен на своей свободе, я бы заметил, что происходило. Но я был слишком занят.

Я подался вперед на руках, опустил подбородок на влажный пол и направил вес своего тела в руки, которые сжимали «Лезерман». Кусачки разрезали проволоку с щелчком, похожим на выстрел из пистолета. После этого одновременно произошло три вещи.

Джип залаял и скрылся во тьме.

Джон Дарк очень злобно выругалась.

В темноте заржала лошадь.

Глава 22

Лу гару

Была и четвертая вещь, но она произошла через секунду.

Дикий вой расколол ночную тишину. И он был ответом на лай Джипа. Затем последовало рычание, от которого у меня, как у терьера, встали дыбом волоски на шее. Я никогда не слышал таких звуков раньше, зато их слышали наши предки. Возможно, это оставило воспоминания где-то на подкорке разума, потому что вой заставил меня похолодеть. Я сжал ноги, чтобы не намочить штаны.

«Сан дэй лу!»[35] – крикнула Джон Дарк, бросив палку лу гару в костер. Пропитанная смолой ткань моментально вспыхнула, и, буквально перепрыгнув через меня, женщина побежала на стадион с ружьем в руках.

Либо она не заметила, либо ей было плевать, что проволока на моих руках исчезла.

В тишине раздался громкий хлопок, когда Джон Дарк выстрелила. Кто-то зарычал и заскулил. Я вскочил на ноги и схватил свой лук со стрелами. Резким движением наложил стрелу на тетиву и оглядел площадку в поисках своего ножа.

Джип снова залаял и зарычал. Я бросился за Джон Дарк по ступеням на свет ее факела, которым она размахивала на поле.

Ступени были очень мокрыми и скользкими из-за дождя и мха. Я чудом удержал равновесие, но, попытавшись остановиться на последней ступеньке, поскользнулся и рухнул на колено, ударившись так сильно, что позже обнаружил, что порвал брюки. Я натянул тетиву и лишь тогда, задыхаясь и дрожа, понял, что происходило.

Сначала я подумал, что на нас напали собаки. Но я ошибся. Вряд ли в своей жизни ты ожидал увидеть этих зверей свободно разгуливающими по городу. В детстве я прочитал целую книгу о том, как они вернулись в страну, хотя много веков считались вымершими. Но это была выдуманная история. Эти хищники были гораздо старше прирученной вами земли, старше опустевшей земли, которую мы унаследовали от вас. Но, несомненно, они вписывались в дикую природу, в которую превращался мир.

Волки.

Джон Дарк стояла в круге света от ее факела, рядом с лошадьми. К боку одной из них была прижата окровавленная тряпка. Перед женщиной лежал мертвый волк. Джип держался в стороне, рыча на приближающихся волков. Звери постоянно двигались, останавливаясь лишь на несколько секунд. Они все время ходили и наблюдали. Я видел, как блестели их глаза. Их ходьба по кругу скрывала тот факт, что они медленно, но верно окружали нас. Джон Дарк поняла это и начала размахивать факелом, пытаясь отпугнуть хищников. От ужаса у лошадей закатились глаза, но они не отходили от женщины. Сначала я подумал, что они доверяли ей. Но потом вспомнил, что она стреножила их на ночь.

Один волк был крупнее остальных. Когда все уходили влево, он шел вправо, и это отвлекало. Большой волк держался низко к земле. Джон Дарк пыталась следить за всеми волками одновременно, Джип – только за большим волком. Он дрожал от напряжения, желание вступить в схватку бурлило в нем. Его взгляд напугал меня почти так же, как появление волков. Я знал, что означал этот взгляд. Когда волки подойдут слишком близко, Джип убьет самого большого, а потом займется остальными. Так работал его мозг. У него не было тормозов. Наверное, будучи терьером, Джип всегда был уверен в своей победе и не собирался останавливаться, пока не победит. Но теперь ситуация была другой. Он погибнет.

Волк был огромным. В два раза крупнее Джипа, если не больше.

Я понял, что волки следовали определенному плану. Они намеренно отвлекали Джон Дарк, которая пыталась следить за всеми зверями, а сами понемногу приближались каждый раз, когда она на секунду отворачивалась от них. Я должен был предупредить женщину, но мне не хотелось отвлекать ее. Теперь я понимаю, что движение стаи загипнотизировало и меня.

Я отвлекся и пропустил первый прыжок большого волка на раненую лошадь.

Но Джип оказался более внимательным. Он, словно маленький таран, кинулся на волка и укусил его в шею. Через мгновенье оба упали в траве. Волк сбросил Джипа и поднялся первым. Теперь Джип оказался в ловушке между большим волком и остальными. Крупный волк зарычал и шагнул к нему, в то время как два других подкрались к Джипу со спины.

Джон Дарк взмахнула факелом в сторону большого волка. Тот посмотрел на нее, и в ту же секунду она направила на него ружье.

Раздался щелчок.

Оружие, оставшееся с ваших времен, такое старое и ненадежное, что гораздо чаще дает осечку, чем стреляет. Вот почему я был привержен луку и стрелам. Взгляд волка выражал почти человеческое презрение.

Один из волков бросился на Джипа и попытался укусить его в заднюю лапу, но терьер развернулся так быстро, что я услышал, как щелкнули зубы волка. Большой волк увернулся от факела Джон Дарк и, словно у него были глаза на затылке, кинулся прямо на Джипа, метя в его шею.

Волк дернулся в воздухе и рухнул на Джипа, словно мешок с кирпичами, такой же тяжелый и безжизненный. Стрела полностью вошла в основание черепа. Если мне суждено снова взять в руки лук, я никогда не повторю тот выстрел. Самое забавное – я не помню, как прицелился и отпустил тетиву. Я помню лишь летящую стрелу, абсолютную уверенность, что она попадет точно в цель, и звук, похожий на удар топора о дерево. Скорее всего стрела угодила в начало спинного мозга и убила волка в прыжке. Он упал уже мертвым.

Очевидно, Джип понял это, потому что даже не попытался напасть на него. Он просто скинул тушу волка и метнулся под лошадьми, чтобы занять прежнюю позицию рядом с Джон Дарк и наблюдать за членами стаи, за которыми она не могла уследить.

Женщина посмотрела на меня. Если ее и удивило, что я свободно наложил новую стрелу на тетиву лука, она не показала этого.

«Он кор де фюр[36], – крикнула Джон Дарк, показав на мерцающий факел. – Он кор де фюр!»

Я понял, что она имела в виду. Теперь не только она смотрела на меня. Я развернулся и бросился в наш лагерь, схватил остальные палки лу гару и поджег одну.

Я услышал ее крик:

«Вит! Вит!»

Джип залаял, подчеркивая важность ее слов.

Я спустился с лестницы, перепрыгивая по три ступени одновременно, и побежал к волкам, размахивая факелом, словно косой. Звери попятились, и я оказался в кольце с Джипом, Джон Дарк и тремя лошадьми. Времени на разговоры не было. Факел Джон Дарк догорал, поэтому я протянул ей новый. Джип радостно залаял, не обращая внимания на опасность. Он был счастлив, потому что рядом с ним была его человеческая стая.

Мы стояли бок о бок, но понимали, что оставшихся двух факелов не хватит на предстоящую ночь. Джон Дарк неуклюже размахивала палкой и одновременно пыталась зарядить ружье двумя новыми патронами. Это меня не утешило. Мы не знали, выстрелит ли ружье, а иллюзия безопасности была самой большой опасностью из всех. По привычке я решил достать стрелу из убитого волка. Размахивая факелом, чтобы сдержать остальную стаю, я подошел к зверю и ногой перевернул его на спину. Он оказался гораздо тяжелее, чем я представлял. Волк был похож на собаку, и я ощутил что-то близкое к чувству вины, когда наклонился, поставил ногу на шею и вытащил стрелу. Остальные волки зарычали громче. Я смахнул кровь с перьев стрелы, и капли брызнули в сторону хищников. Это разозлило их еще больше, и двое завыли.

Я рискнул посмотреть на Джон Дарк и заметил, как она вздрогнула, сделав шаг. Ее рана болела. Возможно, швы разошлись. Факелы догорали, и времени оставалось все меньше.

Я знал, что мы должны были сделать.

«Сюда! – крикнул я, показав на красный квадрат в темноте над нами. – Отведем лошадей к костру».

Джон Дарк уставилась на меня. Я показал на лошадей и жестами объяснил, что мы все должны подняться по ступеням к костру.

«Мы будем в безопасности, – сказал я. – Там же стены! Костер погаснет позже, чем…»

Женщина злобно прикрикнула на меня, но кивнула. Наверное, она сказала, что поняла меня и я должен заткнуться, пока два последних факела не догорели, оставив нас безоружными в темноте.

Джон Дарк быстро протянула мне свой факел и развязала ноги лошадям. Взяла все поводья, перекинула ружье на плечо и забрала факел. Затем она кивнула в сторону квадратной освещенной площадки.

«Алонзи»[37], – сказала она.

Медленно и неуклюже, с волками за спиной, Джон Дарк повела лошадей по узким крутым ступеням между бесконечными рядами сидений, и это им не понравилось. Джип шел с нами. Он держался рядом, но рычал на каждого волка, кто осмеливался выйти вперед. Я шел последним, пятясь и пытаясь следить за волками спереди и сбоку. Лук висел у меня за спиной, но в свободной руке я держал стрелу, готовясь ударить любого, кто прыгнет на меня. Кроме тихого рычания волков был слышен тихий стук копыт лошадей, медленно поднимавшихся по мокрым бетонным ступеням. Я натолкнулся спиной на одну из них. Лошадь заржала и ударила меня копытом. Она задела меня и сбила с ног. Все произошло так быстро и неожиданно, что я неуклюже упал, схватившись одной рукой за сиденье. Раздался треск, и на мгновенье я решил, что сломал руку, но потом понял, что треснула стрела. Факел упал на бетонные ступени и закатился под одно из пластиковых сидений, которое быстро загорелось. В свете огня глаза двух волков, крадущихся у земли, блеснули голодом.

Я почувствовал лапы волка на своей спине и решил, что мне пришел конец. Но неожиданно волк предупреждающе залаял, и я понял, что это был Джип. Я поднялся и быстро схватил факел.

Пока я неуклюже поднимался, Джип не отходил от меня, словно не веря в мою способность позаботиться о себе. Возможно, он был прав. Терьер тихо рычал, и вибрация этого звука рядом с моей ногой успокаивала. Наконец Джон Дарк завела перепуганных лошадей в ограниченное пространство, и мы оказались в безопасности прочных стен с трех сторон. Нам оставалось лишь следить за входом.

Мы стояли, тяжело дыша и не зная, что делать дальше.

«Мерд», – произнесла Джон Дарк.

Лошадям не понравилась близость костра. Они нервно жались друг к другу. Джон Дарк сказала что-то еще, и ее голос прозвучал раздраженно и тревожно. Я проследил за ее взглядом. Костер постепенно угасал. У нас не было дров, чтобы поддерживать его до рассвета.

«Все хорошо, – ответил я. – Я знаю, что делать».

Пластиковое сиденье, которое я случайно поджег по пути наверх, все еще горело. Оно освещало волков, теперь стоявших в неровном полукруге между рядами сидений. Покалывание на задней стороне моей шеи и рычание Джипа в темноту убедили меня, что волки собирались напасть, если мы осмелимся выйти.

Я показал Джон Дарк на горящее сиденье, а потом на остальные сиденья рядом со входом в нашу пещеру. Затем я взял лук в руки и подготовил стрелу. Она поняла меня и кивнула.

Джон Дарк подожгла два сиденья по обе стороны от ступеней. Я следил за ней, целясь вперед. Той ночью мы совершили несколько коротких вылазок, чтобы поджечь больше пластиковых сидений, но волки не набросились на нас. Возможно, позже они ушли. Возможно, те, кто остались, были так впечатлены моими навыками стрельбы, что решили не рисковать. Или, что наиболее вероятно, токсичный химический запах густого дыма от горевшего пластика вынудил хищников уйти в безопасное место.

Огонь помог нам продержаться до рассвета. Ценой безопасности были неприятный химический привкус и запах, которые оставались в носу и во рту еще несколько дней. Я понимаю, почему в мире по-прежнему так много пластика. Выцветшие куски кто-знает-что-это-за-штуки до сих пор выносит на пляжи. Или они медленно гниют, как сиденья на этом стадионе. Если бы кто-то попытался сжечь весь пластик на помойках разом, мир бы задохнулся.

К рассвету волки ушли. На поле остался лишь труп самого большого из них.

Мы с Джон Дарк спали по очереди. В какой-то момент я проснулся оттого, что она толкала меня своим ботинком.

«Иль сон парти, – сказала она, кивнув в сторону поля. – Ле лу. Иль сон парти».

Наверное, ле лу означает волки. Или что-то хорошее, потому что Джон Дарк снова выглядела юной и счастливой.

Затем ее лицо посерьезнело.

«Иль фо парле[38], – продолжила она. – Тью не па ун де фримен[39]. Окей. Мэ иль фо парле дэй фримен».

Джон Дарк достала ключ из кармана и показала его мне.

«Окей? – спросила она. – Окей, Гриз?»

Я кивнул. В тот момент я не понимал, что она имела в виду, но по крайней мере женщина не попыталась снова связать меня. Наши отношения налаживались. После ночных испытаний Джон Дарк признала, что я спас ее и лошадей. Какое бы недопонимание ни сложилось между нами из-за ключа, она по крайней мере признала, что это было лишь недопонимание, с которым мы разберемся.

Возможно, причиной был солнечный свет, поднимавшийся из-за противоположной части стадиона, но в тот момент все казалось надежнее. Оптимистичнее. Безопаснее.

Оказалось, Джон Дарк хотела рассказать мне историю.

А мы уже знаем, насколько безопасны эти штуки.

Глава 23

Фримен

Я узнал историю о фримене в последующие дни. Джон Дарк рассказала ее с помощью жестов и словаря. Возможно, я не все понял правильно, но по крайней мере я уловил общую идею. Теперь я знал, почему Джон Дарк оказалась здесь и искала конкретного фримена. Знал, почему она хотела отомстить ему. Этот человек убил ее дочерей.

Но сначала мы отправились в путь. После ночного нападения волков мы покинули стадион, забрав с собой мед и лошадей. Пострадавшая лошадь не обращала внимания на рану на своем боку. Но когда Джон Дарк обработала ее медом, животное вздрогнуло, заржало и попыталось укусить ее. Я придерживал голову лошади, и судорога едва не сбила меня с ног.

На рассвете Джон Дарк расспросила меня, как я нашел ключ. Я описал башню, стопку одежды и ощущение, что человек, которого она называла фрименом, покончил с собой, спрыгнув с башни. Женщина попросила меня описать одежду, и я рассказал о ботинках и куртке с красным капюшоном. Описание куртки, казалось, подтвердило ее догадки.

Мои слова поразили ее, и Джон Дарк долго сидела, отведя взгляд, словно забыв обо мне. Наверное, ей было непросто осознать, что фримен, за которым она охотилась, был мертв. Я думаю, что поиски заполняли дыру внутри нее, и теперь, когда искать было некого, женщина чувствовала не удовлетворение, а утрату. Возможно, по этой причине Джон Дарк согласилась поехать со мной. Внезапно она лишилась цели. Возможно, она надеялась найти новую цель в пути со мной. Или женщина просто нуждалась в компании. Возможно, она знала что-то о месте, куда я направлялся. Но Джон Дарк поехала со мной, и я был счастлив компании и благодарен за лошадь, на которой я теперь передвигался. Пока мы ехали, разбивали лагеря, сидели у костров и ручьев, она по кусочкам делилась своей историей.

Джон Дарк и ее семья жили вдали от моря, рядом с горами между бывшей Францией и Швейцарией. Она сказала, что там были хорошие сельскохозяйственные земли, а зимой почти всегда выпадал снег. На швейцарской стороне находилось большое озеро, и летом они отправлялись туда на рыбалку. Если нашим средством передвижения были лодки, то они всегда ездили на лошадях. Эту часть истории было легко понять. Они жили там из-за фрименов, хотя никто из семьи Джон Дарк ни разу не видел живого фримена. В свою очередь фримены когда-то жили там из-за «круга мозгов» под землей.

Здесь-то и начались наши трудности общения. Джон Дарк сказала, что под землей был большой круг, наполненный мозгами. Это показалось мне странным, поэтому с помощью словаря мы пришли к выводу, что под мозгами она имела в виду машины или компьютеры. Джон Дарк никогда не видела фрименов, потому что они были заперты в круглом тоннеле в ста метрах под землей и должны были давно умереть, потому что не было электричества, чтобы пробудить их и помочь все вспомнить. Однажды ее прадедушка спустился под землю и увидел бесконечный круг с последними фрименами. Он сказал, что слышал гудение. Затем фримены отключили электричество, гудение прекратилось, и они поднялись на землю, заблокировав вход.

Эту историю Джон Дарк узнала от своих родителей. Они пришли во Францию, когда последние люди, работавшие над созданием больших машин под землей, постарели и нуждались в уходе. Эти старые люди были фрименами. Они работали до самой смерти, делая все возможное, чтобы круг под землей запомнил как можно больше человеческих знаний и сам стал человеком. Фримены пытались научить прабабушку и прадедушку Джон Дарк своим секретам, но было слишком поздно. Те уже стали фермерами на лошадях. Они не были учеными. Так сказала Джон Дарк, и то же самое родители говорили ей: теперь они были фермерами, а не учеными. Ее семья знала, что тот мозг под землей был не единственным в мире. В мире были и другие группы фрименов, пытавшиеся сделать то же самое.

Джон Дарк указала на несколько слов в словаре. Жизнь. Жизнь в машине. Тело умереть. Нет дети нести новая жизнь. Фримены пытаться зародить жизнь в машине.

А потом она нашла другое слово и ткнула в него ногтем.

Фримены безумцы.

Фримены говорить: жизнь в кремнии.

Я спросил у нее, что она имела в виду.

Джон Дарк пожала плечами и ответила, что слышала это от своих прабабушки и прадедушки. Они рассказывали, что фримены все время повторяли эти слова.

Фримены говорить жизнь больше людей. Никаких детей. Никаких новых тел. Значит, жизнь не в телах. В кремнии.

Но ведь кремний – это камень. Разве жизнь в камне возможна?

Тогда это казалось бессмыслицей. Теперь это кажется еще большей бессмыслицей, когда я знаю больше о фрименах и ученом, в честь которого они себя назвали. Но эту часть истории я узнал позже, на чистом английском, от своего главного врага. Хотя я немного разобрался, попытки осознать масштаб и амбиции их неудачной затеи вызывают у меня грусть и одиночество. И ощущение беспомощности.

У тебя был интернет. Ты жил в Сети, которая связывала тебя со всеми ответами в мире. Ты повсюду носил их с собой в маленьком прямоугольнике из стекла и металла, который помещался в карман и мог связываться со спутниками. Тебе не нужно было знать все.

Здесь, на другой стороне умирающего мира, мы пытаемся собрать историю из обрывков, которые проносятся мимо нас. Я никогда не узнаю, как на заправке оказался танк с головой куклы в оружейном стволе. И что это означало. Та история навсегда останется тайной.

Джон Дарк сказала, что были другие фримены. Хотя тоннель был закрыт, ее семья помнила, где находилась дверь, на случай если появится один из фрименов. Но никто из трех поколений не воспользовался этим знанием, а потом стало понятно, что фримены из поколения беби-бастеров давно умерли.

Но в один день с востока прибыл фримен. Он принес ключ, который совпадал с символом на двери в тоннеле. Ключ, который я считал подвеской. Этот человек убил семью Джон Дарк.

Он прибыл из-за гор и не был пожилым. Его семья училась у фрименов. Они не стали фермерами на лошадях. Эти люди научились тому, что знали их отцы и деды. Они стали электриками. На французском это слово писалось почти так же, как на английском.

«Понимать машины нет, – сказала Джон Дарк, показав на строки в словаре. – Только знать включать электричество».

Я думаю, что тот мужчина и его семья поддерживали работу еще одной мозговой машины других фрименов и передавали эти знания из поколения в поколение.

«Электричество дома не работать, – сказала Джон Дарк. – Плохое время. Электрик найти семья я».

Когда подземный компьютерный мозг, за которым долгие годы следила его семья, умер, этот человек отправился на поиски других. Но у него ничего не вышло.

«Мозг мертв, – сказала Джон Дарк. – Электричество мертв».

Она сидела возле меня на корточках у костра в темноте, пока рассказывала эту историю. Я помню, что ей приходилось сгибать страницы словаря, чтобы поймать отблески света.

«Ординатур фут»[40], – громко сказала женщина, сплюнув в огонь.

А потом мужчина убил ее семью. Не специально. Но когда ты умираешь, причина смерти не играет для тебя такой большой роли в отличие от тех, кого ты оставил. Тот человек принес болезнь.

«Ла пест», – объяснила Джон Дарк.

Возможно, это вынудило мужчину отправиться на поиски другого поселения фрименов. Возможно, его семья умерла от ла пест. Но он принес болезнь с собой: Джон Дарк увидела язвы у него под мышками, когда тот мылся. Он вылечился, но ее семья нет.

«Же до ла шанс»[41], – сказала она. Ее лицо скривилось, и она снова сплюнула в огонь.

Позже Джон Дарк показала мне в словаре, что слово «шанс» означает удачу. Горечь на ее лице говорила о том, что ей повезло меньше.

Фримен уехал, пока она заботилась о своих близких в их последние дни жизни. Похоронив их, Джон Дарк отправилась за ним, желая отправить в могилу и его.

Я все понимал, но перед сном она все равно показала мне это слово.

И на английском, и на французском слово «месть» пишется одинаково.

Глава 24

Зуд между лопатками

Джон Дарк показала мне свои подмышки. Рубцов не было. После рассказа о ла пест ей хотелось убедить меня, что она не заразилась и не подхватила инфекцию от того электрика. Она сделала это ради дружбы, словно показывая, что наши отношения наладились и теперь все будет хорошо. До этого момента я не задумывался о том, что раз тот человек заразил ее семью, она тоже могла быть больна. Теперь это немного испугало меня, потому что я не знал, как развиваются болезни и как микробы передаются от человека к человеку. Мне было даже не совсем понятно, что такое микробы и все ли они одинаковы.

Мы продолжили путь вместе, и теперь я немного переживал, не заражусь ли я ла пест, но не настолько, чтобы уйти. Я решил, что если микробы перепрыгивали с человека на человека, это уже произошло, пока я зашивал рану Джон Дарк, перепачкавшись в ее крови. Но она выглядела здоровой и сильной. Спустя несколько дней я забыл о своих тревогах. Мои мысли были заполнены другим.

Чем выше мы поднимались на восток, тем больше менялась растительность вокруг нас. Низкорослая вересковая пустошь, густая и необъятная, была ничем по сравнению с огромными полосами деревьев, в которых мы оказались. То, что раньше было глубинкой страны, теперь превратилось в огромный лиственный лес из дубов, буков и платанов. Судя по карте, когда-то эту землю заполняли города и деревни, связанные дорогами и железнодорожными ветками. На карте территория выглядела чистой, но теперь, глядя на нее, было сложно понять, как разнообразие участков леса совпадало с уверенными, но более чем вековыми отметками на бумаге. Дикие просторы деревьев напоминали облака, только зеленые.

Здесь-то и пригодился мой компас, потому что в лесу мы не могли ориентироваться по объектам. Мы ехали мимо деревьев, оказавшись в другом мире. Солнечные лучи, проходящие сквозь густую крону, окрашивали свет в зеленый. Мы словно оказались под водой. Вид напомнил мне о детской книге про хоббита, которую Фёрг читал нам зимой, когда много недель подряд погода была слишком суровой, чтобы выходить из дома. Я любил эту историю, но мне приходилось представлять леса и странных существ, населявших их, потому что, как я уже говорил, на островах нет лесов. Единственные деревья, которые там растут, такие хилые, что о них легко можно споткнуться.

Но эти леса были гуще и зеленее, чем я представлял. Здесь было больше птиц. Больше насекомых. Когда я прислонился к буку во время нашего первого привала, меня испугал большой блестящий жук, проползший прямо над головой. У него были рога, как у оленя, а размером он был с мой большой палец и напоминал металлическую игрушку. А еще бабочки. Я никогда не задумывался, что в лесу могли жить бабочки, но они были повсюду: оранжевые, фиолетовые и мои любимые – черно-белые, мягко скользящие между деревьями.

Отсутствие далекого горизонта привело к тому, что я начал замечать окружающие звуки. Не только стук лошадиных копыт, треск листьев или легкий свист маленьких веток, когда мы раздвигали их, чтобы пройти. Новые звуки были более глубокими: фырканье лошадей, мое дыхание. И мычание Джон Дарк. Она все время напевала какую-то мелодию, которую я не мог распознать. Скорее ее мычание напоминало мелодию, из которой убрали важные части. Я не знаю, замечала ли это сама Джон Дарк. Иногда эти звуки раздражали меня. Но в такие моменты я был уставшим и голодным, а тогда меня раздражало почти все.

Я знаю, мысли про хоббитов могут показаться странными, ведь я отправился в самое серьезное путешествие из всех возможных – собирался забрать свою собаку у жестокого человека, который явно будет против. Не самое подходящее время, чтобы вспоминать детскую книжку про волшебников и эльфов. Я обдумывал план возвращения Джесс и понимал, что в крайнем случае мне придется применить силу. Поскольку Брэнд был крупнее меня, применение силы скорее всего означало стрельбу из лука с расстояния. Это означало, что я покалечу или убью его. Я вполне мог попасть в артерию. Я не был достаточно дерзким и потому не мог припугнуть его. Значит, если в конце концов мой первый план – пробраться тайком и украсть – не сработает, мне придется перейти ко второму, более жестокому плану. В глубине души я искренне надеялся, что умею охотиться, оставаясь незамеченным.

Я представлял, что найду Брэнда (но это неточно), тайком подберусь к нему (скорее всего ночью) и незаметно сбегу с Джесс, которая спокойно воспримет мое неожиданное появление (это было бы абсолютным чудом). Месть казалась изящной: Брэнда бы ждало неприятное пробуждение, похожее на то, что он совершил со мной. Новый день и осознание, что его перехитрили. В некоторых фантазиях я крал его лодку и уплывал на ней домой, наблюдая, как разгневанный Брэнд трясет кулаком на берегу. В других версиях он улыбался своей белоснежной улыбкой и качал головой, признавая, что его обхитрил лучший пират. Но я был почти уверен, что честь среди воров была выдумкой из книжек и не существовала в реальном мире. Если отложить мечты в сторону, окончание моего путешествия будет кровавым. И я не знал, как к этому относиться. Мне стыдно признавать, но в порывах гнева убийство Брэнда казалось мне чем-то нормальным после всего, что он сделал со мной – украл Джесс, отравил мою семью, бросил на Айоне и сжег лодку. Но в жестокости нет ничего хорошего, и в более спокойные минуты я пытался придумать другие способы возвращения Джесс. Мозг лучше кулака. Мозг может хранить все что угодно, от гигантских вещей вроде далеких звезд и планет до крошечных, которые мы не видим, например микробов. Мозг даже может хранить то, чего не существует и никогда не существовало, например хоббитов. Мозг несет в себе целую вселенную, а кулак держит лишь то, что в него помещается. Или бьет, когда не получает желаемое.

Интересно, человек, придумавший хоббитов, хоть раз ездил верхом по такому зеленому лесу? Несмотря на птичий гвалт, спокойствие этого места убаюкивало. Без компаса здесь можно было легко потеряться. Лес напоминал лабиринт без стен – лишь деревья, кусты и звериные тропы. Джон Дарк ехала с поднятым капюшоном, из-под которого изредка мелькали прядки того же цвета, что и масть ее лошади. Со спины она напоминала волшебницу, и я мог легко представить, что из-за листьев за нами наблюдали. Я даже мог представить, как большие деревья смотрят на нас свысока. Я много думал о той книге, пока мы ехали между дубами и буками. Вот почему я назвал дом, в котором мы остановились, Последним Домашним Приютом[42]. Так называлось долгожданное убежище путников в той истории. Домашний Приют, в котором оказались мы, тоже был немного волшебным, хотя его магия таилась в доброте давно умерших людей, а не бессмертных эльфов.

В этой части страны леса полностью поглотили землю, чего не было на западе. Это делало наше путешествие странным. Иногда я смотрел на заросли ежевики и понимал, что когда-то там был дом, потом оглядывался и осознавал, что мы проезжали мимо целого ряда домов в деревне или на краю города. Некоторые дома полностью обрушились, другие превратились в каркасы без крыш, из которых росли деревья высотой в сотню футов и больше. Более тонкие стволы нередко оказывались старыми фонарными столбами, устоявшими и не сгнившими из-за непогоды. Конечно, кирпичные и каменные дома сохранились лучше, чем дома из штукатурки, пластика и древесины. Несмотря на это, у многих обрушились крыши, и теперь на их месте осталась лишь гниль и заросли.

В этой части страны, в огромном лесу, было не так легко распознать острые грани твоего мира.

Однажды мы заметили огромную скалу из темной зелени, в которой я позже разглядел тисовую изгородь. Подъехав ближе, мы увидели ясени, растущие вокруг церкви из бледного камня. Многие надгробные камни упали, и я заметил их только потому, что моя лошадь споткнулась об один. Я посмотрел вниз, увидел надпись «Вернулся в дом моего Отца» и понял, что это кладбище. Крыша невысокой церкви уцелела. Здание склонилось набок, словно борясь с деревьями, большинство из которых давно переросли его неказистую башню.

Начинало темнеть, и хотя до ночи оставалось несколько светлых часов, Джон Дарк жестом предложила заночевать в церкви. Мне хотелось продолжить путь, но не настолько, чтобы спорить с ней. Даже если нам не удастся открыть дверь, крытое каменное крыльцо стало бы хорошим местом для ночлега.

В этот момент мы услышали рычание Джипа. Неожиданно стало тихо. Джон Дарк резко выхватила ружье и начала оглядываться, пытаясь увидеть то, на что так среагировал терьер. Я взял лук и наложил стрелу. Мимо нас пролетела фиолетовая бабочка, но лес словно замер. И стал жутким. Все звуки резко исчезли. Птицы умолкли.

Было так тихо, что от рычания Джипа воздух почти вибрировал.

Я ничего не видел. Но тоже чувствовал нечто большее, что-то, знающее о нас. Похожее чувство я испытал в музее, когда спал напротив леди в желтом платье и проснулся от неизвестного шума.

«Па бон»[43], – тихо сказала Джон Дарк. Она вывела лошадей с кладбища. С оружием в руках мы продолжили путь, прислушиваясь к каждому звуку. Спустя десять минут лес ожил, и птицы снова запели.

Я не знаю, что встревожило Джипа. Возможно, это было связано с церковью или ему не понравился какой-то зверь, но пока мы ехали дальше, он продолжал настороженно бегать кругами и принюхиваться. Его шерсть по-прежнему стояла дыбом. С одной стороны, это пугало, но с другой стороны, я был рад, что он чувствовал то, что мы не видим.

«Гриз», – окликнула меня Джон Дарк. Я обернулся и увидел, что она стоит у дерева. Женщина показала на ствол.

Серо-зеленая кора была изрезана, и недавно. Кто-то оставил внушительные царапины, под которыми виднелась ярко-оранжевая древесина. Удары были глубокими и разъяренными, и тот, кто их нанес, был не просто сильным, но и большим, потому что самые нижние царапины находились на уровне пяти футов над землей.

«Па бон», – повторила Джон Дарк. Она взмахнула рукой, показывая, как наносит удары по коре дерева.

Затем она жестом велела держать ухо востро и поехала вперед. Я остановился у дерева и потрогал царапины. Они были глубокими и влажными. Они появились недавно, и, возможно, тот, кто их нанес, не успел уйти далеко. Возможно, мы почувствовали это существо у церкви.

Джип как ни в чем не бывало пометил дерево, показывая свой дерзкий нрав, и мы продолжили путь. Возможно, удары нанес кабан. Он мог оставить такие раны своими клыками. Но тогда этот кабан был огромным, а с приближением ночи это осознание было не самым приятным. Еще менее приятным было то, что следы оставило существо с когтями, а я не знал, какие звери жили здесь.

Когда-то я читал о зоопарках. Видел фотографии. Вы держали в них животных, естественные места обитания которых разрушили ради ферм, шахт и прочих штук. Тебе они нравились? Ты бывал там? Чувствовал ли ты, что видишь зверей в тюрьме, или радовался их жизни? Знали ли животные, что никогда не вернутся домой, потому что их дом был спилен, сожжен и заполнен людьми и машинами? Возможно, тогда они были бы благодарны и счастливы, что ты не убил их и нашел для них новый дом. А может, они бы немного сошли с ума. Я видел черно-белую фотографию в книге. Шимпанзе за решеткой смотрел на фотографа испуганно и потерянно, хотя казалось, что он улыбается. Возможно, он просто скалил зубы.

И все же. Зоопарки.

Я думал о зоопарках, пока мы ехали вперед. Об изрезанном стволе дерева. Что произошло с животными, когда состарившийся мир начал умирать? Вы убили их в клетках или освободили, чтобы они заполнили медленно пустеющий мир? Скорее всего у умирающего мира были дела поважнее, чем выпускать диких зверей на свободу. Возможно, я ошибаюсь. Наверное, звери умерли от старости, или вы усыпили их. Но одна мысль не выходила у меня из головы: вдруг кто-то отпустил животных, и они нашли дорогу домой? Что, если некоторые из них решили остаться в этой стране? В конце концов в мире становилось все теплее. Материк не был хорошим местом обитания для животных, которых украли и поселили в зоопарках на севере. Возможно, климат изменился настолько, что эти места стали подходящим домом для них. Я думал о тиграх и львах, а еще о медведях. Я надеялся, что из всех возможных животных здесь жили медведи, потому что мне казалось, что они не преследуют людей и лошадей.

Как и Джип, постоянно оглядывающийся на тропу, я не мог избавиться от ощущения зуда между лопатками, словно за нами кто-то наблюдал.

Глава 25

Последний Домашний Приют

Джон Дарк чувствовала то же самое. Она не оглядывалась, но смотрела по сторонам чаще обычного, по-прежнему сжимая ружье в руках. Наверное, она не оглядывалась, потому что знала, что мы с Джипом проверяли тропу позади нас. Она доверяла нам. Лошади тоже нервничали. Возможно, я просто устал после тяжелого дня или действительно чувствовал, что нас кто-то преследует, но испуганная лошадь заставила меня обращать внимание на тени, сгущавшиеся с приближением ночи.

Джип неожиданно залаял и бросился в заросли. Мы замерли, пытаясь услышать то, что не могли увидеть. Джип пробирался все глубже в зелени. Было сложно понять, преследовал ли он зверя, и если да, то кого. Затем лай резко оборвался, и я не слышал звуков движения.

«Лапан?»[44] – спросила Джон Дарк, изобразив кроличьи уши над головой.

Я пожал плечами и снова обратился в слух, пытаясь разглядеть что-нибудь в сумерках. Меня тревожило, что Джип так резко сорвался с места, но еще хуже было то, что он неожиданно перестал лаять.

Я свистнул и подождал, потом свистнул еще раз.

Я уже собирался идти в заросли, когда Джип выбежал из кустов с поднятой головой и высунутым языком. Он выглядел очень довольным собой.

Джон Дарк тоже была рада, но когда я посмотрел на нее, она тут же попыталась скрыть улыбку.

«Джип, – сказала она, постучав по своей голове, словно проверяя, не треснула ли она. – Иль эй фу[45]».

К этому времени я уже знал, что «иль эй» означает «это». Значение второго слова ей объяснять не пришлось.

«Да, Джип, – согласился я, покачав головой. – Ты фу».

Джип по-прежнему задыхался от беготни, язык болтался из пасти. С учетом его довольного вида и факта, что он не принес нового мертвого друга-кролика, я решил, что он кого-то спугнул. Вряд ли бы Джип напугал льва, тигра или даже медведя, если только маленького и робкого. Теперь зуд между лопатками постепенно слабел. Поскольку никто из нас не видел преследователей, это означало, что мы все придумали и запугали самих себя. Мы немного успокоились и продолжили путь.

Спустя полчаса Джон Дарк натянула поводья и остановилась у кустов орешника. Я подъехал ближе и проследил за ее взглядом.

Домашний Приют стоял на поляне на краю крутого склона, поросшего деревьями. Деревья были не зелеными, а темно-фиолетовыми, почти черными в сумерках. Теперь я знаю, что они называются красными буками. На их фоне дом выглядел бледным. Большое двухэтажное здание точно было старым даже в годы твоей жизни. Оно было скорее широким, чем высоким. Казалось, кто-то поставил его на холме много веков назад, и с тех пор оно наблюдало, как меняется окружающий мир. С одной стороны находилась высокая стена, с другой – несколько низких построек из старого камня.

«Бон, – сказала Джон Дарк. – Иси».

Она подъехала к высокой стене. Там была дубовая дверь, посеревшая от времени и усыпанная большими шляпками гвоздей размером с блюдце. Джон Дарк спешилась и попробовала открыть ее. Дверь была тугой, и петли предупреждающе заскрипели, когда она потянула ее на себя, смяв высокую траву. Затем женщина шагнула сквозь дверной проем и исчезла. Я спрыгнул с лошади, потянулся и почесал Джипа за ушами. Джон Дарк окликнула меня, и я пошел к ней.

Когда-то за стеной был сад. Он по-прежнему выглядел опрятно: я видел аккуратные ряды фруктовых деревьев. У двух стен были построены оранжереи, пропускающие солнечный свет. Одна из них разрушилась, но вторая уцелела, и теперь Джон Дарк стояла в ней. Она улыбалась, и по ее подбородку текла какая-то жидкость. Я увидел надкушенный фрукт у нее в руке и решил, что это яблоко, но она кивком подозвала меня и сорвала фрукт с дерева, которое росло позади.

День был долгим и жарким. Оказавшись в саду, я почувствовал самый насыщенный и головокружительный аромат в своей жизни. В нем было солнце, тепло и чистая сладость – все вместе. Ничто на острове так не пахло. Разве мог тот фрукт быть яблоком? Конечно, нет. Его кожица была матовой и пушистой, желто-розовой, почти красной.

Джон Дарк улыбнулась и снова укусила фрукт в своей руке.

«Пеш[46], – заявила она. – Пеш бон, Гриз. Пеш бон».

Я надкусил фрукт. Он сохранил тепло долгого солнечного дня и оказался гораздо мягче яблока, хотя единственные яблоки, которые я пробовал, росли в саду на Эрискее и были маленькими, жесткими и кислыми. Насыщенный и щедрый вкус этого фрукта был гораздо слаще, чем все, что я когда-либо пробовал. В нем не было резкой сладковатой горечи мармелада Брэнда. Вкус заполнял рот теплой сладостью, от которой немедленно текла слюна. Он был таким же, как аромат вокруг нас. Я словно попробовал на вкус улыбку. Наверное, такое сравнение покажется тебе странным. В твоих магазинах было много пеш и других более экзотических вещей. Наверное, ты даже не вспомнишь свой первый съеденный пеш после всего, что ты привык есть. Из всех богатств исчезнувшего мира это единственное, чему я не завидую. Это единственное, что есть у меня, но не было у тебя: счастье первого пеш, съеденного в теплых солнечных лучах долгого дня. Фрукт был идеальным.

Не все первые разы можно назвать идеальными. Этот был именно таким.

Мы отвели лошадей на поляну, стреножили на ночь и вошли в дом. Узкие окна были сделаны из камня с осколками стекла, скрепленными клейкой лентой, как в доме, который я сжег. Но этот выглядел гораздо более старым. Воспоминания о том, что я сжег дом назло, немного расстроили меня, но слова, выведенные краской на двери этого нового места, улучшили настроение.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПУТНИК

Кто-то написал их яркой краской из баллончика, как строки из Библии на стене церкви Саут-Уиста, но этот почерк был более уверенным и щедрым. Краска выцвела, но буквы по-прежнему легко читались.

Джон Дарк посмотрела на надпись и перевела взгляд на меня.

«Окей», – сказал я.

Я попытался открыть дверь. Она тоже была дубовой, как и ворота в обнесенном оградой саду. Толстый слой мха показывал, что ее не открывали много лет. Я был уверен, что нам придется выбить ее, но дверь распахнулась без малейших усилий и почти без скрипа. Это было так странно, что мы с Джон Дарк переглянулись. Она поморщилась и пожала плечами.

«Окей, – сказал я. – Бон».

«Уи, – согласилась она. – Хорошо».

Я вошел в дом и оказался в просторной комнате с низкими потолками. Здесь сразу ощущалось богатство хозяев. Стены обиты деревом, широкая лестница вела на верхний этаж. На деревянных полах лежали ковры, темные прямоугольники с затейливыми узорами. Краски потемнели от времени и слоя пыли, которая покрывала все. Пыль была единственным признаком заброшенности. Дом выглядел опрятно, и вскоре мы узнали, что это не случайность.

«Гриз», – позвала меня Джон Дарк.

Я обернулся. Женщина стояла рядом с большим столом в центре комнаты. Она держала в руках фоторамку с листком бумаги внутри. За стеклом были выведены большие буквы.

НАС БОЛЬШЕ НЕТ.

МЫ В ВАННОЙ НАВЕРХУ.

НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ О НАС.

МЫ СЧАСТЛИВЫ ТАМ, КАК БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ ПРИ ЖИЗНИ ЗДЕСЬ.

ЧУВСТВУЙТЕ СЕБЯ КАК ДОМА.

ЕДА В САДУ.

ДРОВА В САРАЕ У ЧЕРНОГО ВХОДА.

БЕРИТЕ ВСЕ, ЧТО ВАМ НУЖНО. ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ВСЕМ, ЧТО ОСТАЛОСЬ.

ЖИВИТЕ ЗДЕСЬ, ЕСЛИ ХОТИТЕ.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ. БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ.

БУДЬТЕ ДОБРЫ.

Я прочитал текст дважды, а потом откашлялся и попытался перевести его для Джон Дарк. Было странно читать что-то, написанное для меня в прошлом. То есть я знаю, что это было написано не для меня, но ведь хозяева оставили послание для всех, кто войдет в дом, и этим человеком оказался я.

Когда я объяснил Джон Дарк смысл слов, мы молча направились наверх. Выразить уважение. Это казалось правильным.

Они умерли быстро, без беспорядка, и они умерли вместе. Теперь в огромной металлической ванне с ножками в виде собачьих лап лежали два скелета. Их черепа прижимались друг к другу, один был крупнее другого. Вода со временем испарилась, оставив крошащийся след ржавчины на металле. Возможно, это была не ржавчина. На полу лежал нож. Оглядев комнату, я тут же представил последние мгновенья этой пары. Повсюду лежали блюдца с грязным воском от свечей. Стояли вазы и ведра с цветами и ветками, от которых остались лишь сухие черенки, превратившиеся в пыль, как только я дотронулся до них. На полу лежала зеленая бутылка вина с фольгой, обернутой вокруг горлышка, и между костями сохранились два целых бокала. Казалось, большой скелет держал маленький, жавшийся к нему. Наверное, эти люди были супругами. Они украсили комнату свечами и цветами, легли в ванну, заполненную водой, выпили вина, а потом перерезали себе вены. Надеюсь, они просто заснули в объятиях друг друга. Эта комната не казалась печальной или пугающей. Кости – всего лишь кости. Я не чувствовал, что здесь живут призраки. Как я уже говорил, призраков не существует. Но я ощущал себя лишним.

Наверное, Джон Дарк почувствовала то же самое.

«Иль сете де жон фор, – сказала она. – Тре фор»[47].

Женщина кивнула и вышла из комнаты. Она спустилась по лестнице и начала исследовать первый этаж, а я прошелся по коридору верхнего этажа, заглядывая в комнаты. Хозяева закрыли мебель простынями – наверное, от пыли. Но за долгие годы в доме скопились горы пыли, и я закашлялся, сняв ткань с высокого шкафа. Я решил проверить, нет ли там хорошей одежды или ботинок, как вдруг услышал шум, от которого по моей спине немедленно пополз холодок.

Внизу кричала женщина, высоко и надрывно, и это была не Джон Дарк. А потом послышались другие голоса, больше голосов, чем я когда-либо слышал в своей жизни.

Я едва не описался от страха.

А потом Джон Дарк позвала меня.

Глава 26

Tannhäuser

Внизу не оказалось ни незнакомой женщины, ни других людей. Там была лишь Джон Дарк и квадратная коробка с ручкой сбоку. Коробка была покрыта пестрой тканью, которая, возможно, когда-то напоминала кожу, но теперь она выглядела потрепанной, старой и рваной в углах, из которых выглядывала фанера. Крышка была открыта, и внутри крутился большой диск, похожий на черную тарелку. Его прижимала вытянутая металлическая ручка, напоминающая шею гуся. Приблизившись, я увидел, что она лишь слегка касалась вращающегося диска, и игла на конце шла по крошечному спиральному углублению от внешнего края к центру. В центре диска была круглая бумажная наклейка темно-красного цвета с золотистым.

Женский крик, как и остальные голоса, был пением, а шум – музыкой. Большой музыкой. Я не слышал твоей музыки раньше. По крайней мере такой. Конечно, я слушал музыку, но она была маленькой – спасенные гитары Фёрга, дудка Бар. Меня поразило одиночество и печаль скрипки Брэнда в церкви Айоны. Но все это было одним, максимум двумя инструментами, и я слушал музыку в момент ее живого исполнения. Она была хорошей, но бледной. Эта музыка была такой большой и глубокой, что я не мог представить, на каких инструментах ее исполняли. Это шокировало меня. И испугало. И потрясло, потому что я пробовал реальность, как это сделал бы ты. Я не пробирался сквозь заросшие травой руины и не рылся в поломанных гнилых вещах, пытаясь восстановить твой мир из горы мусора. Я словно нашел машину времени: звук, который я слышал, был тем же звуком, который услышал бы ты, включив проигрыватель. Эти музыканты давно умерли, но их музыка пережила многое. Она пережила Гелдинг, поколение беби-бастеров и дошла до меня.

Я знаю, ты легко мог записывать звуки и фотографировать людей. Но теперь твои устройства не работают. Электрические приборы проржавели и умерли, а твои экраны, большие и маленькие, теперь можно использовать лишь как идеально ровные стеклянные доски. Но это устройство работало не от электричества. Позже я аккуратно изучил его и обнаружил, что проигрыватель работал от большой пружины, приводимой в действие ручкой. Стоило ее запустить, как она начала вращать платформу с диском. Игла с головкой в виде гусиной шеи каким-то образом воспроизводила звук из этой музыкальной коробки.

Проигрыватель был старым, но пережил электрические приборы. Этот диск был настоящим волшебством. Он держал в себе голоса больше века и затем выпустил их в наши уши. Мелодии сопровождались легким треском, словно их записали рядом с костром, но музыка звучала громко и четко. Когда диск перестал вращаться, я увидел рисунок собаки на наклейке. Она сидела рядом с другим музыкальным проигрывателем с большим конусом. Она напоминала Джипа и Джесс, только ее шерсть была белой. Тот, кто нарисовал собаку, знал, как внимательно они умеют слушать, склонив голову набок. Сначала я решил, что музыка называлась «Голос его хозяина»[48], потому что так было написано на наклейке. Но потом я нашел другие диски с такой же наклейкой и понял, что так называлась компания, выпускающая диски.

Мы с Джон Дарк согласились, что музыка была бон.

Мы оставили проигрыватель включенным и отправились обыскивать дом, комната за комнатой, следуя указаниям из записки хозяев. Когда музыка заканчивалась, один из нас возвращался в комнату и ставил следующий диск или переворачивал предыдущий. Некоторая музыка замедляла, и мне хотелось сесть и прослушать ее еще много-много раз. Другая вызывала желание прыгать и танцевать. Наверное, тебе это показалось бы ерундой. Уж точно не волшебством. Ты наверняка прослушал сотни таких мелодий. Вряд ли бы тебя поразила способность устройства записать музыкальное представление и воспроизвести его в любой момент, когда ты пожелаешь. Точно так же тебя не удивляли машины или самолеты. Какая роскошь – привыкнуть к такой магии.

Я нашел большой складной компас с круглым зеркальцем и прицелом. Наверное, он предназначался для прогулок, потому что крепился к шнурку, который можно было повесить на шею. На кухне были ножи и самое главное – точильный камень, похожий на карандаш. Чтобы не утяжелять свой рюкзак, я взял лишь два ножа, один из цельного куска нержавеющей стали, с черными углублениями на ручке. Исследуя дом, я нашел ящик со складными ножами. Я взял один с клетчатой серебряной рукояткой, на которой был выгравирован красный щит и белый крест. Он не был таким хорошим, как мой «Лезерман», но все равно понравился мне. В нем были небольшая пила, шило и отвертка, а еще почти не потемневшее лезвие, ставшее острым, после того как я наточил его. Еще я нашел отличный бинокль с надписью «Триновид». Линзы были удивительно прозрачными. Я подошел к окну и увидел, как деревья, растущие вдалеке, почти запрыгнули в комнату. Находка обрадовала меня, потому что она позволяла приручить расстояние и увидеть, куда я шел. Тогда я еще не знал, что бинокль станет причиной моего провала.

А еще в доме были книги. Целая комната с книжными шкафами от пола до потолка и музыкальным проигрывателем. Джон Дарк не заинтересовали книги, потому что они были на английском. Поскольку дверь в комнату была плотно закрыта и в ней было темно и сухо, книги отлично сохранились. Я закрыл нос и рот тряпкой и приступил к изучению полок. По своему опыту я знал, что книжная пыль была худшей из всех возможных. Мне не хотелось кашлять всю ночь. Я нашел несколько знакомых книг, почувствовав, словно встретил старых друзей в странном месте. Но гораздо больше было книг, которые я не читал. В другой жизни, если бы мне не нужно было искать свою собаку, я бы остался здесь, читал книги, слушал музыку и ел пеш.

Одна книга на полке привлекла мое внимание. Она называлась «Настигнут радостью»[49]. Название напомнило мне о погибшей сестре[50]. Я помнил имя автора, потому что мама читала нам его книги, когда мы были маленькими. Мне нравились книги о людях, отправившихся в приключения. По сюжету той истории дети залезли в шкаф и попали в волшебный мир с говорящими львами и злой ледяной колдуньей. Но эта книга была не сказкой, а воспоминаниями о жизни автора. Внутри были стихи. Я помню первые строки, показавшиеся мне очень знакомыми:

Настигнут радостью – нетерпелив, как ветер,

Я обернулся разделить его, но с кем!

С тобой, давно покоящейся в безмолвной могиле.

Джой всегда торопилась, не отставала от старшего брата и сестры, хотела делать все, что и они, несмотря на свой юный возраст. Ветер унес сначала ее воздушного змея, а потом и ее со скалы, вода под которой стала глубокой и безмолвной могилой. Я перечитал строки несколько раз. Я плохо разбирался в поэзии, и эти стихи показались мне очень старыми. Наконец я понял, что автор писал о своей скорби, о том, что его предала секунда счастья, заставившая на мгновенье забыть об утрате. Но потом ему стало хуже, потому что мгновенье счастья кажется предательством ушедшего человека.

Мы с Джон Дарк разожгли камин и сели вокруг него, распахнув окна и наблюдая за закатом. Игравшая музыка напоминала сам дом: была нужной находкой в нужное время. Название на наклейке гласило, что это «Увертюра» из Tannhäuser. Я помню, что над второй буквой «а» было две точки. Слово было иностранным. Где бы ни находился этот Tannhäuser, там наверняка были потрясающие закаты и рассветы, потому что музыка соответствовала им. Мы ели пеш и жареную кабанятину, слушая музыку до тех пор, пока не стемнело. Она начиналась медленно и уверенно, мягко, но мощно, а потом вступал другой инструмент – наверное, скрипка и не одна. Она словно задавала печальный вопрос, а другие скрипки уверенно отвечали на него, и потом музыка превращалась в мощный восходящий поток звуков. Скрипки напоминали сотни крошечных ручейков, стекающих со склонов острова после сильного ливня. Первая часть произведения словно поднимала тебя, а вторая обрушивала вниз резкими упорядоченными фрагментами. Это сложно понять, если ты не слушал «Увертюру» из Tannhäuser, но поскольку ты существуешь лишь в моей голове, наверное, мои слова будут понятны только мне. И тебе тоже, ведь я мысленно говорю с тобой.

Я никогда не забуду, как смотрел на красный закат над огромным лесом, медленно окрашивающийся в синий, и слушал музыку снова и снова. Интересно, что об этом думали птицы и звери. Наверняка они удивились. Ведь никто из них не слышал ничего подобного раньше.

Мы заснули у камина, огонь в котором отбрасывал тени на потолок. Когда я проснулся, небо снова горело красным, и я прослушал диск еще раз. Теперь я знаю, что с восходом эта музыка звучит еще лучше. В ней была надежда. Я воспринял это как хороший знак.

Пока я проверял лошадей во дворе, Джон Дарк включила другую, более быструю музыку. Вернувшись, я увидел, что она танцует, размахивая руками и покачивая бедрами. Она замерла, услышав мои шаги. Когда женщина обернулась, ее лицо снова было юным, а улыбка уверенной.

«Дансей[51], – заявила она. – Дансей, Гриз. Сей бон».

И мы с Джон Дарк танцевали в доме, который я мысленно называл Домашним Приютом. Пока мы танцевали, Джип вбежал в комнату и начал с лаем прыгать вокруг нас. Он вилял хвостом, но я не знаю, танцевал ли он с нами или просто пытался сказать, что мы сошли с ума. Мы танцевали под музыку, которая называлась Tiger Rag, а потом под песню Луи Джордана, и, наверное, я слишком сильно закрутил рукоятку, потому что музыка перестала играть. Я испугался, что слишком туго закрутил пружину и сломал ее. Возможно, навсегда запер музыку в диске, и она никогда больше не выйдет на свободу. Меня охватило ужасное леденящее чувство вины, и я снял крышку с помощью нового ножа и «Лезермана», чтобы изучить механизм. Все выглядело целым, и тогда Джон Дарк, с интересом наблюдавшая за моими действиями, вышла из комнаты и вернулась с маленькой бутылкой с узким горлышком.

«Виль»[52], – сказала она и надавила на горлышко. Маленькая капля золотистого масла упала на пол. Джон Дарк протянула мне бутылку. Я смазал механизм и капнул в отверстие ручки. Прикрутил крышку обратно, и, как по волшебству, проигрыватель снова заработал.

Но больше мы не танцевали. Я посмотрел на небо и увидел, что приближался полдень. Мне не хотелось уходить, но я знал, что остаться здесь было ловушкой. Приятной ловушкой, которую подготовили добрые люди, сохранившие все в идеальном виде, чтобы дом стал раем для путника. Но все-таки ловушкой.

Я сказал, что хочу уйти.

«Сэй бон иси», – возразила Джон Дарк.

«Я знаю, – ответил я. – Но я должен идти».

Я показал на восток.

Я должен был найти свою собаку.

После обмена жестами и указания на слова в словаре Джон Дарк вышла в сад, а я отправился с Джипом на охоту за кроликами, но они все убежали или спали под землей. Мы сели на поляне, разглядывая океан деревьев на западе и юге от нас, слушая пение птиц и шелест ветра. Джип лег на спину в моих ногах, что происходило крайне редко, и я решил, что он пытался приободрить меня. Я почесал его в особом месте под ребрами, и он, как всегда, затряс задней лапой.

А потом мы вернулись в дом и обнаружили Джон Дарк с корзиной спелых персиков. Она показала в словаре на слово «завтра».

«Окей», – согласился я.

«Окей», – повторила она.

Мы обошли дом до наступления темноты, изучая вещи, оставленные хозяевами. Я решил взять несколько книг о деревьях и растениях и несколько книг в кожаных обложках с тонкой, словно луковая шелуха, бумагой. Они были большими, но легкими. Я встречал их названия в прочитанных книгах. Среди них были «Илиада», «Остров сокровищ» и «Одиссея». Мне предстояло немало прочитать, но я знал, что впереди нас ждало много ночей.

Еще я взял шляпу и длинный дождевик. Его воротник подъело семейство моли, но зеленовато-коричневая клеенка была плотной и тяжелой. Дождевик можно было использовать как подстилку на мокрой земле.

Мы включили Tannhäuser, наблюдая за заходящим солнцем, а потом разожгли камин и легли спать в ожидании важного дня. Я спал глубоко и не запомнил снов. Проснувшись с первыми лучами солнца, я обнаружил, что Джон Дарк уже встала и собирала вещи. Я в последний раз обошел библиотеку, стараясь не думать о чудесных историях, оставленных здесь, и тоже начал готовиться к отъезду.

Глава 27

Неудачное начало… или туда и обратно

День начался рано и с самого утра был окрашен грустью, потому что мы оседлали лошадей и попрощались с Домашним Приютом.

Я надеялся однажды вернуться сюда, но мир, такой большой и пустой, по-прежнему таит в себе больше сюрпризов, чем ты можешь представить. Еще до того, что произошло с нами позже, я знал, что не стоит рассчитывать на возвращение в это счастливое место.

Как и хотели хозяева, мы взяли полезные вещи. Насладились комфортом и атмосферой спокойствия. Мы долго спорили, стоит ли брать проигрыватель, но в итоге решили оставить его. Однажды кто-то найдет этот дом, и комнаты снова наполнятся музыкой. Я думаю, что пара в ванной заслужила это.

Пока Джон Дарк запрягала лошадей, я собрал букет лаванды, которая росла у изгороди, разделявшей сад, и поднялся в ванную комнату, чтобы поблагодарить хозяев. Да, странно благодарить кости в ванне, но это показалось мне важным, и я быстро поднялся наверх, не желая ничего объяснять Джон Дарк. Мне не было стыдно. Просто это чувство было сложно объяснить с помощью жестов и старого словаря. Я даже не был уверен, почему так поступаю, а просто чувствовал, что это необходимо. Джип поднялся со мной по лестнице.

Джон Дарк побывала здесь до меня. Она убрала сухие ветки из одной вазы и оставила пышные свежесрезанные розы, которые росли на солнечной стороне сада. Аромат уже заполнил комнату. Я улыбнулся Джипу и убрал ветки из другой вазы, половина из которых превратилась в пыль в моих руках. Затем я поставил букет лаванды и кивнул в сторону ванны.

«Спасибо, – произнес я. – Мы тоже были счастливы здесь».

Это услышал только Джип, и он не посчитал мои слова глупостью. Я закрыл дверь и спустился вниз. Джон Дарк ждала меня. Она увидела оставшиеся ветки у меня в руке и фыркнула. Возможно, она смутилась из-за того, что я увидел ее розы, а может, решила, что я побоялся быть пойманным врасплох со своим собственным подарком. Мы не обсуждали это.

«Аллонзи, – коротко сказала она. – Фо партир[53]».

Мы как можно плотнее закрыли дверь в дом, чтобы защитить его от непогоды, и отправились на восток.

Последний Домашний Приют в конце концов стал местом смерти, но преподнес опасный и соблазнительный урок: смерть – не что-то ужасное, а долгожданный отдых, бесконечный спокойный сон. Я думал об этом, пока мы ехали прочь. Хотя в этих мыслях не было ничего плохого, я знал, что они бесполезны для человека, у которого еще есть важные дела в мире. Об этом я подумал гораздо позже. Размышления притупили мою бдительность, и в тот момент я искренне верил, что впереди меня ждут долгие годы неразведанной земли, через которую я проложу свой путь.

Конец наступает быстро и очень часто без предупреждения.

Джип радостно бегал вокруг нас, пока мы спускались с холма на более плоскую местность. Здесь по-прежнему росло много деревьев, но леса были не такими густыми, и можно было разглядеть очертания старых полей с ровными живыми изгородями, которые теперь напоминали природные укрепления. В первый час нам пришлось дважды поворачивать назад, потому что мы оказывались в ловушке из непроходимых кустов терновника.

А потом мы вышли на открытую поляну, проходимую, но заросшую гигантским борщевиком. Тогда я еще не знал, как называется это растение, но между событиями, что произошли следом, и тем, как я попал сюда, было достаточно одиноких ночей у костра, чтобы вычитать название в одной из книг, найденных в Домашнем Приюте. Я не знаю, видел ли ты когда-нибудь борщевик. Колючие ребристые стебли толщиной с мою руку, испещренные фиолетовыми бугорками, возвышались на три-четыре метра над головой. На конце стеблей были широкие белые цветы, похожие на перевернутый зонтик, каждый шириной в два метра. Все соцветия были обращены в небо. Проход был достаточно чистым, и между стеблями было достаточно места. Джип радостно бросился вперед, но Джон Дарк резко остановилась и повернулась ко мне. Она показала на стебли и сказала всего одно слово:

«Маль».

К тому моменту я уже знал, что это означало «плохо». Джон Дарк изобразила, что чешет все тело, а потом подняла капюшон и натянула рукава на свои ладони. Я сделал то же самое. Мы прошли около тридцати метров в зарослях борщевика, и я внимательно разглядывал ребристый стебель одного особенно большого растения, как вдруг раздался треск, крик и ужасный удар. Он был настолько тяжелым, что я почувствовал его, сидя верхом на лошади. Я обернулся и понял, что Джон Дарк исчезла. Я огляделся, проверяя, не уехала ли она вперед, но в странных зарослях с белыми головками никого не было.

Потом Джип залаял, побежал вперед и начал рыть край не замеченной мной ямы в земле. Джон Дарк и ее лошадь не просто исчезли с поверхности земли: они провалились вниз.

Я спрыгнул с лошади и подбежал к краю ямы. Они шевелились и были живы, но я понял, что они получили очень тяжелые травмы, еще до того, как мои глаза привыкли к темноте. Еще до того, как лошадь начала ржать. Еще до того, как я увидел, что она пытается опереться на сломанные передние ноги и слезть с вертикальной ржавой трубы, которая проткнула лошадь насквозь.

Давным-давно кто-то зарыл на поле резервуар для воды. Большую цистерну. Она оставалась там, пока поле зарастало борщевиком, ржавела и ждала, пока Джон Дарк сделает неверный шаг и провалится сквозь крышу, выпав из седла, а лошадь упадет прямо на трубу, оказавшись по фут в воде.

Я видел лицо Джон Дарк, как она шевелила губами в ужасе. Я знал, что она не утонет. Я бросился к другой лошади с сумками и схватил веревку, которую женщина держала в одной из корзин. Привязал ее к самому толстому стеблю борщевика, который смог найти, и побежал обратно к яме.

Джип лаял, и Джон Дарк выкрикивала мое имя, хотя всплески воды и ржание лошади заглушали ее голос. Я быстро проверил, выдержит ли веревка мой вес, помолился богу, в которого не верил, и скользнул вниз в цистерну, из-за чего Джип залаял еще громче.

То, что случилось дальше, стало настоящим кошмаром. Все произошло быстро, и даже сейчас я не помню порядок вещей. Это как разбитая ваза в моей голове. Я вижу осколки, но они больше не складываются в целую вещь.

Внизу было темно, а небо над головой ярко сияло, и мои глаза пытались привыкнуть к резкому контрасту.

Возможно, мне повезло, что я не мог ничего разглядеть полностью, но вспышки и фрагменты происходящего превратили все в еще больший кошмар.

Из головы Джон Дарк текла кровь, а ее нос был сдвинут набок. Она пыталась подползти к лошади в черной воде, но что-то случилось с ее ногой.

Я старался не думать о животном, но оно по-прежнему было насажено на ржавую трубу, а его передние ноги согнулись в разных направлениях.

Лошадь отфыркивала розовые пузыри крови и пены, крича от боли.

Ее закатившиеся глаза были самой белоснежной вещью в мире. Даже ярче неба над головой.

Я добрался до Джон Дарк. Ей удалось подползти к лошади и обнять ее за шею.

Животное дернулось в ее руках.

Я подумал, что Джон Дарк пытается успокоить лошадь. Мне хотелось накричать на нее.

Я помню, что разозлился. По крайней мере на секунду.

Мне хотелось сказать, что это не поможет. Сказать, что мы должны сделать. Что я должен был сделать, быстро, немедленно. Но у меня не было слов. У меня был лишь нож, который я, сам того не осознавая, выхватил из-за пояса.

Даже теперь это остается живым кошмаром. Я как будто по-прежнему там.

Раздробленное лицо Джон Дарк смотрит на меня.

Я думаю, что она не понимает.

«Нон, Гриз!» – кричит она.

Наверное, она не хочет, чтобы я это сделал. Не понимает, какую ужасную боль испытывает лошадь.

Но потом я понимаю, что Джон Дарк не пытается успокоить ее. Она отчаянно пытается обхватить ее руками. Но не может. Она тянет руки ко мне.

Ее пальцы трясутся от напряжения. Они показывают на то, что я должен был увидеть, то, о чем я должен быть подумать.

Я ползу вперед и тянусь к ружью, которое висит на боку лошади.

Сначала у меня не получается его выхватить, но бедное животное снова вздрагивает, пытаясь устоять на ногах, и ружье падает в мои руки.

«Вит, Гриз!» – кричит Джон Дарк, зарываясь лицом в гриву лошади, чтобы не видеть.

«Вит!»

Я наклоняюсь вперед и неуклюже прикладываю ствол к холке, туда, где позвоночник переходит в мозг. Мне неудобно. Приклад неровно лежит у меня на плече. У меня нет времени поправить его.

Я нажимаю на спусковой крючок.

Как я уже говорил, старое оружие часто дает осечку.

Но, наверное, в тот момент бог, в которого я не верю, услышал мою молитву, потому что раздался оглушительный выстрел. Мое плечо дернулось от отдачи, и приклад ударил меня по скуле.

Лошадь упала и задергалась в последних предсмертных конвульсиях.

Я оглох, в ушах звенело. Тогда я еще не знал, что приклад ружья рассек мне кожу на лице. Что я еще долго буду ходить с подбитым, налитым кровью глазом. Я до сих пор не знаю, кто тихо рыдал в тот момент – я или Джон Дарк.

Наверное, оба.

Вытащить ее из цистерны было практически невозможно. Мне повезло, что у Джон Дарк была веревка. Она сломала ногу и серьезно ударилась лицом и головой. Наша одежда пропиталась грязной водой со дна цистерны. Ее было немного, но она ужасно пахла, а теперь смешалась с лошадиной кровью.

К счастью, Джон Дарк потеряла сознание, когда я обвязал ее веревкой под мышками и попытался вытащить наверх.

Поднимать взрослого человека очень тяжело, и я бы не сделал это в одиночку. Я снова опустил Джон Дарк вниз, вздрогнув, когда она упала на труп лошади. Отвязал веревку от борщевика и привязал к седлу своей лошади, а затем повел животное прочь.

Потребовалось немало усилий, и, к сожалению, Джон Дарк ударилась еще несколько раз, пока я пытался управлять лошадью и следить за тем, чтобы веревка оставалась туго натянутой. Я успел схватить ее до того, как лошадь дернулась и опустила ее обратно.

Я крепко ухватился за капюшон женщины и вытащил ее из ямы. Джон Дарк получила новые царапины и ушибы, но наконец оказалась на свежем воздухе. Она странно дышала, и ее глаза были закрыты, словно она никогда больше не собиралась просыпаться.

Я не знал, что делать с ее ногой. Не знал, что делать дальше. Но Джон Дарк была жива. Поскольку лучшее время для размышлений – это время действий, я снова спустился по веревке в цистерну и достал седловые сумки и ружье, а еще нож, который уронил в воду.

К тому времени лошадь перестала биться в конвульсиях. Я с сожалением похлопал ее по шее и поднялся наверх. Джон Дарк по-прежнему была без сознания.

То, что я собирался сделать дальше, было невозможно сделать аккуратно и легко. Надеясь, что Джон Дарк не придет в себя, я отправился в лес на краю поля и подобрал несколько прямых веток. Я измерил их и обрезал под длину ноги Джон Дарк. Я видел, что делали взрослые, когда один из Льюисменов упал с крыши дома на Норт-Уисте. Тогда я был ребенком, но действия показались мне простыми. Я снял с себя и с Джон Дарк ремни. Сделал несколько новых отверстий кончиком ножа.

А потом я причинил ей огромную боль. Джон Дарк заскулила и дернулась. В какой-то момент она открыла глаза, посмотрела на меня невидящим взглядом и застонала, как мужчина. Но так и не пришла в себя, когда я разрезал ее штанину, чтобы осмотреть травму. Затем я нашел место перелома и положил ее ногу на землю как можно ровнее. Неуверенный в правильности своих действий, я собрался с духом и надавил на ногу, пока осколки кости не выровнялись. Джон Дарк громко стонала. А потом я привязал ветки по обе стороны ноги, чтобы она оставалась прямой. Закрепив их с помощью ремней, я смог добавить другие ветки, чтобы создать безопасный кокон вокруг ноги.

Я посмотрел на лицо Джон Дарк, думая, стоит ли вправить ей нос, пока она не пришла в себя, но мне не хватило духу. Я вспотел от усилий и страха. Если и стоило приводить ее в сознание, то только полезными действиями, потому что у меня была всего одна попытка. Поэтому я подвел свободную лошадь и перевесил сумки так, чтобы они создавали плоскую площадку под прямым углом к спине лошади. Воспользовавшись остатками сил и удачи, я усадил Джон Дарк на лошадь и привязал ее, чтобы она не упала.

Мы развернулись и поехали через поле борщевика обратно в Домашний Приют.

Начался дождь. Либо у бога, в которого я не верил, было отличное чувство справедливости, и он таким образом уравновешивал удачный выстрел из ружья с первого раза, либо в нем присутствовали зловредные черты. А может, воображаемых богов было несколько, и кому-то из них хотелось, чтобы погода соответствовала моему настроению.

Дождь меня не беспокоил, потому что я промок в цистерне, но я накинул дождевик на Джон Дарк, чтобы капли дождя не затекали на ее лицо. В тот момент меня охватила ужасная мысль, что я оборачиваю ее в саван, словно труп. Я не знал, будет ли она дышать, когда я сниму его.

Мы ехали по своим же следам. Казалось, дорога обратно заняла в три раза больше времени. Джип больше не кружил вокруг нас. Он бежал рядом, изредка поглядывая на меня. Я сказал ему, что все в порядке, но мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. Деревья немного закрывали нас от дождя, и теперь, когда мой слух восстановился после выстрела, я слышал лишь удары копыт о землю и шелест дождя. Мы поднялись на последний открытый холм, когда начался настоящий ливень, и хотя лошади не скользили по мокрой траве, они шли не так уверенно, как раньше.

Я споткнулся, спрыгнув с лошади перед дверью дома, который мы с грустью и надеждой покинули утром, и больно ударился коленом о землю. Тревожно залаяв, Джип подбежал ко мне и лизнул руку. Я решил проверить, жива ли Джон Дарк.

Я убрал дождевик и увидел ее широко распахнутые, неморгающие глаза. Мои ноги подкосились, но через секунду она моргнула.

«Хорошо, – пробормотал я. – Все будет хорошо».

Джон Дарк не смотрела на меня. Она закрыла глаза и отвернулась.

Наверное, она знала, что я снова собираюсь причинить ей боль. Спустить ее с лошади было ненамного проще, чем поднять. Я снял с петель дверь одного из полуразрушенных сараев в саду и прислонил ее под углом к столу, который вытащил из дома. Получилось что-то вроде трапа. Затем я отвязал Джон Дарк от лошади и попытался уложить ее на дверь, стараясь не касаться ноги.

Я действовал как можно аккуратнее, но все-таки я в одиночку держал в своих руках взрослого человека. Сначала Джон Дарк тихо стонала, а потом замолчала, наверное, снова потеряв сознание от боли. Или от удара головой.

Я спустил ее, а потом потащил дверь по земле на крыльцо. Содрав кожу с костяшек пальцев, я смог затащить ее в дверной проем. Мне удалось поднять дверь на большой пуф с мягкой обивкой, чтобы Джон Дарк находилась на уровне длинного дивана рядом с камином, а потом я сместил ее на подушки. Ее ресницы дрожали, пока я снимал с нее мокрую одежду. На ее теле были ужасные синяки. Наверное, Джон Дарк сломала ребра. Я посмотрел на ее свернутый нос. Несколько лет назад папа вправлял Бар нос, когда она поскользнулась на большом камне и сломала его о бортовой брус «Доброй надежды». Я знал, что вправлять кость нужно как можно быстрее после перелома. Уже прошла половина дня, поэтому я должен был сделать это сейчас или никогда. Если бы Джон Дарк не дышала так странно, я бы оставил все как есть, но я решил, что смогу остановить тяжелое сопение. Я обхватил руками ее лицо, сжал нос большими пальцами и сказал себе, что это мелочь по сравнению со сломанной ногой и что я должен сделать это одним движением, быстрым, резким и решительным. А потом я стиснул зубы и сместил нос в центр лица. Джон Дарк закричала от боли и на мгновенье распахнула глаза, но потом снова закрыла. От скрежета костей меня затошнило, но, убрав руки, я радостно отметил, что теперь нос находился на нужном месте, а не в области щеки. Когда я накрыл Джон Дарк одеялами, она выглядела спящей, хотя я не знал, чем сон отличается от комы.

Мне хотелось лечь на другой диван и поспать, но сначала я должен был разжечь камин. Я снял седла и сумки с лошадей и отвел их к деревьям. Немного поел, чтобы восстановить силы. Но еда не принесла мне удовольствия. Пеш был кислым, а копченый кролик таким жестким, что у меня заболели зубы, пока я пытался прожевать его и почувствовать хоть какой-то вкус. Затем я поставил вариться мясо кабана на огонь и снял с себя грязную мокрую одежду.

Я давно не раздевался – с купания в пруду у дома, который я сжег. И я никогда не раздевался перед кем-то, кто не был членом моей семьи. Но в тот день я устал, промок и замерз. В глубине души я был уверен, что Джон Дарк впала в кому и вряд ли выйдет из нее в ближайшее время, если это вообще произойдет. По правде говоря, после всех увиденных синяков на ее сломанных ребрах мне казалось, что она умирала. Я не представлял, какую внутреннюю боль она испытывала, и не надеялся, что она излечится. Изможденный, промокший, замерзший и потрясенный последними событиями, я разделся, обхватил руками верхнюю часть камина и подставил тело огню.

Глаза Джон Дарк были открыты, когда я повернулся к камину спиной. Они смотрели на меня. Я уставился на нее, а потом быстро накинул на себя одеяло. Когда я снова посмотрел на женщину, ее глаза были закрыты, и я не знаю, видела ли она что-нибудь.

На следующее утро Джон Дарк ничего не сказала. Впрочем, как и в последующие несколько дней. Она зависла между беспокойным нездоровым сном и пробуждением, которое было болезненным и унизительным. Я кормил ее пеш и бульоном из кабанятины. С помощью тарелок, чашек и мокрых тряпок, которыми я протирал ее и клеенку на одеяле под ней, мы справлялись с ее потребностью ходить в туалет. Я относился к этому спокойно, но Джон Дарк ненавидела это больше всего.

Меня радовало, что рана на ее носу заживала, и хотя оба глаза оставались желто-фиолетовыми и налитыми кровью, ее лицо выглядело вполне симметричным.

Мне казалось, я понимал ее молчание. Джон Дарк была похожа на раненого терьера. Она ушла в себя, чтобы исцелиться. Наутро в первый день я сходил за дровами, а когда вернулся, то увидел, что Джип запрыгнул на диван и прижался к ней, согревая своим теплом. Он посмотрел на меня.

Я сказал, что это бон.

Глава 28

Продолжение пути – в одиночку

В конце все сводится к моче и какашкам. Так папа говорил о старых и больных людях или о том, как ухаживать за ранеными. Он оказался прав.

Теперь, когда ситуация приняла такой неожиданный поворот, я все больше переживал, что Брэнд доберется до дома и снова уплывет до моего появления. Я злился, потому что терял время, ухаживая за Джон Дарк. Наверное, я мог в любой момент оставить ее и отправиться на поиски Брэнда, но женщина не могла встать с дивана и позаботиться о себе. Мое решение уйти означало бы для нее смерть в ее же испражнениях. Я не мог так поступить с ней.

Дни тянулись одинаково. Покормить Джон Дарк, помочь ей сходить в туалет, убрать за ней, если она сделала это во сне, снова и снова, день за днем. Ситуация осложнялась тем, что Джон Дарк либо не могла, либо не хотела говорить. Я переживал, что она ослепнет, потому что иногда она щурилась, а иногда смотрела широко распахнутыми глазами, но не реагировала на происходящее вокруг.

Джон Дарк не умерла, но, возможно, медленно умирала. Ей не становилось лучше. Пока она спала, я читал книги из библиотеки, но не получал от этого никакого удовольствия. Я знал, что должен был искать Брэнда и Джесс. У меня было слишком много свободного времени, и я начал сомневаться в успехе своего плана. Я снова и снова возвращался к рассуждениям и теперь не понимал, почему я был так уверен, что Норфолк был его домом. Каждый раз я все больше осознавал, каким глупым было решение отправиться в это безумное путешествие с такими слабыми подсказками. Я наказал себя погоней за иллюзией просто потому, что хотел действовать и не хотелось признавать утрату. Я повторял себе, что должен был остаться дома, помогать своей семье и радоваться тому, что у меня остался Джип.

Но я всегда приходил к одному и тому же выводу.

Брэнд украл мою собаку. У меня не было выбора. Он должен был понять, что я не смогу смириться. Это вопрос преданности. Даже если я никогда не найду Джесс, я должен был попытаться. Должен был сделать все возможное. Когда мысленные терзания отпускали меня, я понимал, что делал это, потому что иначе не смог бы жить.

Продолжая по привычке надеяться на лучшее, хотя это было маловероятно, я успокаивал свой разум, заняв делом руки. Это помогало больше, чем просто сидеть, читать и крутить в голове сомнения. Я сделал пару костылей для Джон Дарк. Вырыл яму для туалета возле двери, ведущей в сад. Сломал сиденье прочного деревянного стула с подлокотниками и установил его над ямой. Наполнил ведро древесной золой из камина и оставил его рядом.

Мне хотелось сделать кресло на колесах, но я не мог найти подходящие: спицы найденных колес были ржавыми, а резиновые шины рассыпались в руках. Я начал ревновать Джипа к Джон Дарк. Это было глупо и низко, но я ничего не мог поделать. Я начал коптить мясо в камине и позже развесил его на стенах. Собрал как можно больше мисок, кастрюль и бутылок, наполнил их водой и расставил вдоль стен комнаты.

Я не знаю, понимала ли Джон Дарк, что я делал. Она с безучастным лицом наблюдала за мной. Синяки выцвели и стали похожи на бледную радугу, ее кожа теперь всегда была серой, как ее волосы. В те дни я медленно тонул в отчаянии. Во многом потому, что я не знал, как сделать две вещи одновременно. Две вещи, которые исключали друг друга.

В конце концов Джон Дарк помогла мне.

Однажды я проснулся и увидел, что ее нет на диване. Лучи рассветного солнца были слабыми, камин остыл и давно погас. Я сел и огляделся. Костылей не было. Джипа тоже.

Джон Дарк сидела над ямой в саду и плакала. Наверное, из-за усилий, которые ей потребовалось приложить, чтобы выйти из дома, и от обиды, потому что один из костылей упал в траву, и она не могла поднять его. Она отвернулась, увидев меня. Я поднял костыль и молча протянул ей. Спустя некоторое время я понял, что она сидит неподвижно, потому что не хочет, чтобы я видел, как тяжело ей подниматься на ноги.

Я вернулся в комнату, но остановился у окна, чтобы наблюдать за ней. Джон Дарк неуклюже поднялась и резко облокотилась на дверь, переводя дыхание. Не опираться на сломанную ногу было тяжело. Она пыталась использовать мышцы, которыми не пользовалась много дней, возможно, даже недель. Я потерял счет времени, потому что растущее количество потраченных дней медленно сдавливало и душило меня.

Джон Дарк посмотрела на меня и кивнула. Я помог ей дойти до дивана. Она легла и заснула. После этого она не выздоровела, но стала более подвижной. Наверное, она знала, что что-то повредилось в ее голове, где-то внутри ее тела. Я видел, как она вздрагивала от боли и прикладывала руки к вискам до тех пор, пока боль не проходила. Это напомнило мне о папе, который хотел просверлить дыру в маминой голове, когда она разбила голову. Но из носа Джон Дарк не текло никакой жидкости. И я точно не собирался искать дрель.

Она попросила меня подать ей вещи, показывая на них. Я принес ей словарь и карандаш. Она показала на музыкальный проигрыватель, и я включил музыку. Затем Джон Дарк махнула рукой, желая побыть в одиночестве.

Я отправился на охоту с Джипом. Он поймал кролика, и я пристрелил двух, но в один момент промахнулся и потратил полчаса на поиски стрелы в зарослях ежевики.

Когда я вернулся, Джон Дарк спала. Проснувшись, она поела и снова заснула. Я читал до тех пор, пока не стемнело, и потом тоже лег.

На рассвете я проснулся от легких ударов по ребрам.

Джон Дарк стояла надо мной и осторожно касалась своим костылем. Я сел, и она протянула мне записку. Наверное, она потратила все время, пока я был на охоте, пытаясь связать слова из словаря. Она не знала, как работают глаголы в английском языке, но ее сообщение было до боли понятным. Пока я разворачивал записку, Джон Дарк вышла из дома и с шумом воспользовалась ямой в земле.

Это именно то, что она написала – записка до сих пор лежит в моем блокноте, пока я пишу это.

Ты идти искать свою собаку сейчас.

Я больно не становиться лучше.

Я не хотеть чтобы видеть меня так.

Я быть счастлива остаться одна с воспоминаниями.

Вода. Музыка. Еда. Яма в земле. Спасибо, Гриз.

Уходить быстро. Сейчас. Немедленно.

Лучший способ попрощаться.

Взять лошадей.

Если бы Джон Дарк верила, что ей станет лучше, она бы предложила взять лишь одну лошадь. От прочитанного у меня защипало в глазах.

Но она была права насчет быстрого прощания. Смысла спорить не было. Она дала мне разрешение. Она решила мою проблему за меня.

Джон Дарк вернулась и застыла на пороге.

«Бон?» – спросила она.

Я кивнул.

«Вит, – сказала она. – Аллей вит»[54].

Я принес ее седловые сумки и оставил их у дивана. Джон Дарк кивнула. Там были не просто полезные вещи, найденные в пути. Там были воспоминания, которые она пронесла через тоннель из Франции. Затем я собрал для нее корзину пеш, отложил немного для себя и подготовил лошадей.

Я отдал ей корзину, когда пришел попрощаться. В этот момент Джон Дарк чесала Джипа за ушами, чему тот был рад, но она притворилась, что не делала этого, как только я вошел в комнату. Оказалось, я не умел прощаться. Джон Дарк подозвала меня к себе и обняла так крепко, что я подумал, что она обнимает не только меня, но и всех, кого потеряла.

Или она знала, что это ее последний шанс на такой контакт, больше она никогда никого не увидит.

Затем женщина заговорила по-английски. Наверное, она выучила эти слова с помощью словаря. Ее голос был неровным и грубым, слова путались и выходили с французским акцентом, но их было нетрудно понять.

«Гриз, – сказала Джон Дарк. – Гриз. Спасибо, друг».

Я крепко обнял ее и тоже назвал другом, но остальные слова застряли у меня в горле, и мы просто стояли, обнявшись, до тех пор, пока не успокоились.

Затем Джон Дарк уверенно оттолкнула меня и протянула другую записку.

«Не читать сейчас», – осторожно сказала она.

Женщина поцеловала меня в обе щеки, села на диван и, избегая взгляда, велела мне идти властным, почти королевским жестом.

Я уехал со знакомым комом потери в груди. Я услышал, как проигрыватель заиграл быструю и счастливую мелодию, под которую мы смеялись и танцевали. Я знал, что Джон Дарк не танцевала, а храбрилась и пыталась приободрить меня. Я прослушал мелодию три раза, а потом либо Джон Дарк надоело, либо я отъехал слишком далеко, чтобы услышать ее.

Джип постоянно поглядывал на меня. Он останавливался, смотрел в сторону дома, потом догонял меня. В его взгляде читался вопрос, на который у меня не было ответа. Как только музыка стихла, я ускорился. Решение было принято, и смысла задерживаться не было.

После поля с борщевиком мы проехали много кликов, прежде чем стемнело. Наконец мы остановились на краю более пересеченной местности, уходящей вдаль. Я подвел лошадей к пруду и стреножил их на ночь.

Лишь поев и разложив спальный мешок, я прочитал записку. Было слишком темно, поэтому я пододвинулся к огню, чтобы разглядеть слова. Записка была короткой, но она разбила мне сердце, и я снова пожалел, что оставил Джон Дарк. Я держу записку в руке, пока пишу это.

Ты лгать мне, Гриз.

Это окей. Я понимать.

Но я знать почему ты такой сильный.

Ты напомнить мне моих дочерей.

Да, у меня щипало в глазах, пока я пытался заснуть в ту долгую холодную ночь. И нет, виной тому был не дым.

Глава 29

Первый просвет

Я знаю, что книги сделали меня сентиментальным. Папа читает только полезные книги, в которых нет историй. Кроме того, что он иногда сидит рядом с мамой возле костра и держит ее за руку, думая, что мы не видим, он довольно суровый человек. Энергичный, сдержанный и решительный. Он берется за дело, словно следуя списку в своей голове, который он постоянно дополняет и исправляет.

Я старался быть похожим на папу, пока ехал прочь от Домашнего Приюта и Джон Дарк. Я перестал думать каждую ночь, умерла ли она, разожгла ли камин или Домашний Приют снова опустел и стал домом для нового трупа. Я не читал новые книги. Я сказал себе, что не должен отвлекаться, но пообещал наградить себя чтением за успех в своем безумном приключении. Вместо книг я раскладывал карту и с помощью компаса пытался понять, где я нахожусь и куда следовало идти дальше.

Одной дождливой ночью я искал ночлег, и мне повезло найти большую металлическую конструкцию, заросшую плющом. Там было достаточно места для меня и лошадей. Лишь разведя костер, я увидел огромную надпись на земле и понял, что это был гигантский, чудом читаемый дорожный указатель, упавший и заросший деревьями и травой. В ту ночь я много размышлял, но после составления плана мне было несложно определить свое местонахождение. Я просто изучил расстояние до разных городов и с помощью веревки измерил это расстояние в соответствии с масштабом, указанным в нижней части моей карты. Потом я нашел на карте названия городов, отмеченных на знаке, и нарисовал на карте круги правильного диаметра. Их точка пересечения была местом, где я находился.

Определение своего местонахождения воодушевило меня. Я игнорировал дома и больше не тратил время на викингование. Я спал под звездами или дождевиком и приучил себя думать только о том, что ждало меня впереди. Наверное, так ведет себя солдат, готовящийся к войне. Он не хочет воевать, но приводит мысли в порядок, чтобы быть готовым к любому повороту событий. Каждое утро я тренировался стрельбе из лука, трижды стреляя полным колчаном стрел, потом завтракал и отправлялся в путь. В полдень и ночью я снова тренировался. Джип часто наблюдал за мной, словно не понимая, почему я охочусь на стволы деревьев и сколько раз мне еще придется попасть в них, чтобы убить хотя бы одно.

Я оттачивал разум, пытаясь вспомнить каждую секунду, проведенную с Брэндом, чтобы лучше понять его замыслы при встрече. Я репетировал возможные диалоги. А еще я наточил ножи.

Я пытался стать холодным, методичным и безучастным, как мой папа. Джип усложнял эту задачу, потому что он с радостью изучал новую территорию, исследовал землю и огромное множество запахов меняющегося ландшафта. Несмотря на то что у меня не было собачьего нюха, я чувствовал, что здесь пахло иначе. Наверное, Джип относился к изучению суши, как я к прослушиванию большой музыки на проигрывателе. Острова очень просты: море, соль, вереск, полевые цветы. Они похожи на звуки гитары, дудки или одиночной скрипки Брэнда. Суша со своим разнообразием растений, цветов и деревьев напоминала терьеру огромный оркестр. Tannhäuser через нос. Джип охотился со мной и спал рядом, согревая ночами. Его счастье было заразительным. Он приносил мне кроликов и крыс, а одним ранним утром погнался за зайцем на низком холме впереди нас. Когда через десять минут я поднялся на вершину, Джип стоял там – без зайца – на фоне восходящего солнца. Он принюхивался к легкому бризу и смотрел на то, чего, как утверждала карта, здесь не должно было быть.

Это было прибрежное болото, а позади, распространяя запах соли, виднелось само море. Оно оказалось гораздо ближе, чем говорила карта. Земля исчезала под водой, которая поднималась, так как в мире становилось все теплее. На Эрискее ты мог нырнуть и проплыть над старой затопленной пристанью. На Бернерее ты выходил в море и пришвартовывал лодку к дымоходам домов, которые когда-то стояли на побережье. Хотя мир по-прежнему большой, участки суши стали меньше, чем были в твое время. Равнинные земли на востоке, на границе с Северным морем, ушли под воду навсегда.

Это объясняло, почему на карте дом Брэнда находился слишком далеко по реке от устья. Теперь его логово скрывалось не так далеко от моря. Море пришло и нашло его. Это объясняло линии, которые я считал случайными набросками, «протекавшими» по суше. Теперь суша стала прибрежным болотом или морским дном. Я спешился, достал бинокль, установил его на низкой ветке дерева и изучил землю, лежавшую впереди. Деревья редели и уступали место земле, на которой сухие отмели и мысы переходили в болото. В некоторых местах болото было покрыто огромными участками камыша, похожими на плоские острова на воде, усыпанные болотными птицами. В других можно было узнать очертания огромных старых полей, которые теперь выдавали лишь старые зеленые ограждения, росшие на мелководье. Некоторые здания накренились и частично обрушились в воду. Казалось, они были удивлены тому, что пошли ко дну. Некоторые из гигантских электрических столбов пережили век бурь, но провода упали в воду и затерялись в волнах.

Крик чаек был далеким, но легко узнаваемым звуком, и меня охватила предательская волна ностальгии, смягчившая жесткость, которую я упорно тренировал. Я читал, что запахи в особенности вызывают воспоминания, но правильный звук тоже может извлечь многое из памяти. На мгновенье я переместился на Мингулей, в свою простую жизнь. А потом Джип залаял, и я вернулся в настоящее.

Он смотрел на меня, склонив голову. Словно я что-то упустил. Джип снова гавкнул и посмотрел вперед. Его ноздри расширились, когда он принюхивался к ветру.

Я достал карту и попытался понять по отметкам, что лежало впереди, но это было непросто, ведь я лишь примерно знал, где нахожусь. Я решил не торопиться. Мы стояли на возвышенности. Как только мы спустимся на берег, земля станет плоской, и мы не сможем разобраться в последних оставшихся ориентирах.

Низкое солнце подсветило заброшенный город. Я увидел вспышку и присмотрелся. Окна домов вдали тускло отражали свет сквозь ивы. Они находились так далеко, что я не мог разглядеть за ними реку. Но теперь, заметив дома и заросшие зеленью развалины, я медленно изучил их и увидел две вещи. Первой был ветряной генератор, который очень медленно вращался. Позади него возвышались вертикальные строения, слишком частые, чтобы быть деревьями. Сначала я решил, что это фонари без верхушек, но за ними тускло сверкала вода. Наверное, там была река. Фонари были мачтами: я смотрел на причал на берегу реки.

Я уже обдумывал, сколько времени понадобится, чтобы добраться туда, как вдруг заметил паруса на побережье.

Красные паруса.

Глава 30

Будь осторожнее, когда просишь…

Мое путешествие всегда напоминало азартную игру.

С тех пор, как я украл карту, небольшая частичка моего разума понимала, что я совершаю огромную ошибку. Линии, исходящие из одного места, на которое я смотрел сейчас, могли вовсе не оказаться домом Брэнда. Даже если я был прав, у меня не было гарантий, что он направлялся именно туда. Он мог отправиться в очередное многолетнее приключение в неизведанные уголки мира. Или линии на карте мог оставить другой, давно умерший моряк. Возможно, Брэнд нашел чужую карту.

Пока я передвигался по изломанному хребту материка, у меня было достаточно одиноких ночей и дней, чтобы подумать обо всех вероятностях. Я начал сомневаться в разумности своих ожиданий. После накопившейся усталости, слез и потерь – не только потери Джесс, с которой все началось, но и «Доброй надежды» и даже Джон Дарк, – я начал бояться, а не предвкушать момент встречи с Брэндом. У меня было достаточно причин подозревать, что удача покинула меня, но поскольку лодка моя сгорела, мне только и оставалось, что приложить все усилия и закончить начатое. После случая с закопанной цистерной я был уверен, что судьба ополчилась против меня. Но я продолжил путь – не из-за упрямства или смелости своих убеждений, а потому что я не знал, как еще осмыслить эти чудовищные потери, кроме того как поддаться дикой надежде и закончить раунд этой безумной игры. Другими словами, я был слишком глуп, чтобы признать, что должен остановиться. Я просто не знал как.

Я никогда не умел играть в карты. Фёрг или Бар практически всегда выигрывали, потому что обычно я слишком долго ждал, всегда уверенный, что следующая или даже последняя карта будет одним из пятидесяти двух шансов, которых мне недоставало до победы.

Меньше надейся, больше считай, говорила Бар.

Но считать карты, словно они были задачкой по математике, не казалось мне похожим на игру, а больше напоминало обязанность. Поэтому я наслаждался игрой ради общения, но редко побеждал. Хотя, когда я в редких случаях выигрывал, ярость моих более внимательных брата и сестры делала победу еще приятнее.

Я почувствовал то же самое, увидев красные паруса. Долгожданную, но абсолютно неожиданную победу. Очень, очень приятную. Такую приятную, что я не должен был терять бдительность и перестать готовиться к неудаче.

Мне нужно было подобраться ближе. Я должен был притаиться и изучить территорию.

Я должен был вести себя хитро и тихо, уравнять безрассудность своего приключения с осторожным и продуманным планом, чтобы все закончилось успехом. Нельзя было упустить эту неожиданную удачу.

Теперь я ехал очень осторожно, следя, чтобы мы оставались в лесу и не выходили на открытые участки. Мне хотелось подобраться поближе, чтобы затаиться и лишь потом начать действовать.

Я посадил Джипа на длинную веревку. Я объяснил ему, что мы должны вести себя тихо, что он не должен лаять и что я привязал его, чтобы он не убежал за кроликом и случайно не выдал нас. Конечно, на самом деле я говорил с самим собой, но я всегда объяснял все собакам. Они всегда улавливали интонацию, пусть и не понимали подробностей. Джип ненавидел поводки, но спустя некоторое время он перестал рваться вперед и побежал рядом со мной. Изредка он поглядывал на меня, словно спрашивая, не пора ли покончить с этой игрой, но я качал головой и говорил, что это необходимо.

Через несколько часов довольно медленного пути я стреножил лошадей и вскарабкался на дерево. Наверное, ты часто залезал на деревья. Возможно, у тебя даже был домик на дереве. Я же сделал это впервые. Прыжок на дерево в попытке спастись от кабана не в счет. Я проверял каждую ветку, прежде чем подняться еще выше, и наконец остановился, держась одной рукой за ствол и изучая землю на востоке сквозь густую крону.

И снова мне показалось, что я сбился с пути, потому что никак не мог найти причал. Дул легкий ветер, и ветки медленно качались, словно море, а облака листьев шуршали вокруг меня. Атмосфера была довольно спокойной. Я снова достал бинокль и на этот раз нашел паруса и здания. Они находились ближе, чем я ожидал.

Мне показалось, что где-то вдалеке лаяла собака.

Я как можно быстрее спустился на землю, переживая, что Джип отреагирует на лай и выдаст нас.

Ветер дул в ветвях, и на земле шум становился невнятным, поэтому Джип не почувствовал запахов и не услышал звуков, которые могли взволновать его. Но мне не хотелось, чтобы он случайно выдал нас, поэтому мы вернулись назад примерно на километр, и затем я – к его растерянности и возмущению – привязал его к прочному дереву и оставил с лошадьми. Дерево было старой и очень высокой сосной. Ее ствол с красной корой зигзагообразно уходил в небо и поддерживал темно-зеленые облака из иголок и шишек, мягко качающихся на ветру. Рядом лежали упавшие более взрослые братья и сестры сосны. Их посеревшие стволы и корни создавали природное ограждение. Это место будет легко найти на обратном пути. К тому же, никто не услышит протестующий лай Джипа. Я оставил для него миску с водой, потрепал шерсть на шее обеими руками и посмотрел в глаза.

«Я скоро вернусь, – пообещал я. – Все будет хорошо. Я справлюсь, только если пойду один».

В тот момент я искренне верил в эту ложь.

Мне было тяжело идти без него. Я чувствовал себя голым. Джип всегда охотился со мной. Теперь, когда никто не бегал вокруг меня, не бросался вперед, чтобы проверить обстановку, меня охватили странные чувства. Словно я лишился ноги. Моя походка изменилась. Стала неуверенной. Неестественной. Я чувствовал, будто заваливаюсь на бок.

Но продолжал идти, крепко сжимая лук, постоянно оглядываясь и прислушиваясь.

Я просто исследовал территорию. Я не собирался совершать поспешных действий. Вот что я мысленно повторял себе. Но еще я думал, что если Джесс, как по волшебству, выбежит ко мне, мы сможем сбежать, и Брэнд, у которого не было лошадей, никогда не догонит нас в диком лабиринте из пустоты и руин, отделявшем меня от дома. Даже если я не найду подходящую лодку и не смогу вернуться обратно на западное побережье, я мог добраться верхом до развалин старого Скай-Бридж и доплыть до Ская вместе с собаками. Оттуда мы бы легко добрались до самой западной границы большого острова и жгли бы костры до тех пор, пока папа, Фёрг или Бар – или даже Льюисмены – не приплывут проверить, что происходит.

Надежда может удержать тебя на плаву в тяжелые времена. Она также может отправить тебя ко дну, если ты позволишь ей отвлечь тебя в неподходящий момент. Я с удовольствием представлял, как удивится моя семья, увидев меня на берегу Ская с обеими собаками, когда в дерево впереди меня вонзилась стрела и в лицо брызнули осколки коры.

«Не двигайся, – произнес сдавленный голос позади меня. – Или следующая стрела станет твоей».

По крайней мере это был не Брэнд. Но я ошибся, думая, что у него нет лошадей. Передо мной стояли три ездока, лица которых были закрыты старыми противогазами и шарфами. Один держал ружье с длинным кривым магазином. Остальные направляли на меня луки.

«Хорошо», – ответил я.

Люди уставились на меня. Тот факт, что я не видел их лиц, пугал меня, но они выглядели не менее встревоженными. Они словно не знали, что делать дальше.

«Я Гриз», – сказал я, подняв руку в знак приветствия.

«Не шевелись, – велел мужчина с ружьем. – И не разговаривай».

Я был уверен, что ему нужно было обдумать дальнейшие действия в тишине.

Я кивнул.

«Ты болен?» – спросил один из мужчин с луком. Его голос прозвучал моложе.

«Да, – повторил человек с ружьем. – Ты болен?»

«Нет, – ответил я. – Просто устал».

«Ты болел?» – спросил другой мужчина.

«Не особенно», – ответил я.

«Где остальные?» – спросил первый мужчина с луком.

«Я пришел один», – сказал я.

Мужчина с ружьем фыркнул.

«И откуда ты пришел?» – спросил он.

«С севера, – ответил я. – Я прибыл с севера. Кто вы?»

«Заткнись», – велел мужчина с ружьем, когда второй человек с луком попытался ответить. Он снова повернулся ко мне.

«Оставь оружие здесь», – сказал он.

Я повесил лук и колчан со стрелами на дерево.

«Все оружие», – добавил он.

Я вынул два ножа и тоже оставил их у дерева.

«Больше нет ножей?» – спросил мужчина.

Я покачал головой. Мой «Лезерман» не был полноценным ножом. Я мог притвориться, что забыл о нем, если эти люди решат обыскать меня.

Но они не стали обыскивать меня. Они не сдвинулись с места.

«Кто вы? – спросил я. – Я не причиню вам никакого вреда…»

«Позже у тебя будет много времени на разговоры», – перебил меня мужчина с ружьем. Он потянулся в одну из своих седельных сумок и бросил что-то к моим ногам. Раздался металлический звон.

«Надень это на каждое запястье и закрой, чтобы я услышал щелчок, – сказал он. – Не шути с нами».

На земле лежали две пары наручников. Одна была серебристой, вторая черной.

«Зачем?» – спросил я, обдумывая, пристрелят ли они меня, если я убегу, или этот момент уже был упущен.

«Затем что я пристрелю тебя, если ты этого не сделаешь, – сказал мужчина. – Прости, мне придется».

В его голосе было сожаление, и все же он сказал это так, словно действительно мог пристрелить меня.

Я наклонился и подобрал наручники. Петли были смазаны, и они легко застегнулись. Я показал мужчинам, что застегнул каждую пару на каждом запястье. Я не понимал, зачем они потребовали сделать это.

«Теперь застегни наручники вместе», – сказал мужчина.

Это имело смысл: я бы не смог самостоятельно надеть одну пару наручников, потому что мои запястья не согнулись бы в нужном положении. Застегнуть себя с двумя парами было легко.

Они уже делали это раньше.

«Вы не хотите подходить ко мне, да? – спросил я. – Вот почему вы дали две пары наручников. Иначе вам пришлось бы подойти ко мне. Чего вы боитесь?»

«Мы не боимся», – оскорбленно возразил второй мужчина с луком.

«Не трать воздух, – вмешался мужчина с ружьем. – У вас будет много времени поговорить, если он выживет».

«Выживу?» – переспросил я.

«Тебя ждет карантин», – ответил он.

Глава 31

Карантин

Меня поместили на карантин в камеру под землей, в бункер. Или, возможно, это была комната обрушившегося здания. Например, полицейского участка. Или старых армейских казарм. Она находилась довольно далеко от причала с красными парусами, хотя я видел мачты и соседние здания из окон камер на одной стороне бункера. Камер было шесть: по три по обе стороны коридора.

Бункер не случайно находился на расстоянии от зданий. Это и был карантин. Люди не хотели заразиться болезнью, которую я мог бы принести. Но я был здоров.

Мужчины заставили меня идти впереди и выкрикивали инструкции, направляя через деревья и развалины старого города в сторону бункера. Затем они спешились, и мужчина с ружьем заставил меня спуститься по лестнице. Другой открыл решетчатую дверь и отошел подальше, а третий провел меня внутрь. Он заставил меня пройти в дальний конец коридора, потом вышел и закрыл дверь.

Все шесть камер закрывались тяжелыми дверями, в каждой из них была специальная щель, через которую в старые времена тюремные надсмотрщики могли наблюдать за заключенными.

«Не закрывай эти двери, – неразборчиво сказал один из мужчин с луком, поднимаясь по лестнице. – Закроешь их и застрянешь здесь навсегда, потому что у нас нет ключей. Туалет в последней камере справа. Старая канализация прочищена, но смывай за собой ведром воды».

«Подождите, – сказал я. – Чего вы боитесь?»

«Мы не боимся, – возразил мужчина. – Просто ведем себя осторожно. Последний гость принес чуму, убившую троих. Чертов фримен… Ты останешься здесь на месяц. Посмотрим, не заболеешь ли ты. Если выживешь, мы с радостью примем тебя в наши ряды».

«Он не хочет вступать в ваши ряды», – сказал голос из темной камеры, которая казалась мне пустой.

Голос был усталым, расстроенным и до боли знакомым.

«Он просто хочет вернуть свою чертову собаку», – произнес он.

Я повернулся и уставился в темноту. Его бороду разрезала тонкая улыбка, обнажившая блестящие белые зубы.

«Я же сказал тебе возвращаться домой, Гриз. Я предупреждал тебя».

Брэнд. Я опешил и какое-то время не мог говорить. Дверь наверху лестницы захлопнулась, и я услышал, как мужчины ушли.

Брэнд лежал на койке в своей камере. Больше он ничего не сказал.

Я прошел в камеру напротив и сел на цементный пол, уставившись на него. Последовало долгое молчание. Но тишина словно высасывала воздух из камер, и разговор казался единственным способом дышать.

«Где Джесс?» – спросил я.

«С ней все в порядке», – ответил Брэнд.

«Где она?» – спросил я.

«Карта, – сказал он. – Так ты добрался сюда, да?»

«Где моя собака?» – повторил я.

«Нашел другую лодку? – спросил Брэнд. – Да? Но… какова вероятность, что ты нашел целую лодку? Теперь приходится распотрошить десяток лодок, чтобы найти нужные детали и паруса, а потом собрать из них одну целую. Нет. Ты не нашел другую лодку. Ты пришел сюда пешком».

Он слез с койки, остановился на пороге и посмотрел на меня. Покачал головой и улыбнулся.

Мне хотелось убить его. Я не люблю жестокость. По-моему, жестокость похожа на глупость. Но в тот момент я был готов убить его за эту улыбку.

«Ты крепкий парень, – сказал Брэнд. – Упрямый. Похож на раздражающий кашель, от которого сложно избавиться. Что ж, ты заслужил мое восхищение».

«Мне ничего не нужно от тебя, – сказал я. – Только Джесс».

«Джесс – это товар, – сказал Брэнд. – Самка, способная родить щенков, сегодня редкость».

«Все самки рожают щенков», – возразил я.

«Нет, – ответил Брэнд. – Это не так».

Я удивленно посмотрел на него.

«Ты пришел по суше?» – спросил он.

Я промолчал.

«И не видел ни одной стаи диких собак, верно? – продолжил Брэнд. – Разве это не странно?»

Я пожал плечами.

«Мы ведь говорили об этом на твоем острове, – сказал он. – Беби-бастеры отравили стаи голодных собак, и яд лишил самок способности рожать щенков. По крайней мере такую историю я слышал».

Его слова заставили меня отвести взгляд. В них была неприятная бесповоротность ужасной правды. Мне было стыдно быть человеком.

Собаки были с нами с самого начала. Из всех животных, проделавших долгий путь сквозь эпохи вместе с людьми, собаки всегда занимали ближайшее место.

А потом поплатились за это. И все из-за проклятых людей.

Возможно, Гелдинг был не случайностью, а расплатой.

«Вот почему она товар», – продолжил Брэнд.

«Что это значит?» – спросил я.

Я знал. Но не был уверен, что это знал Брэнд. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями и отогнать печальную мысль о миллионах собак, которые больше не могли иметь потомство.

«Это то, чем ты торгуешь», – ответил Брэнд.

«Значит, ты торговец, – сказал я. – В свободное от воровства время».

«Иногда, – согласился он, кивнув. – Обычно я путешествую. Я редко встречаю людей, которым можно что-нибудь продать».

«Зато часто встречаешь тех, у которых можно украсть», – парировал я.

«Разве?» – спросил Брэнд.

«Да», – ответил я.

«Тот преобразователь, – сказал он. – Для ветрового генератора. Я продал его твоему отцу».

«И что?» – спросил я.

«Ты пробрался на мою лодку, – продолжил Брэнд. – Как вор. Без приглашения. Взял мою карту».

«Это другое», – возразил я.

«Ты видел тот преобразователь на лодке?» – спросил Брэнд.

Пока я обдумывал его вопрос, тишина высосала еще немного воздуха из бункера.

«Я не искал его, – ответил я. – Там было темно».

«Ты не видел, что я оставил его на пляже на твоем острове», – сказал Брэнд.

Я уставился на него. Он улыбнулся и великодушно пожал плечами.

«Вполне логично, – заявил Брэнд. – Ты погнался за мной, словно у тебя полыхало в одном месте, и не успел оглядеться по сторонам».

«Нет», – возразил я.

«И ты спал, пока мы с твоим отцом говорили у костра, – сказал он. – Ты просто не знал, что мы заключили сделку. Верно?»

«Папа ни за что бы не отдал Джесс, – заявил я. – Джесс – моя собака».

«Ты уверен? – спросил Брэнд. – Уверен, что твой отец ни за что бы не пожертвовал чем-то одним ради чего-то большего?»

«Джесс – моя собака, – произнес я. – Она не товар».

«Хорошо, – ответил Брэнд. – Как скажешь».

Лжецы лгут. Точка. Именно это делал Брэнд. Лгал и пытался заставить меня лгать себе. Чтобы я перестал доверять своей семье. Лжецы лгут, отвлекая тебя от мыслей и убеждая, что их слова – новая истина. Ты наверняка встречал немало лжецов в своем переполненном мире. Думаю, ты чувствовал ложь с самого начала. Ты был готов к встрече с лгунами и знал, как с ними общаться. До появления Брэнда я никогда не встречал лжецов. Но теперь я знал, что подпитывает их силы. Лжецы хотят выбить почву из-под твоих ног, чтобы ты почувствовал себя одиноким и утонул в сомнениях.

Брэнд почти поймал меня на крючок, прежде чем я заметил это.

«Если твои дела идут так хорошо, то что ты делаешь здесь?» – спросил я.

«Хороший вопрос, – ответил Брэнд. – Но прежде чем я отвечу на него, ответь на мой вопрос. Как мужчина мужчине. Ты попытаешься убить меня?»

«Что?» – переспросил я. Его прямолинейность снова застала меня врасплох.

«Ты смотришь на меня так, словно в любую секунду набросишься, – сказал Брэнд. – Здесь довольно мало места для нас двоих. Давай поскорее разберемся с этим. Спрашиваю тебя снова. Как мужчина мужчину. Ты собираешься убить меня?»

«Ты крупнее меня, – ответил я. – И жестокость – глупая штука. Ты украл мою собаку. Ты ведь не убил мою семью».

Я замолчал, подумав о своих родителях. В конце концов, Брэнд серьезно отравил их. Я не знал, оправились ли они.

«Ну?» – спросил он, и в его голубых глазах что-то блеснуло.

«Как мужчина мужчине? – повторил я. – Я тебя не убью».

Брэнд кивнул.

«Хорошо, – сказал он. – Вполне разумное решение, раз нам предстоит провести здесь вдвоем какое-то время».

«Если ты вернешь мою собаку», – добавил я.

Брэнд не знал, как отреагировать на мои слова. Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой, и я обрадовался, что он сомневается в моих словах.

«Так что ты здесь делаешь?» – спросил я.

«Они уже сказали, – ответил Брэнд. – Одинокий путник, фримен, принес болезнь, от которой в подмышках появляются язвы. От болезни умерло трое жителей. К тому моменту он уехал на север».

Об этом человеке рассказывала Джон Дарк. О фримене, который вызвал ла пест и чей ключ я носил на шее.

«Поэтому консы сажают всех незнакомцев на карантин и проверяют, не заболеют ли они за месяц, прежде чем выпустить на территорию поселения, – продолжил Брэнд. – Вот почему они носят противогазы и шарфы. Они не хотят дышать нашим воздухом, пока не убедятся, что мы здоровы».

«Консы?» – переспросил я.

«Консерваторы, – пояснил Брэнд. – Так они зовут себя. Не самые приятные люди в мире. У них плохое чувство юмора. Зато есть миссия. Хотя теперь они мало путешествуют сами, они знают, что предложить тем немногим, кто путешествует по миру».

«В чем заключается их миссия?» – спросил я.

«В сохранении человеческой расы, – ответил Брэнд. – Консерваторы хотят заселить мир заново. Они хотят исправить все, что изменилось, потому что «изменилось» для них равно «сломалось». По их мнению, красота прошлого всегда будет лучше красоты будущего. Они хотят повернуть время вспять, и ничто не убедит их в невозможности этой затеи. Эти люди упрямы – как ты. Но у них не такое доброе сердце».

Это было в духе Брэнда. Поймать тебя врасплох и затем сделать комплимент, чтобы войти в доверие.

Но доверять ему не стоило. Я узнал об этом позже. В очередной раз.

Предупрежден не всегда значит вооружен. Иногда ты слишком внимательно ищешь одну ловушку и упускаешь другую, о которой не подозревал.

Глава 32

Посетители

Я должен был сказать им о Джипе. Он продержится еще день-два, но миски с водой надолго не хватит. Будет лучше, если он окажется у этих людей, чем умрет от жажды. Лошадей тоже следовать растреножить и отпустить.

Но я решил, что пережду на случай, если удастся сбежать. Тогда Джип простит меня. В конце концов у меня был «Лезерман». Консерваторы не стали обыскивать меня, потому что боялись заразиться.

«Ты пытался сбежать?» – спросил я у Брэнда.

«Зачем? – ответил он. – Меня все равно отпустят. Я не болен. Меня хорошо кормят. Я отдыхаю. Спокойно сплю по ночам, ни о чем не переживая. И я им нравлюсь».

«Просто они плохо тебя знают», – сказал я.

И снова вспышка белого разрезала его бороду. Улыбка Брэнда начала мне надоедать.

«Консерваторы перестали путешествовать, – сказал Брэнд. – Раньше они часто плавали. Но потом три лучших моряка вышли в море в ясный летний день, попали в шторм, который продлился сутки, и не вернулись. Думаю, море забрало их. Те, кто остался, боятся путешествовать. Я им нравлюсь, потому что я выхожу в мир, которого они опасаются, и привожу им полезные вещи».

«Вроде моей собаки», – сказал я.

«Да, – ответил Брэнд. – Консерваторам хочется разводить сторожевых собак. Когда-то волки напали на их овец, и теперь люди боятся, что звери нападут на их поселение. Это глупо, ведь волки не нападают на людей. Я прочитал это в одной книге».

Я не стал говорить, что это ложь. Возможно, однажды Брэнд встретит волков и будет неприятно удивлен.

«Я хочу сбежать», – заявил я.

«Не нужно, – ответил Брэнд. – Это лишь разозлит их».

«Если я сбегу, это будет не моей проблемой», – сказал я.

«Ты не сбежишь, – сказал он. – Почему бы тебе не рассказать о своих приключениях? Я люблю хорошие истории».

«Я тоже, – ответил я. – Но эта еще не закончена».

Между нами повисло молчание, против которого я не возражал и которое не нравилось Брэнду.

Я проводил время, поочередно разглядывая вид из окон разных камер, выходящих на море. Я видел верхушку парусов лодки Брэнда. И нечеткое пятно дыма от костра на территории консерваторов. За деревьями мелькали силуэты людей. Но гораздо заметнее были паруса, которые то опускались, то поднимались.

«Что они делают с твоей лодкой?» – спросил я.

Брэнд вошел в мою камеру и остановился у окна рядом со мной. Мне было некомфортно стоять рядом с ним. Я не знаю почему. От него пахло морем и дымом. В нем, словно в обрыве скалы, всегда было что-то опасное. Я попятился.

Брэнд стиснул зубы и щелкнул языком. Словно сглотнул раздражение.

«Думаю, кто-то из них пытается понять, как устроена лодка», – сказал он.

«Возможно, не все консерваторы боятся моря, – заявил я. – Если они научатся тому, что умеешь делать ты, тебя перестанут любить».

Брэнд продолжил смотреть в окно. Судя по его виду, ему не нравилось, что чужие люди трогали его вещи. Как иронично.

«Все они чего-то боятся, – сказал Брэнд. – Так они устроены».

«Сколько их?» – спросил я.

«Теперь ты хочешь поговорить», – заявил он.

Я уставился Брэнду в спину.

«Давай заключим сделку, – предложил я. – Я расскажу тебе, как оказался здесь, если ты расскажешь мне об этих людях».

Брэнд обернулся и посмотрел на меня.

«Я хочу узнать о них», – заявил я.

«Тебе не понравится», – возразил Брэнд.

«Мне уже не нравится, – сказал я. – Но за свою жизнь я встретил мало людей. Мне интересно. Мне говорили, что на суше никто не живет».

«Если ты узнаешь, что тебе не всегда говорили правду, ты расстроишься еще больше», – сказал Брэнд.

«Нет, – ответил я. – Я просто узнаю что-то новое».

«Ты хочешь узнать о консерваторах, потому что замышляешь что-то, – сказал Брэнд. – Это бесполезно. Просто жди. Чему быть, того не миновать».

«Сколько их?» – спросил я.

«А ты не сдаешься, да?» – ответил Брэнд, опустившись на бетонный пол.

«Нет, – сказал я. – Не сдаюсь».

«Думаю, их девять, – ответил он. – Но они еще держат других людей отдельно».

«В другом бункере?» – спросил я.

«Нет, – сказал Брэнд. – Не в бункере. На частной территории. За забором».

«Если в мире не осталось людей, от кого они прячутся? – спросил я. – Они не могли построить забор для тебя».

«Они не прячутся от людей, – сказал он. – Забор нужен, чтобы люди не сбежали».

«Что ты имеешь в виду?» – спросил я.

Я не понимал. Непохоже, что на планете осталось так много людей, что можно было просто запереть их, не используя таким образом человеческие ресурсы.

«Потому что они защищают производителей, – сказал Брэнд. – Там они держат девочек и женщин».

«Производителей?» – переспросил я.

«Так они называют их, – ответил он. – Не я придумал это слово».

Я похолодел. Меня затошнило. Я сел и уставился на свои ноги, пока мне не стало лучше.

Похоже, я ошибался. Консерваторы не тратили впустую человеческие ресурсы.

Я почувствовал взгляд Брэнда на затылке.

«Теперь ты счастлив?» – спросил он.

«Ты сказал, что они отличные торговцы, – продолжил я. – Чем они торгуют?»

«Людьми, Гриз, – ответил Брэнд. Его голос был печальным, словно я уже и сам должен был догадаться. – Они любят торговать людьми. Особенно девочками».

Брэнд заставил меня рассказать первую часть моего путешествия – от погони за ним из церкви до поджога «Доброй надежды». Мне не хотелось, но я рассказал ему самое главное, у меня были на то свои причины. Во-первых, Брэнд отказался продолжать свой рассказ, пока мы не совершим «обмен». Во-вторых, воспоминания помогали отвлечься от того, что я только что услышал.

Я закончил свой рассказ на том, что Брэнд сжег мою лодку, и сказал, что настал его черед говорить. Так мы и общались: он рассказывал мне о консерваторах, я рассказывал ему о своих приключениях. Я пропустил часть о волках и Джон Дарк. Вряд ли Брэнд собирался рассказать мне всю правду о консерваторах. Так или иначе, вот что я узнал от него.

Насколько ему было известно, консерваторы были единственными людьми, живущими на суше. Они были самой большой группой людей, которую он встретил в своих путешествиях. Они считали своей миссией возрождение мира. И верили, что их миссия так важна, что оправдывала их плохие поступки. По мнению Брэнда, если бы этих людей было больше, они бы начали захватывать целые семьи и приводить их в место, которое они называли хранилищем. Они бы заставили всех жить и работать, как рабы. Но, к счастью, консерваторов было не так много, поэтому они придумали другой план.

Те консерваторы, которые разбирались в судоходстве, отправлялись в путешествия. Встретив семьи, они предлагали им сделку. Ни один нормальный человек не продаст своего ребенка, но консерваторов это не смущало. Они считали себя хорошими людьми, занимающимися благим делом, даже если остальные не понимали этого. Затем консерваторы возвращались ночью, крали ребенка и исчезали за горизонтом до рассвета. Это было кражей, но ради великого дела. Так они оправдывали свои действия.

А потом несколько моряков вышли в море и не вернулись. Возможно, они действительно погибли из-за шторма, как утверждал Брэнд. Но я решил, что скорее всего они попытались украсть очередного ребенка, но их поймали. На мой взгляд, это было более счастливым исходом.

После того случая консерваторы остались дома, опасаясь моря и выходя лишь на мелководье для рыбалки. Но они доверили свою миссию людям, которых Брэнд назвал морскими жестянщиками. Он был одним из них и знал двоих других. Морские жестянщики передвигались по морю, искали, торговали, не зная отдыха, но всегда готовые обменять свои находки на еду или другие вещи, которые невозможно найти в одиночку. Например, дружескую компанию.

Последние слова прозвучали двусмысленно. Я не стал уточнять, и Брэнд продолжил свой рассказ.

У консерваторов был запас лекарств из эпохи До, которые до сих пор чудом работали. Это были ценные товары, стоящие обмена на любую вещь. Они также выращивали растение, которое можно было курить или добавлять в пищу. На какое-то время оно делало мир приятнее, ослабляло боль и тревоги. Консерваторы сказали морским жестянщикам, что им нужны девочки для выполнения миссии, и пообещали хорошо заплатить. Их не волновало, каким образом жестянщики приведут девочек – купят или украдут. Они убеждали всех, что о девочках будут хорошо заботиться. К ним будут относиться как к членам семьи.

Брэнд заметил выражение моего лица.

«Я знаю, – произнес он. – Как бы то ни было, Гриз, я никогда не соглашался на их условия. Но я знаю как минимум одного жестянщика, который согласился. Знаешь, что самое плохое в этой истории?»

«По-моему, все», – ответил я.

Брэнд кивнул.

«Самое плохое – консерваторы до сих пор считают себя хорошими людьми», – сказал он.

За окном раздался шум, и мы встали, чтобы посмотреть.

«Сейчас нас покормят, – сказал Брэнд. – Здесь хорошо кормят. Вот увидишь».

Мужчин было трое. Я узнал одного по противогазу, но остальных видел впервые. Один был одет в противогаз другого типа, второй носил шарф и защитные очки.

Они держали старые пластиковые ведра на концах длинных палок. Они оставили их у решетки окна и быстро отошли в сторону, словно боялись касаться палками здания, в котором находились мы.

«Как ты себя чувствуешь?» – крикнул мужчина, которого я уже видел.

«Здоров как бык», – крикнул в ответ Брэнд. Его голос прозвучал легко и жизнерадостно, словно его не держали взаперти в бункере.

«Надеюсь, ты таким и останешься», – ответил мужчина, как будто Брэнд был его другом.

«Скоро узнаем. Завтра вечером вас ждет осмотр», – сказал другой мужчина. Судя по его голосу, ему не нравился ни его товарищ, ни Брэнд.

«Кстати, не могли бы вы принести мою скрипку с лодки? – спросил Брэнд. – Она лежит на полу рядом с койкой в моей каюте. Черный футляр, не ошибетесь».

«Мы принесем ее позже, – сказал более дружелюбный мужчина. – Надеемся послушать, как ты играешь».

«Что ж, мы хотя бы можем слушать музыку, не боясь заразиться», – ответил Брэнд.

«Верно», – согласился мужчина.

«Ах да, еще кое-что… Кто там болтается на парусах моей лодки?» – спросил Брэнд.

«Терция, – ответил мужчина. – Она хочет понять, как устроена лодка. Я могу запретить ей, если ты против».

«Было бы неплохо, – сказал Брэнд. – Эта лодка – мой дом. Не хочу, чтобы кто-то сломал ее».

«Конечно, – согласился мужчина. – Она слишком любопытна. Но она хорошо заботится о твоих собаках».

«Поблагодари ее от меня», – сказал Брэнд, бросив на меня быстрый взгляд.

Мужчины ушли, и Брэнд, который был выше меня, выглянул из решетки окна и занес еду и воду в камеру.

«Я не допущу, чтобы кто-то так обращался с моей лодкой», – заявил он.

«Терция, – повторил я. – Никогда не слышал подобного имени».

«Это старый язык, – пояснил Брэнд. – Цифра. Они называют себя цифрами».

«Почему?» – спросил я.

«Я же сказал, им нравится прошлое, – ответил Брэнд. – Вот почему они изо всех сил стараются повторить его. По-моему, номер вместо обычного имени делает человека похожим на вещь. Мужчину, с которым я только что разговаривал, зовут Квинт. Это означает «пять»».

«Что означает Терция?» – спросил я.

Брэнд пожал плечами.

«Не знаю, – ответил он. – Четыре? Три? Какая разница. Женские имена заканчиваются на «я» или «а». Это все, что я знаю».

Брэнд посмотрел на меня.

«Как они проводят осмотр?» – спросил я.

«Ерунда, – ответил Брэнд. – Они просто проверяют, нет ли у нас язв».

«Где его проводят?» – спросил я.

«Там, – ответил Брэнд, показав на решетку в конце коридора. – Мы встаем там, показываем свои подмышки и пах. Ничего страшного. Они делают это каждый вечер».

«Значит, нам придется раздеться?» – спросил я.

«Да, – сказал он. – Но они не будут тебя трогать. Не переживай. Давай поедим. Здесь вкусно кормят, и на сытый желудок лучше спится. Никто не собирается нас отравить».

Глава 33

Правда освобождает (и прочая ложь)

Можно отравиться, съев яд. А можно – услышав что-то ядовитое.

Брэнд всегда был хорошим собеседником. Он умел подсластить свои слова улыбкой или шуткой, чтобы ты упустил основной вкус его рассказа, что позже будет поедать тебя изнутри.

Еда была хорошей: хлеб, картофель, немного зеленых листьев с приятной горчинкой и баранина. По словам Брэнда, овцы паслись на прибрежном солончаке. В их мясе ощущался острый привкус моря и скрытая сладость. Оно было похоже на баранину, которую мы ели дома, и на мгновенье я мысленно перенесся на остров и попытался представить, что ели мои близкие и что обсуждали за столом. Хотя мама больше не говорила, меня охватило такое острое желание посидеть рядом с ней у костра и подержать ее за руку, что я отложил вилку.

«Если ты больше не хочешь, я доем твою порцию», – сказал Брэнд.

Я покачал головой и запихнул кусок мяса в рот. По крайней мере мне не нужно было говорить с ним, пока я жевал.

«Значит, ты солгал», – наконец произнес я.

«Разве? – спросил Брэнд, выгнув бровь. – Маловероятно».

«Ты говорил, что родился здесь, – сказал я. – Когда ты рассказывал моей семье о своих путешествиях, ты сказал, что родился на болоте в устье реки, что твоя семья умерла и ты решил повидать мир. Либо ты лгал тогда, либо ты лжешь теперь. Либо ты родился в другом месте и лжешь мне сейчас. Либо ты вырос здесь и сам являешься консерватором».

Брэнд посмотрел на меня.

«Ты мне нравишься, Гриз, – сказал он. – Мне нравится, что ты не сдаешься. И еще мне нравится, что ты знаешь, как… поставить меня в неловкое положение. Например, задавая такие вопросы».

«Это не вопрос, – возразил я. – Просто подтверждение правды».

«Опять ты за свое, – сказал Брэнд. – Я ведь рассказывал тебе об архипелаге в Швеции и бледнолицых девушках?»

«Да», – ответил я.

«Там был мой дом, – сказал он. – А эти девушки были моими сестрами».

«Были?» – переспросил я.

«Возможно, они до сих пор живы, – ответил Брэнд. – Но если ты расскажешь о них консерваторам, я тебя убью. Понятно?»

Без улыбки лицо Брэнда полностью менялось. Он смотрел на тебя, и его лицо словно превращалось в камень, а глаза – в два немигающих ледяных огонька.

«Да, – сказал я. – Если ты рассказал о консерваторах правду, я понимаю, почему ты хочешь скрыть от них информацию о сестрах».

«И ты понимаешь, что я не шучу?» – спросил Брэнд.

«Я не знаю», – ответил я.

На его лбу появились морщины.

«Что?» – переспросил он.

«Ты действительно хороший лжец, – сказал я. – Ты знаешь, как получить желаемое с помощью историй. Угрозы – отличный способ заставить меня поверить тебе».

Выражение лица Брэнда стало гораздо более серьезным, холодным и суровым, а потом белоснежная улыбка снова разрезала его ярко-рыжую бороду. Он запрокинул голову и расхохотался.

«Гриз, – выдавил он и толкнул меня в плечо, выражая странную симпатию. – Гриз, ты мне нравишься. Очень нравишься. Ты всего лишь ребенок, но ты не глупец».

«Я не ребенок», – сказал я.

«Ты станешь мужчиной, когда у тебя появится борода, – ответил Брэнд. – Нет ничего плохого в том, чтобы быть ребенком».

«Ты прав, – ответил я. – Но у меня никогда не будет бороды».

«Будет, позже», – возразил он и снова толкнул меня в плечо.

«Никогда, – повторил я. – И если ты снова толкнешь меня, я тоже толкну тебя и не в плечо».

«Я не хотел тебя обидеть», – произнес Брэнд.

«Я знаю, – ответил я. – Но для хитрого человека ты слишком глуп».

«Глуп?» – переспросил он.

«Так же глуп, как я, – сказал я. – Я поверил тебе, потому что ты рассказал красивую историю и привез подарки вроде мармелада. Ты поверил тому, что видишь, потому что тебе так сказали».

Брэнд замер и пристально уставился на меня.

Затем он осел на койку, словно у него подкосились ноги.

«Я глуп, – сказал он. – И, возможно, слеп. Не увидел того, что было перед носом…»

«Верно», – согласился я.

«Ты…» – начал он.

«Да, – сказал я. – Я девушка[55]».

Брэнд резко выдохнул и уставился на свои ботинки. Словно ему неожиданно стало некомфортно смотреть на меня.

«Что ж, – ответил он. – Это не хорошо. Не здесь. Не сейчас».

«Да, – сказала я. – Я знаю».

Глава 34

Лжецы лгут

«Зачем ты сказала мне? – спросил Брэнд после долгого и усердного изучения своей обуви. – Ты ведь знаешь, как им нужны девочки».

«Производители», – сказала я.

Возможно, это была лишь игра теней, но мне показалось, что он вздрогнул.

«Ты бы все равно узнал во время осмотра», – сказала я.

«Зачем ты сказала мне это сейчас?» – спросил Брэнд. Почему-то он злился.

«Потому что я хочу предложить тебе сделку, – заявила я. – Ты ведь торговец, верно?»

«Гриз, – сказал Брэнд. – Эти люди, они…»

«Я знаю, зачем им нужны производители, – перебила его я. Вряд ли Брэнд заметил надрыв в моем голосе. – До сих пор ты считал меня ребенком, потому что у меня нет бороды. Я старше, чем ты думаешь».

Брэнд кивнул. Я никогда не видела, чтобы лицо человека разделялось на части. Одна половина его лица была изумленной, а другая половина выглядела так, словно Брэнд мечтал оказаться где угодно, только не здесь.

«Я хочу предложить тебе сделку», – повторила я.

«Гриз, что бы ты ни предложила, они отнимут это», – сказал Брэнд.

«Вот мои условия, – продолжила я. – Они узнают, что я девушка. Они все равно оставят меня здесь, чтобы проверить, нет ли у меня ла пест».

«Ла чего?» – переспросил Брэнд.

«Чумы, – быстро ответила я, пока он не начал задавать вопросы, которые могли привести к Джон Дарк. – Как только мой карантин закончится, они сделают меня производителем, верно?»

«Да, – ответил он. – Мне жаль».

Брэнд выглядел таким подавленным, что мне хотелось верить ему. Ему это почти удалось.

«Ничего не поделать, – продолжила я. – Это все равно произойдет».

И снова Брэнд не заметил дрожи в моем голосе.

«Вот мое предложение, – сказала я. – Когда меня выпустят из карантина, ты похитишь меня и отвезешь домой».

Брэнд уставился на меня.

«Ты считаешь меня хорошим человеком», – сказал он.

«Да, – согласилась я. – Я верю, что ты лучше, чем ты думаешь».

Я переняла несколько навыков, слушая его. Немного доброты, чтобы разрядить обстановку. Нет никакого вреда в том, чтобы восстановить его веру в себя.

«Но я рассчитываю не на это, – сказала я. – Мое предложение превосходит любую вещь, которую могут предложить консерваторы».

«Например?» – спросил Брэнд.

«Есть еще кое-что, чего ты не знаешь обо мне, – сказала я, – дотронувшись до воротника своей рубашки. О моей семье».

Я вытащила ключ.

«Мы – фримены».

«Ты знаешь, что он означает?» – спросила я, показывая ему символ на подвеске.

Брэнд наклонился вперед и уставился на подвеску.

«Бесконечность», – ответил он. И в этот момент я поняла, что восьмерка на самом деле была знаком бесконечности.

«Откуда ты знаешь?» – спросила я.

«Потому что я уже видел его раньше, – ответил Брэнд. – Он означает бесконечность во всех направлениях».

«Именно, – согласилась я. – Знаешь, что скрывается за дверями, если открыть их этим ключом?»

«Мертвый электрический мозг, – ответил Брэнд. – Сломанные компьютеры».

«Нет, – возразила я. – Не везде. Если ты спасешь меня, я отведу тебя туда, где хранятся все еще действующие лекарства. Где есть старая, но работающая техника».

Он уставился на меня.

«Или откажись, и я предложу сделку консерваторам, – сказала я. – Будет лучше, если мне поможешь ты, потому что у тебя есть лодка. Но я смогу отвести консерваторов по суше. Меня устроит и это».

«Старая техника, которая работает, – повторил Брэнд. – Например?»

«Экраны, которые двигаются, показывают картинки и истории, – начала я. – Маленькие компьютеры, которые по-прежнему обрабатывают данные. Электрические компасы, бинокли, которые приближают горизонт к твоим глазам и делают фотографии, которые можно просмотреть позже. Музыкальные проигрыватели».

Я не знала, чем еще его соблазнить.

«Ты считаешь, что без сделки я не помогу тебе», – сказал Брэнд. Его голос прозвучал немного обиженно.

«Да, – ответила я. – Ты ведь назвал себя торговцем. Это хорошая сделка».

«Ты не думаешь, что я попытаюсь помочь тебе только потому, что консерваторы плохие люди?» – спросил Брэнд.

«Мне бы хотелось, – сказала я. – Очень хотелось. Ты даже не представляешь, как бы мне этого хотелось. Но мой опыт показывает, что это не лучшая идея. Как ты сказал, я неглупа».

Брэнд уставился на меня.

«По крайней мере ты был прав насчет одного», – сказала я.

Он сделал глубокий вдох.

«Нам придется подготовиться, – ответил Брэнд. – Продумать план, пока они не придут сюда».

«Ты прав», – сказала я.

«Музыкальные проигрыватели?» – переспросил Брэнд.

Я кивнула.

Он был на крючке.

Глава 35

Принятое решение

До Брэнда я никогда не встречала человека, который бы лгал. Из-за этого я не знала, как с ними общаться. Но это было давно. Вот что я знаю о таких людях теперь: когда лжецы говорят, что собираются рассказать вам правду, нужно очень внимательно слушать их истории – не потому, что они попытаются скрыть правду в них, а потому, что правды в них не будет вовсе. Она будет скрыта в деталях, которые лжецы не сообщат. Если изучить очертания их лжи, увидишь пространство, которое она занимает, и сможешь найти правду в промежутках.

«Ты добралась сюда с помощью карты», – сказал Брэнд.

«Да», – ответила я.

«Где она теперь?» – спросил он.

«Неважно», – сказала я. Мне не хотелось рассказывать ему о Джипе и лошадях. Не сейчас.

«Нельзя, чтобы они нашли ее, – произнес Брэнд. – Я не шучу».

«Хорошо, – ответила я. – Они не найдут ее. Пока я не скажу им, где она».

Если я попрошу наших охранников освободить Джипа и лошадей, они найдут карту. Они обязательно проверят мои вещи. Но я не видела смысла в том, чтобы признаваться в этом Брэнду. Он посмотрел на меня и покачал головой. Наверное, лжецы хорошо определяют ложь и полуправду.

«Гриз, – сказал Брэнд. – Если они найдут карту, тебе конец».

«Угрозы – не лучший способ прийти к соглашению», – ответила я.

«Я не угрожаю, – сказал он. – Просто предупреждаю. Я пытаюсь помочь. Если консерваторы найдут карту в твоих сумках, они решат, что ты сделала кое-что очень плохое. И накажут тебя за это».

Я ненадолго задумалась. Попыталась увидеть очертания его слов.

«Ты хочешь сказать, что ты совершил что-то плохое, – ответила я. – Я ведь нашла карту на твоей лодке. Если это доказательство того, что ты сделал что-то плохое, я просто скажу консерваторам об этом».

«А я скажу, что ты лжешь, – заявил Брэнд. – Мне не хочется делать это, но придется. Это вопрос жизни и смерти».

«Твое слово против моего», – сказала я.

«Они знают меня, – ответил он. – Доверяют мне. Я привожу вещи, которые им нравятся. Которые им нужны. Они поймут, что ты увиливаешь. Скрываешь что-то от них».

«Например, тот факт, что я девушка», – сказала я.

«И это тоже, но в основном то, что ты одна из фрименов», – ответил Брэнд.

Я подумала, не угодила ли я в собственную ловушку.

«Последний фримен, что пришел сюда, убил людей, которыми они дорожили, – добавил Брэнд. – Так что вряд ли им понравишься ты или твои слова. Но, Гриз…»

Брэнд замолчал и посмотрел на меня. Его как будто пронзила боль.

«Гриз, – сказал он. – Это глупый разговор. Мы на одной стороне. Я никогда не предам тебя. Только если ты не предашь меня первой. Вот и все. Как я уже сказал, спрятать карту от этих людей – вопрос жизни и смерти».

Иногда Джип или Джесс смотрели на меня огромными глазами, и обычно это означало, что они хотели что-то съесть, но не могли, например, если мы были на лодке и они не могли поймать себе обед. Теперь так на меня смотрел Брэнд. Его взгляд был мягким и теплым, несмотря на холодный голубой оттенок глаз. Но я заставила себя вспомнить, как быстро он становится ледяным.

«Кто погиб?» – спросила я.

Я тоже могла смотреть ледяным взглядом.

Я ничего не говорила. Просто ждала. Брэнд ненавидел тишину. В итоге он подсел ближе, поднял руки, показывая, что не причинит мне вреда, и начал новую историю. Он говорил тихо, словно боялся, что нас могли услышать.

«Я уже говорил, что они боятся дальних путешествий, – сказал Брэнд. – Тех, в которых они крали девочек».

«Да, – ответила я. – Ты сказал, что трое мужчин не вернулись из-за шторма».

«Я не говорил, что все они были мужчинами, – возразил он. – Интересно, почему ты так решила. Нет, это были двое мужчин и женщина. Женщина была капитаном корабля и знала, как втереться в доверие к людям. Она разговаривала с девочками и мужчинами, и все любили ее по разным причинам. Это она сделала отметки на карте».

Я посмотрела на Брэнда, выдав себя.

«Ты решила, что их сделал я, – сказал он. – Верно?»

«Я по-прежнему так думаю, – ответила я. – Я видела карандашную линию, ведущую к нашему острову».

Я не знала, зачем Брэнд лгал. Но я была уверена, что вскоре его ложь станет явной.

«Это их карта, – сказал Брэнд. – Карта трех моряков. Отметки показывают, где они были. Если ты была на «Фалки», я бы тебе показал».

«Что еще за «Фалки»?» – спросила я.

«Моя лодка, – ответил Брэнд. – Там спрятаны другие карты».

«Спрятаны?» – переспросила я.

«Я же сказал, что они не должны попасть им в руки, – ответил Брэнд. – Это карты их путешествий».

«Значит, они не утонули», – заключила я.

Брэнд придвинулся ко мне.

«Нет, – ответил он. – Они не утонули. Они успешно добрались до места назначения. И остались там навсегда».

И тогда Брэнд рассказал мне другую историю.

Он заявил, что это абсолютная правда. Я не уверена в этом. Консерваторы прибыли в настоящий дом Брэнда в шведском архипелаге, собираясь забрать бледнолицых девушек, его сестер. Но Брэнд и его родня не были глупцами. Они отказались отдавать их.

«Консерваторы прибыли, остановились на ночлег, поужинали с нами, спросили, не хотим ли мы перебраться в их поселение, – сказал Брэнд. – И когда мы отказались, они мирно попрощались с нами. Но вернулись ночью. От их дружелюбности не осталось и следа. Моряки были вооружены. У них были наручники. Они сказали, что им нужна одна девочка. Назвали это десятиной. Знаешь, что это?»

«Нет», – ответила я.

«Что-то вроде взятки, – сказал Брэнд. – Раньше с людей брали налоги, а тех, кто отказывался платить, сажали в тюрьму. Но десятина – налог для богов. Консерваторы опасны, потому что оправдывают свои действия тем, что ими руководит бог. Они перестают думать как люди».

«Значит, ты убил их», – сказала я.

«У меня не было выбора, – ответил Брэнд. – Даже если бы мы спрятались или отбились, они бы вернулись. Теперь они знали, где мы жили. Нам нравилось это место. До сих пор нравится. Нам не хотелось прятаться, жить в страхе, что эти люди снова вернутся, и их будет много. Мы не знали, сколько их осталось. Вот почему я прибыл сюда – чтобы проверить, есть ли угроза. Тогда я узнал, что они боятся путешествовать, ведь их моряки не вернулись. Они отвернулись от моря».

«И ты убил их, – снова повторила я. – Тех, других».

«Мы убили, – ответил Брэнд. – Мои сестры – сильные женщины. Им не понравилась идея быть чьими-то производителями. Мне, моим родителям и нашим друзьям не понравилась идея, что кто-то хочет украсть моих сестер».

Друзьям. Родителям. Когда Брэнд впервые рассказал эту историю, он упомянул лишь бледнолицых девушек. Очевидно, он жил в деревне. Я промолчала, но запомнила его слова. Возможно, он в очередной раз солгал.

«Мы знали, что они вернутся, потому что в глазах мужчин загорелся странный огонек, когда они увидели моих сестер, – сказал Брэнд. – Когда они вернулись, мы сделали то, что должны были сделать. Мне не хотелось их убивать, но у нас не было выбора. Они сами выбрали свою судьбу. Они могли отправиться домой, но вместо этого вернулись с оружием и наручниками».

«И после этого ты решил, что можешь украсть мою собаку и тебя никто не будет искать», – сказала я.

«Собака – не сестра», – возразил Брэнд.

«Нет, – согласилась я. – Но она тоже член семьи».

Между нами повисло долгое молчание. Наконец Брэнд вернулся в свою камеру, лег на койку и уставился в потолок.

«Ты считаешь меня плохим человеком», – сказал он спустя некоторое время.

Я не ответила. В этом не было смысла. Я была слишком занята, пытаясь понять, что делать дальше. Если я попрошу консерваторов привести Джипа и лошадей, они найдут карту. Я не знала, как они отреагируют на это. Карта была доказательством, что ее владелец связан со смертью и исчезновением их близких. Но если я не скажу им и не смогу сбежать, лошади и Джип умрут. А я сомневалась, что смогу быстро сбежать из этого полузарытого в землю бункера с бетонными стенами, решетками на окнах и закрытыми дверями, если побег вообще возможен.

Конечно, выбор не был трудным. Я знала, что должна сделать, но сложнее всего было ответить на вопрос «как». Я сомневалась. Пыталась убедить себя, что если успокоюсь и проявлю хитрость, то справлюсь. И последствия не будут катастрофическими. Брэнд прав. Консерваторы поверят ему, а не мне. Поскольку мне придется довериться ему ради собственного спасения, я не видела смысла предавать его или даже подрывать доверие консерваторов к нему. Один из мужчин, принесших нам еду, хорошо ладил с Брэндом. Второй не был таким дружелюбным. Не стоило укреплять его опасения.

В тот момент мне очень хотелось выйти в коридор и захлопнуть дверь в камеру Брэнда, от которой не было ключа. Он заслужил это, и к тому же так я бы избавилась от его компании. Вряд ли кто-то другой так привлекал внимание и раздражал бы меня, просто лежа на койке и молча смотря в потолок. Поведение Брэнда было почти ребячливым, словно он – вор – обиделся на меня – жертву – за то, что я пристыдила его и назвала все своими именами.

От мыслей меня отвлекла собака. Я немедленно узнала ее радостный лай.

Это была Джесс, и с каждой секундой она приближалась к бункеру. Мне показалось, что мое сердце увеличилось в два раза и теперь пыталось вырваться из груди.

Я подбежала к окну и выглянула сквозь решетку. Как я уже говорила, бункер был наполовину зарыт, и окно находилось в двадцати сантиметрах над травой. Я увидела Джесс и Сагу. Бежавший за ними человек неуклюже поправил противогаз, когда они приблизились к бункеру. Он вел Сагу на веревке, но Джесс вырвалась вперед, и теперь ее поводок волочился по траве.

«Джесс! – закричала я, протягивая руку сквозь решетку. – Джесс! Хорошая девочка!»

Бегущему человеку удалось наступить на край веревки, и Джесс резко дернулась. Она споткнулась и с визгом упала на землю. Консерватор сел и подтащил терьера к себе.

«Эй!» – возмутилась я. Неожиданно кто-то втянул меня за плечо в камеру.

«Карантин, – заявил Брэнд, выглядывая из окна. – Нельзя трогать собаку, иначе им придется сделать с ней что-то, чтобы она не разнесла инфекцию».

Консерватор держал Джесс на руках. Он или она носил странную перчатку на искривленной руке. Перчатка скрывала травму, на которую человек не обращал никакого внимания. Казалось, пустые стеклянные глаза противогаза смотрели на меня, а не на собаку.

«Не волнуйтесь, – крикнул Брэнд. – Наверное, собака почувствовала мой запах».

«Они не должны понять, что ты знаешь эту собаку, – очень тихо сказал он. – Иначе они начнут задавать новые вопросы, на которые у нас нет правильных ответов».

Человек в противогазе смотрел на нас. Джесс немного успокоилась, но по-прежнему пыталась вырваться из его рук и броситься ко мне.

Хотя я разозлилась, когда Джесс упала на землю, Брэнд был прав. К тому же, я видела, что на самом деле консерватор был добрым человеком и теперь пытался успокоить собаку, а не навредить ей.

«Они могут пристрелить собаку, если решат, что ты прикасалась к ней», – сказал Брэнд, словно прочитав мои мысли.

Теперь я смотрела на Джесс и не могла поверить, что спустя столько времени и пройденных миль встретила ее в конце своего путешествия.

Консерватор встал и уставился на меня. Я не знала, каким был его взгляд – дружелюбным или враждебным. Противогаз делал его нечитаемым: стекло отражало серое небо над головой.

Джесс заскулила и залаяла, потянув веревку. Консерватор снова успокоил ее. Его руки были добрыми и знали, как гладить собаку. А потом этот человек резко отвернулся.

В тот момент я приняла решение. Теперь я знаю, что поступила правильно и неправильно одновременно. Во-первых, меня убедило то, как консерватор обращался с Джесс. Жестокий человек так себя не ведет. В каком-то смысле Джесс тоже доверяла консерватору.

Во-вторых, когда консерватор обернулся, густая коса за ее головой немедленно напомнила мне Бар.

Я ошибочно полагала, что женщина будет добрее и отнесется с пониманием.

В-третьих, если здесь действительно обитали волки, Джип не справится с ними в одиночку. Привязанная собака и стреноженные лошади не переживут и ночи.

Это решение привело к плохим последствиям, но я по-прежнему считаю его правильным – с учетом того, что я знала в тот момент.

«Эй! – крикнула я. – Эй, вы!»

Консерватор замерла, но не обернулась.

«У меня тоже есть собака, – продолжила я. – И лошади. Они привязаны недалеко отсюда. Ждут, пока я вернусь».

«Гриз», – сказал Брэнд. Его голос превратился в предупреждающий рык.

«Если я скажу вам, где они, вы сможете привести их? – спросила я, стряхнув руку, которая вцепилась в мое плечо. – Это недалеко. Но без меня они в опасности».

«Гриз, – прошипел Брэнд. – Не делай…»

«Они связаны, – продолжила я. – Они не могут убежать или напасть. Собака умрет от голода или жажды».

«Если они найдут карту…» – сказал Брэнд.

«Найдут, – сказала я, отвернувшись, словно человек в противогазе мог читать по губам. – Но я не могу иначе. Я же сказала, Джип и Джесс – моя семья. К тому же какой человек оставляет беззащитное животное без еды?»

«Тот, который хочет жить, – угрюмо ответил Брэнд. – У консерваторов нет чувства юмора. Бог, которого они любят, не умеет прощать».

Консерватор обернулась и посмотрела на меня.

«Прошу вас», – сказала я.

«Это Терция», – прошептал Брэнд.

«Терция, – сказала я. – Меня зовут Гриз. Я вижу, что ты любишь собак. Ты знаешь, как с ними обращаться. Пожалуйста, спаси мою собаку. Лошадей можешь оставить себе».

Терция молча смотрела на меня.

«Ты считаешь ее дружелюбной, просто потому что она не мужчина», – тихо сказал Брэнд.

И снова он будто прочитал мои мысли.

«Большая ошибка», – добавил он.

Джесс заскулила и потянула веревку, пытаясь подбежать ко мне.

Терция словно окаменела. Я не знала, о чем она думала. Она стояла так неподвижно, что я решила, что она не обратила на мои слова никакого внимания.

«Однажды я спросил, почему она не живет вместе с производителями, – произнес Брэнд. – Они сказали, что она слишком жесткая. Как холодная и каменистая скала, на которой не может зародиться жизнь. Это их слова. Она действительно сурова, но она любит Сагу. А теперь, по-видимому, ей понравилась и другая собака».

Брэнд отвернулся от окна и сел на пол.

«Собака, которую ты украл, – ответила я. – Ее зовут Джесс».

«Из-за тебя нас убьют», – сказал Брэнд.

«Моя собака, – сказала я. – Моя ответственность».

«Моя шея, – ответил Брэнд. – Я тебя предупредил. Она нравится мне такой – целой и невредимой. Я сделаю все, чтобы сохранить ее в таком виде».

«В любви и на войне все средства хороши», – заявила я.

«Что?» – переспросил Брэнд.

«Слова из книги, – ответила я. – Означают, что ты должен делать то, что считаешь нужным. Я так и поступаю».

Затем я повернулась к Терции и объяснила, где находилась одинокая сосна в окружении упавших братьев и сестер, у которой я оставила Джипа и лошадей.

Я по-прежнему не знала, поможет ли она мне. Выслушав меня, Терция резко отвернулась, потянула веревки с собаками и скрылась за низким холмом, за которым находилось поселение.

«Твое решение ничего не изменит, – сказал Брэнд. – Они дождутся окончания карантина, к тому моменту узнают, что ты девушка, и сделают тебя производителем. Ты ничего не изменила, лишь подвергла нас опасности».

«Я спасла свою собаку, – ответила я. – И…»

Я едва не сказала «лошадей Джон Дарк». Джон Дарк была хорошим человеком, а мне не хотелось делиться чем-то хорошим с этим вором. Когда Брэнд заговорит о ней вновь, мои чистые воспоминания будут запятнаны.

«И своих лошадей, – заключила я. – Я спасла своих лошадей».

«Ты действительно считаешь, что жизнь собаки ценнее жизни человека?» – спросил Брэнд.

«Жизнь – это жизнь, – возразила я. – Жизни этих существ были моей ответственностью».

«Ты безумна», – сказал Брэнд.

«Я знаю, кто я, – ответила я. – И еще я знаю, кто ты».

«И кто же?» – спросил он.

«Человек, который ничего о себе не знает, – сказала я. – Человек, который лжет даже себе. Вор, который считает себя хорошим человеком».

Брэнд посмотрел на меня ледяным немигающим взглядом.

«Думаешь, что одно хорошее дело, спасение сестер, сделало тебя героем? – продолжила я. – Возможно, тогда ты действительно им был. Но теперь… Теперь ты вор и лжец, крадущий чужих собак».

Мне хотелось ударить Брэнда. Вместо этого я сплюнула на пол.

«Героями не остаются навсегда, – сказала я. – В прошлом ты допустил ошибку и испортил свою репутацию».

«Думаю, ты нравилась мне больше, когда была мальчиком», – сказал Брэнд.

«Нет, это не так», – возразила я.

Я посмотрела ему в глаза.

«Видишь? – сказала я. – Ты ни черта не знаешь о себе».

Глава 36

Воссоединение и предательство

Рано или поздно любая ложь выходит боком. Она, словно хищная птица, разрывает жертву, оставляя лишь кости.

С наступлением ночи мы с Брэндом так и не заговорили. Я знаю, что он наблюдал за мной. Я стояла у окна и всматривалась во тьму, надеясь увидеть, что кто-нибудь приведет Джипа и лошадей. Когда чернота поглотила все, кроме звезд и сияния от костра в поселении, я продолжила стоять. Теперь я обратилась в слух, пытаясь услышать то, что не могла увидеть.

Но, как назло, начался затяжной дождь. Его шум заглушил остальные звуки. Я воспользовалась старым стальным туалетом в последней камере, стараясь не думать о звуках, которые слышал Брэнд. Затем смыла за собой ведром воды, вернулась в камеру, в которой Брэнд не мог меня видеть, и заснула глубоким сном.

Это был последний хороший сон. Теперь мои ночи превратились в неприятные обрывки, и хотя я дремлю по утрам, я просыпаюсь более уставшей, чем накануне, словно во сне я бежала. Но я всегда просыпаюсь в четырех стенах с решеткой вместо окна.

Возможно, судьба знала, что меня ждет, и из жалости подарила один хороший сон.

Я проснулась от металлического звона, быстрого и настойчивого. Медленно вышла из камеры и увидела людей за решеткой в конце коридора. Брэнд тоже вышел в коридор, и тогда самая высокая фигура перестала стучать стволом пистолета о решетку. Нас разбудил именно этот звук.

Я подумала, что эти люди были похожи на судей. Они стояли рядом, плечом к плечу. Их лица скрывали маски, и вблизи я видела, что все маски отличались и были залатаны скотчем или сшитой кожей. Голоса людей были приглушенными, но разборчивыми. Их было четверо. Самой низкой среди них была Терция.

Следующий по росту мужчина стоял между двумя другими, но я сразу поняла, что он был главным. Несмотря на маску, от него исходила энергия, похожая на гул в улье на разрушенном стадионе.

Мужчина держал в руках карту.

Даже когда я увидела ее и попыталась приготовиться к тому, что произойдет дальше, меня охватила огромная волна облегчения. Если у этих людей была карта, это означало, что Джип спасен.

«Ты», – произнес мужчина с картой, показав рукой на меня.

«Меня зовут Гриз», – сказала я, пытаясь игнорировать черный пистолет, который он направлял на пол.

«Не зли его, – тихо сказал Брэнд позади меня. – Это Эллис. Отец».

Эллис тряхнул картой.

«Где ты это взял?» – спросил он.

«Нашел», – ответила я.

«Где? – спросил Эллис. – Где ты ее нашел?»

Его голос звучал так, словно он говорил с ребенком, который нарочно вел себя глупо или невежливо. Голос, как и его владелец, был низким и напряженным, готовым в любой момент перерасти во что-то громкое и неприятное.

«На лодке», – сказала я.

Эллиса потряхивало от нетерпения.

«Где?» – переспросил он.

Одна из фигур, стоявшая рядом, заговорила. Несмотря на высокий рост, голос оказался женским.

«Кто был на лодке? – спросила она. – Кто был на лодке, и что ты сделал с этими людьми?»

«На лодке никого не было», – ответила я.

Я с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на Брэнда, который прожигал меня взглядом. Его молчание оглушало громче любого крика. Я надеялась, что консерваторы не заметят это и не удивятся, почему болтливый пират неожиданно притих.

«На лодке никого не было», – повторила я. Это было правдой. В конце концов, я действительно нашла карту на пустой лодке. Лгать было несложно. Мне не пришлось придумывать историю с нуля. У меня была правда в качестве фундамента.

«Вообще никого не было», – продолжила я.

«Лжец», – прошипела женщина, шагнув ко мне, словно неожиданная волна гнева могла провести ее через металлические прутья, отделявшие меня от консерваторов.

«Пусть говорит, – вмешался Эллис. – Пусть скажет все, что хочет сказать».

Спокойствие в его голосе было слабым и злобным.

Я поняла, что мне нечего сказать.

Консерваторы смотрели на меня.

«Он обманул вас. Он не мальчик».

Тишину нарушил знакомый голос.

Но он не принадлежал Брэнду.

Голос был женским. Говорила Терция.

Она сняла маску искривленной рукой в перчатке и свирепо посмотрела на меня.

Мой мир раскололся надвое.

Я никогда не видела эту женщину раньше. Но я знала ее всю свою жизнь.

Я никогда не видела женщину, которой она стала, но помнила девочку, которой она была. Девочку, которая когда-то была такой же частью меня, как и мое сердце. На самом деле она была глубокой раной в сердце – горячо любимым осколком, с которым нам приходилось жить.

Я догадывалась, что меня мог предать Брэнд.

Но я даже не представляла, что меня предаст моя собственная погибшая сестра.

Ненависть в ее глазах расширила трещину в сердце и расколола мой мир на части. Я рухнула на колени так резко и неожиданно, что Брэнд едва успел поймать меня.

«Терция! – рявкнул Эллис. – Немедленно надень маску!»

Джой смотрела на меня. Враждебность и ярость в ее взгляде словно заперли нас вместе в бесконечном нерушимом моменте. Я не могла дышать. Вряд ли она могла.

«Но как?..» – вот и все, что я смогла выдавить.

«Они продали меня», – ответила она.

Я не понимала, что она имела в виду. О ком она говорила. Я поползла на коленях вперед и остановилась перед решеткой.

«Они продали меня ради спокойной жизни, – сказала Джой. – Ради вас».

«Кто?» – переспросила я.

И тогда она меня ударила. Словно мой вопрос был слишком большим, чтобы ответить. Ее кулак в перчатке, плотный узел из костей и кожи, прошел между прутьями решетки и рассек мою губу, оставив привкус крови во рту. Этот вкус удивил меня больше, чем сила удара, сбившая меня с ног. Удар есть удар, но кровь делает его личным оскорблением.

«Почему ты не пришла раньше? – воскликнула Джой. Ее глаза заблестели от слез, словно влажная сталь. – Ты была моей сестрой. Частичкой меня. Но ты позволила им забрать…»

«Терция! – закричал Эллис. – Твоя маска! Или, клянусь богом, я…»

Мужчина между Эллисом и Джой схватил маску и натянул ей на лицо. Я так и не узнала, что собирался сделать Эллис, поклявшись своим богом. Он просто щелкнул пальцами, будто задыхаясь от ярости.

«Сними эту перчатку и сожги ее! – закричал он. – Если бы ты ее не носила, я бы и тебя запер в карантине, маленькая тупая дрянь! А теперь убирайся, пока я не искалечил твою вторую руку».

Я уверена, что перспектива оказаться рядом со мной заставила Джой стянуть перчатку и подняться по лестнице, так же, как и угроза.

После этого все пошло наперекосяк.

Я не помню последовательность событий, потому что прожила их в шоке. Но я помню обрывки.

Они велели мне раздеться. Хотели убедиться, что я не мальчик. Меня испугал не тот факт, что меня раздели или что консерваторы показывали свою власть, заставляя меня раздеться. Я купалась голышом со своей семьей и Льюисменами, не задумываясь об этом. В конце концов, наши тела – просто тела. Ужасным было то, что мужчины отвернулись, пока женщина осматривала меня. Словно мое тело было чем-то порочным, и они не должны были видеть его. Я не знаю, посмотрел ли на меня тайком Брэнд, стоявший рядом. Но с учетом его прошлого я не сомневаюсь в этом.

Затем консерваторы заставили меня сесть и рассказать о том, как я нашла карту. Я повторяла историю снова и снова, слова будто запинались о разбитую губу. Чем больше они спрашивали, тем более реальной казалась мне история. Возможно, потому что я вложила в ложь правду. Правду о том, что я украла карту с лодки Брэнда. Я добавила лишь две детали. Сказала, что нашла лодку выброшенной на берег рядом с пристанью, похожей на ту, к которой я пришвартовала «Добрую надежду» в Блэкпуле. Я предположила, что лодка не пережила шторм, потому что паруса были порваны, но по-прежнему подняты, а якоря не опущены.

Когда консерваторы спросили, что произошло с тремя моряками на лодке, я ответила, что ничего не знала о них, но если им пришлось выйти на берег, скорее всего их съели волки, потому что тот участок побережья кишел ими. Я сказала так, потому что в тот момент по-прежнему наивно верила, что смогу сбежать. Мне хотелось запугать консерваторов, чтобы они боялись не только моря, но и суши. Тогда я еще не знала, что окажусь там, где сейчас пишу это. В ловушке. Без надежды. И с осознанием, что я никогда не вернусь домой.

После допроса консерваторы заставили меня пройти туда, где я сижу сейчас. В последнюю камеру. Они закрыли дверь.

Я до последнего момента не знала, что они собирались закрыть дверь. Я закричала, когда поняла это, и голос Брэнда перекрыл мой, словно он тоже пытался остановить их.

Но едва слышный щелчок замка заставил нас обоих замолчать. Возможно, звук показался таким оглушительным, потому что мы знали, что ключа не было.

Я помню сдавленные голоса за тяжелой стальной дверью. Консерваторы хотели, чтобы я осталась в карантине, но они не могли допустить, чтобы мы с Брэндом заперлись в одной камере и трахнулись.

Они не произнесли это слово. Они сказали «занялись размножением». Это сделало тот день еще мрачнее, чем одно грубое, но честное слово.

Протесты Брэнда по поводу того, что от двери не было ключа, были встречены заверениями, что после карантина они найдут способ освободить меня, даже если для этого в стене придется пробить дыру.

«Не переживай, – сказал Эллис. – Их не так много, чтобы мы позволили ей гнить здесь. Мы будем кормить ее так же хорошо, как и тебя. Мы не плохие люди. Она поймет это. Мы позаботимся о ней».

Под фразой «их не так много» он имел в виду производителей.

Я не помню остаток того дня, потому что провела его в изумлении от встречи с Джой и понимания, что она искренне ненавидит меня. Я чувствовала, будто меня разорвало на части. Как то дерево на вершине холма, в которое попала молния и которое я увидела с башни. Мой мир раскололся надвое, и глубоко внутри я сгорела. Я была жива и мертва одновременно. Я не могла избавиться от привкуса крови во рту. От этого и от осознания происходящего меня затошнило. В прямом смысле. Я рухнула на койку, охваченная ужасом, пытаясь осознать свои мысли, не слыша, что Брэнд говорил мне через щель в двери, а потом мое тело забилось в конвульсиях, словно протестуя против событий того дня. Я успела схватить миску, прежде чем меня затошнило. Казалось, я пыталась выплюнуть свои внутренности, и когда меня отпустило, я осталась лежать, не в силах заснуть. Теперь мне кажется, что я никогда не засну. Ненависть Джой вытеснила все другие мысли. Вряд ли я думала о Джипе, Джесс или чем-то другом, кроме кошмара, в котором оказалась.

Позже консерваторы принесли мне еды и воды – воды, чтобы пить, и воды, чтобы смывать за собой. Они просунули старую железную трубу через решетку моего окна и лили воду, пока я механически набирала кружку и ведра. Потом они спросили, не нужно ли мне что-то еще, и мне хватило ума попросить принести рюкзак. Они передали мне его, но забрали все, что было похоже на инструменты, забрали ножи, а также лекарства, но по крайней мере теперь у меня есть блокнот, в котором я пишу это.

Добро пожаловать в настоящее.

Глава 37

Настоящее

Наверное, все становится обыденностью, к которой привыкаешь, если делаешь и чувствуешь одно и то же, – даже печаль, ужас и одиночество. Я скучаю по Джипу и Джесс, хотя изредка вижу, как их выгуливают на веревке в лесу неподалеку. Я скучаю по ним даже больше, чем по дому, и это странно. Наверное, потому что они рядом, и я почти могу дотронуться до них.

Я заперта в этой бетонной коробке и записываю свои мысли уже двадцать три дня. Мне кажется, что меня никогда не выпустят.

У меня осталась четверть карандаша. Придется попросить новый. Консерваторы хорошо кормят меня, приносят воду и часто спрашивают, не хочу ли я что-нибудь еще. Я постоянно говорю, что хочу выбраться отсюда. Они считают это шуткой и смеются, словно мы говорим о чем-то приятном и забавном. Они сказали, что заточили меня в этой цементной коробке ради моего блага. Ради моей безопасности (от Брэнда) и их собственной (от воображаемых микробов, которыми я могу заразить их). Наверное, консерваторы верят в это. Они говорят, что когда я смогу выйти, они загладят свою вину. Что мне здесь понравится и я захочу остаться. Я пытаюсь улыбаться и отвечаю «возможно», но нелегко улыбаться, когда хочется кричать. Я улыбаюсь, чтобы ослабить их бдительность.

Они не знают, что я делаю по ночам.

Иногда консерваторы приходят и садятся на старый стул за дверью и задают мне разные вопросы. О моей семье, о том, как я добралась сюда невредимой и не съеденной волками, хочу ли я узнать об их боге, потому что он поможет понять, почему в мире есть трудности и испытания, и что с их помощью он показывает свою любовь. Они не снимают свои маски, потому что, помимо бога, они верят в микробов.

Я говорю им, что моя семья мертва, потому что не хочу, чтобы они знали о нашем доме. Что мне удалось пройти по суше, потому что Джип отлично прогоняет волков. Я хочу, чтобы они кормили его и Джесс и считали их ценными собаками. Еще я говорю, что хочу узнать, почему – раз они считают размножение такой важной вещью – их бог отец, а не мать. Я сказала, что мне понравился звон колоколов их церкви.

И это правда. Мне нравится слушать этот звук в конце каждого дня, когда консерваторы собираются на большую молитву. Это означает, что прошел еще один день, и скоро меня освободят. Мне остается лишь стиснуть зубы и верить, что Брэнд сдержит свое обещание и поможет мне сбежать, пока ситуация не ухудшится. Хотя мы с Брэндом не говорим, пока я пишу это, возможно, я ненавижу колокольный звон, потому что он отсчитывает время до того момента, как он снова предаст меня.

Эллис сказал, что моя любовь к колоколам – хорошее начало, и что однажды я обязательно полюблю его бога, потому что его бог любил всех. Я не стала возражать. В моей семье все любят лобстеров, живущих в глубокой чистой воде. Вряд ли лобстеры любят нас. Они не обязаны делать это.

Эллис спросил, была ли я когда-то с мужчиной. Он сказал это самодовольно и хитро одновременно.

Я не ответила.

Он осмелился подойти ближе, словно опасаясь, что его услышат.

Он сказал, что мне понравится. Его голос был таким мягким, что от ужаса у меня побежали мурашки. Он сказал, что сделает меня очень счастливой.

Что он познакомит меня с чудесным миром ощущений. Он сказал, чтобы я не боялась разочаровать его. Он научит меня дарить ему удовольствие.

Уходя, Эллис споткнулся. Я думаю, стекло на его противогазе немного запотело. Я видела, как он вытер его.

Позже я спросила у Брэнда, что произошло с рукой Джой. Почему она была искривлена. Почему Джой носила перчатку. Его ответ ошеломил меня так же, как жесткий кулак, прошедший сквозь прутья решетки.

«Я знаю лишь то, что они сказали мне, – ответил Брэнд. – Я не знаю, что из этого правда».

«Просто расскажи», – сказала я.

Он посмотрел на меня сквозь щель в двери.

«Эллис подарил ей ребенка», – сказал Брэнд.

«Ты имеешь в виду, что он отдал ей чужого ребенка или что она родила ребенка от него?» – спросила я.

«Она родила ребенка от него», – ответил Брэнд.

«Это называется по-другому», – сказала я.

«Я знаю», – сказал он.

У меня не было слов. Лишь печаль. И внезапное желание найти Джой, обнять ее и сказать, что я поняла, почему она так разозлилась. Я была глупой. Слабой. Я ничего не знала.

«Она выносила ребенка, но он родился мертвым, – продолжил Брэнд. – Возможно, в прошлом врачи спасли бы его».

Джой. Мое сердце вновь и вновь разбивалось на осколки. Я рухнула на койку и уставилась в пол.

«Она была слишком юной, – добавил Брэнд. – Так сказала женщина».

«Какая женщина?» – спросила я.

«Высокая, которая стояла рядом с Эллисом, – ответил Брэнд. – Мария. Ее зовут Марией, как мать их бога. Она сказала, что Терция была слишком юной, поэтому ребенок погиб. После этого Джой стала бесполезной, так как жизнь больше не могла зародиться в ее утробе».

«А ее рука?» – спросила я.

«Джой рассказала мне, что Эллис снова попытался зачать с ней ребенка, – сказал Брэнд. – Через несколько лет. Вероятно, он сказал, что это важно для миссии, но я думаю, что он сделал это из принципа. Эллис жадный. Он попытался заставить ее и пригрозил кочергой, нагретой на огне. Так ее рука стала похожей на клешню».

«Он сжег ей руку», – выдавила я.

«Нет, – ответил Брэнд. – Она отказала ему. И заявила, что не боится. Эллис сказал, что проверит это. Он поднес раскаленную кочергу к ее лицу и спросил, по-прежнему ли она так храбра и…»

Его голос стих.

«И? – спросила я. – И что?»

«Джой не испугалась, – ответил Брэнд. – Она схватила кочергу и ударила его по лицу. Из-за ожога ее рука сморщилась и потеряла форму. Эллис едва не лишился глаза. За маской он скрывает шрам, оставленный Джой».

«Она молодец», – сказала я.

«Да, – согласился Брэнд. – Молодец. Сильная кроха. Неудивительно, что вы сестры. Вы даже внешне похожи».

Вот почему я остригла волосы. Чтобы стать похожей на мальчика. Потому что даже после трагедии мама видела меня и расстраивалась, думая, что Джой осталась жива. Я думала, папа разозлится на меня за то, что я остригла косы, но ему понравилась моя новая стрижка, и он даже подровнял ее в некоторых местах. Наверное, он тоже хотел, чтобы я выглядела как мальчик, на случай если консерваторы вернутся в поисках новых жертв. Я не знаю. Мне нравятся мои короткие волосы. С ними удобно работать на ветру.

Теперь я знаю, почему папа назвал меня сыном перед Брэндом. Ради моей безопасности. Даже тогда это было предупреждением. Не доверяй этому незнакомцу. Любым незнакомцам. Вот почему я не стала говорить правду Джон Дарк. Папа всегда излишне опекал меня, но при этом почему-то считал Бар взрослой и способной позаботиться о себе. Он не понимал, что я выросла и стала такой же сильной, как моя старшая сестра.

Было ли так всегда? Было ли безопаснее родиться мальчиком, чем девочкой в твое время?

Я вспомнила слова Джой.

«Ты веришь, что ее продали? – спросила я. – Мои родители».

Брэнд отвел глаза от замочной скважины. Я услышала, как он сел, прислонившись спиной к металлу.

«А ты?» – переспросил он.

«Ни на минуту, – заявила я. – Ни на минуту».

«Десятина, – сказал Брэнд. – Могли ли они отдать ее в качестве десятины?»

«Ты говоришь так из-за ее слов? – спросила я. – Чтобы мы жили спокойно?»

«Да, – ответил Брэнд. – Сделал бы это твой отец?»

Мне не пришлось думать.

«Нет», – ответила я.

«Потому что ты считаешь его хорошим человеком?» – спросил Брэнд.

«Нет, – возразила я. – Потому что не считаю его мягким».

«Да, – ответил Брэнд. – Он не показался мне мягким».

«Он сильный, – сказала я. – Как и я».

«Или я», – ответил Брэнд.

«Мы разные, – возразила я. – Ты не похож на нас».

«Возможно, – сказал Брэнд. – Но мы люди севера. Жизнь там тяжелее. Мягкостью ничего не добиться».

Таким был Брэнд. Он всегда много говорил. Наверное, ему нравился его голос. Он любил трепать языком, – и ты доверял ему меньше, чем если бы он молчал.

Утверждение «мы люди севера» звучало неплохо, пока ты не обдумывал его и не осознавал, что оно было пустым, как ведро без воды.

«Мне жаль, что она ненавидит тебя», – сказал Брэнд.

Он умел сказать правильную вещь, слова, которые ослабляли твою бдительность и проникали прямо в сердце.

«Мне тоже, – сказала я. – Но я не знаю, как это исправить».

«Я думал об этом», – сказал Брэнд.

«Она не твоя сестра, – заявила я. – Тебе не нужно переживать об этом».

«Да, – согласился он. – Но я не могу избавиться от мысли, что она могла ей быть. И на что бы это было похоже».

Со своими словами Брэнд мог подобраться так близко, что приходилось ненавидеть его ради собственной безопасности.

«Они отравили разум Джой, – сказал он. – Чтобы она смирилась. Чтобы не пыталась сбежать, потому что если вы отказались от нее, в чем смысл побега?»

«Она была ребенком», – сказала я.

«В этом мире? – спросил Брэнд. – Он слишком стар, и в нем не осталось молодых. Мы все живем взаймы».

«Это ничего не значит», – ответила я, обдумав его слова.

«Я лишь пытаюсь сказать, что все мы ходим по краю, – сказал Брэнд. – Знаешь, что такое вымирание?»

«Да, – ответила я. – Знаю».

«Это про нас, – заключил он. – Про людей. Скоро нас не останется».

Тогда мы еще говорили. Теперь нет. Все из-за «Лезермана» и того, что я делаю по ночам. По ночам я ложусь под койку и царапаю стену. Сначала я отмечала дни с помощью острой отвертки. Краска на стене облезла, и оказалось, что под камнем скрывается штукатурка. Позже я обнаружила, что штукатурка была лишь тонким слоем на бугристых блоках, из которых вы строили дома. Они крупнее кирпичей, и между ними есть щели. Тогда я забралась под койку и начала царапать стену. Очень быстро штукатурка осыпалась. Я решила проверить, могу ли я сдвинуть блок и пробраться в другую камеру. Если у меня получится, возможно, я смогу сломать стену у двери, через решетку которой меня ударила Джой.

Брэнд назвал меня сумасшедшей.

Потом он сказал, что меня услышат.

Потом – что из-за меня у нас будут большие проблемы. А потом – что ему придется рассказать консерваторам, если я продолжу. Потому что даже если они не услышат, они все равно обнаружат, что я готовилась к побегу и что он скрывал это.

Я сказала, что это его решение. Я буду делать то, что хочу.

Брэнд не рассказал консерваторам.

Но перестал разговаривать со мной.

Я уже говорила, что меня спасла книга. Все время, пока я лежала на полу, выцарапывая цемент из щели между блоками, я думала о «Графе Монте-Кристо», книге о мужчине, по ошибке угодившем в тюрьму и пытавшемся сбежать из замка Иф, каким бы невозможным ни казался его план.

Мое заточение тоже невыносимо. Если я и проберусь через одну стену, то откуда мне знать, что смогу миновать другую? Но поддаваться сомнениям нельзя. Поэтому я ем, сплю, пишу в этом блокноте и царапаю стену, когда знаю, что рядом нет консерваторов. Я превратилась в потерянную героиню собственного романа, не уверенную в его исходе. Я знаю лишь одно: нельзя останавливаться, что бы меня ни ждало.

Я больше не видела Джой, как бы ни высматривала ее из окна. Иногда по ночам я просыпаюсь в уверенности, что она наблюдает за мной через окно.

Это чувство сильнее сна. Оно почти осязаемое, как запах ее кожи в моих воспоминаниях. Но сколько бы я ни подбегала к окну в надежде увидеть сестру, темнота полна лишь моих несбывшихся надежд.

Надежда отошла на второй план, когда я отправилась в путь по суше. Ее почти не было, но что-то в моем разуме отвлекало меня от мрачной реальности.

Есть и другая причина, по которой мы с Брэндом перестали разговаривать. Возможно, я не пишу о ней, потому что рассказала свою историю до этого дня, и каждый день так похож на предыдущий, что я начала ограничивать себя.

Потому что, когда история закончится, мне больше не с кем будет разговаривать, и тогда я действительно останусь одна.

Слова, написанные на обратной стороне фотографии, которая находилась в блокноте после слов на предыдущей странице.

Блокнот, в котором я писала свою историю, украли ночью. Пишу последние слова на обратной стороне этой фотографии. Места мало. Я писала до поздней ночи, чтобы справиться с самым грустным и не испортить сегодняшний день тоже. Оставила блокнот на окне. Попыталась заснуть. Теперь он исчез. Мое сердце вновь разбито. От меня не останется даже моей истории. Она маленькая, но моя.

Я пришла сюда за собакой, а нашла погибшую сестру. Она ненавидит меня. Я растеряна.

Если ты найдешь блокнот, кем бы ты ни был, пожалуйста, добавь в него эти слова. Мой воображаемый друг. Все мои друзья воображаемые. Даже друг на этой фотографии: мальчик и его собака на краю конца света. Как бы мне хотелось поговорить с ним вживую – узнать его не только между строчек этой истории. Я писала для него, но теперь все потеряно. Счастливых концов не бывает. Меня звали Гриз. Пока.

Глава 38

Теперь

Я вложила эту фотографию с последними словами между страницами книги, которую ты держишь в своих руках и читаешь сейчас. Сначала я перечитала все заново – всю историю целиком. Некоторые слова было сложно разобрать, строки плотно теснятся, чтобы сэкономить место, а иногда я писала так мелко, что теперь могу лишь догадываться, что там написано. Добравшись до конца, я решила вложить фотографию между страницами и объяснить, как моя история и эта фотография встретились и оказались вдали от того места, где блокнот был украден. Осталось несколько пустых страниц, но я думаю, что мне хватит.

Меня зовут Изабель. Моя мать считала это имя красивым. Так звали мою бабушку. Да, по желанию моего отца Изабель одним махом превратилась в Гризабель, когда я была ребенком и даже не умела ходить. Затем имя сократилось до Гриз. Теперь ты знаешь мое более красивое имя. Имя, которое совершенно не подходит мне.

Я не знала, хотя и подозревала, что мой блокнот украла Джой.

Я говорила, что меня спасли истории. Эта история спасла меня. Потому что Джой прочитала ее, и, словно волшебное заклинание или молитва – правильные слова в правильном порядке, – это изменило все. Или как проклятье. Возможно, проклятье – всего лишь отчаянная молитва, понятая неправильно.

В конце все-таки пролилась кровь.

Но сначала за моим окном послышался шум. Спустя два дня после исчезновения блокнота я вложила всю энергию и отчаяние в царапанье блока в стене под койкой.

Я царапала, долбила, скребла и чертыхалась до тех пор, пока у меня не заболели руки и мне не начало казаться, что я больше никогда не смогу разогнуть спину. Лежа в тесноте под койкой, я уловила шум и замерла.

Других звуков не последовало, но тишина казалась опасной, словно кто-то замер и тоже прислушивался.

Я тихо выбралась из-под кровати, легла на пол посреди камеры и посмотрела на окно, сквозь решетку которого проходил лунный свет.

«Ты больна?» – спросил голос.

Голос принадлежал Джой – но звучал иначе, чем в последний раз.

Я перестала дышать. Мое тело словно забыло, что это необходимо. Я пыталась понять, почему в ее голосе больше не было злости.

«Нет, я здорова, – ответила я. – Но устала находиться здесь».

«Хорошо, – сказала Джой. – Потому что я больше не надену эту чертову маску».

Я увидела, как она ухватилась искалеченной рукой за прутья решетки и забралась на выступ окна, закрыв собой лунный свет. Теперь она смотрела на меня.

Она выглядела удивительно. Я поняла, что Джой похожа на меня. И на маму. Она заплетала волосы в косу, как Бар. Возможно, из-за того, что я истосковалась по своей семье или просто по людям, я долго смотрела на свою сестру, пытаясь понять, как она отличается и чем похожа на нас.

«Джой», – наконец произнесла я.

«Мама не умерла», – сказала она.

«Нет, – осторожно ответила я. – Нет, не умерла. Она больше не говорит. Но она по-прежнему улыбается и любит, когда мы держим ее за руку».

Я медленно встала, словно опасаясь спугнуть сестру.

«Ей не понравится моя рука, – сказала Джой чуть дрогнувшим голосом. – Теперь это просто уродливая клешня».

Я подошла и взяла ее за руку. Джой вздрогнула и попыталась отпрянуть. Но я не позволила. Я лишь сжала ее крепче. Кожа, покрытая шрамами, была теплой и нормальной. Как обычная рука.

«Брэнд все рассказал мне, – сказала я. – Мне так жаль. Но я так рада, что…»

«Я знаю, – перебила меня Джой. – Я прочитала твою историю».

И мы замолчали, потому что внезапно нам нужно было сказать друг другу слишком многое. Но мы просто смотрели друг на друга. Наконец Джой расслабилась и больше не пыталась убрать руку. Она перевела взгляд на луну. Ее голос был хриплым, но уверенным. Только бледный лунный свет предательски подсвечивал слезы, стекающие по щеке.

Она сделала глубокий вдох.

«Мне сказали, что она умерла, – произнесла Джой. – Я увидела ее лежащей на земле. А потом я потеряла сознание или отключилась, потому что очнулась только ночью. Когда наступил день, я не узнала землю вокруг. Они сказали, что меня продали и что папа заключил с ними сделку, что мама передумала, побежала за ними и упала. Что они не ранили ее, как я сначала подумала».

«И ты поверила им», – сказала я.

«Не сразу, – ответила Джой. – Но когда папа, Фёрг и Бар не пришли за мной, я решила, что они говорили правду».

«Мне жаль, что ты потеряла ребенка», – сказала я.

«Да, – сказала она. – Да, мне тоже, хотя я его и не хотела. Он родился таким маленьким, крошка с синей кожей. Тогда я подумала, что он похож на куклу, которую смогу полюбить только я. Ты даже не представляешь, как мне было грустно».

«Он оказался мальчиком», – сказала я.

«Эллис сказал, что его смерть – ерунда по сравнению с тем, если бы у меня родилась девочка, – ответила Джой. – Им нужны новые производители. Не мальчики. Вот почему Эллис так обрадовался твоему появлению».

«Эллис, – сказала я. – Он…»

«Да, – ответила Джой. – Все те плохие вещи, о которых ты думаешь? Он гораздо хуже. Он смотрит на меня, словно догадывается».

«Догадывается о чем?» – переспросила я.

«Что я собираюсь убить его, – сказала она. – Я всегда хотела. Теперь мне придется сделать это».

Всю свою жизнь – даже в тот ужасный день – я считала Джой маленькой девочкой. Но ее повзрослевший голос? Она была похожа на Бар. Так сказала бы Бар, если бы почувствовала опасность. Джой говорила, как моя старшая сестра.

«Не нужно никого убивать, – возразила я. – Ты поможешь мне выбраться отсюда?»

«Нет, – сказала Джой. – То есть я могу открыть ворота в конце коридора, но у меня нет ключей от этой двери. Эллис собирается пробить кувалдой стену, когда твой карантин закончится».

«Но я почти сделала это, – воскликнула я, и от радости у меня дрогнул голос. – Джой, я почти закончила. Я расцарапала большой блок в стене под кроватью. Нужно лишь пару раз ударить его молотком, и он рассыпется».

«Они услышат, – ответила Джой. – Звук хорошо распространяется здесь. Но я знаю, что ты можешь сделать».

Теперь и у нее дрожал голос от радости.

«Не ты, а мы, – возразила я. – Иначе я отказываюсь бежать».

«Что ты имеешь в виду?» – спросила Джой.

«Больше я не буду ничего делать одна, – ответила я. – Возможно, никогда. И уж точно не это. Мы сделаем это вдвоем. Вместе».

«Что?» – переспросила она.

«Ты знаешь что, – ответила я. – Мы вернемся домой».

Ее идея была лучше. Джой предложила использовать домкрат. Штуку, с помощью которой ты поднимал тяжелые вещи вроде машин. Той ночью она ненадолго ушла и вернулась с домкратом. А еще она принесла кусок трубы вроде той, через которую консерваторы лили воду.

«Вот что ты сделаешь», – сказала Джой.

«Я поняла, – ответила я. – Хороший план. Блестящий».

Джой улыбнулась.

«В это сложно поверить, но ведь мы с тобой почти одного возраста, да?» – спросила она.

«Да», – ответила я.

«Хорошо, – сказала Джой. – Эллис запретил мне подходить к бункеру. Но если с домкратом все получится, позови собак, когда я буду гулять с ними утром. Я свистну им, и ты поймешь, что мы здесь. Если у тебя не получится, не зови их, и мы придумаем что-нибудь другое».

«Что мы будем делать, когда я выберусь отсюда?» – спросила я.

«Что ж, – сказала она. – Долгое время я думала о том, чтобы запереть всех консерваторов в церкви и поджечь ее. Но это чересчур. На самом деле они не плохие люди. По крайней мере, все кроме Эллиса. Но ими легко управлять. Им нравятся религиозные штучки. Это помогает им чувствовать себя особенными и не такими одинокими теперь, после конца света. Думаю, на самом деле Эллис не верит в бога. Но это помогло ему придумать хорошую историю и стать главным. Он убедил всех, что «разводить людей» – это хорошая идея. Словно эта божья работа – достаточная причина продолжать, даже если во всем как будто отсутствует человечность».

«Мы не сожжем их в церкви», – возразила я.

«Нет, – ответила Джой. И отвела взгляд, словно не хотела, чтобы я прочитала ее мысли. – Нет. Мы не сделаем этого. Но нам придется придумать что-нибудь другое, чтобы они не погнались за нами».

«Мы можем взять лодку Брэнда», – тихо сказала я.

Джой покачала головой и наклонилась вперед, чтобы рассказать, почему это было невозможно.

Вряд ли Брэнд слышал нас. Но Джой все равно поступила мудро.

Он услышал, как я кладу металлическую трубу под блок и поднимаю его с помощью домкрата. Скрежет разбудил его, и он решил посмотреть, что происходит.

План Джой сработал. Когда домкрат раскрылся, блок сдвинулся, и хотя устройство несколько раз заклинило, мне оставалось лишь ослабить его и сместить палку. Вскоре мой путь к свободе был открыт.

Все это время Брэнд сидел на койке в соседней камере.

«Из-за тебя нас убьют», – все, что он сказал.

Я поинтересовалась, есть ли у него план получше.

«Да, – ответил Брэнд. – Тот, о котором мы договорились. Я спасу тебя, когда нас выпустят из карантина».

«Знаешь две причины, по которым мой план лучше? – спросила я. – Не говоря уже о том, что я не окажусь под Эллисом до того, как ты спасешь меня».

«Да, – ответил Брэнд. – По крайней мере, одну. Тебе не нужно доверять мне, чтобы я тебя спас».

«Хорошая причина, – согласилась я. – Но вторая еще лучше. Я спасу себя сама».

«Ты можешь доверять мне, – сказал Брэнд. – Но я не отговорю тебя от твоей затеи. И уж точно я не могу поспорить с аргументом про Эллиса».

Он показал на дыру в стене, а потом на закрытую дверь в конце коридора.

«Я просто не понимаю, как это поможет», – заявил он.

«У меня все получится, – ответила я. – Спокойной ночи».

Я вставила блок обратно и убрала домкрат и трубу под койку, чтобы консерваторы не увидели их утром. А потом я попыталась убедить себя, что я не слишком взволнована и смогу заснуть.

Утром я услышала, как Джой свистнула собакам. Выглянув из окна, я увидела, что она с невинным видом выгуливает их недалеко от бункера. Джип прихрамывал на одну лапу.

«Джип, Джесс, – крикнула я. – Хорошие собаки!»

Джой отпустила Джипа, притворившись, что случайно уронила веревку, и побежала за ним. Терьер вприпрыжку бросился ко мне. Счастье заставило его игнорировать боль в лапе. Неподалеку стоял один из консерваторов.

Джип подбежал к моему окну и радостно залаял.

«Хороший мальчик! – воскликнула я. – Очень хороший мальчик».

Я не могла дотронуться до него, и нам обоим было тяжело смириться с этим. Но мне не хотелось, чтобы консерваторы посчитали его заразным. Не сейчас, когда мы были так близки к свободе.

«Иди сюда!» – злобно крикнула Джой. Она схватила веревку и притворилась, будто тащит Джипа прочь.

«Сегодня ночью», – прошептала она и подмигнула.

«Почему он хромает?» – спросила я.

«Эллис наступил ему на лапу, – ответила Джой. – А потом пнул».

«Почему?» – спросила я.

«Потому что он мне понравился», – сказала Джой.

Она выпрямилась и махнула рукой консерватору, который направлялся к ней.

«Все в порядке, – крикнула она. – Она не дотронулась до него».

Консерватор кивнул, махнул рукой и снова отвернулся.

День медленно тянулся. После того, как мне принесли еду и воду, наступила ночь. Становилось все темнее, но ничего не происходило, и это злило меня. А потом я заснула.

Я проснулась оттого, что Джой стучала по прутьям решетки.

«Пора, – сказала она. – Мы уходим».

Мое сердце бешено забилось от адреналина. Я залезла под койку, отодвинула блок в стене и пробралась в соседнюю камеру.

Джой действовала быстро, потому что когда я вышла в коридор, она уже пыталась открыть ворота. В ее руках было большое кольцо с ключами.

«Не волнуйся, – сказала она. – Нужный ключ здесь. Я быстро подберу его».

Джип и Джесс крутились у нее в ногах, пытаясь пробраться ко мне сквозь прутья решетки. Я уткнулась лицом в их шерсть и надеялась, что никто не услышит радостный визг терьеров.

«Лошади снаружи, – добавила Джой. – Совсем скоро мы уходим».

«А как же я?»

Голос Брэнда разрезал тишину в бункере.

«Ты тоже можешь пойти с нами», – ответила Джой после небольшой паузы.

«Спасибо», – сказал Брэнд, но его голос прозвучал неискренне. Он вышел в лунный свет. Голос Брэнда не звучал угрожающе, но его появление изменило настроение в помещении.

«Если я пойду с вами, я не смогу вернуться сюда, – сказал он. – Вряд ли в мире осталось много людей, которым можно что-то продать. Я не хочу потерять такое место».

«Тогда оставайся, – ответила я. – Так будет лучше».

«Если они отправят тебя за нами и ты согласишься, я убью тебя», – сказала моя сестра.

«Джой, – возразила я. – Эта история не должна заканчиваться кровопролитием».

«Кто знает, – ответила она. – Но это мой выбор. Они отняли у меня все, но кое-что оставили. Эллис заслуживает…»

«Мы можем сбежать, оставив Эллиса в живых», – перебила ее я.

«Нет, – тихо сказала Джой. – Нет, Гриз. Эллиса больше нет. Вот почему нам нужно уходить».

Я почувствовала, как в моем животе разверзлась пропасть. Я уставилась на Джой. Она пожала плечами. Ее лицо не изменилось. Но из-за того, что она сделала, изменилась она сама. Иначе и быть не могло. Мне было плевать на Эллиса. Я переживала, что убийство навредит и изменит Джой, но теперь она выглядела более спокойной. Даже освобожденной.

«Все кончено, – заявила Джой. – Я должна была сделать это».

«Что?» – переспросил Брэнд. Его резкий голос заполнил тишину, и комната будто взорвалась, превратилась в крошечное замкнутое пространство.

«Он съел то, что не следовало есть, – ответила Джой, продолжив подбирать ключ. – Подходящая смерть. Он всегда был жадным и хотел заполучить все, что ему не принадлежало».

Когда-то Бар рассказывала Джой про травы. Джой быстро училась и постоянно докучала старшей сестре.

Луна осветила часть ее лица, когда Джой прижалась к решетке. Я увидела, что она смотрит на меня. Проверяет, как ее поступок изменил наши отношения.

«Он собирался забрать то, что ему не принадлежало», – сказала она.

«Джой», – прошептала я.

«Я не могла допустить этого, – заявила она. – Ты знаешь, Гриз. Остальные тоже немного отравились. Но не смертельно. Эллис получил особую порцию. Все решат, что отравились соленой бараниной».

«Они не заподозрят тебя?» – спросила я.

«Нет, – ответила Джой. – Они не догадываются, на что я способна. Иначе они бы перестали удивляться, почему я больше не смогла зачать ребенка. Но это не имеет значения. Они решат, что сейчас меня, как и остальных, тошнит где-нибудь в кустах».

Раздался щелчок нужного ключа в замке, и Джой открыла дверь. Я быстро выбежала и обняла Джесс, которую, как мне казалось, я больше никогда не увижу. Теперь она крутилась у меня в ногах и виляла хвостом, пыталась облизать мое лицо и одновременно оттолкнуть Джипа, который хотел сделать то же самое. Хотя мы еще не были свободны, я почувствовала, будто вернулась домой.

«Ты идешь?» – спросила Джой.

Я подняла голову и увидела, что она смотрела на Брэнда.

«Наверное, мне придется пойти с вами, – сказал он. – Иначе вы украдете “Фалки”».

«Это единственная причина?» – спросила Джой.

«Да, – ответил Брэнд. – Но…»

Я закрыла дверь. Он уставился на меня.

«Твою лодку не придется красть, – сказала Джой. – Я позаботилась о ней еще до того, как поняла, что мы с Гриз сбежим».

«Что ты сделала?» – спросил Брэнд. Он бросился к нам и схватился за прутья решетки.

«Я не сожгла ее, – ответила Джой. – Не стала делать то, что ты сделал с «Доброй надеждой». Хотя, когда я прочитала об этом, мне очень хотелось. Но я придумала кое-что получше».

«Открой, – велел он. – Давай…»

«И мы не заберем твою собаку, – продолжила Джой. – У тебя не будет повода преследовать нас».

«Гриз, – сказал Брэнд. – Что она сделала?»

«Я перерезала все веревки на твоей лодке, – ответила Джой. – И штуртросы. Все не так критично, как если бы я сожгла «Фалки». Можешь поблагодарить меня. Я выбросила их в воду. Вместе с якорями. Придется потрудиться, прежде чем ты снова сможешь выйти в море».

«Но она не сожгла ее, – повторила я. – Если ты хорошенько поработаешь, сможешь вернуться домой на своей лодке».

Брэнд едва не прожег меня взглядом.

«Я знаю, где ты живешь», – сказал он.

«Я тоже знаю, где ты живешь», – ответила я.

«Ты поверила в ту историю, да?» – спросил Брэнд.

«Да, – сказала я. – А теперь ты хочешь, чтобы я засомневалась в ней».

Брэнд пристально посмотрел на меня. А потом на его лице появилась ненавистная белоснежная улыбка.

«Если я приду за вами, что тогда?» – спросил он.

«Если ты приведешь этих людей, все закончится плохо для тебя, – ответила я. – Эта история закончится кровопролитием».

«А если я приду один, Гриз?» – спросил Брэнд.

«Не нужно, – ответила я. – Это совсем другая история».

Джой посмотрела на нас.

«Ты слышал ее, – сказала она. – Не приходи с ними. И не приходи один».

Брэнд смотрел на меня. Я не знаю, о чем он думал. В его взгляде было что-то незнакомое.

Возможно, он сомневался.

«Не приходи один, – повторила Джой. – Возьми своих сестер».

«Джой», – возразила я, резко посмотрев на нее.

Она пожала плечами.

«Возможно, они понравятся Фёргу, – добавила она. – Никто не знает, чем закончится наша история, кроме того, что однажды мы все умрем. Даже ты не знаешь, Гриз. А теперь нам пора идти».

Глава 39

Настоящий север

Наш побег был быстрым и незаметным. В темноте мы с собаками добрались до конюшни. С каждым шагом Джип хромал все меньше. Терьеры не лаяли, словно понимали, что не должны привлекать внимание. Джой прикрепила мой лук и стрелы к седлу, и наши лошади были готовы. Мы отпустили остальных лошадей, чтобы консерваторы не могли погнаться за нами, но взяли двух лучших, чтобы погрузить на них вещи, которые мы найдем в нашем путешествии домой. Затем мы отправились в сторону севера, обратно по дороге, по которой я пришла, за нами следовали счастливые собаки, которые снова были вместе.

Пока мы не потеряли из виду поселение за первым холмом, я почти не дышала и сжималась, словно в ожидании пули, летящей из темноты. Но позже я расслабилась. Никто не гнался за нами – ни на следующий день, ни в любой другой.

Наше путешествие домой – отдельная история, и в моем блокноте не хватит страниц, чтобы поделиться ей. Но мы сделали две остановки, о которых стоит рассказать.

Во-первых, мы остановились в Домашнем Приюте, чтобы похоронить Джон Дарк.

Возможно, я чувствовала, что мы приближаемся к месту смерти, и потому мое настроение испортилось. Наверное, Джой чувствовала то же самое. Облегчение, которое мы испытали после побега, исчезло.

«Может, мы должны были освободить остальных женщин?» – спросила я, когда мы осторожно проезжали заросли гигантского борщевика.

«Они были свободны, – ответила Джой. – Большинство. Две из них держали меня, когда Эллис угрожал мне кочергой».

Мы проехали еще немного в тишине.

«Теперь, когда Эллиса нет, им будет проще», – добавила сестра.

Когда мы поднялись на холм недалеко от дома, Джой вздохнула.

«Я не знаю, Гриз, – сказала она. – Возможно, нам стоило убедить их, но тогда мы бы не смогли сбежать. Возможно, я была слишком напугана, чтобы поступить правильно».

«Наверное, необязательно поступать правильно всегда. Нужно просто делать это почаще», – ответила я.

«Наверное», – согласилась она.

«Возможно, однажды мы вернемся и проверим, права ли я», – добавила Джой после небольшой паузы.

Мы не смогли похоронить Джон Дарк. В первую очередь потому, что эта идея не понравилась самой Джон Дарк, которая была жива. Теперь она хромала, но от этого не стала медленнее. Она отправилась на север вместе с нами и теперь сидит рядом с моей мамой, Джой и Бар перед костром, пока я пишу последние слова. Она чешет Джесс за ушами.

Теперь Джесс стала собакой Джой. Лучше и быть не могло. Это кажется правильным. Это хороший знак, и если бы я могла, я бы обязательно нарисовала нашу семью в заключении к этой истории. Погибшую дочь, которая не умерла, а вернулась в семью, скорбящую мать, которая лишилась дочерей и позже обрела новую семью. В этом есть неровная гармония, собранное по кусочкам счастье. Возможно, это все, чем нам остается довольствоваться теперь, на краю конца света. Или так было всегда, с начала времен.

Второй остановкой на нашем с Джой пути был Глазго. Мы разбили лагерь в библиотеке, где когда-то ночевали наши родители. Крыша по-прежнему уцелела, и там я нашла книгу Фримена. Это была еще одна причина, по которой мы заехали в этот город. Помимо того, что мы решили собрать лодку, на которой отправились домой. Теперь книга Фримена лежит у меня на коленях, под последними листами, на которых я пишу эти слова. Это чудесная книга. О науке, которую мы потеряли, и надежде, которая всегда была с нами. Кое-что я не понимаю, но то, что мне понятно, радует и огорчает меня одновременно. Это книга не только о науке, но и о мужестве. Не только о человечестве, но и о жизни – о том, как странно, упорно и правильно она адаптируется к любым обстоятельствам. Точь-в-точь как люди, когда мы проявляем свои лучшие качества. Книга называется «Бесконечность во всех направлениях», и на обложке указано полное имя автора: Дайсон Фримен. Я понимаю, почему он вдохновил людей вложить жизнь в компьютеры, пока мы не вымерли. Хотя мне кажется, что у них не получилось, я думаю, что именно попытка и сделала их людьми. Думаю, Фримен мне бы понравился.

Жизнь на островах течет по-прежнему и по-новому. Теперь здесь больше не только смеха, но и осторожности. Побывав в руинах твоего мира, я чувствую хрупкость жизни, как никогда раньше. И ее величие тоже. Я хочу увидеть весь мир. Думаю, мы с Джипом отправимся в новые приключения. Но не в одиночку. Возможно, Джой и Джесс присоединятся к нам.

Вряд ли консерваторы будут искать нас. Но я по-прежнему высматриваю паруса на горизонте – внимательнее, чем раньше. Мы с Джипом частенько сидим на вершине острова, и в ясный день кажется, что отсюда можно увидеть вечность.

Джой говорит, что если я высматриваю красные паруса, они скорее всего появятся на севере. В ответ я прошу ее заткнуться.

Она сказала, что никто не знает, как закончится их история, кроме того, что в конце мы все умрем. Но у меня осталась половина страницы, и тогда эта книга будет закончена.

Я так и не сказала, почему мы с Брэндом перестали разговаривать, а теперь у меня не осталось места. Это хорошо. Возможно, тогда причина не казалась значимой. Ни мне, ни ему. Я не знаю.

Но теперь, дойдя до последней страницы, вот что я знаю.

Я знаю, что я сильная. И глупая. И умная. Я многого боюсь. Я стараюсь быть храброй. Обычно я добиваюсь успеха. Иногда я слишком много думаю и ничего не делаю. Иногда я работаю так усердно, что забываю поесть. Иногда я не строю планы. Я действую импульсивно, не задумываясь, что произойдет дальше. Я слишком много говорю. Я не всегда говорю то, о чем думаю. Я не всегда думаю о том, что говорю. Я убиваю. Творю. Ломаю. Создаю. Теряюсь в историях. Обретаю себя в них. Я читаю, потому что мне нравится теряться. И я написала эту историю, потому что считала себя потерянной навсегда. Возможно, из-за того, что я потеряла надежду и чувствовала себя бессильной и одинокой, я придумала друга и говорила с ним в мире, который я создала лишь из слов.

А потом книга спасла меня. Потому что Джой прочитала ее и узнала правду. Теперь, на последней странице, я пишу гораздо больше, чем казалось мне возможным.

Эта история выглядит неплохо, но не все сложилось так, как я планировала. Ничто не идеально. Уж точно не я. Я такая же, каким был ты. Обычный человек. Который не опускает руки. Надеется на счастливый конец. Но знает, что все закончится плохо.

А потом его настигает радость.

Благодарности

Внешние Гебридские острова занимают особое место в моем сердце.

Я очень благодарен Люси Рикардс, которая познакомила меня с ними и благодаря которой я влюбился в эти места. Спасибо Мэри Мирс, безграничная щедрость которой позволила поделиться красотой островов с моими детьми в последние годы. Благодаря этому их мир стал гораздо больше и свободнее.

Огромное спасибо всем сотрудникам «Орбит» – особенно Дженни Хилл и Джоанне Крамер в Великобритании и Приянке Кришнан в США (особенно Дженни за ее терпение, понимание и строгость…). Я благодарен Лорен Панепинто за обложку (и Джеку Флетчеру (@kid_woof) за помощь в точном изображении необходимой собаки). Спасибо моей семье за то, что так добры к ворчливому писателю, и Д. – за то, что стала первым слушателем. Как всегда, эта книга посвящается тебе.

Об авторе

У Чарли Флетчера есть дети и собаки. Он живет в Шотландии и зарабатывает на жизнь писательством.

Примечания

1

В переводе с английского слово «gelding» означает евнух, кастрат (здесь и далее прим. пер.).

2

От bust (англ.) – банкрот, банкротство.

3

Люгер – двухмачтовое, иногда трехмачтовое, парусное судно.

4

Роман Уолтера Миллера-младшего, опубликованный в 1960 году.

5

Тост, распространенный в Скандинавских странах.

6

Роман американского писателя Кормака Маккарти, опубликованный в 2006 году.

7

Речь идет о книгах Кэтлин Хейл «Орландо, мармеладный кот».

8

Роман британского писателя Джона Кристофера, опубликованный в 1956 году.

9

Гриз говорит о книге Джона Уиндема «День триффидов».

10

Название книги – «Кракен пробуждается».

11

Поэма «Сказание о старом мореходе» была написана английским поэтом Сэмюэлом Колриджем в 1797 году.

12

Перевод Н. С. Гумилева.

13

С тобой есть кто-нибудь? (Здесь и далее – перевод с фр.)

14

Быстро.

15

Где остальные?

16

Паршивец!

17

Мерзкая свинья.

18

Помогать.

19

Французское ругательство.

20

Хорошо.

21

Дерьмо.

22

Да.

23

Спасибо.

24

Я?

25

Кое-кто плохой.

26

Оборотень.

27

От волков.

28

Здесь.

29

Мед поможет ему

30

Где ты это взял?

31

Кто ты?

32

Спи.

33

Ты фримен?

34

Ты один из фрименов?

35

Это волки.

36

. Еще огня.

37

Вперед.

38

Нам надо поговорить.

39

Ты не один из фрименов.

40

Вина компьютера.

41

Ему повезло.

42

Ривенделл – скрытое убежище эльфов, созданное Элрондом, в романе «Властелин колец» Дж. Р.Р. Толкина. Дом Элронда в Ривенделле назывался Последний Домашний Приют.

43

Нехорошо.

44

Кролик?

45

Это глупо.

46

Персик.

47

Эти люди были сильными. Очень сильными.

48

His Master’s Voice (буквальный перевод с англ. – «Голос его хозяина») – британская торговая марка, одна из самых известных в музыкальном бизнесе (прим. пер.).

49

Книга-автобиография знаменитого писателя К.С. Льюиса, автора «Хроник Нарнии».

50

Игра слов. По-английски имя Джой (Joy) можно перевести как «радость».

51

Танцуй.

52

Масло.

53

Пора уходить.

54

Уходи быстро.

55

Глаголы в английском языке не изменяются по родам, поэтому, чтобы сохранить интригу, задуманную автором, до этого момента пришлось писать мысли Гриза в мужском роде, а теперь можно продолжить в женском. (Прим. ред.)

Content

Ч.А. Флетчер
Мальчик и его собака перед концом света

Примечание о спойлерах

Глава 1 Конец

Глава 2 Странник

Глава 3 Кто ты?

Глава 4 Истории путника

Глава 5 Мармелад

Глава 6 Кража

Глава 7 Попутный ветер

Глава 8 Бухта на краю океана

Глава 9 Она моя

Глава 10 Грести вслепую

Глава 11 Борьба с гигантами

Глава 12 Суша

Глава 13 Башня

Глава 14 Проблеск света

Глава 15 Лихорадка

Глава 16 Подстрелить альбатроса

Глава 17 Несчастье

Глава 18 Джон Дарк

Глава 19 Дружба

Глава 20 Кель Кун Демаль

Глава 21 Ки эй ву

Глава 22 Лу гару

Глава 23 Фримен

Глава 24 Зуд между лопатками

Глава 25 Последний Домашний Приют

Глава 26 Tannhäuser

Глава 27 Неудачное начало… или туда и обратно

Глава 28 Продолжение пути – в одиночку

Глава 29 Первый просвет

Глава 30 Будь осторожнее, когда просишь…

Глава 31 Карантин

Глава 32 Посетители

Глава 33 Правда освобождает (и прочая ложь)

Глава 34 Лжецы лгут

Глава 35 Принятое решение

Глава 36 Воссоединение и предательство

Глава 37 Настоящее

Глава 38 Теперь

Глава 39 Настоящий север

Благодарности

Об авторе

Примечания