Александр Анатольевич Васькин

Лев в Москве. Толстовские места столицы

«В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал – проехав по городу – эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, увидал эту площадь Кремлевскую с незаезженным снегом, этих извозчиков, эти лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша, доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и московский Английский клуб – он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате».

Л.Н. Толстой, «Война и мир».

© Васькин А. А., 2021

Лев Толстой: «Живу в Москве, как в вагоне»

В дневнике художника Александра Николаевича Бенуа за 1918 год есть замечательное выражение – «страна Толстого». Лучше, пожалуй, и не скажешь о России, характеризуя то огромное влияние, которое Лев Николаевич и его творчество оказывали и на своих сограждан, и на последующие поколения, и на нас, нынешних. С другой стороны, Толстой символизирует для всего человечества и саму Россию, изучать и постигать которую без прочтения его произведений не представляется возможным. И если живет «страна Толстого», то есть и «город Толстого» – это Москва. За свою долгую жизнь великий русский писатель побывал во многих городах и весях, но к Москве у него всегда было особое отношение. Здесь он прожил немалую часть жизни (а всего приезжал более ста пятидесяти раз), здесь же создавал многие свои произведения, получившие мировое признание.

Родился Толстой 28 августа 1828 года в Ясной Поляне, что под Тулой. Жил в Казани, где учился в 1844–1847 годах в университете, так и не сумев окончить его, оказавшись единственным из четырех братьев, не получившим полного высшего образования. В 1849 году был пленен Петербургом, куда впоследствии часто приезжал, но уже с другим чувством – разочарования. В 1851–1853 годах участвовал в боевых действиях на Кавказе (сначала волонтером, потом – артиллерийским офицером). В Крымскую войну воевал в осажденном Севастополе (на знаменитом 4-м бастионе). Много ездил по России. Выезжал он и за границу. В 1857 году побывал в Берлине, Париже, Женеве, Турине, Баден-Бадене, Дрездене, а в 1860–1861 годах – во Флоренции, Неаполе, Риме, Лондоне и других городах. Но неизменно возвращался он в Москву, куда приезжал более ста пятидесяти раз. Впервые – 11 января 1837 года, а в последний раз он видел Москву 19 сентября 1909 года.

Отношение Толстого к Москве менялось в течение всей жизни, от восторженного в детстве до критического в старости. Но всегда писатель выражался на редкость изящно и остроумно. Например, в названии этой главы вынесена характеристика, которую Лев Николаевич дал Москве в письме к Страхову от 25 марта 1879 года: «Жить в Петербурге или Москве – это для меня все равно, что жить в вагоне». А вот из его письма Софье Андреевне от 13 декабря 1884 года: «Вагон этот есть образчик Москвы. Тут она была вся в сжатом виде». Тем не менее Москва связана с большей частью толстовского творчества. В его романах и повестях Москва – непременное место действия («Война и мир», «Анна Каренина», «Казаки»). Над другими произведениями Толстой здесь работал («Воскресение», «Живой труп», «Хаджи-Мурат»). А трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» отразила многие эпизоды московской жизни Льва Николаевича. В романе-эпопее «Война и мир» Толстой буквально увековечил Москву, многие здания которой фигурируют в повествовании. Так, не раз идет речь в романе о «большом, всей Москве известном доме графини Ростовой на Поварской» (современный дом № 52). А что касается дома Безухова, то на эту роль претендуют сразу несколько московских усадеб. Это и усадьба Разумовского на Гороховом поле (ул. Казакова, дом № 18), и усадьба Тутолмина на Гончарной (дом № 12), и даже Слободской дворец на 2-й Бауманской улице (дом № 5 – он, кстати, есть в романе как место встречи дворянства с государем в 1812 году). Такой разброс связан с тем, что прототип старого Безухова – канцлер Безбородко – на момент смерти в 1799 году недвижимостью в Москве не располагал, а наследником его состояния стал брат. Так что дом Безухова, скорее, образ собирательный.

Уцелел и дом старого князя Болконского на Воздвиженке (№ 9). И даже гостиница Обера в Глинищевском переулке, куда старуха Ахросимова повезла одевать дочерей графа Ростова (№ 6). А дом самой Марьи Дмитриевны Ахросимовой – на самом деле Настасьи Дмитриевны Офросимовой – стоит и по сей день в Чистом переулке (№ 5). Живо и здание Английского клуба на Страстном бульваре у Петровских ворот (№ 15), и дом графа Федора Ростопчина на Большой Лубянке (№ 14). Сюжетные линии романа развиваются в Кремле, на Арбате, в Сокольниках, на Подновинском (ныне Новинский бульвар), на Маросейке и Лубянке, на Поклонной горе и Воробьевых горах.

Еще более ярко Лев Николаевич рисует картину московской жизни второй половины XIX века в романе «Анна Каренина». Герои романа, члены тех самых «счастливых, похожих друг на друга» и «несчастливых по-своему» семей встречаются в Английском клубе на Тверской, в ресторане «Эрмитаж», в Зоологическом саду, на московских площадях, бульварах и улицах.

Толстой хорошо знал Москву, мог пройти по ней с закрытыми глазами. Ходил по городу пешком, например, от Охотного ряда до Петровского парка. Часто, приезжая по делам в Москву, он останавливался в гостиницах. Многие из них не сохранились – Челышева (на месте «Метрополя»), «Париж» на Кузнецком мосту, Дюссо в Театральном проезде. Жил он и у своих друзей Перфильевых в Малом Николопесковском переулке (1848–1849), в Денежном переулке, с семьей, в 1881–1882 годах; эти дома также не дошли до нашего времени.

Но сохранилось немало других адресов, связанных с жизнью Толстого в Москве. Это дом на Плющихе – первый, в котором жил маленький Левушка, гостиницы Шевалье в Камергерском переулке и Шевалдышева на Тверской, дом на Сивцевом Вражке, где он нанимал квартиру в начале 1850-х годов, особняк в Нижнем Кисловском переулке, дом Рюминых на Воздвиженке, когда-то принадлежавший деду писателя Н.С. Волконскому. Толстой часто бывал и в Кремле, где жили родственники его жены – семья Берс. В 1862 году он женился на Софье Андреевне Берс. Венчались молодожены в кремлевской церкви Рождества Богородицы. Софья Андреевна родила тринадцать детей, пять из которых умерло в раннем детстве.

И, конечно, усадьба в Хамовниках, ставшая свидетельницей многих событий в жизни и творчестве Льва Николаевича. Здесь женились и выходили замуж его дети, здесь скончался его последний и самый любимый сын Ванечка. Именно с переездом сюда в 1882 году на постоянное место жительства (в осенне-зимний период) совпал перелом в сознании писателя, объясненный им так: «Со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга – богатых, ученых – не только опротивела мне, но и потеряла всякий смысл…». Переоценка ценностей привела к пересмотру его творческих задач: от собственно литературы (прежние свои романы он осуждает как барскую «забаву») в сторону нравственно-религиозной философии. Новый этап его эпистолярного творчества пришелся на московский период жизни. Основные философские работы написаны им в Москве («Исповедь», «В чем моя вера?» и проч.). Здесь же, в Хамовниках, в 1901 году Толстой узнал об отлучении его от православной церкви.

С 1847 года и до конца жизни он вел дневник, где подробно описывал разные стороны своего существования. Благодаря дневнику мы знаем сегодня, как проводил свое время в Москве Толстой, над чем работал, с кем встречался, что думал о Москве и населяющих ее жителях.

Толстой не вел жизнь затворника, общаясь в Москве с большим количеством людей самых разных профессий и возрастов. Бывал он в Москве и в публичных местах – Дворянском собрании и Английском клубе (в молодости), Московском университете, Третьяковской галерее, Румянцевской библиотеке, Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, гимназии Поливанова на Пречистенке. Видели Толстого и в московских театрах, где ставились спектакли по его пьесам – драме «Власть тьмы» и комедии «Плоды просвещения».

«Москва – женщина, она – мать, она страдалица и мученица. Она страдала и будет страдать», – писал Толстой в черновом варианте романа «Война и мир», подчеркивая тем самым непреходящее значение Москвы и для российской истории, и для русской литературы. В Москве есть Музей Толстого на Пречистенке, Музей-усадьба в Хамовниках, стоят памятники писателю, его именем назван Долгохамовнический переулок, в котором он прожил почти два десятка лет. Хочется надеяться, что представленная книга также послужит сохранению памяти о московском периоде жизни Льва Николаевича Толстого.

Глава 1. «Смутно помню эту первую зиму в Москве»

Плющиха ул., д. 11

Это первый адрес Льва Толстого в Москве, с которой он с детским восхищением познакомился 11 января 1837 года. За день до этого Толстые длинным санным поездом из семи возов отправились из Ясной Поляны. Вместе с отцом Николаем Ильичем Толстым (1794–1837), бабушкой Пелагеей Николаевной Толстой (1762–1838) ехали и дети: Николай (1823–1860), Сергей (1826–1904), Дмитрий (1827–1856), Мария (1830–1912) и Лев. Сопровождали их десятка три крепостных людей.[1]

Длинная зимняя дорога до Москвы (178 верст!) запомнилась восьмилетнему Левушке Толстому в подробностях. Он отмечал позднее, что один из возов, в котором ехала бабушка, имел для предосторожности отводы, на которых почти всю дорогу стояли камердинеры. Отводы были такой ширины, что в Серпухове, где остановились на ночлег, бабушкин воз никак не мог въехать в ворота постоялого двора.

Детей по очереди пересаживали в экипаж к отцу. Льву повезло – его очередь ехать с Николаем Ильичем настала, когда впереди показалась Москва. «Был хороший день, – писал он в “Воспоминаниях”, – и я помню свое восхищение при виде московских церквей и домов, восхищение, вызванное тем тоном гордости, с которым отец показывал мне Москву».

Путь Толстых лежал в дом Щербачева на Плющихе, прозванной так в честь кабака, на ней располагавшегося (что не удивительно – Волхонка и Ленивка имеют подобное же происхождение). Тогда здесь были типично провинциальные задворки Москвы, которые и днем можно было бы спутать с той же Тулой. Вот на такой «очень широкой и тихой улице, по которой рано утром и вечером пастух собирал и гнал стадо на Девичье поле, играл на рожке и хлопал кнутом так, что этот звук был похож на выстрел, коровы мычали, ворота хлопали», поселилось семейство Толстых[2].

Сегодня этот дом с мезонином, проживший почти два столетия, является одним из немногих сохранившихся особняков небогатой дворянской Москвы начала XIX века. Из имевшихся ранее в облике здания отличительных признаков классицизма, до нашего времени дошел лишь треугольный фронтон, утрачены колонный портик и декоративная лепнина. Убрался и массивный забор, отделявший особняк от Плющихи и ее коровьего стада, и двор с хозяйственными постройками, скрывавшийся за забором.

Первый этаж дома был наполнен вполне привычным по тем временам содержанием: большая гостиная, столовая, готовая принять многочисленную семью обедающих, диванная, цветочная и кабинет. Детские комнаты находились в мезонине. Прислуга уживалась в полуподвале. Интересно, что с улицы дом смотрелся как двухэтажный, а со двора взору открывались уже три этажа. Считается, что застройщик таким образом скрыл еще один этаж, чтобы не платить лишний налог, взимавшийся тогда с каждого этажа.

Вместе со Львом в мезонине поселились его братья и сестра. Старших братьев, получивших домашнее образование, готовили к поступлению в Московский университет, их приучали «привыкать к свету». О них Лев Николаевич вспоминал так: «Николиньку я уважал, с Митинькой я был товарищем, но Сережей я восхищался и подражал ему, любил его, хотел быть им». Рядом с детьми поместили и гувернера Федора Ивановича Ресселя. «Смутно помню эту первую зиму в Москве, – припоминал Толстой. – Ходили гулять с Федором Ивановичем. Отца мало видали».

Многое о детских годах Льва Толстого мы можем почерпнуть из его автобиографической повести «Детство», в которой гувернер Федор Иванович выведен под именем Карла Ивановича. Летом 1837 года здесь, на Плющихе, произошла драматическая сцена, описанная в ХI главе «Детства». Старого учителя решили сменить на другого. Тогда он предъявил своим нанимателям внушительный счет, в котором, кроме жалованья, потребовал оплаты и за все вещи, что он дарил детям, и даже за обещанные, но не подаренные ему хозяевами золотые часы. В итоге гувернер расчувствовался, признавшись, что готов служить и без жалованья, лишь бы его не разлучали с так полюбившимися ему детьми. И его оставили.

Одним из почти сразу установившихся обычаев этого дома стал ритуал семейного обеда, в соответствии с которым все члены семьи должны были собраться в столовой к определенному часу и ждать, пока бабушка не пожалует к обеду. И только затем позволялось сесть за стол: «Все, тихо переговариваясь, стоят перед накрытым столом в зале, дожидаясь бабушки, которой Гаврила уже пошел доложить, что кушанье поставлено, – вдруг отворяется дверь, слышен шорох платья, шарканье ног, и бабушка в чепце, с каким-нибудь необыкновенным лиловым бантом, бочком, улыбаясь или мрачно косясь (смотря по состоянию здоровья), выплывает из своей комнаты. Гаврила бросается к ее креслу, стулья шумят, и чувствуя, как по спине пробегает какой-то холод – предвестник аппетита, берешься за сыроватую крахмаленную салфетку, съедаешь корочку хлеба и с нетерпеливой и радостной жадностью, потирая под столом руки, поглядываешь на дымящие тарелки супа, которые по чинам, годам и вниманию бабушки разливает дворецкий», – читаем мы в «Юности».

Живя на Плющихе, не раз и не два самый младший из братьев «…подбегал к окну, приставлял ладони к вискам и стеклу и с нетерпеливым любопытством смотрел на улицу…». А однажды, подталкиваемый жгучим желанием испытать ощущение птицы в полете и «сделать какую-нибудь такую молодецкую штуку, которая бы всех удивила», Левушка сиганул прямо со своего мезонина во двор. Поступок этот наделал много шума. К ужасу домашних, мальчик лишился чувств. Но, слава богу, не расшибся. Проспав 18 часов кряду, Лев проснулся как ни в чем не бывало. Запомнил ли он ощущение полета? Наверное, да. Недаром такое впечатление производит на читателей сцена в Отрадном из «Войны и мира», в которой Наташа Ростова, вглядываясь в звездный небосвод, так же, как и мальчик Левушка, мечтает о полете.

Сестра Толстого, Мария Николаевна, рассказывала: «Мы собрались раз к обеду, – это было в Москве, еще при жизни бабушки, когда соблюдался этикет, и все должны были являться вовремя, еще до прихода бабушки, и дожидаться ее. И потому все были удивлены, что Левочки не было. Когда сели за стол, бабушка, заметившая отсутствие его, спросила гувернера Сен-Тома, что это значит, не наказан ли Léon; но тот смущенно заявил, что он не знает, но что уверен, что Léon сию минуту явится, что он, вероятно, задержался в своей комнате, приготовляясь к обеду. Бабушка успокоилась, но во время обеда подошел наш дядька, шепнул что-то Сен-Тома, и тот сейчас же вскочил и выбежал из-за стола. Это было столь необычно при соблюдаемом этикете обеда, что все поняли, что случилось какое-нибудь большое несчастье, и так как Левочка отсутствовал, то все были уверены, что несчастье случилось с ним, и с замиранием сердца ждали развязки.

Вскоре дело разъяснилось, и мы узнали следующее: Левочка, неизвестно по какой причине, задумал выпрыгнуть в окошко из второго этажа, с высоты нескольких сажен. И нарочно для этого, чтобы никто не помешал, остался один в комнате, когда все пошли обедать. Влез на отворенное окно мезонина и выпрыгнул во двор. В нижнем подвальном этаже была кухня, и кухарка как раз стояла у окна, когда Левочка шлепнулся на землю. Не поняв сразу, в чем дело, она сообщила дворецкому, и когда вышли на двор, то нашли Левочку лежащим на дворе и потерявшим сознание. К счастью, он ничего себе не сломал, и все ограничилось только легким сотрясением мозга; бессознательное состояние перешло в сон, он проспал подряд 18 часов и проснулся совсем здоровым».

Незадолго до смерти Лев Николаевич дал такое объяснение своему поступку: «Мне хотелось посмотреть, что из этого выйдет, и я даже помню, что постарался еще подпрыгнуть повыше». Об этом случае из детства памятливый классик русской литературы рассказывал почти всем, с кем он делился воспоминаниями о прожитой жизни: Гольденвейзеру, Берсам, Бирюкову…

В гораздо большей степени повлияла на маленького графа сама перемена места жительства, переход от жизни в родительской усадьбе к жизни в городе. В Ясной Поляне семья Толстых и их дети были центром вселенной, в Москве же они терялись в бесчисленной массе обывателей. «Я никак не мог понять, – читаем мы в “Детстве”, – почему в Москве все перестали обращать на нас внимание – никто не снимал шапок, когда мы проходили, некоторые даже недоброжелательно смотрели на нас».

В следующей повести «Отрочество» Лев Толстой занят осмыслением своих первых московских впечатлений:

«Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия, с которого я и считаю начало моего отрочества.

Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что не мы одни, то есть наше семейство, живем на свете, что не все интересы вертятся около нас, а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал все это; но знал не так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал… Когда я глядел на деревни и города, которые мы проезжали, в которых в каждом доме жило по крайней мере такое же семейство, как наше, на женщин, детей, которые с минутным любопытством смотрели на экипаж и навсегда исчезали из глаз, на лавочников, мужиков, которые не только не кланялись нам, как я привык видеть это в Петровском, но не удостаивали нас даже взглядом, мне в первый раз пришел в голову вопрос: что же их может занимать, ежели они нисколько не заботятся о нас? И из этого вопроса возникли другие: как и чем они живут, как воспитывают своих детей, учат ли их, пускают ли играть, как наказывают? и т. д.».

Один из первых сочинительских опытов Левушки Толстого также относится к этому периоду, сохранившему для нас маленькую тетрадочку, сшитую маленьким автором, с им самим наклеенной обложкой из голубой бумаги. На одной странице обложки детским почерком написано: «Разказы Дедушки I». На другой: «Детская Библиотека». Далее зачеркнутые названия месяцев: «апрель», «май», «октябрь» и незачеркнутое – «февраль» и небольшая виньетка с изображением цветка с листочками. В тетрадке 18 страничек, из которых 15 заняты текстом и 3 – рисунками. Текст представляет не лишенное живости изложение небольшого приключенческого и бытового рассказа. Нарисованы: корабль со стоящей около него шлюпкой, воин, хватающий за рога быка, и другой воин, что-то несущий. В рукописи немало описок и почти отсутствуют знаки препинания.

А тем временем семью Толстых настигло новое горе. Мало того, что дети уже семь лет жили без матери, Марии Николаевны, урожденной Волконской (1790–1830). В июне 1837 года умирает их отец Николай Ильич, которому едва перевалило за сорок.

Сама жизнь Николая Ильича была нелегкой и во многом стала причиной столь ранней смерти. Участник изнуряющих военных кампаний первых десятилетий XIX века, наследник разорившегося отца, отданного в результате сенаторской ревизии под суд, после его смерти он находился в непрекращающемся поиске средств к существованию. Женитьба на Марии Волконской, представительнице старинного и знатного княжеского рода, лишь на время обусловила передышку в забеге длиною в жизнь. После смерти жены он остался с кучей малых детей на руках.

Тоску свою Николай Ильич безуспешно топил в вине, в перерывах между запоями не забывая вести большое и сложное хозяйство, разбросанное по пяти имениям. Продажа собранного урожая, скотины и прочего добра приносила ему немалый доход. Несмотря на это, он был должником. В Опекунском совете его хорошо знали, много было и частных кредиторов. Но Николай Ильич при всем этом умудрялся жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Не нуждались и дети.

Весть о смерти Николая Ильича пришла в Москву из Тулы, где его и хватил удар. В тот день несовершеннолетние дети Толстых остались круглыми сиротами. Опеку над ними взяла сестра отца Александра Ильинична Остен-Сакен, она же и выехала на похороны брата, с ней отправился и старший из его сыновей – Николай.

А в Москве с детьми осталась их троюродная тетка Татьяна Александровна Ергольская (1792–1874), проникновенно любившая их отца. 26 июня 1837 года, в день, когда Николаю Ильичу исполнилось бы 43 года, она вместе с детьми были на панихиде в одном из близлежащих храмов. Позднее Лев Николаевич рассказывал своей жене, «какое он испытывал чувство, когда стоял в трауре на панихидах отца. Ему было грустно, но он чувствовал в себе какую-то важность и значительность вследствие такого горя. Он думал, что вот он такой жалкий, сирота, и все это про него думают и знают, но он не мог остановиться на потере личности отца».

Смерть эта впервые вызвала в мальчике чувство религиозного ужаса перед вопросами жизни и смерти. «Я очень любил отца, – вспоминал Толстой, – но не знал еще, как сильна была эта моя любовь к нему, до тех пор, пока он не умер». Поскольку отец умер не при сыне, тот долго не мог поверить, что остался сиротой. С надеждой он рассматривал прохожих на улицах Москвы, и ему мерещилось, что Николай Ильич здесь, рядом и сейчас покажется, случайно встретится ему. Такова была сила неверия в смерть.

Трагическим известием о смерти Николая Ильича была сражена и его мать Пелагея Николаевна. Лев Николаевич вспоминал о бабушкиных переживаниях: «Она все плакала, всегда по вечерам велела отворять дверь в соседнюю комнату и говорила, что видит там сына, и разговаривала с ним. А иногда спрашивала с ужасом дочерей: “Неужели, неужели это правда, и его нет!”». Это состояние Толстой выразил в романе «Война и мир», описывая горе старой графини Ростовой, узнавшей о смерти своего младшего сына Пети: «Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни – старухой».

Умер не просто отец пятерых детей, не стало единственного взрослого мужчины в доме, ребят стали воспитывать три женщины – две тетки и бабушка, от которых требовалось проявление недюжинных аналитических способностей, чтобы разобраться в хитросплетениях деловых связей покойного Николая Ильича, оставившего кучу долгов.

В лето 1837 года Левушка Толстой много путешествовал по Москве, чаще всего с Федором Ивановичем Ресселем. Его детское воображение поразила красота Нескучного сада, Кунцева, куда ездили они на четверке гнедых лошадей. Запомнились мальчику и неприятные и непривычные запахи московских заводов и фабрик. Примечательно, что последний московский дом Льва Толстого находился как раз напротив фабрики.

Когда Льву Николаевичу было семьдесят пять лет, припомнился ему такой случай, рассказанный им его биографу П.И. Бирюкову. Как-то, прогуливаясь по Большой Бронной, шли они мимо большого сада. Садовая калитка была не заперта, и они, робея, вошли. Сад показался им удивительным: пруд, у берегов которого стояли лодки, мостики, дорожки, беседки, роскошные цветники. Тут их встретил некий господин, приветливо поздоровавшийся с ними, он повел их гулять и даже покатал их на лодке. Человек этот оказался владельцем сада Осташевским. Эта прогулка так понравилась детям, что через несколько дней они вновь решили наведаться туда. Но, не тут-то было. Второй раз в сад их не пустили. Ушли дети ни с чем.

9 ноября 1837 года Лев вместе с братьями посетил Большой театр. Смотрели спектакль из снятой ложи, что обошлось тетке Ергольской в 20 рублей. Но что давали в тот вечер, Толстой так и не запомнил. Он, похоже, вообще смотрел в другую сторону: «Когда меня маленького в первый раз взяли в Большой театр в ложу, я ничего не видал: я все не мог понять, что нужно смотреть вбок на сцену и смотрел прямо перед собой на противоположные ложи». В дальнейшем писатель не раз будет приходить в Большой театр, испытывая после спектаклей самые разные эмоции, от одобрения до полного неприятия происходящего на сцене.

Побывал Лев и на новогодней елке, оставившей у него нехорошие воспоминания. Дело в том, что на праздник пришли и дальние родственники Толстых, племянники князя Алексея Горчакова, проворовавшегося вельможи времен Александра I. Когда началась раздача гостинцев, то Толстым достались дешевые безделушки, а Горчаковым – роскошные подарки. Лев Николаевич запомнил сей случай на всю оставшуюся жизнь, может быть потому, что ему впервые указали на место.

А дети, оставшиеся без родителей, подрастали. Их нужно было выводить в люди, чем и должна была заниматься дюжина приходящих на Плющиху учителей. Старый Рессель уже не мог выполнять обязанности воспитателя в полном объеме, на прогулки по Москве его вполне хватало, а вот на прочее…

Еще до смерти Николая Ильича, в дом на Плющиху для занятий со старшими мальчиками французским языком стал приходить учитель Проспер Антонович Сен-Тома, «фанфарон», «энергический, белокурый, мускулистый, маленький» и «гадкий», как живописал его Толстой. Ему бабушка Пелагея Николаевна и решила доверить воспитание младших Левушки и Митеньки, для чего Сен-Тома пригласили поселиться на Плющихе на постоянное жительство. И для братьев Толстых наступили черные времена.

Методы воспитания, применяемые новым гувернером к отданным под его власть детям, напоминают нам сегодня приемы старухи Фрекен Бок, мучавшей маленького героя книги «Карлсон, который живет на крыше».

Проспер Антонович Сен-Тома, например, любил ставить на колени провинившегося ребенка, заставляя просить прощения: «Выпрямляя грудь и делая величественный жест рукою, трагическим голосом кричал: “A genoux, mauvais Sujet!”. Не миновала чаша сия и Льва, он вспоминал этот случай как «одну страшную минуту», когда француз, «указывая пальцем на пол перед собою, приказывал стать на колени, а я стоял перед ним бледный от злости и говорил себе, что лучше умру на месте, чем стану перед ним на колени, и как он изо всей силы придавил меня за плечи и заставил-таки стать на колени»[3].

В 1895 году в неопубликованной первой редакции статьи «Стыдно» писатель припоминал и другие неприятные для него минуты, «испытанный ужас, когда гувернер-француз предложил высечь меня». «Не помню уже за что, – пытался вспомнить Толстой, – но за что-то самое не заслуживающее наказания St.-Thomas, во-первых, запер меня в комнате, а потом угрожал розгой. И я испытал ужасное чувство негодования и возмущения и отвращения не только к St.-Thomas, но к тому насилию, которое он хотел употребить надо мною». Этот очередной произошедший на Плющихе конфликт между мальчиком и его воспитателем нашел свое воплощение в «Отрочестве», автор которого дал гувернеру имя Сен-Жером.

А произошло вот что. Как-то во время семейного вечера, на котором Левушка беззаботно веселился вместе со всеми, к нему подошел Сен-Тома и потребовал немедленно покинуть зал. Он обосновал свой приказ тем, что, поскольку мальчик утром плохо отвечал урок одному из учителей, то не имеет права находиться на вечере. Лев не только не исполнил приказания гувернера, но при посторонних надерзил ему. Тогда рассерженный француз (давно затаивший злобу против своего строптивого воспитанника), чувствуя себя оскорбленным, публично и громко, чтобы слышали все гости и домашние, обратился к Льву и произнес следующие, убийственные для мальчика слова: «C'est bien, я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что кроме розог вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили».

Не обращая внимание на данный ребенком отпор («Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица и как совершенно невольно затряслись мои губы»), гувернер выволок противного мальчишку из комнаты и запер в темном чулане.

Чувства, испытанные в тот вечер впечатлительным Львом, остались у него в памяти до самой смерти. Даже через шестьдесят лет он не мог ни забыть, ни простить унижения, полученного им не от отца или матери, а от совершенно чужого, чуждого ему человека. В 1896 году Толстой отметил в своем дневнике: «Всем хорошо. А мне тоска, и не могу совладать с собой. Похоже на то чувство, когда St.-Thomas запер меня, и я слышал из своей темницы, как все веселы и смеются».

Взаперти он пережил самое мучительное чувство из всех, какие только ему приходилось ощущать на протяжении его еще недолгой жизни. Как отмечал биограф писателя Гусев, мальчика тревожил страх позорного наказания, которым угрожал гувернер; «мучила тоска от сознания невозможности участвовать в общем веселье; но больше всего мучило сознание несправедливости и жестокости произведенного над ним насилия. Он находился в состоянии страшного возбуждения. Расстроенное воображение рисовало ему самые фантастические картины его будущего торжества над ненавистным Сен-Тома, но мысль быстро и неизбежно возвращала его к ужасной действительности, к ужасному ожиданию того, что вот-вот войдет пока еще торжествующий над ним Сен-Тома с пучком розог. Даже первые религиозные сомнения появились у него впервые именно в эти мучительные часы его заключения. “То мне приходит мысль о Боге, – вспоминал Толстой, – и я дерзко спрашиваю его, за что он наказывает меня? Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что же я страдаю? Положительно могу сказать, – утверждает Толстой, – что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь”. Именно тогда у Толстого-ребенка впервые появилась мысль “о несправедливости провидения”».

Угрозу свою – высечь розгами маленького графа – гувернер не исполнил, но уже одного такого обещания хватило, чтобы вызвать у Льва сильнейшие переживания, перешедшие в истерику. «Едва ли этот случай не был причиной того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которые я испытывал всю свою жизнь», – говорил позднее писатель.

Зато француз пригрозил бабушке, запретившей воспитывать детей розгами, что он оставит дом на Плющихе. Как тут не вспомнить милейшего Карла-Федора Ивановича, бывшего полной противоположностью Сен-Тома!

Неприятие между маленьким учеником и его взрослым воспитателем оказалось взаимным. После этого происшествия оба старались не замечать друг друга, мальчик затаил к учителю ненависть, а француз перестал заниматься с ним. Уже позднее Лев Николаевич подробно разбирал причины своего столь активного противостояния с новым гувернером: «Он был хороший француз, но француз в высшей степени. Он был не глуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. Все это мне очень не нравилось». Сен-Тома «любил драпироваться в роль наставника», «увлекался своим величием», «его пышные французские фразы, которые он говорил с сильными ударениями на последнем слоге, accent circonflèxe'ами, были для меня невыразимо противны», – вспоминал Толстой. Впоследствии, однако, с взрослением Льва отношения с французом-гувернером стали более ровными.

Неизвестно, сколько еще прожили бы Толстые в Москве, если бы не последовавшая новая утрата – смерть бабушки, скончавшейся в этом доме 25 мая 1838 года. Лев Николаевич запомнил ощущение испытанного им ужаса, когда его ввели в комнату к умирающей Пелагее Николаевне. У десятилетнего мальчика остался в памяти белый цвет смерти. Старушка лежала «на высокой белой постели, вся в белом, с трудом оглянулась на вошедших внуков и неподвижно предоставила им целовать свою белую, как подушка, руку».

«Все время, покуда тело бабушки стоит в доме, – а это уже из “Отрочества”, – я испытываю тяжелое чувство страха смерти, т. е. мертвое тело живо и неприятно напоминает мне то, что и я должен умереть когда-нибудь».

Хоронить бабушку отправились на кладбище Донского монастыря. «Помню потом, – рассказывал писатель, – как всем нам сшили новые курточки черного казинета, обшитые белыми тесемками плерез. Страшно было видеть и гробовщиков, сновавших около дома, и потом принесенный гроб с глазетовой крышкой, и строгое лицо бабушки с горбатым носом, в белом чепце и с белой косынкой на шее, высоко лежащей в гробу на столе, и жалко было видеть слезы тетушек и Пашеньки, но вместе с этим радовали новые казинетовые курточки с плерезами и соболезнующее отношение к нам окружающих. Не помню, почему нас перевели во флигель во время похорон, и помню, как мне приятно было подслушать разговоры каких-то чужих кумушек о нас, говоривших: “Круглые сироты. Только отец умер, а теперь и бабушка”».

Защищать Левушку от розог гувернера было уже некому. Но, к его радости, вскоре тетки решили временно разлучить детей и их гувернеров: младших с Федором Ивановичем Ресселем отправить в Ясную Поляну, а Сен-Тома оставить в Москве вместе с двумя старшими братьями.

Причина подобного решения имела финансовую подоплеку. Бабушка пережила своего сына Николая Ильича на год, но за это время денежные дела семьи далеко не улучшились. Жили Толстые не по средствам. Согласно сохранившимся в архиве Т.А. Ергольской сведениям о доходах и расходах по всем имениям на 1837 год, «со всех пяти вотчин», как было получено 44019 рублей. А вот расходы были немалые. Взносы в Опекунский совет – 26384 рубля; подушные за крепостных людей – 400 рублей; приказчикам вотчинным жалование – 1700 рублей; выдачи по назначению – 400 рублей; разъезды и подарки (читай, взятки) – около 1200 рублей. Итого всего расходов – 30084 рубля.

Таким образом, чистого дохода со всех имений оставалось почти 14000 рублей. Из этих денег надо было еще оплатить жалованье учителям – 8304 рубля, аренду дома на Плющихе – 3500 рублей. После уплаты постоянных платежей осталось всего 2200 рублей. И это на год, на всех.

Поэтому и решили разъехаться с Плющихи. Квартиру подыскали скоро. Благо, поблизости сдавалось внаем немало недорогого жилья. Лев Николаевич вспоминал, что именно он и нашел небольшую квартиру в пять маленьких комнат, показавшуюся детям даже гораздо лучше и интереснее большого дома. Осталась в памяти писателя и какая-то чудо-машина во дворе дома, «приводимая в движение конным приводом. Этот темный конный привод, по которому кружилась несчастная лошадь, представлялся чем-то необычайным, таинственным и удивительным».

В квартиру в доме Гвоздева близ Смоленского рынка, как и условились, перебрались старшие братья с воспитателем Сен-Тома, а все остальные 6 июля 1838 года на четырех тройках тронулись в Ясную Поляну. Ехал в одной из троек и Лев Толстой. Так закончилось его первое пребывание в Москве.

Второй раз Лев увидел Москву почти через год. В конце августа 1839 года, когда все младшие члены семьи вместе с Т.А. Ергольской приехали на время из Ясной Поляны в Москву, чтобы стать свидетелями знаменательного события – закладки Храма Христа Спасителя на Волхонке, назначенной на сентябрь 1839 года. Сегодня это кажется нам очень символичным: присутствие будущего автора «Войны и мира» (своеобразного романа-памятника Отечественной войне 1812 года и героическим защитникам Москвы и России) на основании Храма Христа, символа и олицетворения победы над Антихристом-Наполеоном, как это изначально подчеркивалось еще в 1812 году. Именно тогда Александр I возродил древнюю русскую традицию возведения храмов по случаю военных побед. Собственно, сама великая победа над французами в Отечественной войне 1812 года и вернула этот обычай.

25 декабря 1812 года в Вильно государь обнародовал следующий «Высочайший манифест о построении в Москве церкви во имя Спасителя Христа», в котором говорилось: «Спасение России от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами, совершенное в шесть месяцев всех их истребление, так что при самом стремительном бегстве едва самомалейшая токмо часть оных могла уйти за пределы Наши, есть явно излиянная на Россию благость Божия, есть поистине достопамятное происшествие, которое не изгладят веки из бытописаний. В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и к Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменовение благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в Первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа, подробное о чем постановление возвещено будет в свое время. Да благословит Всевышний начинание Наше! Да совершится оно! Да простоит сей Храм многие веки, и да курится в нем пред святым Престолом Божиим кадило благодарности позднейших родов, вместе с любовию и подражанием к делам их предков».

В 1813 году был объявлен официальный конкурс на проект храма, в итоге среди различных проектов, представленных на усмотрение государя в процессе международного соревнования, внимание Александра I привлекла работа молодого художника Александра Лаврентьевича Витберга. 12 октября 1817 года, через пять лет после того, как французы оставили Москву и бросились бежать из России по Калужской дороге, произошла торжественная закладка храма на Воробьевых горах в присутствии императора Александра Павловича. Закладка была совершена весьма торжественно, особенно запомнились многим слова архиепископа Августина: «Где мы? Что мы видим? Что мы делаем?» Как оказалось впоследствии, слова эти были пророческими.

Но проект этот осуществлен не был, в т. ч. и по объективным причинам – неподходящего для возведения столь грандиозного сооружения грунта, невозможности доставки строительных материалов по Москве-реке. В затянувшийся процесс постройки храма не раз вмешивался государь, сначала Александр I, затем сменивший его в 1825 году Николай I. Строительство на Воробьевых горах остановилось, зато начался суд над архитектором, руководившим постройкой храма. Летом 1835 года долгое разбирательство закончилось. Все бывшие под судом лица во главе с Витбергом были признаны виновными «в злоупотреблениях и противозаконных действиях в ущерб казне». В покрытие государственного долга (строительство обошлось более чем в четыре миллиона рублей!) все имущество осужденных было реквизировано и продано с торгов. В том же 1835 году Витберга отправили в ссылку в Вятку.

Еще 19 февраля 1830 года министр императорского двора сообщал московскому генерал-губернатору Дмитрию Голицыну: «Его Императорское Величество приказал, чтобы князь Голицын собрал всех архитекторов и спросил, согласны ли они строить храм на Воробьевых горах, если нет, тогда уже избрать места и составить конкурс из русских архитекторов и заграничных». Таким образом, возникла необходимость не только в новом обоснованном проекте храма, но и в выборе другого места под его строительство. Новое место для храма было избрано самим Николаем I – рядом с Кремлем, на берегу Москвы-реки, где находился до того времени Алексеевский женский монастырь. Здания монастыря предполагалось разобрать, а сестер монастыря перевести в Красное село. Современники так оценили выбор царя: «Место для постройки избрано самим Государем на возвышении берега Москвы-реки, ввиду величественного Кремля – Палладиума нашей народной славы». Он же выбрал и нового зодчего – Константина Андреевича Тона.

10 сентября 1839 года на Волхонке состоялась новая закладка храма, за которой и наблюдал Лев Толстой: «В сей день с утра первопрестольный град пришел в движение. Светлый осенний день благоприятствовал торжеству. На месте закладки выстроен был великолепный павильон». Это свидетельство очевидца, благодаря которому мы можем себе представить, что же видел будущий писатель. Сама церемония указывала на огромное, государственное значение факта закладки храма, недаром само мероприятие началось с Успенского собора Кремля: «К 10-ти часам утра все лица, назначенные к участию в церемонии, собрались в Успенском соборе. По окончании литургии вся церемония вышла с молебным пением из южных врат, обогнула Ивановскую колокольню и заняла свои места близ большого колокола».

Космический масштаб церемонии восторженно воспринимался москвичами. Один из свидетелей происходящего, Федот Кузмичев, так вспоминал появление царя: «Наконец, после долгого ожидания, раздались голоса командующих: смирно! На плечо! Барабаны забили, звуки музыкальных инструментов раздавались вместе с гулом ура! И пронеслись по всему фронту. Вот наш Батюшка несется на борзом коне. За ним Государь Наследник, Его Высочество Михаил Павлович… Ну слава Богу, теперь дождемся великой церемонии закладки Храма, в память избавления России в 1812 году».

Процессия, выйдя на Красную площадь через Никольские ворота, двинулась затем по набережной через Ленивку к месту закладки храма. Затем «Государь Император, приближаясь к месту заложения, благоволил высыпать в выдолбленное там укрепление приготовленные для сего отечественные монеты чекана 1839 года… Главный архитектор (Константин Тон – А.В.) представил Государю Императору на серебряном золоченом блюде плитку с именем Его Величества, а также золоченую лопатку с молотком; в то же время каменный мастер поднес на другом серебряном блюде известь. Император, приняв плитку, благоволил положить оную в выдолбленное место, а подле с левой стороны приложил и другую плитку с именем Государыни Императрицы».

Левушка Толстой видел и почтившего своим присутствием сие событие царя Николая I, принимавшего парад гвардейского Преображенского полка, специально прибывшего из Петербурга. Он наблюдал за торжественной церемонией из окна дома Милютиных, московских знакомых Толстых. Дом этот стоял недалеко от храма и не сохранился до наших дней. Побывал Толстой и в здании Манежа на Моховой улице, где проводились тогда военные парады.

По окончании церемонии процессия отправилась обратным порядком в Кремль: «Зрители с мест зашевелились, народ закипел по тротуарам к домам, всякий с удовольствием рассказывал, как он насмотрелся на нашего Батюшку – Государя. В нашей Белокаменной Москве нет ни одного жителя, нет ни одного цехового и фабричного, которые не прибегали бы в священный Кремль поглядеть, полюбоваться, насладиться лицезрением Помазанника, поставленного Самим Богом управлять миллионами народов. Всякий друг другу говорил: “Пойдем, посмотрим на нашего земного Бога, который любит нас как детей своих. Он у нас в Москве редко гостит, зато Батюшка с сердцами нашими неразлучен: мы всегда о нем помышляем!”»

Такое благоговейное отношение народа к своему государю связано не только с редкой возможностью поглазеть на него, но и самим фактом освящения храма-великана. Событие это настолько сильно захватило умы москвичей, что само долгожданное освящение воспринималось как некое чудо, подспорьем которому послужило появление Николая, помазанника Божиего. Обращают на себя внимание слова очевидца: «Тишина, царствовавшая на сем огромном пространстве, усеянном таким множеством людей, придавала некоторую таинственность сему величественному зрелищу».

Очевидно, под влиянием увиденного, обостряется сочинительская активность Льва. Но это уже не те «Разказы Дедушки I», писанные на Плющихе, а куда более высокие по уровню опусы. Он записывает в тетради, сшитой из бумаги, небольшие рассказы. Тетрадь эта с клеймом 1939 года содержит, помимо прочего, исторический очерк «Кремль».

Толстой пишет, что у стен Кремля Наполеон «потерял все свое счастье» и что стены эти «видели стыд и поражение непобедимых полков Наполеоновых». «У этих стен, – говорится далее, – взошла заря освобождения России от иноплеменного ига». Далее вспоминается, как за 200 лет до Наполеона в стенах Кремля «положено было начало освобождения России от власти поляков». Рассказ заканчивается так: «Теперь эта бывшая деревенька Кучко сделалась величайшим и многолюднейшим городом Европы».

Свои впечатления от самостоятельной прогулки по Москве, а не в сопровождении Федора Ивановича, Толстой передает в «Юности», герой которой «вышел в первый раз в жизни один на улицу». Ему открылся Арбат: «Тянулись какие-то возы, пройдя шагов тысячу, стали попадаться люди и женщины, шедшие с корзинками на рынок; бочки, едущие за водой; на перекресток вышел пирожник; открылась одна калашная, и у Арбатских ворот попался извозчик, старичок, спавший, покачиваясь, на своих калиберных, облезлых, голубоватеньких и заплатанных дрожках».

В тот приезд Лев жил, вероятно, в доме Золотаревой по Большому Каковинскому переулку (№ 4), который был нанят еще в октябре 1838 года для старших братьев. А в конце 1839 года все Толстые вновь встречали Рождество в Ясной Поляне.

Лев становился взрослее, менялись его взгляды на мир, отношение к окружающей действительности и отношения с людьми. Это был уже не тот дерзкий мальчишка, вынудивший когда-то своего гувернера запереть его в чулане. Летом 1840 года Проспер Сен-Тома, увидевший сильно выросшего бывшего своего воспитанника, сказал о нем с удовлетворением: “Ce petit une tête, c'est un petit Molière”. («Этот малыш – голова, это маленький Мольер», с фр.). Пути француза-гувернера и семьи Толстых разошлись. В 1840 году он поступил преподавателем французского языка в Первую Московскую гимназию.

А вот доброму Федору Ивановичу Ресселю в 1840 году дали отставку, по-видимому, за злоупотребление спиртными напитками. Ему нашли замену – тоже немца Адама Федоровича Мейера, но пьяницу еще более горького, чем его предшественник. И тогда Ресселя вновь вернули в Ясную Поляну, взяв с него честное благородное слово, что он исправится и не допустит более всякие «нехорошие излишества». Так он и жил в усадьбе до своей смерти в 1845 году.

Вскоре дети потеряли еще одного близкого человека. Одна из тетушек, опекунша Толстых Александра Ильинична Остен-Сакен скончалась в августе 1841 года. В очередной раз смерть родственника заставила детей изменить свое место жительства. Теперь они должны были переехать в Казань, где жила другая тетка, родная сестра их отца, Пелагея Ильинична Юшкова. Она и стала новой опекуншей несовершеннолетних детей Толстых. Все было бы хорошо, и дети остались бы в Ясной Поляне, если бы не условие, выдвинутое новой опекуншей – она-то и настояла на переезде Толстых в Казань.

Лев, как и его братья и сестра, покидать Ясную Поляну не хотели. Нежелание переселяться в незнакомый далекий город усилилось после того, как стало известно, что в Казань не поедет Татьяна Александровна Ергольская, к которой дети так привязались.

Ергольская, остававшаяся с Толстыми после смерти их отца, не нашла в себе сил ехать в Казань. Дело в том, что новая опекунша Юшкова ненавидела Ергольскую за то, что муж ее Владимир Иванович Юшков в молодости был влюблен в нее и делал ей предложение, но Татьяна Александровна ответила отказом. Пелагея Ильинична, как пишет С.А. Толстая, «никогда не простила Татьяне Александровне любовь ее мужа к ней и за это ее ненавидела, хотя на вид у них были самые фальшиво-сладкие отношения». Лицемерное предложение к Ергольской со стороны Юшковой тоже приехать в Казань, вызвало у первой оскорбление.

Дети плакали, расставаясь с усадьбой. В ноябре 1841 года на санях двинулись они в длинный и нелегкий путь. Дорога на Казань пролегала через Москву. Лев опять увидел Первопрестольную. Заехали помолиться у Иверской часовни. Воспользовавшись суматохой, самая младшая из детей – Маша даже кинулась бежать, чтобы не ехать в Казань, но ее разыскали в толпе и вновь усадили в сани. Через десять с лишним лет Толстой в письме к Т.А. Ергольской вспоминал: «Помните, наше прощание у Иверской, когда мы уезжали в Казань. В минуту расставания я вдруг, как по вдохновению, понял, что́ вы для нас значите, и по-ребячески слезами и несколькими отрывочными словами сумел вам передать то, что чувствовал».

Начиная с 1842 года почти каждое лето Лев приезжал из Казани в Ясную Поляну, проезжал он и Москву.

А «литературная» история дома на Плющихе не закончилась с переездом Толстых на другую квартиру. Любопытно, что в 1840–1850-х годах в этом доме на Плющихе бывали Гоголь, Погодин, С. Аксаков. Приходили они к известному в Москве медику Александру Осиповичу Армфельду. Как сообщает его биография, Армфельд был «профессором судебной медицины, медицинской полиции, энциклопедии, методологии, истории и литературы медицины в Московском университете».

А Лев Николаевич возвращался на Плющиху не только в воспоминаниях, в 1880-е годы писатель приезжал сюда к Афанасию Фету, жившему в доме 36 на этой же улице (дом не сохранился).

Глава 2. «Я жил в Москве очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели»

Сивцев Вражек пер., д. 34

Итак, поступив в Казанский университет в 1844 году, Лев Николаевич, не закончив его, уезжает в Москву в октябре 1848 года. В Москве поселился он у своих приятелей Перфильевых в доме поручицы Дарьи Ивановой в Малом Николопесковском переулке (дом не сохранился). Василий Степанович Перфильев был другом юности братьев Толстых, позже в 1878–1887 годах он служил московским губернатором. А его жена, Прасковья Федоровна, приходилась им троюродной сестрой (она была дочерью Федора Толстого-Аме риканца). Отец его, Степан Васильевич, – генерал от кавалерии и участник войны 1812 года, в 1836–1874 годах был жандармским генералом в Москве.

Своего молодого друга Василия Перфильева Лев Николаевич звал «Васинькой», а жену его «Полинькой». С него он писал Стиву Облонского, что угадали общие знакомые: «Какой великолепный замысел сюжета! Герой Левин – это Лев Николаевич человек (не поэт), тут и В. Перфильев», – писал Афанасий Фет Толстому 15–20 февраля 1875 года.

Стива Облонский, который, как мы помним, «был на “ты” почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с министрами, с купцами и с генерал-адъютантами», т. е. очень свойский человек, к тому же «человек правдивый в отношении к себе самому» – очень любил покушать, как и Перфильев, что и отметил в романе Толстой, описывая его завтрак: «Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с жилета и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся, не оттого, чтоб у него на душе было что-нибудь особенно приятное, – радостную улыбку вызвало хорошее пищеварение».

Но самое интересное, что калачам Облонский уподоблял и хорошеньких женщин, за которыми волочился, будучи женатым человеком и многодетным отцом. В разговоре с осуждающим его за это Левиным он говорит: «Калач иногда так пахнет, что не удержишься». И что делать, если «жена стареется, а ты полон жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал!». Левин же отвечает, что надо просто «не красть калачей». Степан Аркадьевич смеется.

В дальнейшем по ходу действия слово «калач» приобретает особый смысл. Когда друзья в Москве встречаются вновь, и Стива на вопрос Левина о том, как у него дела, заговаривает о калачах, подразумевая под этим женщин. А в другом эпизоде, когда Левин, не попав к Щербацким, к любимой Китти, уходит в гостиницу и пьет кофе, калач не лезет ему в рот: «Рот его решительно не знал, что делать с калачом. Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить». Согласитесь, есть о чем поразмышлять в случае с калачами и тем, как по-разному к ним относятся герои романа. И в прямом, и переносном смысле.

Мы вполне можем себе представить, о чем разговаривали Толстой и Перфильев в доме в Малом Николопесковском, наверное, и о калачах тоже. А о реакции самого «Васиньки» рассказывает Татьяна Кузминская, сестра Софьи Андреевны: «Кто не знал в те времена патриархальную, довольно многочисленную, с старинными традициями семью Перфильевых? Они были коренные жители Москвы. Старший сын генерала Перфильева от первой жены был московским губернатором и старинным другом Льва Николаевича.

Когда вышел роман “Анна Каренина”, в Москве распространился слух, что Степан Аркадьевич Облонский очень напоминает типом своим В.С. Перфильева. Этот слух дошел до ушей самого Василия Степановича. Лев Николаевич не опровергал этого слуха. Прочитав в начале романа описание Облонского за утренним кофе, Василий Степанович говорил Льву Николаевичу:

– Ну, Левочка, цельного калача с маслом за кофеем я никогда не съедал. Это ты на меня уж наклепал!

Эти слова насмешили Льва Николаевича». Только так и мог сказать настоящий Стива Облонский…

О том, как жил в это время Толстой в Москве он решил рассказать в «Записках», за которые он принялся летом 1850 года. Тогда он писал: «Зиму третьего года я жил в Москве, жил очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели; и жил так не потому, что, как говорят и пишут многие, в Москве все так живут, а просто потому, что такого рода жизнь мне нравилась».

Досуг свой среди прочих московских развлечений Лев коротал за карточным столом, выражая при этом «презрение к деньгам», как утверждал его брат Сергей. Толстой оказался на редкость темпераментным игроком (как уже нами вспомянутый его двоюродный дядя Толстой-Американец), впрочем, часто остававшимся в проигрыше. Последнее по началу не слишком его расстраивало. «Мне не нравится, – писал он в дневнике 29 ноября 1851 года, – то, что можно приобрести за деньги, но нравится, что они были и потом не будут – процесс истребления».

Вкусив все прелести (или почти все) светской жизни, Толстой подвел самокритичный итог: «Распустился, предавшись светской жизни». Далее в письме к Ергольской он пишет о своем желании вернуться в Ясную Поляну: «Теперь мне все это страшно надоело, – пишет он далее, – я снова мечтаю о своей деревенской жизни и намерен скоро к ней вернуться».

Но пишет он одно, а делает совсем другое. В конце января следующего 1849 года Толстой покидает Москву и едет совершенно в другом направлении – не в провинцию, а в столицу, в Петербург. Он оставляет в Москве еще и карточные долги (1200 рублей), для погашения которых рассчитывает продать часть принадлежащего ему леса.

Столичное существование, в пику московскому, уже не позволяет Льву слоняться «без службы, без занятий, без цели». Более того, оно вызывает у Толстого восторг, поэтому в письме к брату Сергею от 13 февраля 1849 года он сообщает, что «намерен остаться навеки» в Петербурге. «Петербургская жизнь, – пишет он брату, – на меня имеет большое и доброе влияние. Она меня приучает к деятельности и заменяет для меня невольно расписание; как-то нельзя ничего не делать – все заняты, все хлопочут, да и не найдешь человека, с которым бы можно было вести беспутную жизнь, – одному нельзя же». Толстой решает, чего бы это ему ни стоило, поступить на службу.

«Мне, – пишет он тетке, – нравится петербургский образ жизни. Здесь каждый занят своим делом, каждый работает и старается для себя, не заботясь о других; хотя такая жизнь суха и эгоистична, тем не менее она необходима нам, молодым людям, неопытным и не умеющим браться за дело. Жизнь эта приучит меня к порядку и деятельности, – двум качествам, которые необходимы для жизни и которых мне решительно недостает. Словом, к практической жизни».

А для практической жизни в Петербурге следовало овладеть опять же искусством заводить связи и вообще умением жить, соответствуя вельможному статусу столицы, который позже Льву Николаевичу станет ненавистен. Тут лишь достаточно вспомнить эпизод скачек в «Анне Карениной», когда главная героиня увидела мужа – большого чиновника, относившегося к людям исключительно с практической точки зрения: «Он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую большую шляпу, нажимавшую кончики его ушей. Она знала все эти приемы, и все они ей были отвратительны»…

Порядок и деятельность – это, конечно, хорошо, но вот какой случай произошел с Толстым в тот период. Как-то в биллиардной он проиграл маркеру, а денег при нем не оказалось. Опытный маркер обещанию «оплатить завтра» не поверил. Лишь приход приятеля Толстого, Владимира Иславина, позволил освободиться ему от короткого плена в бильярдной. Он-то и заплатил проигрыш. «Ты всегда, смолоду еще, когда выкупал меня из биллиардных, удивлял меня соединением адуевщины с самой несвойственной ей готовностью делать для других – для меня, по крайней мере», – вспоминал Толстой эту историю через много лет в письме к Иславину, 28–29 декабря 1877 года. Как видим, в письме упомянут и один из героев Ивана Гончарова.

В результате краткосрочного испытания «петербургским образом жизни» Толстой не только не поступил на службу, но и, по его словам, в фальшивом и гадком положении, «без гроша денег и кругом должен». В конце мая 1849 года Толстой решается, – наделав долгов и здесь (ресторану и лучшему столичному портному), – прекратить испытание Петербургом и выехать-таки в Ясную Поляну, «чтобы экономить». Прожив в Ясной Поляне полтора года, и столкнувшись с тщетностью своих попыток улучшить жизнь своих крепостных крестьян и найти в этом смысл своего существования, Лев Николаевич вновь отправляется на жительство в Москву. А овладевшее им настроение он позже отразит в мыслях своего Левина, который будет лежать на копне и думать, что «то хозяйство, которое он вел, стало ему не только не интересно, но отвратительно, и он не мог больше им заниматься».

5 декабря 1850 года Толстой приехал из Тулы в Первопрестольную. Остановился он в так знакомых ему окрестностях Арбата – в доме титулярной советницы Е.А. Ивановой (№ 34), в переулке Сивцев Вражек[4]. Этот приметный каменный дом (так и хочется сказать домик – настолько он маленький, будто игрушечный), выходящий на угол с Плотниковым переулком, по-видимому, не слишком изменился с того времени. Построен он был в 1833 году на месте сада некогда большой усадьбы.

Толстой нанял квартиру из четырех небольших комнат за 40 рублей серебром в месяц. Одна из комнат, с тремя зеркалами, диванами и мебельным гарнитуром из шести ореховых стульев, обитых красным сукном, выполняла роль гостиной. Другая – одновременно спальни и уборной (помещение для одевания). В третьей комнате поместился взятый напрокат небольшой рояль. Толстой любил музыку (какую именно в тот период – об этом позднее). Был здесь и кабинет с бюро, диваном и внушительным письменным столом, за которым Лев Николаевич не преминул продолжить свой дневник уже 8 декабря. Из него мы узнаем, что Толстой осознал произошедшую в нем перемену, приведшую к тому, что он «перебесился и постарел». Он удивляется тому, что раньше мог «пренебрегать тем, что составляет главное преимущество человека – способностью понимать убеждения других и видеть на других исполнения на деле».

А 9 декабря в письме к Т.А. Ергольской он сообщает подробности повседневной жизни: «Моя квартира очень хороша. Обедаю я дома, ем щи и кашу и вполне доволен, жду только варенье и наливку, и тогда будет все по моим деревенским привычкам».

В дневнике Толстой спрашивает себя: «Как мог я дать ход своему рассудку без всякой поверки, без всякого приложения?» и продолжает: «Много содействовало этой перемене мое самолюбие. Пустившись в жизнь разгульную, я заметил, что люди, стоявшие ниже меня всем, в этой сфере были гораздо выше меня; мне стало больно и я убедился, что это не мое назначение».

А посему Лев Николаевич устанавливает для себя очень подробные правила для карточной игры в Москве: «1) Деньги свои, которые я буду иметь в кармане, я могу рисковать на один или на несколько вечеров. 2) Играть только с людьми, состояние которых больше моего. 3) Играть одному, но не придерживать. 4) Сумму, которую положил себе проиграть, считать выигрышем, когда будет сверх оной в 3 раза, т. е. ежели положил себе проиграть 100 р., ежели вы играешь 300, то 100 считать выигрышем и не давать отыгрывать, ежели же повезет дальше выигрывать, то выигрышем считать также такую же сумму, которую намерен был проиграть, только тогда, когда выиграешь втрое больше, и так до бесконечности. В отношении сеансов игры вести следующий расчет: ежели выиграл один выигрыш, определять оный на проигрыш, ежели выиграл двойной, то употреблять 2 раза эту сумму и т. д. Ежели после выигрыша будет проигрыш, то вычесть проигранную сумму и последнего выигрыша остаток делить на два раза, следующий выигрыш делить на три…».

Но в картах ему не везло, потому и Левин не любил играть. А играли обычно в Английском клубе, куда его герой не ездил. А еще опасно было «водиться» с «веселыми мужчинами вроде Облонского», так полагала Китти Щербацкая, считавшая, что Левин «не умеет жить в городе». Но Лев Николаевич в молодые годы – это еще не Левин, он как раз и пытается научиться играть в карты так, чтобы выигрывать, он учится пока еще жить в Москве.

В соответствии с поставленной тактической целью, есть у него цели стратегические, главные: попасть в высокий свет и при известных условиях жениться, а также найти место, выгодное для службы.

В высокий свет Толстой попал немедленно, тем более что многие представители светского общества приходились ему дальними родственниками. Это и московский военный генерал-губернатор Закревский, жена которого, Аграфена Федоровна, была двоюродной теткой Льва Николаевича; и троюродный дядя князь Сергей Дмитриевич Горчаков, управляющий конторой государственных имуществ и запасным дворцом; и генерал от инфантерии князь Андрей Иванович Горчаков, троюродный брат его бабушки, у которого отец Толстого в 1812 году служил адъютантом, и прочие «официальные лица».

Не забывает Лев Николаевич и о творческих планах: в Москве он намерен создать первое серьезное произведение. Самое главное, что он уже выдумал название – это будет не рассказ, не статья, а сразу «Повесть из цыганского быта».

Почему цыганского? Уж очень по сердцу Толстому были цыгане (и не ему одному – брат Сергей женился на цыганке). И не случайно. Не в Москву, не в Петербург, а в Тулу ездили слушать «цыганерство», как в то время говорили. Цыганские хоры Тульской губернии изумительно исполняли старинные цыганские песни и романсы. Наслушался этой музыки и Лев Толстой, причем на всю жизнь (см. «Живой труп»).

Цыгане пели свои песни «с необыкновенной энергией и неподражаемым искусством», передавал он позднее свои впечатления в рассказе «Святочная ночь». В дневниковой записи от 10 августа 1851 года Толстой отмечал: «Кто водился с цыганами, тот не может не иметь привычки напевать цыганские песни, дурно ли, хорошо ли, но всегда это доставляет удовольствие», посему и рояль в квартире в Сивцевом Вражке был как нельзя кстати.

По его мнению, цыганская музыка являлась «у нас в России единственным переходом от музыки народной к музыке ученой», так как «корень ее народный». Не скрывая, что в нем живет «любовь к этой оригинальной, но народной музыке», доставляющей ему «столько наслаждения», Толстой и решается посвятить ей свою первую повесть.

Что и говорить, цель была поставлена благородная. Только вот как достичь ее, если все свободное время уходит на другое – решение уже заявленных не менее важных первостепенных задач – выгодно жениться, выиграть в карты (и побольше), выгодно устроиться на службу. В отличие от содержания будущей повести, здесь Толстой более откровенен. Интересно, что он устанавливает для себя следующие правила поведения в московском свете: «Быть сколь можно холоднее и никакого впечатления не выказывать», «стараться владеть всегда разговором», «стараться самому начинать и самому кончать разговор», «на бале приглашать танцовать дам самых важных», «ни малейшей неприятности или колкости не пропускать никому, не отплативши вдвое».

А повесть… Почти каждый день Лев Николаевич садится за стол в своем кабинете в Сивцевом Вражке и заставляет себя приняться-таки, наконец, за сочинение. 11 декабря он отмечает в дневнике – «писать конспект повести», затем, практически ежедневно, повторяет одно и то же – «заняться сочинением повести», «заняться писанием», «писать повесть», «писать и писать».

Пытка творчеством продолжается почти три недели, пока 29 декабря в дневнике не появляется безжалостный по отношению к самому себе приговор: «Живу совершенно скотски, хотя и не совсем беспутно. Занятия свои почти все оставил и духом очень упал». На этом литературное поприще будущего писателя в 1850 году закончилось.

Лишь 18 января следующего 1851 года Толстой берет себя в руки и обещает себе начать писать новое произведение. Его дневниковая фраза «Писать историю м. д» толкуется одними толстоведами как «история минувшего дня», а другими – «история моего детства». Возможно, что Лев Николаевич подразумевал «рассказать задушевную сторону жизни одного дня», чего ему «давно хотелось», как отмечал он в начатом только 25 марта 1851 года наброске к автобиографическому рассказу «История вчерашнего дня», и являющемся попыткой воплотить выраженный в дневниковой записи замысел.

А между тем, Толстой по-прежнему отдавался светским забавам. Он пропадает на обедах и вечеринках, влюбляется, увлекается, с успехом изображает майского жука на костюмированном балу на масленой неделе. Очередное творческое похмелье наступает 28 февраля: «Много пропустил я времени. Сначала завлекся удовольствиями светскими, потом опять стало в душе пусто».

Пустоту заполняет он чтением. Выбор его падает на роман Дмитрия Бегичева «Семейство Холмских. Некоторые черты нравов и образа жизни, семейной и одинокой, русских дворян». Роман этот, вышедший еще в 1832 году, снискал в свое время популярность. В нем живут герои с так хорошо знакомыми нам фамилиями: Чацкий, Фамусов, Молчалин, Хлестова, Скалозуб (автор романа был дружен с Грибоедовым). Вероятно, Толстой нашел в книге столь знакомую ему картину жизни русских поместных дворян.

Прочитав роман, он решается вести отчет своим слабостям: «Нахожу для дневника, кроме определения будущих действий, полезную цель – отчет каждого дня с точки зрения тех слабостей, от которых хочешь исправиться», – отмечает Толстой 7 марта.

И началось. Если раньше он не способен был себя взять за горло и «писать, писать, писать», то отныне каждый вечер, возвращаясь в квартиру в Сивцевом Вражке, он скрупулезно переписывает проявленные за целый день слабости. Таковых набралось бы на многочасовую проповедь о грехах и искушениях.

Самый большой свой порок Толстой представляет в виде яркого букета негативных, по его мнению, качеств: высокомерие, честолюбие и тщеславие, проявляющихся в «желании выказать», «ненатуральности», «самохвальстве», «мелочном тщеславии».

То он «на Тверском бульваре хотел выказать»; то он «ездил с желанием выказать», то «ходил пешком с желанием выказать», рассказывал про себя, говорил о своем образе жизни, делал гимнастику все с тем же желанием и т. д.

Обнаружил Толстой у себя и лень (редкое качество для русского человека!). «Ленился выписывать», «ленился написать письмо», «не писал – лень», «встал лениво», «ничего не делал – лень», «гимнастику ленился», «английским языком не занимался от лени», «нежничество» («на гимнастике не сделал одной штуки от того, что больно – нежничество», «до Колымажного двора не дошел пешком – нежничество»). Один раз Толстой даже выявляет у себя «сладострастие». Ну и как же без «обжорства» и вызываемой последним «сонливости»!

И чем больше он писал, тем более оригинальные моральные изъяны находил он у себя. «Вечером, – размышлял Толстой в “Истории вчерашнего дня”, писавшейся 26–28 марта 1851 года, – я лучше молюсь, чем утром. Скорее понимаю, что говорю и даже чувствую. Вечером я не боюсь себя, утром боюсь – много впереди».

И весь этот жестокий самоанализ, длившийся в течение марта 1851 года, прожитого в Сивцевом Вражке, преследовал одну цель – «всестороннее образование и развитие всех способностей».

Толстой решает самообразовываться за счет изменения формы проведения досуга. Он перестает выезжать в свет, мало кого принимает у себя на квартире. Меняются и приоритеты. Выгодно подружиться, жениться и устроиться – все это для него уже не актуально.

В карты он не играет, посвящая время не только умственному (учит английский язык), но и физическому самосовершенствованию – фехтованию, верховой езде и так любимой им гимнастике (как-то он решил с ее помощью стать «первым силачом в мире»). Гимнастикой – фитнесом по-нынешнему – он ездит заниматься в гимнастический зал Якова Пуарэ, где однажды пробует бороться с известным в то время силачом Билье, зал Пуарэ (или Пуаре) находился «против Сундуновских бань в доме кн. Касаткина». А еще Толстой по-прежнему много читает. И к концу марта, кажется, что в Москве его уже ничего не удерживает.

А накопившееся раздражение условиями московской жизни Толстой выплескивает на страницах «Истории вчерашнего дня»: «Особенно надоедают мне обои и картины, потому что они имеют претензию на разнообразие, а стоит посмотреть на них два дня, они хуже белой стены».

1 апреля 1851 года на Пасху Толстой уезжает в Ясную Поляну, чтобы отметить светлый праздник в кругу родных. Вновь в Москву он приехал лишь через месяц, 29 апреля, вместе с братом Николаем, содержательно проведя здесь несколько дней. 1 мая Толстой успел побывать на гулянье в Сокольниках, где насладился обществом цыганского табора. Зашли братья и в дагерротипию Мазера, где снялись вдвоем.

И если свой прежний период жизни в Москве 1848–1849 годов он оценивает негативно, то, описывая эти месяцы, Толстой разрешает себе повысить собственную самооценку: «Последнее время, проведенное мною в Москве, интересно тем направлением и презрением к обществу и беспрестанной борьбой внутренней». Запись эта сделана уже после отъезда из Москвы (произошедшего 2 мая), по пути на Кавказ. Можно только позавидовать той самокритичности и безжалостности к самому себе, проявленной будущим классиком в период жизни в Москве в Сивцевом Вражке.

И не потому ли о переулке этом Толстой вспомнил в эпилоге романа «Война и мир», когда Николай Ростов, «…несмотря на нежелание оставаться в Москве в кругу людей, знавших его прежде, несмотря на свое отвращение к статской службе, он взял в Москве место по статской части и, сняв любимый им мундир, поселился с матерью и Соней на маленькой квартире на Сивцевом Вражке».

Встречается переулок в романе «Война и мир» и в сцене приезда Пьера Безухова в Москву: «В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал – проехав по городу – эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, увидал эту площадь Кремлевскую с незаезженным снегом, этих извозчиков, эти лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша, доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и московский Английский клуб – он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате».

Глава 3. «На бал к Закревским…»

Тверская ул., 13

За свою долгую жизнь Лев Николаевич не раз был гостем в доме московского генерал-губернатора на Тверской улице, причем по разным причинам.[5] Можно сказать, что само это здание олицетворяет собою противоречивые отношения между писателем и московской властью, которая, будучи не всегда расположенной к классику мировой литературы, побаивалась его. Нынешний вид здания значительно отличается от того, каким видел его Лев Толстой – настолько значительно оно перестроено с 1782 года, когда первый (по счету) московский главнокомандующий граф Захар Григорьевич Чернышев решил возвести на Тверской улице вместо старых, видавших виды палат, свой личный дворец. Трехэтажный особняк должен был стоять на высоком цоколе, выделяясь среди близлежащих невысоких построек своими внушительными размерами, монументальностью и строгой простотой главного фасада. Фасад был полностью лишен выступающего колонного портика и декоративных элементов, если не считать портала, подчеркивающего центральный въезд во двор.

На плане здание напоминало букву П – главный дом дополнялся двумя полукруглыми жилыми флигелями, выходившими во двор. Известный «Альбом партикулярных строений» Москвы приоткрывает нам тайну авторства всей усадьбы Чернышева: «Оное все строение построено и проектировано архитектором Матвеем Казаковым, кроме главного дома, который строен им же, а кем проектирован, неизвестно». Фасад дома по центру был отмечен въездной аркой. Поднимавшиеся по трехмаршевой лестнице посетители попадали в Парадные сени, затем в Первую и Большую Столовые, Танцевальную залу, «Китайскую» гостиную, анфилада комнат заканчивалась личными покоями самого главнокомандующего.

В те годы происходила разборка стен Белого города, которые велено было снести еще при Елизавете Петровне. Оставшиеся от стен камни использовали для строительства дома Чернышева, а точнее усадьбы. За главным домом, выкрашенным в желтые и белые тона, скрывались многочисленные служебные постройки: «особливый домик с клюшничьей, молошней, скотной, птичником и коровником; конюшенный двор с амбаром, погребом, сараем для парадных карет, конюшней на двадцать восемь стойлов; третий двор – с кучерской, двумя прачечными, хлебной и квасной; на заднем дворе – двухэтажный флигель с девятью комнатами». Но пожить в своих покоях Чернышев не успел, скончавшись в 1784 году. Вскоре после его смерти казна выкупает особняк у вдовы графа Анны Родионовны Чернышевой за 200000 рублей, и отныне дом навсегда принадлежит государству в качестве резиденции московской исполнительной власти. Он так и упоминается в официальных бумагах: «Тверской казенный дом, занимаемый московским генерал-губернатором».

Изменение статуса дома – превращение его из частного владения в государственную собственность – потребовало его перестройки в целях дальнейшего увеличения и без того внушительных размеров. Московский главнокомандующий в 1790–1795 годах князь А.А. Прозоровский сообщал императрице в 1790 году: «В Тверском главнокомандующего доме. Оной разобран, как в полах, так и в потолках, и две стенки каменные подводят. Одну начали бутить, а для другой роют ров, но до материка не дошли и работы еще много весьма». Дом превратился во дворец, о размерах которого говорит хотя бы такой факт: для его отопления требовалось более шестисот пятидесяти саженей дров в год, сгоравших в пятидесяти двух русских печах и ста восьмидесяти двух голландских печах, а также четырех каминах. С тех пор почти при каждом новом генерал-губернаторе Москвы (а должность эта меняла свое название) дом в той или иной степени перестраивался.

Последнюю значительную перестройку здание пережило после войны 1941–1945 годов, когда главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин вместе со своими коллегами М. Посохиным, Н. Молоковым и М. Благолеповым решился перестроить здание так, как надо Моссовету и его председателю. Дом надстроили двумя этажами, была осуществлена его перепланировка, поменялся и внешний вид. Плоский пилястровый портик был заменен восьмиколонным портиком, поднятым на мощные пилоны. Выходящий на улицу фасад был декорирован скульптурными барельефами по проекту скульптора Н. Томского. Интерьеры реставрировались по проекту архитекторов Г. Вульфсона и А. Шерстневой, живопись на плафонах – под руководством А. Корина. Добавилась и высокая фигурная решетка по границе улицы. В таком виде здание просуществовало до середины 1990-х годов, когда началась его новая перестройка. Интерьерам попытались вернуть их прежний, еще Матвеем Казаковым задуманный облик, изюминкой которого была знаменитая галерея залов…

Визиты молодого Льва Николаевича в этот дом отражены в его дневнике как поездки к Закревским на балы. «Поеду к графу Закревскому», – сообщал Толстой Ергольской 9 декабря 1850 года. Прошло более двух недель и 26 декабря он вновь направился «к Закревским». 17 января 1851 года Толстой отмечает среди прочих важных задач на день: «Написать в деревню, чтобы выслали скорее 150 р. серебром… Узнать о приглашениях на бал Закревских, заказать новый фрак. Перед балом много думать и писать… Заложить часы». Ну как же без фрака на бал! Тут даже и часы можно заложить – дороговато обходились ему светские развлечения, среди которых балы занимали первостепенное место. Впрочем, не только развлечения: балы были необходимостью в сложной системе взаимоотношений аристократического общества, что сполна отразил в своем творчестве Толстой – в романах «Война и мир» и «Анна Каренина» (а один из самых известных рассказов писателя носит название «После бала»).

Без балов вхождение в свет было невозможным, а именно в этот период своей жизни Лев Николаевич «является» у Закревских, ибо выше, чем дом генерал-губернатора в Москве круга нет. Вспомним, что петербургский высший круг, в котором вращалась Анна Каренина и где «все знают друг друга, даже ездят друг к другу», подразделялся Толстым, по крайней мере, на три категории, три меньших круга: один – официальный – состоял из сослуживцев и подчиненных ее мужа Алексея Каренина. Отношение к членам этого круга перевоплотилось у Анны от «почти набожного уважения» до состояния накоротке, состояния уездного города, где все друг друга знают, вплоть до того, «у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу». Это был в основном круг «правительственных, мужских интересов». Второй кружок составляли в немалой степени женщины – старые, некрасивые и набожные (как графиня Лидия Ивановна), а еще умные мужчины. Все они причисляли себя к «совести петербургского общества». Анна прошла и этот скучный и притворный круг, разочаровавшись в нем. И лишь третий круг остался ей приятен после той московской поездки, где она столкнулась с Вронским. Это и был настоящий высший свет со связями, «свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же». В романе высший свет Петербурга олицетворяла княгиня Бетси Тверская, в доме которой на Большой Морской обсуждались важнейшие житейские вопросы, вплоть до цвета соуса на обеде. А соус этот стоил ни много ни мало тысячу рублей.

В Москве же дом Закревского совмещал в себе и первое, и второе, и третье подразделение высшего круга, за неимением всего остального, сконцентрировавшегося в столице. Здесь сосредотачивались правительственные интересы, совесть московского общества (как ее понимал генерал-губернатор), наконец, петербургские связи, коими можно было заручиться в Москве. И если даже у Анны Карениной не хватало средств, чтобы сразу войти в высший свет, при том, что ее супруг был человеком далеко не бедным, то что говорить о молодом Льве, закладывающим часы.

23 марта 1851 года Лев Николаевич в дневнике упрекает себя: «Встал в 8½. Читал и писал, не поправил писанья. Обман себя. Гимнастику ленился… С Волконским обедал и много рассказывал про себя, желание выказать. Вечером читал без системы, необдуманность. В концерте не подошел к Закревской – трусость». На этот раз речь идет уже о его двоюродной тетке Аграфене Федоровне (дочери Федора Андреевича Толстого и Степаниды Алексеевны Дурасовой). Она была супругой московского генерал-губернатора Арсения Андреевича Закревского. Их женитьбе способствовал сам государь Александр Павлович, высоко ценивший своего вельможу. Царь и подобрал Закревскому богатую, вдвое его моложе невесту, обладательницу большого состояния. Саму графиню не спросили – хотела бы она стать женой Закревского. В отношениях с мужчинами она придерживалась весьма вольного поведения и не изменила его после бракосочетания в 1818 году. До замужества число поклонников ее было велико, а после – стало еще больше, потому как женщина она была прелестная во всех отношениях, по образу жизни сравнимая с дамами полусвета.

В тот период, когда Толстой стал бывать у Закревских, тетке его было уже за пятьдесят, но она еще сохраняла остатки былой красоты, воспетой когда-то на поэтической ниве. О ней вообще нужно писать отдельную книгу. Аграфене благоволили не только императоры, но и поэты – Александр Пушкин, Петр Вяземский, Евгений Баратынский. Пушкин посвящал ей стихотворения, в одном из которых описал ее так:

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

Мужу «беззаконная комета» по имени Аграфена изменяла открыто, он же смотрел на это сквозь пальцы, не имея сил приструнить свою молодую жену: «Человек непреклонной воли и железного характера, грозный граф, перед которым все трепетало, пасовал пред натиском своих домашних и являлся беспомощно слабым пред капризами своей любимой, доброй, но причудливой жены, гр. Аграфены Федоровны, причинявшей ему немало огорчений, как человеку и супругу», – отмечал один из современников. А уж когда мужа в 1848 году назначили в Москву, вот где Аграфена развернулась, дав богатую пищу для сплетен и анекдотов. Более того, в большей части источников Арсений Андреевич в именных указателях и ссылках именуется как «муж А.Ф. Закревской» (взять хотя бы «Дон Жуанский список Пушкина»). Именно через свою жену Закревский, если можно так выразиться, и породнился с великим русским поэтом.

Пушкин не раз бывал в гостях в петербургском доме Закревских, в бытность его службы в столице, во второй половине 1820-х – начале 1830-х годов. И приводило его туда отнюдь не желание познакомиться поближе с Арсением Закревским, хотя к его помощи он планировал прибегнуть. Например, в письмах от 20 июня и 28 июля 1831 года Павел Нащокин и Федор Глинка просили Пушкина справиться «у самого» З. о наградах врачу Ф.Д. Шнейдеру и похлопотать об улучшении служебного положения Ф.Н. Глинки. Друзья Пушкина справедливо рассчитывали, что Пушкин, пользуясь близостью с женой Закревского, служившего тогда уже министром внутренних дел империи, имеет влияние и на сиятельного мужа. Поэт любил рассказывать о своих сердечных победах друзьям. В частности, Вяземский писал жене, как в мае 1828 года на одном из петербургских балов Александр Сергеевич «отбил» у него Аграфену Закревскую. О влюбленности Пушкина в Закревскую писала и А.А. Оленина в своем дневнике от 11 августа. Известно и о встречах Пушкина и Закревской в сентябре 1828 года.

А 15 октября 1828 года Вяземский докладывал Александру Тургеневу, как Пушкин «целое лето кружился в вихре петербургской жизни» и воспевал Закревскую. Слово «воспевал» надо понимать буквально – поэт посвятил ей стихотворения 1828 года: «Портрет» (мы его уже процитировали), «Наперсник» («Твоих признаний, жалоб нежных»), «Счастлив, кто избран своенравно». Существует предположение, что Закревская явилась прототипом Зинаиды Вольской в отрывке «Гости съезжались на дачу» (1828), а также, что именно к ней обращено стихотворение «Когда твои младые лета» (1829). Отношения Пушкина и Закревской прерывались в тот период, когда Аграфена Федоровна вместе с мужем выезжала в Финляндию, куда его назначили генерал-губернатором. Но и там она не скучала – частым гостем у Закревских в их доме в Хельсинки стал Баратынский, которого Арсений Андреевич спас от более суровой участи, на которую он был обречен. Вокруг Аграфены помимо Евгения Абрамовича вился рой поклонников, в том числе адъютанты Закревского Н.П. Путята, А.А. Муханов, а также барон Карл Густав Маннергейм, прадед маршала. Какая интересная, согласитесь, связь времен и литераторов, благодаря всего лишь одной женщине!

Лев Николаевич пишет, что струсил, не подойдя к Закревской. А ей страх и свойство стыда были чужды, как и ее дочери Лидии, унаследовавшей от матери не только гены, но и образ поведения: «У графини Закревской без ведома графа делаются вечера: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело. Так, на одном вечере молодая графиня Нессельроде досталась молодому Муханову. Он, хотя и в потемках, узнал ее и желал на другой день сделать с нею то же, но она дала ему пощечину», – писал Дубельт. Графиня Нессельроде – это и есть дочь Закревских, неудачно вышедшая замуж. Льву Николаевичу она приходилась троюродной сестрой. С мужем Лидия прожила не долго, молодые разъехались. Неудивительно: фамилию можно поменять, но натуру-то не исправишь.

Отношение к самому Арсению Андреевичу Толстой выразил в черновой редакции «Казаков» в 1858 году. Про одного из персонажей повести он пишет: «Ум давно уже объяснил ему, что генерал-губернатор есть идиот, а он все-таки изо всех сил желает, чтобы его рука была пожата рукою генерал-губернатора. Ум доказал, что свет есть уродство, а он с трепетом, волнением входит на бал и ждет, ждет чего-то волшебно-счастливого от этого ужасного света». Фамилию генерал-губернатора-идиота читаем на полях черновика: «Он учился презирать Закрев[ского]».

Почему, собственно, идиот? Слово это не такое частое в лексиконе писателя. Можно даже сказать, что «идиотами» он не разбрасывался по пустякам ни в литературных произведениях, ни тем более в письмах. Даже его супруга Софья Андреевна в своем дневнике за 1901–1910 годы и та слово «идиот» употребляет почти десять раз и все по отношению к одному человеку – Черткову. Сам же Толстой скуп на «идиотов», вероятно, по той причине, что изучил этот вопрос с научной точки зрения – в феврале 1860 года он читает в оригинале статью французского археолога и психолога Альфреда Мори «Вырождение человеческого рода. Начала и следствия идиотизма и кретинизма».

Лев Николаевич стал живо интересоваться природой идиотизма после поездки за границу в 1857 году, когда в Швейцарии ему повстречалось немало кретинов – умственно отсталых жителей горных районов, отличающихся наличием зоба (результат недостатка йода в организме). Однажды он даже наткнулся на кретина-дровосека. Но кретинов Толстой разглядел не только с зобом, в июле 1857 года он описал свои впечатления после полного проигрыша в рулетку в Баден-Бадене: «Пошел домой, француз не давал спать до 3. Болтал и про свои политические планы, и про поэзию, и про любовь. Что за ужас. Я бы лучше желал быть без носа, вонючим, зобастым, самым страшным кретином, отвратительнейшим уродом, чем таким моральным уродом». Столь убийственная характеристика относится к соседу-банкиру из Парижа, также приехавшему играть в рулетку.

Таким образом, идиотизм Закревского рассматривается с точки зрения морального уродства не только его самого, но того «ужасного света», в который еще так недавно стремился попасть и Лев Николаевич, и герой его «Казаков». Закревский был центром этого уродства, хотя кретином его не назовешь. Арсений Андреевич к моменту своего назначения в Москву успел изрядно послужить Отечеству, за что еще в 1830 году удостоился графского достоинства (пусть и Великого княжества Финляндского), достигнув таких высот, что и не снились его захудалого происхождения предкам, что отметил Денис Давыдов: «Ты из наших братьев, перешедших на диван с пука соломы».

В прошлом храбрый боевой офицер, затем адъютант Барклая де Толли, руководитель военной разведки и контрразведки, участник Бородинского сражения и взятия Парижа, генерал-губернатор в Финляндии, министр внутренних дел империи. Но в борьбе с холерой 1830 года он переборщил и был отправлен в отставку в 1831 году. Семнадцать лет занимался устройством богатых имений своей жены Аграфены. И когда о нем все позабыли, государь вернул его из небытия. Закревский, по мысли Николая I, должен был привести в чувство вечно недовольную Москву, которую распустил своей мягкостью прежний градоначальник, князь А.Г. Щербатов. Государь Николай Павлович дал Закревскому карт-бланш, причем и в прямом, и в переносном смысле: «Меня обвиняют в суровости и несправедливости по управлению Москвою, но никто не знает инструкции, которую мне дал император Николай, видевший во всем признаки революции. Он снабдил меня бланками, которые я возвратил в целости. Такое было тогда время и воля императора, и суровым быть мне, по виду, было необходимо», – вспоминал сам Закревский.

Новый московский градоначальник был из той породы людей, энтузиазм и рвение которых по выполнению возложенных на них обязанностей по своему напору превосходят силу вышестоящих указаний. Его не нужно было специально подгонять и провоцировать на активные действия. Он и сам мог дать фору любому начальнику. Как только не оценивали его. Нет, наверное, таких отрицательных эпитетов, которыми не наградили Закревского москвичи. Идиот – это еще слабо сказано. Деспот, самодур, Арсеник 1, Чурбан паша и т. д. Как не вспомнить и об остроте князя А.С. Меншикова, пошутившего в присутствии царя, что Москва после назначения Закревского находится теперь «в досадном положении» и по праву может называться «великомученицей». Мучал Москву, естественно, Закревский.

Лев Николаевич мог бы подписаться под словами своего «любезного друга» Бориса Чичерина, писавшего, что 3акревский «явился в Москву настоящим типом николаевского генерала, олицетворением всей наглости грубой, невежественной и ничем не сдержанной власти. Он хотел, чтобы все перед ним трепетало, и если дворянству он оказывал некоторое уважение, то с купцами он обращался совершенно как с лакеями. Когда нужны были пожертвования, он призывал, приказывал, и все должно было беспрекословно исполняться». Подобно городничему из гоголевского «Ревизора», Закревский относился к купеческому сословию с особым подозрением. Немало натерпелись от него торговые люди. А вот и мнение яркого представителя купеческого сословия, имевшего большой зуб на градоначальника. Купец Н. Найденов писал: «Закревский был тип какого-то азиатского хана или китайского наместника. Самодурству и властолюбию его не было меры, он не терпел, если кто-либо ссылался на закон, с которым не согласовывались его распоряжения. “Я – закон”, – говорил он в подобных случаях». Как было не возмущаться, ведь Закревский не уговаривал купцов жертвовать деньги, а заставлял это делать в приказном порядке.

Богатый московский купец Николай Петрович Вешняков вспоминал, что поскольку «Закревский инстанциям не придавал никакого значения, то стоило принести ему жалобу, как он весьма охотно принимал на себя роль судьи. В таких случаях к обвиняемому посылался казак верхом со словесным приказанием явиться к генерал-губернатору». Причем человеку не объявляли причину, послужившую поводом для вызова. В этом был весь смысл тактики Закревского – запугать человека заранее, «подготовить» его. Закревский принимал не сразу, а выдерживал вызванного в своей приемной на Тверской битый час. Вот так и маялись люди. А уже затем отчаявшегося в неведении и ожидании человека запускали к генерал-губернатору, объявлявшему несчастному свой приговор. «Хорошо было еще, – свидетельствует Вишняков, – если, проморивши в приемной целый день, Закревский ограничится выговором, хотя бы с упоминанием о родителях, и выгонит вон, но могло быть и хуже: Тверской частный дом находится прямо против генерал-губернаторского, и можно было получить там даровую квартиру. Можно было получить и командировку на неопределенное время куда-нибудь в Нижний Новгород или Вологду».

Уже в самом начале своего градоуправления Закревский продемонстрировал личное отношение к торговому сословию, «попросив», чтобы Московское купеческое общество пожертвовало дюжину троек с лошадями и телегами проходящим через Москву полкам. Купцы немедля исполнили «просьбу». Не замечать пожеланий генерал-губернатора было опасно. В этом случае Закревский обычно вызывал к себе городского голову и отчитывал его в нелестных выражениях за «невнимательность». Городского голову купца Кирьякова он прилюдно обозвал дураком за отсутствие рвения в пожертвованиях, в итоге тот вынужден был подать в отставку. Чтобы нагнать страху на купцов хватило всего лишь одного случая, когда некий купец, вызванный к Закревскому, отдал Богу душу от страха, еще не доехав до Тверской, в экипаже. Боялись Арсения Андреевича пуще холеры, опасались упоминать его всуе, даже при прислуге, чтобы не донесла. В каждом топоте копыт мерещилась слабонервным купцам зловещая тень казака с «приглашением» прибыть к генерал-губернатору на Тверскую.

Это ведь про него, про Закревского бытует легенда, связанная с происхождением булки с изюмом. Дескать, утром, собираясь откушать «кофий» с калачом, Арсений Александрович надкусил хлебобулочное изделие, обнаружив внутри таракана: «А подать сюда этого-разэтакого булочника!». И через пять минут Дмитрий Филиппов предстал пред светлыми генеральскими очами, благо, что идти не далеко, булочная рядом, на Тверской. Сметливый Филиппов быстро догадался, как ответить, мол, «изюм это, Ваше превосходительство!» – «Тогда ешь!». Он и съел, и добавки попросил. А на завтра в филипповской булочной уже вовсю торговали булкой «по-закревски», т. е. с изюмом. В романе «Анна Каренина» главная героиня едет по Тверской и замечает: «Филиппов, калачи. Говорят, что они возят тесто в Петербург. Вода московская так хороша». Увидев вывеску с фамилией Филиппова, Анна сразу и справедливо соотносит ее с главным продуктом его пекарни. А вода, кстати, мытищинская, и тоже очень вкусная. «Пойти к Филиппову», – так говорили москвичи XIX и даже первой половины XX веков.

«Дамы ездят по домам, купцов берут за бороды, подчиненным приказывают жертвовать», – писал современник. Среди дам была и супруга генерал-губернатора Аграфена Закревская, разъезжавшая по богатым домам как глава Благотворительного комитета по сбору пожертвований на Крымскую войну, начавшуюся в 1853 году. Купцы не очень-то спешили открывать мошну. Апофеозом компании по сбору «добровольных пожертвований» стал вызов зажиточной купеческой общественности в особняк генерал-губернатора на Тверскую. Канцелярия Закревского была полна приехавшими в тревожном ожидании богатеями. Наконец один из губернаторских чиновников достал толстую папку и, открыв ее, стал выкликивать купцов. Спрашивая фамилию, он глядел потом в папку, будто сверяясь со своим списком, и провозглашал сумму, которую данный купец обязан был пожертвовать. Далее все зависело от находчивости и храбрости купца. Кто понаглее, пробовал торговаться – кому же охота отдавать свои же денежки, пусть и на войну. Недаром гласит русская пословица: «Кому война, а кому мать родна!». Ну а те, кому не удавалось скостить сумму, уходили от губернатора, тяжело вздыхая, с опущенной головой. Зато потом они получали благодарность за проявленное усердие – бумагу, которую надо было «хранить, вместе с прочими, в устроенным для высочайшей грамоты ковчеге».

Уже в ноябре 1853 года в Москве объявили первый рекрутский набор, установивший следующую меру – в армию забирали по десять человек с каждой тысячи крепостных крестьян, ремесленников, рабочих… Всего Закревский должен был поставить под ружье почти тринадцать с половиной тысяч человек, что было больше на 4 % всего трудоспособного населения губернии. Естественно, что при таком подходе находилось немало и тех, кто пытался всеми силами избежать призыва. У кого были деньги – откупался, иные дезертировали. Тех же крепостных, кто добровольно (не будучи призванным) хотел служить и являлся с этой просьбой к Закревскому, граф нередко отправлял обратно к барину.

«Я убеждаюсь, что у нас нет не только ни одного таланта, но ни одного ума. Люди, стоящие теперь впереди и на виду, это идиоты и нечестные люди», – писал Толстой Боткину 4 января 1858 года. Похоже, что Арсению Андреевичу было невдомек, что крепостное право настолько изжило себя, что стало причиной отставания уже не в сельском хозяйстве, а и в деле обороноспособности страны. Он по-прежнему считал, что все дело решает политическая благонадежность и преданность чиновников. Даже в прошлую большую войну 1812 года дела по мобилизации московского населения обстояли лучше. Лишь 12 февраля 1855 года был избран начальник Московского дворянского ополчения генерал А.П. Ермолов (но Николай назначил графа С.Г. Строганова). И пока войска рядились, да собирались, пока шли, война уже закончилась и, к сожалению, не очень выгодным для России миром, лишившим ее права иметь военный флот на Черном море.

По сути, это был плачевный результат всего николаевского царствования, опиравшегося на крепостное право, Третье отделение с его агентами, а еще на таких столпов, как граф Закревский, не сумевший толком даже собрать ополчение. Но позорный мир пришлось заключать уже не Николаю I, скончавшемуся в 1855 году, а его сыну Александру II. Но вот что занимает – если успехами в подготовке к новой войне Москва не могла похвастаться, то пышностью празднования прошлых побед Закревский поразил многих. Особенно запомнилось москвичам празднование сороковой годовщины освобождения Москвы от французов. Шестидесятидевятилетний ветеран Отечественной войны, Закревский не мог пройти мимо этой даты. В 1852 году он пригласил к себе в особняк на Тверской на торжественный банкет более тысячи участников войны: «11-го октября минуло 40 лет, как Наполеон оставил Москву. В этот день граф Закревский собрал у себя уцелевших участников войны 1812 года. Их оказалось в Москве: 298 генералов, штаб– и обер-офицеров и 719 унтер-офицеров и рядовых, всего 1017 человек». Торжественные речи и шампанское лились рекою, застолье длилось до рассвета. А в самый разгар Крымской войны, в период обороны Севастополя, Закревский дал бал в честь столетия Московского университета (он приказал каждый день собирать студентов на построение и шагистику).

А через несколько лет в Москве торжественно встретили и самих отважных героев обороны Севастополя – отважных офицеров и моряков принимали в Первопрестольной в феврале 1856 года. Но то, как это делалось, Толстому не понравилось. В «Декабристах» он зло иронизирует: «Это было недавно, в царствование Александра II, в наше время – время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России и т. д. и т. д.; в то время, когда победоносное русское войско возвращалось из сданного неприятелю Севастополя, когда вся Россия торжествовала уничтожение черноморского флота и белокаменная Москва встречала и поздравляла с этим счастливым событием остатки экипажей этого флота, подносила им добрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль и кланялась в ноги; … когда во всех городах задавали с речами обеды севастопольским героям и им же, с оторванными руками и ногами, подавали трынки, встречая их на мостах и дорогах».

Действительно, так и было. 18 февраля 1856 года у Серпуховских ворот Москвы морякам поднесли небывалого размера хлеб-соль на огромном серебряном блюде, поили водкой. Щедро отметило встречу московское купечество во главе с Василием Кокоревым, еще и поклонившимся гостям-орденоносцам в ноги. Десять дней Москва праздновала прибытие участников обороны Севастополя народными гуляньями, обедами, балами, маскарадами. С отвращением Лев Николаевич прочитал верноподданическую статью Погодина «Московские празднества в честь севастопольских моряков», где особо подчеркивалась «искренняя неограниченная преданность к государю и его детям» и проводилась параллель между древнерусскими праздниками, на которых «князья, бояре, духовенство, купцы, простолюдины сидели за одним столом без всякого различия». Хорошо еще, что рядом с Толстым не было в момент чтения статьи ее автора: «Погодина с наслаждением прибил бы по щекам. Подлая лесть, приправленная славянофильством. Новая штучка», – записал он в дневнике 13 мая 1856 года.

А Закревский, высоко оценивший встречу, продолжал (считая необходимостью) совать свой губернаторский нос повсюду, даже в семейные дела горожан. Современник писал: «Он нагонял такой страх на москвичей, что никто не смел пикнуть даже и тогда, когда он ввязывался в такие обстоятельства семейной жизни, до которых ему не было никакого дела и на которые закон вовсе не давал ему никакого права». Если, например, Закревскому жена жаловалась на беспутного мужа-купца, то он требовал от купеческого сословия немедленно исключить его из своих рядов. Но купеческое общество не могло выполнить желание его сиятельства, поскольку не имело прав исключать купцов второй гильдии. А когда муж жаловался на жену, то Закревский, наоборот, обращался в купеческое общество с предложением наказать жену, хотя таких полномочий общество не имело.

Так, однажды, осерчал Закревский на либерального литератора Николая Филипповича Павлова, в начале 1850-х годов сочинившего на него острую эпиграмму, быстро ставшую популярной в Москве. И когда появилась возможность Павлова урезонить, Арсений Андреевич не преминул этим воспользоваться. Зная, как Закревский любит решать внутрисемейные дела, жена литератора поэтесса Каролина Павлова и его тесть (известный врач Карл Яниш) обратились к графу с жалобой на него. Дескать, Павлов своей неудержимой страстью к карточной игре совсем разорил семью, да к тому же содержит на деньги супруги многочисленных любовниц. Несчастного Павлова арестовали и привели к Закревскому, который его лично допрашивал. Но этим дело не кончилось. Закревский велел провести у арестованного тщательный обыск, в результате которого в доме Павлова обнаружились антиправительственные рукописи, письма Белинского и еще «кой-какие стихи». Были все основания передать дело в Третье отделение, что Закревский немедля и сделал. Следствие велось чрезвычайно строго. Суровым был приговор – за картежную игру и хранение запрещенных цензурой книг Павлова со службы уволить (он был смотрителем 3-го московского уездного училища) и сослать в Пермь под строжайший надзор, что и случилось в апреле 1853 года. И хотя, благодаря заступничеству друзей, к концу года Павлова простили и вернули в Москву, приехал он надломленным и одиноким. Вот что значит – писать сатиру на Закревского… С другой стороны, Павлову повезло – ведь Закревский мог вписать его имя в тот самый пустой бланк, данный ему государем. И тогда литератор мог отправиться в Сибирь надолго, если не навсегда.

История эта была хорошо знакома Толстому, как и сам Павлов, послуживший прототипом Пахтина – героя романа «Декабристы». А 28 декабря 1857 года они вместе принимали участие в торжественном обеде по случаю опубликования рескрипта от 20 ноября о грядущей отмене крепостного права (среди прочих ста восьмидесяти участников). Обед, устроенный по предложению редактора «Русского вестника» Каткова и профессора Петербургского университета К.Д. Кавелина, состоялся в Купеческом собрании на Малой Дмитровке (ныне театр Ленком), о чем в тот же день Лев Николаевич написал: «Обед на кончике; речи пошлые все, исключая Павловской». На кончике – это значит, что Толстой опоздал к началу пиршества, главным событием на котором были не угощения, а произносимые речи. Но Павлова он услышал, в том числе и трактовку крепостного права как отжившего «свой исторический век», основанного на «неправде и лжи». «Россия призвана на подвиг правды и добра», – сказал Павлов, добавив, что «новым духом веет, новое время настало» и «легче становится совести христианина, как-то благороднее бьются сердца и смелее смотрится на божий мир». Ничего нового, в общем-то, он не сказал, но похвалу Толстого заслужил – за попытку рассмотреть крепостное право с христианских позиций. Выступали на обеде и многие другие – Станкевич, Катков, Погодин, поздравивший – с его крепостным происхождением – «православного русского мужичка» «с наступающим для него новым годом», т. е. долгожданной отменой рабства в России. Погодин понадеялся, что все пройдет «к общему удовольствию, спокойно, мирно, согласно, благополучно».

Но была одна речь, которая удостоилась отдельного упоминания в дневнике 5 января 1858 года за ее «необъяснимое [т. е. не передаваемое словами] впечатление омерзения». Кто же произвел на Льва Николаевича столь жуткое впечатление? Быть может, закоренелый крепостник Закревский, сидевший в обеденном президиуме? Совсем нет. В поле зрения Толстого попал богатей всея Руси и семикратный миллионер, неофициальный министр финансов и откупщик Василий Кокорев, вдобавок, тесно общавшийся со славянофилами. Тот самый, что вызвал раздражение Толстого, повалившись в ноги перед севастопольцами. Читая его речь сегодня (она была напечатана в журнале спустя несколько дней), трудно уразуметь, что же могло вызвать у Толстого чувство омерзения. Кокорев высказался с еще более радикальных позиций, нежели Павлов, рассказав про «наших братьев крестьян», томящихся «вместе [с нами] уже три века». Затем он пошел дальше, открыв глаза на то, что в Российской империи «царь уповает на народ, народ уповает на царя», найдя в этом отличие от европейских стран. Ну прямо декабрист какой-то. Агитируя за отмену крепостного права, Кокорев объяснил, какую огромную пользу и выгоду принесет это купечеству и развитию торговли, призвав купцов помочь крестьянам и самим выкупить их крестьянские избы и огороды у их хозяев. «При таком только общем действительном сочувствии рост наш будет совершаться правильно в общем росте человечества, и тогда все кривые, дряблые побеги опять срастутся с своим корнем – с народом. От этого срастания мы почерпнем из чистой натуры народа ясность и простоту воззрений», – закончил Кокорев, оставив всем желающим право самим угадать, кого он имел в виду под «дряблыми побегами».

Но что же так возмутило Толстого в радикальной речи Кокорева – отнюдь не ее содержание, а личность оратора, заработавшего свои несметные капиталы на торговле вином, коим он этих самых крестьян и спаивал много лет подряд. Лев Николаевич, вероятно, считал, что такой человек не имеет права говорить от имени общества (как и благодарить севастопольцев от имени всей Москвы), ибо не достоин, даже несмотря на симпатию к славянофилам. Кроме того, Кокорев еще и не аристократ: «Аристократическое чувство много значит. Но главное. Я чувствую себя гражданином, и ежели у нас есть уж власть, то я хочу власть в уважаемых руках», – записывает Толстой в дневнике в эти дни. Он переживает по тому поводу, что нет в Москве «людей, которые бы просто силой добра притягивали бы к себе и примиряли людей в добре, таких нету», жалуется он Боткину от 4 января 1858 года.

Но ведь обед неслучайно был устроен в Купеческом собрании, а не Английском клубе или Благородном собрании в Охотном ряду. И фигура Кокорева – весьма типичная для своего времени, и вряд ли нашлись бы для выступления на этом обеде с программным заявлением более подходящие купцы, заработавшие свои громадные состояния более гуманным, с точки зрения Толстого, образом. Вот потому в его литературном наследии (в неоконченном романе «Декабристы») Кокорев презрительно обозначен как «целовальник», о котором читаем: «Ораторские таланты так быстро развились в народе, что один целовальник везде и при всяком случае писал и печатал и наизусть сказывал на обедах речи, столь сильные, что блюстители порядка должны были вообще принять укротительные меры против красноречия целовальника». Целовальниками называли сидельцев в кабаках в эпоху винных откупов. Упомянут «бывший сиделец кабаков Кокорев» в негативном ключе и в статье 1877 года «О царствовании императора Александра II».

Кокореву так понравилось говорить обличающие речи, что 16 января 1858 года он собрал у себя дома новый обед, о котором также осталась запись в дневнике Толстого, но короткая: «Глупо». Лев Николаевич мог бы написать и более подробно, но он сам на том обеде не присутствовал, ему славянофил Самарин все рассказал. Речи Кокорева вызвали возмущение не только у Толстого, но и у еще одного человека, тоже сочинителя, в определенном смысле. Человек этот также негодовал, слушая и читая призывы Кокорева поскорее выйти «из кривых и темных закоулков» на «открытый путь гражданственности». Это какая-такая гражданственность? Неужели Кокорев, ходивший когда-то в лаптях по темным переулкам, забыл откуда он и кто есть на самом деле? Так вот, чтобы Кокорев опомнился, вновь пришел в чувство глубокой благодарности к государству, допустившему его к кормушке, т. е. винным откупам, в Петербург ушла депеша: «Купец и откупщик Кокорев стремится устраивать западные митинги и вмешивается в дела сословия его не касающиеся. Пусть бы и представлял свои прожекты правительству, но к чему эта гласность, которой он так ищет в России и за границей? Правительству пора понять это и запретить Кокореву вмешиваться не в свои дела, пора его Вам осадить, а будет нужно и посадить».

Невольным единомышленником Льва Николаевича, решившим укротить купца-благодетеля, сравнив его с «осиным гнездом», выступил… Закревский. Его имеет в виду Толстой в приведенном выше отрывке из романа «Декабристы», когда пишет о блюстителях порядка. Кокореву пришлось дать подписку «не дозволять вообще публичных собраний или обедов с произнесением речей о государственном вопросе». То есть обедать можно, но только с вилкой, ножом и с салфетками под рукой, а не с прокламациями. Кроме того, Арсений Андреевич внес его в свой синодик с перечислением вредных и опасных либералов со следующими яркими характеристиками: западник, «демократ» и «возмутитель, желающий беспорядков». Вот когда слово демократ стало ругательным! И все же сослать Кокорева как любого другого купца «за Можай» он не смог: руки коротки! Связи богатейшего откупщика тянулись от тех самых «корней» очень высоко…

Усердие Закревского по затыканию недовольным ртов чуть было не коснулось и молодого Толстого. Как вспоминала М.С. Воейкова, пережившая генерал-губернаторство Закревского, и приятельница Ергольской и Юшковой, привозивших Льва с собой в гости на Малую Дмитровку, где она жила, «когда он у нас бывал, – было весело. Он был так остроумен, так находчив, что в его присутствии делалось весело, легко, и это было потому, что он был очень прямодушен, что думал и считал за правду, – высказывал всегда и притом с такою простотой и меткостью». Воейкова утверждала: «Помню, что уже тогда кто-то из придворных подстрекнули сказать о Толстом государю Александру II. Мой муж Петр Петрович знал об этом через Толстых и на аудиенции у императора сказал: “Ваше величество! Молодой граф Толстой пылкий, увлекающийся, но он не злоумышленник, каким хотят его изобразить”. Александр II, который знал моего мужа и помнил, как наследником обучался верховой езде у Воейкова, когда ездил в его взводе, ответил: “Знаю, знаю… большой талант, а таланту можно простить… даже если бы…, – государь не договорил, что “если бы”, и сказал, – если его увидишь, скажи ему, чтобы он остерегался не меня, а окружающих…”. Правда, что при таком темпераменте, каким обладал молодой граф Толстой, не было нисколько удивительно, что он “попадал”, но, кажется, он-то совершенно искренно мало или вовсе не интересовался и не заботился о том, сколько “грехов” его снесут, куда и кому?». Среди тех самых придворных, настучавших на Толстого и коих царь советовал остерегаться, Воейкова называет Закревского.

Другого литератора-славянофила Хомякова Закревский как-то вызвал к себе, чтобы сообщить ему Высочайшее повеление не только не печатать стихи, но даже не читать их никому. Этот эпизод Петр Бартенев описывает в ироническом ключе: «Ну, а матушке можно?» – поинтересовался Хомяков. «Можно, только с осторожностью», – улыбаясь, сказал Закревский, знавший Хомякова еще с Петербурга, когда тот служил в конной гвардии. Сам же Петр Иванович Бартенев, историк и один из первых пушкинистов, также был удостоен чести побывать на приеме у генерал-губернатора. Как-то раз неожиданно его затребовали к Закревскому, причем, не объясняя причины. Едва только Бартенев вошел к генерал-губернатору, тот стал распекать его по полной программе за отвратительную выходку в Дворянском собрании. И чего только не пришлось Бартеневу выслушать в тот день, жаль, что все это относилось не к нему, а к его однофамильцу. Но сказать об этом Закревскому он не мог – граф даже слова не давал вставить. Лишь в конце обличительной тирады Закревский понял, что слова его звучат не по адресу. Но перед Бартеневым он так и не извинился. А находчивый историк попросил Закревского поведать об Аустерлицком сражении, что тот и сделал с удовольствием, сравнимым с тем, что он испытывал за пять минут до этого, отчитывая Бартенева.

Когда в 1858 году исполнилось десять лет со дня пребывания Закревского на посту генерал-губернатора, его чиновники собрали по подписке капитал, на проценты с которого содержался инвалид в Сокольниках. Но не прошло и года, как Арсений Андреевич был отправлен в отставку. Случилось это 16 апреля 1859 года. К этому времени претензий к Закревскому накопилось немало. Нужен был лишь повод. Основанием для отстранения Закревского стало замужество его дочери, которую он не просто любил больше всех на этой грешной земле, а даже обожал. Бывало, лишь для нее одной устраивал он домашние спектакли и концерты в генерал-губернаторском особняке на Тверской (куда прозревший Толстой уже не стремился). Заботливый отец Закревский удовлетворял все желания дочери и ее растущие с каждым годом потребности. Так вышло и на этот раз. Лидия Арсеньевна Нессельроде решила выйти замуж вторично и это при живом-то муже! Новым избранником Лидии оказался бывший чиновник канцелярии Закревского князь Дмитрий Друцкий-Соколинский. Отец не смел прекословить дочери и сам организовал незаконное венчание, вручив сомневающемуся священнику 1500 рублей и пообещав, в случае чего, отправить его в Сибирь. После венчания молодых Закревский выдал им паспорт для отъезда за границу. Император узнал об этом последним. Участь Закревского была решена. Сам этот случай говорит о том, что для Арсения Андреевича закон был, что дышло.

В Москве, правда, поговаривали и о другой причине отставки Арсеник-паши. Купцы приписывали себе в заслугу падение ненавистного им генерал-губернатора, более десяти лет наводившего на них страх и ужас. Якобы Закревский в привычной для него манере выгнал купцов из Манежа, где должен был состояться обед в честь военных, да еще и с участием молодого императора. Узнав об этом, Александр II и решил задвинуть Арсения Андреевича. Купцы расценили это как проявление защиты и заботы со стороны царя. Так это или нет, но в тот день, когда стало известно об отстранении Закревского от должности, во многих купеческих домах царил праздник. Истинной причиной отставки Закревского было другое, более глубокое обстоятельство. Граф давно уже пересидел свой срок. И суть была не в его возрасте, а во взглядах. Его Россия, которую он, несомненно, любил, отошла в прошлое вместе с императором Николаем I. Крепостник Закревский должен был бы уйти в отставку году этак в 1855-м. Не то, что не хотел думать по-другому – он попросту не мог мыслить иначе. Общая реакция просвещенного населения на увольнение московского генерал-губернатора была однозначной. Ее можно выразить словами Александра Герцена, вынесенными им в название своей статьи в «Колоколе»: «Прощайте, Арсений Андреевич!». Ненавистник Закревского, князь Меншиков выразился более грубо: «В день Георгия Победоносца всегда выгоняют скотину», дело в том, что день отставки графа совпал с этим церковным праздником. Рад был отставке графа и Толстой.

В 1898 году Лев Николаевич отметил в дневнике: «Как бы хорошо написать художественное произведение, в котором бы ясно показать текучесть человека, то, что он, он один и тот же, то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо». Действительно, хорошо бы не только сочинить, но и прочитать такой роман. Однако жизнь куда более интересна, чем то или иное произведение. Еще одним генерал-губернатором, удостоившимся чести лично принимать писателя в своей резиденции на Тверской, был князь Владимир Андреевич Долгоруков – просидевший в своей должности дольше всех московских руководителей (двадцать пять с лишним лет!). Дальний потомок Юрия Долгорукого и единственный московский генерал-губернатор, удостоенный чести быть почетным гражданином Москвы. Даже Лев Толстой не был почетным гражданином, а Долгоруков был.

30 августа 1865 года Александр II назначил Владимира Андреевича Долгорукова генерал-губернатором Москвы. Князь пришел на место генерала от инфантерии Михаила Александровича Офросимова, руководившего Москвой чуть более года. Отставку Офросимова связывали с тем, что он, якобы, вольно или невольно покровительствовал московской дворянской фронде, которая, как мы уже знаем, зачастую смела иметь свое особое мнение по важнейшим политическим вопросам. В данном случае императору не понравилось слишком активное «продавливание» московскими дворянами вопроса о необходимости для России конституции. Таким образом, новый генерал-губернатор Долгоруков, вдоволь осыпанный царскими милостями на прежней службе, явился в Москву как человек из северной столицы. А точнее всего обозначил такой тип чиновника Лев Толстой в «Анне Карениной», описывая Каренина во время встречи с женой на вокзале: «С его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой». Но было бы неверным думать, что князь должен был сосредоточиться на решении исключительно хозяйственных вопросов. В это время в Российской империи шла земская реформа – очень значительный шаг на пути к демократизации жизни общества, введению самоуправления на муниципальном уровне. Дело было новое, и для властей, и для народа.

Владимир Андреевич не заставил москвичей долго ждать себя и явился в Белокаменную уже через неделю после назначения – 9 сентября 1865 года. Но поскольку к приезду нового хозяина особняк на Тверской улице отделывали заново, несколько дней в новой должности князь прожил в одной из любимых гостиниц Толстого – Шевалье в Камергерском переулке (значит, хорошая гостиница!). А уже 12 сентября состоялся большой прием всей московской верхушки в особняке генерал-губернатора. Долгоруков познакомился с представителями городских сословий, чиновниками своей канцелярии и московских учреждений, а также офицерами Московского военного округа. Все участники встречи остались довольны друг другом.

Москва Долгорукова – это как раз тот самый город, проживание в котором совпало с духовным переворотом Толстого, видевшего кругом исключительно отрицательные стороны жизни, разврат, грязь, безделье и жуткую нищету простолюдинов. Но так ли плохо обстояли дела? В Москве действительно было грязно – достаточно сказать, что отсутствовала система вывоза мусора: обыватели, вместо того чтобы вывозить нечистоты, закапывали отходы жизнедеятельности прямо во дворе, значительно ухудшая санитарно-эпидемиологическую обстановку. А что творилось на мостовых, особенно в некотором отдалении от центральных улиц и площадей! Пешеходы буквально утопали в грязи. Особенно плохо было дело весной и осенью. Навоза на улицах было столько, что прохожие нередко оставляли в нем свои галоши, еле успевая вытащить ноги. Иной раз нанимали извозчика, чтобы переправиться на другую сторону улицы. А уж московские лужи и вовсе стали притчей во языцех. Тут уж без сходней было никак…

Неудивительно, что при таких антисанитарных условиях смертность в Москве к середине 1860-х годов достигала 33 человека на 1000 жителей – цифра убийственная для большого города. Высокие показатели общей и детской смертности во многом были вызваны дефицитом больничных коек и родильных домов (в 1861 году более 95 % родов в Москве происходили на дому). А этот дефицит, в свою очередь, осложнялся неуклонным ростом работоспособного населения, требуя совершенно иного подхода к организации городского здравоохранения. Ощущалась и насущная необходимость улучшения условий жизни рабочих, проживавших в скученности и грязи, что служило причиной эпидемических вспышек холеры, тифа, дизентерии. Пропасть между «дорогим врачеванием богатых и дешевым лечением бедных» в Москве, по оценке «Московского врачебного журнала», не отличала ее от «крупнейших и культурнейших столиц Европы». В 1866 году на общественных началах был создан Московский комитет охранения народного здравия, пришедший к неутешительному выводу, что все московские больницы не могут вместить больных эпидемиологическими заболеваниями.

При Долгорукове в разных районах открылись новые больницы: на Большой Калужской улице – Щербатовская и Медведниковская, 1-я городская детская больница в Сокольниках, Софийская на Садовой-Кудринской и Бахрушинская на Стромынке (это были больницы для бедных). А Басманная, Мясницкая и Яузская больницы лечили чернорабочих за счет средств Московской городской думы. В итоге почти за четверть века с 1866 по 1889 год число москвичей, получивших медицинскую помощь, увеличилось в семь раз – с 6 до 42 тысяч человек. Хотя в условиях увеличивающейся численности городского населения и этого было уже мало. В 1865 году на Арбате открылась амбулатория, бесплатно лечившая московскую бедноту. Ежегодно эту лечебницу посещали до 25 тысяч человек.

Очистив улицы от грязи (путем введения высоких штрафов), Долгоруков пустил в Москве конку – конно-железную дорогу, новый вид транспорта, получивший в 1880-х годах широкое распространение в крупных городах России. А в Первопрестольной первая линия конки была открыта в 1872 году по случаю Политехнической выставки. Недаром она так и называлась – Долгоруковская линия и вела от Страстной площади до Петровского парка (именно на конке Толстой и ездил на выставку). В Москве рельсы конки протянулись по Бульварному и Садовому кольцам, а также из центра города на окраины. На конке можно было доехать и до Хамовников. Правил лошадьми вагоновожатый, а продавал билеты, давал сигналы остановок и отправления кондуктор. Был и еще один начальник – на станции, через которую следовали экипажи. Первая станция находилась на Страстной площади. В 1889 году Долгоруковскую линию электрифицировали первой в Москве. Неслучайно, уже в последующие годы именно по ней прошел и первый московский трамвай.

Лев Николаевич конкой охотно пользовался, хотя распространено мнение, что он по Москве передвигался исключительно пешком. Журналист Николай Никольский в «Новостях дня» за 9 января 1900 года рассказывал: «Мы находились на Пречистенке. Скоро подошла конка, на которую намеревался сесть Л.Н.: “Вот поднимусь в горку – там и сяду!”. Казалось, он жалел лошадей, не желая садиться ранее, чем они поднимутся в гору. Когда конка была близка, мы расстались. Я смотрел с удивлением и радостью, как Л.Н. проворно, “по-молодому”, на полном ходу вскочил на подножку вагона, несмотря на то что в руках его была корзиночка с только что купленными куриными яйцами, а в кармане находилась бутылка с виноградным соком. На площадке вагона была масса народу, так что Л.Н. долго пришлось стоять на подножке, пока пассажиры не потеснились и не дали ему места.

Узнали ли они нового пассажира, одетого в пальто с меховым воротником, в валеные калоши, в серую войлочную шапку, с лицом, украшающим теперь многочисленные витрины?». Пассажиры конки вряд ли узнали Толстого – иначе, конечно же, они уступили бы ему место.

Во время прогулки по городу с Львом Николаевичем Никольский наблюдал за тем, узнают ли прохожие писателя: «За редким исключением, публика не узнавала писателя, или по рассеянности, или по незнанию. Только около университета какой-то господин забежал вперед и особенно значительно всматривался в лицо писателя, очевидно, обрадовавшись такой встрече. Напротив, когда мы проходили по тротуару вдоль стены манежа, шедшая нам навстречу публика с окончившегося дневного гулянья положительно не узнавала Толстого. Что касается самого Л.Н. то он, проходя по улицам, насколько это я мог заметить, зорким взглядом следил за всем, что делалось вокруг, и, кажется, он не пропустил ни одного лица, не оглядев его. Между разговором он вдруг, как бы про себя, делал замечания по адресу прохожих, извозчика и пр. Видно, что уличная жизнь не ускользает во всех мелочах от взгляда писателя. Во время прогулки Л.Н. не пропустил ни одного нищего без того, чтобы не подать ему. Когда мы проходили мимо Охотного ряда, Л.Н. зашел в лавку купить яиц: “Единственно, что разрешаю себе теперь после болезни”. В заключение добавлю, что ходит Лев Николаевич бодрой, легкой походкой, как молодой, ходит быстро и, очевидно, почти не устает». А было Толстому уже за семьдесят лет. Молодец, Лев Николаевич!

Интересно, что Лев Николаевич любил ездить на конке на втором этаже вагона (двухуровневые вагоны назывались империалами), где стоимость проезда составляла 3 копейки – что было дешевле, чем на «пятикопеечном» первом этаже.[6] Однажды они вместе с Ильей Репиным ехали в империале и любовались вечерним городом: «В сумерках Москва зажигалась огнями; с нашей вышки интересно было наблюдать кипучий город в эти часы особенного движения и торопливости обывателей. Кишел муравейник и тонул в темневшей глубине улиц, во мраке». Расходы на конку Лев Николаевич тщательно записывал в дневнике (через запятую, между извозчиками и нищими).

Богатую пищу для размышлений давали Толстому попутчики, например, 18 марта 1883 года ими оказались старик-балалаечник, распевавший: «Огненной паутиной всю землю опутают, крестьяне отойдут, и земле матушке покоя не дадут», и купчик с разговорами о золоте и электричестве. 8 апреля 1889 года Лев Николаевич отметил: «Жив, в Москве, но не совсем. Встал очень рано, уложился, простился с Урусовым и поехал. На станции и дорогой пропагандировал общество трезвости. Только со станции пришел пешком и то пользовался конками». Как-то раз, 26 апреля 1884 года, Толстому пришлось сойти раньше времени по весьма прозаической причине: «Пошел в книжные лавки, но не доехал, никто в конке не разменял 10 р. Все считают меня плутом». Получается, что Толстого опять не узнали в лицо. Мы даже не будем сомневаться: если бы Толстой оказался узнанным, его провезли бы бесплатно как великого русского писателя!

И все же значение конки в жизни и творчестве писателя огромно: «Ехал наверху на конке, глядел на дома, вывески, лавки, извозчиков, проезжих, прохожих, и вдруг так ясно стало, что весь этот мир с моей жизнью в нем есть только одна из бесчисленного количества возможностей других миров и других жизней и для меня есть только одна из бесчисленных стадий, через которую мне кажется, что я прохожу во времени». Трудно не согласиться.

Так что спасибо Долгорукову за конку, а еще за электрификацию. Ведь как раньше освещалась Москва? В лучшем случае – газовыми и керосиновыми фонарями, да и то в центре. А в переулках и по окраинам горели масляные фонари, ставшие к 1870-м годам анахронизмом. К тому же, нередко конопляное масло попадало не туда, куда ему положено, а в кашу. Не удивительно, что по вечерам большая часть Москвы погружалась во тьму: «Освещение было примитивное, причем тускло горевшие фонари стояли на большом друг от друга расстоянии. В Москве по ночам было решительно темно, площади же с вечера окутывались непроницаемым мраком», жаловались москвичи. Электрический свет в Москву пришел в 1883 году, когда на Берсеневской набережной была открыта первая электростанция. Несмотря на то, что мощности ее хватило лишь на освещение Кремля, Храма Христа Спасителя и Большого Каменного моста, это стало переломной вехой в истории Москвы. Через пять лет дала ток электростанция на Большой Дмитровке, позволившая электрифицировать городской центр. А в 1886 году была пущена в строй электростанция на Софийской набережной, дошедшая до нашего времени (МОГЭС). Вряд ли нужно пояснять, какой заряд для своего дальнейшего подъема получила московская промышленность.

Долгорукова называли «князюшкой», «московским красным солнышком», «хозяином» или «барином», говорили, что Москвою он правит «по-отцовски». Все верно, и естественно, как хороший хозяин он любил побаловать москвичей. Градоначальник часто устраивал в Москве праздники, пышно отмечал их, так, чтобы это было радостью для всех городских сословий. Он сам имел привычку появляться среди горожан в праздные дни. Таким он остался в памяти современников: «Его можно было встретить прогуливавшимся по Тверской в белой фуражке конногвардейского полка, форму которого он носил. На Масленице, на Вербе и на Пасхе он выезжал в экипаже на устраивавшиеся тогда народные гуляния и показывал себя широкой московской публике, сочувственно и приветливо к нему относившейся. Он отличался широким гостеприимством: кроме обязательного официального раута или бала 2 января, на который приглашалось все московское общество, все должностные лица, он давал еще в течение сезона несколько балов более частного характера для своего круга. Конечно, очень обширного. Он принимал у себя царей Александра II и Александра III во время их приезда в Москву, угощал и увеселял приезжавших в Москву молодых великих князей и иностранных принцев. Такое широкое представительство обходилось дорого, превышало его жалованье, и он был, как и всякий добрый барин старого времени, в больших долгах», – вспоминал академик М.М. Богословский.

«Широкое гостеприимство» князя, о котором свидетельствует академик Богословский, иногда обходилось Долгорукову действительно слишком дорого. Если верить Владимиру Гиляровскому, на торжественных приемах и блестящих балах в генерал-губернаторском особняке на Тверской улице появлялись не только должностные лица, но и всякого рода аферисты. Светское общество, состоящее из усыпанных бриллиантами великосветских дам и их мужей в блестящих мундирах, разбавлялось (в немалой степени) замоскворецкими миллионерами, банкирами, ростовщиками и даже скупщиками краденого и содержателями разбойничьих притонов. Это были своего рода новые русские того времени, причем всех мастей: «Вот тут-то, на этих балах, и завязывались нужные знакомства и обделывались разные делишки, а благодушный “хозяин столицы”, как тогда звали Долгорукова, окруженный стеной чиновников, скрывавших от него то, что ему не нужно было видеть, рассыпался в любезностях красивым дамам». Всего лишь несколько ярких штрихов к портрету Долгорукова – но насколько же они меняют идеальный, вылизанный биографами портрет князя. Как и история о том, как знаменитый аферист Шпейер, вхожий на балы к генерал-губернатору под видом богатого помещика, продал особняк на Тверской английскому лорду.

Лев Николаевич тоже говорил с генерал-губернатором о балах, но сам он на них не появлялся, а вот дочери… Илья Львович вспоминал: «Помню я, как папа иногда ездил по делам в Москву. В те времена он еще носил в Москве сюртук, сшитый у лучшего в то время французского портного Айе. Помню я, как он, вернувшись из Москвы, с восторгом рассказывал мама́, как он был у генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукова, и как князь сказал ему, что, когда Таня (которой было в то время лет семь-восемь) вырастет, он устроит для нее бал. Как странно это кажется теперь! И странно то, что Долгорукий свое слово действительно сдержал и Таня была у него на балу, но это было уже в то время, когда отец пережил свой духовный переворот и от светской жизни и балов ушел безвозвратно». Судя по всему, разговор происходил в 1871–1872 годах, когда Лев Николаевич не имел собственной усадьбы в Хамовниках.

Но вернемся к праздникам. Каждый год на шестой неделе Великого поста, в субботу на Красной площади устраивали вербный базар и гулянье. Вдоль кремлевских стен ставили ряды из палаток и лавок, в которых продавали детские игрушки, сладости и всякие безделушки. Торговали здесь и иноземными лакомствами – греческие купцы привозили рахат-лукум, а французы пекли свои вафли. Особенно рад был этому простой народ. Кульминацией праздника становились вербные катанья с участием генерал-губернатора. «Хозяин Москвы» при полном параде выезжал верхом на породистом скакуне, в окружении свиты. Особое впечатление это производило на тех, кто становился свидетелем зрелища впервые. Москвичи встречали этот торжественный разъезд, выстроившись вдоль Тверской улицы. А на Рождество Долгоруков разрешал в Москве кулачные бои.

Помимо праздников, была у него еще одна привязанность. Долгоруков, например, любил попариться в популярнейших Сандуновских банях, где для него в отдельном номере семейного отделения всегда были приготовлены серебряные тазы и шайки. Хотя у князя в особняке были мраморные ванны. И все знали, что он это любит, и за это тоже уважали его. Была в самом факте посещения Долгоруковым Сандунов некая объединяющая его с остальными москвичами платформа.

Именно на долгоруковское время приходится бурный расцвет развития Москвы как экономического и промышленного центра Российской империи. Трудно найти такую область жизни Москвы, которая была бы обойдена вниманием генерал-губернатора. Например, развитие образования, как начального, так и высшего. За двадцать лет, начиная с 1872 года, число детских учебных заведений увеличилось более чем в семь раз, а количество учащихся выросло в шесть раз и достигло 12 тысяч человек. В сентябре 1866 года открылась Московская консерватория. В 1872 году на Волхонке в здании 1-й мужской гимназии торжественно открылись Московские женские курсы (или курсы профессора В.И. Герье), положившие начало высшему женскому образованию в России. В 1868 году на базе Московского ремесленного учебного заведения открылось Императорское техническое училище, готовившее механиков-строителей, инженеров-механиков и инженеров-технологов по уникальной системе образования. В 1865 году в Москве открыла двери для желающих получить образование в сельском хозяйстве Петровская земледельческая и лесная академия. Тщанием Владимира Андреевича необычайно оживилась и культурная жизнь Москвы, важнейшим событием которой стало проведение первого Пушкинского праздника и открытие памятника А.С. Пушкину в 1880 году.

Долгоруков исповедовал принцип открытости: как его дом на Тверской был свободен для желающих посетить князя, так и Москва демонстрировала всему миру свои возможности. Это при Долгорукове в Москве прошла череда интереснейших выставок – Этнографическая в 1867 году, Политехническая в 1872 году, Антропологическая в 1879 году, Художественно-промышленная в 1882 году, Ремесленная в 1885 году, Рыболовная в 1887 году, Археологическая в 1890 году, три выставки по конезаводству и другие… Открытие Исторического музея и освящение Храма Христа Спасителя стало яркими событиями торжеств по случаю коронации императора Александра III в мае 1883 года. А какой незабываемой иллюминацией встретила императора древняя столица! Это было временем настоящего триумфа Долгорукова.

Только Толстому было невесело. Воцарение Александра III ознаменовало собою ужесточение внутренней политики Российской империи (начиная от цензуры до полицейского надзора), явившейся следствием трагической кончины прежнего императора, убитого террористами в марте 1881 года. В поле зрения компетентных органов попал и Лев Николаевич, в частности, московским властям стало известно, что к нему на квартиру в Денежный переулок приехал и поселился каменотес Василий Кириллович Сютаев. Это было в конце января 1882 года. Но чем простой каменотес был опасен династии Романовых? А тем, что это был еще и сектант-проповедник, приобретший большую популярность в московском обществе и весомый авторитет в глазах Толстого, удивлявшегося: «Мы с Сютаевым, совершенно различные, такие непохожие друг на друга люди, ни по складу ума, ни по степени развития, шедшие совершенно различными дорогами, пришли к одному и тому же совершенно независимо друг от друга».

Популярность Сютаева была феноменальной, не Распутин, но все же. Облик каменотеса запечатлел свой кистью Илья Репин, продавший портрет «Сектанта» галеристу Павлу Третьякову, а все остальные – желающие – могли купить его фотографию в магазине на Кузнецком мосту. Льву Николаевичу фотография Сютаева не требовалась – дочь Татьяна скопировала репинский портрет, копия заняла почетное место в кабинете писателя. Илья Толстой вспоминал, что Сютаев имел на его отца несомненное влияние: «На первый взгляд он произвел впечатление самого обыкновенного захудалого мужичка: жиденькая, грязноватого цвета, туго седеющая борода, засаленный черный полушубок, в котором он ходил и в комнате и на дворе, бесцветные небольшие глаза и типичная северная речь на “о”. Как всякий хороший степенный мужик, он имел способность держать себя просто и достойно, не смущаясь никаким обществом, а когда он говорил, то чувствовалось, что то, что он говорит, обдумано им основательно и что поколебать его убеждения невозможно. Сютаев сходился с моим отцом в очень многом. Так же, как и отец, Сютаев отрицал церковь и обрядности, и так же, как и он, он проповедовал братство, любовь и “жизнь по-божьи”. “Все в табе, – говорил он, – где любовь, там и Бог”».

Как раз в это время Илья учился в платной гимназии Поливанова на Пречистенке, куда не раз приходил и Толстой. Поначалу он хотел устроить сына в казенную гимназию, чему воспрепятствовал отказ писателя дать подписку о благонадежности сына-подростка: «Как я могу ручаться за поведение другого человека, хотя бы и родного сына?». Каменотес Сютаев стал для Ильи одним из впечатлений городской жизни, наряду с игрой в бабки и беготней за девочками. Внимать проповедям Сютаева собиралось у Толстых немало умного народу: «Сютаев не только возбуждал их любопытство, но и производил на них сильное впечатление. При чуждых ему людях, “господах”, в барской обстановке, он нисколько не стеснялся, вел себя с большим достоинством и говорил, что думал», – а это уже воспоминания другого сына, Сергея, студента Московского университета. На сыновей писателя каменотес-проповедник, вероятно, оказывал меньшее воздействие, нежели на отца, поражавшегося его «простым» и «правильным» словам.

За Сютаевым следили, как только московский обер-полицмейстер доложил Долгорукову о его появлении у Толстых, генерал-губернатор послал в Денежный переулок «элегантного жандармского ротмистра с поручением выведать у Льва Николаевича, какую роль играет в его доме Сютаев, каковы его убеждения и долго ли он пробудет в Москве. Я не забуду, как отец принял этого жандарма в своем кабинете, потому что я никогда не думал, чтобы он мог до такой степени рассердиться. Не подавая ему руки и не попросив его сесть, отец говорил с ним стоя. Выслушав просьбу, он сухо сказал, что он не считает себя обязанным отвечать на эти вопросы. Когда ротмистр начал что-то возражать, папа побледнел как полотно и, показывая ему на дверь, сдавленным голосом сказал: “Уходите, ради бога, уходите отсюда поскорей, – я вас прошу уйти”, – крикнул он, уже не сдерживаясь, и, еле дав растерявшемуся жандарму выйти, он изо всех сил прихлопнул за ним дверь. После он раскаивался в своей горячности, очень жалел, что не сдержался и поступил грубо с человеком, но все-таки, когда не унявшийся генерал-губернатор прислал к нему через несколько дней опять за тем же своего чиновника Истомина, он никаких объяснений ему не дал, сказавши коротко, что если Владимиру Андреевичу хочется его видеть, то никто не мешает ему приехать к нему самому», – запомнил Илья Толстой.

Стычка с пристыженным Толстым ротмистром, а через него и с Долгоруковым, крепко врезалась в память домашних. Генерал-губернатор к Льву Николаевичу не приехал. К счастью, вскоре Сютаев покинул гостеприимный дом Толстых, а на вопрос одного из своих адресатов в феврале 1884 года, жив ли он, писатель ответил: «Жив. Я не могу видеть его. Велено меня не пускать к нему, а его ко мне».

В октябре 1883 года Долгоруков был вынужден запретить выступление Толстого в Обществе любителей российской словесности в память о Тургеневе. Председатель общества С.А. Юрьев обратился к писателю с просьбой выступить на заседании общества: «Когда Тургенев умер, я хотел прочесть о нем лекцию. Мне хотелось, особенно ввиду бывших между нами недоразумений, вспомнить и рассказать все то хорошее, чего в нем было так много и что я любил в нем. Лекция эта не состоялась. Ее не разрешил Долгоруков».

Причиной запрета стало указание из столицы. Главное управление по делам печати и министерство внутренних дел слишком опасалось выступления Толстого. Начальник Главного управления по делам печати Е.М. Феоктистов сигнализировал министру внутренних дел Д.А. Толстому: «Толстой – человек сумасшедший, от него следует всего ожидать; он может наговорить невероятные вещи – и скандал будет значительный». В итоге министр «предупредил» московского генерал-губернатора о необходимости цензурного контроля над всеми выступлениями на этом заседании. Вряд ли это поручение было для Долгорукова приятным, он постарался максимально деликатно решить этот вопрос, велев «под благовидным предлогом» объявить заседание «отложенным на неопределенное время».

Софья Андреевна писала сестре Кузминской 29 октября 1883 года: «Левочка для речи ничего не написал, хотел только говорить, вероятно, накануне набросал бы, но так как запретили, то так и не написалось и не сказалось. О Каткове он упомянул бы, но в смысле, что не все мыслящие и пишущие люди свободны от подслуживания властям и правительству, а что Тургенев был вполне свободный и независимый человек и служил только делу (cause), а дело его была литература; мысль свободная и слово свободное, откуда бы оно ни шло».

И все же, запрет Толстому выступать не повлиял на отношение Долгорукова к семье писателя. Уже в следующем 1884 году, 31 января Софья Андреевна рассказывала Льву Николаевичу в письме: «Долгоруков вчера на бале был любезнее, чем когда-либо. Велел себе дать стул и сел возле меня, и целый час все разговаривал, точно у него предвзятая цель оказать мне особенное внимание, что меня приводило даже в некоторое недоумение. Тане он тоже наговорил пропасть любезностей. Но нам что-то совсем не весело было вчера; верно, устали слишком». А вот еще одно ее свидетельство: «Долгоруков очень просил опять, чтоб мы и сегодня к нему поехали на бал. Очень это скучно, но опять поеду, попозднее только».

Но и удельные князья стареют и болеют, особенно когда им за восемьдесят. И вскоре после грандиозно отпразднованного юбилея Владимир Андреевич запросился в отставку, последовавшую 26 февраля 1891 года. Москва получила нового генерал-губернатора – великого князя Сергея Александровича Романова. Правда, злые языки утверждали, что Долгоруков ушел не сам, а его «ушли». Дескать, из-за своих «напряженных отношений с царской семьей». Не упускал он случая дать почувствовать царствующему дому, что происходит из древнего рода. А двор с трудом терпел его и в итоге вынудил подать в отставку. А сам Владимир Андреевич уходить не собирался – хотел умереть в Москве, здесь, среди своих. Узнав же об отставке, сначала не поверил, прослезился и спросил: «А часовых… часовых около моего дома оставят? Неужели тоже уберут… и часовых?!». И часовых тоже убрали. Как писал Влас Дорошевич, с отставкой Долгорукова: «Барственный период “старой Москвы” кончился. Пришли новые люди на Москву, чужие люди. Ломать стали Москву. По-своему переиначивать начали нашу старуху. Участком запахло. Участком там, где пахло романтизмом. И только в глубине ушедшей в себя, съежившейся Москвы накопилось, кипело, неслышно бурлило недовольство. Кипело, чтобы вырваться потом в бешеных демонстрациях, в банкетах и митингах, полных непримиримой ненависти, в безумии баррикад».

Говоря об отношении Толстого к деятельности чиновников разного ранга, хочется вспомнить его размышления, коими он поделился с Боткиным еще 4 января 1858 года. Лев Николаевич пишет, что государственные деятели хотят для себя добиться «звезды или славы», «а выходит государственная польза», которая есть «зло для всего человечества». Или наоборот: «а хотят государственной пользы – выходит кому-нибудь звезда. Вот что обидно в этой деятельности». Кажется, что с годами взгляды писателя по этому вопросу не изменились.

Глава 4. «На то бильярд стоит, чтоб играть»

Тверская ул., д. 21

Английский клуб – одно из тех мест в Москве, посещение которого было непременным условием холостой и «безалаберной» жизни молодого Льва Толстого, новоявленного московского денди. В дневнике от 17 декабря 1850 года находим следующую запись: «Встать рано и заняться письмом Дьякову и повестью, в 10 часов ехать к обедне в Зачатьевский монастырь и к Анне Петровне, к Яковлевой. Оттуда заехать к Колошину, послать за нотами, приготовить письмо в контору, обедать дома, заняться музыкой и правилами, вечером … в клуб…». Клуб на Тверской Лев Николаевич оставляет на последнее, на десерт.

Жил он тогда «без службы, без занятий, без цели». Жил Толстой так потому, что подобного рода жизнь ему «нравилась». Как писал он в «Записках», располагало к такому существованию само положение молодого человека в московском свете. Молодого человека, соединяющего в себе некоторые условия; а именно, «образование, хорошее имя и тысяч десять или двадцать доходу». И тогда жизнь его становилась самой приятной и совершенно беспечной: «Все гостиные открыты для него, на каждую невесту он имеет право иметь виды; нет ни одного молодого человека, который бы в общем мнении света стоял выше его».

Интересно, что современник графа Толстого князь Владимир Одоевский писал о том же самом, о молодых людях, слонявшихся по Москве. Но в отличии от Льва Николаевича, констатирующего факт, Одоевский призывал лечить этих денди, причем весьма своеобразным лекарством:

«Москва в 1849-м году – торжественное праздношатательство, нуждающееся еще в Петровой дубинке; болтовня колоколов и пьяные мужики довершают картину. Вот разница между Петербургом и Москвою: в Петербурге труд но найти человека, до которого бы что-нибудь касалось; всякий зани мается всем, кроме того, о чем вы ему говорите. В Москве нет чело века, до которого что-нибудь бы не касалось; он ничем не занимает ся, кроме того, до чего ему никакого нет дела».

Расскажем же о доме, в который и до Льва Толстого и после него стекались мужчины, ничем не занимавшиеся, кроме того, до чего им нет никакого дела. Один из немногих хорошо сохранившихся памятников архитектуры Тверской улицы не стал бы таковым, если бы не был построен в 1780 году на месте парка, лежавшего между Тверской и Козьим болотом. Строили усадьбу для генерал-поручика А.М. Хераскова – родного брата известного поэта Михаила Хераскова. При генерале был возведен главный каменный дом в три этажа.

Херасков приютил у себя первую московскую масонскую ложу. На тайные вечери, проходившие здесь при свечах с благословения хозяина дома, собирались книгоиздатель Н.И. Новиков, историк Н.М. Карамзин, государственный деятель И.В. Лопухин и другие. В 1792 году Екатерина II прекратила кипучую деятельность масонского кружка, для многих масонов наступили трудные времена, но больше всех не повезло Новикову, посаженному в крепость.

С 1799 года владельцем дома становится генерал П.В. Мятлев, от того времени сохранились стены дома и частично его первоначальная планировка.

С 1807 года усадьба перешла во владение графа Льва Кирилловича Разумовского, занявшегося ее перестройкой. Однако начало войны и оккупация Москвы французскими войсками перечеркнула далеко идущие планы графа. После пожара 1812 года здание восстанавливалось по проекту арх. А. Менеласа, пристроившего к дворцу два боковых крыла. Тогда же, вероятно, были созданы и скульптуры у ворот дома, походящие на львов.

В итоге здание и приобрело облик городской усадьбы, характерной для эпохи классицизма. После смерти Разумовского в 1818 году хозяйкой здесь стала его жена, Мария Григорьевна Разумовская, но она навсегда покинула дом на Тверской улице, переехав жить в Петербург. А усадьба перешла к ее сводному брату Николаю Григорьевичу Вяземскому.

В первой половине XIX века осуществлялись работы по перестройке здания, очевидно, по проекту Д.И. Жилярди. В конце XIX века были снесены столь привычные нашему взору ворота и каменная ограда, а на их месте развернулась бойкая торговля.

Восстановили разрушенное уже при Советах, правда, само здание при выпрямлении улицы Горького задвинули поглубже, на место усадебного сада. При этом крылья дома обрубили.

Сад, конечно, жаль. По воспоминаниям гулявших в нем, он был замечательным: «Прекрасный сад с горками, мостиками, перекинутыми через канавки, в которых журчала вода, с беседками и даже маленьким водопадом, падающим между крупных, отполированных водой камней. Старые липы и клены осеняли неширокие аллеи, которые когда-то, наверное, посыпались желтым песком, а ныне были лишь тщательно подметены».

В настоящее время зданию возвращен близкий к первоначальному облик. Фасад усадьбы, сохранившей строго симметричную композицию со скругленным парадным двором, отличается монументальной строгостью, характерной для ампира. Выделяется восьмиколонный дорический портик на мощном арочном цоколе. Монолитная гладь стен подчеркивается крупными, пластичными, но тонко прорисованными деталями (декоративная лепнина, лаконичные наличники с масками и прочее). Вынесенные на красную линию улицы боковые флигеля решены в более камерном масштабе, двор замыкает чугунная ограда с каменными опорами и массивными пилонами ворот.

Внутри дома сохранились мраморные лестницы с коваными решетками, обрамления дверей в виде порталов, мраморные колонны, плафоны, украшенные живописью и лепниной.

С 1831 года до Октябрьского переворота здесь собирались члены Московского Английского клуба, «названного так потому, что вряд ли хоть один англичанин принадлежал к нему», как выразился один из побывавших здесь аглицких гостей.

Чтобы стать первым членом Английского клуба, необходимо было соблюдать два главных условия: иметь знатное происхождение и ежегодно вносить клубный взнос – достаточно большую по тем временам сумму. И еще. В клуб допускались только мужчины, даже прислуга, полотеры и стряпчие были мужского пола.

Вообще-то клуб был учрежден еще в 1772 году, но в царствование Павла I его вместе с другими подобного рода заведениями закрыли. Затем, в александровскую «оттепель», клуб вновь получил право на существование, вскоре превратившись в место сбора московской аристократии, куда съезжались, по выражению Карамзина, «чтобы узнать общее мнение».

Уже тогда клуб не знал отбоя от желающих в него вступить. Поэтому число членов ограничивалось сначала 300, а позже 500 дворянами. Известный мемуарист С.П. Жихарев в своих записках, относящихся к 1806 году, дает Английскому клубу в высшей степени похвальную характеристику:

«Какой дом, какая услуга – чудо! Спрашивай чего хочешь – все есть и все недорого. Клуб выписывает все газеты и журналы, русские и иностранные, а для чтения есть особая комната, в которой не позволяется мешать читающим. Не хочешь читать – играй в карты, в бильярд, в шахматы. Не любишь карт и бильярда – разговаривай: всякий может найти себе собеседника по душе и по мысли. Я намерен непременно каждую неделю, хотя по одному разу, бывать в Английском клубе. Он показался мне каким-то особым маленьким миром, в котором можно прожить, обходясь без большого. Об обществе нечего и говорить: вся знать, все лучшие люди в городе являются членами клуба».

А вот мнение еще одного очевидца, побывавшего здесь в 1824 году, С.Н. Глинка, беллетрист, издатель «Русского вестника» писал: «Тут нет ни балов, ни маскарадов. Пожилые люди съезжаются для собеседования; тут читают газеты и журналы. Другие играют в коммерческие игры. Во всем соблюдается строгая благопристойность».

Английский клуб всегда твердо сохранял воспетую Глинкой серьезность тона, чураясь театрализованных увеселений. Этому препятствовало жесткое правило: лишь по требованию пятьдесят одного члена клуба старшины имели право пригласить для развлечения певцов или музыкантов. Зато любители сладостей не оказывались обойденными, и в отдельной комнате их постоянно ждали наваленные грудами конфеты, яблоки и апельсины.

До того, как обосноваться на Тверской, члены Английского клуба собирались в доме князей Гагариных на Страстном бульваре, у Петровских ворот (ныне д. № 15). 3 марта 1806 года здесь был дан обед в честь генерала Петра Ивановича Багратиона. «Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами», – описывал Лев Толстой это событие в романе «Война и мир».

Во время московского пожара 1812 года дом Гагариных выгорел дотла. С 1813 года деятельность Английского клуба возобновилась в доме И.И. Бенкендорфа на Страстном бульваре. Но так как этот дом оказался для клуба неудобным, то вскоре его члены стали собираться в особняке Н.Н. Муравьева на Большой Дмитровке. Прошло 18 лет, пока выбор старшин клуба не остановился на доме на Тверской улице.

Среди основателей и первых членов клуба выделялись представители знатных княжеских родов: Юсуповы, Долгоруковы, Оболенские, Голицыны, Шереметевы. Позже от прочих сословий были здесь представители поместного дворянства, московские купцы и разночинная интеллигенция.

Бывали здесь все известные московские литераторы и их гости: Пушкины, сам Александр Сергеевич, его отец и дядя; Аксаковы, глава семейства Сергей Тимофеевич, его сыновья Иван Сергеевич и Константин Сергеевич. Здесь также можно было встретить Е.А. Баратынского, П.Я. Чаадаева, М.А. Дмитриева, П.А. Вяземского, В.Ф. Одоевского и многих других.

Александр Сергеевич Пушкин впервые почтил своим присутствием Английский клуб, когда тот располагался на Большой Дмитровке. Допущен он был в клоб в качестве гостя (тогда нередко говорили клоб, вместо клуб). Чаще всего он приходил с Петром Вяземским и Григорием Римским-Корсаковым. В марте 1829 года Пушкин стал действительным членом московского Английского клуба.

22 апреля 1831 года журнал «Молва» известил читателей: «Прошедшая среда, 22 апреля, была достопамятным днем в летописях московского Английского клуба. В продолжении 17 лет он помещался в доме г. Муравьева на Большой Дмитровке… Ныне сей ветеран наших общественных учреждений переселился в прекрасный дом графини М.Г. Разумовской, близ Тверских ворот; дом сей по обширности, роскошному убранству и расположению, может почесться одним из лучших домов в Москве… 22 апреля праздновали новоселье клуба».

Вскоре после новоселья клуба в сопровождении Пушкина сюда заявился на обед англичанин Колвилл Френкленд, гостивший в то время в Москве и издавший позднее в Лондоне свой дневник «Описание посещения дворов русского и шведского, в 1830 и 1831 годах». Обед оказался весьма недолгим, что удивило англичанина: «Я никогда не сидел столь короткого времени за обедом где бы то ни было». Основное время членов клуба занимала игра: «Русские – отчаянные игроки». Кроме карт и бильярда, имевших в клубе преимущество перед гастрономической наукой, русские джентльмены продемонстрировали иноземцу и другие свои занятия. За домом, в том самом саду, уничтоженном во время реконструкции улицы Горького, члены клуба играли в кегли и в «глупую школьническую игру в свайку», по правилам которой надо было попасть железным стержнем в медное кольцо, лежащее на земле.

В незаконченном романе «Декабристы» глазами одного из героев Лев Толстой так описывает клуб: «Пройдясь по залам, уставленным столами с старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной (игорный зал – А.В.), где уж знаменитый “Пучин” начал свою партию против “компании”, постояв несколько времени у одного из бильярдов, около которого, хватаясь за борт, семенил важный старичок и еле-еле попадал в свой шар, и заглянув в библиотеку, где какой-то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, золотой молодой человек подсел на диван в бильярдной к играющим в табельку, таким же, как он, позолоченным молодым людям. Был обеденный день, и было много господ, всегда посещающих клуб».

В процитированном абзаце употребляется глагол «шуметь», имеющий к Английскому клубу самое непосредственное отношение. Шумели его члены всегда и независимо от прописки, только повод дай. Правда, после Павла I его по политическим причинам не закрывали. Потомки Павла Петровича не считали возможным приостанавливать деятельность клуба даже в самые тяжелые времена – после 1825 года (и его декабристов, о которых задумал писать роман Толстой), когда любое вольномыслие было для самодержцев всероссийских источником страха за устойчивость порядка в империи. Почему? А потому, что мнение клуба всегда было интересно власти. Проще было иметь своих информаторов среди членов клуба, чем выявлять либералов поодиночке.

В том самом году, когда Лев Николаевич появился на свет, Николай I соизволил прочитать «Краткий обзор общественного мнения» за прошлый, 1827-й год, подготовленный его канцелярией. О настроениях, царивших в Английском клубе, в обзоре говорилось так: «Партия русских патриотов очень сильна числом своих приверженцев. Центр их находится в Москве. Все старые сановники, праздная знать и полуобразованная молодежь следуют направлению, которое указывается их клубом через Петербург. Там они критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц, там раздается ропот на немцев, там с пафосом принимаются предложения Мордвинова (Н.С. Мордвинов, сенатор – А.В.), его речи и слова их кумира – Ермолова (А.П. Ермолов, генерал – А.В.). Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение.

В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям. Князь Голицын (Д.В. Голицын, генерал-губернатор Москвы – А.В.) – хороший человек, но легкомыслен во всем; он идет на поводу у своих приверженцев и увлекаем мелкими расчетами властолюбия. Партия Куракина (князь А.Б. Куракин, отставной сановник – А.В.) состоит из закоренелых взяточников, старых сатрапов в отставке, не могущих больше интриговать».

Характеристика, данная в этом обзоре настроениям Английского клуба, ясно и правдоподобно выражает атмосферу не только постдекабристской Москвы, но и общую направленность мыслей его членов – критика решений, принимаемых в столичном Петербурге. Такая оппозиционность была свойственна Английскому клубу на протяжении всего XIX века. Противостояние Москвы и Петербурга не утихало, а разгоралось с каждой новой реформой, предпринимаемой в государстве Российском.

Для примера сравним оценку умонастроений, сделанную через тридцать лет в «Нравственно-политическом обозрении за 1861 год» теперь уже для другого императора – Александра II: «Дворянство, повинуясь необходимости отречься от старинных прав своих над крестьянами и от многих связанных с оными преимуществ, жалуется вообще на свои вещественные потери, которые оно считает несправедливыми и проистекающими от положения государственной казны, не дозволяющего ей доставлять им удовлетворение».

Жалуется – это еще мягко сказано, московские дворяне открыто выражали недовольство антикрепостной реформой, не оправдывая надежд и чаяний Александра II на то, что Москва станет примером для всей остальной России в этом вопросе. Московские помещики и землевладельцы с большей охотой и расположением внимали речам своего генерал-губернатора Арсения Закревского, убежденного крепостника и рутинера, чем увещеваниям государя, не раз выступавшего в эти годы в Дворянском собрании…

И недаром Английский клуб сделали местом действия многие русские писатели, и, прежде всего, герой нашей книги. А вот и персонажи «Горя от ума» Александра Грибоедова – Фамусов и Репетилов. Один из диалогов пьесы содержит упоминание об Английском клубе:

Чацкий. Чай в клубе?

Репетилов. …В Английском!..

У нас есть общество, и тайные собранья

По четвергам. Секретнейший Союз.

Чацкий. …В клубе?

Репетилов. Именно… Шумим, братцы, шумим!

Но помимо шума, были и развлечения. Беспечное времяпрепровождение в клубе прерывалось в последние дни Страстной недели, становившиеся самыми мучительными днями в году для его завсегдатаев. «Они чувствуют не скуку, не грусть, а истинно смертельную тоску, – писал П.Л. Яковлев, автор популярной некогда книги “Записки москвича”. – В эти бедственные дни они как полумертвые бродят по улицам или сидят дома, погруженные в спячку. Все им чуждо! Их отечество, их радости – все в клубе! Они не умеют, как им быть, что говорить и делать вне клуба! И какая радость, какое животное наслаждение, когда клуб открывается. Первый визит клубу и первое “Христос воскресе!” получает от них швейцар. Одним словом, в клубе вся Москва со всеми своими причудами, прихотями, стариною».

Толстой не раз бывал в 1850–1860-х годах в этом «храме праздности», как назвал он это заведение в романе «Анна Каренина». Клуб неоднократно упоминается в романе, став местом действия одного из его эпизодов. Сюда после долгого отсутствия приходит Константин Левин. А поскольку «Левин в Москве – это Толстой в Москве», как писал Сергей Львович Толстой, то и впечатления Левина от клуба на Тверской, добавим мы, есть впечатления Льва Толстого.

Многое ли изменилось в клубной жизни после того, как Левин-Толстой не был клубе, «с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет»?

«Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал в клубе. Но только что, въехав на широкий полукруглый двор и слезши с извозчика, он вступил на крыльцо и навстречу ему швейцар в перевязи беззвучно отворил дверь и поклонился; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему звонок и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, статую на площадке и в верхних дверях третьего, состарившегося знакомого швейцара в клубной ливрее, неторопливо и не медля отворявшего дверь и оглядывавшего гостя, – Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия».

Добавим, впечатления «отдыха, довольства и приличия», достигнутого не где-нибудь на пашне или в момент наилучших проявлений семейной жизни, а именно в стенах этого заведения. Все здесь осталось по-прежнему. И швейцар, знавший «не только Левина, но и все его связи и родство», и «большой стол, уставленный водками и самыми разнообразными закусками», из которых «можно было выбрать, что было по вкусу» (даже если и эти закуски не устраивали, то могли принести и что-нибудь еще, что и продемонстрировал Левину Облонский), и «самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие, люди», среди которых «ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни». Встречались здесь и «шлюпики» – старые члены клуба, уподобленные за это старым грибам или разбитым яйцам. И все они легко уживались и тянулись друг к другу в Английском клубе на Тверской.

В молодую пору и Лев Толстой являлся непременным участником этой среды. С особой силой влекла его на Тверскую страсть к игре на бильярде. 20 марта 1852 года Толстой записал в дневнике: «Сколько я мог изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти: игра, сладострастие и тщеславие». Далее Толстой рассматривал «каждую из этих трех страстей. Страсть к игре проистекает из страсти к деньгам, но большей частью (особенно те люди, которые больше проигрывают, чем выигрывают), раз начавши играть от нечего делать, из подражания и из желания выиграть, не имеют страсти к выигрышу, но получают новую страсть к самой игре – к ощущениям. Источник этой страсти, следовательно, в одной привычке; и средство уничтожить страсть – уничтожить привычку. Я так и сделал. Последний раз я играл в конце августа – следовательно, с лишком 6 месяцев, и теперь не чувствую никакого позыва к игре. В Тифлисе я стал играть с [мошенником] маркером на партии и проиграл ему что-то около 1000 партий; в эту минуту я мог бы проиграть все. Следовательно, уже раз усвоив эту привычку, она легко может возобновиться; и поэтому, хотя я не чувствую желания играть, но я всегда должен избегать случая играть, что я и делаю, не чувствуя никакого лишения».

Свое непреодолимое влечение к бильярду Толстой излил в рассказе «Записки маркера», написанном еще в 1853 году, и имевшем реальную основу, взятую из его собственной жизни. Слова из этого рассказа вынесены нами в название данной главы.

Владимир Гиляровский пишет в «Москве и москвичах», что, посетив клуб в 1912 году, он видел в бильярдной китайский бильярд, связанный с именем Толстого. На этом бильярде писатель в 1862 году проиграл проезжему офицеру 1000 рублей и пережил неприятную минуту: денег, чтобы расплатиться, у него не было, что грозило попаданием на «черную доску». На доску записывали исключенных за неуплаченные долги членов клуба, которым вход воспрещался впредь до уплаты долгов. Чем бы все это закончилось для Толстого – неизвестно, если бы в это время в клубе не находился М.Н. Катков, редактор «Русского вестника» и «Московских ведомостей», который, узнав, в чем дело, выручил Льва Николаевича, дав ему взаймы 1000 рублей. Но не безвозмездно – в следующей книге «Русского вестника» была напечатана повесть «Казаки».

В настоящее время здесь – Музей современной истории России.

Глава 5. «Остановился у Шевалдышева»

Тверская ул., д. 12

1 ноября 1856 года Толстой отметил в дневнике: «Остановился у Шевалдышева», т. е. в гостинице на углу Тверской улицы и Козицкого переулка, что находилась в 1830-1860-е годы на месте современного дома № 12 (строение 2) по Тверской. В те годы хозяевами владения были купец Николай Иванович Шевалдышев и его сыновья Александр и Илья. Сегодня дом не слишком выделяется среди своих соседей по главной улице Москвы, особенно рядом с роскошным Елисеевским магазином. Но он не всегда был таким. Свой нынешний облик здание получило в 1930-х годах, обретя черты популярного тогда архитектурного стиля конструктивизм. Вглядитесь в его четкие прямые линии, перпендикуляры больших окон, и вы увидите романтику первых пятилеток, громадье грандиозных планов переустройства Москвы. В те годы происходила коренная реконструкция улицы Горького: старую Тверскую выпрямляли, какие-то дома перевозили (нередко вместе с жильцами), а какие-то надстраивали. Сия участь постигла и этот дом – он вырос на два этажа, как, например, и бывший Дом актера (на углу с Пушкинской площадью). А от гостиницы Шевалдышева остались лишь воспоминания.

А ведь когда-то здесь стояло совершенно иное и по стилю, и по назначению здание – усадьба московского генерал-губернатора графа Петра Семеновича Салтыкова, удостоившегося посмертной чести быть изображенным среди наиболее выдающихся государственных деятелей на памятнике «Тысячелетие России», открытом в Великом Новгороде в 1862 году. Фельдмаршал Салтыков до своего назначения в 1763 году в Москву прославился во время Семилетней войны: под его началом русская армия разбила под Пальцигом и Кунерсдорфом прусские войска Фридриха Великого. Заслуга графа Салтыкова перед москвичами – появление первых почтовых учреждений в Первопрестольной, хотя почта как официальный городской институт появилась в Москве только в 1845 году. При нем открылся и первый дом призрения для сирот. Генерал-губернатором Салтыков был до 1772 года. Интересно, что в роду Салтыковых генерал-губернаторство стало семейным делом: отец фельдмаршала, Семен Андреевич Салтыков был московским главноначальствующим еще при Анне Иоанновне, в 1732–1735 годах. А сын, Иван Петрович Салтыков – в 1797–1804 годах. Именно при Иване Петровиче Салтыкове в доме на Тверской улице в 1800 году родился известный русский историк и литератор Михаил Петрович Погодин, которому мы посвятим отдельную главу (его отец, будучи крепостным, служил здесь домоправителем).

Лев Николаевич приехал к Шевалдышеву ночью 1 ноября 1856 года во влюбленном состоянии, из Тулы, где он объяснился с Варварой Арсеньевой. Доверяя нахлынувшие чувства дневнику («Я почти влюблен в нее», «Я совершенно невольно сделался чем-то вроде жениха. Это меня злит», – записи конца октября), он в то же время демонстрирует противоречивость своих оценок. В частности, на балу в Туле она «была прелестна», с другой стороны, «В. не способна ни к практической, ни к умственной жизни», «В. … страшно пуста, без правил и холодна, как лед, оттого беспрестанно увлекается», «Она была проста, мила», «Нечего с ней говорить. Ее ограниченность страшит меня». Обуреваемые Толстого мысли сопровождают его по пути в Москву, впадая из крайности в крайность, он даже раздумывает над тем, не вернуться ли обратно, чтобы сделать Варваре предложение.

На следующий день по приезде в Первопрестольную Лев Николаевич пишет длинное письмо возлюбленной, где предсказывает им обоим общее «счастливое время», которому будет предшествовать «огромный труд – понять друг друга и удержать друг к другу любовь и уважение». А иначе – пустота, «громадный овраг» в отношениях. В послании находится место и наставлениям: «Живите так, чтоб, ложась спать, можно сказать себе: нынче я сделала 1) доброе дело для кого-нибудь и 2) сама стала хоть немножко лучше». Заканчивается письмо словами: «Но чем бы все это ни кончилось, я всегда буду благодарить Бога за то настоящее счастье, которое я испытываю, благодаря вам – чувствовать себя лучше и выше, и честнее. Дай Бог, чтобы вы так же думали».

Пытаясь подавить «тоску невыразимую», Лев Николаевич в отсутствии рядом Варвары Арсеньевой навещает родню и знакомых – сестру Машу, которой рассказывает о невесте («она на ее стороне»), Сухотиных, Волконских, Боткина («очень приятно»), Островского. С драматургом не заладилось: «Он грязен и, хотя добрый человек, холодный самолюбец». Вечерами Толстой убивает скуку походами в Малый театр, где смотрит «Горе от ума» – хорошо, что не Островского, а Грибоедова, потому впечатление от театра выражено словом «отлично». Посещает Английский клуб. В гостинице читает «Полярную звезду», в которой Герцен хвалит его: «Из новых произведений меня поразила своей пластической искренностью повесть графа Толстого “Мое детство”». Аккуратно ведет дневник. Но тоска усиливается нездоровьем, которое сопутствовало приезду в Москву, у Толстого «страшная мигрень».

А вот Василий Петрович Боткин последствий мигрени не почуял: «Был у меня Толстой, проездом из деревни в Петербург. Одинокая жизнь в деревне принесла ему много добра, он положительно стал лучше, т. е. проще, правдивее и сознательнее; кажется, и внутренней тревожности стало в нем меньше. Он кончил половину своей "Юности", листов в 10 печатных, – но я ничего не знаю из нее, он уже из деревни послал ее в Петербург. Читал он мне записки своего брата об охоте на Кавказе, – очень хорошо; у брата его положительный талант», – рассказывал Боткин Ивану Тургеневу в письме от 10 ноября.

6 ноября Лев Николаевич выезжает в столицу (до постройки железной дороги к удобству постояльцев гостиницы Шевалдышева была контора дилижансов на первом этаже, отсюда можно было отправиться сразу в Санкт-Петербург). Соседями в пути оказались Тишкевич с Волконским, а также Чарльз Диккенс – его роман «Крошка Доррит» Толстой захватил с собой. Диккенса он ценил: «Какая прелесть Давид Копперфильд», из дневника от 2 сентября 1852 года. Более того, читал не только в русском переводе, но и в подлиннике: «Купи мне Диккенса (Давид Копперфильд) на английском языке», – просил он брата Сергея в декабре 1853 года. Самого писателя (которого по праву ставят на одну полку с нашим классиком) он лицезрел воочию во время второго своего зарубежного путешествия в Лондоне, но не познакомился: «Видел Диккенса в большой зале, он читал о воспитании. Я тогда разговорный английский язык плохо понимал, знал его только теоретически». В яснополянском доме висел портрет Диккенса.

«Вы по-русски читали? По-английски это несравненно лучше выходит», – говорил Толстой одному из своих собеседников о Диккенсе, приводя в пример «Записки Пиквикского клуба», герои которого, как известно, путешествовали в дилижансе. Пиквик и Уэллер-старший особенно ему нравились, были у него и любимые сцены из этого романа, пересказывая которые он часто хохотал, удивляя очевидцев, впервые услышавших и увидевших смеющегося Толстого. Называя любимого Диккенса мировым гением и учителем литературного языка, «которые родятся раз в сто лет», Лев Николаевич говорил, что он оказал на него большое влияние, но все же не самое главное, как Стендаль. И теперь, уважаемый читатель, не упадите со стула – Стендаль тоже бывал в этом доме, история которого чудесным образом переплетена еще и с толстовским творчеством.

Лев Николаевич не знал, что почти сорок лет назад до него, когда и гостиницы не было в помине, под крышей столь гостеприимного дома нашел себе убежище француз Фредерик Стендаль. Быть может, следует сей факт увековечить памятной доской? Нет, не стоит. Ведь будущий сочинитель «Красного и черного» приехал к нам в 1812 году в обозе французской армии. И мы его не приглашали. А звали его тогда Анри Бейль и о писательской карьере он еще не помышлял. Москва очаровала армейского интенданта Бейля. Жаль, недолго удалось ему наслаждаться московскими красотами, потому как буквально через несколько часов после въезда наполеоновских солдат в Москву 2 сентября 1812 года город загорелся, да еще как!

Как и положено будущему великому писателю, свои впечатления от грандиозного пожара Стендаль доверил дневнику, из которого мы узнаем о посещении дома на Тверской: «В четвертом часу мы отправились в дом графа Петра Салтыкова. Он показался нам подходящим для его превосходительства. Мы пошли в Кремль, чтоб сообщить ему об этом. По дороге остановились у генерала Дюма, живущего в начале переулка. Из Кремля явились генерал Дарю и милый Марсиаль Дарю. Мы повели их в дом Салтыкова, который осмотрен был сверху донизу. Дом Салтыкова Дарю нашел неподходящим, и ему предложили осмотреть другие дома по направлению к клубу».

Итак, генерал Дарю счел дом бывшего московского главнокомандующего не подходящим для себя, направившись к Английскому клубу, который в то время находился на Страстном бульваре. А что же Стендаль? Он вновь принялся за дневник. Читая его сегодня, мы вправе сказать, что московские записки Стендаля есть не что иное, как зафиксированный процесс превращения писателя в мародера и обратно. Как и все боевые товарищи, он грабил, тащил, что плохо лежит, короче говоря, мародерствовал. Но иногда в нем просыпалась тяга к сочинительству.

Мы не слишком преувеличим, если скажем, что так и не покорившаяся французам Москва весьма серьезно поучаствовала в формировании прозаика Стендаля – слишком глубоки были раны, нанесенные наполеоновским воякам русской кампанией, вызвав непроходящую, ноющую боль в сердце впечатлительных галлов. Недаром Лев Николаевич как-то признался: «Я больше, чем кто-либо другой, многим обязан Стендалю. Кто до него описал войну такою, какова она есть на самом деле?». Вероятно, написать войну «такою» Стендалю позволил и бесценный личный опыт, полученный им в Москве во время Отечественной войны 1812 года.

В 1901 году во время беседы с французским профессором Полем Буайе в Ясной Поляне Толстой говорил: «Стендаль? Я хочу видеть в нем лишь автора “Пармской обители” и “Красного и черного”. Это два несравненных шедевра. Перечитайте в “Пармской обители” рассказ о битве при Ватерлоо. Помните, как Фабриций едет по полю битвы, абсолютно ничего не понимая, и как ловко гусары снимают его с коня, с его прекрасного “генеральского коня”. Впоследствии на Кавказе мой брат, ставший офицером раньше меня, подтверждал правдивость этих описаний Стендаля… Повторяю, во всем том, что я знаю о войне, мой первый учитель – Стендаль». Военные сцены в «Войне и мире» удались исключительно благодаря описанной Стендалем битве при Ватерлоо. Москва повлияла на Стендаля, а тот – на Толстого. Круговорот впечатлений в литературе.

Гостиница Шевалдышева славилась своим кофе, приготовлением которого занимался бывший крепостной повар Кузьма, откуда-то узнавший секреты его разнообразного приготовления (особенно ему удавалось кофе по-турецки). Лев Николаевич, надо полагать, пил кофе, вернувшись в свой номер после скитаний по домам московских знакомых. Компанию ему бы мог составить Афанасий Фет, появись он в это время на пороге. Афанасий Афанасьевич и не скрывал, как часто он ходил к Шевалдышеву пить кофе, искусно прикрываясь совершенно иными причинами, а именно встречами с Тютчевым: «Было время, когда я раза три в неделю заходил в Москве в гостиницу Шевалдышева на Тверской в номер, занимаемый Федором Ивановичем. На вопрос: “Дома ли Федор Иванович?” – камердинер-немец, в двенадцатом часу дня, – говорил: "Он гуляет, но сейчас придет пить кофей". И действительно, через несколько минут Федор Иванович приходил, и мы вдвоем садились пить кофей, от которого я ни в какое время дня не отказываюсь. Каких психологических вопросов мы при этом не касались! Каких великих поэтов не припоминали! И, конечно, я подымал все эти вопросы с целью слушать замечательные по своей силе и меткости суждения Тютчева и упивался ими». И упивался кофе, добавим мы.

Так что гостиницу Шевалдышева писатели полюбили. Хвалил ее Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Я знаю Москву чуть не с пеленок. На Тверской, например, существовало множество крохотных калачных, из которых с утра до ночи валил хлебный пар; множество полпивных (“полпиво” – легкий напиток, А.В.), из которых сидельцы с чистым сердцем выплескивали на тротуар всякого рода остатки. По улице свободно ходили разносчики с горячими блинами, грешневиками, гороховиками, с подовыми пирогами “с лучком, с перцем, с собачьим сердцем”. Воняло от гостиниц Шевалдышева, Шора, а пониже от гостиниц “Париж” и “Рим”. В этих приютах останавливались по большей части иногородные купцы, приезжавшие в Москву по делам, с своей квашеной капустой, с соленой рыбой, огурцами и прочей соленой и копченой снедью, ничего не требуя от гостиницы, кроме самовара, и ни за что не платя, кроме как за “тепло”. А нынче пройдитесь-ка по Тверской – аромат! У Шевалдышева – ватерклозеты, в "Париже" – ватерклозеты». Заметьте, что Салтыков-Щедрин не пишет про аромат кофе, а лишь про ватерклозеты – видно, отразилась на его восприятии действительности вице-губернаторская деятельность в Рязани и Твери. Даже странно, что автору «Господ Головлевых» что-то понравилось, ибо дядька он был вредный (о чем мы расскажем в следующей главе).

А что до гостиницы, то в ее номерах останавливались не только почти все знатные литераторы середины XIX века, но также их герои, например, персонаж романа «Масоны» Писемского, отвечающий, что поселился он «у Шевалдышева, как всегда, у Шевалдышева». Или герой лесковского рассказа «Некуда», отправившийся по здешнему адресу за пятиалтынный, на извозчике.

И пора бы закончить главу – ведь гостиница-то не резиновая (хоть и писателей у нас много!) и давно канула в небытие. Да только вот огромный круг толстовского окружения не дает хлопнуть дверью. Именно этот дом на Тверской улице стал последним прибежищем одного из богатейших людей царской России, издателя книг и газет Ивана Дмитриевича Сытина, немало сил положившего и для выпуска толстовских сочинений. В 1913 году Сытин издал «Полное собрание сочинений Л.Н. Толстого» в двух вариантах – двадцати и двадцати четырех томах.

Жизнь Ивана Сытина – пример того, как много может достичь предприимчивый и деловой человек, думающий не только о личном обогащении, но и о пользе для своей страны. Родившись в 1851 году, сын волостного писаря из Костромской губернии, окончивший всего два класса сельской церковноприходской школы, в 1866 году приехал он покорять Москву. А было ему тогда пятнадцать лет. Нанявшись «мальчиком для всех надобностей» в книжную лавку купца П.Н. Шарапова на Никольской улице, вскоре Сытин стал его деловым партнером. А уже через десять лет он открыл и собственное дело – литографию на Воронухиной горе, близ Дорогомиловского моста. Сам Иван Дмитриевич позднее вспоминал: «Наша маленькая литография, открытая в 1876 году, росла, как молодое деревце». Как приятно нам, москвичам, сознавать, что деревце это вросло своими мощными корнями в московскую почву, напитавшись его соками и превратившись в мощное дерево, ставшее опорой российского книгоиздания на многие десятилетия вперед.

Предприятие Сытина не было первым в своем деле, в Москве было достаточно типографий, печатавших и книги, и лубок. Но товары Сытина выгодно отличались от изделий его конкурентов своей невысокой стоимостью и хорошим качеством. Доходы Сытина росли. В 1882 году на Всероссийской промышленной выставке, проходившей в московском Петровском парке, печатная продукция типографии Сытина впервые была отмечена медалью. И это было только начало, впоследствии немало медалей самых различных достоинств было присуждено книгам Сытина на выставках в России и за рубежом. Кстати, на той выставке побывал и Толстой, но с Сытиным тогда ему не удалось пообщаться. Лев Николаевич пришел в Петровский парк с космистом Николаем Федоровым и, осмотрев представленные достижения промышленности, изрек потрясающую своим содержанием и лаконичностью фразу: «Динамитцу бы!».

Сытин в 1883 году вместе с компаньонами организовал издательское товарищество «И.Д. Сытин и К» для выпуска календарей, учебников и наглядных пособий. Так он попал в поле зрение Черткова, порекомендовавшего его Толстому. Лев Николаевич в это время как раз задумался о необходимости издания дешевых и популярных книг для широкого круга читателей, качественных по форме и содержанию. Так было положено начало просветительской деятельности издательства «Посредник». Сытин рассказывал:

«Наша совместная работа с В.Г. Чертковым продолжалась лет 15. Что это было за время! Это была не простая работа, а священнослужение. Я вел свое все развивающееся дело. Рядом шло дело “Посредника”. Я был счастлив видеть интеллигентного человека, так преданного делу просвещения народа. Чертков строго следил, чтобы ничто не нарушило в его изданиях принятого направления. Выработанная программа была святая святых всей серии. Все сотрудники относились к этому начинанию с таким же вниманием и любовью. Л.Н. Толстой принимал самое близкое участие в печатании, редакции и продаже книг, много вносил ценных указаний и поправок. Любил он ходить ко мне в лавку, особенно осенью, когда начинался “слет грачей”, как мы называли офеней, которые с первопутком трогались в путь на зимний промысел – торговлю книгами и иконами. В это время в лавке часто собиралось их до 50 человек сразу. Офени сами отбирали себе книги и картины. Целый день шла работа, слышались шутки, анекдоты. В это время любил заходить в лавку Л.Н. Толстой и часто подолгу беседовал с мужиками. Он ходил в русской одежде, и офени часто не знали, кто ведет с ними беседу. Льва Николаевича всегда дружески встречал наш кассир Павлыч, большой балагур.

– Здравствуйте, батюшка Лев Николаевич, – встречал он великого писателя. – А сегодня у нас, касатик, грачи прилетели. Ишь, в лавке какую шумиху несут. Уж очень шумливый народ-то. Иван Дмитриевич им языки-то размочил – хлебнули, теперь до вечера будут галдеть, а к вечеру, батюшка, в баню будут проситься. И водим, касатик, водим.

Лев Николаевич смеется, отходит к прилавку, в толпу:

– Здравствуйте. Ну, как торгуете?

– Ничего, торгуем помаленьку. А тебе, что же, поучиться хочется? Стар, брат, опоздал, раньше бы приходил.

Павлыч суетится, видит, что они дерзят Толстому, как простому мужику.

– Вы, ребята, понимаете, с кем говорите? Это ведь сам Лев Николаевич Толстой.

– Так зачем же он оделся по-мужицки? Иль барское надоело? Дал бы нам, мы бы поносили.

Искренне, от души смеется Лев Николаевич.

– Ну, Лев Николаевич, побеседуй с нами. Мы, брат, работники, труженики. Мучаемся, таскаем вот сытинский товар всю зиму, а толку мало: грамотеев-то в деревне нет. Картинки еще покупают, а вот насчет книг плохо.

Лев Николаевич интересуется, как идут книги под девизом “Не в силе Бог, а в правде”.

– По новости плохо. Таскаешь их в каждый дом. За зиму даже надоест. Спрашивают везде все пострашнее да почуднее. А тут все жалостливые да милостивые. В деревне и без того оголтелая скучища. Только и ждут, как наш брат, балагур, придет, всю деревню взбаламутит. Только и выезжаем на чертяке. Вот какого изобразил Стрельцов: зеленого и красного! Целую дюжину чертяк! На весь вечер беседы хватит. Старухи каются, под образа вешают, молятся и на чертяку косятся. Кому не надо, и то продадим. Пишите-ка, Лев Николаевич, книжечки пострашнее. Ваши берут, кто поумнее: попы, писаря, мещане на базаре. В деревне разве только большому грамотею всучишь.

– А где вы торгуете? – интересуется Лев Николаевич.

– Мы-то? Везде. По всей матушке России. Я Калужскую, он Курскую, этот Орловскую, Смоленскую, Тверскую колесит. Где кто привык. По знакомым местам, деревням и ярмаркам ездим.

Много раз так беседовал Лев Николаевич с офенями».

В «Посреднике» выходили и серии, например, «Деревенское хозяйство и деревенская жизнь», книги по экономики, наконец, художественная литература, произведения Пушкина, Лескова, Короленко, да и самого Толстого, специально писавшего для издательства свои нравоучительные сочинения «Два старика», «Много ли человеку земли нужно?» и т. д.

А в своем «Товариществе печатания, издательства и книжной торговли…» Сытин выпускал буквари и азбуки, учебники для школ и самообразования, книги по педагогике, истории, философии, естество знанию, экономике, сочинения классиков мировой литературы, религиозные издания. А также целые серии: «Библиотека для самообразования», «Детская энциклопедия», «Народная энциклопедия научных и прикладных знаний» (для крестьян и кустарей), народные книжки серии «Правда», «Военная энциклопедия», популярный журнал «Вокруг света», а еще яркие лубочные издания и календари. К 1914 году товарищество стало крупнейшим издательско-полиграфическим и книготорговым предприятием, выпускающим четвертую часть всей печатной продукции Российской империи. Находилось оно на Тверской улице, в известном ныне доме Сытина под № 18.

В 1916 году Москва торжественно отмечала полувековой юбилей деятельности книгоиздателя. Многие представители интеллигенции приняли участие в торжестве, посвященном этому событию. На празднике выступали Мамин-Сибиряк, Горький, Куприн, Гиляровский и другие. Выступавшие говорили о том чрезвычайно важном значении, которое имела деятельность Сытина для русской культуры, о его просветительской миссии, распространившей свое влияние в основном на небогатые слои населения. К этому времени Сытину действительно было чем гордиться, но было и что терять: в Москве товариществу принадлежали две самые крупные типографии, оборудованные по последнему слову техники, шестнадцать книжных магазинов в различных городах страны, школа технического рисования и литографского дела. После 1917 года все это, естественно, было национализировано, как и его типография на Пятницкой улице, которая в дальнейшем была преобразована в Первую Образцовую. Биография же ее бывшего владельца в последующие годы не блистала яркими красками, да и возраст брал свое. Из прежних апартаментов Сытина выселили, с трудом удалось ему выбить квартиру в бывшей гостинице Шевалдышева. Указывая в прошениях все свои заслуги перед пролетариатом, он не забыл упомянуть и об издательстве «Посредник», выпускавшем книги Толстого, к которому советская власть благоволила.

В этом доме на Тверской улице бывший издатель и прожил семь лет. Сытин не отошел окончательно от дел: до своей смерти в 1934 году Иван Дмитриевич официально числился консультантом Госиздата РСФСР. Ныне в его бывшей квартире музей, а деятельность его заслуживает самых высоких похвал и сегодня. Ведь многие издания свои Сытин выпускал, прежде всего, для простого народа. Быть может, еще и по этой причине Сытин не последовал примеру многих русских предпринимателей и не покинул Россию. А кредо свое он сформулировал так: «Я верю в одну силу, которая помогает мне преодолевать все тяготы жизни – в будущее русского просвещения, в русского человека, в силу света и знаний».

После возвращения в Советский Союз в 1943 году квартиру в этом доме получил Александр Вертинский, впервые дебютировавший в кино в 1912 году в роли Ангела в фильме по рассказу Толстого «Чем люди живы?». Фильм ставил сын писателя – Илья Львович, но об этом мы рассказывать не будем.

Глава 6. «Поселились в меблированных комнатах Варгина»

Пятницкая ул., д. 12

«Однажды вечером, во время чая, явился к нам неожиданно Л.Н. Толстой и сообщил, что они, Толстые, т. е. он, старший его брат, Николай Николаевич, и сестра, графиня Мария Николаевна, поселились все вместе в меблированных комнатах Варгина, на Пятницкой. Мы все скоро сблизились», – писал Афанасий Фет в «Моих воспоминаниях». В Замоскворечье, на Пятницкой улице, в доме № 12, принадлежавшем купцу Б.В. Варгину, приехав из Ясной Поляны, Толстой жил с октября 1857 по апрель 1858 года.[7]

Дом этот старинный, в основе его особняк конца XVIII века, впоследствии неоднократно перестраивавшийся. Время значительно исказило флигель, в котором поселились Толстые. Долгое время здание использовалось не по назначению (до 1981 года, когда его передали музею Толстого, здесь был пункт приема вторсырья). Флигель построен (вместе с другим, идентичным ему – несохранившимся) в конце XVIII века. После пожара 1812 года он был увеличен и надстроен деревянным мезонином над центром фасада, обращенного во двор. Левая часть здания, несколько отступающая в глубь квартала от красной линии улицы, пристроена в 1845 году. Ныне здание предстает перед нами отреставрированным с восстановлением ампирной обработки фасадов и интерьеров, воссозданных по аналогам. Живя на Пятницкой, Толстой, уже известный автор «Севастопольских рассказов», с большой заинтересованностью работает над повестью. «Я весь увлекся “Казаками”, – писал он в дневнике 21 марта 1858 года. Здесь же к Толстому пришла мысль писать для детей. Малолетние племянники – оставшиеся без отца дети его сестры Марии Николаевны – тоже жили на Пятницкой: Варвара восьми лет, семилетний Николай и Лиза шести лет. Толстой занимался с ними: играл, читал им вслух (сказки Андерсена, названные им «прелестью»), ходил с детьми в зверинец, в балаганы. Однажды в театре во время представления дети заснули, что и подвигло Толстого на написание детской сказки под названием: «Сказка о том, как другая девочка Варенька скоро выросла большая». Сказка эта явилась первым произведением Толстого для детей.

Мы не случайно привели в начале главы свидетельство Афанасия Фета, «милашки», как окрестил его Толстой в дневниковой записи от 4-го сентября 1859 года. В этот период московской жизни Толстого они общаются часто и доверительно. А в одном из писем 1858 года Лев Николаевич признается Афанасию Афанасьевичу: «Душенька, дяденька, Фетенька! Ей-Богу, душенька, и я вас ужасно, ужасно люблю!». Встречаются они и на Пятницкой, и у Фетов на Малой Полянке.

Фет вспоминал, что у них «иногда по вечерам составлялись дуэты, на которые приезжала пианистка и любительница музыки графиня М.Н. Толстая, иногда в сопровождении братьев – Николая и Льва или же одного Николая, который говорил: “А Левочка опять надел фрак и белый галстук и отправился на бал”». На Пятницкую к Толстому приходит Салтыков-Щедрин. Одним из сблизивших их обстоятельств была общая страсть к цыганскому пению, которым они наслаждались в гостинице Шевалье в Камергерском переулке. Встречаясь на Пятницкой, они говорят о современной литературе, об искусстве. Толстой хвалил Салтыкова за рассказ «Из неизданной переписки», где тот изобразил характер «идеалиста» сороковых годов, «не сумевшего найти себе жизненного дела».

Но все же отношения двух писателей теплыми не назовешь, и все потому, что Салтыков-Щедрин вообще не щадил своих коллег. В частности, Льва Николаевича: «Толстой говорит о вселюбии, а у самого 30 тысяч рублей доходу, живет для показу в каморке и шьет себе сапоги, а в передней – лакей в белом галстуке, это, дескать, не я, а жена» или «И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пес на блевотину, смотрит, а деньги за издание этой блевотины берет хорошие». А вот о Тургеневе: «Певец патоки с имбирем», «Типичный литературный барин и умелый литературный болтунище». А Фету, с которым он познакомился у Толстого, Салтыков-Щедрин отдает одно из видных мест в «семье второстепенных русских поэтов».

Наконец, «счастливец» Александр Островский: «Только лавры и розы обвивают его чело, а с тех пор, как брат его сделался министром, он и сам стал благообразнее. Лицо чистое, лучистое, обхождение мягкое, слова круглые, учтивые. На днях, по случаю какого-то юбилея (он как-то особенно часто юбилеи справляет), небольшая компания (а в том числе и я) пригласила его обедать, так все удивились, какой он сделался высокопоставленный. Сидит скромно, говорит благосклонно и понимает, что заслужил, чтоб его чествовали. И ежели в его присутствии выражаются свободно, то не делает вида, что ему неловко, а лишь внутренно не одобряет. Словом сказать, словно во дворце родился. Квас перестал пить, потому что производит ветра, а к брату царедворцы ездят, и между прочим будущий министр народного просвещения, Тертий Филиппов, который ныне тоже уж не < – – – >, но моет < – – – > мылом казанским».

Не слишком щедрым был на похвалу Михаил Евграфович, противореча в данном случае своему псевдониму. Самое смешное, что это цитата из письма тому же Тургеневу от 6 марта 1882 года, из которого мы узнаем, что на том обеде был Иван Гончаров и «тихо завидовал, что у него нет брата-министра» (было чему завидовать – брат Островского служил министром государственных имуществ). А что же это за цензурные изъятия, помеченные тире? Неужели самого Салтыкова? Нет, это стыдливое ханжество советских литературоведов, полагавших, что великие русские писатели не имеют права на употребление в своих письмах слов, не предназначенных для аудитории 18+. Т. е. они, писатели, сразу родились великими, уверенными в том, что в их творчестве будет отражаться русская революция, их усадьбы превратятся в орденоносные музеи и святилища разума. Святые русские писатели не ругались матом, не изменяли женам, не пили и не курили. И вообще они появились на свет памятниками.

Вот что скрывала советская цензура: «Тертий Филиппов, который ныне тоже уж не пердит, но моет сраку мылом казанским». Ну и ничего не случилось от публикации этого предложения. Салтыков-Щедрин не стал от этого хуже (а даже наоборот: стал еще более правдивым – за что его так ценили наследники-соцреалисты). А уж читатели и подавно – не потеряли интереса к его творчеству. И все же, Лев Николаевич старался ничего подобного в своей переписке не допускать (знал, вероятно, что она будет опубликована!). А произведения Салтыкова-Щедрина он оценивал соответственно и более приличными выражениями: «Смерть Пазухина – невозможная мерзость», в дневнике от 30 октября 1857 года, или: «Читал “Отечественные записки”. Болтовня Щедрина», 3 апреля 1889 года. И опять «литературоеды» взялись за лопаты и вилы, переворачивая вверх дном толстовское наследие: неужели хоть слова доброго не молвил Лев Николаевич о Салтыкове? Ну не может такого быть, чтобы один великий русский писатель не любил другого. Они ведь все такие хорошие были, объединенные общим сочувствием к вечно обездоленному русскому народу.

Искали-искали, и нашли. В воспоминаниях Г.А. Русанова «Поездка в Ясную Поляну 24–25 августа 1883 года» говорится: «Хорошо он пишет, – закончил Толстой: – и какой оригинальный слог выработался у него. – Да, – сказал я и потом прибавил: – Такой же, в своем роде, оригинальный слог у Достоевского. – Нет, нет, – возразил Толстой: – у Щедрина великолепный, чисто народный, меткий слог, а у Достоевского что-то деланное, натянутое». Теперь о Достоевском нехорошо. Но о нем нехорошо можно было, в СССР его долго не издавали. Следующий счастливый случай был отмечен в 1901 году, когда болеющий Толстой, слушая чтение «Господ Головлевых», вдруг сказал, что они ему нравятся. И на том спасибо…

Живя на Пятницкой, Толстой посещает Аксаковых, уже знакомых ему Сергея Тимофеевича, и его сыновей Ивана и Константина. В их доме в Малом Левшинском переулке в ноябре 1857 года он читает свой рассказ «Погибший» («Альберт»). Слушают со вниманием, принимают хорошо. Так что впечатления от общения с Аксаковыми остались «милые»: «Очень милы они были» (26 ноября), «милостиво поучают» (5 декабря), Константин Аксаков «мил и добр очень» (28 декабря). Толстой не обманывается. Проявляемые к нему чувства искренни: «С Толстым, – пишет С.Т. Аксаков в 1857 году, – мы видаемся часто и очень дружески. Я полюбил его от души; кажется, и он нас любит».

Радушно принимают Толстого Берсы. Они живут в казенной квартире в Потешном дворце Кремля большой дружной семьей, во главе с гоф-медиком, врачом Московской дворцовой конторы Андреем Евстафьевичем Берсом (1808–1868) и его женой, Любовью Александровной (1826–1886), урожденной Иславиной. Последнюю Толстой знал с детства, по-соседски, их тульские имения стояли недалеко друг от друга. Летом Берсы жили на даче в Покровском-Стрешневе, куда Лев Николаевич также наведывался. «Что за милые, веселые девочки!» – говорил он о дочерях Берсов – Софье (1844–1919), Татьяне (1846–1925) и Елизавете (1843–1919). В 1862 году Софья станет ему женой.

На Пятницкой Толстой не только пишет, но и много читает. По-прежнему уделяет он время и физическому совершенствованию. Фет рассказывает, что «в то время у светской молодежи входили в моду гимнастические упражнения, между которыми первое место занимало прыганье через деревянного коня. Бывало, если нужно захватить Льва Николаевича во втором часу дня, надо отправляться в гимнастический зал на Большой Дмитровке. Надо было видеть, с каким одушевлением он, одевшись в трико, старался перепрыгнуть через коня, не задевши кожаного, набитого шерстью конуса, поставленного на спине этого коня. Неудивительно, что подвижная, энергичная натура 29-летнего Льва Толстого требовала такого усиленного движения, но довольно странно было видеть рядом с юношами старцев с обнаженными черепами и выдающимися животами. Один молодой, но женатый человек, дождавшись очереди, в своем розовом трико, каждый раз с разбегу упирался грудью в круп коня и спокойно отходил в сторону, уступая место следующему».

Любопытно, что, уезжая в Ясную Поляну, Толстой старался не изменять своим московским привычкам. Не найдя деревянного коня, он стал прыгать через живую кобылу, что вызвало ряд недоуменных вопросов у дворовых людей. Не имевшие представления о том, что такое гимнастика, они никак не могли взять в толк, чем это граф каждый день подолгу занимается.

Яснополянский староста жаловался: «Придешь к барину за приказанием, а барин, зацепившись одною коленкой за жердь, висит в красной куртке головою вниз и раскачивается; волосы отвисли и мотаются, лицо кровью налилось, не то приказания слушать, не то на него дивиться». «Я не пойду, идите сами, он там голый кувыркается», – отказывалась выполнять приказание барыни, сестры Толстого Марии Николаевны, ее горничная Агафья.

Живя на Пятницкой, Толстой озадачен решением важной, по его мнению, государственной проблемы – что делать с российскими лесами. Сделав вывод о неверном управлении лесным хозяйством империи, он составил свой проект реформы оного. Толстой предлагал передать дело лесонасаждения частным предпринимателям, обязав их, за право владения землей в течение известного срока, очищать вырубленные участки леса от пней и дурных пород и засаживать их определенным количеством известных пород саженцев. Эксперимент по введению сей реформы Толстой предложил начать в его родной Тульской губернии в 1858 году.

21 октября 1857 года он покидает дом на Пятницкой и едет в столицу на встречу с министром государственных имуществ Муравьевым, надеясь убедить его в целесообразности своего проекта, сулящего «громадные выгоды для целого края» и «выгоды финансовые для казны». Однако, из этого ничего не выходит. Не прошло и десяти дней, как Толстой вернулся восвояси. Отрицательный ответ, данный Толстому, можно трактовать и как пожелание ему больше заниматься своей собственной усадьбой.

Волнует графа и еще одна нерешенная проблема, правда, менее масштабная, чем перестройка лесного хозяйства России. Он так и не женился, а пора бы уже. Ведь жизнь его приближалась к четвертому десятку. Поиск невесты заставляет его вновь и вновь появляться в свете на всякого рода званых вечерах, балах и маскарадах. Его видели даже в Московском благородном собрании, известной ярмарке невест. Одевался он по моде. Щегольство его бросалось в глаза, он появлялся на улице «в новой бекеше с седым бобровым воротником, с вьющимися темно-русыми волосами под блестящей шляпой, надетою набекрень, и с модною тростью в руке».

В то время было немало женщин, положивших свой глаз на тульского богатыря, с легкостью одолевавшего деревянного коня в гимнастическом зале. О романе с Валерией Владимировной Арсеньевой, некогда внушившей Толстому радужные мечты о счастливой жизни, мы писали в предыдущей главе. Впрочем, отрезвление пришло к нему довольно быстро. И когда в декабре 1857 года он получил от нее письмо, где она выражала свою готовность разорвать отношения с другим ее текущим женихом и выйти замуж за Толстого, он учтиво посоветовал ей «приободриться и пойти на какой-нибудь решительный шаг в жизни, быть может, выйти замуж», также он сообщал мимоходом, что сердце его совершенно свободно.

Были и другие, внимание которых к своей персоне отметил Толстой – Е.И. Чихачева, О.А. Киреева, А.Н. Чичерина, что позволило одной из современниц говорить, что за ним «вся Москва страшно ухаживала». Но все эти женщины мало его занимали, ведь он тогда «очень был интересен, даже его дурнота имела что-то привлекательное в себе. В глазах было много жизни, энергии. Он всегда говорил громко, ясно, с увлечением даже о пустяковых вещах, и с его появлением вдруг все озарялось. Всякая скука мигом исчезала, лишь только он покажется».

Толстого влекло в другую сторону. «А. – прелесть, – доверяется он дневнику 6 ноября 1857 года – положительно женщина, более всех других прельщающая меня». «По вечерам я страстно влюблен в нее, и возвращаюсь домой полон чем-то, – счастьем или грустью – не знаю», – записывает он 1 декабря. И все это о замужней Александре Алексеевне Оболенской, сестре его друга, тульского помещика Дмитрия Дьякова.

Не ушла от его внимания и Екатерина Федоровна Тютчева, дочь поэта, с которым Лев Николаевич также видится в этот период. «Тютчева мила и хочет быть такою со мной», – записывает Толстой 4 декабря 1857 года. Накануне нового 1858 года Толстой записывает: «Тютчева начинает спокойно нравиться мне». В день нового 1858 года: «К. очень мила». Затем 5 января: «К. слабее, но тихой ненависти нет». 7 января: «Тютчева вздор!». «Нет, не вздор, – возражает Толстой сам себе на следующий день. – Потихоньку, но захватывает меня серьезно и всего». 19 января: «Т. занимает меня неотступно».

Все бы хорошо, но вот «морально-политический» облик Тютчевой далек от идеала, провозглашенного Толстым. При более пристальном рассмотрении она оказывается холодной и рассудочной девушкой, да и к тому же аристократичной! «К. Т. любит людей только потому, что ей Бог приказал. Вообще она плоха. Но мне это не все равно, а досадно» (21 января). «Шел с готовой любовью к Тютчевой. Холодна, мелка, аристократична. Вздор!» – расправляется он со своим чувством 26 января.

Но, как говорится, дыма без огня не бывает. Сплетня бежит впереди. Даже в Риме стали поговаривать о предстоящем бракосочетании. Иван Сергеевич Тургенев из Италии спрашивает Фета 26 февраля 1858 года: «Правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева? Если это правда, я душевно за него радуюсь». Но порадоваться Тургеневу в этот раз не пришлось.

Последнюю попытку связать свою жизнь с дочерью известного поэта Толстой предпринял осенью 1858 года. Приехав из Ясной Поляны в Москву, он вновь предстал перед ее ясными очами. «Я почти был готов без любви, спокойно жениться на ней, но она старательно холодно приняла меня», – изливает Толстой обиду на Тютчеву в дневнике. Обида понятна – он считает, что Тютчева вполне достойна его по уровню интеллекта, образованию и, так сказать, общему развитию. И тут же он находит простейшее объяснение ее холодности: «Трудно встретить безобразнейшее существо», – имея в виду свою внешность.

Подключилась даже старшая сестра Екатерины Федоровны, Анна Федоровна, позже ставшая женой Ивана Аксакова: «Недавно у меня был Лев Толстой. Я нахожу его очень привлекательным с его фигурой, которая вся олицетворенная доброта и кротость. Я не понимаю, как можно сопротивляться этому мужчине, если он вас любит. Я очень желала бы иметь его своим зятем. Я прошу тебя, постарайся полюбить его. Мне кажется, что женщина была бы с ним счастлива. Он выглядит таким действительно правдивым, есть что-то простое и чистое во всем его существе».

Ни это увещевание, ни прочие не разожгли в сердце младшей Тютчевой огонь желания стать женой такого замечательного правдивого, кроткого и доброго человека. А вскоре и сам он поставил последнюю точку в своих планах связать жизнь с ней: «К. Тютчева была бы хорошая, ежели бы не скверная пыль и какая-то сухость и неаппетитность в уме и чувстве», – писал он своей двоюродной тетке Александре Андреевне Толстой.

Музыка составляет еще одно из московских занятий Толстого, недаром рояль был неотъемлемой частью обстановки его квартир. Он выступил одним из организаторов музыкальных суббот в доме Киреевой на Большой Никитской улице. На этих концертах нередко исполнялась музыка Бетховена, особо занимавшая Толстого в те годы. В повести «Семейное счастье» он писал, что произведения немецкого композитора поднимают «на светлую высоту», «летаешь с ним, как во сне на крыльях». Кажется неслучайным, что Московская консерватория впоследствии оказалась именно на Большой Никитской, идейный вклад Толстого в ее создание очевиден.

В ту зиму Толстой постоянно что-то организовывает. Так, он хочет создать в Москве «Квартетное общество», для чего составляет проект его устава. Согласно ему, выступать на концертах общества должны только профессиональные музыканты, а не любители. Оплата вступлений – за счет членских взносов организаторов общества в 30–50 рублей в год. Но мечта Толстого не осуществилась. Видимо, не хватило учредителей.

Несмотря на это, свои московские дела он оценивает оптимистично: «Я живу все это время в Москве, немного занимаюсь своим писаньем, немного вожусь с умными, и выходит жизнь так себе: ни очень хорошо, ни худо. Впрочем, скорей хорошо», – сообщает он 6 декабря 1857 года В.В. Арсеньевой.

Находил время граф побывать в Малом и Большом театрах. В частности, 19 января 1858 года в Большом театре Толстой слушал «Жизнь за царя» Глинки, похвалив хор в финале оперы. Бывает он у Александра Островского на Волхонке. После одного из визитов отмечает в дневнике (11 ноября 1857 года), что Островский был к нему «холоден». В другой раз (27 марта 1858 года) Островский и вовсе «несносен».

Толстой оказывается в центре словесных баталий между славянофилами и западниками, активно общаясь с представителями обеих сторон. Часто встречается с Ю.Ф. Самариным, А.С. Хомяковым. Последнего Толстой особо выделял: «Хомякова Алексея Степановича я всегда вспоминаю с большим удовольствием. Очень самобытный человек. Монгольское лицо… Он был умен и оригинален. В нем было и остроумие, и едкость…». Эти слова произнесены были Толстым на склоне лет. А 23 января 1858 года Толстой, побеседовав с Хомяковым, записал в дневнике: «Старая кокетка!»

«У славянофилов была любовь к русскому народу, к духовному его складу… Всегда я у них желал чему-нибудь поучиться. Со всеми я был в хороших отношениях, это все были высоконравственные люди, не позволявшие себе неправду сказать. Никогда ни к кому не подделывались; правда, все они были богатые…», – писал Толстой в 1907 году.

Западники с осторожностью приняли его. Толстому показалось, что они «дичатся» его, зная, что он хорошо знаком со славянофилами. Такое мнение сложилось у него после разговора с членами кружка Герцена: писателем и переводчиком Н.М. Сатиным и врачом П.Л. Пикулиным.

9 апреля 1858 года поутру Толстой выехал из Москвы. «Новые радости, как выедешь из города», – записал он в дневнике. Сопутствовали ему супруги Феты. Так, за созерцанием радостей добрались в ночь до Ясной Поляны. На следующее утро Афанасий Афанасьевич и Мария Петровна уехали в свои Новоселки под Мценском. Вновь выбраться в Москву Толстому удалось лишь в начале сентября, да и то на несколько дней.

Лишь в конце 1858 года Толстой вновь поселится в Москве, на этот раз в доме Смолиной (Большая Дмитровка, д. 10), вместе с сестрой Марией и ее дочерьми Лизой и Варей.

Глава 7. «У князя Волконского»

Воздвиженка ул., 9

«С скукой и сонливостью поехал к Рюминым, и вдруг обкатило меня. П. Щ. прелесть. Свежее этого не было давно», – записал Толстой 30 января 1858 года. В этой дневниковой записи под инициалами П.Щ. скрывается восемнадцатилетняя княжна Прасковья Сергеевна Щербатова, обратившая на себя внимание Льва Николаевича еще 6 декабря предыдущего 1857 года: «Щербатова недурна очень», – отметил он тогда за письменным столом в своей квартире на Пятницкой.

Толстой неслучайно приехал на Воздвиженку именно 30 января 1858 года – это был четверг[8]. По четвергам хозяева дома Рюмины устраивали танцевальные вечера. Но, видно, не очень живые, раз Лев Николаевич ехал к Рюминым с заведомой скукой и сонливостью. Стало быть, уже не ожидал от томного вечера ничего хорошего. Знал куда едет, бывая здесь и прежде. Если бы не Щербатова…

Как обычно, принимали гостей Николай Гаврилович Рюмин, тайный советник, камергер Высочайшего двора, откупщик и богатей, и его жена Елена Федоровна Рюмина, урожденная Кандалинцева. «Из грязи в князи» – это про Николая Рюмина. Его отец, рязанский миллионер Гаврила Васильевич Рюмин, в начале своей карьеры торговал пирогами на рязанском базаре («Не торговал мой дед блинами»!). Обладая природной сметливостью, быстро пошел в гору. В Рязани ему принадлежали полотняный и винный заводы, два десятка винных лавок. Ему одному выпала честь принимать у себя царя Александра I, проезжавшего через Рязань в 1812 и 1820 годах. За верную службу Отечеству Гаврила Рюмин был пожалован правами потомственного дворянина и дворянским гербом.

Его младший сын Николай Рюмин пошел еще дальше, преумножив состояние отца. Славился Николай Гаврилович и своей щедростью. Рязань была полна приношениями и дарами Рюмина-младшего. В домах, пожертвованных им городу, помещались дворянский пансион, мужская и женская гимназии, а сад в его владении стал любимым местом отдыха горожан.

Полученные Рюминым чины, ордена и звания – это тоже следствие достигнутого финансового положения, позволившего ему упрочить сложившуюся фамильную традицию благотворительности и меценатства. Вот почему Рюминых помнят не только в Москве (в старой столице Рюмин сделал много больших церковных вкладов), Рязани, но и в Швейцарии. Жители Цюриха в качестве признательности назвали одну из улиц города в честь мецената Рюмина.

В Москве Рюмин был известен и как крупнейший поставщик кирпичей, в подмосковном Кучине ему принадлежала кирпичная фабрика. Тайный советник имел в центре Москвы несколько домов, в том числе на Волхонке. Не было бы Николая Рюмина – не было бы и Морозовых. Крепостной Савва Васильевич Морозов, с которого принято вести историю рода Морозовых, в 1820 году выкупился именно у Николая Гавриловича Рюмина. Мог ли предполагать тогда Рюмин, что пройдет всего каких-то семьдесят лет и разбогатевшие Морозовы здесь, на Воздвиженке выстроят свои особняки – дома 14 и 16.

В доме на Воздвиженке Рюмин вместе со своей большой семьей поселился в 1834 году. Балы у Рюмина запомнились многим современникам. Одна из них, Е.А. Драшусова, вспоминала в 1881–1884 годах:

«В давно минувшие добрые времена Москва отличалась гостеприимством и веселостью. Приятно слушать рассказы о старинных русских домах, где всех ласково, приветливо принимали, где не думали о том, чтобы удивлять роскошью, не изобретали изысканных тонких обедов, разорительных балов с разными затеями, где льется шампанское, напивается молодежь, что прежде было неслыханно. Тогда заботились только о том, чтобы всего было вдоволь. Радушие хозяев привлекало посетителей, тогда легче завязывались дружеские связи, тогда было у кого встречаться, собираться запросто, когда не представлялось какого-нибудь общественного увеселения или светского бала, тогда не сидели все по своим углам, не зевали и не жаловались на тоскищу (современное выражение – А.В.) … тогда молодые люди не искали развлечения у цыганок, у девиц хора, в обществе своих и чужих любовниц… Роскошь убила гостеприимство точно так же, как неудачная погоня за наукой и напускной либерализм уничтожили в женщинах любезность, приветливость и сердечность. Когда мы поселились в Москве, существовали еще гостеприимные дома, давались веселые праздники, и у многих сохранились еще традиции русского радушия и хлебосольства.

Исчислять московские гостиные было бы слишком долго – скажу только… о беспрестанных праздниках и приемах Рюминых. Последние были мои наидавнейшие знакомые. Николай Гаврилович Рюмин нажил огромное состояние откупами. Говорят, он имел миллион дохода. Он прежде жил в семействе в Рязани, где еще его отец положил в самой скромной должности целовальника начало его колоссального богатства. Потом они переехали в Москву, поселились на Воздвиженке в прелестном доме, который периодически реставрировался и украшался, и в котором в продолжение многих лет веселили Москву.

Я бывала на балах у Рюминых молодой девушкой и теперь, после долгого отсутствия из Москвы, нашла у них прежнее гостеприимство и прежнее веселье. Кроме больших балов и разного рода праздников, которые они давали в продолжение года, у них танцевали каждую неделю, кажется, по четвергам, каждый день у них кто-нибудь обедал из близких знакомых. Сверх того, они по воскресеньям давали большие обеды и вечером принимали. В воскресенье вечером у них преимущественно играли в карты. Я говорила, что Московское общество обязано было бы поднести адрес Рюминым с выражением благодарности за их неутомимое желание доставлять удовольствие бесчисленным знакомым».

Узнаем мы из мемуаров Драшусовой и судьбу самого Николая Рюмина: «Можно ли было ожидать, что и такое громадное состояние пошатнется? Всегда находятся люди, которые умеют эксплуатировать богачей и наживаться на их счет. Н.Г. Рюмин много проиграл в карты, много прожил, много потерял на разных предприятиях. Казалось бы, для чего при таком богатстве пускаться в спекуляции? Неужели из желания еще больше разбогатеть? Как бы то ни было, но после его смерти дела оказались совершенно расстроенными. Вдова продолжала жить в великолепном своем доме, где сохранилась наружная прежняя обстановка, для чего прибегали к большим усилиям. Со смертью Елены Федоровны все рухнуло, и из колоссального состояния осталось очень немного».

У Рюминых было пять дочерей: Прасковья, Любовь, Вера, Екатерина и Мария: «Несмотря на светскую тщеславную жизнь, беспрерывные развлечения и суету, девицы Рюмины были вполне хорошо воспитаны, религиозны, с серьезным направлением и вовсе не увлекались светом».

«Старый, мрачный дом на Воздвиженке», – пишет Лев Толстой в «Войне и мире». Но сегодня этот дом вовсе не пугает нас, более того, он вызывает пристальный интерес. И все это благодаря архитекторам К.В. Терскому и П.А. Заруцкому. Первый из них в 1897 году приложил руку к фасаду, придав его внешнему виду так необходимую ему изящность и элегантность. Второй же зодчий в 1907 году пристроил корпус по Крестовоздвиженскому переулку, а общую архитектурную законченность получившегося проекта он подчеркнул башенкой, выделяющей угол дома.

Дом Болконского, а кто-то говорит Волконского. И так, и этак правильно. Как дом старого князя Болконского, это здание увековечено автором в своем известном романе (в этом доме решалась судьба брака княжны Марьи и Николая Ростова). И домом Волконского этот особняк тоже был. Князь Николай Сергеевич Волконский (1753–1821) прикупил этот дом в 1816 году, задолго до рождения своего внука – Льва Толстого. Еще в середине XVIII века здешним участком владели князья Шаховские. В 1774 году его обладателем стал генерал-поручик В.В. Грушецкий. Его дочь П.В. Муравьева-Апостол и продала дом князю Волконскому.

Волконский владел домом пять лет. «Князь Н.С. Волконский должен нас интересовать не только потому, что он дед Л.Н. Толстого и что его внук наследовал некоторые черты его характера, но также как один из видных и типических представителей своей эпохи и своей среды, как прототип кн. Николая Андреевича Болконского в “Войне и мире”, – так начал свой рассказ о Волконском сын писателя Сергей Львович Толстой в своей книге «Мать и дед Л.Н. Толстого».

В герб рода Волконских входят гербы Киевских и Черниговских князей, что подтверждает древность и знатность рода. Фамилия происходит от названия тульско-калужской реки Волконы, на берегах которой простирались вотчины Волконских. Считается, что первый из князей Волконских – Иван Юрьевич – погиб в 1380 году на Куликовом Поле. В дальнейшем ратная служба стала для многих представителей семьи Волконских главным делом всей жизни.

Как и полагалось в то время, дед Льва Толстого дворянин Николай Волконский был записан в военную службу еще ребенком. В 1780 году капитан гвардии Волконский состоял в свите императрицы Екатерины II при ее встрече с австрийским императором Иосифом II. В 28 лет он стал полковником, в 1787 году – бригадиром, в 1789 году – генерал-майором, состоявшим при армии. Живы семейные предания Толстых об участии Волконского во время русско-турецкой войны во взятии Очакова. В 1793 году Волконский – посол в Берлине, в 1794 году – служит в Литве и Польше.

В 1794 году, по неясным причинам, Волконский уволился в отпуск на два года. По мнению Льва Толстого, случилось это из-за ссоры с екатерининским фаворитом Григорием Потемкиным. В 1796 году с воцарением Павла I Николай Сергеевич и вовсе был уволен из армии, затем через полтора года вновь возвращен обратно и в декабре 1798 года назначен военным губернатором Архангельска. Менее чем через год по указу Павла генерал от инфантерии Волконский в сорок шесть лет от роду был окончательно отставлен с военной службы.

«Продолжать службу при Павле с его мелочными придирками было слишком тягостно для гордого, независимого характера князя. Он принял решение изменить свою жизнь, удалиться от двора с его интригами и заняться воспитанием дочери – ей уже исполнилось девять лет», – писал праправнук Волконского С.М. Толстой в книге «Толстой и Толстые».

Жена Николая Волконского, бабка Льва Толстого, Екатерина Дмитриевна Трубецкая (1749–1792), представительница не менее знатного и аристократического рода, умерла, когда их единственной дочери Марии (1790–1830) было всего два года. Интересно, что Мария Николаевна скончалась в сорок лет, когда ее сыну Льву Толстому тоже исполнилось два года. Такое печальное совпадение.

Оставшиеся двадцать два года жизни князь Волконский провел в Ясной Поляне. Но он не был забыт в своем уединении. Однажды Александр I во время одного из своих путешествий, проехав мимо Ясной Поляны, нарочно вернулся, чтобы нанести визит старому князю, выразив, таким образом, свое почтение к отставному генералу от инфантерии. Не забывал Николай Волконский наведываться и в Москву, на Воздвиженку.

Каким видели его в те годы в старой столице? «Князь был свеж для своих лет, голова его была напудрена, частая борода синелась, гладко выбрита. Батистовое белье манжет и манишки было необыкновенной чистоты. Он держался прямо, высоко нес голову, и черные глаза из-под густых, черных бровей смотрели гордо и спокойно над загнутым сухим носом. Тонкие губы были сложены твердо», – таким создавал образ своего деда Лев Толстой в одном из набросков к роману «Война и мир». В «Воспоминаниях» (1903 год) Толстой добавил красок: «Я слышал только похвалы уму, хозяйственности и заботе о крестьянах и, в особенности, огромной дворне моего деда».

«Н.С. Волконский проявил исключительную заботу о том, чтобы дать прекрасное воспитание своей дочери, – писал С.М. Толстой. – Учителя и гувернантки обучали ее немецкому, английскому, итальянскому языкам и гуманитарным наукам. Французским языком она владела как родным, это было обычным в дворянских семьях того времени. Но Мари хорошо знала и русский, чем не могли похвалиться девушки ее круга. Наконец, что касается математики и других точных наук, их преподавал дочери сам князь Волконский… Система воспитания, разработанная Волконским, предусматривала также изучение основ сельского хозяйства, необходимое для управления таким имением, как Ясная Поляна».

Скончался князь в Москве. Похоронили его в Спасо-Андрониковском монастыре. В 1928 году, в годы большевистского лихолетья, при уничтожении монастырского некрополя, прах Н.С. Волконского вместе с надгробием свезли на кладбище при Кочаковской церкви, что поблизости от Ясной Поляны. Н.П. Пузин в книге «Кочаковский некрополь» писал: «С восточной стороны, между склепом и оградой, находится могила деда Толстого по материнской линии, Николая Сергеевича Волконского. Его надмогильный памятник представляет собой закругленную сверху стеллу из красного мрамора, на которой высечено шрифтом начала XIX века: “Генерал от инфантерии и кавалер князь Николай Сергеевич Волконский родился 1753 года марта 30 дня; скончался 1821 года февраля 3-его дня”».

А с княжной Щербатовой у Толстого не вышло… Уже на другой день записал он в дневнике: «К. Щерб. швах». Она вскоре вышла замуж за историка и археолога, графа А.С. Уварова, основавшего Исторический музей. Уваров увлек молодую супругу археологией, что по представлениям XIX века выглядело весьма не обыч но. Изучать «мужскую» науку археологию он повез ее в Италию – в Рим, Неаполь, Флоренцию. В будущем Прасковья Сергеевна Щербатова стала одним из известнейших деятелей русской археологии, председателем Московского археологического общества.

Но самое главное для нас значение Щербатовой – ее воплощение в образе Кити Щербатской: «Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский».

Так один дом стал жить в двух романах – «Анна Каренина» и «Война и мир».

Глава 8. «Ели десерт у Шевалье»

Камергерский пер., д. 4, стр. 1

Трудно узнать в этом утлом домишке, съежившемся напротив шехтелевского МХАТа, когда-то «лучшую гостиницу Москвы». А ведь именно так отрекомендовал ее Толстой в одном из своих произведений. И кто только не был постояльцем гостиницы Ипполита Шевалье: и известные всей России люди, и выдуманные писателями персонажи…[9] Известно, что еще в конце XVII века землею здесь владел ближайший соратник и собутыльник Петра I, имевший право входить к нему в любое время и без доклада, «князь-кесарь» Федор Ромодановский. Петр шутливо именовал его генералиссимусом и королем, прилюдно оказывал ему царские почести, ломая перед ним шапку, подавая тем самым пример своим подданным. Усадьба Ромодановского была обнесена деревянным частоколом, выходившим в современный переулок. Через полвека после смерти «князя-кесаря» владение отошло к князю Сергею Трубецкому, заново отстроившему усадьбу, впрочем, выгоревшую в 1812 году во время оккупации Москвы французскими войсками.

Московским французам, согласно приказу московского же главнокомандующего графа Растопчина, незадолго до нашествия оккупантов было велено оставить свои дома и катиться из города подобру-поздорову, пока живы. Но уже лет через пять после окончания войны многие из них вернулись, причем в уцелевшую московскую недвижимость, которую им милостиво возвратили. Французы стали торговать, вновь пооткрывали свои лавки, служили домашними воспитателями и учителями, а также занялись гостиничным бизнесом.

В бывшей усадьбе Трубецких затеял свое гостиничное дело и Ипполит Шевалье. Гостиница вскоре стала популярной, превратившись по современным меркам в пятизвездочный отель. Она и прославила переулок задолго до театра. После Шевалье владельцем гостиницы стал другой француз – Шеврие, о чем в «Указателе г. Москвы» 1866 года упомянуто: «Шеврие, бывшая Шевалье, в Газетном пер., дом Шевалье. Номеров 25, цена – от 1 до 15 руб. в сутки, стол – 1,50 руб.». Иностранцы по достоинству оценили уровень ее сервиса, один из соотечественников Шевалье, поэт Теофиль Готье, писал в январе 1860 года:

«После нескольких минут езды неведомо куда извозчики, очевидно, считая, что достаточно далеко отъехали, повернулись на своих сиденьях и спросили у нас, куда мы едем. Я назвал гостиницу “Шеврие” на Старогазетной улице, и они принялись погонять, теперь уже к определенной цели. Во время езды я жадно смотрел направо и налево, не видя, впрочем, ничего особенного.

Москва состоит из концентрических зон, из коих внешняя – самая современная и наименее интересная. Кремль, когда-то бывший всем городом, представляет собою сердце и мозг его. Над домами, не особенно отличавшимися от санкт-петербургских, то и дело круглились лазурные, в золотых звездах купола или покрытые оловом луковицеобразные маковки. Церковь в стиле рококо взметнула свой фасад, окрашенный в ярко-красный цвет, на всех выступах удивительно контрастировавший со снежными шапками.

Иной раз в глаза бросалась какая-нибудь часовня, окрашенная в голубой цвет Марии-Луизы (вторая жена Наполеона Бонапарта Мария-Луиза любила цвет морской волны. – А.В.), который зима там и сям оковала серебром. Вопрос о полихромии в архитектуре, так еще яростно оспариваемый у нас, давным-давно решен в России: здесь золотят, серебрят, красят здания во все цвета без особой заботы о так называемом хорошем вкусе и строгости стиля, о которых кричат псевдоклассики. Ведь совершенно очевидно, что греки наносили различную окраску на свои здания, даже на статуи. На Западе архитектура обречена на белесо-серые, нейтрально-желтые и грязно-белые тона. Здешняя же архитектура более чем что-либо другое веселит глаз. Магазинные вывески, словно золотая вязь украшений, выставляли напоказ красивые буквы русского алфавита, похожие на греческие, которые по примеру куфических букв можно использовать на декоративных фризах. Для неграмотных или иностранцев был дан перевод при помощи наивных изображений предметов, которые продавались в лавках.

Вскоре я прибыл в гостиницу, где в большом, мощенном деревом дворе под навесами стояла самая разнообразная каретная техника: сани, тройки, тарантасы, дрожки, кибитки, почтовые кареты, ландо, шарабаны, летние и зимние кареты, ибо в России никто не ходит, и, если слуга посылается за папиросами, он берет сани, чтобы проехать ту сотню шагов, которая отделяет дом от табачной лавки. Мне дали комнаты, уставленные роскошной мебелью, с зеркалами, с обоями в крупных узорах наподобие больших парижских гостиниц. Ни малейшей черточки местного колорита, зато всевозможные красоты современного комфорта. Как бы ни были вы романтичны, вы легко поддаетесь удобствам: цивилизация покоряет самые бунтующие против ее изнеживающего влияния натуры. Из типично русского был лишь диван, обитый зеленой кожей, на котором так сладко спать, свернувшись калачиком под шубой.

Повесив свою тяжелую дорожную одежду на вешалку и умывшись, прежде чем кидаться в город, я подумал, что неплохо было бы позавтракать заранее, чтобы голод не отвлекал меня потом от созерцания города и не принудил возвратиться в гостиницу из недр каких-нибудь фантастически удаленных от нее кварталов. Мне подали еду в устроенном как зимний сад и уставленном экзотическими растениями зале с окнами. Довольно странное ощущение – откушать в Москве в разгар зимы бифштекс с печеным картофелем в миниатюрной чаще леса. Официант, ожидавший моих заказов, стоя в нескольких шагах от столика, хоть и был одет в черный костюм и белый галстук, но цвет его лица был желт, скулы выдавались, маленький приплюснутый нос тоже обнаруживал его монгольское происхождение, напоминавшее мне о том, что, несмотря на свой вид официанта из английского кафе, он, вероятно, родился вблизи границ Китая».

Прислуживал французу в ресторане Шевалье, конечно, не китаец. Официантами в Москве были касимовские татары, они конкурировали с ярославскими уроженцами – «белотельцами» – в этом вопросе. Уже тогда разделение труда проходило по географическому принципу. Из Рыбинска и Углича приезжали в московские трактиры половые (то бишь официанты), трудившиеся в съестных заведениях Охотного ряда. А выходцы из Касимова нанимались работать в основном в рестораны при гостиницах – «Англия», «Дрезден», «Париж» и других. Один из таких касимовцев и прислуживал французу.

Помимо требовательных иностранцев, а также петербургских вельмож разного ранга, захаживали к Шевалье и московские жители – перекусить в гостиничном ресторане, например, после театрального представления в расположенных неподалеку императорских театрах. Драматург Островский здесь обедал, философ Чаадаев ужинал, поэт Некрасов пил минеральную воду. Вместе с тем мемуары москвичей той эпохи позволяют нам сделать вывод, что жить или обедать у Шевалье (или Шеврие) было не всем по карману. Это была одна из самых дорогих гостиниц города.

Чем питался у Шевалье Лев Николаевич? Доверимся мнению одного гурмана-современника: «Ежели вы идете для того, чтоб только наесться, а не кушаете для того, чтобы с удовлетворением аппетита наслаждаться лакомством, – то не ходите к Шевалье: для вас будут сносны и жесткие рубленые котлеты Шевалдышева, и ботвиньи с крепко посоленной рыбой Егорова, даже немного ржавая ветчина, подающаяся в галерее Александровского сада. Ежели же вы с первою ложкою супа можете достойно оценить художника повара; ежели хотя немного передержанный кусок бифштекса оставляет в вас неприятное впечатление; ежели вы до того тонкий знаток, что по белизне мяса можете отличить то место, где летал до роковой дроби предлагаемый вам зажаренный рябчик; ежели вы не ошибетесь во вкусе животрепещущей стерляди от заснувшей назад тому десять минут, – то ступайте, ради вашего удовольствия, ступайте к Шевалье, и ежели хотите совершенно насладиться приятным обедом, то пригласите с собой человек пять товарищей, накануне закажите обед, предоставив составление карты самому ресторатору, и не поскупитесь заплатить по шести рублей серебром с персоны. О, тогда вас так накормят, что вы долго, долго не забудете этого праздника вашего желудка».

Карта от Шевалье содержала следующие изысканные блюда. Закуска: сыр из Бри, сардины, язык из оленя. А вот и сам обед: суп раковый с двумя сортами пирожков, расстегаи с вязигой и фаршем, слоеные витушки с кнелью; говяжье филе с густым соусом, пюре из каштанов, сельдерея, петрушки и капусты браунколь; пулярды, прошпигованные и надушенные трюфелем; цветная капуста, поданная по-польски с распущенным сливочным маслом и сухарями; жареные бекасы с салатом из сердечек маринованных артишоков, приготовленных в прованском масле и дижонской горчице. А фирменным кушаньем Шевалье был провансаль из судака – рыбное блюдо с майонезом, морковкой, укропом и специями. Сюда специально ходили, дабы отведать этот разносол.

Толстой не единожды останавливался у Шевалье. Впервые – 5 декабря 1850 года, когда Лев Николаевич в очередной раз приехал из Ясной Поляны. Он прожил здесь недолго, вскоре перебравшись в нанятую им квартиру в доме Ивановой на Сивцевом Вражке.

И после, приезжая в Москву, Толстой также бывал в этом здании – обедал в роскошном гостиничном ресторане, встречался с друзьями. «Утро дома, визит к Аксаковым, …обед у Шевалье. Поехал, гадко сидеть, спутники французы и поляк», – отметил он в дневнике 29 января 1857 года.

А зимою 1858 года Лев Николаевич вновь поселился в апартаментах Шевалье, о чем свидетельствует дневниковая запись от 15 февраля: «Провел ночь у Шевалье перед отъездом. Половину говорил с Чичериным славно. Другую не видал как провел с цыганами до утра…».

В этот период Толстой часто встречался здесь с историком Борисом Чичериным, о чем свидетельствует письмо от октября 1859 года: «Любезный друг Чичерин, давно мы не видались, и хотелось бы попримериться друг на друга: намного ли разъехались – кто куда? Я думаю иногда, что многое, многое во мне изменилось с тех пор, как мы, глядя друг на друга, ели quatre mediants (сухой десерт – фр.) у Шевалье, и думаю тоже, что это тупоумие эгоизма, который только над собой видит следы времени, а не чует их в других».

И, наконец, третий раз писатель водворился в номерах Шевалье уже не один, а с женой. То был самый большой период времени, проведенный Толстым в этом доме – полтора месяца. В Москву супруги Толстые приехали 23 декабря 1862 года. Ровно за три месяца до сего визита, 23 сентября 1862 года произошло венчание Льва Толстого и Софьи Берс в дворцовой церкви Кремля. Невесте было восемнадцать лет, а жениху – тридцать четыре.

Лев Николаевич приехал в Первопрестольную с рукописью только что законченной повести «Поликушка», чтобы передать ее в редакцию «Русского вестника». Ему были интересны и впечатления его московских приятелей от Софьи Андреевны, которую, в свою очередь, влекло в Москву желание повидаться со своей семьей, в том числе с матерью Любовью Александровной и отцом Андреем Евстафьевичем Берсами, что жили в Кремле, в Потешном дворце. В квартире Берсов Толстой бывал неоднократно.

«Чувствую и неловкость, и гнет, а вместе с тем дома все мне милы и дороги. Подъезжая к Кремлю, я задыхалась от волнения и счастия…», – передавала обуревавшие ее ощущения Софья Андреевна. Сам же Лев Николаевич по этому поводу говорил, смеясь: «Когда Соня увидала свои родные пушки, под которыми она родилась, она чуть не умерла от волнения».

Приехав в Москву под самые рождественские праздники и осевши в гостинице, 27 декабря Толстой отметил в дневнике, что «как всегда» отдал городской жизни «дань нездоровьем и дурным расположением». Встречи жены с его друзьями и знакомыми поначалу оставили у Льва Николаевича неприятный осадок: «Я очень был недоволен ей, сравнивал ее с другими, чуть не раскаивался», – откровенничал он в дневнике, зная, что и жена прочтет эту запись.

А младшая сестра Софьи Андреевны, Татьяна Андреевна Кузминская нашла ее «похудевшей и побледневшей от ее положения, но все той же привлекательной живой Соней». Положение Софьи Андреевны объяснялось ее беременностью первым сыном Сергеем.

Софья Андреевна, по причине недомогания от своего положения, неохотно соглашалась делать визиты. «Конфузилась я до болезненности; страх за то, что Левочке будет за меня что-нибудь стыдно, совершенно угнетал меня, и я была очень робка и старательна», – признавалась она.

Во время примерки нарядов для выезда случился спор между Толстым и женской половиной Берсов, что запомнила Кузминская:

«Соне из магазина была принесена новая шляпа, по тогдашней моде, очень высокая спереди, закрывавшая уши. И с подвязушками под подбородком. Когда Соня примеряла эту шляпу, в комнату случайно вошел Лев Николаевич. При виде ее в шляпе он пришел в неописанный ужас.

– Как? – воскликнул он, – и в этой вавилонской башне Соня поедет делать визиты?

– Теперь так носят, – спокойно отвечала мама.

– Да ведь это же уродство, – говорил Лев Николаевич, – почему же она не может ехать в своей меховой шапочке?

Мама, в свою очередь, пришла в негодование.

– Да что ты, помилуй, Левочка, кто же в шапках визиты делает, да еще в первый раз в дом едет, – ее всякий осудит.

Соня, стоя перед зеркалом, молча посмеивалась. Ей нравился белый цвет шляпы, белые перья, так красиво оттенявшие ее черные волосы, а к уродливой ее высоте она еще привыкла с прошлого года.

“Ведь все так носят”, – утешала она себя».

Судя по дневнику, отношения Толстого с женой во все время их пребывания в Москве оставались весьма неровными. Через несколько дней после Нового года он радуется: «Счастье семейное поглощает меня всего…»; а спустя три дня в дневник попадают отголоски крупной ссоры из-за какого-то платья, сопровождаемой «пошлыми объяснениями» его жены и ее истерикой, случившейся за обедом. Ему было «тяжело, ужасно тяжело и грустно». Чтобы «забыть и развлечься», он пошел к Ивану Аксакову, в котором увидел, как и раньше, «самодовольного героя честности и красноречивого ума».

Вернувшись, Толстой записывает в дневнике: «Дома мне с ней тяжело. Верно, незаметно много накипело на душе; я чувствую, что ей тяжело, но мне еще тяжелее, и я ничего не могу сказать ей – да и нечего. Я просто холоден и с жаром хватаюсь за всякое дело». Будущее представляется ему в мрачном свете. «Она меня разлюбит, – пишет он, подчеркивая эти слова. – Я почти уверен в этом… Она говорит: я добр. Я не люблю этого слышать, она за это-то и разлюбит меня».

23 января в дневнике записано: «С женою самые лучшие отношения. Приливы и отливы не удивляют и не пугают меня». Далее, однако, опять очень тревожная запись: «Изредка и нынче все страх, что она молода и многого не понимает и не любит во мне, и что много в себе она задушает для меня и все эти жертвы инстинктивно заносит мне на счет».

А вот со стороны все казалось спокойным, как при морском штиле: «Соня в роли хозяйки была удивительно мила, и я, привыкши разбирать выражение лица Льва Николаевича, видела, как он любуется ею. Они смотрели друг на друга, как мне казалось, совсем иначе, чем прежде. Не было того беспокойно-вопросительного влюбленного взгляда. Была нежная заботливость с его стороны и какая-то любовная покорность с ее стороны», – по-хорошему завидовала старшей сестре неопытная и незамужняя младшая.

Проводя время в гостинице, Толстой пишет мало, в основном читает корректуру «Поликушки» и «Казаков», отданных ранее в «Русский вестник». Писатель поглощен очарованием новых грандиозных планов. Доверяя свои мысли дневнику, 3 января 1863 года Толстой записывает: «Эпический род мне становится один естественен». 23 января в дневнике появляется запись: «Правду сказал мне кто-то, что я дурно делаю, пропуская время писать. Давно я не помню в себе такого сильного желания и спокойно-самоуверенного желания писать. Сюжетов нет, т. е. никакой не просится особо, но – заблужденье или нет – кажется, что всякий сумел бы сделать».

А пока что он увлечен романом «Декабристы». Его интересуют свидетельства непосредственных участников тех давних событий, которых к тому времени осталось совсем немного. Толстой преисполнен желания встретиться с бывшими декабристами, переписывается с ними, интересуется судьбами их товарищей, бытовыми подробностями их жизни.

Роман, начатый Толстым в 1860 году, так и не был закончен. Автор то обращался к нему вновь, то опять откладывал. В 1860-е годы, прервав «Декабристов», писатель перешел к «Войне и миру» (по меткому выражению Т. Кузминской, «из маленького семени «Декабристов» вышел вековой величественный дуб – «Война и мир»). А вернулся Толстой к работе над романом о декабристах лишь в конце 1870-х годов, после завершения «Анны Карениной».

Это незавершенное сочинение Льва Толстого ценно для нас, помимо прочего, изображенной в нем картиной жизни Москвы 1850-х годов. Одним из действующих мест романа «Декабристы» и является нынешний Камергерский переулок и гостиница Шевалье, в которой останавливается возвратившийся из ссылки декабрист Петр Иванович Лабазов. Появляется в романе и сам господин Шевалье – хозяин-француз, который при первой встрече строго разговаривал с Лабазовым, а затем «в доказательство своего, ежели не презрения, то равнодушия, достал медленно свой платок, медленно развернул и медленно высморкался».

Лабазов, глядя в окно на просыпающийся город, на «ту Москву с Кремлем, теремами, Иванами и т. д., которую он носил в своем сердце», вдруг «почувствовал детскую радость того, что он русский и что он в Москве». Лучше, конечно, прочитать сам роман, а точнее его три опубликованные главы. Интересно, что в первом варианте произведения хозяин гостиницы фигурирует под фамилией Швалье, во втором именуется Ложье, а в третьем – Шевалье.

«Попала» гостиница и в повесть «Казаки», опубликованную впервые в «Русском вестнике» в 1863 году: «Все затихло в Москве. Редко, редко где слышится визг колес по зимней улице. В окнах огней уже нет, и фонари потухли. От церквей разносятся звуки колоколов и, колыхаясь над спящим городом, поминают об утре. На улицах пусто. Редко где промесит узкими полозьями песок с снегом ночной извозчик и, перебравшись на другой угол, заснет, дожидаясь седока. Пройдет старушка в церковь, где уж, отражаясь на золотых окладах, красно и редко горят несимметрично расставленные восковые свечи…

А у господ еще вечер. В одном из окон Шевалье из-под затворенной ставни противузаконно светится огонь. У подъезда стоят карета, сани и извозчики, стеснившись задками. Почтовая тройка стоит тут же. Дворник, закутавшись и съежившись, точно прячется за угол дома».

А Толстому в Москве обрадовались. Афанасий Фет «с восторгом узнал, что Лев Николаевич с женой в Москве и остановились в гостинице Шеврие, бывшей Шевалье… Несколько раз мне, при проездках верхом по Газетному переулку, удавалось посылать в окно поклоны дорогой мне чете».

С Фетом, Аксаковым, Погодиным Толстой видится часто. В первый день нового 1863 года писатель ужинает у Михаила Погодина в Хамовниках. А в Татьянин день, 25 января Лев Николаевич засиделся у Аксакова так долго, что заставил свою жену изрядно понервничать. «Вернусь к 12-ти, подожди меня», – сказал он Софье Андреевне, остававшейся у Берсов ждать его возвращения, чтобы затем вместе ехать в гостиницу.

Толстой отправился к Аксакову излагать свои педагогические принципы и наткнулся там на серьезную оппозицию. Но он не мог уйти побежденным – и потому дискуссия закончилась далеко за полночь. А жена все ждала его в кремлевской квартире Берсов, за разговорами и за чаем. Но как ни «неистощима» (определение Кузминской) была беседа с сестрами и матерью, пробило двенадцать часов. Уже все домашние разошлись по своим комнатам. А Софья все прислушивалась к звонку. Вдруг «Соня живо подбежала к окну. У крыльца стоял пустой извозчик.

– Да, верно это он, – с волнением проговорила она. В эту минуту скорыми шагами вошел Лев Николаевич.

При виде его напряженные нервы Сони не выдержали, и она, всхлипывая, как ребенок, залилась слезами. Лев Николаевич растерялся, смутился; он, конечно, сразу понял, о чем она плакала. Чье отчаяние было больше, его или Сонино – не знаю. Он уговаривал ее, просил прощения, целуя руки.

– Душенька, милая, – говорил он, – успокойся. Я был у Аксакова, где встретил декабриста Завалишина; он так заинтересовал меня, что я и не заметил, как прошло время.

Простившись с ними, я ушла спать и уже из своей комнаты слышала, как в передней за ними захлопнулась дверь»[10].

В один прекрасный день Лев и Софья Толстые дали «важный литературный обед», на котором присутствовала и младшая сестра Софьи Андреевны, благодаря чему мы знаем подробности.

«Обед был очень веселый и содержательный. Обедали Фет, Григорович, Островский… Фет острил, как всегда. Лев Николаевич вторил ему. Всякий пустяк вызывал смех. Например, Лев Николаевич, предлагая компот, говорил: “Фет, faites moi le piaisir”[11] …

Островский, говоря о своей последней пьесе, прибавлял, что он невольно всегда имеет перед глазами Акимову и ей предназначает роль. Он хвалил особенно игру Садовского и Акимову (актеры Малого театра – авт.). Остался в памяти у меня рассказ Григоровича. Он говорил, что когда он пишет и бывает недоволен собой, на него нападает бессонница. Афанасий Афанасьевич Фет, медлительно промычав что-то про себя, как он всегда это делал перед тем, как начать какой-либо рассказ или стихи, продекламировал недавно написанное им стихотворение “Бессонница”.

Чем тоске, и не знаю, помочь;

Грудь прохлады свежительной ищет.

Окна настежь. Уснуть мне невмочь.

А в саду, над ручьем, во всю ночь

Соловей разливается – свищет.

Фета заставили продекламировать все полностью…». А вот Островский семнадцатилетней Танечке Берс не понравился, он «с дамами не разговаривал и произвел впечатление медведя». Кстати, Александр Николаевич, как и Лев Николаевич, вставил гостиницу в одно из своих произведений, в пьесу «Не сошлись характерами. Картины московской жизни», главный герой задолжал всем – «и портному, и извозчику, и Шевалье».

В Москве чету Толстых часто можно было встретить на концертах, в театрах и музеях, а посему «жизнь Толстых сложилась в Москве вполне городской и светской». Софья Андреевна вспоминала, как муж возил ее в «какую-то оперу», на концерт Николая Рубинштейна в Дворянском собрании, в Храм Христа Спасителя – взглянуть, как расписываются его стены. А в недавно открывшемся на Моховой улице Румянцевском музее они смотрели картины…

8 февраля Толстые отправились в Ясную Поляну. Перед отъездом они заехали к Берсам. И так же, как и после свадьбы, всей семьей провожали их на крыльце. Они ехали в больших санях, на почтовых лошадях. Железной дороги до Тулы тогда еще не было.

В последующие годы гостиница Шевалье превратилась в доходный дом «Новое время» с меблированными комнатами. В 1879 году здание надстроили – для фотоателье фотографа Императорских театров Канарского. После 1917 года чего здесь только не было: коммунальные квартиры, совучреждения, и, наконец, мастерские московских художников, где в 1960–1980-х годах обретался небезызвестный богемный портретист Анатолий Зверев.

Глава 9. «Был на Николаевском вокзале…»

Комсомольская пл., д. 3

С Николаевского вокзала Лев Николаевич (как и герои романа «Анна Каренина») часто ездил в столицу и обратно, провожал и встречал членов семьи, знакомых и приятелей. Причем, в дневниках само слово вокзал упоминается реже, чем могло бы, а все потому, что для обозначения своих поездок на Николаевский, писатель, как правило, называл лишь конечную цель путешествия – Петербург. Например, 22 октября 1857 года он отметил: «Поехал в Петербург, чуть не опоздал. Арсеньевы и Талызин там. Не очень он мне нравится. Утро к Министру». Конечно, речь идет об опоздании на поезд, Толстой примчался на вокзал от Берсов вечером 21 октября. Попутчиками оказались упомянутые в дневнике Арсеньевы, тульские соседи, их имение Судаково находилось в семи верстах от Ясной Поляны.[12]

Валерия Владимировна Арсеньева уже хорошо нам известна – в свое время она ходила в невестах Толстого, но в описываемый период она готовилась к свадьбе (состоявшейся в январе 1858 года) с новым женихом – Анатолием Александровичем Талызиным, отставным ротмистром, членом Орловского губернского по крестьянским делам присутствия. Он-то и пришелся Толстому не по нраву. Это была та самая поездка в Петербург, во время которой Лев Николаевич тщетно пытался донести свои прогрессивные мысли о лесах до министра государственных имуществ Муравьева-«вешателя».

В апреле 1881 года писатель направился на вокзал повидаться с В.Г. Чертковым, проезжавшим из своего воронежского имения в Петербург на похороны отца. А 25 декабря 1897 года Софья Андреевна отметила: «Третьего дня Лев Николаевич отправился на Николаевский вокзал, хотел перехватить отъезжающих: англичанина Синжона и Сулержицкого, которые повезли пожертвованные духоборам деньги, чтоб передать им. Их не застал, страшно устал, пришел пешком домой, озяб, лег, – и когда я вернулась домой, застала его уже больного».

С Николаевского вокзала Лев Толстой поехал однажды охотиться на медведя, чудом оставшись в живых, но расскажем поначалу о самом здании. Сегодня вокзал называется Ленинградским – он до сих пор выглядит гостем на этой старой площади, несмотря на то, что был построен сто семьдесят лет назад, в 1849 году. Недаром говорят в народе, что встречают по одежке. Так вот, одежка у Ленинградского-Николаевского самая что ни на есть интеллигентная, европейская и никак не вяжется с русской разухабистостью соседнего Ярославского вокзала и восточным колоритом Казанского. А причиной сему архитектурный стиль здания. Вокзал построен по проекту любимого архитектора Николая I – Константина Тона в характерном для него русско-византийском стиле. Стиль этот проявляется в сочетании строгости форм и симметрии композиционного построения. Даже при мимолетном взгляде на фасад вокзала четко видны одинаковые центральные части, с равномерным членением стен измельченными декоративными деталями – арочками, колонками, гирьками. И конечно в середине здания выделяется главная его изюминка – двухъярусная башня с часами, подчеркивающая его центральную ось.

Присмотритесь к вокзалу попристальнее, и вы увидите в его чертах приемы итальянского ренессанса. О классических традициях, прежде всего, напоминают декоративные колонны, расположенные в каждом из двух этажей, и большие «венецианские» окна. Перекрытый сводами вестибюль также вызывает в памяти образы архитектуры Возрождения. А часовая башня похожа на те, которые можно видеть на ратушах ряда европейских столиц. Другого такого здания нет в Москве – зато оно есть в Санкт-Петербурге, где стоит вокзал-близнец, называемый сегодня Московским. А в толстовскую эпоху он также был Николаевским.

Конечно, Лев Николаевич, как и другие пассажиры, не мог не задаться вопросом: как такое могло случиться?

Н.С. Волконский, дед Л.Н. Толстого, прототип старого князя Болконского. С картины неизвестного художника

Княжна Мария Николаевна Волконская – мать Л.Н. Толстого. Силуэт работы неизв. художника, 1800-е гг.

Граф Николай Ильич Толстой – отец Л.Н. Толстого

Лев Толстой – студент. С рисунка неизвестного художника, 1847 г.

1849 г.

1854 г.

1856 г.

1861 г.

На фотографии надпись: «1862 г. Сам себя снял». Первое селфи…

Софья Андреевна Берс – будущая жена Л.Н.Толстого. 1862 г.

Перед женитьбой. 1862 г.

Софья Андреевна Берс в 1860 г.

Сестры Берс: Софья и Татьяна. 1861 г.

В период работы над романом «Анна Каренина». 1876 г.

С.А. Толстая с детьми Таней и Сережей. 1865 г.

С.А. Толстая. Рисунок Л.Н. Толстого, 1863 г.

С.А. Толстая. 1866 г.

С рисунка Л. О. Пастернака, 1893 г.

Во время создания романа «Война и мир». 1868 г.

С картины И. Е. Репина, 1901 г.

Хамовники, 1899 г.

В кабинете в Хамовниках, 1898 г.

Верхом у ворот усадьбы в Хамовниках. 1898 г.

На коньках в Хамовниках. 1898 г.

На передвижной выставке. С рисунка Л. О. Пастернака, 1893 г.

Ванечка Толстой, младший сын писателя. 1893–1894 гг.

После смерти сына Ванечки. 1895 г.

С А.Б. Гольденвейзером, А.Л. Толстой и И. И. Горбуновым-Посадовым в магазине музыкальных инструментов Ю.Г. Циммермана. 1909 г.

Последний приезд в Москву. 1909 г.

Отъезд из Хамовников. 1909 г.

Проводы на Курском вокзале. 1909 г.

Лев Толстой в Долгохамовническом переулке. 1909 г.

Говорят, что Николай I после декабристского восстания сильно осерчал на столицу, в которой был подавлен военный мятеж против императора, и даже подумывал переехать обратно в родную Москву (в нашем городе этот царь родился). А в Москве ни о каком восстании и речи быть не могло, хотя и здесь оно готовилось. Получалось, что столица предала Николая, а Первопрестольная сохранила ему верность. И вот, царь, находясь в раздумье (переносить столицу или нет), будто сказал об этом Константину Тону. Архитектор, не зная окончательного решения государя, и предложил выстроить в Петербурге и Москве два одинаковых вокзала, чтобы ни один из них нельзя было сравнить с другим. Оба красивые, оба высокие и статные. И тут уж не важно, какое решение примет царь.

Интересно, что такое же здание в Петербурге оказалось совершенно в другой архитектурной среде. Ведь в Москве местом для строительства выбрали пустырь. А в Петербурге вокзал оказался практически в центре классической для столицы застройки, поэтому там, в столице Российской империи в облике здания не оказалось ничего, что могло бы указывать на его сугубо железнодорожное предназначение. Очевидно, Тон и не ставил перед собой такой задачи.

В феврале 1842 года Николай I подписал указ о строительстве железной дороги Санкт-Петербург – Москва протяженностью 650 км: «На пользу общую сообщение, столь важное для всей промышленности и деятельности жизни государства». В 1843 году строительство дороги началось по проекту инженеров П.П. Мельникова и Н.О. Крафта. Павел Мельников был одним из главных инициаторов и застрельщиков строительства железных дорог в России. Объездив Западную Европу, побывав в Америке, он обрел твердую уверенность, что без современных путей сообщения империя не сможет конкурировать с крупнейшими державами мира ни в экономике, ни во внешней политике. Мельников в своих книгах и трудах убедительно доказывал противникам этой идеи, что все их доводы являются ничем иным как досужими рассуждениями. В самом деле, считалось, что железнодорожные рельсы будут неэффективны в зимнее время – их попросту занесет снегом. Поэтому надо развивать т. н. сухопутное пароходство, т. е. ставить паровозы на колеса с широким ободом, на которых они будут передвигаться по специально выстроенным трактам. Было распространено мнение, что прокладка железнодорожных путей серьезно повредит сельскому хозяйству, ибо нарушит сложившиеся пути миграции крупного рогатого скота.

Противники новых дорог приводили и такие необычные аргументы: поскольку поезда топятся дровами, то вскоре в России не останется лесов вовсе, придется разбирать на топливо крестьянские избы, стоящие вдоль магистралей. Следовательно, в стоимость прокладки дорог надо включить и расходы на строительство новых домов для крестьян.

Мельников выступал также сторонником кратчайшего железнодорожного пути между Петербургом и Москвой (были и другие варианты – вести дорогу на Новгород). А, как известно, нет более кратчайшего пути, чем прямая линия – этой точки зрения придерживался и государь Николай Павлович, военный по призванию и математик в душе. Ему приписывают умелое использование линейки при прокладке на карте линии будущей дороги. Поскольку линейку надо держать хотя бы одним пальцем – а у царей, как известно, их тоже десять – палец императора сыграл-таки свою историческую роль. Но это была не фига с маслом. Легенда гласит, что царь, чертя прямую линию, случайно обвел карандашом свой палец, а слишком уважающие его подданные не решились спросить, принявшись немедля исполнять. Так и возник на железнодорожной трассе небольшой объезд в районе Мстинского моста.

Указанную царем траекторию движения предстояло осуществить на практике десяткам тысяч крепостных крестьян, которые не испытывали особого энтузиазма. Желающих поработать выискивали по окрестным губерниям. Самих крестьян, как правило, не спрашивали, хотят ли они всероссийскую ударную стройку – за своих рабов все решали помещики, продававшие или сдававшие рабочую силу в аренду. Помещики выбирали самую бессловесную часть своего имущества – бедняков, детей. Платили им копейки, с которых они должны были еще и отдать хозяину оброк. Норма выработки составляла для землекопов около 5 кубометров, копали от зари и до зари, зимой и летом. Болели рабочие часто, за что вычитали из их заработка. На стройке частым явлением стало бегство и самовольное оставление работы. Беглецов ловили и возвращали на стройку. Николай Некрасов красочно описал непосильный крестьянский труд на строительстве дороги в своем известном стихотворении:

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

То обгоняют дорогу чугунную,

То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?.. «Вночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд!

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда…

Все претерпели мы, божии ратники,

Мирные дети труда!

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Все ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно?..»

Не ужасайся их пения дикого!

С Волхова, с матушки Волги, с Оки,

С разных концов государства великого —

Это все братья твои – мужики!

Стыдно робеть, закрываться перчаткою.

Ты уж не маленький!.. Волосом рус,

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах…

Написанная Некрасовым «Железная дорога» дала повод ряду исследователей рассматривать это стихотворение наряду с «Анной Карениной» как пример т. н. «железнодорожной» темы в русской литературе.

По приблизительным подсчетам на строительстве дороги всего скончалось более 40 тысяч крестьян, при том, что непосредственно на земляных работах ежегодно было занято именно такое число людей. Неслучайно в эпиграфе к стихотворению Некрасова упоминается граф Петр Андреевич Клейнмихель – одиозная личность и главноуправляющий путями сообщений и публичными зданиями. Девиз на его графском гербе гласил: «Усердие все превозмогает». Один из авторов, писавших под псевдонимом Козьма Прутков, Алексей Жемчужников, остроумно обыграл эту фразу: «Он современник Клейнмихеля, у которого усердие всё превозмогало…». Так вот, такое огромное число жертв возникло в т. ч. и благодаря усердию Клейнмихеля, строившего скоро и споро.

Строилась дорога почти семь лет, помимо самого железнодорожного пути, инфраструктура по его обслуживанию включала 272 больших сооружения и 184 моста. Естественно, возникла необходимость в строительстве вокзалов. Конкурс на строительство первого московского вокзала не объявляли (супротив тому, как это было с другими московскими вокзалами более поздней постройки). Царь сам выбрал архитектора. Им и стал наиболее популярный и приближенный на тот момент к власти зодчий – Константин Андреевич Тон. Конечно, это был не Лев Толстой в архитектуре, но фигура весомая.

Современники по-разному оценивали значение творческой деятельности Тона. Одни (большинство) видели в архитекторе реформатора и новатора, использовавшего необычные конструктивные решения, настойчиво искавшего пути дальнейшего развития строительного искусства. Это способствовало «низложению» устаревающего классицизма и возрождению вечно живоносных античных традиций. И Тон нашел этот путь. Будучи, судя по его работам и эскизам, настоящим аккуратным немцем, Тон сумел создать целое архитектурное направление, вошедшее в историю под названием русско-византийского стиля. Это происходило в то время, когда в русской архитектуре совершался отход от вчерашнего господства классицизма, и утверждалось понятие «эклектика». Это греческое слово в переводе на русский язык означает «выбирающий». В академических стенах его стали понимать как «сознательный выбор» архитектурных форм, созвучных идеям зодчего. Константин Андреевич Тон работал методом сознательного выбора, отдавая предпочтение русско-византийскому стилю, в котором воплощалась идея имперской преемственности от второго Рима (Византийского) к третьему Риму (Российскому).

XIX век вообще был временем возрождения древних архитектурных стилей, как на Западе, так и на Востоке. На основании изучения архитектуры древнерусских храмов Тон создал свою особую архитектуру, идея которой настолько понравилась императору Николаю Павловичу, что он распространил ее на всю остальную Российскую империю.

Другая же часть общества, представлявшая демократическое крыло, усматривала в произведениях Тона лишь «материальное воплощение реакционной политики режима Николая I» и отказывалась признать за ними сколько-нибудь существенные художественные достоинства. В укор Тону ставилось то, что на самые высокие ступени архитектурной иерархической лестницы (а тех, кто взбирается на эту лестницу, в России традиционно не любят) ему помогла поддержка императора. Стиль Тона в полной мере отражал идеологическое содержание правительственной программы «Православие, самодержавие, народность». Официально она известна как «Теория официальной народности» (сокращенно ТОН). Вот какое редкое совпадение, попробуй после этого не поверь в предначертания судьбы человека, основанные на его имени или фамилии.

Это была широко известная в ту пору теория министра просвещения Сергея Уварова, согласно которой велась борьба со всяким инакомыслием, особенно навеянным с Запада. Негативное отношение к творческому наследию зодчего стало позднее характерным и для советского периода; это послужило одной из причин того, что многие культовые здания, построенные по проектам Тона, были безжалостно снесены, в т. ч. Храм Христа Спасителя, где неоднократно бывал Толстой.

В некоторых биографиях писателя встречаются утверждения, что он не любил железную дорогу, приводя в качестве доказательства его же слова: «Где нет железных дорог, там люди меньше теряют времени в пути, чем там, где есть железные дороги, потому что здесь народ ездит без надобности. Это приучает к безделью». Но думается все же, что к Николаевскому вокзалу писатель относился лучше, чем к тому, в честь кого этот вокзал был назван, причем в обеих столицах, т. е. к императору Николаю Павловичу. Отношение это – резко негативное – сформулировано Толстым в обличительной статье «Николай Палкин» 1887 года, где повествуется о строгих телесных наказаниях в армии, когда провинившихся солдат зверски и нещадно били палками, пропуская через строй и доводя до смерти. Описывая заведенные при Николае I порядки, Толстой не выбирает выражений: «Какие-то звери, с Палкиным во главе». Естественно, что цензура запретила публикацию и распространение столь острого памфлета, и, естественно, что это вызвало еще больший интерес к нему в обществе. В основу статьи положен реальный рассказ старого солдата николаевской эпохи, услышанный писателем в 1886 году во время остановки по пути из Москвы в Ясную Поляну. Благодаря Толстому прозвище Николая I – «Палкин» – так крепко пристало к царю, что без него он уже и не воспринимается. А заканчивалась статья призывом: «Опомнитесь, люди!».

Но иногда и Лев Николаевич находил повод опомниться – т. е. вспомнить давно забытое. В дневнике Софьи Андреевны от 11 августа 1902 года отмечен рассказ писателя о событиях почти полувековой давности: «Лев Николаевич рассказал, как он попросился в Севастополь в дело, и его поставили с артиллерией на четвертый бастион, а по распоряжению государя сняли; Николай I прислал Горчакову приказ: “Снять Толстого с четвертого бастиона, пожалеть его жизнь, она стоит того”. Запись эта дала завистникам повод укорить Льва Николаевича за неблагодарность: вот, мол, царь жизнь Толстому спас, убрав его с наиболее опасного участка боевых действий обороны Севастополя, а он его обидным словом “Палкин” увековечил. Несправедливо!»

Рассказывая о неожиданном добросердечии царя, Толстой ссылался на сведения, полученные от своей двоюродной тетки Александры Андреевны, воспитательницы внучки Николая I. А в ответ на вопрос собеседника о причинах такого приказа, добавлял: «Просто – при дворе читают, хвалят… А где он? Ах, под Севастополем! Ma chère, как опасно! Надо его перевести». Якобы императору понравился рассказ «Севастополь в декабре», вот он и позаботился о его авторе. Однако пытливый биограф писателя Гусев утверждал, что Николай I не мог прочитать этот рассказ, ибо Лев Николаевич закончил его спустя два месяца после смерти царя. Что же касается следующего самодержца – Александра II – то он этот рассказ видел, но уже после того, как Толстого перевели с батареи. Вот такая запутанная история, которая, тем не менее, не опровергает заботливых слов Николая Павловича о Толстом. Возможно, они были вызваны не впечатлениями от рассказа, а иными причинами.

И все же царь читал современную литературу. На ум приходят другие его слова, написанные в 1840 году и сыгравшие трагическую роль в судьбе поэта, чье «Бородино» Толстой считал зерном «Войны и мира»: «Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер своего капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать». Эти слова родились у императора после прочтения второй части «Героя нашего времени», оставившей у него отвратительное впечатление. С Кавказа Лермонтов уже не вернулся…

Итак, творческое наследие Константина Тона противоречиво, но очень характерно для своего времени – пограничного между двумя большими архитектурными эпохами: классицизмом и эклектикой. Но нет сомнения в том, что зданиям, построенным по его проектам, в том числе вокзалам Николаевской железной дороги, суждена длинная жизнь. Тон был автором не только первого вокзала Москвы, но и первого российского вокзала. Первый вокзал, им спроектированный, находился в Царском селе. Царскосельский вокзал был скромным одноэтажным зданием. В начале деревянное, оно в 1849–1852 годах было заменено каменным, построенным так же по проекту Тона. Царскосельская железная дорога была открыта в октябре 1837 года и простиралась всего на 25 км.

Вокзалы Тона оказались настолько удобны в планировке, что смогли нормально функционировать многие десятилетия, несмотря на рост интенсивности движения. И если в столице, функции которой выполнял тогда Санкт-Петербург, место под будущий вокзал нашли сразу – на Знаменской площади у Невского проспекта, то в Москве рассматривались два варианта – у Тверской заставы и на Трубной площади. Это были уже довольно населенные и застроенные районы Москвы. Однако оба этих места были отвергнуты из-за боязни пожаров от огня и искр, вырывавшихся из топки паровозов и производимого ими «адского шума». Тогда и вспомнили о большом пустыре у Каланчевского поля.

По первоначальному проекту Тон предлагал поставить по северной границе Каланчевского поля протяженный фронт застройки, в центре которого находился сам вокзал, выделенный башней с часами и богатым декором, а по бокам два здания со значительно более сдержанной отделкой – таможня слева и жилой дом справа. Дом так и не построили. Строительство вокзалов в обоих городах началось почти одновременно в 1844 году.

Вокзал в Москве был построен в 1849 году и стал называться, что вполне логично, Петербургским (это его первое название). Железная дорога же называлась Петербургско-Московской и торжественно открылась 19 августа 1851 года. В этот день поезд с Николаем I, его супругой, наследником престола, великими князьями, четырьмя германскими принцами и придворными, а также сопровождающей свитой и двумя батальонами гвардейцев Семеновского и Преображенского полков проехал от Петербурга до Москвы. Высокая комиссия выехала из Петербурга в четыре часа утра, а приехала в Москву в одиннадцать часов вечера, путь занял девятнадцать часов. Дорога императору очень понравилась. Он высоко оценил работу архитектора Тона.

Жаль, что Лев Николаевич не мог оценить всех преимуществ нового пути, в это время в Москве его нет, он на Кавказе, где служит его брат Николай. Лев Николаевич и сам хотел перейти на военную службу: «Мне многие советуют поступить здесь на службу, в особенности князь Барятинский, которого протекция всемогуща», – писал он Т.А. Ергольской около 17 августа 1851 года. В дневнике 22 Августа он отметил: «28 мое рождение, мне будет 23 года; С восхода солнца заняться приведением в порядок бумаг, счетов, книг и занятий; потом привести в порядок мысли и начать переписывать первую главу романа. После обеда (мало есть) Татарской язык, рисование, стрельба, моцион и чтение». Для поступления на военную службу Толстому требовалось уйти в отставку с гражданской службы в Тульском губернском правлении, по которому он в то время числился.

А в Москве царская семья любуется новым вокзалом, фасадом напоминающим Кремлевский дворец и Оружейную палату (построенные по проекту того же зодчего). Царский поезд прибыл в Москву по т. н. русской колее шириной 1524 миллиметров. Русской она стала с тех пор, а доселе считалась американской – так, по крайней мере, объясняли современники выбор именно этого размера. А ссылались они опять же на американских консультантов, участвовавших в прокладке дороги, в частности, Джорджа Вашингтона Уистлера – его называют самым популярным американцем в России той эпохи (сегодня его фамилия также прославляет Америку – ведь его сын великий художник Джеймс Уистлер). Инженера позвали в Россию, посулив ему огромные деньги – 12 тысяч долларов в год, он долго не раздумывал – ибо на родине получал в четыре раза меньше. За такие деньги можно было строить дорогу хоть до Парижа, Уистлер не только настоял на своем размере колеи (5 футов, т. е. 1524 мм), но и предложил эпюру пути – этим мудреным словом обозначается число шпал на километр пути. Обрадованный Николай I в 1847 году удостоил американца за его горячее усердие и помощь орденом Святой Анны второй степени. На этом работа Уистлера в России не закончилась, он проектировал в Кронштадте, Санкт-Петербурге (Благовещенский мост через Неву, крыша Михайловского манежа), Архангельске. В дальнейшем отличие русской колеи от европейской приписали мудрости Николая I: дескать, царь уже тогда как в воду глядел, предвидя очевидные трудности противника в очередной войне, которому будет нелегко оперативно отправить свои бронепоезда по российским железным дорогам: размер-то не совпадает!

Чтобы имя строителей дороги осталось в памяти потомков, императорский министр путей сообщений Павел Петрович Мельников вынес на коллегию МПС предложение о строительстве железнодорожной церкви. Предложение было поддержано. Строилась церковь на добровольные пожертвования, большую часть которых внес Мельников (ныне на Комсомольской площади стоит памятник министру).

Регулярное движение по первой российской магистрали было открыто в ноябре 1851 года. Московский генерал-губернатор объявил жителям, что «с первого числа ноября месяца начнется движение по С.-Петербургско-Московской железной дороге, и на первое время будет отходить в день по одному поезду. Пассажиры приезжают за час, а багаж за 2 часа. Доезжают за 22 часа». С открытием дороги связана одна занятная история, возникновению которой обязаны российские чиновники. Поговаривают, что некий бюрократ исключительно в благих целях распорядился обозначить рельсы, так сказать, на местности, покрасив их в белый цвет. А поскольку краска была масляной, поезд не смог двигаться дальше и остановился. Пришлось замазывать краску сажей.

Кстати, для чего император взял с собой целых два батальона гвардейцев – вопрос особый. Как и все новое, дорога поначалу вызывала у обывателей страх и удивление перед невиданным ранее чудом. Желающих обновить путь не находилось. Поэтому пассажирами первого и второго поездов и были исключительно солдаты Преображенского и Семеновского полков, совершивших путешествие из Петербурга в Москву и обратно. Толпы населения встречали и провожали первые поезда, удивляясь при этом: «До чего народ доходит – самовар в упряжке ходит!». Это были слова из стихотворения, расходившегося в лубках по всей России:

Близко Красных ворот

Есть налево поворот.

Место вновь преобразилось,

Там диковинка открылась,

И на месте, на пустом,

Вырос вдруг огромный дом.

На дому большая башня,

И свистит там очень страшно

Самосвист замысловатый,

Знать заморский, хитроватый.

Там чугунная дорога,

Небывалая краса,

Это просто чудеса.

В два пути чугунны шины,

По путям летяг машины,

Не на тройках, на парах,

Посмотреть, так прямо страх.

Ну, признаться, господа,

Славны Питер и Москва.

До чего народ доходит

Самовар в упряжке ходит.

Но вскоре железная дорога стала привычной: беспрецедентное железнодорожное строительство буквально преобразило страну. Именно оно послужило своеобразным рычагом, послужившим стимулом для развития экономики. Вторым решающим фактором был интенсивный приток иностранных инвестиций, которые позволили России преодолеть в считанные годы пропасть, отделявшую полуфеодальную страну с неразвитым транспортом, слабой промышленностью и сельским хозяйством от передовых стран Запада.

В 1855 году после восшествия на престол император Александр II постановил впредь называть дорогу Николаевской в честь главного организатора и вдохновителя строительства. А вокзал в Москве назвали Николаевским, коим он стал в 1856 году. В то время железная дорога Петербург – Москва была самой длинной в мире двухпутной дорогой со сложнейшим техническим хозяйством. Николаевской дорога была до 1924 года, и только когда переименовали Петроград, дорогу назвали Октябрьской.

Первый вокзал Москвы внутри оставлял даже более глубокое впечатление, чем снаружи. Длина его составляла 25 саженей, ширина – 12 саженей (1 сажень = 2,134 м). Интерьеры двухэтажного вокзала, состоящие из обширного и светлого вестибюля, залов ожидания, поражали новизной и качественной отделкой, на которую не поскупились – пол устлали дорогим дубовым паркетом, печи отопления обложили мраморной плиткой, а в туалетных комнатах установили камины. А роскошное убранство императорских покоев вокзала подчеркивало его предназначение: царская семья приезжала из столицы именно сюда и могла скоротать время до отправки поезда в подобающих условиях, располагаясь на мягких диванах. Хотя, честно говоря, вряд ли царскую особу заставили бы ждать: наоборот, все ждали именно ее!

Со стороны путей к вокзальному зданию примыкал дебаркадер, т. е. крытый перрон, длиной в 50, шириной 12,5 саженей, с двумя путями и каменными пассажирскими платформами. Оригинальная вантовая система дебаркадера, спроектированная архитектором Р.А. Желязевичем, оказалась весьма удачной и простояла до 1903 года, когда ее заменили на арочную. Неподалеку от вокзала по проекту Тона выстроили гараж для локомотивов – круглое депо, коих в общей сложности по всей дороге было девять.

Одним из самых известных иностранцев, впервые по достоинству оценивших Николаевский вокзал (причем, в двух экземплярах) стал французский писатель Теофиль Готье, доверивший посетившие его чувства бумаге. Он предпринял путешествие из Петербурга в Москву по железной дороге в начале 1860-х годов. Интурист, прежде всего, отметил необъятность вокзала. Но при этом нашел возможность укорить русских железнодорожников за несоблюдение расписания. Отправление его поезда было назначено на полдень и, судя по всему, отложено. «Если в поезде, – пишет Готье, – едет какая-нибудь важная особа, то, поджидая ее, поезд придерживает свой пыл на несколько минут, если потребуется – на четверть часа».

Поразила иностранца и широта русской души: «Пассажиров провожают родственники и знакомые, и при последнем звонке колокольчика расставание не обходится без многочисленных рукопожатий, обниманий и теплых слов, нередко прерываемых слезами. А иногда вся компания берет билеты, поднимается в вагон и провожает отъезжающего до следующей станции, с тем чтобы вернуться с первым обратным поездом. Мне нравится этот обычай, я нахожу его трогательным. Люди хотят еще немного насладиться обществом дорогого им человека и по возможности оттягивают горький миг разлуки. На лицах мужиков, впрочем, не очень-то красивых, живописец заметит здесь выражение трогательного простодушия. Матери, жены, чьи сыновья или мужья, возможно, надолго уезжали, проявлением своего наивного и глубокого горя напоминали святых женщин с покрасневшими глазами и судорожно сжатыми от сдерживаемых рыданий губами, которых средневековые живописцы изображали на пути несения креста. В разных странах я видел много отъездов, отплытий, вокзалов, но ни в одном другом месте не было такого теплого и горестного прощания, как в России».

Не следует связывать церемонию долгого прощания на вокзале с появлением в России железной дороги. Отнюдь, то, о чем пишет Готье, было в порядке вещей еще до ее появления. Проводы друзей до московской станции отправления дилижанса, например, в Петербург, а затем и проезд с отъезжающими до первой остановки (чтобы там сойти) были вполне привычным явлением и до открытия вокзалов в обеих столицах. Таковы традиции.

Поезд французу также понравился: «Русский поезд состоит из нескольких сцепленных вагонов, сообщающихся между собою через двери, которые по своему усмотрению открывают и закрывают пассажиры. Каждый вагон образует нечто похожее на квартиру, которую предваряет прихожая, где складывают ручную кладь и где находится туалетная комната. Это предварительное помещение выходит непосредственно на окруженную перилами открытую площадку вагона, куда снаружи можно подняться по лестнице, безусловно более удобной, чем наши подножки. Полные дров печи поддерживают в вагоне температуру пятнадцать-шестнадцать градусов. На стыках окон фетровые валики не пропускают холодный воздух и сохраняют внутреннее тепло».

А вот и купе: «Вдоль стен первого помещения вагона шел широкий диван, предназначенный для тех, кто хочет спать, и для людей, привыкших сидеть, скрестив ноги по-восточному. Я предпочел дивану мягкое обитое кресло, стоявшее во втором помещении, и уютно устроился в углу. Я очутился как бы в доме на колесах, и тяготы путешествия в карете мне не грозили. Я мог встать, походить, пройти из одной комнаты в другую с той же свободой движений, каковая есть у пассажиров пароходов и коей лишен несчастный, зажатый в дилижансе, в почтовой карете или в таком вагоне, какими их еще делают во Франции». Описание французом интерьеров купе вполне соответствует условиям, в которых путешествовали герои романа «Анна Каренина», любившие ездить первым классом – самым дорогим и удобным. Попутчиками Готье оказались молодые русские дворяне, ехавшие на охоту. С ними французу было нескучно – он развлекался рассматриванием охотничьего снаряжения и одежды, в частности, тулупов цвета светлой семги, расшитых изящными узорами. А еще в охотничьем наряде его восхитили каракулевая шапка, белые валенки, нож у пояса, составлявшие «костюм истинно азиатского изящества».

Готье оценил прямоту железнодорожного пути между двумя столицами, заметив, что он «идет неукоснительно по прямой линии и не сдвигается с нее ни под каким видом». В Бологом пассажиров кормили обедом: «Стол был накрыт роскошно – с серебряными приборами и хрусталем, над которым возвышались бутылки всевозможных форм и происхождения. Длинные бутылки рейнских вин высились над бордоскими винами с длинными пробками в металлических капсулах, над головками шампанского в фольге. Здесь были все лучшие марки вин: “Шато д'Икем”, “Барсак”, “Шато Лаффит”, “Грюо-ла-розе”, “Вдова Клико”, “Редерер”, “Моэт”, “Штернберг-кабинет”, а также все знаменитые марки английского пива… Кроме щей, кухня, не стоит и говорить об этом, была французской, и я запомнил одно жаркое из рябчика… Официанты в черных фраках, белых галстуках и белых перчатках двигались вокруг стола и обслуживали с бесшумной поспешностью».

Переночевав, укрывшись шубой, на утро Готье прибыл в Первопрестольную: «У перрона, предлагая свои сани и стараясь понравиться пассажирам, собралось целое племя извозчиков. Я взял двоих. Сам с моим компаньоном я сел в одни сани, в другие мы положили наши чемоданы. По обычаю русских кучеров, которые никогда не ждут, чтобы им указали, в какое место ехать, эти для начала пустили своих лошадей галопом и устремились куда глаза глядят. Они никогда не упускают случая устроить подобную лихую езду».

Кстати, о лихачах. Несмотря на то, что сегодня это слово можно отнести и к московским таксистам, смысл его не изменился. Знаток старой Москвы, фольклорист и автор книги «Замечательное московское слово» Евгений Иванов писал почти век назад, что у вокзалов чаще всего стояли, поджидая пассажиров, извозчики-«колясочники», возившие «парой в дышло» в колясках (дышло – оглобля между двумя лошадьми, прикрепляемая к передней оси коляски при парной запряжке). Колясочники были лишь одной из разновидностей извозчиков, помимо «троечников», занимавшихся катанием на тройках.

«Извозчиков, – писал Иванов, – следует разделить прежде всего по социальному признаку: на хозяев и работников, а по достоинству, квалификации и разрядам – на одноконных лихачей, на обыкновенных “ночных”, или ванек – с плохим выездом, на зимних “парников”, или на “голубей со звоном”; на “шаферных”, или “свадебных”, т. е. обслуживавших многочисленными каретами и иными экипажами свадебные процессии, и, наконец, на ломовых. Все первые разряды имели дело только с легким грузом, т. е. с пассажирами, почему и назывались вообще “легковыми”, а самые последние перевозили тяжести, громоздкие предметы, “ломали”, т. е. носили их на себе и всегда известны были под определением “ломовых”».

Когда читаешь про отношение к извозчикам, кажется, что речь идет о наших временах, только адресат жалоб поменялся: «Многие не любили рядовых извозчиков за их грубость, запрашивание непомерных цен и за приставания с предложением услуг, а лихачей за развязность и за слишком свободное обращение с проходившими мимо биржи женщинами. Но первое вытекало из неожиданного смешения двух разнотипных культур, деревенской, провинциальной, и городской, уличной, а второе – из специальности служить всякого рода прожигателям жизни, ночным кутилам и ресторанным завсегдатаям. При этом лихачи исполняли за особое вознаграждение навязанные им обстановкой труда даже обязанности сводников, могущих всегда и во всякое время устроить желающему быстрое и интересное знакомство “под веселую и пьяную руку”».

У вокзала обычно была извозчичья биржа, по-нашему парковка, – прикормленное место. Управлял ею староста, опытный и авторитетный человек, выбранный самими извозчиками. Это был смотрящий, выполнявший свои обязанности за деньги. Он никуда не ездил, а только наблюдал за порядком, отгоняя чужих. А порядок был такой: без очереди не лезть, не «теснить» соседей своим экипажем, не «выражаться при господах». Вот и представьте себе: выходит с саквояжем пассажир из здания Николаевского вокзала, а колясочники не могут его поделить. Тогда староста разнимает их простым и действенным способом – имеющейся у него увесистой палкой. И все довольны.

Но один лишь староста с палкой справиться с извозчиками не мог, а потому их периодически пыталась приструнить полиция: «Извозчики, ожидающие выхода публики из… вокзалов… позволяют себе становиться вдоль тротуаров, не оставляя промежутков для прохода публики, слезать с козел, отходить от лошадей, собираться по несколько человек вместе, назойливо обращаться к выходящей публике с предложением услуг и толпиться на тротуарах, причем нередко затевают между собою перебранки, а иногда даже оскорбляют публику».

Взималась ли тогда плата за парковку? У вокзалов – обязательно. Раз стоит твоя коляска – покажи околоточному квитанцию об оплате. Проблемы были и с естественными отходами производства, т. е. с кучами навоза, возникавшими то тут, то там. Извозчики обязаны были убирать все это добро. А не то – штраф и лишение «лицензии».

Возвращаясь к воспоминаниям француза Готье о его попутчиках-охотниках, хочется сказать, что одним из них вполне вероятно мог быть и Лев Николаевич Толстой. Та охота, на которую он отправился с Николаевского вокзала, случилась в конце декабря 1859 года. В воспоминаниях Афанасия Фета встретилось такое письмо их общего с Толстым знакомого:

«Согласно вашей просьбе, спешу уведомить вас, милый Афанасий Афанасьевич, что на этих днях, около 18 или 20 числа, я еду на медведя. Передайте Толстому, что мною куплена медведица с двумя медвежатами (годовалыми) и что если ему угодно участвовать в нашей охоте, то благоволит к 18 или 19 числу приехать в Волочок, прямо ко мне, без всяких церемоний, и что я буду ждать его с распростертыми объятиями: для него будет приготовлена комната».

Лев Николаевич с братом Николаем пришли на Николаевский вокзал в полной охотничьей амуниции. Поскольку каждому охотнику на медведя рекомендовалось иметь с собою два ружья, Толстой, помимо своего ружья, взял с сбой немецкую двустволку Фета, предназначенную для дроби. Погрузились на поезд. Поехали. За разговорами доехали до Вышнего Волочка. И вот, наконец, охота на медведя.

«Когда охотники, – рассказывает Фет, – каждый с двумя заряженными ружьями, были расставлены вдоль поляны, проходившей по изборожденному в шахматном порядке просеками лесу, то им рекомендовали пошире отоптать вокруг себя глубокий снег, чтобы таким образом получить возможно большую свободу движений. Но Лев Николаевич, становясь на указанном месте, чуть не по пояс в снег, объявил отаптывание лишним, так как дело состояло в стрелянии в медведя, а не в ратоборстве с ним. В таком соображении граф ограничился поставить свое заряженное ружье к стволу дерева так, чтобы, выпустив своих два выстрела, бросить свое ружье и, протянув руку, схватить мое. Поднятая Осташковым (участник охоты – А.В.) с берлоги громадная медведица не заставила себя долго ждать. Она бросилась к долине, вдоль которой расположены были стрелки, по одной из перпендикулярных к ней продольных просек, выходивших на ближайшего справа ко Льву Николаевичу стрелка, вследствие чего граф даже не мог видеть приближения медведицы. Но зверь, быть может, учуяв охотника, на которого все время шел, вдруг бросился по поперечной просеке и внезапно очутился в самом недалеком расстоянии на просеке против Толстого, на которого стремительно помчался. Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но, вероятно, промахнулся, так как в клубе дыма увидал перед собою набегающую массу, по которой выстрелил почти в упор и попал пулею в зев, где она завязла между зубами. Отпрянуть в сторону граф не мог, так как неотоптанный снег не давал ему простора, а схватить мое ружье не успел, получивши в грудь сильный толчок, от которого навзничь повалился в снег. Медведица с разбегу перескочила через него.

“Ну, – подумал граф, – все кончено. Я дал промах и не успею выстрелить по ней другой раз”. Но в ту же минуту он увидал над головою что-то темное. Это была медведица, которая, мгновенно вернувшись назад, старалась прокусить череп ранившему ее охотнику. Лежавший навзничь, как связанный, в глубоком снегу Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление, стараясь по возможности втягивать голову в плечи и подставлять лохматую шапку под зев животного. Быть может, вследствие таких инстинктивных приемов зверь, промахнувшись зубами раза с два, успел только дать одну значительную хватку, прорвав верхними зубами щеку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба. В эту минуту случившийся поблизости Осташков, с небольшой, как всегда, хворостиной в руке, подбежал к медведице и, расставив руки, закричал свое обычное: “Куда ты? Куда ты?” Услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног, и ее, как помнится, вновь обошли и добили на другой день».

Льва Николаевича, всего в крови, перевязали, а первыми его словами были: «Неужели он ушел? Что скажет Фет, узнав, что мне разворотили лицо? Он скажет, что это можно было и в Москве сделать». Постепенно раны на лице Толстого зажили. Медведицу же убили уже на следующей охоте, 4 января 1859 года. Не испугайся она тогда, и та охота закончилась бы для Льва Николаевича трагически (не говоря уже о мировой культуре). А в музее-усадьбе в Хамовниках и поныне гостей встречает чучело медведя, в одной из комнат пол устилает медвежья шкура.

Остался след от той охоты и в литературном творчестве писателя. Рассказ «Охота пуще неволи» заканчивается так: «Доктор зашил мне раны шелком, и они стали заживать. Через месяц мы поехали опять на этого медведя; но мне не удалось добить его. Медведь не выходил из обклада, а все ходил кругом и ревел страшным голосом. Демьян добил его. У медведя этого моим выстрелом была перебита нижняя челюсть и выбит зуб. Медведь этот был очень велик и на нем прекрасная черная шкура. Я сделал из нее чучелу, и она лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили, так что только чуть-чуть видно, где они были».

А на Николаевском вокзале писатель бывал и по творческим делам, в частности, во время работы над четвертой редакцией романа «Воскресение». 8 апреля 1899 года Сергей Танеев записал: «Лев Николаевич в десятом часу поехал в пересыльную тюрьму смотреть, как поведут арестантов в кандалах. Он с ними сделает путь до Николаевского вокзала. Это нужно для его романа». Речь идет о Бутырской тюрьме, откуда писатель и отправился на Николаевский вокзал.

Сегодня своеобразная память о роли вокзалов и железных дорог в жизни писателя и его творчестве сохраняется в названии поезда «Лев Толстой», курсирующего между Москвой и почему-то… Хельсинки.

Глава 10. «Собирался избранный кружок людей»

Вознесенский пер, д. 6

Дом этот старый и помнит многих своих достойных жителей и их замечательных гостей. Сумароков, Баратынский, Пушкин, Вяземский, и конечно, Лев Толстой. Но, обо всем по порядку[13].

Первые сведения о доме относятся к середине XVII века, когда владение принадлежало семье Сумароковых. Известно, что в 1716 году здесь жил Панкратий Богданович Сумароков – потешный Петра Великого. Затем, с 1720 года владельцем дома становится его сын – Петр Панкратьевич, «стряпчий с ключом» (как тут не вспомнить фамусовские слова: «С ключом, и сыну ключ сумел доставить»). Бог прибрал стряпчего вместе с его ключом в 1766 году, когда он уже дослужился до тайного советника. И тогда дом перешел к его наследникам, в т. ч. и к сыну – Александру Петровичу Сумарокову, наиболее известному представителю рода. Он сочинил более двадцати пьес, руководил первым русским театром, писал статьи. Символично и название издаваемого им журнала – «Литературная пчела».

«Никто так не умел сердить Сумарокова, как Барков. Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал, пришел однажды к Сумарокову: “Сумароков великий человек, Сумароков первый русский стихотворец!” – сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: “Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий”. Сумароков чуть его не зарезал» – писал А.С. Пушкин в «Table-Talk».

В 1767 году Сумароков продал принадлежавшую ему часть усадьбы своей сестре – Анне Петровне, у которой в 1793 году дом приобрела секунд-майорша Елена Петровна Хитрово. К этому времени в центре участка стоял каменный особняк. В 1802 году дом был куплен штабс-капитаном С.А. Степановым.

В 1808 году здание перешло к семье Энгельгардт. Глава семьи Лев Николаевич Энгельгардт, боевой генерал, участник многих военных кампаний конца XVIII века, служивший под началом А.В. Суворова и П.А. Румянцева-Задунайского, оставил после себя «Записки» – интересные воспоминания о временах Екатерины II и Павла I, вышедшие в свет в 1860-х годах. Его жена, Екатерина Петровна, на имя которой и был приобретен дом, была дочерью историка П.А. Татищева. В 1826 году на их старшей дочери Анастасии женился поэт Евгений Абрамович Баратынский (можно писать и Боратынский, как кому нравится).

«Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко… Никогда не старался он малодушно угождать господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда не прибегал к шарлатанству, преувеличению для произведения большего эффекта, никогда не пренебрегал трудом неблагодарным, редко замеченным, трудом отделки и отчетливости, никогда не тащился по пятам увлекающего свой век гения, подбирая им оброненные колосья – он шел своею дорогой один и независим», – так писал о Баратынском Пушкин в 1831 году в статье, предназначавшейся для «Литературной газеты».

Рано потеряв отца, Баратынский воспитывался в Пажеском корпусе, где «попал под дурное влияние». В итоге в 1816 году он был исключен из корпуса без права поступления на какую-либо службу, кроме солдатской. Затем Евгений несколько лет жил в деревне, где и начал писать стихи. В 1819 году Баратынский поступил рядовым в лейб-гвардии егерский полк, расквартированный в Петербурге. В это время судьба и свела его с молодыми поэтами. В 1819 году четверо друзей – Пушкин, Баратынский, Дельвиг, Кюхельбекер – составляли, по выражению последнего, «союз поэтов».

С 1820 года Баратынский служил в Финляндии, суровый край которой он считал родиной своей поэзии (а суровым краем руководил Арсений Закревский). Весной 1825 года Евгения Абрамовича, благодаря стараниям Аграфены Закревской (как мир тесен!), произвели в офицеры, что дало ему возможность выйти в отставку и поселиться в Москве. С 1826 года (по другим данным с 1828 года) он живет не только в доме Энгельгардтов в Вознесенском (тогда – Чернышевском) переулке, но и в их подмосковном имении Мураново. Его приезд в Москву почти совпадает со временем возвращения сюда Пушкина из ссылки.

В этом доме Пушкин бывал часто. Во второй половине 1820-х годов, по словам Баратынского, отношения его с Александром Сергеевичем складываются «короче прежнего». В гости к Баратынским заходят и близкие Пушкину люди – живущий неподалеку Петр Вяземский и дальний родственник жены Баратынского Денис Давыдов. Бывают тут и менее знаменитые современники Пушкина – молодые поэты, один из которых, Андрей Муравьев, вспоминал: «Приветливо встретил меня Пушкин в доме Баратынского и показал живое участие к молодому писателю, без всякой литературной спеси или каких-либо видов протекции, потому что хотя он и чувствовал всю высоту своего гения, но был чрезвычайно скромен в его заявлении. Сочувствуя всякому юному таланту, он заставлял меня читать мои стихи».

Впоследствии дом в Вознесенском неоднок ратно перестраивался и реставрировался. Но известно, что к концу первой трети XIX века здание было каменным, в два этажа. Первый этаж был низким; фасад, выходивший в Большой Чернышевский переулок, был скромен.

Какова же дальнейшая судьба дома? В 1837 году его у Баратынского купил генерал-майор Федор Семенович Уваров. В 1840-х годах в доме жил врач Ф.И. Иноземцев. Он пользовал Н.В. Гоголя, Н.М. Языкова, а также генерала А.П. Ермолова. «Медицинская» линия дома не оборвалась и в 1850-х годах в доме жил будущий хирург И.М. Сеченов, в то время еще студент университета. В 1850 году дом перешел к следующему владельцу – князю Петру Алексеевичу Голицыну, который жил в нем до 1858 года. В 1858–1862 годах домом владел статский советник И.Д. Чертков.

А в 1866 году здесь поселяется писатель и общественный деятель Александр Станкевич. Так получилось, что известен он по большей части не своими делами, а родным братом – Николаем Станкевичем, в честь которого новая власть в 1922 году переименовала переулок – повысила его в звании до улицы Станкевича. Александр Станкевич прожил более девяноста лет, родившись еще до восстания декабристов, в 1821 году, пережил пять императоров всероссийских, отмену крепостного права, революцию 1905 года, и, главное, самого Льва Толстого.

Александр Владимирович Станкевич – писатель, критик, общественный деятель, меценат и коллекционер живописи, участник просветительского кружка своего старшего брата писателя и философа Николая Владимировича Станкевича, после его ранней смерти в 1840 году собрал собственный кружок, в который входили многие известные представители московской творческой интеллигенции.

«Веселую, нецеремонную» атмосферу, царившую в доме Станкевича в Чернышах, отмечал в 1858 году Тарас Шевченко, возвращавшийся через Москву из ссылки. А историк, профессор Московского университета Борис Чичерин вспоминал, что на литературных вечерах в этом доме в 1850–1870-е годы «собирался избранный кружок людей, более или менее одинакового направления, обменивались мыслями, толковали обо всех вопросах дня», люди эти «с одинаковыми чувствами приветствовали новую эру и вместе сокрушались о последующем упадке литературы и общества».

В доме Станкевича в Чернышевском переулке «толковали и обменивались» историки И.Е. Забелин и С.М. Соловьев, архитектор В.О. Шервуд, переводчик Н.X. Кетчер, экономист И.К. Бабст, а также В.П. Боткин, К.Д. Кавелин и многие другие. Лев Толстой бывал у Станкевича в 1860-х годах, заходил он к нему и после так любимых им консерваторских концертов. Круг общения на вечерах у Станкевича составляли музыканты и композиторы, среди которых Н.Г. Рубинштейн и П.И. Чайковский.

Станкевич – не коренной москвич, происходил он из Воронежской губернии. В Москве он обосновался в 1836 году. Занимался литературным творчеством, под различными псевдонимами выпустил несколько повестей. Сочинял рецензии и критические статьи для журналов «Атеней», «Вестник Европы», газеты «Московские ведомости» и других периодических изданий. Воспринимали его нередко как младшего брата «того самого» Николая Станкевича. А уж в советское время их и вовсе перепутали.

В более поздние годы, когда Толстой уже не нуждался в обществе Станкевича, тот выступил критиком толстовских произведений. В 1878 году в журнале «Вестник Европы» была напечатана статья «Каренина и Левин», в которой Станкевич пытался доказать, что Толстой написал вместо одного – два романа, что включение романа Левина в роман Карениной «нарушает единство произведения и цельность производимого им впечатления».

Станкевич довольно близко к сердцу принял «Анну Каренину», посчитав возможным давать советы автору, кого из персонажей какими красками выписывать. Такое поведение Станкевича было вызвано отчасти тем, что фамилия героя собственной повести Станкевича, называвшейся «Идеалист», тоже была Левин. Повесть эта пользовалась определенным успехом и была связана опять же с воспоминаниями о его старшем брате, которого Лев Толстой очень ценил.

Определение «человек сороковых годов» по отношению к Станкевичу характеризуется его откровенным эпигонством старозаветных представлений о «правильном» романном жанре. Вот почему Станкевич иронически называл «Анну Каренину» романом “de longue haleine” (романом широкого дыхания – фр.), сравнивая его со средневековыми многотомными повествованиями, которые некогда находили «многочисленных и благодарных читателей».

Станкевич пытался доказать, что сюжетные линии толстовского романа параллельны, то есть независимы друг от друга. И на этом основании приходил к выводу, что в романе нет единства. Мысль Станкевича много раз, так или иначе, повторялась и позднее, в критической литературе об «Анне Карениной»[14].

Зато приглянулся Станкевичу Стива Облонский, «представленный с необыкновенною отчетливостью, полнотою и последовательностью». «Степан Аркадьевич сохранит в русской литературе место среди лучших представленных ею типических образов», – посчитал критик.

Также и образ Вронского, этого «элегантного героя», не вызвал у Станкевича каких-либо замечаний и лишь в сцене «неудачного опыта стреляния в себя» он увидел «мелодраматический эффект», «отсутствие которого нисколько не повредило бы достоинству романа», как верно отмечает толстовский биограф Гусев.

Анна Каренина напомнила Станкевичу «своего брата Облонского легкостью характера. Чтобы понимать увлечение, падение, раскаяние, поступки, страдания и даже самую смерть Анны, мы должны не забывать это легкомыслие, эту природу мотылька». В ней «было полное отсутствие всякого нравственного содержания, всяких требований от себя; в жизни ее не было ни сильной привязанности, ни важной для нее цели. В этой жене и матери не заметно никаких признаков внутренней борьбы с самой собой», – писал Станкевич, выказывая свое непонимание психологии толстовских героев.

Общий вывод Станкевича гласит: Толстой «не в ладу с комментатором им самим создаваемых образов», «тем не менее, роману “Анна Каренина” принадлежит видное место в ряду лучших произведений нашей беллетристики…».

Александр Владимирович находил время не только для работы за письменным столом и ведения задушевных бесед «у камелька» с приходящими к нему гостями. В перерывах он занимался коллекционированием картин. Собрание было небольшим, но ценным, даже более ценным, чем все написанное хозяином этого дома. Непременный гость Станкевича, уже упомянутый Чичерин рассказывал, как они с Александром Владимировичем «со страстью предавались изучению картин и ездили в подмосковные разыскивать уцелевшие сокровища».

Поскольку Станкевич считал, что «зерно и колыбель всего великого в искусстве – Флоренция», а в «Рафаэле и Микеланджело – только продолжение того, что народилось в Джотто», то и собирал он в основном картины итальянских да голландских мастеров. Среди лучших произведений его собрания – полотна Юриана ван Стрека «Курильщик» и «Аллегория лета» Санти ди Тито (ныне находятся в ГМИИ им. Пушкина), «Дом на берегу канала» ван Кесселя и «Аллегория мечты» Джованни Баттиста Нальдини, «Портрет ученого с мальчиком» неизвестного итальянского художника XVI века.

Библиотека этого дома также была обширной – свыше 4500 томов, в т. ч. собранные Станкевичем редкие книги по истории, литературе, политэкономии, языкознанию, среди которых было много зарубежных изданий XVI–XVIII веков, переданных затем в университетскую библиотеку.

Александр Станкевич был известен в Москве и как благотворитель и меценат. Долгие годы состоял членом попечительного совета Московского училища живописи, ваяния и зодчества, входил в совет Арнольдо-Третьяковского училища глухонемых.

Интересна дальнейшая история обитателей этого дома. В семье Станкевичей воспитывалась племянница Елена Васильевна Бодиско, вышедшая замуж за Георгия Норбертовича Габричевского, доктора медицинских наук, приват-доцента Московского университета. Габричевский совмещал занятия практической медициной с научными исследованиями в области бактериологии и стал основателем Бактериологического института и его заведующим (1895). В 1886–1896 годах ученый часто выезжал в Германию и Францию, где работал в ведущих бактериологических лабораториях того времени: Пастера, Мечникова, Эрлиха.

Самому Габричевскому, чьи научные открытия принесли человечеству неоценимую пользу, не суждено было прожить долго. Вскоре после его смерти в 1907 году его вдова отправилась в Париж, чтобы заказать скульптору Родену мраморный бюст ее мужа. Роден создал бюст Габричевского в 1911 году. Скульптура долго стояла в одной из комнат дома Станкевича в Чернышах, пока ее не выкинули.

Нетрудно догадаться, что выкинуть работу могли те, кто фамилии Габричевского и Родена и сроду не слыхал. То были представители победившего пролетариата. Случилось это в 1922 году, когда московские большевики решили переименовать Большой Чернышевский переулок в улицу Станкевича (была такая струя – называть улицы в честь «прогрессивных» литераторов, благодаря чему и появились на карте Москвы фамилии Грановского, Белинского и других). О том, что здесь жил и умер другой Станкевич, они узнали уже потом – но ведь не отдавать же имя переулку обратно! «Их»-то Станкевич скончался еще в 1840 году!

В тот же день, когда состоялось переименование, семью Станкевича попросили освободить помещение (удивительно, что это не произошло раньше). В особняк въехало советское учреждение. Его сотрудники и выбросили скульптуру Родена, причем из окна. По счастью, мраморный монумент упал в сад на мягкую землю и не разбился.

Внук Станкевича, Александр Георгиевич Габричевский, стал ходить по тогдашним музеям, умоляя бесплатно (!) принять работу Родена. В конце концов хлопоты его увенчались успехом, скульптуру забрали в 1928 году в бывший Музей изящных искусств. Теперь это один из немногих подлинных «Роденов» в России.

Александр Габричевский в 1960-х годах делился воспоминаниями: «Мой дедушка Станкевич мне рассказывал, что в сороковых годах, прошлого века они с братом Николаем и еще некоторые их приятели вернулись в Россию из германских университетов, где изучали философию. А Белинский в то время был участником их совместных попоек. И вот когда под утро расходились по домам, он останавливал в подворотне кого-нибудь из них и расспрашивал о немецкой философии. Сам Белинский никаких иностранных языков не знал, и ему приходилось довольствоваться сведениями, которые он получал от собутыльников. А потом в своих статьях он спорил с немецкими философами. Александр Владимирович, в доме которого я родился и вырос и с которым не расставался до самой смерти был типичным “западником”, человеком хорошо образованным, гегельянцем и большим поклонником и знатоком Гете. Последнее было унаследовано и мною».[15]

Александр Владимирович Станкевич являл собою тип старого русского барина: «Летом он жил в имении, зимою – в собственном доме в Большом Чернышевском переулке, в непосредственной близости от Консерватории. Особняк этот и по сию пору стоит, а в 60-х годах на калитке еще красовалась старинная надпись: “Свободенъ отъ постоя”. Станкевич в сопровождении камердинера Ивана каждый день совершал прогулку по Чернышевскому переулку. Но стоило ему увидеть хотя бы один автомобиль, как он немедленно возвращался домой. Цивилизации он не терпел. Весьма занятна история о том, как в его дом провели электричество. Все понимали, что старик этого никак не одобрит, а потому работы были сделаны летом, пока он был в имении. И вот уже осенью, по возвращении в московский дом, надо было ему сообщить об этой важной перемене. С этой целью к нему был послан самый любимый внук – Юра. Мальчик вошел к деду, который лежал на кровати, а в изголовье у него стоял столик с лампой.

– Дедушка, – сказал Юра, – у нас теперь электрическое освещение. Смотри!

Мальчик нажал кнопку, и под стеклянным абажуром вспыхнула лампочка.

– Так, – сказал дед, – а как ее погасить?

– Очень просто. Так же, как и зажечь… Надо опять нажать эту кнопку… Вот так…

Как только свет погас, старый барин изо всей силы ударил рукою по лампе, та грохнулась на пол и разбилась. Он до смерти своей так и не признал электричества.

Коридор в доме на Чернышевском залит электрическим светом… Дед идет из столовой в свой кабинет, а впереди шествует камердинер Иван, который на вытянутой руке несет бронзовый шандал с шестью горящими свечами. Если кто-нибудь из его малолетних внуков шалил или вел себя неподобающим образом, А.В. Станкевич говорил с характерной интонацией: “Дурак, дурак, бойся Бога!”», – вспоминал А. Габричевский.

В 1920 году семейство Станкевичей-Габричевских породнилось с семьей известных ученых Северцовых. Александр Габричевский женился на Наталье Северцовой, дочери биолога Алексея Северцова и внучке географа и зоолога Николая Северцова. Многие представители разросшейся семьи либо имели прямое отношение к живописи, либо являлись ее собирателями. Каждое последующее поколение семьи сохраняло (по возможности) то, что было собрано предыдущим. Поэтому более десяти лет назад в ГМИИ им. Пушкина оказалось вполне реально провести выставку произведений искусства, принадлежавших нескольким поколениям одной семьи. На выставке незримо присутствовали прежние обитатели дома – Станкевич, Северцовы, Габричевские…

В 1920–1950-х годах под одной крышей здесь уживались верный ленинец В.П. Антонов-Саратовский, архитектор И.В. Жолтовский со своей мастерской, а также читальный зал Центрального государственного исторического архива города Москвы. Вероятно, в 1960-е годы были разрушены столбовые ворота перед домом, стоявшие еще со времен Станкевича.

В Вознесенском переулке в доме № 7 с 1886 года также находилась редакция газеты «Русские ведомости», с которой сотрудничал Толстой. А в советскую эпоху многие знали это здание как адрес редакции популярной газеты «Гудок». Дом снесен.

Глава 11. «Обедал у Печкина»

Охотный ряд ул

28 августа 1862 года Лев Николаевич оставил в дневнике скупую запись: «Мне 34 года. Встал с привычкой грусти… Обедал напрасно у Печкина, дома вздремнул». В примечании к 48 тому полного собрания сочинений указывается, что «Ресторан М.М. Печкина на Воскресенской площади (ныне площадь Революции) в Москве был популярным местом встречи литературной и театральной Москвы». И все. Но кто был этот Печкин (как выяснил автор этой книги, совсем не «М.М.»), чем кормил писателя и прочих посетителей и каково было место вкусного обеда (да и самого трактира) в толстовских произведениях и толстовской России – расскажем в этой главе…

Много лет прошло с тех пор, когда небольшой торжок превратился в огромный торговый комплекс в Охотном ряду. Стоимость аренды небольшой лавки в Охотном ряду по ценам 1830-х годов составляла 2–3 тысячи рублей в год. Цена высокая, больше, чем в Китай-городе да в Верхних торговых рядах. Но и место здесь было центровое, главный рынок города. В Охотном ряду, наверное, можно было купить даже слона, если бы поступил такой заказ. Все, что душа пожелает, лишь бы деньги были. В «Анне Карениной» находим: «Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу к обеду». А вот самому Льву Толстому ходить за продуктами в Охотный ряд было некогда. Это важное дело он доверил супруге Софье Андреевне, сообщавшей ему 14 мая 1897 года из Москвы: «Получила сегодня твое ласковое письмо, милый Левочка, и потом все радовалась, и когда шла по Пречистенке в Охотный ряд покупать вам, вегетарианцам, провизию». В семье помимо самого Толстого вегетарианскую пищу предпочитала его дочь Мария.[16]

Но нами владеет иной интерес. Покупатели Охотного ряда, пройдя по лавкам, приценясь, попробовав, понюхав, узнав новости, людей посмотрев и себя показав, задумывались: а не пора ли подкрепиться? Питейных и съестных заведений издавна было в Охотном ряду (да и в самой Москве) на любой вкус и кошелек, за что Первопрестольная удостоилась звания трактирной столицы России. Больше всего, конечно, имелось трактиров, рассчитанных на богатую и солидную публику. На всю Первопрестольную приобрели известность «Московский» Печкина-Гурина, «Большой Патрикеевский» Тестова и «Русский» Егорова. Эти три трактира на протяжении всего своего существования являлись еще и достопримечательностями Москвы, посетить которые приезжему человеку было делом таким же обязательным, как посмотреть Царь-колокол или сходить в Большой театр. Москвич Павел Иванович Богатырев утверждал: «Для иногороднего коммерсанта побывать в Москве, да не зайти к Гурину, было все равно, что побывать в Риме и не видеть Папы». Располагались трактиры аккурат на месте нынешней гостиницы «Москва», как правило, на вторых этажах торговых рядов.

Питаться в трактирах Охотного ряда было весьма престижно (а разве кто-нибудь измерил цену престижа?). В 1854 году в журнале «Отечественные записки» № 3 увидела свет и имела большой успех пьеса забытого ныне драматурга Александра Красовского «Жених из Ножовой линии». Лев Николаевич смотрел спектакль по этой пьесе в Малом театре, назвав ее «ловкой», (запись от 8 ноября 1857 года). Главный герой этой комедии по фамилии Перетычкин растолковывает своему приятелю Мордоплюеву, что значит жить с шиком в Москве: «Поутру, бывало, встанешь, халат персидский, напьешься чаю, выкуришь сигарку, сядешь в пролетки, проедешься по Москве, а там обедать к Печкину». Но, кроме желания хорошо и с удовольствием покушать, для сидения в трактире требовалось немало времени. И дело здесь не в отсутствии внимания официантов – половых, знавших своих постоянных клиентов по имени-отчеству (как и их пристрастия) и способных исполнить любую гастрономическую прихоть нового гостя. В Москве посещение трактира превращалось в самобытный, особенный ритуал. Здесь спешить не следовало, иначе можно было превратить священнодействие трапезы в скучное поедание продуктов. А разве для этого направляются люди в трактир? Поесть можно и дома, в случае чего. Трактиры Охотного ряда нередко служили своим гостям своеобразными клубами, где встречались, общались, обсуждали, вели переговоры, обменивались новостями.

Естественно, что двойной, а то и тройной смысл визита в трактир отражался на стоимости. У приезжавших из Петербурга (тогдашней столицы) гостей глаза на лоб лезли: ну и цены! Далеко не каждый мог себе позволить ежедневный обед или кроткий ужин в больших трактирах Охотного ряда. «В Москве хорошо едят, но только в трактирах и у богатых людей, – писал Петр Боборыкин в 1881 году, – среднее же кулинарное искусство должно стоять ниже, уже потому одному, что повара теперь дороги, а кухарки слишком первобытны. Если вы будете ставить ваше небольшое хозяйство на порядочную ногу, вы истратите здесь, конечно, гораздо больше петербургского. Да и вообще, ежедневные расходы человека, выходящего часто из дому, значительные. Чтобы сделать правильное сравнение, следовало бы двум приезжим записывать, в продолжении недели, свой ежедневный расход одновременно в Петербурге и Москве. Приезжий в Москве непременно истратит больше: и на отель, и на разъезды по городу, и на еду, и на исполнение поручений, и на вечерние удовольствия. Хлебосольство Москвы и постоянная еда в трактирах вовсе не повели к дешевизне. Здесь надо идти основательно завтракать или обедать. Не все хорошие трактиры имеют обеды в определенную цену. Русские трактиры, получившие известность, как, например, трактир Ловашова на Варварке, Московский, Троицкий, Патрикеевский, все это заведения, в которых вы должны составлять себе обед по карте (т. е. меню – А.В.). Придете вы один и составите себе обед по-европейски, в пять, шесть блюд, он вам обойдется от семи до десяти рублей. Правда, можно в два, три трактира зайти утром завтракать за определенную цену холодным и горячим кушаньем, но забежать закусить на ходу, как это можно в очень многих местах Петербурга, здесь почти что некуда. Типичные трактиры, в роде Московского или Патрикеевского, не держат даже буфета. Вы приходите и должны непременно садиться на стол. Спросить себе рюмку водки и закусить – это уже целая процедура. Вам подадут графинчик и тарелочку с куском ветчины и разрезанным огурцом чуть не четверо половых. Здесь все при гнано к потребностям или обжор и нечего неделающих людей, или торгового человека, любящего приходить в трактир, не спеша, что бы он ни собирался делать, пить-ли чай или закусывать».

О том, что Москва – скопище праздных людей, шатающихся из трактира в клуб и обратно, Лев Толстой отметил в романе «Анна Каренина». Его герой, Стива Облонский – образец безделья – предлагает Левину: «Вот что: поедем к Гурину завтракать и там поговорим. До трех я свободен». Последняя фраза особенно примечательна – завтрак Облонского мог длиться и до трех часов дня, а затем уже и обед, в другом трактире. Но ведь процесс принятия пищи – это тоже, в какой-то мере, работа, требующая и определенных знаний, навыков, опыта и вкуса, наконец. Мало опустошить кошелек, это дело не хитрое, тут еще и ум требуется. Неудивительно, что в одни и те же трактиры москвичи ходили десятилетиями, храня им преданность, и целыми семьями, передавая эту традицию по наследству. И хозяин трактира становился если уж не родным человеком, то, по крайней мере, не чужим. Вот почему так повелось на Москве, что многие торговые, питейные и прочие заведения горожане нередко именовали не по названию, а по фамилии владельца, что означало некоторую свойскость. Например, «Пойду к Елисееву» или «Был у Филиппова». Так же было и с трактирами. Если Толстой пишет, что обедал у Печкина или у Гурина – значит, в «Московском», а если ужинал у Тестова – то это уже в «Большом Патрикеевском». Уже по разговору можно было догадаться, кто говорит: москвич или приезжий.

Вот и Чехов в «Трех сестрах» устами Андрея Прозорова хвалит один из лучших московских трактиров: «Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой. Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим». Очень хорошо сказано, особенно приковывает интерес последняя фраза. Антон Павлович, сам просидевший немало штанов в трактирах Охотного ряда, знал толк в этом виде времяпрепровождения. И талант свой не пропил, не за чаем, не за шампанским. И много написал, сидя за трактирным столом.

В «Трех сестрах» упоминается интересующий нас трактир. «Московский» – один из самых старых, его первым владельцем, начиная с 1830-х годов, и был купец Печкин. В те давние времена собственного названия он еще не имел, на вывеске так и значилось – «трактир». А москвичи говорили меж собой: посидим у Печкина или в «Железном». При чем здесь железо? Дело в том, что на первом этаже дома, где обосновался трактир, торговали железом (попробуй-ка нынче купи в центре Москвы железо, а ведь тоже нужный товар!).

Фамилия Печкина встречается не только в толстовском дневнике, но и в мемуарах москвичей-гурманов, причем весьма часто, но, что бросается в глаза, всегда без имени и отчества, нет подробностей и в примечаниях и комментариях. Даже Владимир Гиляровский, «оберзнайка», как назвал его Чехов, не пишет полного имени купца, что уж говорить о других. Для того, чтобы установить личность купца Печкина автору этих строк пришлось немало часов провести в Российской государственной библиотеке. В фондах ее хранилища обнаружился любопытный «Московский адрес-календарь для жителей Москвы» 1842 года, составленный по официальным документам и сведениям Н. Нистремом и отпечатанный в типографии Селивановского. Этой книге почти сто восемьдесят лет, но она хорошо сохранилась. В третьем томе адреса-календаря приводятся алфавитные списки не служащих чиновников и купцов всех гильдий, среди которых на стр. 225 находим: «Печкин Иван Семенович, 3-й гильдии (содержатель трактира), Тверской части 4-й квартал, приход Праскевы в Охотном ряду дом Курманалеевой, 342».

Сомнений быть не может – это тот самый Печкин, кормивший Толстого «напрасно» в 1862 году, ибо других в адресе просто нет (оказывается, редкая для Москвы фамилия!). Дом вдовы и действительной статской советницы Надежды Ивановны Курманалеевой он нанимал. Стоял дом в приходе храма Параскевы Пятницы, что очень почиталась всем охотнорядским населением, как охранительница их торгового дела. Храм стоял на месте современной Государственной думы. Получается, что, имея в центре Москвы трактир, Иван Семенович Печкин не располагал средствами купить неподалеку собственный дом. Значит, трактирный бизнес не приносил таких уж огромных барышей, по крайней мере, в его руках. Что же касается примечаний к 48-му тому собрания сочинений Толстого, то в них инициалы Печкина – «М.М.» указаны не точно.

Близость к Театральной площади с ее Большим и Малым театрами обеспечивала трактиру Ивана Печкина и соответствующую публику, занимавшую все столики после окончания представлений: «Когда играют в Большом театре, то во время антрактов в коридорах верхних лож происходят шумные и хохотливые прогулки посетителей и посетительниц, занимающих те ложи. Часто дамы, если не сопровождаются кавалерами, встречая знакомых мужчин (приходящих из кресел нарочно потолкаться в этих коридорах), пристают к ним и просят попотчевать яблоками или виноградом. Тут бывают иногда маленькие объяснения в любви, вознаграждаемые изъявлением согласия, чтоб проводили из театра домой или угостили ужином у Печкина», – свидетельствовал мемуарист Павел Вистенгоф.

Нередко компанию зрителям составляли и актеры. У Печкина любили отмечать премьеры. Шумный и шикарный банкет был дан 25 мая 1836 года по случаю первой постановки на московской сцене гоголевского «Ревизора». Городничего играл Михаил Щепкин (Толстой видел его в этой роли, назвав «строгим актером» в дневнике от 26 января 1858 года). А роль Хлестакова исполнял Дмитрий Ленский. Последний был еще и недюжинным литератором, автором более ста драматических сочинений и либретто. Наибольшую известность принес ему водевиль «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка», сочинявшийся им, в том числе, и у Печкина. Ленский по-своему отблагодарил трактир и его гостеприимного хозяина, придумав ироничное посвящение:

Ей-богу, никуда я больше не гожуся:

Таким лентяем стал, что сам себя стыжуся.

С утра до вечера занятие одно:

У Печкина сижу и пью себе вино.

Привычка вредная, без всякого сомненья,

Достойная вполне хулы и осужденья,

Но вы, мой добрый друг, по сердцу мне родня,

Так строго осуждать не станете меня…

Как-то у Печкина актеры Малого театра собрались в трактире, чтобы отметить совсем не творческую победу своего коллеги Михаила Докучаева. Дело в том, что Докучаев побил известного карточного шулера Красинского, и ему ничего за это не сделалось. Случилось это под Курском, на Коренной ярмарке, куда съезжались помещики из разных губерний России. История эта получила такую известность, что имя героя стало нарицательным. Драматург Сухово-Кобылин даже упомянул ее в «Свадьбе Кречинского» словами Расплюева: «Вот как скажу: от вчерашней трепки, полагаю, не жить; от докучаевской истории не жить!».

Кроме театралов и актеров, хаживали к Печкину и чиновники судебного ведомства, и стряпчие (адвокаты), обделывавшие свои делишки непосредственно за обедом. Дело в том, что неподалеку от трактира стояло здание Присутственных мест, на задворках которого помещалась печально знаменитая тюрьма Яма – подвал, куда засаживали московских должников и банкротов, в основном мещан, цеховиков и прочую несолидную мелкоту. Уже само название наводило оторопь: в Яме, как в могиле, было холодно и уныло. Водевилист Ленский не удержался и написал:

Близко Печкина трактира,

У присутственных ворот,

Есть дешевая квартира,

И туда свободный ход…

Эти стихи исполнялись на мелодию из популярнейшей на протяжении всего XIX века оперы «Аскольдова могила» композитора Верстовского, ее любили зрители самого разного возраста (30 октября 1884 года Софья Андреевна Толстая писала мужу, что «Илья, Таня и Маша» были в восторге от этого спектакля в Большом театре). Не кривя душой, скажем, что и в те времена даже в тюрьме можно было жить по-человечески, главное – были бы деньги. Для состоятельных должников (парадокс!) отводили особую камеру – т. н. купеческие палаты. Туда доставляли обеды и ужины от Печкина, присылали музыкантов, а на ночь сидельцев даже могли отпустить домой. Такое вот исправительное учреждение.

Заходил в трактир и мелкий служащий московского суда Александр Островский, еще не помышлявший о карьере великого русского драматурга, а пока лишь присматривавшийся к обстановке. Очень интересовала его трактирная жизнь, которая впоследствии найдет свое отражение в ряде пьес. Например, в «Доходном месте», где как раз речь идет о том, как делаются дела с нужными людьми. Можно взятку дать, а можно и в трактир пригласить, обедом за свой счет угостить. Но взятка лучше, потому героиня пьесы Кукушкина сетует: «Проситель за какое-нибудь дело позовет в трактир, угостит обедом, да и все тут. Денег истратят много, а пользы ни на грош». Видимо, немало прототипов нашел здесь Островский для героев своих произведений.

Толстой познакомился с Островским в начале 1856 года в Петербурге как с коллегой по журналу «Современник» и, между прочим, тоже на обеде, устроенным для сотрудников журнала Николаем Некрасовым. Знакомство решили обозначить взаимными подарками – фотографиями друг друга. В том же году они встретились в Москве, на квартире драматурга в Большом Николоворобинском переулке. Александр Николаевич и работал в ту пору над «Доходным местом» – замечательной, по мнению Льва (они были на «ты»), пьесой, тем не менее, имеющей ряд недостатков, которых он решил не скрывать: «Мне на душе было сказать тебе это. Ежели ты за это рассердишься, тем хуже для тебя, а я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека».

Именуя Островского «гениальным драматическим писателем», особенно ценя его пьесу «Не так живи, как хочется» (символично!), Толстой, тем не менее, часто находил повод для критики его сочинений. Не менее откровенно выступал и драматург, посоветовав Толстому (по-дружески!) сжечь написанную им свежую комедию «Зараженное семейство» и вообще забыть о ней. Неудивительно, что вскоре дружба иссякла: «С тех пор у нас прекратились все отношения. Мы с ним не знакомы. При встрече он едва кланяется мне», – признавался Островский. Не нашел алмазов «Колумб Замоскворечья» и в публицистических трактатах Толстого, предначертав ему: «Ты романами и повестями велик, оставайся романистом, если утомился – отдохни, на что ты взялся умы мутить, это к хорошему не приведет». Не желая слушать пустых советов, Лев Николаевич не остался в долгу, вспоминая о своем визите на Волхонку (дом 14, последний адрес драматурга в Москве): «Помню, в последнее время пришел к нему, он после болезни, с коротко остриженной головой, в клеенчатой куртке, пишет проект русского театра. Это была его слабая сторона – придать себе большое значение: “я”, “я”». И на солнце бывают пятна…

Желанными гостями были для Ивана Печкина студенты Московского университета, он часто кормил их в долг, выделил молодежи особую комнату, что-то вроде библиотеки для чтения свежих газет и журналов. Некоторые специально прибегали к Печкину с Моховой улицы почитать прессу. У Печкина перебывали многие студенты, ставшие впоследствии большими учеными, быть может, трактир повлиял на развитие их карьеры? Так или иначе, один из них – академик, филолог и педагог Федор Иванович Буслаев, учебник которого по грамматике Лев Николаевич счел нужным упомянуть в «Анне Карениной», на всю оставшуюся жизнь запомнил благие дела Печкина:

«Целую половину дня, свободную от лекций, мы проводили не в номерах, а в трактире. Для нас, студентов, была особая комната, непроходная, с выходом в большую залу с органом, или музыкальной машиной. Не знаю, когда и как студенты завладели этой комнатой, но в нее никто из посторонних к нам не заходил; а если, случайно, кто и попадал из чужих, когда комната была пуста, немедленно удалялся в залу. Вероятно, мы обязаны были снисходительному распоряжению самого Печкина, который таким образом был по времени первым из купечества покровителем студентов и, так сказать, учредителем студенческого общежития. В той комнате мы читали книги и журналы, готовились к экзамену, даже писали сочинения, болтали и веселились, и особенно наслаждались музыкою “машины”, а собственно из трактирного продовольствия пользовались только чаем, не имея средств позволить себе какую-нибудь другую роскошь. Впрочем, когда мы были при деньгах, устраивали себе пиршество: спрашивали порции две или три, разделяя их между собою по частям. Особенную привлекательность имел для нас трактир потому, что там мы чувствовали себя совсем дома, независимыми от казеннокоштной дисциплины, а главное, могли курить вдоволь; в здании же университета это удовольствие нам строго воспрещалось. Чтобы соблюдать экономию, мы приносили в трактир свой табак, покупая его в лавочке, и то не всегда целой четверткой, а только ее половиною, отрезанною от пакета. И чай пили экономно: на троих, даже на четверых и пятерых спрашивали только три пары чаю, т. е. шесть кусков сахару, и всегда пили вприкуску несчетное количество чашек, и потому с искусным расчетом умели подбавлять кипяток из большого чайника в маленький с щепоткою чая. Разумеется, многие из нас были без копейки в кармане, а все же каждый день ходили в трактир и пользовались питьем чая и куреньем. Всегда у кого-нибудь из нас оказывался пятиалтынный на три пары. Сверх того, нам поверяли и в долг.

Чувство благодарности заявляет меня сказать, что кредитором нашим в этом случае был не сам Печкин и не его приказчик Гурин, заведовавший этим трактиром, а просто-напросто половой нашей трактирной комнаты, по имени Арсений (он называл себя Арсентием, и мы его звали так же), ярославский крестьянин лет тридцати пяти, среднего роста, коренастый, с русыми волосами, подстриженными в скобку, и с окладистой бородой того же цвета, с выражением лица добрым и приветливым. Он был грамотный, интересовался журналами, какие выписывались в трактире, и читал в них не только повести и романы, но даже и критики – и особенно пресловутого барона Брамбеуса. И жена Арсентия, в деревне, тоже была грамотна и учила своих малых детей читать и писать. Арсентий был нам и покорный слуга, и усердный дядька, вроде тех, какие еще водились тогда в помещичьих семьях. Только что мы появимся, тотчас же бежит он за непременными тремя парами и вслед за тем непременно преподнесет нумер журнала, в котором вчера еще не была дочитана нами какая-нибудь статья; а если вышел новый нумер, тащит его нам прежде всех других посетителей трактира и преподносит, весело осклабляясь».

Обычно, получив деньги от родителей на московском почтамте, что был на Мясницкой, студенты дружной компанией отправлялись к Печкину, чтобы устроить веселый сабантуй: «Пиршества, происходившие обыкновенно по ночам, состояли в умеренном количестве блюд, которые мы запивали пивом и мадерою или лиссабонским. Пили немного, но с непривычки чувствовали себя совершенно пьяными, может быть, по юношеской живости сочувствия к тем из нас, которые действительно хмелели от водки. Нас опьяняло веселье, болтовня, шум и хохот, опьянял нас разгул, и мы выносили его вместе с собой на улицу, не хотелось с ним расставаться и идти домой, чтобы заспать его на казенной подушке; надобно дать ему хоть немножко простору на свежем воздухе, вдоль “по улице мостовой”. Разгоряченным головам нужно было чего-нибудь особенного, небывалого, надо, напр., прокатиться на дрожках, но не так, как катаются люди, а на свой особенный манер. И все мы, человек пять или шесть, должны разместиться порознь, и каждый садится верхом на лошадь, ноги ставит вместо стремен на оглобли, а чтобы не свалиться, руками ухватится за дугу, а сам извозчик сидит на месте седока и правит лошадью. И вот, при свете луны вдоль Александровского сада плетется гуськом небывалая процессия, оглашаемая хохотом и криками. Это, по-нашему, была пародия на “Лесного Царя” Гете и на “Светлану” Жуковского».

А вот что делать было бедному студенту без карманных денег? Хорошо, конечно, если знакомые позовут отобедать, а иначе можно было и весь день проходить голодным. Поэт Яков Полонский в таких случаях шел к Печкину и «проедал двадцать копеек, заказывая себе подовой пирожок, политый чем-то вроде бульона». А если карман был совсем пуст, то «случалось иногда и совсем не обедать, довольствуясь чаем и пятикопеечным калачом».

Студент математического отделения Алексей Писемский, не испытывая денежных затруднений, мог позволить себе и нечто большее, чем калач за пять копеек. Вот почему главный персонаж его автобиографического романа «Люди сороковых годов» Вихров, не скупясь, нанимает у Тверских ворот (где была извозчичья биржа) на целый месяц извозчика на чистокровных рысаках, «чтобы кататься по Москве к Печкину, в театр, в клубы». Другой герой посылает своего мужика с двадцатипятирублевой ассигнацией в «Московский трактир к Печкину» за «порцией стерляжьей ухи, самолучшим поросенком под хреном» и бутылкой «шипучего-донского», т. е. шампанского. Надо ли говорить, что «уха, поросенок и жареный цыпленок» оказались превосходными.

А вот бывший студент университета, закончивший юридический факультет в 1842 году, и замечательный поэт Аполлон Александрович Григорьев любил выпить у Печкина коньяку. Это было в тот период, когда Григорьев увлекся славянофильством и, состоя под большим влиянием Алексея Хомякова, строго соблюдал пост. Как-то в одно из воскресений Великого поста он пришел в трактир, увидев за одним из столов приятеля и коллегу, критика Алексея Галахова. Узнав, что Галахов заказал кофе со сливками, Григорьев последовал его примеру. Но когда половой принес кофе, Гри горьев, вспомнив про постный день, отказался употребить его, прежде всего, по причине наличия сливок, пить которые было грех. И тогда поэт заказал себе… большой графин коньяка. На изумленный взгляд Галахова Григорьев невозмутимо ответил: «Зане в святцах на этот вино разрешается». Зане – устаревшее уже к тому времени старославянское слово, означавшее «ибо». Григорьев повторял его без всякого повода.

Один из современников назвал Григорьева в эпиграмме «бесталанным горемыкой». Это было и правдой, и нет. С одной стороны, он был очень талантлив и как критик, и в качестве поэта, и, по свидетельству Галахова, «не даром носил имя Аполлона, знал несколько иностранных языков, искусно владел игрою на фортепьяно и очень походил лицом на Шиллера». С другой стороны, Григорьеву всю его короткую жизнь (42 года) как бы не сиделось на одном месте. Уроженец Москвы, после университета он ни с того ни с сего сорвался в Петербург, затем вернулся в Первопрестольную. В конце жизни вдруг уезжает в Оренбург, а умирает в Петербурге от запоя. Он и книгу-то свою назвал «Мои литературные и нравственные скитальчества».

А в конце XIX века бывшие московские студенты ежегодно заполоняли трактиры и рестораны Охотного ряда в Татьянин день 25 января (12 января по старому стилю) – праздник по случаю основания университета. Здесь справляли «Татьяну» окончившие университет купцы, фабриканты, служащие банков (а профессора, адвокаты, врачи, инженеры по традиции праздновали Татьянин день в «Эрмитаже»). И если все они с утра пели «Гаудеамус», то к вечеру часто слышалась другая песня – «Татьяна», где упоминается Толстой. Исполнялась она несколькими голосами:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Вся наша братья пьяна, вся пьяна, вся пьяна

В Татьянин славный день.

– А кто виноват? – спрашивал кто-то. – Разве мы?

Хор отвечал:

– Нет! Татьяна!

И все подхватывали:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Нас Лев Толстой бранит, бранит

И пить нам не велит, не велит, не велит,

И в пьянстве обличает.

– А кто виноват? – раздавалось опять. – Разве мы?

– Нет! Татьяна!

И опять все разом:

Да здравствует Татьяна, Татьяна, Татьяна!

Вся наша братия пьяна…

Толстой написал обличительную статью «Праздник просвещения 12-го января» в 1889 году, обличая пьянство среди интеллигенции. Статья появилась в газете «Русские ведомости» очень вовремя, аккурат на Татьянин день. Лев Николаевич принялся писать ее, прочитав в газете следующее объявление: «Товарищеский обед бывших воспитанников Императорского московского университета в день его основания, 12-го января, имеет быть в 5 час. дня в ресторане Большой Московской гостиницы с главного подъезда. Билеты на обед по 6 руб. можно получать». Гостиница эта находилась в Охотном ряду, попавшись, как на грех, на глаза писателю, возглашавшему: «Но это обед не один, таких обедов будет еще десятки, и в Москве, и в Петербурге, и в провинции. 12-е января есть праздник старейшего русского университета, есть праздник русского просвещения. Цвет просвещения празднует свой праздник. Казалось бы, что люди, стоящие на двух крайних пределах просвещения, дикие мужики и образованнейшие люди России: мужики, празднующие Введенье или Казанскую, и образованные люди, празднующие праздник именно просвещения, должны бы праздновать свои праздники совершенно различно. А между тем оказывается, что праздник самых просвещенных людей не отличается ничем, кроме внешней формы, от праздника самых диких людей». И не поспоришь…

А всякого рода литераторам в трактире Печкина было будто медом намазано. Таланту они могли быть разного, но обеденный стол уравнивал всех. Забытый ныне поэт Александр Аммосов, подозреваемый в причастности к писаниям Козьмы Пруткова, сочинил за трактирным столом шутливое стихотворение «Мысль московского публициста»:

Какие времена! то Виллафранкский мир,

То смерть Булгарина, то взятие Шамиля!..

Нет! не пойду я слушать водевиля —

Отправлюсь к Печкину в трактир!

Судя по упомянутым в стишке событиям, сочинен он не ранее 1859 года. Богатым ли человеком был Печкин, заведению которого отдавали предпочтение даже перед театральными представлениями? Судя по найденным данным, денежки у него водились. Как рассказывает «Московская памятная книжка или Адрес-Календарь жителей Москвы на 1869», являющаяся ныне библиографической редкостью и представляющая собой солидный фолиант в 1160 страниц, Иван Печкин хоть и с помощью супруги, но скопил деньжат на собственный дом. Во второй части упомянутой книги, на стр. 422 узнаем, что Иван Семенович уже перешел из 3-й во 2-ю гильдию купцов, а живет не на Тверской, а в Таганке, на Больших Каменщиках, в доме жены Афимьи Ивановны Печкиной, также купчихи 2-й гильдии. Видимо эту женщину имел в виду В.А. Никольский в книге «Старая Москва» 1924 года, когда писал, что у Печкина «московская аристократия былых времен устраивала иногда обеды, чтобы позабавиться трактирною обстановкой. В дни таких обедов за буфетною стойкой стояла сама хозяйка-купчиха с накрашенным лицом и в громадных бриллиантовых серьгах». А вот дети Печкиных за стойкой не стояли. Сергей и Николай Печкины жили тоже на Таганке, но не пошли по купеческой линии, числились помощниками секретарей в Московском окружном суде.

К 1869 году Печкин уже как лет десять на заслуженном отдыхе, а у трактира появился новый хозяин – знакомый нам его бывший приказчик Иван Дмитриевич Гурин, к которому так стремился Стива Облонский. Он уже купец 2-й гильдии и живет в доме Карновича на Воскресенской площади. Бывший приказчик-то, видно, оказался не в пример деловитее Печкина, а иначе, откуда у него столько недвижимости: собственный дом в Мясницкой части – в Сандуновском переулке, и в Сущевской части – в Александровском и Тихвинском переулках. И все три дома сдает Гурин в наем, а сам живет рядом со своим заведением, чтобы на работу ходить было близко.

Иван Гурин начал с того, что повесил над трактиром новую вывеску, извещавшую всех, что отныне здесь никакой не «Железный» трактир, а «Московский», да и площадь его серьезно расширилась. Трактир по-прежнему находился на втором этаже, куда вела лестница, устланная ворсистым ковром и обрамленная перилами, обтянутыми красным сукном. Гостей встречал гардероб – как тогда говорили «раздевальня», дальше стоял прилавок с водкой и закуской.

Гурин, в отличие от Печкина, студентов уже не приваживал. Какой с них толк? Маята одна, закажут на пятиалтынный, а сидят полдня, лишь место занимают, да дым от них коромыслом – курят много. Желанными гостями стали в «Московском трактире» солидные люди – купцы всех гильдий, это к их услугам было более десяти залов, да еще столько же отдельных кабинетов.

Обслуживать клиентов в кабинетах было очень выгодно. Бывало, придет такой прожигатель жизни – «Ипполит Матвеевич» – в трактир, только кошелек свой вынет, а половой, оценив его толщину, и давай клиента со всех сторон обхаживать: и то изволите, и это, а еще и пятое-десятое. И водочку носит графин за графином. Тут уж не зевай: сажай рядом за столик симпатичную девушку несложного поведения, чтобы она купца этого в кабинет увела. А там – фортепьяно. И пошло веселье, и развод на деньги. А барышня, знай себе, фрукты заказывает, говорит, что это ей доктор прописал. И все подороже – и ананасы, и виноград, и персики. Откусит раз-другой и обратно в вазу кладет, мол, не нравится. Другие несите, посвежее. А гостю-то уж неловко отказаться: получается, что сам девушку пригласил. И шампанское рекой льется. А денежки-то идут! И вот уже хор в кабинете зазывными песнями гостей развлекает. А тем временем клиент уже дошел до кондиции. До какой? До нужной, про которую половые так говорили: «Они уже лицом в салате изволят лежать, пора выносить их». Пора и честь знать.

Тут уж все рады – и барышня, разводившая клиента на деньги и получающая до десяти процентов от счета, и половые, что не стесняются пустые бутылки в кабинет занести и выдать их за выпитые клиентом же, и распорядитель – он тоже в доле, и в случае жалобы на обсчет и глазом не моргнет. Не зря бытовала среди московских половых поговорка: «Нас учить не надо, мы и сами жульничать умеем!»

Благодаря близкому приятелю Толстого и приват-доценту Московского университета Николаю Василье вичу Давыдову, автору воспоминаний о Москве XIX века, мы имеем редкую возможность почувствовать себя посетителями «Московского»: «Зала была сплошь уставлена в несколько линий диванчиками и столиками, за которыми можно было устроиться вчетвером; в глубине залы имелась дверь в коридор с отдельными кабинетами, то есть просто большими комнатами со столом посредине и фортепьяно. Все это было отделано очень просто, без ковров, занавесей и т. п., но содержалось достаточно чисто. Про тогдашние трактиры можно было сказать, что они “красны не углами, а пирогами”. У Гурина были интересные серебряные, иные позолоченные, жбаны и чаны, в которых подавался квас и бывшее когда-то в ходу “лампопо” (коктейль из клюквенного морса – А.В.). Трактиры славились, и не без основания, чисто русскими блюдами: таких поросят, отбивных телячьих котлет, суточных щей с кашей, рассольника, ухи, селянки, осетрины, расстегаев, подовых пирогов, пожарских котлет, блинов и гурьевской каши нельзя было нигде получить, кроме Москвы. Любители-гастрономы выписывали в Петербург московских поросят и замороженные расстегаи. Трактирные порции отличались еще размерами; они были рассчитаны на людей с двойным или даже тройным желудком, и с полпорцией нелегко было справиться.

Дам никогда не бывало в общей зале, и рядом с элегантной молодежью сидели совсем просто одетые и скромные люди, а очень много лиц торгового сословия в кафтанах пребывали в трактирах, предаваясь исключительно чаепитию; кое-когда, но все реже и реже, появлялись люди старинного фасона, требовавшие и торжественно курившие трубки с длинными чубуками, причем в отверстие чубука вставлялся свежий мундштук из гусиного пера, а трубка приносилась половым уже раскуренная. В общей зале было довольно чинно, чему содействовал служительский персонал – половые. Это были старые и молодые люди, но решительно все степенного вида, покойные, учтивые и в своем роде очень элегантные; чистота их одеяний – белых рубашек, была образцовая. И вот они умели предупреждать и быстро прекращать скандалы, к которым тогдашняя публика была достаточно расположена, что и доказывала, нередко безобразничая в трактирах второго сорта, а особенно в загородных ресторанах. Трактиры, кроме случайной, имели, конечно, и свою постоянную публику, и частые посетители величались половыми по имени и отчеству и состояли с ними в дружбе».

Но не всегда половые были почтительны по отношению к посетителям. Был у Гурина половой по фамилии Иван Селедкин, умело пользовавшийся этим. Когда какой-нибудь новый гость заказывал селедку, он разыгрывал сцену: «Я тебе дам селедку! А по морде хочешь?». Бывалые люди знали, что таким образом Селедкин пытается заработать на чай, ломая из себя обиженного. Как правило, этим дело и заканчивалось. Позднее Селедкин работал в «Большом Патрикеевском» у Тестова. Репертуар его был, что и прежде. Говоря современным языком, он разводил приезжих на селедку. Как услышит это слово, так вне себя от гнева. И вот как-то раз заходит он в зал и слышит, как один из посетителей заказывает: «Селедку не забудь, селедку!» Не видя того, кто эти слова произнес, Селедкин закричал: «Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?» «Мерзавцем» оказался вновь назначенный в Москву начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант Иван Слезкин, человек суровый и важный, главный следователь по делу о революционной пропаганде, возникшей в 1874 году в половине губерний Российской империи. Всех пропагандистов и агитаторов он тогда переловил, за что был представлен к ордену. Это был тот самый Слезкин, что сказал Льву Толстому: «Граф! Слава ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить». Так что невоздержанного и алчного Селедкина Слезкин мог отправить вслед за агитаторами, ведь слава тестовского полового хоть и почтенна, но не настолько, как у великого русского писателя. Тем более что угроза дать в морду селедкой могла быть интерпретирована как покушение на жизнь государственного деятеля. Но то ли уговоры самого Тестова подействовали (официант – профессия тяжелая, с людьми приходится работать), то ли потому, что адъютантом генерала служил ротмистр по фамилии Дудкин (музыкальная фамилия!), Слезкин сжалился. Ничего Селедкину не сделалось, только после этого случая свою привычку ему пришлось забыть.

«Раза четыре на дню, – продолжает Давыдов, – вдоль всех рядов столиков общей залы проходил собственник трактира Гурин, любезно кланяясь своим “гостям”; это был очень благообразный, совершенно седой, строгого облика старик с небольшой бородой, с пробором посредине головы, остриженной в скобку; одет он был в старинного фасона русский кафтан. Каких-либо распорядителей не полагалось, и возникавшие иногда по поводу подаваемого счета недоразумения разрешались находившимся за буфетным прилавком, где за конторкой писались и счета, приказчиком. Подходить к буфету не было принято, и посетителям водка с закуской – “казенной”, как ее звали, а именно кусок вареной ветчины и соленый огурец, подавалась к занятому столику. Вина были хорошие, лучших московских погребов, а шампанское тогда шло главным образом “Редерер Силлери”. Сухих сортов еще не водилось. “Лампопо” пили только особые любители, или когда компания до того разойдется, что, перепробовав все вина, решительно уж не знает, что бы еще спросить. Питье это было довольно отвратительно на вкус…

Любители выпивки выдумывали и другие напитки, брошенные теперь, и не без основания, так как все они были, в сущности, невкусны. Пили, например, “медведя” – смесь водки с портером, “турку”, приготовлявшуюся таким образом, что в высокий бокал наливался до половины ликер мараскин, потом аккуратно выпускался желток сырого яйца, а остальное доливалось коньяком, и смесь эту нужно было выпить залпом. Были и иные напитки, но все они, в сущности, употреблялись не ради вкусового эффекта, а из чудачества или когда компания доходила до восторженного состояния; они весьма содействовали тому, что московским любителям выпивки приходилось видать на улице или в театре и “белого слона”, и “индийского принца”, и их родоначальника – “чертика”».

«Редерер Силлери» – сорт белого шампанского, производимого во Франции в окрестностях Реймса, оно пользовалось в России большой популярностью, поставлялось в хрустальных бутылках с золотым гербом. Герои комедии Красовского «Жених из Ножовой линии» 1854 года говорят между собой: «А теперь, для начала дела, не худо бы и бутылочку шампанского… Да знаешь ли что, Ваня?.. Поедем-ка к Печкину; там и хватим редерцу».

Добавим к заметкам Давыдова, что трактир Гурина славился своей водкой, настаивавшейся на листьях черной смородины, и называвшейся «листовка». Иван Дмитриевич сам приготавливал крепкий напиток, никому не доверяя. У Островского в «Трудовом хлебе» (сцены из жизни захолустья 1874 года) описывается мечта героя: «Блестящий чертог Гурина, музыки гром, бежит половой, несет графинчик листовочки, пар от селянки».

Помимо селянки фирменным блюдом Гурина была утка, фаршированная солеными груздями. Предлагали блюдо обычно по осени. Но пообедавший здесь как-то Николай Лесков почему-то остался крайне не доволен, и в 1871 году в повести с характерным названием «Смех и горе» упомянул гуринское заведение в негативном свете: «Поел у Гурина пресловутой утки с груздями, заболел и еду в деревню».

А вот члены Общества московских рыболовов предпочитали «листовочку», главным образом, под рыбные блюда. Собирались они у Гурина даже чаще, чем на берегу Москвы-реки, напротив Храма Христа Спасителя, где в обычной избе была их штаб-квартира. Но если там они в основном пили, а не ловили рыбу, то в трактире еще и ели. Происходили собрания в большом белом зале, председательствовал первый рыболов Москвы Николай Пастухов, главный редактор «Московского листка». За столом сидели люди степенные – чиновники, купцы, отставные офицеры и просто подозрительные личности. Проблемы обсуждались наиважнейшие – об изобретении нового поплавка (дело рук купца Носикова), о чудо-приманке, от которой рыба теряла рассудок и сама бросалась на крючок. Чем больше был перерыв между первым и вторым графином водки, тем серьезнее ставились вопросы. Ну а после третьего графина начинались рассказы о рыбацких подвигах, и здесь фантазиям рыболовов и краю не было.

Угощали в «Московском» и французского поэта и путешественника Теофиля Готье. Он побывал в России впервые в 1858–1859 годах. Готье, как любым путешественником, владело естественное желание попробовать что-то из национальной кухни. Обедать в гостиницу он не пошел, а отправился в «Московский», в меню которого в тот зимний день были щи, икра осетровая и белужья, молочный поросенок, волжские стерлядки с солеными огурцами и хреном, а на третье – квас и шампанское:

«Мы поднялись по натопленной лестнице и очутились в вестибюле, походившем на магазин нужных товаров. Нас мгновенно освободили от шуб, которые повесили рядом с другими на вешалку. Что касается шуб, русские слуги не ошибаются и сразу надевают вам на плечи именно вашу без номерка, не ожидая никакого знака благодарности. В первой комнате находилось нечто вроде бара, переполненного бутылками кюммеля, водки, коньяка и ликеров, икрой, селедками, анчоусами, копченой говядиной, оленьими и лосиными языками, сырами, маринадами, деликатесами, предназначенными разжечь аппетит перед обедом. У стены стоял инструмент вроде шарманки с системой труб и барабанов. В Италии их возят по улицам, установив на запряженную лошадью повозку. Ручку ее крутил мужик, проигрывая какую-то мелодию из новой оперы. Многочисленные залы, где под потолком плавал дым от сигар и трубок, шли анфиладой, один за другим, так далеко, что вторая шарманка, установленная на другом конце, могла, не создавая какофонии, играть другую мелодию. Мы обедали между Доницетти и Верди.

Особенностью этого ресторана было то, что вместо повсеместных татар, обслуживание было доверено попросту мужикам. Чувствовалось, по крайней мере, что мы находимся в России. Мужики, молодые и ладные, причесанные на прямой пробор, с тщательно расчесанной бородой и открытой шеей, одеты были в подвязанные на талии розовые или белые летние рубахи и синие, заправленные в сапоги широкие штаны. При всей свободе национального костюма они обладали хорошей осанкой и большим природным изяществом. По большей части они были блондинами, того орехово-светлого тона, который легенда приписывает волосам Иисуса Христа, а черты некоторых отличались правильностью, которую чаще можно видеть в России у мужчин, нежели у женщин. Одетые подобным образом, в позах почтительного ожидания, они имели вид античных рабов на пороге триклиниума.

После обеда я выкурил несколько трубок русского чрезвычайно крепкого табака, выпил два-три стакана прекрасного чая (в России чай не пьют из чашек), сквозь общий шум разговоров рассеянно слушая исполнявшиеся на шарманках мелодии и крайне удовлетворенный тем, что отведал национальной кухни».

Как все-таки занятно читать мнение иностранцев, невзначай попавших в страну, где по улицам якобы ходят медведи! Приглянувшаяся французу шарманка – это механический «оркестрион», выполнявший роль музыкального автомата. Музыкой трактир славился еще при Печкине, у которого стояли т. н. машины. С июня 1846 года по январь 1848 года в журнале «Библиотека для чтения» печатался роман Александра Вельтмана «Приключения, почерпнутые из моря житейского» (занятно, что этот журнал читали и посетители трактира). Приехавшему в Москву человеку сходу рекомендуют ехать к Печкину: «Какие там машины! Как играют, чудо! Против Кремлевского сада».

Снаружи машина напоминала обычный шкаф, скрывавший внутри небольшой орган. «Оркестрионы» получили распространение в Москве в 1830-х годах, когда они еще приводились в движение специальным человеком, крутящим ручку для извлечения звуков. Сегодня их можно увидеть разве что в музеях – музыка была записана на больших медных дисках, испещренных дырочками, в которые при вращении дисков попадал стержень.

Гурин купил новые машины, полностью механические, одна такая стояла в главном двусветном зале трактира, и по уверению самого Ивана Дмитриевича обошлась ему в 40 тысяч целковых. Мелодии исполнялись оркестрионом на заказ из своеобразного музыкального меню, которое половые раздавали посетителям. Помимо Верди можно было послушать и русские народные песни, а также и отрывки из отечественных опер, например, «Жизнь за царя».

Как писал Никольский, «эта машина любопытно воспевалась в своеобразной чисто московской отрасли русской поэзии – поздравительных стихах, которые трактирные служащие подносили посетителям обыкновенно на масленице:

Вина крепки, блюда вкусны

И звучит оркестрион, на котором:

Мейербер, Обер, Гуно,

Штраус дивный и Россини

Приютилися давно».

А на одном из московских трактиров красовалась такая вывеска: «Трактир с арганом и отдельными кабинетами». Вообще же в московских трактирах следили за музыкальными новинками, чтобы потрафить таким образом иностранцам: «Надо гостю потрафлять, а не в рот ему смотреть и ворон считать!». Когда в 1876 году в Байройте состоялась премьера вагнеровского «Кольца нибелунгов», московские трактирщики захотели и у себя иметь такую музыку. А в дни Великого поста музыкальные машины играли только государственный гимн «Боже, царя храни». Надо думать, слушал орган в трактире Печкина и Лев Николаевич.

Поразившие Готье официанты-блондины были даже более значимой достопримечательностью трактиров Охотного ряда, чем музыкальный автомат. Откуда они, собственно, взялись? Это были типичные представители ярославского землячества, заграбаставшего весь трактирный бизнес Первопрестольной. Уроженцы других русских городов и сел сюда даже не совались, правда, у них было где приложить свои силы. В частности, приезжие из Твери занимались сапожным ремеслом, туляки – банным промыслом, можайцы с рязанцами шили москвичам одежду и головные уборы, ну а владимирцы утвердились в плотницком деле. А москвичи? Москвичи все это ели, пили, надевали…

Про этих юрких ярославцев говорили: «Одна нога здесь, другая – на кухне», «Его мать бегом родила». А какие прозвища им давали! Ярославский фартух, ярославский земляк, гаврилочник, толокно из реки хлебал, и, конечно, шестерка. Последнее прозвище благополучно дожило до наших дней и значительно расширило свое значение. А тогда шестеркой называли полового, работавшего за ежемесячный оклад в шесть рублей. За эти деньги «человек» должен был чуть ли не расстилаться перед клиентом, ибо в других трактирах, менее престижных, денег хозяин половым вовсе не платил. Выживай, как знаешь, – за счет чаевых, или путем обсчета. В трактирах Охотного ряда все теплые шестерочные места были заняты ярославцами. Вот из таких деловых ярославцев и набирали персонал сначала Печкин, а затем и Гурин.

Начало творческого взлета Толстого совпало с затуханием бурной деятельности литературно-музыкального салона, также располагавшегося в Охотном ряду. Но это была не привычная москвичам дворянская гостиная в барском особняке, а, опять же, заведение общественного питания. Речь идет о популярной в 1830–1850-е годы среди творческой интеллигенции Москвы «Литературной кофейне», известной также как кофейня Печкина или Бажанова. Она не раз и не два упоминается в воспоминаниях ее знаменитых посетителей. Афанасий Фет, что бывал здесь еще студентом в период учебы в Московском университете, писал: «Кто знает, сколько кофейня Печкина разнесла по Руси истинной любви к науке и искусству». Алексей Писемский называл кофейню «главным прибежищем художественных сил Москвы» и «самым умным и острословным местом».

Держателем кофейни был, правда, совсем не известный нам купец Печкин, а московский купец-ресторатор Иван Артамонович Бажанов, задумавший создать под боком у Театральной площади что-то вроде приюта комедиантов, артистов близлежащих московских театров. Чаяния актерской братии ему были знакомы, ибо его дочь была замужем за знаменитым премьером Малого театра Павлом Мочаловым.

Сам Бажанов до 1812 года торговал в Москве серебряной посудой, но пожар Москвы превратил его в нищего. Тогда и задумал он открыть новое дело, да такое, которое наверняка приносило бы ему прибыль. А кушать, как известно, хочется всегда, вот и решил он вложить денежки не в трактир, а в мало распространенную тогда в Москве кофейню. Москвичи больше любили чай, но почитатели кофе тогда тоже водились, причем они готовы были ехать на другой конец города, чтобы насладиться колониальным напитком. Так за чем же дело стало – вот и завел Иван Артамонович кофейню, и не где-нибудь, а в самом центре Белокаменной. Сохранился словесный портрет Бажанова – «росту средняго, лицом бел, глаза серые, волосы на голове рыжеваты, бороду бреет», из вида на жительства (прообраз современного паспорта).

Кофейня Бажанова (или «кофейная» – так говаривали в те благословенные времена) находилась на втором этаже ныне не существующего дома в Охотном ряду, выходящего углом на Воскресенскую площадь (современная площадь Революции). Посетители поднимались в кофейню по крутой и узкой лестнице. Состояло заведение из четырех комнат разной величины, включая бильярдную с мягкими диванами, и соединялась специальным переходом с трактиром Печкина, откуда и доставлялись заказанные кушанья. Сама же кофейня славилась своими пирожными, печеньем и вареньем. Так, Виссарион Белинский спрашивал Михаила Бакунина в письме от 16 августа 1837 года из Пятигорска: «Ты уже не лакомишься у Печкина вареньями и сладенькими водицами?»

Кстати, варенье Лев Николаевич обожал, его много варили в Ясной Поляне из собранных здесь яблок и крыжовника, вишни и абрикосов. Писатель особенно любил пить чай с персиковым вареньем – когда в 1867 году случился пожар, Толстой очень переживал: «Я слышал, как трещали рамы, лопались стекла, на это было жутко больно смотреть. Но еще больнее было оттого, что я слышал запах персикового варенья». И варенье сгорело.

Но все-таки в кофейню приходили не есть и закусывать, а разговаривать на различные темы за чашечкой приятного кофе или чая – о последней театральной премьере, о литературной новинке, а еще почитать свежую прессу, выписываемую хлебосольным хозяином, – газету «Северная пчела», журналы «Отечественные записки» и «Библиотека для чтения», приносимые официантами вместе с кофе. Когда кончалось кофе, принимались за шашки и шахматы и говорили, обсуждали, изрекали… Это был своего рода интеллектуальный клуб московской творческой и научной интеллигенции.

Афанасий Фет («Фетушка, дядинька и просто милый друг Афанасий Афанасьевич», как обратился к нему Толстой 9 октября 1862 года) накрепко запомнил, что при входе в кофейню за одним из столиков вечно сидел ее неизменный страж – совершенно седой старик, белый как лунь, по прозвищу Калмык. Его видели всегда в одной и той же позе: всем телом он как бы наваливался на стол, а лоб его опирался на поставленные друг на друга кулаки. Его все жалели, поили и кормили за свой счет (он предпочитал солянку), а новичкам рассказывали душещипательную историю о том, что когда-то Калмык был куплен из милосердия некоей доброй московской барыней и жил у нее чуть ли не в качестве домашнего слуги. А когда одинокая старуха умерла, он оказался на улице. И однажды, приведенный кем-то из посетителей в кофейню, Калмык так и остался при ней в качестве живого экспоната. Время от времени он нарушал свое молчание, издавая один и тот же возглас: «Ох-ох-ох!», пока кто-нибудь не угощал его солянкой.

Критик Алексей Галахов вспоминал: «Обычные посетители делились на утренних, дообеденных, и вечерних, послеобеденных. Я принадлежал к числу первых, потому что компания тогда была интереснее. Собирались артисты и преподаватели, из которых иные сотрудничали в журналах – петербургских или московских. Тех и других сближал двоякий интерес: театральный и литературный. Если тогда было еще немало театралов из числа лиц, преданных литературе, то и меж артистов находились искренно интересовавшиеся литературой. Достаточно указать на Щепкина и Ленского. Первый вращался в кругу профессоров и писателей, был принимаем, как свой человек, у Гоголя, С.Т. Аксакова, Грановского. Беседою с ними он, насколько это возможно, развивал себя и образовывался. Второй, обладая самым скудным сценическим дарованием, выходил, однако ж, по образованию из ряда своих товарищей: он хорошо знал французский язык и отлично перелагал с него водевили и другие драматические пьесы; кроме того, бойко владел пером в том сатирическом и эротическом роде, в каком известны у нас Соболевский и Щербина.

Часто можно было встретить ранним утром Мочалова. По какой-то застенчивости, даже дикости, нередко свойственной тем гениальным талантам, которые при отсутствии надлежащей воспитательной дисциплины вели распущенный образ жизни и не хотели подчиняться никакому регулированию, он не входил в зал, где уже были посетители, а садился у столика в передней комнате, против буфета, наскоро выпивал чашку кофе и затем торопливо удалялся, как бы боясь, чтобы кто-нибудь не завел с ним разговора. Вот Ленский – другое дело: он был, как говорится теперь, “завсегдатаем” в кофейной, нередко с утра оставаясь там до начала спектакля, а иногда и до поздней ночи, если в спектакле не участвовал».

Ну а в дни, когда спектаклей не было, Мочалов заявлялся в кофейню не один, а «обычно в сопровождении своих адъютантов – здоровенного детины Максина, довольно слабого актера, игравшего в “Гамлете” тень отца, и учителя каллиграфии, любителя-стихотворца и страстного поклонника московского трагика Дьякова. Новички в кофейне глядели на Мочалова во все глаза, даже несчастная слабость к зелену вину не могла заставить его потерять обаяния благородства. К концу вечера он еле держался на ногах, но ни одна пошлая черта не примешивалась к величавому облику трагика. А утром он тихо попивал чаек, стоя у буфета в кофейной».

Завсегдатаем кофейни был Пров Михайлович Садовский, сыгравший главную роль в пьесе «Жених из ножевой линии», когда ее смотрел Толстой, выразив о таланте актера свои неоднозначные впечатления: «Садовский прекрасен, ежели бы не самоуверенная небрежность», в дневнике от 8 ноября 1857 года. Садовский был весьма популярен у московской публики, его узнавали на улицах: «Этот артист успевает беспрестанно и часто в самой незначительной роли выказывать природный талант. Москва сделала в нем прекрасное приобретение», – читаем мы в газетных рецензиях того времени.

Садовский много и с успехом играет. В «Короле лире» он выступает в роли Шута, в «Ревизоре» он блестяще исполняет роль Осипа, о чем с восторгом отзывается Аполлон Григорьев: «Иголочки нельзя подпустить под эту маску – того гляди, коснешься живого тела». В «Женитьбе» он играет Подколесина, в то время как Щепкин – Кочкарева. Дуэт двух замечательных актеров оказался поистине звездным, зрители специально приходили на спектакль, чтобы насладиться игрой своих любимцев. Щепкин и Садовский были, к тому же, мастерами импровизации. А в сцене Подколесина и Агафьи Тихоновны Садовский так артистически выдерживал паузу, что зал каждый раз вспыхивал аплодисментами. Щепкин относился к Садовскому по-отечески, наставлял его. Как-то в кофейне за столиком в ответ на реплику Садовского, что на его спектакле в таком-то ряду сидел некий господин, Щепкин сказал своему молодому коллеге: «Вот когда ты никого не будешь видеть из сидящих в театре, тогда и начнешь хорошо играть!». Что касается пьес Толстого, то в них отметились представители плодовитой актерской семьи Садовских. В частности, его сын Михаил и жена сына Ольга сыграли в Малом театре в первой постановке «Власти тьмы».

Пров Садовский слыл в Москве непревзойденным мастером устного рассказа. Благодарная аудитория всегда ожидала его в «Литературной кофейне», где он рассказывал свои знаменитые истории о Гамлете, о Наполеоне и о мужике под мухой. Его приходили послушать многие московские литераторы. Иван Тургенев отмечал: «У него много воображения и искреннего в игре, интонации и жестах, я почти никогда не встречал подобных по степени совершенства. Нет ничего приятнее, как видеть, что искусство становится природой».

Масса интересных людей посещала кофейню, в которой образовался своего рода кружок, члены которого собирали и записывали устное народное творчество, это были Т. Филиппов, Ап. Григорьев, М. Стахович и П. Якушкин, композитор Вильбоа, интересовавшиеся фольклором, народными обычаями, поговорками и пословицами. Вечерами здесь выступали самодеятельные народные певцы – гитарист Николка Рыжий, певец Климовской, торбанист Алексей и сиделец-песенник из Ярославля Михаил Соболев. Репертуар их был соответствующий – русские народные песни и городские романсы, а еще песни бурлацкие, фабричные, острожные, колыбельные, обрядовые…

Тертий Иванович Филиппов (имя у него было редчайшее, так звали в Библии одного из апостолов), еще будучи студентом, заявлялся в кофейню с гитарой, хорошо пел, поражая аудиторию глубоким знанием песенного народного творчества. Филиппов, вероятно, станет единственным завсегдатаем кофейни, у которого в дальнейшем сложится карьера не литератора (он живо интересовался историей церкви) или актера, а государственного деятеля. Филиппов займет высокую должность государственного контролера Российской империи, сенатора (имя его было хорошо известно Толстому). Но музыка останется его вторым призванием, помимо госслужбы. В своем министерстве Филиппов создаст хор из чиновников. Он сыграет решающую роль в судьбе Шаляпина.

Среди завсегдатаев кофейни можно отметить много чего повидавшего по городам и весям актера Ивана Федоровича Горбунова, выступавшего с сольными устными номерами. Горбунову подражали, у него даже были двойники. Манерой исполнения он походил на Ираклия Андроникова. Островскому он послужил одним из прототипов героев пьесы «Лес». Кроме актерского таланта Горбунов обладал и литературными способностями:

«Знаменитая кофейная Печкина продолжала еще существовать. Я в ней бывал. Постоянными посетителями ее были профессор Рулье, А.И. Дюбюк, П.М. Садовский и многие другие. Темою разговоров и споров была, разумеется, война. Пров Михайлович, патриот до мозга костей, спорил до слез.

– Побьют нас! – сказал Рамазанов (скульптор – А.В.).

Пров Михайлович вскочил, ударил кулаком по столу и с пафосом воскликнул:

– Побьют, но не одолеют.

– Золотыми литерами надо напечатать вашу фразу, – произнес торжественно П.А. Максин: – побьют, не одолеют. Превосходно сказано. Семен, дай мне рюмку водки и на закуску что-нибудь патриотическое, например малосольный огурец.

– Извольте видеть, Иван Федорович, – сказал Пров Михайлович мне после, – как татары-то рассуждают!..

– Какие татары?

– А Рамазанов-то! Ведь он татарин, хоть и санкт-петербургский, а все-таки татарин… Рамазан!..

Московские купцы, посещавшие кофейную, все группировались около Прова Михайловича и слушали его страстные речи. Я уже не застал кофейную в лучшее ее время, когда она была центром представителей литературы, сцены и других искусств. Она в то время падала, и ее посещали немногие. В это время репертуар моих рассказов значительно расширился. Александр Николаевич поощрял меня и двигал вперед. Я стал постоянным его спутником всюду, куда он ни выезжал. Рассказы мои сделались известными в Москве: о них заговорили. Пров Михайлович, сам превосходный рассказчик, которому я не достоин был разрешить ремень сапога, относился ко мне с величайшею нежностью и вывозил меня, как он выражался, “напоказ”.

– Мы завтра, Иван Федорович, будем вас показывать у Боткина».

Иван Горбунов приходил в кофейню в 1854 году, в разгар Крымской войны, став свидетелем угасания ее значения как центра художественной жизни Москвы.

Островский говорил о кофейне так: «Общество здесь делилось на две половины: одна половина постоянно говорила и сыпала остротами, а другая половина слушала и смеялась. Замечательно еще то, что в эту кофейную постоянно ходили одни и те же люди, остроты были постоянно одни и те же, и им постоянно смеялись». Среди последних был и юный Иван Сергеевич Тургенев, в 1833 году пятнадцатилетним мальчиком поступивший на словесный факультет Московского университета. Он также ходил в кофейню поиграть в шахматы, увековечив позднее это свое занятие в повести «Несчастная»: «Я с ранних лет пристрастился к шахматам; о теории не имел понятия, а играл недурно. Однажды в кофейной мне пришлось быть свидетелем продолжительной шахматной баталии между двумя игроками, из которых один, белокурый молодой человек лет двадцати пяти, мне показался сильным. Партия кончилась в его пользу; я предложил ему сразиться со мной. Он согласился… и в течение часа разбил меня, шутя, три раза кряду».

Александр Иванович Герцен, как вспоминал очевидец, всякий раз в кофейне собирал около себя кружок и «начинал обыкновенно расточать целые фейерверки своих оригинальных, по тогдашнему времени, воззрений на науку и политику, сопровождая все это пикантными захлестками». Герцена Лев Николаевич ценил, уважая его «удивительный талант». А познакомились они в Лондоне, в 1860-м году. Как рассказывал Толстой, он попал к основателю «Колокола» со второго раза. Сперва он рассчитывал прийти к Герцену как бывший соотечественник, но принят не был. Затем он послал ему свою визитку: «Через некоторое время послышались быстрые шаги, и по лестнице, как мяч, слетел Герцен. Он поразил Льва Николаевича своим небольшим ростом со склонностью к полноте, светившимися умом глазами и точно каким-то душевным электричеством, исходившим из него», – передавал рассказ Толстого П. Сергеенко.

Лев Николаевич далее пояснял: «Живой, умный, интересный, Герцен сразу заговорил со мною так, как будто мы давно знакомы, и сразу заинтересовал меня своей личностью. Я ни у кого потом уже не встретил такого редкого соединения глубины и блеска мысли… Он сейчас же повел меня почему-то не к себе, а в какой-то соседний ресторан сомнительного свойства. Помню, меня это даже несколько покоробило. Я был в то время франтом, носил цилиндр, а Герцен был даже не в шляпе, а в плоской фуражке. К нам тут же подошли польские деятели, с которыми Герцен возился тогда. Он познакомил меня с ними. Но потом, вероятно, сожалел, потому что сказал мне, когда мы остались вдвоем: “Сейчас видна русская бестактность: разве можно было так говорить при поляках?” Но все это вышло у Герцена непосредственно и даже обаятельно. Я не встречал более таких людей, как Герцен… И всегда скажу, что он неизмеримо выше всех других политических деятелей. У него была глубина понятий, острота мысли и религиозное сознание… У него же я познакомился и с Огаревым. Но Огарев уже не то. Он милый, хороший, но не то. И у Тургенева этого не было… Но Тургенев был тоже милый и обаятельный человек», – так закончил свой рассказ Толстой, спохватившись вдруг о фотографии, подаренной ему на память Герценом и Огаревым…

Огарева Герцен брал с собой и в литературную кофейню, а также и Николая Кетчера, и тогда они присаживались за отдельный столик. Им было о чем поспорить за чашечкой ароматного напитка. Хотя бы о Шекспире, все пьесы которого перевел на русский Кетчер. Не все коллеги приняли его интерпретацию, а Сергей Соболевский даже откликнулся эпиграммой:

Вот и он, любитель пира

И знаток шампанских вин, —

Перепер он нам Шекспира

На язык родных осин.

Николай Христофорович Кетчер и сам был блестящим острословом, палец в рот не клади. Как-то посетители кофейни стали невольными зрителями словесной дуэли между ним и Ленским. Торчавший в кофейне с утра до вечера Ленский ни с того ни с сего вдруг стал петь Кетчеру дифирамбы: какой, мол, великий переводчик. И все это с плохо скрываемой иронией, сравнимой с издевкой. Кетчер (он всегда громко и с пафосом говорил, будто со сцены) немедля парировал афоризмом: «Мне то не похвала, когда невежда хвалит». А Ленский не растерялся и ответил: «Когда ж, скажите мне, вас умные хвалили? Не помню что-то я». Легенда о архимосквиче Кетчере подпитывалась его гастрономическими пристрастиями, реализуемыми в кофейне. Если другие пили кофе, то он в летний день лакомился мороженым. Половые уже знали, что принести ему после – кусок ветчины. Александр Герцен объяснял это так: «Чему же вы, господа, удивляетесь? Разве вы не видите, что Николай Христофорович – отличный хозяин: он сначала набьет свой погреб льдом, а потом начинает класть в него съестное».

Как-то Кетчер узнал, что среди посетителей кофейни есть молодой преподаватель истории по фамилии Нежданов. И все бы ничего, но настоящая фамилия его была Жданов, как и его отца – цирюльника. Стыдясь профессии своего папаши, молодой человек взял и переменил себе фамилию на Нежданов. Естественно, что это могло не затронуть чувствительную натуру Кетчера, который при каждой встрече с Неждановым как можно громче спрашивал: «Здравствуй, Жданов! Здоров ли твой отец?», заставляя его краснеть. В итоге Кетчер чуть было не сжил со свету неблагодарного отщепенца, тот и носу не совал в кофейню.

Что же до Дмитрия Тимофеевича Ленского, соперника Кетчера в словесных дуэлях, то память о нем живет в его произведениях. Один лишь водевиль «Лев Гурыч Сничкин» чего стоит. Этот водевиль как был поставлен впервые в Большом театре, неподалеку от Литературной кофейни, так и идет до сих пор в некоторых российских театрах, пережив даже две экранизации. В кофейне Ленский без умолку острил, порою, его юмор опускался гораздо ниже пояса. Но были и приличные шутки. Одному из тех, кто намеревался пойти к цирюльнику подстричься, он сказал: «Не всякому дано остриться!». А когда в его присутствии два студента – Афанасий Фет и Яков Полонский безрезультатно пытались вызвать полового, Ленский мгновенно отреагировал: «Согласитесь, что между двумя студентами бывают пустозвоны!». Значительный вклад оставила кофейня и в творчестве Алексея Феофилактовича Писемского, сделавшего ее местом действия своего романа «Масоны».

Разная публика посещала кофейню в надежде хоть каким-нибудь боком приткнуться к культурному обществу, был даже свой частный пристав, состоявший на дружеской ноге с актерами, и этой дружбой дороживший. Ну а если есть пристав, то как же обойтись без его подопечных. Карточные шулера так же сидели тут, как и ростовщики, присматривавшие среди посетителей кофейни будущие жертвы. Иными словами, гоголевский Хлестаков вполне мог бы похвастать перед внимавшей ему аудиторией, что вот, мол, в Литературную кофейню хожу, и если уж не с Пушкиным на дружеской ноге, то со всем Малым театром точно. И ему бы поверили…

Перечисленные в этой главе имена писателей, драматургов были не только хорошо известны Толстому – Лев Николаевич многих из них хорошо знал лично, а с кем-то пересекался по разным вопросам (и не только творческим) на протяжении своей долгой жизни. И все же, хочется вернуться к началу повествования. Почему Толстой пишет, что обедал «напрасно» у Печкина? Может, обильный стол был плох? Не понравилась утка с груздями, как и Лескову? И Лев Николаевич заболел? Нет. Предположим другое. Он слишком хорошо поел, потому и в сон потянуло, и дома вздремнул. Толстой любил покушать, за что не раз его стыдила супруга: «Опять Л.Н. жалуется на нездоровье. У него от самой шеи болит спина, и тошнит его весь день. Какую он пищу употребляет – это ужасно! Сегодня ел грибы соленые, грибы маринованные, два раза вареные фрукты сухие – все это производит брожение в желудке, а питанья никакого, и он худеет. Вечером попросил мяты и немного выпил. При этом уныние на него находит. Сегодня он говорил, что жизнь его приходит к концу, что машина испортилась», – писала Софья Андреевна в дневнике 8 февраля 1898 года.

Через две недели снова: «Лев Николаевич жалуется на желудок; изжога, голова болит, вялость. Сегодня за обедом я с ужасом смотрела, как он ел: сначала грузди соленые, слепившиеся оттого, что замерзли; потом четыре гречневых больших гренка с супом, и квас кислый, и хлеб черный. И все это в большом количестве». А он и не спорил. В дневниках писателя не раз можно наткнуться на слово «обжорство» и укоры самого себя за грех чревоугодия. С годами Лев Николаевич стал посещать московские трактиры все реже…

Глава 12. «Деньги мне давал Лев Николаевич»

Кисловский Нижн. пер., д. 6

В конце февраля Толстые уехали с детьми в Москву на шесть недель. В Москве был нанят дом на Кисловке», – пишет Татьяна Кузминская[17]. В Москву семья Толстых приехала не в конце февраля 1868 года, а в середине – 14 числа. Лев Николаевич снял квартиру в нижнем этаже дома статского советника П.Ф. Секретарева по Нижнему Кисловскому переулку, за 250 рублей в месяц. Когда в феврале 1868 года Лев Толстой приехал в Москву из Ясной Поляны, он только что закончил работу над рукописью первых глав пятого тома «Войны и мира», отослав их в набор.

Афанасий Фет оставил следующее воспоминание о встречах с Толстым в Москве в ту зиму: «Лев Николаевич был в самом разгаре писания “Войны и мира”, и я, знававший его в периоды непосредственного творчества, постоянно любовался им, любовался его чуткостью и впечатлительностью, которую можно бы сравнить с большим и тонким стеклянным колоколом, звучащим при малейшем сотрясении».

В первой половине марта вышел четвертый том «Войны и мира». Толстой усиленно работал над пятым томом. «Я по уши в работе», – писал он Кузминской в конце апреля. Михаил Погодин, у которого Толстой отобедал 14 апреля, записал в дневнике, что Толстой «хочет писать жизнь Суворова и Кутузова». По-видимому, это было одно из многих неосуществленных «мечтаний» Толстого.

«Квартира наша и вообще все устройство довольно хорошо», – характеризовала житье-бытье Толстых Софья Андреевна в письме, написанном отсюда, из Нижнего Кисловского переулка младшей сестре. Из него мы узнаем и другие подробности краткосрочного пребывания Толстых в Москве:

«1868 год 7 марта.

Милая Таня, сама не знаю, что со мною сделалось, что до сих пор не писала тебе… Так тут суетно, Таня, и невесело. Я все еще как в тумане и все еще суечусь. Мне кажется, я здесь и своих мало вижу, и дом не так веду и хозяйничаю дорого…

Сделала я кое-кому визиты, и мне их отдали, и вновь познакомилась только с Урусовыми…

Так хотелось бы повидаться с вами. Папа меня всякий день встречает словами: “А я нынче все Таню ждал”.

Я была в концерте филармонического общества, и там все так же модно, нарядно и парадно. Пела Лавровская, чудесное контральто, песнь из “Руслана и Людмилы”, чудо, как хорошо. Молодой, верный и огромный голос. Но эта песнь чудо, как хороша. Знаешь, “чудный сон живой любви”. Вот, Таня, выучись, ты чудесно споешь, я уверена.

Прощай, душенька, целую тебя и Сашу. Левочка и дети здоровы».

Урусовы – московские знакомые Толстых; папа – А.Е. Берс, тяжело больной тесть Льва Толстого, скончавшийся в том же 1868 году; Саша – муж Кузминской; Лавровская, Елизавета Андреевна – оперная певица.

«Хозяйничаю дорого», – объяснением этой фразы служит дневниковая запись Софьи Андреевны, относящаяся к 1868 году:

«Денег у меня тоже не было. Деньги мне давал Лев Николаевич на хозяйство и мои личные расходы сколько мог и считал нужным. Когда деньги все выходили, я просила его дать еще, и всегда мне было трудно и неприятно просить, и я страшно старалась тратить как можно меньше.

Не могу не упомянуть, что более деликатное отношение к деньгам и ко мне по поводу денег нельзя себе представить, как отношение Льва Николаевича. В душе он скорее скуп, но мне он ни разу в жизни не давал почувствовать, что все состояние его, а что я бедная, ничего не имеющая бесприданница. Изредка, когда у него самого не было денег, он скажет: “Как, уже вышли деньги?” Тогда я торопливо бегу за записной книгой и прошу, умоляю его просмотреть мои расходы, научить, где можно еще поэкономить. Он тихонько оттолкнет книгу и скажет: “Не надо”».

10 мая 1868 года семья Толстых вернулась в Ясную Поляну, которая показалась Софье Андреевне «с фиалками, свежей зеленью … раем после Москвы». А Лев Николаевич продолжил работу над пятым томом «Войны и мира», но продолжалась она не так напряженно, как в Москве, а вскоре и совсем приостановилась. 6 июля Толстой писал Петру Бартеневу: «Я решительно не могу ничего делать, и мои попытки работать в это время довели меня только до тяжелого желчного состояния, в котором я и теперь нахожусь».

Сегодня бывший адрес Толстых на Кисловке состоит из двух строений, возведенных в середине XIX века. В 1860–1892 годах здесь давал спектакли частный театр Секретарева, того, что сдал Толстому квартиру. На сцене этого театра начинающий артист К.С. Алексеев впервые выступил под псевдонимом Станиславский. В 1890-е годы в здании располагалась водолечебница доктора А.А. Корнилова.

А до 1917 года здесь был московский антиалкогольный музей. В залах музея были выставлены диаграммы, картограммы, натуральные препараты и муляжи, показывающие вред алкоголя, его распространения и борьбу с ним. Здесь же была представлена коллекция антиалкогольной литературы по всем европейским странам и коллекция диаграмм Московской комиссии для борьбы со школьным алкоголизмом.

Вход в музей был бесплатным, и это с высоты сегодняшнего дня кажется нам вполне объяснимым. Не каждый за свои деньги пойдет смотреть на результаты так распространенного «веселия Руси», которое, как известно, у нас «есть пити», как писали наши предки.

Только вот время работы музея было выбрано не вполне удачно. Музей был открыт с одного часу дня до четырех, к этому времени уже не каждый из потенциальных посетителей музея был в состоянии с большим вниманием осмотреть его экспозиции.

Глава 13. «К Одоевскому за советом»

Смоленский бульв., д. 19

В этом доме, построенном в первой четверти XIX века, Лев Толстой бывал в литературно-музыкальном салоне В.Ф. Одоевского. В начале 1860-х годов, когда московские салоны тихо угасали, дом Одоевского стал привлекать к себе лучшие культурные силы старой столицы, обретая все признаки центра литературной и музыкальной жизни Москвы[18].

И в Москве, и в Петербурге Владимир Федорович Одоевский пользовался авторитетом доброжелательного критика с безукоризненным вкусом, и потому молодой Достоевский приносил ему рукопись «Бедных людей», Тургенев читал ему «Накануне», а бедствующий Аполлон Григорьев показывал свои критические статьи. Лев Толстой, работая над «Войной и миром», бывал у Одоевского постоянно и пользовался его советами и воспоминаниями его жены Ольги Степановны, урожденной Ланской.

«Одоевский желал все обобщать, всех сближать и радушно открыл двери свои для всех литераторов… Один из всех литераторов-аристократов, он не стыдился звания литератора, не боялся открыто смешиваться с литературною толпою и за свою донкихотскую страсть к литературе терпеливо сносил насмешки своих светских приятелей», – вспоминал писатель Иван Панаев.

Князь Владимир Федорович Одоевский соединил две эпохи – пушкинскую и толстовскую. Писатель (наиболее известен его «Городок в табакерке»), журналист, литературный и музыкальный критик, издатель альманаха «Мнемозина», в котором печатался Пушкин; чиновник, камер-юнкер, с 1836 года камергер, заведующий Румянцевским музеем, сенатор Московского департамента Сената. Через скупые строки официальной биографии не разглядеть живого человека. А ведь Одоевский был «не только живой энциклопедией, но и живой консерваторией». Такую оценку дали ему благодарные потомки.

Уроженец Москвы, он долго жил в Петербурге, куда переехал по делам службы еще в 1826 году. Но Москвы он не забывал. Одоевский, в отличие от многих писателей-современников, стремился переехать из Петербурга в Москву, а не обратно. Друзей и знакомых это его решение – после тридцати шести лет петербургской жизни оставить столицу и переселиться в Москву – удивило, вызвав с их стороны ряд недоуменных вопросов. Казалось странным: зачем человек бросает насиженное место, упрочившееся служебное положение, связи при дворе и меняет это все на скромное существование в полупровинциальном городе, каким тогда была Москва. На это Владимир Федорович отвечал, записывая в дневнике 11 марта 1862 года: «Здесь нужны две вещи, здоровье и деньги, а у меня нет ни того, ни другого»[19].

В родной город он вернулся в мае 1862 года. Тотчас возобновились встречи со старыми знакомыми, среди которых – Даль, Верстовский, Вельтман; семьи Погодиных, Хомяковых, Свербеевых. И, конечно, сосед Одоевского, библиофил и остроумец Соболевский, живший на нижнем этаже дома на Смоленском бульваре. Тот самый Сергей Александрович Соболевский, что стал путеводителем Пушкина по Москве после возвращения поэта из ссылки в 1826 году. Хорошо известен прежний адрес Соболевского на Собачьей площадке (дом не сохранился), где Пушкин поселился зимой 1826 года.

Примечательно, что дом на Смоленском бульваре, где нанимали квартиру Одоевский с Соболевским, принадлежал князю Волконскому. Жил Одоевский здесь зимой, а летом переезжал в т. н. Остоженский дворец великой княгини Елены Павловны, где позднее в 1868 году (за год до смерти Одоевского) был основан Московский императорский лицей в память Цесаревича Николая. Москвичи же звали его просто – Катковским лицеем, ибо основан он был на средства Михаила Каткова (ныне здесь Дипломатическая академия, по адресу Остоженка, д. 53/2). В лицее учился сын Льва Толстого Михаил.

Свой литературно-музыкальный салон Одоевский по сути «перевез» из Петербурга, но если в Петербурге он был известен поначалу как литературно-музыкальный, то в Москве он все больше становился музыкальным. А ведь известно, как любил Толстой музыку, и не случайно Лев Николаевич зачастил именно в салон на Смоленском бульваре. Толстой ценил Одоевского как одаренного музыковеда, писавшего в том числе и о Бетховене, которого писатель особо выделял среди других композиторов (ноты с музыкой Бетховена хранятся ныне в музее в Хамовниках).

Одоевский дружил и приятельствовал с лучшими композиторами России, среди которых: Глинка, Даргомыжский, Балакирев, Серов, Стасов, братья Рубинштейны, Чайковский. Все они бывали в салонах у Одоевского, кто в Москве, а кто еще раньше в Петербурге.

В московском салоне Одоевского собирались по пятницам. Устраивались концерты, беседы, обсуждения. Знакомый в дни своей молодости с Грибоедовым, Пушкиным, Гоголем, Одоевский приглашает к себе на «пятницы» Фета, Тургенева, Островского и, конечно, Толстого.

Будучи чрезвычайно разносторонним человеком, Одоевский интересовался старинной русской музыкой и иконописью. В его гостеприимном кабинете в Москве встречались люди самых разнообразных профессий и специальностей, рядом с графом Толстым оказывался вдруг бородатый раскольник, знаток северных икон и древнего пения «по крюкам».

Приходили к Одоевскому и зарубежные музыканты и композиторы – Гектор Берлиоз в 1867 году посетил этот дом после концерта, коим он дирижировал в Манеже. В 1863 году Рихард Вагнер специально посетил дом Одоевского на Смоленском бульваре. И вот по какой причине: «В Москву приехал Рихард Вагнер и был в пятницу у Одоевского… Вагнер пожелал слышать знаменитый орган князя, занимавший полкомнаты. Князь играл охотно. Он любил разыгрывать свои фантазии, переходя от одной вариации к другой, долго, долго, без конца. Дамы восхищались, только не знаю, не из любезности ли.

Прослушав орган, Вагнер уехал, извиняясь недосугом. Вообще он был какой-то кислый, недовольный, измученный, даже, пожалуй, злой. На вопросы, что он теперь предполагает делать и куда ехать, он отвечать не мог, ссылаясь на то, что зависит не от себя; что жизнь его – ряд неприятных случайностей, которыми управлять он не может и обязан лишь подчиняться им или избегать их», – вспоминала дочь Владимира Даля, Ольга Демидова-Даль.

В дом на Смоленском бульваре князь перевез свою библиотеку и коллекцию музыкальных инструментов. Посетитель салона Одоевского свидетельствовал: «В большой библиотеке его, с редкими сочинениями, едва ли был один том без его отметки карандашом».

Одоевский-литератор ценен для нас тем, что оставил любопытные статьи о Москве: «Зачем существуют в Москве бульвары» и «Заметки о Москве». В 1866 году он опубликовал в газете «Голос» интересный и для сегодняшних читателей очерк «Езда по московским улицам». Оказывается, что и полтора века назад проблемы в Москве были те же, что и сейчас – пробки, неправильная парковка телег с лошадьми, лихачи, превышающие скорость, нечищеные тротуары, водосточные трубы, изливающие свое содержимое прямо на мостовую…

«Ради общей пользы считаем долгом обратить внимание тех, кому о сем ведать надлежит, что на московских улицах существует особого рода беспорядок, не только препятствующий удобному сообщению, но и подвергающий проезжих и проходящих по улицам положительной опасности.

Можно подумать, смотря на многие московские улицы, что они предназначены вовсе не для проезда, а разве для удобства преимущественно лавочников, а частью домовладельцев.

Подъезжающие к лавкам возы (например, на Смоленском рынке, по всему Арбату и других подобных местностях), равно легковые и ломовые извозчики, становятся так, как никто не становится ни в одном городе мира, а именно: не гуськом вдоль тротуара, но поперек улицы и часто с обеих сторон ее (то же бывает и на многих улицах Петербурга).

Последствия такого невероятного обычая очевидны. Узкое пространство, остающееся между стоящими поперек возами, недостаточно для свободного сообщения; едва и обыкновенные экипажи, встречаясь, могут разъехаться.

Но совершенное бедствие, если навстречу попадутся тяжелые возы или, что еще хуже, порожняки, которые навеселе скачут сломя голову на разнузданных лошадях, не обращая ни малейшего внимания на то, что задевают и экипажи и пешеходов; если кого и свалят, кому колесо, кому ногу сломят, то они, порожняки, уверены, что всегда успеют ускакать, прежде нежели их поймают. Напрасно хожалые[20], хотя изредка, вскрикивают, чтоб возы и экипажи держались правой стороны: требование весьма разумное, но материально неисполнимое, когда улица загорожена поперек стоящими возами.

Спрашивается: на чем основано право возов становиться поперек улицы и загораживать ее, когда улица – есть земля городская, и пользование ею принадлежит всем обывателям города, а не тому или другому лицу, хотя бы он был извозчик или даже лавочник? Предложите этот любопытный вопрос хожалым, и они будут вам отвечать, что “это лавочники распоряжаются”.

Оно и действительно так. Лавочнику лень проходить к возам, которые стояли бы вдоль по улице; для этого лавочнику надобно сделать несколько шагов лишних; он находит гораздо спокойнее поставить возы рядком против своей лавки, иногда на целый день, словом, обратить улицу в свой двор или в свою конюшню, а что он, ради своего спокойствия и немалой для него выгоды, загораживает улицу – об этом он и не помышляет. Авось-либо обойдется! И, действительно, обходится, и обходится каждый день, а если от тесноты сломалось колесо у экипажа, лошади попорчены, пешехода смяли между возами, то разве лавочник в этом виноват? Это вина самих проезжающих и проходящих – его, лавочника, дело сторона; он стоит у своей лавки и оберегает свои выгоды на счет других городских обывателей.

Но скажут, может быть: если, по распоряжению лавочников и по милости их возов, нельзя ездить по московским улицам, то можно, по крайней мере, ходить пешком по тротуарам? Тщетная надежда! Назначение московских тротуаров еще загадочнее московских улиц; для чего собственно существуют у нас тротуары – покрыто мраком неизвестности. Но лавочники отгадали и эту загадку. Они считают не только улицу, но и тротуар принадлежностью своих лавок. Не угодно ли заглянуть, с утра до вечера, хоть на Смоленский рынок? Вы найдете на тротуарах не только ведра, мешки и прочий товар, но и корыта для корма лошадей, или решета и прочую тому подобную посуду, живописно поставленную рядком так, что проходящий по тротуару с одной стороны сжат мешками и ведрами, а с другой – лошадиными мордами; и счастье еще, когда лошадь не кусается, как это часто бывает с крестьянскими лошадьми. Должно, к сожалению, повторить, что такого порядка или, лучше сказать, такого отсутствия всякого порядка не встретишь ни в одном городе в мире.

Но положим, что, порядочно замаравшись и об мешки, и об лошадиные морды, перескочив через ведра и корыта, вы вышли, наконец, на просторное место: берегитесь – летом тротуар исковеркан, а зимою покрыт гололедицею. С недавнего времени, по весьма дельному распоряжению полиции, тротуары посыпаются песком, т. е. делается вид, будто посыпаются, но московская лень хитра на выдумки; очистка снега и посыпка песком производится самым курьезным образом: во-первых, на некоторых тротуарах посыпается не самый тротуар, а только окраины или скат тротуара, для того, вероятно, чтоб проезжающее начальство могло подумать: должно быть, хорошо тротуар посыпан песком, если песок ссыпается даже на скат.

Действительно, кому придет в голову такое остроумное изобретение? Во-вторых, для очищения тротуаров употребляется не лом, как например, в Петербурге, а какая-то нелепая скребка, посредством которой, шутя, счищается снег и… открывается гололедица, по которой можно разве кататься на санках, но отнюдь не ходить. Лома вы почти не увидите на улицах и тротуарах московских; существование этого инструмента, кажется, еще не достигло до сведения ни дворников, ни домохозяев. К довершению курьеза, скупая посыпка песком, если это где и делается, то делается так, чтоб она отнюдь не достигала своей цели: предохранять проходящих от удовольствия сломить себе шею. Кажется, чего бы проще, один работник счищает снег, а другой за ним идет и тотчас посыпает песком? Ничуть не бывало. В Москве распорядились иначе, по-своему: два работника поутру усердно счищают снег и открывают гололедицу, а уж к вечеру они же оба будут посыпать и песочком, вероятно, по тому расчету, что ночью меньше ходят, нежели днем, и, следовательно, на другой день уж не нужно будет вновь хлопотать о посыпке песком – останется вчерашний, а если кто в этом промежутке поскользнется и сломит себе ногу, то, видно, уж ему на роду так написано.

Нужно к тому прибавить, что и водосточные трубы с домов устроены особым, оригинальным образом. В Петербурге, как и в целом мире, водосточные трубы нижним концом проводятся сквозь тротуар и так, что вода, проходя под тротуарною настилкою, вливается в канаву, находящуюся обыкновенно между тротуаром и мостовою. В Москве водосточные трубы патриархально выливают воду прямо на тротуар, а уже с тротуара вода стекает в канавку: от этого чудного устройства даже очищенный тротуар пересекается горбами гололедицы, к чему присоединяется все то, что ночью и днем льется безнаказанно на наши тротуары, а летом и весною доходит до нестерпимого зловония – обстоятельство довольно важное всегда, а особенно в случае повальных болезней, какова, например, ожидаемая к весне холера.

Но мы не кончили еще с курьезами московских улиц. Иногда, по весне, между домами и тротуарами, а также между тротуарами и мостовою вырастает травка; очевидно, что в этих местах трава ничему вредить не может – напротив, она до некоторой степени есть спасение против нечистот, которыми утучняются наши тротуары; заросшая в этих местах зелень уничтожает до некоторой степени зловоние. Но в Москве рассудили иначе. Хожалые находят, что эта трава есть безобразие и что гораздо благоприличнее оголить нечистоты, скопляющиеся у нас на тротуарах. По такому рассуждению они заставляют дворников выщипывать травку за травкою и за этим наблюдают строго. Неужели хожалые в этом случае действуют по приказанию начальства? Мы этому не верим. Здесь, вероятно, просто фантазия самих хожалых. Ведь заставляли же они усыпать песком тротуары летом, что было замечено в журналах прошедших годов и что, кажется, теперь прекратилось.

Все это хлопотно – не спорим; да без хлопот никакое дело не творится. Мы уверены, что какие бы ни были затруднения, но найдется энергическая рука, которая, не спеша, законно, но без устали, последовательно и настойчиво вытравит закоренелые у нас незаконности и ту легкомысленную беззаботность, которые встречаются почти на всех степенях нашей городской жизни и портят нашу прекрасную Москву. Право, пора!».

В письмах Одоевского его московский адрес обозначается как «на Смоленском бульваре, в доме Волконского № 21». Но сегодня этот сильно перестроенный дом стоит под другим номером, даже двумя. Развеем некоторую путаницу, вызванную тем, что в разных источниках имеется несовпадение адреса, по которому жил Одоевский и бывал Толстой. Дело в том, что один и тот же дом имеет два номера – № 19 и № 17, строение 5. В «Перечне объектов культурного наследия федерального значения, которые до 27 декабря 1991 года являлись недвижимыми памятниками истории и культуры государственного (общесоюзного и республиканского) значения и в отношении которых должно быть оформлено право собственности Российской Федерации», утвержденном распоряжением Правительства РФ от 19.10.2009 № 1572-р, указаны эти два адреса дома. Один адрес – Смоленский бульвар, 19 указан «по данным государственного учета объектов культурного наследия», второй – Смоленский бульвар, д. 17, стр. 5 приводится по «данным технического учета». Такая двойная нумерация не является редкостью для Москвы. Но сказать об этом стоит.

Глава 14. «Встретился с Репиным»

Земледельческий переулок, д. 7–9, стр. 2

«Должен вам признаться, что я отнесся очень скептически к известию, что у меня будет Лев Толстой… Я об этом только иногда вспоминал, как о чем-то несбыточном, вчера, во вторник 7 октября вдруг часов в 7 с четвертью кто-то постучал (вечно испорченный наш звонок). Я видел издалека – промелькнул седой бакенбард и профиль незнакомого человека, приземистого, пожилого, как мне показалось, и нисколько не похожего на графа Толстого.

Представляете же теперь мое изумление, когда увидел воочию Льва Толстого самого! Портрет Крамского страшно похож. Несмотря на то, что Толстой постарел с тех пор, что у него отросла огромная борода, что лицо его в ту минуту было все в тени, я все-таки в одну секунду увидел, что это он самый!

По правде сказать, я был даже доволен, когда порешил окончательно, что он у меня не будет: я боялся разочароваться как-нибудь, ибо уже не один раз в жизни видел, как талант и гений не гармонировали с человеком в частной жизни. Но Лев Толстой другое – это цельный гениальный человек, и в жизни он так же глубок и серьезен, как и в своих созданиях… Я почувствовал себя такой мелочью, ничтожеством, мальчишкой! Мне хотелось его слушать и слушать без конца…

И он не был скуп, спасибо ему, он говорил много, сердечно и увлекательно.

Я был так ошеломлен его посещением неожиданным и также неожиданным уходом (хотя он пробыл около двух часов, но мне показалось не более четверти часа), что я в рассеянности забыл даже спросить его, где он остановился, надолго ли здесь, куда едет. Словом, ничего не знаю, а между тем мне ужасно хочется повидать его и послушать еще и еще», – таковы были первые впечатления Ильи Ефимовича Репина от встречи со Львом Толстым, пришедшим в этот дом вечером 7 октября 1880 года. Процитированное нами письмо было написано критику Владимиру Стасову, благодаря которому и познакомились Толстой и Репин.[21]

Стасов, называвший писателя «Великий Лев», считал, что Репин в живописи значил то же, что Толстой в литературе. Желая во что бы то ни стало свести их, он убеждал Толстого: «У Репина такая же цельная, неподмесная, неразвлекающаяся ни на что постороннее натура, как и у вас».

Впервые Стасов обратил внимание Толстого на картины Репина в 1878 году, тогда Лев Николаевич отреагировал так: «Ваше суждение о Репине я вполне разделяю. Но он, кажется, не выбрался еще на дорогу, а жару в нем больше всех». Слова эти, переданные Стасовым Репину, вызывают у последнего восторг: «Сам Лев Толстой (наш идол) изволит писать о нас!! Да ведь это просто невероятно. И как верно! – “не выбрался еще на дорогу”, – это верно, то есть, он знает меня еще таким, и я действительно все еще выбираюсь на дорогу. И, если Бог продлит веку, выберусь! Хорошо сказано».

Попытка найти в Москве дом, ставший местом первой встречи Льва Толстого и Ильи Репина, предпринималась неоднократно. Поиски активизировались в 1944 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Репина – куда-то надо же было повесить мемориальную доску, чтобы удостоверить факт проживания в Москве видного передвижника. К середине прошлого века был, наконец-то, установлен этот репинский адрес. Жил Илья Ефимович, как и Лев Николаевич, в Хамовниках.

Дом, в котором Репин жил с октября 1879 года, принадлежал баронессе А.А. Симолин и представлял собою вполне благоустроенную усадьбу с несколькими надворными постройками, колодцем и фруктовым садом. Двухэтажный дом, ставший для Репина и квартирой, и мастерской, внизу был каменным, наверху – деревянным.

Выяснить, куда именно в этот дом приходил Толстой, удалось благодаря другому художнику – Валентину Серову, а точнее с помощью его рисунка. Дело в том, что в 1878–1880 годах юный Серов жил в семье Репиных. Илья Ефимович по просьбе его матери давал уроки талантливому мальчику, рано оставшемуся без отца – композитора А.Н. Серова.

К сожалению, учителю было суждено намного пережить своего одаренного ученика. Позднее Репин вспоминал о Серове: «Днем, в часы досуга, он переписывал все виды из окон моей квартиры: садики с березками и фруктовыми деревьями, построечки к домикам, сарайчики и весь прочий хлам, до церквушек вдали; все с величайшей любовью и невероятной усидчивостью писал и переписывал мальчик Серов, доводя до полной прелести свои маленькие холсты масляными красками».

Один из таких маленьких холстов в 1880 году начинающий художник назвал «После пожара». На рисунке изображен флигель усадьбы, незадолго до этого переживший пожар. Линия горизонта, проходящая в перспективе рисунка поверх обгоревшего флигеля, ясно указывает, что рисунок сделан сверху вниз, то есть из окна второго этажа. На заднем плане слегка намечен силуэт церкви, повернутой к зрителю своей северо-восточной стороной.

Как удалось установить биографу Репина В. Москвинову в 1954 году, квартира Репина находилась на втором этаже южной стороны дома. Своими девятью окнами она выходила на три стороны света, минуя север. Мастерской художника могла быть скорее всего небольшая, около двадцати метров, комната, обращенная двумя окнами на запад (в одном из писем Репин упоминал о своей «маленькой мастерской»). Кроме того, художник мог также пользоваться для работы просторной средней комнатой, разделявшейся в то время надвое широкой аркой, что позволяло отходить от холста на 7–8 шагов. Из окна этой комнаты Валентин Серов и сделал свою зарисовку.

Репин новой квартире обрадовался: «Новая квартира моя премиленькая, очень располагающая к работе, удобная», – писал он Стасову. Переехал художник сюда из Теплого переулка (ныне улица Тимура Фрунзе), где жил в 1877–1879 годах.

В своей мастерской в Большом Трубном переулке Репин завершил картину «Крестный ход в Курской губернии». Корней Чуковский увидел в этой картине «непревзойденное умение выражать психическую сущность человека каждой складкой у него на одежде, малейшим поворотом его головы, малейшим изгибом мизинца». Чуковский считал, что «обо всем этом с такой же экспрессией мог бы написать лишь один человек: Лев Толстой. Лишь у Льва Толстого нашлись бы слова, чтобы описать каждого из этих людей: так сложны и утонченны характеристики их, сделанные репинской кистью».

В этом же доме Репин приступил к работе над одной из самых известных своих картин «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Собственно, за этой работой и застал его Толстой.

В тот октябрьский день 1880 года Толстой был в Москве по издательским делам, а также занимался поиском учителей для своих детей. Он нашел время и для визита к Репину.

«Ах, все бы, что он говорил, я желал бы записать золотыми словами на мраморных скрижалях и читать эти заповеди поутру и перед сном…» – писал Репин. О чем же говорили Репин и Толстой, встретившись в этом доме? Толстой, к удивлению Репина, назвал его любимые картины – «Запорожцев», «Бурлаки на Волге» и «Царевну Софью Алексеевну» – всего лишь этюдами, а наскучивший самому автору и давно забытый им холст «Досвитки» – картиной.

Эту последнюю, выделенную Толстым картину, Репин и стал заканчивать после встречи с писателем. Позднее она получила название «Вечорниц». А «Запорожцев» художник отставил, опять же из-за Толстого (закончил он их лишь в 1891 году). Таким образом Репин воспринял толстовские заповеди.

Знакомство Репина и Толстого переросло в тесную дружбу. Когда через год Толстой поселился в Денежном (ныне Малом Левшинском переулке, № 3, дом не сохр.), Репин стал неоднократно бывать у него. «Часто после работы, под вечер, – вспоминал он, – я отправлялся к нему, ко времени его прогулки. Не замечая ни улиц, ни усталости, я проходил за ним большие пространства. Его интересная речь не умолкала все время, и иногда мы забирались так далеко и так уставали, наконец, что садились на империал конки, и там, отдыхая от ходьбы, он продолжал свою интересную беседу».

Нередко «интересная беседа» перерастала в спор, т. к. религиозно-философские воззрения Толстого не находили поддержки у художника: «Что бы он ни говорил, – писал Репин, – но главная и самая большая драгоценность в нем – это его воспроизведение жизни. Вся же философия, все теории жизни не трогают так глубоко текущей жизни», «со своей веревочной сбруей и палочной сохой Лев Николаевич мне жалок».

Но в созданных Репиным портретах Толстого жалость эта не просматривается. Более всего чувствуется преклонение. У Ильи Ефимовича качество перешло в количество. Никого другого Репин не писал так часто, как Льва Николаевича – более пятидесяти раз! Удивительно, что сам Толстой этому не противился.

Иконография Толстого обширна, Репин явился одним из главных «иконописцев». Он рисовал Толстого везде – за столом и под деревом, на отдыхе и за работой, с женой и с книгой… «Л.Н. Толстой за письменным столом» (1887 год), «Л.Н. Толстой в кресле с книгой в руке» (1887 год), «Л.Н. Толстой на пашне» (1887 год), «Л.Н. Толстой в Яспополянском кабинете под сводами» (1891 год), «Л.Н. Толстой на отдыхе в лесу под деревом» (1891 год), «Л.Н. Толстой в лесу» (1891 год), «Л.Н. Толстой в белой блузе» (1909 год), «Л.Н. Толстой в розовом кресле» (1909 год), «Л.Н. Толстой в яблоневом саду» (две картины – 1912 и 1913 годы), «Л.Н. Толстой с женой С.А. Толстой за столом» (1907 год). И это все о нем…

Кстати, парный «пустой» портрет с Софьей Андреевной писателю не понравился: «Репин пишет мой портрет – ненужный, скучный, и не хочется огорчить его», читаем в дневнике от 26 сентября 1907 года. А в письме к Кузминской от 24 ноября 1907 года он жалуется: «Соня вся поглощена копией моего и ее портрета, написанного Репиным. Портрет преуморительный: представлен нализавшийся и глупо улыбающийся старикашка, это я, перед ним бутылочка или стаканчик (это что-то похожее было на письменном столе), и рядом сидит жена или, скорее, дочь (это Соня) и грустно и неодобрительно смотрит на куликнувшего старикашку. Она, не отрываясь, смотрит и пишет, пишет, и выходит что-то похожее и столь же забавное».

А еще Репин создал свыше двадцати зарисовок Толстого карандашом и акварелью, а также с десяток портретов членов семьи. Если к этому прибавить зарисовки Ясной Поляны, скульптурный бюст писателя, известный в трех вариантах, то набирается целая выставка изображений Толстого кистью Репина.

Не обошел Илья Ефимович своим живописным вниманием и произведения Толстого. В 1880 году им были сделаны рисунки к рассказу «Чем люди живы»; позднее – еще тринадцать к разным произведениям («Вражье лепко, а божье крепко», «Два брата и золото», «Так что же нам делать», «Первый винокур», «Власть тьмы», «Смерть Ивана Ильича»).

Однажды Репин обратился к Толстому с просьбой – нельзя ли ему приходить к писателю домой вместе с коллегами Суриковым и Васнецовым. Лев Николаевич был не против. На всех троих Толстой оказывал колоссальное влияние. «Мы чуть не лезли на стену от восторга – так он нас подымал, – вспоминал Репин, – в то время нас обогревало великое солнце жизни – Лев Толстой. Он (Суриков – А.В.) часто захаживал ко мне, то я к нему. И я еще со Смоленского бульвара, завидев издали фигуру Сурикова, идущего навстречу мне, в условленное время – вижу и угадываю: “Он был…”. “Ах, что он сегодня мне говорил!” – кричит Василий Иванович. И начинается тут бесконечный обмен всех тех черточек великого творца жизни».

Осенью 1882 года Илья Ефимович Репин съехал со своей квартиры в Большом Трубном переулке.

Глава 15. «Ходил в Румянцевский музей»

Моховая ул., дом 5, стр. 1[22]

Кто только не был читателем библиотеки Румянцевского музея, не говоря уже о крупнейших русских писателях той эпохи, а Лев Толстой ходил сюда как в дом родной. Софья Андреевна уже после кончины Льва Николаевича, настаивая на необходимости хранения его рукописей в библиотеке Румянцевского музея, писала: «Мои же личные планы – весь архив, находящийся в Историческом музее, передать на хранение в Румянцевский музей… Ставлю условием свободный доступ к снятию с рукописей копий мной, моими наследниками или теми лицами, на которые мы укажем. Избираю именно этот музей как хранилище, потому что Лев Николаевич постоянно там работал, пользуясь материалами, особенно для “Войны и мира”. Он любил этот музей и Москву, всегда относился отрицательно к Петербургу! …Дневники же гр. Л.Н. Толстого, так и мои, я намерена отдать Румянцевскому музею на хранение с условием никогда из музея их не выпускать и печатать только то, на что изъявят свое согласие или я, или после моей смерти – мои наследники», черновик от 8 декабря 1914 года.

Библиотека Румянцевского музея была особо дорога писателю по нескольким причинам. Во-первых, он много и часто работал здесь с историческими документами, заказывал книги на дом. Во-вторых, он приходил в Пашков дом пообщаться с интересными ему людьми, среди которых главное место занимает легендарный библиотекарь и философ-космист Николай Федоров. И все же, исследовательская работа, пожалуй, в наибольшей степени влекла сюда писателя. По какому бы адресу он не жил, всегда старался по приезде в Москву уделять время библиотеке. В частности, в ноябре 1866 года он провел в Первопрестольной чуть больше недели, приехав 10 ноября. Среди необходимых и срочных дел писателя – чтение масонских рукописей в библиотеке, где время бежит незаметно: «Второй день не вижу, как проходят там 3, 4 часа», – с удовлетворением пишет он супруге. Результат сей напряженной работы, как известно, нашел свое отражение в романе «Война и мир», где автор уделяет масонам немалую часть повествования.

6 марта 1889 года Толстой отмечает: «Пошел в библиотеку», или 18 марта: «Иду за Диксоном», т. е. за книгой Уильяма Хепворта Диксона, английского путешественника, «Благодетели человечества. Вильям Пенн, основатель Пенсильвании». Изучение дневников и писем писателя позволяет сделать вывод о том, что нередко свои походы в библиотеку Лев Николаевич обозначал словами «в Музей», как это отмечено, например, 7 февраля 1889 года. А вот запись от 4 апреля 1884 года: «Стороженко встретил». Здесь имеется в виду Николай Ильич Стороженко, шекспировед и профессор Московского университета по кафедре истории всеобщей литературы, служивший в это время в Румянцевском музее библиотекарем. Но чаще Толстой пишет о Федорове, например, 3 мая 1884 года: «Пошел в Музей. Николай Федорович добр и мил». 22 апреля 1889 года: «Ходил в Румянцевский музей. Беседовал с Николаем Федоровичем, взял Сен-Симона. Интересная биография».

Про Николая Федоровича Федорова, четверть века (с 1874 года) служившего библиотекарем Румянцевского музея, говорили, что спит он на голом сундуке, а ест один хлеб. Вполне возможно, ведь свою зарплату он тратил на покупку книг для библиотеки, а потому одет был более чем скромно. Некоторые читатели, впервые оказавшись в Румянцевке, даже могли дать Федорову на чай, не понимая, кто перед ними находится. 5 октября 1881 года Лев Николаевич пришел к Федорову домой в Зачатьевский переулок и поразился увиденному аскетизму: уж на что сам он человек скромный, но… «Николай Федорыч… Нет белья, нет постели».

Федоров сыграл в истории библиотеки Румянцевского музея важнейшую роль, впервые составив систематический каталог книг. Когда музей закрывался, Федоров не уходил домой, а принимал гостей в своеобразном дискуссионном клубе, куда приходили многие известные мыслители и писатели. На сборах в библиотеке обсуждалась высказанная Федоровым идея о возможности воскрешения мертвых, причем всеобщего и всех когда-либо живших на планете людей. Сегодня научные воззрения философа воплотились в теории русского космизма. Несмотря на то, что Толстой спорил с Федоровым об обоснованности его научных воззрений, образ жизни ученого был Льву Николаевичу близок: библиотекарь, например, не считал нужным публиковаться, а если и делать это, то только под псевдонимом. А еще Федоров часто ходил пешком по московским улицам. Правда, в отличие от Толстого, он не любил фотографироваться, позировать художникам, а известный портрет Федорова работы Леонида Пастернака был написан чуть ли не тайком.

Автор «Философии общего дела», Федоров стал выдающимся библиотечным деятелем, считая общедоступные книжные собрания очагами просвещения, нравственного воспитания и духовного наследия предков, воплощенными в книгах и рукописях – залогах воскрешения. Библиотека глазами Федорова – это храм культуры и науки, которым он беззаветно служит. При этом авторское право, по мнению ученого, представляло собою барьер для развития библиотек. Эта точка зрения не могла не повлиять на решение Толстого отказаться от прав на свои произведения. Многие современные писатели со Львом Николаевичем готовы поспорить.

Федоров со своим мистическим учением сумел обаять далеко не одного Толстого, проще перечислить тех, кто не попал под его влияние. «В сущности совершенно согласен» с мыслями библиотекаря был Достоевский, которые «прочел их как бы за свои». Иван Ильин называл его «великим святым своего времени», ставя в один ряд с Серафимом Саровским. Константин Циолковский говорил о Федорове как «изумительном философе». Владимир Соловьев признавал его учителем, «отцом духовным» и «утешителем».

Многие почитали Федорова как отца родного, но чай он любил попить с Львом Толстым, с которым они стали тесно общаться с 1878 года. В один прекрасный день чаепитие не состоялось. То ли кипяток остыл, то ли сахарку оказалось маловато – великий писатель, показав на книги, с присущей ему прямотой заявил: «Ах, если б все это сжечь!». Федоров схватился за голову, закричав: «Боже мой! Что вы говорите! Какой ужас!». Вспомним, что в 1882 году при совместном посещении Всероссийской мануфактурно-художественной выставки Толстой выпалил: «Динамитцу бы!». Культурный нигилизм писателя привел философа в шок. В итоге кончилось все разрывом. Как-то в ноябре 1892 года Лев Николаевич пришел по обыкновению в библиотеку. То, что произошло далее, описывает свидетель, заведующий рукописным отделом Румянцевского музея Г.П. Георгиевский:

«Увидев спешившего к нему Толстого, Федоров резко спросил его.

– Что Вам угодно?

– Подождите, – отвечал Толстой, – давайте сначала поздороваемся Я так давно не видел Вас.

– Я не могу подать Вам руки, – возразил Федоров. – Между нами все кончено.

Николай Федорович нервно держал руки за спиной и, не переходя с одной стороны коридора на другую, старался быть подальше от своего собеседника.

– Объясните, Николай Федорович, что все это значит? – спрашивал Толстой, и в голосе его тоже послышались нервные нотки.

– Это Ваше письмо напечатано в “Daily Telegraph”?

– Да, мое.

– Неужели Вы не сознаете, какими чувствами продиктовано оно и к чему призывает? Нет, с Вами у меня нет ничего общего, и можете уходить.

– Николай Федорович, мы старики, давайте хотя простимся…

Но Николай Федорович остался непреклонным, и Толстой с видимым раздражением повернулся и пошел».

Гнев Федорова вызвала статья Толстого, опубликованная в январе 1892 года в английской газете «Daily Telegraph», она называлась «Почему голодают русские крестьяне?». Толстой и Федоров придерживались разных взглядов относительно ответа на вопрос, вынесенный в заголовок. Но Лев Николаевич оказался более терпим к противоположному мнению, нежели Николай Федорович. Больше они не виделись. Нежелание Федорова подать руку Толстому не умалило авторитета библиотекаря в глазах писателя, продолжавшего приводить его в пример как человека, которым общество должно гордиться. В 1895 году Лев Николаевич с готовностью подписал адрес Федорову с просьбой не уходить из Румянцевского музея. При этом Толстой подчеркнул: «И как бы высоко вы в этом адресе ни оценили и личность и труды Николая Федоровича, вы не выразите того глубокого уважения, которое я питаю к его личности, и признания мною того добра, которое он делал и делает своей самоотверженной деятельностью».

Обиды Лев Николаевич на Федорова не таил, вспоминая некогда тесное и теплое общение с ним исключительно в положительных тонах: «Был у нас действительно один настоящий мыслитель с ясной головой – впрочем, он, кажется, и теперь еще жив. Это Николай Федорович Федоров. Я как-то давно с ним встречался в Румянцевском музее и очень любил с ним беседовать, только, к несчастию, и он забрался в дебри этой книжной учености и сошел с верного пути. В то время, когда я видался с ним, у него было что-то “свое” и в мыслях и в жизни», – говорил Толстой в 1901 году.

Влияние Федорова на Толстого сказалось еще и в том, что по совету библиотекаря он передал свои рукописи на хранение в Румянцевский музей. Произошло это еще до их публичной размолвки. Занималась передачей рукописей в течение 1888–1889 годов Софья Андреевна. И все было хорошо до тех пор, пока через пятнадцать лет ввиду ремонта Пашкова дома Толстому не было предложено вывезти свои рукописи, так как места в хранилище для них уже не оставалось – и без того некуда было девать древние манускрипты. Особенно сильно и громко возмущалась Софья Андреевна, крайне негативно оценив поведение директора музея Ивана Цветаева. В дневнике супруги писателя от 18 января 1904 года читаем подробности: «Но главное дело мое в Москве было: перевозка девяти ящиков с рукописями и сочинениями Льва Николаевича из Румянцевского в Исторический музей. Меня просили взять ящики из Румянцевского музея по случаю ремонта. Но мне странно показалось, что в таком большом здании нельзя спрятать девять ящиков в один аршин длины. Я обратилась к директору музея, бывшему профессору Цветаеву. Он заставил меня ждать полчаса, потом даже не извинился и довольно грубо начал со мной разговор.

– Поймите, что мы на то место, где стоят ящики, ставим новые шкапы, нам нужно место для более ценных рукописей, – между прочим говорил Цветаев.

Я рассердилась, говорю:

– Какой такой хлам ценнее дневников всей жизни и рукописей Толстого? Вы, верно, взглядов “Московских ведомостей”?

Мой гнев смягчил невоспитанного, противного Цветаева, а когда я сказала, что я надеялась получить помещение лучшее для всяких предметов, бюстов, портретов и всего, что касалось жизни Льва Николаевича, Цветаев даже взволновался, начал извиняться, говорить льстивые речи, и что он меня раньше не знал, что он все сделает, и так я уехала, прибавив, что если я сержусь, то потому, что слишком высоко ценю все то, что касается Льва Николаевича, что я тоже львица, как жена Льва, и сумею показать свои когти при случае».

Рукописи Толстого принял Исторический музей, в специально организованное для этого «Отделение им. Л.Н. Толстого». Спасибо Ивану Забелину. Софья Андреевна отправилась «к старичку восьмидесяти лет – Забелину. Едва передвигая ноги, вышел ко мне совсем белый старичок с добрыми глазами и румяным лицом. Когда я спросила его, можно ли принять и поместить рукописи Льва Николаевича в Исторический музей, он взял мои руки и стал целовать, приговаривая умильным голосом:

– Можно ли? Разумеется, везите их скорей. Какая радость! Голубушка моя, ведь это история!

На другой день я отправилась к князю Щербатову, который тоже выразил удовольствие, что я намерена отдать на хранение в Исторический музей и рукописи и вещи Толстого. Милая его жена, княгиня Софья Александровна, рожденная графиня Апраксина, и очень миленькая дочь Маруся. На следующий день мы осматривали помещение для рукописей, и мне дают две комнаты прямо против комнат Достоевского. Весь персонал Исторического музея, и библиотекарь Станкевич[23], и его помощник Кузминский, и князь Щербатов с женой, все отнеслись с должным уважением и почетом ко мне, представительнице от Льва Николаевича.

В Румянцевском музее был только Георгиевский в отделении рукописей. Мы приехали четверо: помощник библиотекаря Исторического музея Кузминский, солдат, мой артельщик Румянцев и я. Забрав ящики, мы благополучно свезли их в Исторический музей и поставили в башне. Теперь я вся поглощена заботой о перевозке вещей и еще рукописей Льва Николаевича туда же. Надо спасти все, что можно, от бестолкового расхищения вещей детьми и внуками».

А неделей ранее, 10 января 1904 года Софья Андреевна рассказывала самому Льву Николаевичу о перипетиях с рукописями: «Была я сегодня в Румянцевском музее и в Историческом, куда и решила перевезти рукописи; но мне хочется прежде посмотреть помещение; в понедельник, в 12½ часов дня назначил мне кн. Щербатов осмотр помещения, и тогда во вторник свезу ящики. Впечатление от администрации с Цветаевым во главе – очень противное в Румянцевском музее. В Историческом же Щербатов и особенно его милая жена и дочь и старик Забелин произвели на меня очень хорошее впечатление…

Книги из Румянцевского музея тебе посылают, по моей просьбе, следующие:

1) Творения св. Василия Великого. Ч. 3 и 5.

2) Творения св. Иоанна Златоустого. Том III. Кн. 1 и 2.

3) Св. Василия Великого избранные нравственные правила.

4) Изречения св. отцов об охранении души и тела в чистоте целомудрия.

И больше ничего не прислали. Видно без Федорова там ничего никто не знает, а вместо Федорова какой-то молодой человек».

Мы привели это письмо неслучайно – в последнем предложении вновь словно воскресает Федоров, скончавшийся годом ранее, в 1903 году, – не нашлось ему замены в Румянцевском музее. Лишь спустя одиннадцать лет, в январе 1915 года толстовские рукописи вернулись в Румянцевский музей, позднее они были переданы в Государственный музей писателя. Что же касается Ивана Цветаева, то более века назад много шума произвело дело о краже из Пашкова дома. Украли, в том числе, и редкие гравюры. Всех собак повесили на Цветаева, отставив его от должности. А он, между прочим, отдал музею без малого тридцать лет жизни. Цветаев долго оправдывался, даже книгу написал в 1910 году: «Московский Публичный и Румянцевский Музеи. Спорные вопросы. Опыт самозащиты И. Цветаева, быв. директора сих Музеев». Суд снял с него подозрения, а в 1913 году в качестве компенсации Цветаева избрали почетным членом Румянцевского музея. В то время он уже трудился в основанном им же Музее изящных искусств на Волхонке. Но здоровье профессора было подорвано, в том же году он скончался. В 1940 году Марина Цветаева напишет: «Мой отец поставил Музей Изящных Искусств – один на всю страну – он основатель и собиратель. В бывшем Румянцевском Музее три наши библиотеки: деда, матери и отца. Мы Москву – задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?»

А подвижнику и просветителю Николаю Федорову хорошо бы установить памятник перед Пашковым домом – по праву (кому у нас только не ставят памятники!). Сам он к этой затее отнесся бы крайне отрицательно, хотя другим достойным людям памятники предлагал поставить. В частности, в свое время он высказал идею о создании на бельведере Пашкова дома скульптуры коленопреклоненного прусского императора Фридриха Вильгельма III, дочь которого Фридерика Шарлотта Вильгельмина стала супругой Николая I и известна у нас как императрица Александра Федоровна. Ее библиотека была размещена под тем самым бельведером, на котором однажды стояли прусские гости, и являлась одной из ценнейших книжных музейных коллекций, насчитывавшей девять тысяч томов произведений немецкой классической литературы. Фридрих Вильгельм III в 1818 году навестил Москву, пожелав как можно более полно осмотреть ее. Он обратился к главному распорядителю всех мероприятий графу Толстому и попросил, чтобы его проводили на крышу какого-нибудь высокого здания, откуда можно было бы обозреть панораму города. Толстой поручил генералу Павлу Киселеву найти такой дом и попросил его сопровождать прусских гостей. Киселев выбрал только что обновленный после пожара дом Пашкова.

Спустя много лет генерал вспоминал: «Я провел их (т. е. короля с двумя сыновьями) на Пашкову вышку – бельведер – в доме на Моховой, принадлежавшем тогда Пашкову, а ныне занимаемом Румянцевским музеем. Только что мы вылезли туда и окинули взглядом этот ряд погорелых улиц и домов, как, к величайшему моему удивлению, старый король, этот деревянный человек, как его называли, стал на колени, приказав и сыновьям сделать то же. Отдав Москве три земных поклона, он со слезами на глазах несколько раз повторил: “Вот она, наша спасительница”». Так прусский король выразил признательность Москве и России за спасение от наполеоновского нашествия. Ему было за что благодарить Первопрестольную – по Тильзитскому миру Пруссия лишалась до трети своих владений.

Вот и опять тема «Войны и мира». И в этой связи хочется сказать, что Пашков дом – истинно московское здание. Знаете почему? Потому что горело. Как Большой театр, Университет на Моховой, Манеж… Построенное к 1786 году, простояло оно почти четверть века, и было вместе со всей Москвой «французу отдано». Во время катастрофического пожара в сентябре 1812 года Пашков дом выгорел полностью, оставив взорам потрясенных москвичей лишь стены. Сгорели интерьеры, обрушилась крыша. Были утрачены скульптура, первоначально завершавшая бельведер, и герб Пашкова в обрамлении скульптурной группы, венчавший центральный портик со стороны Моховой улицы.

По рисункам XVIII века здание стали восстанавливать. Несмотря на то, что дом был частной собственностью Пашковых, деньги на реставрацию его – уже тогда ставшего самым красивым зданием Москвы – были отпущены из казны. Авторами реставрации Пашкова дома исследователи называют архитекторов О.И. Бове, С.И. Мельникова и И.Т. Таманского. Бельведер, восстановленный после пожара, имел уже не свободно стоящие колонны, а примыкающие к стене парные полуколонны. К 1817 году весь дом был возрожден. Вновь замаячила над Москвой и знаменитая круглая белая башня с зеленой шляпкой – Пашкова вышка.

Внешний вид нового Пашкова дома претерпел некоторые изменения, но, в основном, был воссоздан тот, допожарный баженовский проект. Хотя до сих пор спорят, был ли Баженов автором Пашкова дома: документальных свидетельств не сохранилось. Зато какая занятная легенда: якобы Баженов в отместку Екатерине II за отлучение от Царицынского дворца специально выстроил Пашков дом спиной к Кремлю (то, что мы видим сегодня с Моховой улицы, – это задний фасад, а парадный въезд во дворец находится со стороны Староваганьковского переулка). Многое здесь указывает на оппозиционность: белый цвет в отместку красному кремлевскому, Ваганьковский холм напротив Боровицкого, круглая Пашкова башня супротив храмообразных башен Кремля. Странные ассоциации, видимо, посетили и сына императрицы, Павла I. Приехав на коронацию в Москву в 1797 году, он приказал снять с купола здания венчавшую его статую богини Минервы, символа царствования его матери.

Да и личность заказчика была весьма специфична. Кто раньше жил рядом с Кремлем? Князья, да бояре. С подобострастием всякие там стольники и целовальники взирали из своих окошек на зубчатые кремлевские стены. Смотрели снизу вверх. А Пашков дом выстроили не Шереметев с Голицыным, а новый русский екатерининской эпохи, быстро разбогатевший на винных откупах сын петровского денщика. То был Петр Егорович Пашков, отставной капитан-поручик лейб-гвардии Семеновского полка. О нем и рассказать-то особо нечего, потому как в истории Москвы он остался исключительно благодаря дому. А Лев Николаевич откупщиков ох как не любил, вспомним хотя бы случай с Кокоревым…

Пашкову показалось мало заказать проект у самого Баженова, рядом со своим дворцом он еще разбил парк, естественно, на аглицкий манер, устроил зоосад с фонтанами. Украшением сада был прекрасный пруд, выстланный камнем. По пруду плавали лебеди, в саду расхаживали журавли, павлины, бегали кролики. Москвичи специально приходили к ограде дворца, чтобы поглазеть на диковинку. Был среди них и маленький Петя Вяземский: «На горе, отличающийся самобытной архитектурою, красивый и величавый, с бельведером, с садом на улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы; по праздникам играл в саду домашний оркестр. Как, бывало, ни идешь мимо дома, так и прильнешь к железной решетке; глазеешь и любуешься; и всегда решетка унизана детьми и простым народом».

Да что там свои! Иноземцы приезжали и изумлялись, глядя на это диво-дивное. Немецкий путешественник Иоганн Рихтер, посетивший Москву в конце XVIII века, писал: «В многолюдной части города, на Моховой, недалеко от Кремлевского моста, на обширном холме возвышается волшебный замок… В глубине видишь дворец… Два входа ведут в верхний этаж и на просторную вышку в куполе, с которой открывается прелестнейший вид на Москву. Дом состоит из главного здания и двух флигелей, соединяющихся с ним галереями. В середине сделан выступ с громадными сводчатыми окнами и двумя парадными выходами в сад. В первом этаже этот выступ образует балкон, покоящийся на тосканских колоннах. На одной стороне балкона стоит богиня Флора, на другой – Церера. Вверху купол оканчивается бельведером, окруженным двойными колоннами. Рядом красивых колонн украшены также и флигеля. И все это образчик эвритмии и симметрии. На самых возвышенных пунктах пред домом красуются две колоссальные статуи Минервы и Марса, принадлежащие, как и прочие фигуры, к лучшим произведениям резца. Внизу два каменных бассейна с фонтанами в средине. От улицы дом отделяется решеткою чудного узора. Сад, как и пруд, кишит иноземными редкими птицами. Трудно описать впечатление, производимое домом при освещении…»

Денег у откупщика Пашкова было много, а вот детей Бог не дал. Умер хозяин «волшебного замка» бездетным. Жена ненадолго пережила его, и все наследство отошло к его двоюродному брату А.И. Пашкову, который расширил и еще более украсил дом. С 1831 года последней владелицей дома была внучка брата, по мужу Д.А. Полтавцева. К этому времени журавли разлетелись, иссякли фонтаны, а здание представляло печальную картину: «Не спешите ныне к сему дому, вы увидите все в жалком состоянии. Огромный дом ныне только что не развалины, окошки забиты досками, сад порос мохом и густою травою», – ну вовсе как в недавнее время! От пущего разорения дом спас Московский университет, прикупив его в 1839 году для своего дворянского института. Для этих целей в 1841 году здание было подвергнуто перестройке по проекту архитекторов А.В. Никитина и И.И. Свиязева. А с 1852 года здесь была 4-я московская гимназия.

До сих пор бытует легенда, что первый бал Наташи Ростовой прошел в интерьерах парадного зала Пашкова дома – и хотя подтверждения сему нет, ибо и сам роскошный зал появился здесь уже после восстановления в 1818 году, версия эта, согласитесь, красивая, как и сам Пашков дом, по праву называемый сегодня жемчужиной Москвы.

Рассказав о Пашкове доме, было бы нелогичным не рассказать о той причине, по которой любимый Львом Николаевичем музей носил название Румянцевского или, как писали в его эпоху, «Румянцовского», через букву «о». В 1861 году, более полутора веков назад, Пашков дом приютил у себя богатейшую коллекцию графа Николая Петровича Румянцева – рукописное, этнографическое, нумизматическое и книжное собрания. Сам Николай Румянцев, именем которого Александр II повелел назвать первый общедоступный музей Москвы, родился почти за сто лет до его основания – в 1754 году и был вторым сыном знаменитого екатерининского полководца и фельдмаршала П.А. Румянцева-Задунайского, хозяина близлежащего к Моховой улице дворца на Волхонке.

Николай Румянцев верой и правдой служил Романовым и Российскому государству еще со времен Екатерины II. Образование он получил в Лейденском университете, посетив немало европейских стран. Основных успехов добился на дипломатическом поприще, дослужившись до должности канцлера и министра иностранных дел Российской империи. Ревностно отстаивая интересы Отечества, граф не упускал случая вступить в резкий спор с тем или иным заморским дипломатом, если тот задевал честь и достоинство России.

В 1807 году Румянцев стал министром иностранных дел. Служба его пришлась на предгрозовое для России время – канун Отечественной войны 1812 года. Румянцев, казалось, сделал все возможное для предотвращения войны. Не раз встречался с Наполеоном. Так было в 1809 году, когда по указанию царя граф выехал в Париж для участия в переговорах о примирении Австрии с Францией. За заключение в 1809 году выгодного для России Фридрихсгамского договора со Швецией Румянцев получил от Александра I высший гражданский чин государственного канцлера. Но еще большим подарком было все более возраставшее влияние графа на царя, так же, как и Наполеон, полагавшего, что лучшего министра иностранных дел вряд ли можно найти. Бонапарт дал графу высокую оценку: «Я не видал еще русского с такими глубокими познаниями в истории и дипломатии!». Председатель Государственного совета (с 1810 года) Румянцев отвечал Франции взаимностью, полюбив эту замечательную страну как вторую родину. Эти свои соображения он непрестанно доводил до Александра I.

И поэтому, когда летом 1812 года наполеоновские войска форсировали Неман, Румянцева хватил апоплексический удар. Канцлер так верил Наполеону, что и предположить не мог всей глубины коварных замыслов поработителя Европы. Не чувствуя за собой морального права и физических сил исправлять должности Председателя Государственного Совета и министра иностранных дел (а также коммерции), Румянцев обратился к Александру I с просьбой об отставке.

Лев Николаевич в романе «Война и мир» отдает должное влиятельности Румянцевского кружка, в пределах которого обсуждалась возможность заключения мира с французским императором: «В кружке Элен, Румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны, и обсуживались все попытки Наполеона к примирению. В этом кружке упрекали тех, кто присоветывал слишком поспешные распоряжения о том, чтобы приготавливаться к отъезду в Казань придворным и женским учебным заведениям, находящимся под покровительством императрицы-матери. Вообще, все дело войны представлялось в салоне Элен пустыми демонстрациями, которые весьма скоро кончатся миром, и царствовало мнение Билибина, бывшего теперь в Петербурге домашним у Элен (всякий умный человек должен был быть у нее), что не порох, а те, кто его выдумали, решает дело».

Негативное отношение Толстого к миротворческим взглядам Румянцева высказано в романе весьма опосредованно. Писатель не осуждает его напрямую, но уже то, что Элен Безухову «Румянцев удостоивал своим посещением и считал замечательно-умною женщиной», более чем характеризует его государственную деятельность. А в салоне Элен, как писал Толстой, «в 1808 и в 1812 годах с восторгом говорили о великой нации и великом человеке, и с сожалением смотрели на разрыв с Францией, который, по мнению людей, собиравшихся в салоне Элен, должен был кончиться миром».

А в глазах князя Андрея Болконского, препарирующего все мысли и голоса «в этом огромном, беспокойном, блестящем и гордом мире», Румянцев был ничем иным как сторонником четвертого направления, боявшегося Наполеона, видевшего в нем силу, а в себе слабость. Они говорили: “Ничего кроме горя, срама и погибели из всего этого не выйдет! Вот мы оставили Вильну, оставили Витебск, оставим и Дриссу. Одно, чтò нам остается умного сделать, это заключить мир и как можно скорее, пока не выгнали нас из Петербурга!”. Воззрение это, сильно распространенное в высших сферах армии, находило себе поддержку и в Петербурге, и в канцлере Румянцеве, по другим государственным причинам стоявшем также за мир».

Последствием болезни Румянцева стала глухота, впрочем, не ставшая препятствием его просветительской деятельности. Напротив, он полностью отдался ей, добившись своей отставки лишь в 1814 году (Александр I никак не хотел отпускать тугоухого графа, желая иметь при себе столь незаменимого человека). В отставке у Румянцева наконец появилась возможность целиком посвятить себя просветительской деятельности, в которой его всячески поддерживал историк Николай Михайлович Карамзин. Румянцева занимало не только собирательство и коллекционирование, но даже такие вопросы, как существование прохода из Южного океана в Атлантическое море, для чего он снарядил корабль «Рюрик» под командованием лейтенанта Коцебу.

Задавшись целью собрать все рукописные и печатные источники по истории России, граф окружил себя лучшими историками и архивистами. Образовался Румянцевский кружок, в пределах которого были академик Круг, священнослужитель и ученый Болховитинов, историки Бантыш-Каменский, Малиновский и Калайдович, библиограф Строев, филолог Востоков. Немало документов было найдено в европейских библиотеках и архивах. Все они были тщательно переписаны, переплетены и привезены в Россию, на многих из них рукою Румянцева начертано: «Беречь как глаза». Кружок занимался не только поисками рукописных памятников отечественной истории, но и изданием книг, многие из которых сегодня являются библиографической редкостью.

Интересовала графа и такая область истории, как свидетельства иностранцев о России, особенно те, что не опубликованы и находятся в европейских архивах и библиотеках. А потому Румянцев отправил на Запад двух молодых ученых – Штрандмана в Италию и Шульца в Пруссию, в Кенигсберг. Граф задался целью издать научно-историографический труд, вмещающий в себя все имеющиеся иностранные источники, рассказывающие о России разных эпох: от Иоанна III до последнего Рюриковича – Федора Иоанновича, затем о времени Смуты, и, наконец, от первого Романова – Михаила Федоровича, до его внука Петра I.

Деятельность Румянцева демонстрирует одно из укреплявшихся в те годы направлений общественной мысли – повышенный интерес к отечественной истории, реализовавшийся особенно глубоко в эпоху, сопутствующую созданию «Войны и мира». Неслучайно, что возник он после победы России над наполеоновской Францией и успешным окончанием заграничных походов русской армии. Эти события вновь показали, что Россия, как и в петровские времена, способна не только отразить натиск врага, но и уничтожить противника в его собственном логове. Знаменательно, что интерес к своей истории стал все более возрастать при Александре I.

Еще перед войной 1812 года Румянцев и члены его кружка начали готовить к изданию многотомный труд – «Собрание государственных грамот и договоров», хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Но военные события прервали эту работу. Первый том «Собрания» вышел лишь в 1813 году, заключительный четвертый том увидел свет в 1828 году. Это была последняя книга, изданная Румянцевским кружком. Всего же за пятнадцать лет своей деятельности кружок выпустил около пятидесяти книг, многие из которых на сегодняшний день являются бесценными, т. к. выходили они очень ограниченными тиражами. В 1814 году Румянцев после отставки уехал в свое родовое имение под Гомелем. В 1825 году он вернулся в Петербург и жил в своем доме на Английской набережной, около Николаевского моста. Все залы, все кабинеты дома были заполнены рукописями, книгами, медалями, монетами. В этом же доме 3 января 1826 года Румянцев и скончался.

Согласно его последней воле, не только все собранное им, но и дом на Английской набережной отошли казне для создания музея. И через пять лет, в 1831 году, в Петербурге был открыт «Румянцевский Музеум». В газете «Санкт-Петербургские Ведомости» появилось по этому поводу следующее объявление: «С 23-го ноября сего года Румянцевский Музеум открыт для публики на основании Высочайше утвержденного в 28 день мая 1831 года Учреждения сего Музеума, в коем § 2-м постановлено: каждый понедельник с 10-ти часов утра до 3-х пополудни Музеум открыт для всех, желающих осматривать оный. В прочие дни, кроме воскресных и праздничных, допускаются те посетители, кои намерены заниматься чтением и выписками в Музеуме, где могут они для сего оставаться – зимою с 10-ти часов утра до захождения солнечного, а летом с 10-ти часов утра до 8-ми часов вечера». На фронтоне здания сделали ту самую надпись, что впоследствии была повторена в Москве: «От государственного канцлера графа Румянцева на благое просвещение».

Штат музея состоял всего из четырех человек, и это в какой-то мере отражало отношение к новому просветительскому учреждению и со стороны власти, и со стороны общества. Неудивительно, что современники расценили основание Румянцевского музеума «не началом, а концом развития его ценнейшей библиотеки». Читателей было не густо, а потому вся работа служителей состояла «в перестановке и в перешифровке книг, в составлении новых каталогов на старые фонды, в выдаче книг немногочисленным читателям. Но живой связи с современностью библиотека Музеума не имела и в силу этого ее значение постепенно уменьшалось. Самостоятельное существование библиотеки через 20–30 лет после передачи музея в казенное ведомство было уже нецелесообразно», – писал М.М. Клевенский.

Не прошло и пятнадцати лет, как самостоятельное существование музея пресеклось. В 1845 году Комитет министров решил присовокупить его к Публичной библиотеке «для сокращения потребных на содержание означенного Музеума издержек, упадающих большею частью на государственное казначейство». Говоря современным языком, это стало ярким примером оптимизации расходов на содержание объектов социальной сферы.

Управлять музеем в ранге помощника директора Публичной библиотеки был уполномочен Владимир Федорович Одоевский, известный литератор и общественный деятель, хорошо знакомый Толстому. Человек неравнодушный, искренне надеявшийся изменить к лучшему положение музея, постепенно превращающегося в склад экспонатов, он искал поддержки у директора Публичной библиотеки барона М.А. Корфа. На просьбу увеличения финансирования тот отвечал: «При всем желании моем быть угодным Вам и полезным Музеуму, эта мысль кажется мне недоступною, потому что потребовала бы миллиона, или по крайней мере многих сотен тысяч».

Куда как проще, по мнению императорских чиновников, было бы просто ликвидировать музей, разбазарив его коллекции. Одоевский сражался за сохранение целостности собрания: «Их мысль просто не на что не похожа, а именно: 1) Музеум раздробить: книги и рукописи в Библиотеку (Публичную – А.В.), картины, монеты, минералы(!) в Эрмитажный Музеум. Следовательно и название Румянцевского Музеума уничтожится. 2) Дом продать и деньги отдать в Министерства Народного Просвещения (!!!) под тем предлогом, что Румянцев назначил свое приношение – на просвещение вообще. Разумеется, что я против этого руками и ногами». Так возражал Одоевский на доводы специальной комиссии, определявшей проблемы музея в 1860 году.

Нужен ли был музей столице Российской империи с ее Эрмитажем? Этот вопрос все сильнее будоражил не только Одоевского. Денег на содержание музея не хватало даже несмотря на сдачу в аренду помещений бывшего дома Румянцева на Английской набережной. Движимый желанием любой ценой не допустить раздела собрания, Одоевский решается «все здания Музеума продать; на вырученные деньги приобрести дом в Москве… и, расположив в оном коллекции Музеума, образовать из них первое основание Московской публичной библиотеки».

Процитированный отрывок содержится в интересном документе того времени – «Положение Румянцевского музея в С.-Петербурге до 1861 года», из которого мы узнаем, что «еще в 1860 году заведовавший Румянцевским музеумом гофмейстер князь Одоевский, по поручению директора Императорской Публичной библиотеки барона Корфа, исчислил в записке, составленной для министра Императорского двора, все недостатки здания, где помещался Румянцевский музей, – недостатки, существовавшие со времени принятия его в казенное ведомство в 1828 года, и с тех пор ничем не устраненные. Не имея средств сделать капитальные исправления в дурном устройстве зданий Румянцевского музея, в особенности в отоплении его и размещении коллекций, находившихся в соседстве жилых квартирах, князь Одоевский, справедливо опасаясь, что исторические драгоценности, хранящиеся в Музее, могут сделаться жертвою пламени» предлагал спасти коллекции музея, путем перевозки их в старую столицу.

А в Москве ни своего Публичного музея, не общедоступной библиотеки не было. Хотя поборников их создания находилось немало. Был среди этих людей человек, подобно Румянцеву собиравший свою коллекцию древностей. Мы говорим о знаменитом московском общественном деятеле, писателе и журналисте, профессоре Московского университета Михаиле Петровиче Погодине. Бывший крепостной, добившийся в жизни многого благодаря своей исключительной любознательности и интеллекту, Погодин собирал свое «древлехранилище» в усадьбе на Девичьем поле, желая сделать его общедоступным для всех москвичей, но не сложилось…

А тем временем все шло к своему логическому продолжению. Окончательное решение принял Александр II. Увлеченный в то время реформой по отмене крепостного права, он, тем не менее, затею Одоевского одобрил, и поручил серьезно изучить этот вопрос Комитету министров, который постановил: «Румянцевские дома и места, им принадлежащие, продав, обратить вырученную сумму в распоряжение Министерства народного просвещения с тем, чтобы руководствуясь точным смыслом именного Высочайшего указа Правительствующему сенату, от 22 марта 1828 года, данного, она составила неотъемлемую собственность всего учреждения и, с переводом последнего в Москву, следовала за ним в полном количестве для употребления ни на что иное, как только на содержание и умножение коллекций графа Румянцева. Таковое мнение Комитета министров удостоилось Высочайшего утверждения, 23 мая 1861 года».

А как отнеслась к идее переноса Румянцевского музея в Москву петербургская общественность? Мало сказать, что неодобрительно. В центре поднявшейся волны возмущения оказался неутомимый критик Владимир Васильевич Стасов. В своих записках «Румянцовский музей. История его перевода из Петербурга в Москву в 1860–1861 годах», напечатанных в журнале «Русская старина» в 1882 году, он гневно негодует по этому поводу:

«История этого дела представляет несколько интересных подробностей, которые наверное будут любопытны многим у нас. Тут рисуются образ мыслей, характеры, взгляды, понятия людей тогдашнего времени, одних в хорошую, других в дурную сторону. Случай заставил меня играть некоторую роль в этом деле, и потому мне известны, как очевидцу и свидетелю, разные подробности, вовсе неизвестные многим другим. Поэтому я и считаю полезным сохранить эти факты на страницах “Русской Старины”. Мне кажется, некоторые их них имеют значение вполне историческое. Что же касается до большинства официальных фактов, также до сих не появившихся еще в печати, то они почерпнуты мною из подлинных дел, хранящихся в архивах Министерства Народного Просвещения и Румянцовского музея.

В конце 1850-х годов мне случилось часто бывать в Румянцовском музее. Я задумал тогда сочинение, где намерен был исследовать происхождение и характер главных славянских архитектурных и орнаментальных стилей, а для этого мне нужно было начать с того, чтоб изучить рисунки славянских рукописей, как самых надежных для моей цели, самых разнообразных и неизменных памятников древности. Понятно, что свои разыскания я должен был начать раньше всего с великолепных собраний нашей Публичной Библиотеки и Румянцовского музея. Поэтому я делил все свободное свое время пополам, и половину его проводил в читальной зале Библиотеки, а половину – в читальной зале Румянцовского музея.

Никакая разница не могла быть поразительнее той, которую представляли оба эти учреждения. Публичная Библиотека уже лет с десять шла тогда на всех парах, и с каждым днем все более и более хорошела и расцветала, с каждым днем становилась все блестящее, полнее и привлекательнее. С 1849 года директором ее сделался барон Модест Андреевич Корф, и представлял собою образец того, до какой высоты можно довести великое общественное дело, когда на его рост и развитие положишь все свои силы, когда сделаешь его главным делом своей жизни, когда думаешь о нем и день и ночь, и не щадишь для него никаких трудов и забот. Барон Корф был членом Государственного Совета, сверх того заседал во множестве больших и малых комитетов, бравших у него много времени, но главное его дело была постоянно Публичная Библиотека. Он любил ее со страстью, предан был ей беспредельно, и потому в короткое время достиг успехов самых неожиданных и самых великолепных. Значительные покупки целых коллекций, больших и малых собраний, книг и рукописей шли непрерывной полосой одни за другими, пожертвования частных лиц книгами и рукописями сыпались со всех сторон; но в то же время обновился и весь внешний вид Библиотеки: залы ее, из мрачных и запущенных, какими были много десятков лет, превратились в светлые, приветливые; публика начала ходить толпами в открытию для всех публичную читальную залу, долгое время пустынную и почти никому неизвестную; количество людей, занимающихся там, стало возрастать тысячами. В течение 1850-х годов, Публичная Библиотека сделалась одним из самых популярных, самых общеизвестных и общелюбимых мест русской публики, желающей и нуждающейся заниматься делом. Можно сказать, Публичная Библиотека сделалась даже чем-то модным.

Какая разница Румянцовский музей! Это был старый барский дом, запущенный и позабытый, состарившийся без поправок, словно старинный сад, когда-то светлый и чудесный, но где теперь все дорожки заросли и одичали, где разрослась дремучая зелень, и где ходишь в густом мраке и унылом запустении. Когда, бывало, придешь в Румянцовский музей, тебя обдавало холодом и тоскою, начиная уже с лестницы его, с сеней, где стены были, точно в крепости, почти в сажень толщиной, и немногие окна, глубоко посаженные, пропускали скудный и мрачный свет, как в тюрьме. Большая зала наверху, когда-то бальная и парадная зала графа Румянцева, представляла образец запущенности и разрушения. Высокие своды, темные и скучные, были наполнены трещинами и пятнами, все полы покривились и потрескались, и когда один из немногих посетителей проходил по этой зале и по другим, с нею смежным, раздавался треск и скрип рассохшегося дерева. Печально глядели, местами, трофеи из прежней великой деятельности графа Румянцева – группы весел, копий, стрел, луков и колчанов, привезенных из кругосветных путешествий, снаряженных Румянцевым на его свой собственный счет. Трофеи эти стояли теперь печально и пустынно в огромной темноватой зале, наклоняясь над небольшими витринами, старинного покроя, времен Наполеона I, где покоились пыльные и осиротелые коллекции минералов, когда-то тоже собранные Румянцевым с разных концов света, а теперь не обозреваемые ничьим глазом. Маленькая читальная зала, помещавшаяся в одном из углов бывшей квартиры графа Румянцева, заключала всего несколько столов желтого дерева, с черной кожаной покрышкой вверху, вдвинутых среди тесной толпы книжных шкафов и старинных кресел, тоже желтого дерева, загромоздивших комнату.

В комнате этой, как и во всех доме, полы скрипели и коробились, было холодно и тоскливо, зимой все окна были затянуты густым инеем, и пропускали лишь тусклый матовый свет. Сам воздух был тоже какой-то старинный, пахло чем-то затхлым и архивным. Но все выкупалось теми чудесными сокровищами, для которых приходили люди в этот старинный, забытый амбар. Никого не интересовали книги графа Румянцева: все это были, почти сплошь, издания прошлого века, устарелые, редко нынче уже кому нужные, давно обогнанные и упраздненные новою наукою, и потому печально тлевшие в старых своих переплетах на полках старых своих шкафов: их уже больше никто теперь не спрашивал.

Зато рукописи, собранные Румянцевым ценою долгих усилий и трат, собранные в течение многих лет со страстью знатока и глубоким знанием искреннего ученого, рукописи из всех эпох русской исторической жизни, часто с великолепными и драгоценными миниатюрами, заключали интерес колоссальный. Их собрание было, конечно, одною из величайших достопримечательностей Петербурга, это было нечто такое, чем наш город мог гордиться наравне с Эрмитажем, с Публичной Библиотекой, одним словом со всем, что только у нас есть самого великого, самого значительного, самого редкого и самого великолепного. Да прибавьте к этому, что этакое-то чудесное, глубоко национальное собрание, которым Петербург мог славиться перед целой Европой, было накоплено громадными усилиями и громадными затратами одного единственного частного человека, и завещано им своему народу! Какой славный, какой редкий монумент русской гражданской доблести, какой чудный памятник истинного исторического русского человека. Наверное такие мысли наполняли голову многих, приходивших проводить долгие часы над рукописями покойного государственного канцлера; наверное многие из них с глубоким почтением осматривали стены и залы, среди которых Румянцев копил для русского народа свои сокровища, и забывали печальный вид опустелого, состарившегося, глубоко обветшалого, совсем опустившегося барского дома на Неве. Не раз мне приходилось вести разговор в этом смысле с прилежными посетителями Румянцовского музея, когда, после пробившего звонка, мы спускались вниз по лестнице, чтоб уходить вон.

И вот, однажды, зимой с 1860 на 1861 год, пришел ко мне в Публичную Библиотеку один знакомый (купец Иван Каратаев, библиофил – А.В.), весь век возившийся с книгами и рукописями, сам ревностный собиратель и уже собственник довольно богатой коллекции. Он был в сильном негодовании, он был почти в ярости. “Знаете ли, что теперь делается? – сказал он, отведя меня в сторону. – Румянцовский музей хотят выбросить вон из Петербурга. Уверяют, что он здесь не нужен, что он тут совершенно лишний.

Его хотят выпроводить в Москву, чтоб он там сделался началом большой публичной библиотеки”. – “Как, может ли быть?” – “Да, это уже дело решенное. Уже и представление пошло. Через несколько месяцев станут перевозить музей в Москву, а дом Румянцева продадут!” – Я был поражен. Как? Продавать исторический, народный памятник! Продавать дом Румянцева, пожертвованный русскому народу, один из редких монументов великой любви и преданности народу, глубокого желания быть ему в самом деле полезным! Я был глубоко поражен, я не верил, чтоб такой варварский проект мог существовать, чтоб решено было приводить в исполнение такую невозможную, на мои глаза, вещь.

Я сообщил невообразимую новость нескольким молодым людям, столько же, как и я, ценившим Румянцовский музей, и видевшим в нем народную славу. Они тоже не хотели верить, но пришлось нам поверить, когда мы пошли за справками, и тотчас же убедились, что да, правда, намерение уничтожить Румянцовский музей в Петербурге в самом деле существует, и что дело в ходу, хотя содержится под порядочным секретом. Это глубоко возмущало нас. Из числа этих знакомых мне всего ближе был тогда Владимир Ив. Ламанский, с которым мы постоянно встречались в Публичной Библиотеке (он состоял там в числе молодых “вольно-трудящихся”, заведенных в то время бароном Корфом): нас соединяли многие общие интересы, общие научные и отечественные взгляды, мы были приятели. Убедившись оба, что Румянцовскому музею действительно грозит опасность, и что времени терять нечего, мы решили, что надо попробовать остановить это некрасивое дело, если есть еще какая-нибудь возможность.

Мы начали с того, что повидались со всеми главными учеными петербургскими, академиками и профессорами, и передали им новость про Румянцовский музей. Все были поражены не меньше нашего, и точно также не хотели, сначала, даже верить. “Как это возможно? – спрашивал по очереди каждый из них. – По секрету, одной канцелярией, никого из ученых даже не спросивши, не давши даже знать ни академии, ни университету? Нет, это так нелепо, – это просто невозможно!” Однако, каждому из них скоро приходилось убедиться, что это не пустой слух, и что в самом деле Румянцовский музей собираются увезти из Петербурга. Общему негодованию, общему удивлению всех этих ученых не было пределов. Стали думать: что же предпринять, что делать? И решили, что всего лучше будет печатно заявить, в самых умеренных и сдержанных выражениях, как это дело нехорошо, как оно не идет. В этом случае ничуть не противился даже такой, вообще столько консервативный и осторожный человек, как профессор и академик Измаил Иванович Срезневский: со сверкающими от досады черными глазами своими, и осунувшимся умным лицом, он объявил, что переводить Румянцовский музей вон из Петербурга, да еще не спросивши мнения тех, до кого это всего более касается – это дело просто нестерпимое, постыдное. Печатные протесты были в то время в большом ходу у нас везде, и к ним часто прибегали люди самых разнообразных общественных настроений. Сам Срезневский советовал поставить во главе протестующих – знаменитого Востокова, во-первых, как одного из капитальнейших русских ученых, а потом еще, как человека, очень близко стоявшего к графу Румянцеву, в последние годы его жизни, и еще при нем начавшего писать свое знаменитое сочинение: “Описание русских и славянских рукописей Румянцовского музеума”. Как ни стар и дряхл он был в то время, но, рассказывал нам дня два-три спустя Срезневский, и он тоже пришел в великое негодование при известии об увезении Румянцовских собраний из Петербурга. Протест получил следующий вид:

Заявление.

“В Петербурге пронесся слух, что Румянцовский музей будет переведен в Москву, самое здание продано, а собрание рукописей, книг и прочие коллекции переданы в Московский университет. Главное значение музея заключается в его рукописях, незаменимых, как единственных в своем роде. Долгом считаем выразить наше убеждение, что такое нарушение прав Петербурга на один из его лучших исторических памятников было бы невознаградимою потерею для здешних исследователей русской истории и древности. А. Востоков. – Н. Булич. – Н. Благовещенский. – А. Вицын. – К. Кавелин. – Н. Костомаров. – В. Ламанский. – П. Пекарский. – А. Пыпин. – И. Срезневский. – В. Стасов. – М. Сухомлинов”.

Говорят: это должно быть сделано потому, что в Москве необходимо устроить публичную библиотеку, а Румянцовский музей в Петербурге лишний: им пользуются слишком мало, а в Москве, напротив, будут пользоваться много; там он послужит основанием, ядром будущей публичной библиотеки, около которого станут группироваться будущие приращения.

Но оба эти резона в полной мере не логичны. Какая же связь между тем, что в Москве надо устроить публичную библиотеку и что в Петербурге есть Румянцовский музей? Неужели московская библиотека не может быть основана без Румянцовского музея, и только один Румянцовский музей может сделать то, что явится на свет московская публичная библиотека? Никто, конечно, не станет спорить против того, что Москве библиотека нужна, и можно только жалеть, что ее там до сих пор нет. Но за что же лишать, по этому случаю, Петербург того, что принадлежит ему вследствие события исторического – патриотического подвига государственного канцлера графа Румянцова, лишать Петербург того, что составляет его гордость?

Действительно ли Румянцовский музей так необходим для Москвы, что без него ее библиотека вовсе не может даже основаться? Такое мнение было бы совершенно несправедливо. Румянцовский музей вовсе не есть такая библиотека, как многие другие. Его главное значение заключается преимущественно в русских рукописях. Конечно, в этом музее есть также несколько тысяч печатных книг, но все устарелых, и по большей части все специальных. Ими в настоящее время не находит надобности пользоваться Петербург, без сомнения не будет пользоваться и Москва. Какой же это “основной фонд” для будущей московской библиотеки? Совершенно иное дело рукописи Румянцовского музея. Они заключают такие разнообразные сокровища для русской истории, филологии, искусства, которые никогда не состарятся и много веков будут родником русского знания и исследований. Это знают все люди, занимающиеся русской наукой. Когда дело идет о Румянцовском музее, надо, прежде всего, иметь представление именно об одних только рукописях его. Но этого не случилось с составителями проекта о переводе музея из Петербурга в Москву. Они думали только о почтенной цифре печатных книг, а о русских его рукописях вовсе и не думали. Они о них начисто забыли.

Но что касается русских рукописей, то Москва ими гораздо богаче, чем Петербург. В Синодальной (патриаршей) библиотеке, в библиотеке Синодальной типографии, в библиотеках при многих монастырях и соборах (библиотеки: Чудова монастыря, Архангельского собора и т. д., наконец три громадных библиотеки Троицко-Сергиевой лавры), также в собраниях многих частных лиц находится такое громадное количество русских рукописей, которое оставляет далеко за собою количество русских рукописей, находящихся в Петербурге, а именно только в Публичной Библиотеке, в Румянцовском музее и в Академии Наук, вместе взятых. Почему же несколько рукописей Румянцовского музея стали вдруг так необходимы для процветания Москвы? Московская публичная библиотека может и должна основаться и без них.

Говорят, будто в Москве сокровища Румянцовского музея будут полезнее, чем в Петербурге. 3а что такое унижение Петербурга, за что такое непомерное превознесение Москвы? И кто может быть не то, что судьею, а пророком в этом вопросе? Для этого нужна была бы какая-то невообразимая и невиданная комиссия, которая решила бы, что все сделанное до сих пор петербургскими учеными, на основании Румянцовских рукописей, мало или ничтожно, а Москва будет работать совершенно иначе. Не надо забыть того, что классические сочинения, хотя бы одного только Востокова, почти исключительно опираются на Румянцовский музей…

Любопытно так же было узнать: мыслимо ли было бы, чтоб Париж, Лондон, Берлин или Вена согласились бы отправить в Реймс, Лион, Бордо или Гавр, – и Иорк, Дублин, Эдинбург или Оксфорд, – в Лейпциг, Кассель, Иену или Штутгард – одну из своих капитальных библиотек, да еще преимущественно состоящую из наидрагоценнейших рукописей? Конечно – никогда!

Говорят тоже: у нас нет денег на то, чтоб поддерживать в должном виде Румянцевский музей. Но тогда пусть будет объявлена публичная подписка, и верно соберется довольно рублей на то, чтоб починить дом – да еще какой дом! Дом исторический, дом, пожертвованный русскому народу государственным канцлером графом Румянцевым, дом, где он жил, собирал многие десятки лет великие интеллектуальные сокровища для образования и возвышения этого народа!

…Но кроме всех этих доводов есть еще один, самый важный, который, несмотря на это, был совершенно позабыт авторами проекта о переводе Румянцовского музея из Петербурга в Москву. Это именно тот, что Румянцовский музей есть собственность не казенная, а народная. Канцлер Румянцов завещал русскому народу и все сокровища науки, им собранные, и дом, где сам жил. Всякий народ гордится такими фактами своей истории, всякий народ старается увековечить не только факт, но и все, что относится к высокой личности, его произведшей. В Париже или Лондоне не только никому не пришло бы в голову спустить “по вольной продаже” дом Румянцова, но его берегли бы на веки веков как зеницу ока, его держали бы чуть не под стеклянным колпаком. Быть может, назвали бы именем Румянцова соседнюю улицу, площадь. У нас – собираются вычеркнуть его вон посредством аукциона!

Румянцовский музей известен по всей Европе. И вдруг, в один прекрасный день, он вытерт вовсе, как резинкой. Какой пример и наука будущим патриотам, когда они будут знать, что у нас нет ничего твердого, ничего прочного, что у нас все что угодно можно сдвинуть, увезти, продать! Года два назад в Лондоне зашла речь о том, чтоб по крайней тесноте места перевести Британский музей из одного квартала Лондона в другой. И что же? Общественное мнение поднялось одной массой, парламент был засыпан представлениями и просьбами о том, чтоб этого не делали. “Как! трогать Британский музей с места – заговорили все. – Нет, это не хорошо, этому не следует быть. Пускай скупают кругом дома, кварталы, по какой бы то ни было цене, но чтоб Британский музей не был тронут с места”. Так оно и сделалось. Все только потому, что там понимают, что такое значит историческое чувство, уважение сердечного патриотизма отдельных лиц, народная гордость. В Лондоне не стали бы справляться с буквой какого-то завещания, не стали бы доискиваться, с ревностью буквоеда, что Румянцов сказал, и чего не договорил в своем завещании. Посмотрели бы на дело в общей его сложности, и больше всего похлопотали бы о том, чтоб пожертвованное народу достояние не ездило с квартиры на квартиру, и чтоб заключающий его дом остался на веки цел».

Мы привели далеко не весь текст Стасова, но он вполне заслуживает цитирования. Ибо тема противостояния между петербургскими и московскими учеными, между общественностью двух столиц не стала менее животрепещущей. Один уж возглас Стасова: «3а что такое унижение Петербурга, за что такое непомерное превознесение Москвы?» чего стоит. При чем же здесь унижение? Дело в другом. Три десятка лет прозябал и ветшал Румянцевский музей в Петербурге, о чем мы узнали из процитированного «Положения…». И вдруг, когда появилась возможность его спасти, подняли бунт питерские общественники, говорят, даже сходку в университете устроили. Так что же они молчали раньше? Перенос музея в Москву – это не вопрос превосходства одного города над другим, а решение давно назревшей проблемы сохранения коллекции. И ведь какое наидостойнейшее место выбрали москвичи для музея – в самом центре, напротив Кремля.

Стасов и Толстой – почти одногодки – друг друга уважали, да что там говорить: они даже внешне были похожи и по размеру бороды, и по стилю одежды (некоторые до сих пор путают их портреты в фойе московской консерватории, думая, что одну из стен там украшает изображение вдохновителя «Могучей кучки»). Но в вопросе переноса музея в Первопрестольную, надо полагать, они были бы противниками, ввяжись Лев Николаевич в эту дискуссию. Писателю было работать в московском Румянцевском музее ох как вольготно и удобно, если верить словам той же Софьи Андреевны. Переписка Стасова и Толстого в 1878–1906 годах была настолько объемна, что ее хватило на солидную книгу.

Владимир Одоевский, узнав об окончательном решении Комитета министров перевезти музей в Москву (где он, кстати, родился), не скрывал радости: «Музеум обезопасен от верной неминуемой гибели. А со мною, что будет, то и будет, авось не останется втуне моя 16-летняя должность верной собаки при музеуме. Хотелось бы и мне в Москву – нет при нашей скудности никакой возможности жить далее в Петербурге». Московский учебный округ выделил музею самое лучшее свое здание. В переводе музея в Москву был еще один резон. Петербург – город чиновничий, а Москва – купеческий. Первопрестольная могла дать фору столице по числу благотворителей. Недаром попечитель Московского учебного округа генерал-майор Николай Васильевич Исаков, сыгравший большую роль в организации переезда коллекции и добившийся подписания соответствующего царского указа, писал: «Румянцевский музей создавался в Москве так, как создаются храмы Божии – без всяких средств, только жертвами милостивцев».

Летом 1861 года закипело в Пашковом доме строительство. Князь В.Д. Голицын в книге «Записка о Румянцевском музее» отмечал: «Еще с лета 1861 года здание начали приспосабливать под музей; после нескольких ремонтов в нем постепенно были произведены большие переделки». Появились обширные залы, устроены были каменные своды, деревянные перекрытия заменили железными, а голландские печи – духовыми. На фасаде дома начертали: «От государственного канцлера Румянцева на благое просвещение». Работы велись на деньги московских купцов Солдатенкова и Попова. А перевезли коллекции музея на деньги купца Харичкова.

С самых первых дней своего московского существования румянцевская коллекция стала пополняться новыми экспонатами. Собрание крепло, богатело «путем частных дарений и общественного почина», как писали в конце XIX века. В сентябре 1861 года московский генерал-губернатор П.А. Тучков обращался к попечителю Московского учебного округа, что «в видах содействия к успешному устройству переводимого в Москву по высочайшему повелению Румянцевского музея предложено было мною некоторым из московских жителей принять участие в добровольных пожертвованиях, необходимых к скорейшему приведению в исполнение высочайшей воли». Несколько сот книжных и рукописных коллекций, отдельных бесценных даров влилось в библиотечный фонд Московского публичного и Румянцевского музеев.

Пример обществу показал государь, став вторым после Румянцева крупнейшим благотворителем. Первый дар от Александра II поступил в 1861 году. Это была картина Александра Иванова «Явление Христа народу», для которой построили специальный «Ивановский зал». Сам император и другие члены царской фамилии приносили в дар музеям бесценные книги и предметы, посещали их неоднократно, о чем свидетельствует «Книга для записывания имен посетителей Библиотеки Московского публичного и Румянцевского музеев с 1 июля 1862 года по 10 ноября 1926 года». Попечителем музеев с самых первых лет был член царствующей фамилии, а с 1894 года сам император стал покровителем Московского публичного и Румянцевского музеев.

Пример оказался заразительным. Дары потекли полноводной рекой. Так, в 1861 году Кузьма Солдатенков одарил музей 3000 рублями (для сравнения: вся Москва выделяла такую же сумму ежегодно), кроме того, каждый год он перечислял музею по 1000 рублей серебром. По завещанию купца вся его библиотека и коллекция живописи отошли к музею, увеличив собрание изящных искусств вдвое. Славянофил А.И. Кошелев подарил 25 000 рублей серебром, дочь библиофила и государственного деятеля К.М. Бороздина преподнесла в дар около 4000 томов книг. Всего же в музей поступило более 300 частных даров, пожертвований, завещанных коллекций.

В 1862 году Александр II одобрил «Положение о Московском публичном музеуме и Румянцевском музеуме», отныне в Пашковом доме находились первые общедоступные музеи Москвы, состоявшие из восьми отделений: рукописей и редких книг, изящных искусств и древностей, христианских древностей, зоологическое, этнографическое, нумизматическое, минералогическое. Особый интерес вызывала зоологическая коллекция, благо, что по воскресеньям вход был бесплатным.

Меценаты и благотворители опекали музеи постоянно. Сохранилось письмо директора музеев В.А. Дашкова министру народного просвещения, написанное в 1870 году. Обеспокоенный «крайне обветшалым» состоянием зданий музеев, Дашков писал, что средств, отпущенных министерством (7226 рублей) для исправления этого положения, явно недостаточно и что он вынужден был обратиться к содействию купца А.А. Захарова. За это император пожаловал «московскому 2-й гильдии купцу, из крестьян, Алексею Захарову, золотую медаль с надписью “За усердие” для ношения на шее на Аннинской ленте за пожертвование его в пользу Московского публичного и Румянцевского музеев».

Учитывая объем даров и подношений от представителей власти и народа, сам факт передачи толстовских рукописей в Румянцевский музей в еще большей степени укрепил его авторитет, выдвинув в число первых просветительских учреждений в Российской империи.

Глава 16. «Мне дом в Хамовниках не нужен, покажите мне сад»

Ул. Льва Толстого, д. 21

Хамовники – какое замечательное московское слово! В древней Хамовнической слободе в 1882 году приобрел дом Лев Толстой, чтобы провести здесь без малого два десятка лет. С Хамовниками связан наиболее драматичный период творческой и личной жизни писателя.

Откуда пошло такое название – Хамовники? Предположения высказываются разные. Якобы давным-давно здесь стоял двор Крымского хана, у стен которого торговали маленькими зверьками – «хамами». Что это были за звери и на кого они похожи, не ясно и сегодня. Есть и более поздняя гипотеза, согласно которой, слово «хамовники» произошло от голландского слова «ham» – рубашка, белье. Да и у других соседних народов тоже есть похожие слова – у шведов (ham – рубашка), финнов (hame – белье, сорочка) и т. д. Наводнившие в XVII веке Москву иноземцы обучали ткачей своему ремеслу, возможно, что от них и осталось такое название. Ходило даже такое выражение – продать «хаму три локти». Вот почему версия эта кажется более правдоподобной. Ведь слобода могла называться и Ткацкой.

Жители слободы занимались хамовным промыслом или, как говаривали в те времена, «белой казной». Обретавшиеся в слободе ткачи, полотнянщики, скатерщики изготавливали для царского двора различные ткани и материи (льняные и конопляные), скатерти и прочее. Интересно, что «государево хамовное дело» из всех казенных мануфактур, будучи одним из наиболее старых в Москве, отличалось наибольшим размахом. В Замоскворечье была еще Кадашевская слобода, также поставлявшая в казну ткань, но более тонких, дорогих сортов, чем Хамовническая.

Слобода эта была переведена в Москву из Твери, поэтому в «Переписной книге города Москвы 1638 года» она именуется как слобода Тверская Хамовная, у церкви Николы Чудотворца. Насчитывалось в ней на тот момент 65 «тяглых дворов», 4 «вдовьих двора», 3 «пустых двора», да еще и «двор попа», «двор дьякона» и «двор нищего». Деревянная церковь Николы, что упомянута в переписи, выстроена была еще в 1624 году на деньги хамовников.[24]

Почему храм освятили в честь Николы? Любили московские жители этого православного святого, так много стояло храмов Николы в Москве, что заморские гости в своих записках называли московитов «николаитами». Позднее, в конце XVII века был сооружен и каменный храм Николая Чудотворца, сохранившийся до нашего времени. Стоит он в самом начале бывшего Долгохамовнического переулка, притягивая взоры своим удивительным и красочным обликом. Конечно, Лев Толстой не мог не бывать здесь, он являлся прихожанином этого храма, увековечив его в своих произведениях (ул. Льва Толстого, д. 2).

Трудились государевы хамовники нередко на дому, а в 1709 году в Хамовниках была открыта полотняная казенная фабрика, разросшаяся в 1718–1720 годах до полотняной мануфактуры.

А тем временем росло население слободы, но не за счет хамовников, а по причине привлекательности этой земли для московской знати. Начиная с XVII века здесь строятся загородные дачи с обширными садами и огородами. Представители столичной аристократии уже не помещались в границах Земляного города. Один из таких служивых людей и владел землей, на которой стоит теперь усадьба Толстого. В конце XVII века хозяином здесь был стряпчий, а затем стольник Венедикт Яковлевич Хитрово (стряпчий – судебный чиновник, доверенное лицо в суде; стольник – придворный смотритель за царским столом). А соседями его были Голицыны, Лопухины, Урусовы… Фамилии владельцев хамовнической недвижимости сохранились до сих пор в названиях близлежащих переулков – Олсуфьева, Оболенского, Пуговишникова.

Любопытны аналогии с сегодняшним временем: «а ныне около Москвы животинных выпусков не стало, потому их заняли бояре и ближние люди и Московские дворяне и дьяки под загородные дворы и огороды, а монастыри и ямщики те животинные выпуски распахали в пашню…», говорится в челобитной 1648 года на имя царя Алексея Михайловича. В тот год власти вынуждены были ограничить столь бурное увеличение строительства загородной недвижимости, в том числе и в Хамовниках. В конце XVIII века Хамовническая слобода занимала район между Зубовским бульваром, Большой Пироговской улицей, Москва-рекой и болотами близ стен Новодевичьего монастыря.

Перед тем как принять в свои границы семью Толстых, усадьба побывала в руках у дюжины владельцев. История главного дома начинается с начала XIX века, когда усадьбой распоряжался князь Иван Сергеевич Мещерский, при нем, очевидно, в 1805–1806 годах и был построен дом.

С 1811 по 1829 годы хозяевами здесь числились Масловы, отец, «действительный камергер» Иван Николаевич, а затем сын, «гвардии капитан» Алексей Иванович. При Масловых усадьба пережила Отечественную войну 1812 года. В тот год, когда пожар не пощадил Москву, спалив три четверти ее домовладений, Хамовники стали свидетелями отступления французской армии, уводившей за собой и взятых русских пленников.

«По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади… Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения. “– Ишь мерзавцы! То-то нехристы! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем-то”. Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызвало восклицания, и смутно увидел что-то прислоненное к ограде церкви… это что-то – был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей», – читаем мы в романе «Война и мир» об отступлении из Москвы французов с пленными 7 октября 1812 года, среди которых был и Пьер Безухов.

От всепоглощающего московского пожара усадьбу, как и прочие дома Хамовников, уберегло желание французов найти для себя зимние квартиры, впрочем, так им и не понадобившиеся. Но они все же успели здесь освоиться. На Девичьем Поле в доме Нарышкиной стоял штаб маршала Даву, в дом Всеволожского водворился генерал Кампан, а типография Всеволожского превратилась в «Императорскую типографию Великой армии».

С 1832 года дом «зачислен за Авдотьею Новосильцевой», которая владела им до 1837 года, когда усадьба перешла в новые руки: «зачислен дом сей за майоршею Анною Николаевною Новосильцевою». С 1842 года зданием обладала дочь асессора Елизавета Похвистнева, затем с 1858 года, после смерти ее, усадьба переходит по наследству к ее двоюродному племяннику штабс-капитану Николаю Васильевичу Максимову. В 1867 году Максимов продал дом А.В. Ячницкому за 10 тысяч рублей, у которого, в свою очередь, его в 1884 году купил коллежский секретарь Иван Александрович Арнаутов.

У Арнаутова Толстой и приобрел дом в Долгохамовническом переулке. Покупке предшествовали поиски нового жилья, которыми писатель занимался в конце апреля – начале мая 1882 года. Сему предшествовал разговор с супругой, которой он заявил: «Москва есть… зараженная клоака», потребовав от Софьи Андреевны согласия на то, что больше они в Москве жить не будут. Прошло несколько дней, и Лев Николаевич «вдруг стремительно бросился искать по всем улицам и переулкам дом или квартиру». «Вот и пойми тут что-нибудь самый мудрый философ», – сетовала на непоследовательность мужа Софья Андреевна в письме к сестре от 2 мая 1882 года.

Лев Николаевич придавал огромное значение выбору дома. Ведь особняк Волконского в Денежном переулке (д. 3, не сохранился), в котором они жили с осени 1881 до весны 1882 года его не устраивал, да и не одного его. Дом был «весь как карточный, так шумен, и потому, ни нам в спальне, ни Левочке в кабинете нет никогда покоя», жаловалась супруга писателя.

Но дело было не только в конкретном адресе, сам переезд Толстого в город негативно отражался на его мировосприятии и самочувствии. Москва ему представлялась сплошными Содомом и Гоморрой: «Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют», – писал он 5 октября 1881 года.

«Я с ума сойду», – изливала душу Софья Андреевна своей сестре 14 октября 1881 года – «первые две недели Левочка впал не только в уныние, но даже в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, сам a la letter (буквально – с фр.) плакал иногда». Толстому требовалось уединение, его он ищет вне дома, уходя на Девичье поле, на Воробьевы горы, где пилит и колет дрова с мужиками. Только там «ему и здорово, и весело».

Но как не раздражала Льва Николаевича городская жизнь, семейные заботы вынуждали его думать о том, как получше обосноваться в Москве. И, обозвав Москву клоакой, он тем не менее заставил себя в этой клоаке остаться. «Мы не отдавали себе тогда отчета, какой это было для него жертвой, принесенной ради семьи», – писала уже гораздо позднее дочь Толстого Татьяна Львовна.

А семья была большая и в самом деле требовала подобной жертвы. Девятнадцатилетнему старшему сыну Сергею нужно было продолжать учебу в Московском университете, Льву (13 лет) и Илье (16 лет) – в гимназии Поливанова на Пречистенке, семнадцатилетней старшей дочери Татьяне – в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой. А еще были Мария (род. в 1871 году), Андрей (род. в 1877 году), Михаил (род. в 1879 году) и самый маленький Алексей (род. в 1881 году). И всех нужно было воспитывать, образовывать. Дом требовался большой, удобный, с подсобной территорией, чтобы Льву Николаевичу можно было бы пилить и колоть дрова прямо во дворе. И такой дом нашелся, объявление о его продаже нашел в газете московский приятель Толстого М.П. Щепкин.

В один из тех удивительных майских дней 1882 года, когда природа неистовствует свежей зеленью и клокочет яркими красками распускающихся цветков, на пороге усадьбы в Долгохамовническом переулке появилась фигура «в поношенном пальто и в порыжелой шляпе». Это пришел по объявлению Лев Николаевич. Заявился он под вечер, и на сожаление владелицы дома Т.Г. Арнаутовой о том, что уже темнеет и не удастся как следует осмотреть дом, Толстой ответил: «Мне дом не нужен; покажите мне сад». При этом он не представился.

Толстому показали то, что он хотел увидеть. Кущи фруктовых деревьев и ягодных кустов, столетняя липовая аллея, расположенная буквой Г, курган, окруженный тропинками, колодец с родниковой водой, беседка, цветочная клумба. «Густо, как в тайге», – подытожил не назвавшийся гость. А сам дом стоял на отшибе этой «тайги», окнами на дорогу. И не было в нем никаких чудес цивилизации – электричества, водопровода, канализации.

В последующие дни Лев Николаевич не раз приходил сюда, в сопровождении детей и жены. Чем приглянулась усадьба, «более похожая на деревенскую, чем на городскую», взыскательному взгляду Толстого? Ему «нравилось уединенное положение этого дома и его запущенный сад размером почти в целую десятину. К этому саду прилегал большой восьмидесятинный сад Олсуфьевых, так что из окон арнаутовского дома были видны не крыши и стены соседних домов, а только деревья, кусты и глухая стена пивоваренного завода. Владение было похоже на помещичью усадьбу. Густой сад произвел на нас самое приятное впечатление; там было много цветущих кустов, яблонь и вишневых деревьев; листья на деревьях недавно распустились и блестели свежей зеленью», – припоминал Сергей Толстой, вместе с отцом оглядывавший дом.

При осмотре дома Толстой заметил, что яблони, растущие вдоль стены пивоваренного завода, будут «великолепно развиваться именно на этом припеке». Арнаутов не преминул продемонстрировать потенциальному покупателю и его семье подтверждение того факта, что дом не сгорел в 1812 году, а был построен еще до московского пожара, году этак в 1806-м. Он оторвал несколько досок с обшивки здания и, ударив звенящим топором по бревнам сруба, продемонстрировал, что бревна настолько крепкие, будто «окостенели».

Горячее желание продать дом подвернувшемуся покупателю овладело Арнаутовым. Еще бы, ведь всех, кто приходил до Толстого, отпугивало неудачное окружение усадьбы: напротив стояла фабрика шелковых изделий, принадлежавшая французским капиталистам братьям Жиро, а рядом – пивоваренный завод, стена которого граничила с садом Арнаутовых. Завод создавал неприятную экологическую атмосферу. Летом жидкие отбросы пивоварни во время дождя владелец завода сбрасывал прямо на мостовую, и все это текло по Долгохамовническому переулку. Но Толстого эти подробности мало интересовали, главное – заросший сад!

Если оперировать современными терминами, то можно сказать, что Толстой прикупил дом в промзоне. И в самом деле – кругом заводы и фабрики, построенные настолько капитально, что сохранились до нашего времени, к тому же в соседней усадьбе Олсуфьевых в конце 1880-х годов Варвара Морозова учредила психиатрическую клинику, в которую по-соседски заглядывал Лев Николаевич. Сегодня территория усадьбы больше напоминает колодец, окруженный с трех сторон массивными непроходимыми преградами.

Стоит ли говорить, как обрадовались Толстому Арнаутовы. Близкая и дальняя родня, также обрадованная, что Льву Николаевичу еще недавно хотевшему бежать из ненавистной Москвы, теперь вдруг хоть что-то понравилось, спешила отозваться: «Роз больше, чем в садах Гафиза; клубники и крыжовника бездна. Яблонь дерев с десять, вишен будет штук 30, 2 сливы, много кустов малины и даже несколько барбариса. Вода – тут же, чуть ли не лучше Мытищенской. А воздух, а тишина. И это посреди столичного столпотворения. Нельзя не купить», – одобрял решение Толстого дядя Софьи Андреевны, К.А. Иславин.

Приняв решение о покупке дома Арнаутова, 27 мая 1882 года Толстой уезжает в Ясную Поляну, размышляя о том, как перестроить здание, приспособив его для своей разросшейся семьи и не менее многочисленной прислуги. «Дом, в том виде, в котором он был куплен, был мал для нашей семьи, и отец решил сделать к нему пристройку, к чему и приступил немедленно, пригласив архитектора. Нижний этаж и антресоли остались в прежнем виде, а над первым этажом были выстроены три высокие комнаты с паркетными полами, довольно большой зал, гостиная и за гостиной небольшая комната (диванная) и парадная лестница. Для своего кабинета отец выбрал одну из комнат антресолей с низким потолком и окнами в сад. Отец следил за еще не оконченными плотницкими и штукатурными работами, за оклейкой стен обоями, за окраской дверей и рам, покупал мебель на Сухаревском рынке», – писал Сергей Толстой. Архитектор, упоминаемый С. Толстым, – М.И. Никифоров.

Но всю мебель не пришлось покупать. Часть обстановки перевезли в новый дом с прежней квартиры. Кое-что Толстой прикупил у Арнаутова. «Я старину люблю», – сказал он бывшему владельцу, показывая на гарнитур из красного дерева. В занимающем почти две страницы перечне предметов обстановки главного дома, составленном в 1890 году Софьей Андреевной со свойственной ей педантичностью, встречаются и «24 легких стула красного дерева, 6 кресел красного дерева, 2 дивана красного дерева, 1 обеденный раздвижной стол красного дерева, 3 стола красного дерева – маленьких» и многое другое.

Фактом, удостоверяющим перестройку дома, служит прошение, поданное бывшим хозяином в Московскую городскую управу: «Покорнейше прошу Московскую Городскую Управу разрешить мне произвести в принадлежащем мне доме, состоящем Хамовнической части, 1 участка, по Долго-Хамовническому переулку под № 15, ремонтные работы в зданиях, а именно: подвести новые венцы №№ 1, 3, 5, 6 и 4, исправить печи, потолки и крыши. 1882 года июля 2 дня. Коллежский секретарь И. Арнаутов».

Покупатель и продавец сошлись на сумме в 27 000 рублей, уплаченной Толстым в несколько приемов. Эпопея с перестройкой «Арнаутовки», как нарекли усадьбу Толстые, длилась все лето и обошлась новому хозяину еще в 10 000. Документы гласят, что не территории усадьбы снесены были: сарай, выходящий фасадом на улицу (в левом углу владения), левая пристройка главного дома с его жилой и нежилой частями и оба крыльца дома. А вот садовые беседка и будка, два колодца, две помойки и все крупные постройки остались на своих местах.

С 10 по 20 сентября и с 28 сентября по 10 октября 1882 года Толстой проводит в Москве, неотрывно занимаясь руководством ремонта дома. По сути, Лев Николаевич взял на себя обязанности прораба, что следует из его письма к супруге от 12 сентября 1882 года:

«Нынче все могу написать обстоятельно. Архитектор вчера к ужасу моему объявил, что до 1-го октября он просит не переезжать. Ради бога не ужасайся и не отчаивайся. К 1-му он ручается, да я и сам вижу, что все будет готово так, что можно будет жить удобно. Предложу тебе прежде мой план нашей жизни в эти две недели с половиной, а потом напишу подробности. План такой: я пробуду здесь до конца недели, перевезу мебель вниз, в сарай и приму Илюшу, которого ты пришлешь ко мне, если он окреп, и налажу его в гимназии и побуду с ним, и приеду к вам 2-го. Пробуду с вами неделю и или опять уеду через неделю, дня за 4 до вас или с вами. Так ты не будешь скучать долго, и Илюша пробудет без нас не долго. Дом вот в каком положении: ко вторнику будут готовы 4 комнаты: мальчикова, столовая. Танина и спальная. Они оклеены, только не докрашены двери и подоконники. В них я поставлю всю мебель хорошую; похуже в сарай. Остальные три комнаты внизу не готовы, потому что в них начали красить пол. Я остановил краску – они загрунтованы (желтые, светлые), и я решил так и оставить. Согласна ты? Комнаты эти и передняя дня через три тоже будут готовы. Штукатурная работа вчера кончена, последняя в доме. Штукатурить остается кухню. Это дня на три. В больших комнатах штукатурка почти просохла; сыра она, и дольше всего будет сыра в верхнем коридоре. Я там велел топить жарче. Лестницу начнут ставить завтра. Она вся сделана, только собрать и поставить. То же и с паркетом. Он готов, и завтра начнут стелить. Ватер-клозеты еще не совсем готовы, крыльца, в передней пол. Верхние комнаты старые и девичья не оклеены. Я велел все белить. Согласна? Пол в передней архитектор советует обтянуть солдатским сукном и лестницу не красить. Площадку и лестницу, и стены не оклеивать, а выкрасить белой краской. Вообще дом выходит очень хорош. А уж покой – чудо. Мне выходить из флигеля не хочется, – так тихо, хорошо, деревья шумят…Целую тебя, душенька, будь покойна и любовна, особенно ко мне. Детей целую».

«Я рада, что всем занимаешься ты, а не я; мне от этого так легко», – отвечала Софья Андреевна 14 сентября, выражая свою искреннюю радость от захвативших супруга забот по переустройству их нового семейного гнезда. В ее глазах Лев Николаевич буквально преобразился.

8 октября 1882 года Толстые наконец-то вселились в собственную усадьбу в Долгохамовническом переулке. Проделанная главой семейства работа была оценена одним словом: «Чудесно!». «Мы приехали в Арнаутовку вечером… Первое впечатление было самое великолепное, – везде светло, просторно, и во всем видно, что папа все обдумал и старался все устроить как можно лучше, чего он вполне достиг. Я была очень тронута его заботой о нас, и это тем более мило, что это на него не похоже. Наш дом чудесный. Я не нахожу в нем никаких недостатков, на которые можно было бы обратить внимание. А уж моя комната в сад – восхищение!», – отмечала дочь Татьяна в первые дни жизни в новом доме, все шестнадцать комнат которого готовы были принять своих постояльцев.

Хлопотливое дело размещения в новом пристанище всех десяти домочадцев и прислуги разрешилось не за день, и не за два. Всех поселили по плану нового главного дома, согласно которому на нижнем этаже были передняя, столовая, комната старших сыновей, детская с няней, комнаты гувернантки и девичья. На втором этаже – зал, гостиная, спальня Софьи Андреевны и Льва Николаевича, его кабинет и рабочая комната, лакейская комната, комнаты экономки и двух дочерей. Вместе с господами в доме поселились буфетчик, лакей, экономка, няня и две горничных, из которых одна была и домашней портнихой. При детях проживала постоянно гувернантка и гувернер.

Другая часть прислуги размещалась в остальных постройках усадьбы. Так, в кухне жили повар, готовивший на всю семью, и людская кухарка, стряпавшая на всех слуг. В сторожке у ворот обретались кучер и два дворника – старший и младший. Прислугу нанимать в Москве не стали, а взяли с собой из Ясной Поляны. Поэтому, когда каждое лето семья Толстых отъезжала в родную Тульскую губернию, усадьба в Хамовниках пустела – слуг брали с собой.

На первом этаже флигеля усадьбы устроилась «Контора изданий» С.А. Толстой, которой ведал артельщик М.Н. Румянцев, проживавший много лет со своей семьей рядом с конторой – внизу (верх флигеля часто сдавался в аренду под жилье квартирантам). Склад книг София Андреевна устроила в левой части старого сарая, середину которого занимал каретник, а правую часть – три лошади и одна корова.

Как протекала жизнь Льва Толстого в его хамовническом доме? Помимо, собственно, творчества, он не изменял и любимым привычкам. И размеры усадьбы этому способствовали. Теперь ему не надо было отправляться на Девичье поле или Воробьевы горы, чтобы следовать выработанному для себя принципу, гласившему: «Одно из самых худших зол человека – недостаток физической работы». Дрова он колол обычно по утрам в сарае (поскольку случалось это зимою), затем носил их через черный ход дома к печке своего кабинета (в кабинет Толстого можно было пройти через особый, так называемый черный ход). «Много работаю руками и спиною в Москве. Вожу воду, колю, пилю дрова. Ложусь и встаю рано, и мне одиноко, но хорошо», – писал он В.Г. Черткову в 1885 году.

Из садового колодца зимой на санках, а осенью на тележке, писатель возил воду в десятиведерной бочке для хозяйственных нужд. Софья Андреевна рассказывала сестре: «Встанет в семь часов, темно. Качает на весь дом воду, везет огромную кадку на салазках, пилит длинные дрова и колет и складывает в сажень. Белый хлеб не ест; никуда, положительно, не ходит». Француженка Анна Сейрон, гувернантка, рассказывала, что когда в колодце не оказалось воды, Толстой «бедно одетый, подобно всем прочим водовозам», спустился «к самой Москве-реке. Он употребил на этот путь целый час и вернулся домой смертельно утомленный».

Толстой расширяет свои познания в ремеслах. Уже несколько лет лелеет он надежду научиться шить сапоги. Учитель его детей В.И. Алексеев, появившийся в Ясной Поляне в 1877 году, рассказывал, что Толстой признавался ему в «зависти» к его способности к сапожному делу.

Он учится сапожному делу у запомнившегося его сыну Илье «скромного чернобородого человека», приходившего регулярно к писателю, который «накупил инструментов, товару и в своей маленькой комнатке, рядом с кабинетом, устроил себе верстак». Сапожник садился рядом с Львом Николаевичем «на низеньких табуретках, и начиналась работа: всучивание щетинки, тачание, выколачивание задника, прибивание подошвы, набор каблуки и т. д.», «научившись шить простые сапоги, отец начал уже фантазировать: шил ботинки и, наконец, брезентовые летние башмаки с кожаными наконечниками, в которых ходил сам целое лето».

Однажды «заказывать сапоги» к Толстому пришел Афанасий Фет. Заказ был выполнен Львом Николаевичем собственноручно. Фет, заплатив Толстому 6 рублей, сочинил следующее «удостоверение»:

«Сие дано 1885-го года января 15-го дня, в том, что настоящая пара ботинок на толстых подошвах, невысоких каблуках и с округлыми носками, сшита по заказу моему для меня же автором “Войны и мира” графом Львом Николаевичем Толстым, каковую он и принес ко мне вечером 8-го января сего года и получил за нее с меня 6 рублей. В доказательство полной целесообразности работы я начал носить эти ботинки со следующего дня. Действительность всего сказанного удостоверяю подписью моей с приложением герба моей печати А. Шеншин».

Помимо сапожного дела, Толстой решил обучиться древнееврейскому языку, для чего уже в октябре 1882 года позвал к себе раввина Соломона Минора. В это время граф принялся изучать Библию и Талмуд. Жена сего занятия не одобрила.

Совмещая столько разных занятий, писатель строго следовал выработанной им формуле «четырех упряжек»: «Лучше всего бы было чередовать занятия дня так, чтобы упражнять все четыре способности человека и самому производить все четыре рода блага, которыми пользуются люди, так, чтобы одна часть дня – первая упряжка – была посвящена тяжелому труду, другая – умственному, третья – ремесленному и четвертая – общению с людьми».

Неслучайно, что переезд в Москву совпал с пересмотром жизненных ценностей Толстого. Переоценка мировоззрения в итоге привела к появлению нового религиозного учения – Толстовства, нашедшего немало сторонников. Это новое христианское учение должно было, по мысли Льва Николаевича, объединить людей идеями любви и всепрощения. Он стал активно проповедовать непротивление злу насилием, считая единственно разумными средствами борьбы со злом его публичное обличение и пассивное неповиновение властям. Путь к грядущему обновлению человека и человечества он видел в индивидуальной духовной работе и нравственном усовершенствовании личности, что и стал осуществлять на собственном примере.

Неприемлемая для Толстого московская среда во многом способствовала пришедшему к нему озарению, что все, что он делал и писал до этого, во многом было бесполезным. На творчестве это отразилось в первую очередь. Он стал писать «что нужно», а не что хочется. «Хочется писать другое, но чувствую, что должен работать над этим… Если кончу, то в награду займусь тем, что начато и хочется». «Что нужно» – это статьи и трактаты философско-религиозного содержания. «В награду» – роман «Воскресение» и повести.

Как подсчитали биографы Толстого, в Хамовниках он создал около шестидесяти произведений из сотни, написанных в Москве. Среди них – «О переписи в Москве» (1882 год), «В чем моя вера» (1883–1884 годы), «Так что же нам делать?» (1884–1886 годы), «Сказка об Иване-дураке» (1886 год), «Записки сумасшедшего» (1884 год), «Смерть Ивана Ильича» (1884–1886 годы), «Власть тьмы» (1886 год), «О жизни» (1886–1887 годы), «Плоды просвещения» (1889 год), «Крейцерова соната» (1889 год), «Воскресение» (1889–1899 гг.) и другие.

Работал он истово, не жалея ни себя, ни других – тех, кому предстояло неоднократно переписывать его сочинения. «Я не понимаю, как можно писать и не переделывать все множество раз», – говорил он.

Писал Толстой обычно на дешевой бумаге размером в одну четвертую листа, крупным «веревочным» почерком. За день набиралось до двадцати страниц. Если бумага кончалась, то он продолжал строчить на том, что имелось под рукой – на счетах, на письмах и т. д. Часто за работой разговаривал сам с собою.

Как и в Ясной Поляне, сидел он за низким стулом, ножки которого были укорочены – чтобы ему было лучше видно, т. к. Лев Николаевич, будучи близоруким, очков не носил. Судя по всему, писать сидя на таком стуле было не очень удобно, т. к. роста Толстой был высокого. Иногда после долгих часов сидения за столом он вставал и подходил к пюпитру, ставя его к окну, продолжал писать на нем. Любил писать при одной свече.

А потом… «Только перепишешь все – опять перемарает, и опять снова», – стонала Софья Андреевна. Но если в прошлые десятилетия переписка по нескольку раз «Войны и мира» составляла для нее трудность чисто физическую (объем-то какой!), то теперь появились трудности иного рода. Она была не согласна с тем, что переписывает: «Я не могу полюбить эти не художественные, а тенденциозные и религиозные статьи: они меня оскорбляют и разрушают во мне что-то, производя бесплодную тревогу».

Богато ли жили Толстые в Хамовниках? Жили в достатке, и во многом благодаря опять же Софье Андреевне. А чтобы жить в достатке, кормить большую семью и содержать многочисленную челядь, нужны были деньги. Мы не зря при описании усадьбы упомянули о «Конторе изданий». Издательское дело Софьи Андреевны и литературный гонорар за печатаемые произведения Л.Н. Толстого на стороне обеспечивали неплохой доход – от 15-ти до 18-ти тысяч рублей в год. Но этого тоже не хватало. Москва – не Ясная Поляна.

В 1886 году самыми крупными статьями расхода из общей суммы 22 539 р. были: издание полного собрания сочинений Л.Н. Толстого – 5138 р. 12 коп.; на питание семьи и дворни зимой в Москве и летом в Ясной Поляне – 3120 руб. 51 коп.; на жалование учителям и слугам – 2057 р. 38 коп.; на одежду семье и части слуг – 1702 р. 01 к.; на карманные – личные расходы детям – 804 р. 57 коп.; на разъезды семьи и слуг – 725 р. 52 коп.; на медицину и санитарию – 767 р. 90 к.; на покупку и ремонт хозяйственного инвентаря и мебели – 754 р. 88 коп.

В Москве деньги «тают не по дням, а по часам», жаловалась Софья Андреевна в письме от 23 октября 1884 года. «Расходы в Москве при самой усиленной экономии так велики, что просто беда, в ужас приводят всякий день». В ответ на этот крик души супруги, Толстой утешает: «А если нужны будут деньги, то поверь, что найдутся (к несчастью). Можно продать мои сочинения (они верно выйдут нынешний год); можно продать Азбуки, можно лес начать продавать. К несчастью, деньги есть и будут, и есть охотники проживать чужие труды».

До сего момента Толстой продавал издателям авторское право на издание своих произведений. Даже издание и распространение «Азбуки», о которой он пишет жене, он поручил мужу своей племянницы Н.М. Нагорнову. Отныне Софья Андреевна, имевшая доверенность Льва Николаевича на ведение всех его имущественных дел, сама будет заниматься изданием сочинений Толстого. Правда, в 1891 году Лев Николаевич преподнес еще один сюрприз, отказавшись от авторских прав (и отчислений от их использования) на все, что написал после 1881 года, т. е. на произведения, сочиненные в Хамовниках.

«Большое, сложное хозяйство целого имения почти все на ее руках, – хвалил Софью Андреевну Репин. – Высокая, стройная, красивая, полная женщина с черными энергичными глазами, она вечно в хлопотах, всегда за делом… Вся издательская работа трудов мужа, корректуры, типографии, денежные расчеты – все в ее исключительном ведении. Детей она обшивает сама… всегда бодрая, веселая, графиня нисколько не тяготится трудом».

Софья Андреевна занималась домом не формально, не по доверенности, а искренне, желая доставить радость всем членам семьи, прежде всего, мужу. Ведь во многом моральный климат в доме зависел от того, в каком расположении духа находился Лев Николаевич: «Жизнь наша в Москве была бы очень хороша, если б Левочка не был так не счастлив в Москве», – признавалась она в 1882 году.

Полюбил ли Толстой свой дом в Хамовниках? Вопрос сложный. Например, как следует из написанного им здесь трактата «Так что же нам делать?», усадьба представлялась ему чуть ли единственным лучом в темном царстве Хамовников:

«Я живу среди фабрик. Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов другой свисток – это полчаса передышки; в 12 третий – это час на обед, и в 8 четвертый – это шабаш. По странной случайности, кроме ближайшего ко мне пивного завода, все три фабрики, находящиеся около меня, производят только предметы, нужные для балов. На одной ближайшей фабрике делают только чулки, на другой – шелковые материи, на третьей – духи и помаду, первый свисток – в 5 часов утра – значит то, что люди, часто вповалку – мужчины и женщины, спавшие в сыром подвале, поднимаются в темноте и спешат идти в гудящий машинами корпус и размещаются за работой, которой конца и пользы для себя они не видят, и работают так, часто в жару, в духоте, в грязи с самыми короткими перерывами, час, два, три, двенадцать и больше часов подряд. Засыпают, и опять поднимаются, и опять и опять продолжают ту же бессмысленную для них работу, к которой они принуждены только нуждой. Так я ходил, смотрел на этих фабричных, пока они возились по улицам, часов до 11. Потом движение их стало затихать. И вот показались со всех сторон кареты, в карете дамы, закутанные в ротонды и оберегающие цветы и прически. Все, начиная от сбруи на лошадях, кареты, гуттаперчевых колес, сукна на кафтане кучера до чулок, башмаков, цветов, бархата, перчаток, духов, – все это сделано теми людьми, которые частью пьяные завалились на своих нарах в спальнях, частью в ночлежных домах. Вот мимо их во всем ихнем и на всем ихнем едут посетители бала, и им и в голову не приходит, что есть какая-нибудь связь между тем балом, на который они собираются, и этими пьяными, на которых строго кричат их кучера».

Но ведь Лев Николаевич сам выбрал этот дом «среди фабрик», в захолустном предместье. И Москва не вся состояла из сырых подвалов и ночлежек с живущими в них мужчинами и женщинами, спящими вповалку. Уже в то время появляются фабриканты другого рода, подобные Варваре Морозовой, Прохоровым и многим другим, относящимся к рабочим по-человечески. Они открывают для них амбулатории, детские сады для детей, улучшают условия жизни. Складывается ощущение, что Толстой сам хотел видеть Москву именно такой: угнетающей, ужасной и безысходной.

Учитывая, с каким усилием Лев Николаевич заставил себя поселиться в Москве, какую публичную жертву он принес самим фактом покупки дома, пускай и с садом (уже этим показывая, что городской дом для него особого значения не имеет), трудно было бы ждать от него какого-либо расположения к Хамовникам. Он жил здесь через силу. С каждым годом Толстой все чаще подчеркивает в письмах и разговорах с родными и близкими (и не очень близкими), что уже каждый приезд его в Москву – большое благодеяние с его стороны. Приезжать в Москву ему не хочется (а что делать – ведь семья-то едет!).

Гораздо охотнее ранней весной он «бежит в широкошумные дубравы» Ясной Поляны, и уже с меньшим желанием возвращается в конце осени в Хамовники, чтобы провести здесь зиму. Нередко среди зимы он уезжает под Дмитров, в Никольское-Обольяниново, где живет его друг граф Олсуфьев, как случилось, например, в 1885 и 1887 годах. Он едет туда «отдыхать от московской суеты», повод отдохнуть есть – Толстой все чаще замечает за собою, что «к весне способность умственной работы перемежается, и становится тяжелее».

Например, когда в октябре 1885 года семья выехала в Москву, Толстой остался в Ясной Поляне работать над трактатом «Так что же нам делать?». Иного занятия для него не существовало, чего он и не скрывает от жены: «Все те дела или, по крайней мере, большинство их, которые тебя тревожат, как-то: учение детей, их успехи, денежные дела, книжные даже, все эти дела мне представляются ненужными и излишними… Искорени свою досаду на меня за то, что я остался здесь и не приезжаю еще в Москву. Присутствие мое в Москве, в семье почти что бесполезно; условность тамошней жизни парализует меня, а жизнь тамошняя очень мне противна опять по тем же общим причинам моего взгляда на жизнь, которого я изменить не могу, и менее там я могу работать». Вот почему совершенно уместными кажутся слова его дочери Татьяны, написавшей в октябре 1882 года, что ее удивила забота, проявленная отцом о всей семье, и что это «тем более мило, что это на него не похоже» (эта последняя фраза в советское время вымарывалась). Когда в ноябре 1885 года Толстой был все же вынужден отправиться в Москву, уезжать ему было «тяжело», признавался он Черткову.

Взгляды на воспитание детей у отца и матери были разными. Толстой считал, что Софья Андреевна все делает неверно, не приучает детей к труду, прививая им вредное мировоззрение, привычное лишь в светском московском обществе. «Не могу одобрять и называть хорошим то праздное прожигание жизни, которое вижу в старших. И вижу, что помочь не могу. Они, видя мое неодобрение, от меня удаляются; я, видя их удаление, молчу, хотя и стараюсь при всяком случае говорить… Илья занят своей красотой и привлекательностью для барышень. Сережа, бог его знает чем, но только и тот и другой в полной силе ничего не делают и приучаются к этому. Таня … – по своей слабости … ничего не делает», – упрекал он супругу 25 ноября 1885 года.

Супруга же в одном из писем, написанных ему в декабре 1884 года, очень точно сформулировала суть главного противоречия между ним и ею. «Да, мы на разных дорогах с детства: ты любишь деревню, народ, любишь крестьянских детей, любишь всю эту первобытную жизнь, из которой, женясь на мне, ты вышел. Я – городская. Я не понимаю и не пойму никогда деревенского народа». И далее совсем безжалостно: «Но жаль, что своих детей ты мало полюбил, если б они были крестьянкины дети, тогда было бы другое». Жить бы Льву Николаевичу в своей любимой Ясной Поляне, периодически показываясь перед широкой общественностью. Возможно, что он порадовал бы мир еще ни одним шедевром. Но жизнь сложилась по-другому…

Хамовники сыграли свою особую и значительную роль в семейной жизни Толстых. В 1884 году сюда привезли родившуюся в июне того же года дочь Александру. В январе 1886 года здесь скончался четырехлетний сын Алексей. В феврале 1888 года сыграли свадьбу сына Ильи. А через месяц родился последний ребенок Толстых – Ванечка. В декабре того же года родилась первая внучка Анна. В 1895 году летом сыграли свадьбу Сергея, в мае 1896 года женился Лев Львович, в июне 1897 года вышла замуж Мария, наконец, на 1899 год пришлась свадьба Андрея и бракосочетание Татьяны Львовны.

Само присутствие Толстых в Москве усиливало вроде бы вполне привычные разногласия по поводу того, чему и как учить детей, нередко доводя тот или иной спор до максимальной точки накала. Живи они в Ясной Поляне, того многого, что красило жизнь супругов в черный цвет, удалось бы избежать.

Живя в Москве, Толстой, в молодости вкусивший немало светских удовольствий на балах, в салонах и в бильярдных, теперь никак не мог понять, что это за магнит такой, который так тянет его молоденькую дочь Татьяну в столь чуждое ему, пожилому человеку, светское общество. Чем больше он отговаривал ее, тем сильнее ей хотелось оставить дом в Хамовниках, вырваться хотя бы на несколько часов. Роскошь, претившая отцу, нравилась дочери.

Ей шел девятнадцатый год, и по обычаю того времени, соблюдавшемуся в дворянском обществе, ее нужно было «вывозить» в свет, чем энергично и с большой охотой занималась ее мать. 1883-й год «начался и прошел в самой светской жизни, – выездах и удовольствиях всяких для моей Тани, которая так несомненно этого желала, так всем существом требовала этого и безумно веселилась, что устоять было невозможно», – писала С.А. Толстая в автобиографии.

В спорах с женой и дочерью проявлялось и презрительное отношение Толстого к московской жизни. Отношение это переходило границы московской усадьбы, выплескиваясь на страницы произведений писателя. Однажды, переписывая трактат «Так что же нам делать?», Софья Андреевна прочла следующие слова мужа: «В ту ночь, в которую я пишу это, мои домашние ехали на бал». Далее, назвав балы «одним из самых безнравственных явлений нашей жизни», «хуже увеселений непотребных домов», Толстой признается, что когда его семейные собираются на бал, он уходит из дома, «чтобы не видеть их в их развратных одеждах».

Семейные ссоры происходили на глазах у детей: «Ни тот, ни другая ни в чем не уступали. Оба защищали нечто более дорогое для каждого, нежели жизнь: она – благосостояние своих детей, их счастье, – как она его понимала; он – свою душу», – свидетельствовала Татьяна Львовна. Предстающая перед нами своеобразная перекличка (из дневниковых записей и писем) мужа и жены похожа на разговор глухого с немым:

1 октября 1882 года: «Вся эта всеобщая нищета и погоня, и забота только о деньгах, а деньги только для глупостей, – все это тяжело видеть».

22 декабря 1882 года: «Опять в Москве. Опять пережил муки душевные ужасные». «Я довольно спокоен, но грустно часто от торжествующего, самоуверенного безумия окружающей жизни. Не понимаешь часто, зачем мне дано так ясно видеть их безумие, и они совершенно лишены возможности понять свое безумие и свои ошибки; и мы так стоим друг против друга, не понимая друг друга и удивляясь, и осуждая друг друга. Только их легион, а я один. Им как будто весело, а мне как будто грустно».

3 января 1883 года: «Вчера был самый настоящий бал, с оркестром, ужином, генерал-губернатором и лучшим московским обществом у Щербатовых… Я разорилась, сшила черное бархатное платье… очень вышло великолепно. Таня очень веселилась, танцовала котильон с дирижером в первой паре, и лицо у нее было такое веселое, торжествующее… До 6 часов утра мы все были на балу. Я очень устала, но нашлись приятные дамы; перезнакомилась с такой пропастью людей, что всех и не припомнишь. Теперь мы совсем, кажется, в свет пустились: денег выходит ужас! Веселого, по правде сказать, я еще немного вижу. Кавалеры в свете довольно плохие. Назначили мы в четверг прием. Вот садимся, как дуры, в гостиной… Потом чай, ром, сухарики, тартинки – все это едят и пьют с большим аппетитом. И мы едем тоже, и так же нас принимают по приемным дням».

Дом на Плющихе, где прошли детские годы Льва Толстого

Современное фото – Плющиха, д. 11

Переулок Сивцев Вражек, д. 34, где Лев Толстой жил в 1850–1851 гг.

Пятницкая улица, д. 12

Здание Английского клуба на Тверской улице, где в 1850–1860-е гг. бывал Лев Толстой

Английский клуб сегодня

Ул. Воздвиженка, д. 9, некогда принадлежавший деду Льва Толстого – князю Н.С. Волконскому. Здесь же в 1858 г. бывал и сам писатель

А вот как выглядит это здание в наши дни

Гостиница Шевалье в Камергерском переулке, где неоднократно останавливался Лев Толстой

Нижний Кисловский переулок, д.6, стр. 2 где Толстые жили в 1868 г.

Земледельческий переулок, д. 7–9, где произошла первая встреча Льва Толстого и Ильи Репина

Фасад дома мало изменился…

Дом Толстых в Хамовниках, вид со стороны сада

Любимая беседка Льва Толстого

Дом Толстых в Хамовниках, 1890-е гг.

Церковь Николая Чудотворца в Хамовниках, прихожанином которой был Лев Толстой (улица Льва Толстого, д. 2)

В доме генерал-губернатора на Тверской молодой Лев бывал не раз

С Николаевского вокзала Толстой ездил на охоту…

В Охотном ряду Толстые покупали провизию

В библиотеке Румянцевского музея Толстой чувствовал себя как дома

В Манеже писатель учился велосипедной езде

Приходил Лев Николаевич и к Михаилу Погодину на Девичье поле

Смоленский бульвар, д. 11, где Лев Толстой присутствовал в 1886 г. на спиритическом сеансе (и вскоре появились «Плоды просвещения»)

Впечатления от посещения Бутырской тюрьмы пригодились писателю во время работы над романом «Воскресение»

В Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой училась дочь писателя Татьяна Толстая

В гимназии Поливанова на Пречистенке учились сыновья Льва Николаевича

Впервые в Большой театр Лев Толстой попал еще ребенком

В Малом театре Толстого видели на репетициях и спектаклях

В Благородное собрание Лев Толстой приходил в молодые годы

Еще при жизни Толстого собрание было перестроено и известно нам сегодня как Дом Союзов

По Москве писатель передвигался не только пешком, но и на конке

В Гагаринский переулок (д. 25) Толстой приходил к декабристу Петру Свистунову

10 февраля 1883 года: «Это время я совсем с ног сбилась: Таня 20-го играет в двух пьесах, а 12-го у меня детский вечер, будет всего человек 70. Одних детей соберется 45 человек, все это будет танцевать, я взяла тапера… Вчера у гр. Капнист после репетиции затеяли плясать пар восемь и так бешено веселились, что просто чудо. Завтра тоже затевают у княжен Оболенских. Я всеми силами удерживаюсь от лишних выездов, но Таня так и стремится плясать».

2 марта 1883 года: «Последний бал наш был в Собрании в субботу вечером; все московское высшее так называемое общество поехало на этот бал. Таня так была уставши, что в мазурке два раза упала».

Иногда, правда, под влиянием проповедей мужа на Софью Андреевну находило озарение: «В голове моей теперь, в тиши первой недели поста, проходит вся моя только что прошедшая зимняя жизнь. Я немного ездила в свет, забавляясь успехами Тани, успехами моей моложавости, весельем, всем, что дает свет. Но никто не поверит, как иногда и даже чаще, чем веселье, на меня находили минуты отчаяния и я говорила себе: “Не то, не то я делаю”. Но я не могла и не умела остановиться», – писала Софья Андреевна 5 марта 1883 года.

Но вскоре опять: «Делала я визиты всем, вчера 10 визитов сделала! В четверг у меня перебывали все, и в пятницу у нас был вечер молодежи: 13 барышень и 11 молодых людей и один стол в винт и целая гостиная маменек», – из письма сестре от 24 апреля 1883 года перед отъездом из Москвы в Ясную Поляну.

Доставалось от Льва Николаевича и старшему сыну Сергею, обратившемуся к отцу с вопросом после окончания в 1886 году естественного факультета Московского университета, чем ему теперь следует заняться. «Дела нечего искать, полезных дел на свете сколько угодно. Мести улицу – также полезное дело», – отрезал Толстой, чем сильно задел молодого человека.

Если уж кого и любил Толстой действительно и незабвенно, то своего последнего сына Ванечку, в котором души не чаял. И не только потому, что последыша всегда жальче, чем других.

Ванечка родился в Хамовниках 31 марта 1888 года, когда его отцу было шестьдесят лет. Ребенок рос на редкость сообразительным и любознательным, под стать самому Льву Николаевичу. В шесть лет понимал по-французски, по-немецки, но лучше всего говорил на английском. Как когда-то его отец в детстве, он тоже стал придумывать разные интересные истории, по-детски наивные: «Я хочу, как папа сочинять», – говорил он матери. Рассказ маленького Ивана Толстого даже напечатали в детском журнале.

С отцом у них установилось удивительное взаимопонимание. У них была одна занимательная игра: Ванечка забирался в большую плетеную корзину с крышкой, а Лев Николаевич носил корзину по дому. Ванечка должен был угадать, в какой комнате они находятся. И угадывал, к всеобщей радости.

«Как-то раз, расчесывая свои вьющиеся волосы перед зеркалом, Ваничка обернул ко мне свое личико и с улыбкой сказал: “Мама, я сам чувствую, как я похож на папу”», – вспоминала Софья Андреевна. А папа, тем временем, надеялся, что Ванечка продолжит его литературное поприще в дальнейшем.

Смерть всегда забирала у Льва Толстого самых лучших и близких ему людей. Так было в детстве, когда он потерял мать и отца, бабушку; и в середине жизни, когда на руках у него умер любимый брат Николенька. Так случилось и теперь. Мальчик заболел злокачественной скарлатиной. Бог прибрал Ванечку 23 февраля 1895 года. Смерть его подкосила Льва Николаевича: «Он очень привязался к нему и любил его исключительно. Мне кажется, что он постарел и сгорбился за это время», – писала дочь Мария Львовна.

Отец так объяснял смерть сына: «Природа требует давать лучших, и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна. Это запрос. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ванечка». Больше детей у Толстых не было.

В Хамовниках именно среди взрослых детей Толстой пытается проповедовать здоровый образ жизни, часто не находя понимания. В 1884 году он становится вегетарианцем, благодаря чему обед в столовую подается по двум меню. Вторит отцу лишь средняя дочь Мария. Она максимально упрощает условия своей жизни. Спит на досках, покрытых тонким войлоком, вегетарианствует, переписывает рукописи Льва Николаевича. «Маша дорогого стоит, серьезна, умна, добра. Имея такого друга, я смею еще жаловаться», – пишет он в дневнике. Мария умерла в 1906 году.

В декабре 1887 года Лев Николаевич основывает первое в Москве общество трезвости под названием «Согласие против пьянства», а в феврале 1888 года бросает курить.

По Москве Толстой часто ходит пешком (это тоже полезно для здоровья), несмотря на дальние расстояния. Дойти до Покровского-Стрешнева, где летом жили родственники его жены, Берсы, для него не крюк. Трижды он уходит из Москвы пешком в Ясную Поляну. В апреле 1886 года вместе с сыном художника Н.Н. Ге и М.А. Стаховичем, в апреле 1888 года опять с Н.Н. Ге, и в мае 1889 года с Е.И. Поповым.

Прогуливается по ночной Москве. Любит он выйти к Девичьему полю, излюбленному месту проведения народных гуляний. Не всегда ему там нравилось. Так, вернувшись после очередной своей вылазки на Девичье поле в пасхальную неделю 1884 года, Толстой, понаблюдав за праздным московским населением, запишет: «Жалкий фабричный народ – заморыши».

Видят его и верхом на лошади. Кружит он по московским улицам и на велосипеде.

Зимою Толстой любил кататься на коньках на катке напротив главного дома (летом на лужайке играли в крокет) или на покрытых льдом садовых дорожках.

Нередко Толстого можно было встретить идущим пешком по Арбату. «Старческое лицо его так застыло, посинело, что имело совсем несчастный вид. Что-то вязанное из голубой песцовой шерсти, что было на его голове, было похоже на старушечий шлык. Большая рука, которую он вынул из песцовой перчатки, была совершенно ледяная. Поговорив, он крепко и ласково пожал мою, опять глядя мне в глаза горестно, с поднятыми бровями: “Ну, Христос с вами, Христос с вами, до свидания”», – таким однажды встретил Толстого Бунин. Иван Алексеевич так и не смог точно припомнить год, но, скорее всего, это было в конце 1890-х годов.

Случилась встреча «в страшно морозный вечер, среди огней за сверкающими, обледенелыми окнами магазинов». Пожилой Толстой шел настолько стремительно, что «неожиданно столкнулся» с молодым Иваном Алексеевичем. Лев Николаевич не шел, а буквально бежал по Арбату «своей пружинной походкой прямо навстречу мне. Я остановился и сдернул шапку». Он сразу узнал Бунина:

«– Ах, это вы! Здравствуйте, здравствуйте, надевайте, пожалуйста, шапку… Ну, как, что, где вы и что с вами?»

Часто появляясь в городе, не ушел Лев Николаевич и от внимания вездесущего Владимира Гиляровского, как-то в начале 1880-х годов он наткнулся на Толстого в переулках Арбата. Тот был в поношенном пальто, высоких сапогах, в круглой драповой шапке. Гиляровский застал писателя за важным занятием: он помогал крестьянину подымать телегу, груженную картофелем, и подбирал с мостовой рассыпавшийся картофель. Извозчик, везший Гиляровского, сказал: «Свой дом в Хамовницком переулке, имение богатое… Настоящий граф – Толстой по фамилии…» и добавил, что Толстой помогал извозчикам складывать дрова на извозчичьем дворе.

Помимо непременного физического и умственного труда, много времени у Льва Николаевича занимало общение с людьми. И кто только не приходил в Хамовники к Толстым. Проще, наверное, назвать тех, кто не был («в Москве тяжело от множества гостей», – писал Лев Николаевич в дневнике в ноябре 1894 года). Одно лишь перечисление фамилий может занять целую брошюру – секретари Льва Николаевича скрупулезно записывали и переписывали всех, кто переступал порог дома. Среди них были и званые гости, и не званые. Богатые, и нищие. Люди самых разных профессий. Знакомые Толстому и совершенно чужие, «темные» (к нему) и «светлые» (к Софье Андреевне).

Приходят коллеги-литераторы: А.А. Фет, живущий неподалеку, на Плющихе (д. 36, не сохранился), В.Г. Короленко, М. Горький, В.М. Гаршин, Н.С. Лесков, А. Белый, И.А. Бунин, Д.В. Григорович, А.Н. Майков, А.Н. Островский, Г.И. Успенский, А.П. Чехов. Посещают Толстого музыканты и композиторы А.Б. Гольденвейзер, Н.А. Римский-Корсаков, братья Рубинштейны, А.Н. Скрябин, С.И. Танеев, художники Н.Н. Ге, В.И. Суриков, К.А. Коровин, И.Н. Крамской, Л.О. Пастернак, И.Е. Репин, В.М. Васнецов, Н.А. Касаткин, режиссеры В.И. Немирович-Данченко и К.С. Станиславский, а также Ф.И. Шаляпин, М.М. Антокольский, В.О. Ключевский, А.Ф. Кони, И.И. Мечников, К.А. Тимирязев, П.М. Третьяков и многие другие.

Впечатления от бесед с посетителями хозяин дома непременно заносил в свой дневник. Вот, например, записи 1884 года, из которых мы узнаем, кто приходил, и о чем говорили.

«Прекрасно поговорили» с Фетом. «Я высказал ему, – писал Толстой, – все, что говорю про него, и дружно провели вечер» (правда, всего через пять лет, он написал совсем другое: «Жалкий Фет… Это ужасно! Дитя, но глупое и злое»).

«Вот дитя бедное и старое, безнадежное. Ему надо верить, что подбирать рифмы – серьезное дело. Как много таких», – а это уже про другого поэта, Я.П. Полонского. И еще про него же: «Полонский интересный тип младенца глупого, глупого, но с бородой и уверенного и не невинного» (Угораздило же Фета быть возведенным в звание камергера с ключом, а Полонского – получить орден Анны 1-й степени на ленте; после этого Толстой и вовсе махнул на них рукой: «Фет … безнадежно заблудший. У государя ручку целует. Полонский с лентой. Гадко. Пророки с ключом и лентой целуют без надобности ручку», – 16 апреля 1889 года, дневник).

Писатель-народник Н.Н. Златовратский пришел изложить Толстому «программу народничества». Программа не нашла отклика в душе Льва Николаевича: «Надменность, путаница и плачевность мысли поразительна».

Неприятное впечатление оставил приход философа В.С. Соловьева: «Мне он не нужен и тяжел, и жалок».

Дважды почтил своим присутствием П.М. Третьяков. О первом разговоре с Третьяковым 7 апреля Толстой записал, что говорил с ним «порядочно». Во время второго разговора 10 апреля Третьяков спрашивал его «о значении искусства, о милостыне, о свободе женщин». Толстой подытожил: «Ему трудно понимать. Все у него узко, но честно». В Третьяковской галерее Толстой бывал неоднократно.

С Репиным Толстой «очень хорошо говорил». Приходил Васнецов, признавшийся, что понимает его «больше, чем прежде». Толстой прибавляет: «Дай бог, чтобы хоть кто-нибудь, сколько-нибудь».

Приходили и московские профессора: Н.И. Стороженко (литература), Л.М. Лопатин (психология), И.И. Янжул, А.И. Чупров, И.И. Иванюков (политическая экономия), С.А. Усов (зоология), Н.В. Бугаев, В. Ковалев (математика). Вели ученые споры с хозяином дома.

Профессор зоологии Московского университета Сергей Алексеевич Усов часто заходил к Толстому: «Здоровый, простой и сильный человек. Пятна на нем есть, а не в нем». Вместе с Усовым Толстой ходил в Благовещенский собор смотреть роспись на стенах, которую нашел «прекрасной». Особенно понравились ему изображения древних философов с их изречениями.

А вот и о другом профессоре: «Прелестная мысль Бугаева, что нравственный закон есть такой же, как физический, только он “im Werden” [в становлении]. Он больше, чем im Werden, он сознан. Скоро нельзя будет сажать в остроги, воевать, обжираться, отнимая у голодных, как нельзя теперь есть людей, торговать людьми. И какое счастье быть работником ясно определенного божьего дела!».

Среди художников в Москве духовно и крепче всего Толстой сблизился с Николаем Ге: «Вижу, что вы меня так же любите, как и я вас», – писал ему Лев Николаевич. «Ге проводил большую часть своей жизни в деревне. Но к концу зимы он обыкновенно ездил в Петербург на открытие “Передвижной выставки”. Никогда он не проезжал мимо нас, не заехавши к нам, где бы мы ни были – в Москве или в Ясной Поляне. Иногда он заживался у нас подолгу, и мало-помалу мы так сжились, что все наши интересы – печали и радости – сделались общими», – вспоминала Татьяна Львовна.

Когда Ге гостил в Хамовниках, то Толстой мог сказать и так: «Если меня нет в комнате, то Николай Николаевич может вам ответить: он скажет то же, что я». В период своего двухмесячного проживания у Толстых Николай Ге писал портреты Льва Николаевича, его жены и ее сестры Кузминской. Выше всего Толстой ценил картину Ге «Тайная вечеря», отзываясь о ней в том духе, что его собственное представление о последнем вечере Христа с учениками, сложившееся к этому времени, как раз совпало с тем, что передал в своей картине Ге.

3 января 1894 года к Толстому впервые пришел Бунин. Первое свидание двух писателей оказалось недолгим. Позднее Бунин написал о нем в своей работе «Освобождение Толстого». В небольшом эпизоде Ивану Алексеевичу удалось передать не только обуревавшие его страсти и впечатления, но и обстановку толстовского дома:

«Лунный морозный вечер. Добежал, стою и едва перевожу дыхание. Кругом глушь и тишина, пустой лунный переулок. Передо мной ворота, раскрытая калитка, снежный двор. В глубине, налево, деревянный дом, некоторые окна которого красновато освещены. Еще левее, за домом, – сад, и над ним тихо играющие разноцветными лучами сказочно прелестные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное. Какой особый сад, какой необыкновенный дом, как таинственны и полны значения эти освещенные окна: ведь за ними – Он! И такая тишина, что слышно, как колотится сердце – и от радости, и от страшной мысли: а не лучше ли поглядеть на этот дом и бежать назад? Отчаянно кидаюсь наконец во двор, на крыльцо дома и звоню. Тотчас же отворяют – и я вижу лакея в плохоньком фраке и светлую прихожую, теплую, уютную, с шубками и шубами на вешалке, среди которых резко выделяется старый полушубок. Прямо передо мной крутая лестница, крытая красным сукном. Правее, под нею, запертая дверь, за которой слышны гитары и веселые молодые голоса, удивительно беззаботные к тому, что они раздаются в таком совершенно необыкновенном доме.

– Как прикажете доложить?

– Бунин.

– Как-с?

– Бунин.

– Слушаю-с.

И лакей убегает наверх и, к моему удивлению, тотчас же, вприпрыжку, бочком, перехватывая рукой по перилам, сбегает назад:

– Пожалуйте обождать наверх, в залу…

А в зале я удивляюсь еще больше: едва вхожу, как в глубине ее, налево, тотчас же, не заставляя меня ждать, открывается маленькая дверка, и из-за нее быстро, с неуклюжей ловкостью выдергивает ноги, выныривает, – ибо за этой дверкой было две-три ступеньки в коридор, – кто-то большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой, мешковато сшитой блузе из серой бумазеи, в таких же штанах, больше похожих на шаровары, и в тупоносых башмаках. Быстрый, легкий, страшный, остроглазый, с насупленными бровями. И быстро идет прямо на меня, – меж тем как я все-таки успеваю заметить, что в его походке, вообще во всей посадке, есть какое-то сходство с моим отцом, – быстро (и немного приседая) подходит ко мне, протягивает, вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и какой-то вместе с тем горестной, даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что эти маленькие серо-голубые глаза вовсе не страшные и не острые, а только по-звериному зоркие. Легкие и жидкие остатки серых (на концах слегка завивающихся) волос по-крестьянски разделены на прямой пробор, очень большие уши сидят необычно высоко, бугры бровных дуг надвинуты на глаза, борода, сухая, легкая, неровная, сквозная, позволяет видеть слегка выступающую нижнюю челюсть…

– Бунин? Это с вашим батюшкой я встречался в Крыму? Вы что же, надолго в Москву? Зачем? Ко мне? Молодой писатель? Пишите, пишите, если очень хочется, только помните, что это никак не может быть целью жизни… Садитесь, пожалуйста, и расскажите о себе…

Он заговорил так же поспешно, как вошел, мгновенно сделав вид, будто не заметил моей потерянности, и торопясь вывести меня из нее, отвлечь от нее меня.

Что он еще говорил?

Все расспрашивал:

– Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не оставлять ее никогда… Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо, только не насилуйте себя, не делайте мундира из нее, во всякой жизни можно быть хорошим человеком…

Мы сидели возле маленького столика. Довольно высокая старинная фаянсовая лампа мягко горела под розовым абажуром. Лицо его было за лампой, в легкой тени, я видел только мягкую серую материю его блузы да его крупную руку, к которой мне хотелось припасть с восторженной, истинно сыновней нежностью, да слышал его старческий, слегка альтовый голос, с характерным звуком несколько выдающейся челюсти… Вдруг зашуршал шелк, я взглянул, вздрогнул, поднялся: из гостиной плавно шла крупная и нарядная, сияющая черным шелковым платьем, черными волосами и живыми, сплошь темными глазами дама:

– Леон, – сказала она, – ты забыл, что тебя ждут…

И он тоже поднялся и с извиняющейся, даже как бы виноватой улыбкой, глядя мне прямо в лицо своими маленькими глазами, в которых все была какая-то темная грусть, опять забрал мою руку в свою:

– Ну, до свидания, до свидания, дай вам бог, приходите ко мне, когда опять будете в Москве… Не ждите многого от жизни, лучшего времени, чем теперь у вас, не будет… Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими…

И я ушел, убежал и провел вполне сумасшедшую ночь, непрерывно видел его во сне с разительной яркостью, в какой-то дикой путанице…».

Возвратясь к себе в Полтаву, Бунин написал: «Ваши слова, хотя мне удалось слышать их так мало и при таком неудачном свидании, произвели на меня ясное, хорошее впечатление; кое-что ярче осветилось от них, стало жизненней».

Второй раз Бунин пришел в Хамовники в марте 1895 года вскоре после постигшего семью Толстых горя – смерти семилетнего сына Ивана:

«Меня провели через залу, где я когда-то впервые сидел с ним возле милой розовой лампы, потом в эту маленькую дверку, по ступенькам за ней и по узкому коридору, и я робко стукнул в дверь направо.

– Войдите, – ответил старческий альтовый голос.

И я вошел и увидал низкую, небольшую комнату, тонувшую в сумраке от железного щитка над старинным подсвечником в две свечи, кожаный диван возле стола, на котором стоял этот подсвечник, а потом и его самого, с книгой в руках. При моем входе он быстро поднялся и неловко, даже, как показалось мне, смущенно бросил ее в угол дивана. Но глаза у меня были меткие, и я увидел, что читал он, то есть перечитывал (и, вероятно, уже не в первый раз, как делаем это и мы, грешные) свое собственное произведение, только что напечатанное тогда, – “Хозяин и работник”. Я, от восхищения перед этой вещью, имел бестактность издать восторженное восклицание. А он покраснел, замахал руками:

– Ах, не говорите! Это ужас, это так ничтожно, что мне по улицам ходить стыдно!

Лицо у него было в этот вечер худое, темное, строгое: незадолго перед тем умер его семилетний Ваня. И после “Хозяина и работника” он тотчас заговорил о нем:

– Да, да, милый, прелестный мальчик был. Но что это значит – умер? Смерти нет, он не умер, раз мы любим его, живем им!»

Антон Павлович Чехов пришел в Хамовники 15 февраля 1896 года вместе с издателем А.С. Сувориным. Почти через год Чехов и Толстой встретились уже в другом месте, в больнице. Толстой пришел 28 марта 1897 года в клинику профессора Остроумова на Девичьем поле (ныне Большая Пироговская улица, д. 2), где находился на лечении больной Антон Павлович.

Сюда же в 1883 году к Толстому пришел Владимир Григорьевич Чертков, молодой (29 лет), совершенно незнакомый ему человек, вскоре ставший самым близким. Влияние его на Толстого было безмерным и постоянно оспаривалось Софьей Андреевной. Именно его Лев Николаевич назначил своим литературным душеприказчиком.

Весной 1896 года на Пасху пожаловал к Толстому Стасов: «Зная, что он по утрам все пишет и ни для кого на свете не зрим, а после завтрака спит до трех часов, я как раз и подкатил к его дому, в хамовническом захолустье, – как раз к трем часам. Что за переулок, что за дом, что за заборы несчастные, что за мостовые ужасные и что за тротуары – ужас! Точно у нас на Петербургской стороне, на какой-нибудь Зверинской улице!!! А еще и время было самое сквернейшее, какое только можно себе вообразить: зима – не зима, но! весна – не весна. Везде лед и снег, кое-где уже течет и ручейки побежали, только ухабы и слякоть у них в переулке – ужасающие. Казалось, каждую секунду богу душу отдашь. Наконец миновали мы (я с извозчиком) и одну фабрику, и другую фабрику – никак водочные, вот-то компания и соседство прелестные! – миновали все это и въехали в дрянные деревянные воротишки на открытый двор. Сейчас подъезд налево. Несчастный деревянный домик в два этажа вроде домиков на Петербургской или в Семеновском полку лет сорок тому назад – вот как Москва отстала. Только со света я вошел в полутемную переднюю, кто-то закричал, около стены: “А, Владимир Васильевич, наконец-то вы приехали!” Сначала я даже не разглядел, кто говорит. Но тотчас я увидел, что это сам Толстой, в длинном теплом пальто, черным барашковым воротником и в шерстяной шапке верблюжьего цвета. Мы сразу стали обниматься, я в шубе, он в пальто. Он громко улыбался и смеялся. Никакой прислуги ни малейшей, не было в передней, да и ненужно, потому что дверь на улицу весь день открыта и всякий приходит и уходит, когда хочет и как хочет. Дом никогда не заперт, разве ночью. Я снял шубу и повесил на вешалку (по крайней мере такая есть), взял его за руку и говорю ему: “Пойдите сюда, дайте я на вас посмотрю”. Он, улыбаясь, подошел к маленькому окну. Я посмотрел ему в глаза и закричал: “Те-те!” Он улыбался. А я это посмотрел и сказал потому, что не дальше как в прошлом году Катерина Ивановна Ге, повидавши его в Ясной Поляне летом, написала В своих “записках”, что большая перемена со Львом Толстым: он опустился, глаза потухли, он совсем вялый и слабый, и что, верно, именно поэтому он как-то подпал под власть семейства, как расслабленный, и у них что-то неладно между всеми ими, особливо в отношении к отцу. Мне вот до смерти и хотелось посмотреть: правда это или неправда? Нет, я увидел, что совсем неправда, и я в одно мгновенье ока успокоился и видел в нем все прежнего, сильного, коренастого, упрямого, упорного Льва, никому не подчиняющегося и не способного терпеть никакого хомута и узды над собою. Но он также посмотрел на меня и говорит: “Нет, а я все-таки не останусь дома, хоть вот вы и приехали. Пойду в свою прогулку. Мне нужно”. – “Что вы, что вы, – заговорил я, – неужто я приехал, чтоб мешать вам в чем-то”… “Да, да, – он сказал, – и я вас оставлю на попечение Тани. Она так вас любит, так вас ждала”… И он крикнул вдоль комнат из передней: “Таня, Та-а-а-ня, смотри-ка, какой гость приехал! Ступай скорей”. Она тотчас прибежала, вроде как вприпрыжку, обрадовалась, мы тоже обнялись, и она меня увела к себе в комнату, а отец sans autre forme de proces* (без дальних церемоний – франц.) ушел из дому. Матери тоже не было дома. Она, по московской привычке всех дам, в пасху уехала на дешевку, то есть на покупку всякой ненужной дряни, под видом, что втридешево. И мы пробыли вдвоем с Таней до шестого часа. Отец, уходя, сказал мне очень строго: “А я вас не отпускаю. Вы должны у нас быть всякий день, покуда вы в Москве, и начиная с пяти часов, раньше меня нет”. В продолжение двух часов мы с Таней выходили весь дом, пересмотрели все фотографические альбомы со множеством интересных портретов, смотрели и ее мандолину, и ее портреты масляными красками (довольно плохие, хотя она и ученица Перова и Школы ваяния и живописи), но всего дольше просидели в кабинете отца, в верхнем этаже, окнами в сад, куда, до самого завтрака, то есть первого часа, никто не входит никогда, даже с утра он сам метет и убирает комнату. Это маленькая комнатка, аршина четыре вышины, стены почти совсем голые, только у стены, где входная дверь, небольшой ореховый шкаф с лексиконами и справочными кое-какими книгами; потом у окна большой письменный стол, тот самый, потому что он нарисован на гадком портрете Ге с Толстого, столько мало на него похожем; на столе большая формальная чернильница без употребления, потому что сам барин-то пишет, прямо макая в баночку с чернилами; pressepapier с розовым Lcsch-Papie'oм, два бронзовых шандала style Empire – вот и больше ничего; да еще кресла два, да стульев тоже два, темно-зеленой кожи, такой же маленький диванчик – и больше ничего во всей комнате. От нечего делать я заставил Таню набросать тут мой портрет карандашом – вышел очень плох, но по крайней мере она тут написала, по моему заказу, что “рисовано с меня на отцовском столе, в отцовском кабинете”», – рассказывал Владимир Стасов своему брату Дмитрию в письме от 30 мая 1896 года.

Пока Татьяна Львовна рисовала, приехала Софья Андреевна, около пяти часов, пригласив гостя обедать: «Что ж нам Льва Николаевича ждать! Уж и поздно, да и все равно его обед другой, чем наш». Но в эту минуту пришел и хозяин дома: «Меня посадили между мужем и женой, и мне почти все время пришлось вертеть головой от одного к другому – оба за раз спрашивают о том и о сем, как тут быть? Но скоро Софья Андреевна занялась малыми детьми, и своими, и чужими, и мы принялись толковать со Львом про свое. Но еще больше мы с ним толковали после обеда и кофея, когда Софья Андреевна села у круглого стола и красного абажура в гостиной и должна была говорить с одной или двумя появившимися барышнями, а мы сели подальше, у стены, между маленьких столиков, и никто уже разговора нашего не слушал и в него не вмешивался, а детский шум и гам тоже унялся, потому что они все бегали, и бесились, и кричали, и визжали в нижнем этаже». Поговорили хорошо.

Обсудили коллег по перу – Пушкина и Лермонтова, у которых «есть столько хорошего и чудесного при полном почти отсутствии головы», Гоголя, Грибоедова, Тургенева. Затем перешли на художников, сойдясь на общем неприятии Васнецова и его «лжерелигиозной» и «лженовой» живописи. Общие, непримиримые взгляды Стасов и Толстой обнаружили и по поводу «дарования» от государства через Академию наук 50 000 рублей на ежегодную помощь литераторам. Презрев сию подачку, они посчитали ее «не великим благодеянием и чудным великодушием, как все, к своему стыду, у нас находят, а ловушкой и капканом для порабощения и кастрирования прессы».

Пришедши на следующий день в Хамовники, Стасов отметил вегетарианский стол Толстого: «Похлебка из геркулеса, которую он ест утром, вместо чая, и в час за завтраком, потом в шестом часу, за обедом, и наконец в десятом часу вечера, вместо чая; затем была спаржа и, наконец, картофельные котлеты – без масла коровьего и без яйца».

Подробности повседневной жизни семьи Толстых в Хамовниках Стасов зафиксировал подробно, поразило и то внимание, коим окружили его граф с супругой. Софья Андреевна очень хотела угостить гостя сперва шоколадом, затем конфетами. Отказываться было неудобно, и Стасов вместо конфет попросил дать ему графин с холодной водой и домашнюю пастилу из яблок, которой его угощали накануне. А Толстой озаботился состоянием Стасова: «Подошел ко мне, взял (тоже, как жена) за обе руки, заглядывая мне в глаза, и сказал: “Ну, что, все еще руки совсем холодные?” – “Как, все еще? Отчего, вы думаете?” – “Да мне сейчас жена сказала внизу, что у вас руки похолодели совсем, и я пришел посмотреть”».

Спустя четыре года после этой встречи, в январе 1900 года, решившийся прийти к Толстому журналист и критик Николай Александрович Энгельгардт увидел в Хамовниках такую же захолустную атмосферу – «узкий переулок с постройками провинциального типа, несколькими заводскими зданиями, где днем жужжание и гул, также и старый барский дом в глубине двора». Лев Николаевич принял журналиста в халате, показавшись гостю «волшебным» и непохожим ни на один из своих портретов, даже Репина. «Боже, да какой же он славный, какой милый, какой светлый!» – только и смог воскликнуть про себя Энгельгардт.

Лев Николаевич говорил, а журналист внимал мыслям писателя о народной жизни, о трудности уразумения ее смысла, о впечатлениях после просмотра пьесы «Дядя Ваня», в принципе хорошей, но имеющей «существенный недочет в нравственном смысле». А еще Толстой рассказал о неудавшейся попытке послушать лекцию для простого народа – жаль, что лекторша опоздала. Потом пили чай с медом.

Приезжали к Толстому не только из России, но и из Америки. Лучшая на тот момент переводчица русских писателей (Пушкина, Тургенева, Лескова, Горького) Изабелла Флоренс Хэпгуд пришла в Хамовники в ноябре 1888 года. Свел ее с Толстым Стасов. После возвращения из России Хэпгуд опубликовала воспоминания «Прогулка по Москве с графом Толстым» и «Толстой в жизни», переведенные на русский язык. Эти записки представляют собою ценный исторический источник, отрывок из которого мы публикуем в этой книге.

«Мы сидели за обеденным столом в доме графа Толстого в Москве. Я только что отведала маринованных грибов из Ясной Поляны, самых вкусных, какие я встречала в этой стране, где грибов едят много. Грибы … послужили поводом для беседы. Дети спали. Взрослые члены семьи, несколько родственников и мы были заняты оживленной беседой; точнее, это я беседовала с графом, а остальные вступали в разговор время от времени».

«Все, что я написал до сих пор, – признавался Толстой, – было создано под вредным влиянием табака. Поэтому я бросил курить. Все, что у меня издается с этого времени, – результат чистого умственного и духовного подъема».

В ответ на это гостья пошутила: «Лев Николаевич, очень, очень прошу Вас, начните курить немедленно».

На следующее утро Толстой пришел к переводчице в гостиницу: «Раздался характерный стук в нашу дверь, похожий на артиллерийский залп. В России слуги, почтальоны и другие люди подобного рода так редко предупреждают о своем приходе стуком, что в любой момент опасаешься увидеть дверь отворенной без предупреждения, если она не заперта. И даже не знаешь, что делать, услышав стук, когда посетитель тут же входит в комнату и называет себя. Это был граф Толстой».

Толстой направлялся в книжную лавку Ивана Сытина, где продавались книжки издательства «Посредник»: «Он предложил пойти в лавку, где продаются книжки для народного чтения, выпущенные миллионным тиражом по цене от полутора до пяти копеек. У него там было дело в связи с популярным изданием шедевров всех времен и литератур».

Удивление настигло Изабеллу Флоренс Хэпгуд на улице. Когда они с Львом Николаевичем вышли из гостиницы, окружающие, начиная с простого мужика и слуги, «с неодобрением сверлили взглядами из-за угла». Не зря, наверное, Толстой все спрашивал переводчицу, не будет ли она стыдиться его костюма, когда он зайдет за ней в гостиницу. Собственно, одет он был как всегда: «На нем был крестьянский тулуп из овчины темно-желтого цвета, по которому разметалась его седая борода. Серые крестьянские валенки до колен и вязаная шапочка довершали его костюм», под тулупом был «вязаный свитер, надетый поверх его обычного костюма из перетянутой ремнем блузы и синих брюк».

Иностранка не верила ни своим ушам, ни глазам: ни один из многочисленных извозчиков, стоявших перед гостиницей, не открыл рта, чтобы предложить свои услуги. Обычно ее встречал целый хор предложений. А сейчас люди просто выстроились в молчаливый, застывший от изумления ряд, не промолвив ни слова.

«Я не думаю, чтобы что-то могло сдержать язык русского извозчика. Может быть, они не узнали графа? Сомневаюсь. Мне говорили, что в Москве все знают его и как он одет, но на мои настойчивые расспросы извозчики всегда давали отрицательный ответ. В одном только случае извозчик прибавил: “А господин он хороший и близкий друг моего приятеля”». Видимо, московские извозчики, у которых Толстой пользовался особой популярностью, уже заведомо были уверены, что их услуги не понадобятся ни ему, ни его спутникам, кем бы они ни были.

Толстой рассказал удивленной переводчице, что всегда ходит пешком, потому что у него «постоянно нет денег». Еще он прибавил: «Постоянное пользование лошадьми – пережиток варварства. Поскольку мы становимся более цивилизованными, лет через десять лошадьми совсем перестанут пользоваться. Я уверен, что в цивилизованной Америке ездят не так много, как мы в России».

Американка пробовала возражать, заявив, что, напротив, на ее родине ездят на лошадях с каждым годом все больше и больше: «И как людям добираться до нужного места, как переносить тяжести и хватит ли человеку дня, если он будет повсюду ходить пешком?»

Толстой, не мешкая, парировал: «Только те, которым нечего делать, всегда в спешке ездят с места на место. У занятых людей хватает времени на все».

Что могла она ответить? Она не сказала то, что подумала: «Этот принцип великолепен, но для многих из нас было бы легче следовать ему, оказавшись на необитаемом острове, нежели вести в современном городе жизнь Робинзона Крузо, заполненную разнообразным физическим трудом».

Беседуя, Толстой и Изабелла Флоренс Хэпгуд дошли до Китай-города. «Когда тротуар был узким, граф сходил на мостовую. Так мы подошли к старой стене и постоянно действующему базару, который носит разные названия – Толкучка, Вшивый рынок и так далее – и который, говорят, является прибежищем воров и скупщиков краденого.

– Здесь только два истинно русских обращения, – сказал граф, когда мы проходили среди купеческих лавок, где женщины были одеты, как и мужчины, в тулупы, их выдавала едва видневшаяся из-под тулупа яркая юбка и платок вместо шапки на голове, в то время как некоторые торговцы были в пальто и картузах с козырьками из темно-синей ткани. – Если я сейчас обращусь к одному из них, он будет называть меня батюшкой, а вас матушкой.

Мы стали прицениваться к обуви, новой и старой, и слова графа действительно подтвердились».

Лев Николаевич стал расхваливать местную продукцию, приводя в пример тот факт, что и он сам здесь покупает одежду: «Эти рукавицы очень прочные и теплые, – и он показал свои грубые белые рукавицы и указал на груду таких же рукавиц и чулок. – Стоят они всего тридцать копеек. А на днях я купил здесь превосходную мужскую рубашку за пятьдесят копеек».

Пешая прогулка по зимней Москве оказалась напрасной – на книжной лавке висел замок, поскольку, по действующим тогда правилам, по воскресеньям торговать в помещениях можно было только с двенадцати до трех часов дня. Странно, что этого не знал Толстой. Но, как бы там ни было, больше гулять по Москве Толстому и его переводчице не пришлось, т. к. «два дня спустя у него начались боли в печени, расстройство желудка, вызванные длительными прогулками, вегетарианской пищей, которая противопоказана ему, и сильной простудой».

Перед скорым отъездом Изабелла Флоренс Хэпгуд пришла в Хамовники еще раз. Итог своим встречам с русским писателем она подвела следующий:

«Я знаю, что в последнее время графа стали называть “сумасшедшим” или “не совсем в своем уме” и тому подобное. Всякий, кто беседует с ним подолгу, приходит к заключению, что он никак не похож на такую персону. Толстой просто человек со своими увлечениями, своими идеями. Его идеи, предназначенные им для усвоения всеми, все же очень трудны для всеобщего восприятия, а особенно трудны для него самого. Это те неудобные теории самоотречения, которые очень немногие люди позволяют кому бы то ни было проповедовать им. Добавьте к этому, что философскому изложению его теории не хватает ясности, которая обычно, хотя и не всегда, является результатом строгой предварительной работы, – и у вас будет более чем достаточно оснований для слухов о его слабоумии. При личном знакомстве он оказывается необыкновенно искренним, глубоко убежденным и обаятельным человеком, хотя он не старается привлечь к себе внимание. Именно его искренность и вызывает споры».

Поздние произведения Толстого («Крейцерова соната» и др.), написанные в Хамовниках, Изабелла Флоренс Хэпгуд отказалась переводить. В 1890 году она объяснила свой отказ: «Почему я не перевожу сочинение известного, вызывающего восхищение русского писателя? Я уверена, эта книга не принесет никакой пользы людям, для которых она предназначена. Это именно тот случай, когда незнание есть благо и когда чистые умы подвергаются развращению, которого лишь немногие сумеют избежать. Мне кажется, такая болезненная психология едва ли может быть полезной, несмотря на то что мне очень неприятно критиковать графа Толстого».

Но переписка между ними не прервалась, и письма из Америки продолжали приходить в Хамовники.

Остались в летописи жизни Толстого в Хамовниках и безымянные посетители, их подробно перечисляет биограф Толстого Булгаков. В некоторых случаях это весьма экзотические фигуры: однорукий мальчик-нищий, пришедший за подаянием; труппа балаганных актеров с Девичьего поля, приглашенных на вечерний чай Львом Николаевичем; поэт-самоучка, пришедший к Толстому за 150 верст; городская учительница – за советом по личному делу; издатель, просящий Толстого о предисловии к книге; гимназист, беседующий с Толстым о половой жизни; революционер, споривший с Толстым о непротивлении; духовное лицо, склонявшее Толстого к православию; предводитель дворянства; студент, два земских врача из Сибири; московский ученый; купец; «дама южного типа»; группа студентов, приходивших к Толстому с вопросами «как жить»; проситель службы; поденщики-рабочие; американский богослов и американский профессор философии; два семинариста, выпрашивавшие у Толстого на свои расходы 150 рублей; девица, просившая у Толстого 50 рублей; крестьянин-свободомыслящий, упрекавший Толстого в допущении в доме православных священников; «прекрасный господин»; дама – молодая писательница; нотариус; учительница со своим «сочинением», гимназистка последнего класса, влюбленная в Толстого своей «первой любовью» и прочие, как говорится в народе, «все подряд».

Толстой не только принимает у себя представителей творческой интеллигенции, но и сам посещает их. Не раз бывал он в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, где училась дочь Таня. Так, 29 марта 1884 года он беседовал там с В.Е. Маковским, а 15 апреля – с И.М. Прянишниковым.

7 апреля 1884 года он смотрел экспозицию «Товарищества передвижных выставок», отметив в дневнике свои впечатления словами: Крамского «Неутешное горе» – «прекрасно», но Репина «Не ждали» – «не вышло».

Приходил на выставку передвижников Толстой и в 1893 году, о чем осталось художественное подтверждение – портрет, выполненный Л.О. Пастернаком «по памяти». На нем пометы: «Первая встреча»; «На передвижной выставке до открытия». Пастернака Толстому представил К.А. Савицкий. Толстой пригласил Леонида Осиповича к себе домой, тот пришел к писателю со своими иллюстрациями к «Войне и миру». Толстой восхитился, сказав, что он «мечтал о таких иллюстрациях» к своему роману.

«Желая хоть чуточку докарабкаться до духа и художественной красоты этого гениального произведения (не боюсь Вам так выражаться – оба полушария сказали это), из кожи лезу, стараюсь, ночи продумываю каждую черточку типа, сцены; переделываю, испытываю “муки творчества”, чтобы лучше закрепить на бумаге представляемое в воображении, и вот уж кажется, по силам своим достиг приблизительно чего-то…», – писал Леонид Пастернак Татьяне Львовне Толстой.

«У меня какое-то особое чувство всегда было к нему, какое-то благоговение что ли, я и сам не знаю, и это с первой минуты знакомства: сидел бы и смотрел только на него, следил бы его – ни разговаривать с ним не хочется, ни чтобы он говорил, а только смотреть или скорее, глядя на него, внутренне в себе выражать его “стиль”, его всего, – монументальным его выражать. Помните, я Вам передавал о моем желании или представлении написать его портрет не обычно, а “творчески”, не с натуры фотографический, а суммированно. Ну, словом, создать “стиль” Льва Николаевича: могучий, монументальный. Как явление природы он для меня всегда. Что-то в нем есть стихийное. Такое он на меня впечатление при первом знакомстве произвел… Таким я отчасти его нарисовал», – рассказывал позднее Пастернак одному из своих адресатов.

Пастернак – лишь один из художников, нарисовавший Толстого. Репин, Серов и другие живописцы создавали портреты Толстого и его родных с натуры, приходя в Хамовники, скульптор Марк Антокольский лепил здесь бюст писателя. Не только эпистолярные произведения создавались в этом доме.

Бывает Толстой в театрах, в том числе, в Малом, в «Эрмитаже» в Каретном ряду. В январе 1892 года один из первых премьерных спектаклей по своей пьесе «Плоды просвещения» Толстой-драматург пожелал увидеть незамеченным другими зрителями: «… мне сообщили по телефону, что гр. Л.Н. Толстой пришел в театр и хочет посмотреть “Плоды просвещения”, но при условии, чтобы его посадили на такое место, где бы он не был виден публике», – вспоминал управляющий конторой Московских императорских театров П.М. Пчельников.

«Вчера на “Дяде Ване” был Толстой. Переполох в театре был страшный. Очумели все. Шенберг прибегал ко мне два раза сообщать об этом. Немирович тоже был встревожен. Вишневский кланялся все время в ложу Толстому», – читал Чехов в письме своей сестры о посещении Толстым спектакля Московского общедоступного художественного театра, созданного в 1898 году К.С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко. Спектакль давали в «Эрмитаже» 24 января 1900 года.

А в декабре того же года Толстой пришел в дом Шереметева на Воздвиженке (ныне д. 6), где тогда был Охотничий клуб. Общество искусства и литературы, одним из основателей которого был Станиславский, устроило в клубе чеховский вечер. Ставились водевили «Свадьба» и «Медведь».

В период жизни Толстого в Долгохамовническом переулке его активная общественная деятельность раздражает одних и восхищает других, мало кого оставляя равнодушным. И потому в Хамовники идут не только люди, но и письма со всей России. Поток писем в основном с просьбой о помощи. Авторы просят поспособствовать деньгами, замолвить словечко, дать житейский совет. Начинающие литераторы шлют в Хамовники рукописи, почитатели таланта и собиратели автографов просят выслать им фотографии с дарственными надписями. Встречаются в переписке и анонимные обращения с угрозами убить Толстого «за оскорбление Господа Иисуса Христа» и за «вражду к царю и отечеству».

Толстого мало занимают угрозы. Куда более сильно он увлечен желанием помочь нуждающимся. Времени на это он не жалеет, может быть, в ущерб сочинительству. Такая возможность ему представилась в начале 1890-х годов, в это время он бывает в Москве редкими наездами. В сентябре 1891 года писатель выезжает из Ясной Поляны, но направляется не в Москву, а в деревню Бегичевку Данковского уезда Рязанской губернии, где устраивает бесплатные столовые и детские приюты для пострадавших от голода, охватившего тогда Центральную Россию. 8 декабря 1891 года он пишет А.А. Толстой: «Бедствие велико, но радостно видеть, что и сочувствие велико. Я это теперь увидал в Москве, не по московским жителям, но по тем жителям губерний, которые имеют связи с Москвою», – выражает он свое недовольство московским обществом.

В Хамовниках в это время остается Софья Андреевна с младшими детьми. Старшие сыновья Сергей и Илья также помогают голодающим в Тульской губернии, а Лев в Самарской губернии. «Москва, Долго-Хамовнический пер. 15. Графине Софье Андреевне Толстой», – такой адрес был опубликован 3 ноября 1891 года в газетах под воззванием С.А. Толстой о необходимости сбора пожертвований для голодающих. Даже Иоанн Кронштадтский, не слишком привечавший Толстого, прислал в Хамовники две сотни рублей. Со всей России Толстым слали деньги, одежду, платья, сухари… За первые две недели ноября 1891 года удалось собрать более 13 тысяч рублей.

В московскую усадьбу приходят простые люди, которым Софья Андреевна раздает мануфактуру для пошивки белья тифозным больным в голодающих районах. Пожертвованные деньги она пересылает мужу в Рязанскую губернию. Поздней осенью 1891 года Толстому удалось вырваться на несколько дней в Москву, а в декабре он вновь вместе с дочерьми Татьяной и Марией покидает Хамовники, чтобы помогать голодающим. Благодаря организованной Толстым всероссийской акции помощи голодающим летом 1892 года было открыто 246 бесплатных столовых, где спасались от голода 13 тысяч человек, а также 124 детских приюта, кормивших почти 3 тысячи детей.

Еще одно важное дело, инициатором которого явился Толстой, – создание в 1884 году издательства «Посредник». Как говорила Софья Андреевна, ее муж был «помешан на чтении для народа». Лев Николаевич был убежден, что «для народа, кормящего всех нас, для большой публики ничего не сделано. Этот народ, как галчата голодные с раскрытыми ртами, ждет духовной пищи, и, вместо хлеба, ему предлагают лубочные издатели камень…». Духовная пища, которой «Посредник» начал кормить большую публику, состояла из книг Чехова, Бунина, Гаршина, Салтыкова-Щедрина, Островского и, конечно, самого Льва Николаевича. В марте 1885 года среди прочих были изданы «Кавказский пленник» и «Чем люди живы». Стоили книги сущие копейки, т. к. авторы «Посредника» отказывались от гонорара. «Посредник» находился в Долгом переулке (дом не сохранился), куда часто ходил Толстой. Руководили издательством толстовские единомышленники В.Г. Чертков и И.И. Горбунов-Посадов.

Течение московской жизни Толстого в 1890-х годах все больше поворачивает в сторону умственного труда, а не физического. Льву Николаевичу, одолеваемому болезнями, идет уже седьмой десяток: «Поглощает теперь всю мою жизнь писание. Утро от 9 до 12, до часу иногда, пишу, потом завтракаю, отдыхаю, потом хожу или колю дрова, хотя сил уже становится меньше, потом обедаю…, потом письма или посетители. Но все это по энергии жизни, направленной на это, относится к утренней работе как 1:10. Вся жизнь сосредоточивается в утреннем писании». А также, добавим, во встречах с прежними и новыми знакомыми.

Так, веселым и запоминающимся вышел в Хамовниках первый день Нового 1894-го года. Во время вечернего чая, на котором присутствовал и Лев Николаевич, разговаривая с гостями, послышался звонок, и вскоре дети с радостью объявили, что приехали ряженые. На лице Толстого пробежала улыбка недовольства. Но двери отворились, и в залу вошло несколько почтенных, хорошо известных Москве лиц: художников, литераторов и ученых. Все были несколько удивлены и встали со своих мест, чтобы поздороваться с вошедшими. Но удивление достигло высших пределов, когда среди вошедших заметили самого Толстого в темно-серой блузе, подпоясанной ремнем, с заложенными за него пальцами, который подошел к настоящему Льву Николаевичу и, протягивая ему руку, сказал: «Здравствуйте.» Два Льва Николаевича поздоровались и настоящий Толстой с недоумением рассматривал своими близорукими глазами своего двойника. Это оказался искусно загримированный его друг Лопатин. Помню, что такой же эффект произвели загримированные И.Е. Репиным, Вл. Серг. Соловьевым, А.Г. Рубинштейном и другими. Напряженное недоумение сменилось вскоре бурным весельем, среди которого слышался и громкий хохот Льва Николаевича», – вспоминал П.И. Бирюков.

Любовь к живописи по-прежнему влечет Толстого на выставки передвижников (импрессионисты пришлись ему не по душе), а вот любовь к музыке… Бывая на концертах, Толстой все же любит слушать музыку в домашнем кругу, многие музыканты приезжают к нему на дом. Играют его любимого Бетховена, как это произошло 28 ноября 1894 года, когда С.И. Танеев, А.С. Аренский и другие устроили в Хамовниках домашний концерт. 15 апреля 1897 года у Толстых играли А.Н. Скрябин и К.Н. Игумнов. 10 ноября 1900 года Танеев и А.Б. Гольденвейзер исполняли в четыре руки симфонию Танеева.

Из того же ряда и приход в Хамовники С.В. Рахманинова с Ф.И. Шаляпиным 9 января 1900 года. И хотя пение Шаляпина «не особенно понравилось отцу, может быть, потому, что ему не нравились те пьесы, которые пел Шаляпин, например “Судьба” Рахманинова и “Блоха” Мусоргского; но когда по его просьбе Шаляпин спел народную песню, а именно “Ноченьку”, Лев Николаевич с удовольствием его слушал и сказал, что Шаляпин поет эту песню по-народному, без вычурности и подделки под народный стиль», – вспоминал Сергей Толстой.

А самому Шаляпину, чувствовавшему себя скованно и напряженно, было страшно: «А вдруг Лев Николаевич спросит меня что-нибудь, на что я не сумею как следует ответить?». И все же, певец запомнил подробности: «По деревянной лестнице мы поднялись на второй этаж очень милого, уютного, совсем скромного дома, кажется, полудеревянного. Встретили нас радушно Софья Андреевна и сыновья – Михаил, Андрей и Сергей. Нам предложили, конечно, чаю, но не до чаю было мне. Я очень волновался. Подумать только, мне предстояло в первый раз в жизни взглянуть в лицо и в глаза человеку, слова и мысли которого волновали весь мир. До сих пор я видел Льва Николаевича только на портретах. И вот он живой! Стоит у шахматного столика и о чем-то разговаривает с молодым Гольденвейзером. Я увидел фигуру, кажется, ниже среднего роста, что меня крайне удивило, – по фотографиям Лев Николаевич представлялся мне не только духовным, но и физическим гигантом – высоким, могучим и широким в плечах… Моя проклятая слуховая впечатлительность (профессиональная) и в эту многозначительную минуту отметила, что Лев Николаевич заговорил со мною голосом как будто дребезжащим и что какая-то буква, вероятно, вследствие отсутствия каких-нибудь зубов, свистала и пришепетывала!.. Я это заметил несмотря на то, что необычайно оробел, когда подходил к великому писателю, а еще более оробел, когда он просто и мило протянул мне руку и о чем-то меня спросил, вроде того, давно ли я служу в театре, я – такой молодой мальчик… Сережа Рахманинов был, кажется, смелее меня, но тоже волновался и руки имел холодные. Он говорил мне шепотом: “Если попросят играть, не знаю как – руки у меня совсем ледяные”. И действительно, Лев Николаевич попросил Рахманинова сыграть. Что играл Рахманинов, я не помню. Волновался и все думал: кажется, придется петь».

Совсем струсил Федор Иванович, когда Лев Николаевич попросил его спеть: «Помню, запел балладу “Судьба”, только что написанную Рахманиновым на музыкальную тему Пятой симфонии Бетховена и на слова Апухтина. Рахманинов мне аккомпанировал, и мы оба старались представить это произведение возможно лучше, но так мы и не узнали, понравилось ли оно Льву Николаевичу. Он ничего не сказал. Он опять спросил: “Какая музыка нужнее людям – музыка ученая или народная?”. Меня просили спеть еще. Я спел еще несколько вещей, и между прочим песню Даргомыжского на слова Беранже “Старый капрал”. Как раз против меня сидел Лев Николаевич, засунув обе руки за ременный пояс своей блузы. Нечаянно бросая на него время от времени взгляд, я заметил, что он с интересом следил за моим лицом, глазами и ртом. Когда я со слезами говорил последние слова расстреливаемого солдата: “Дай бог домой вам вернуться”, Толстой вынул из-за пояса руку и вытер скатившиеся у него две слезы. Мне неловко это рассказывать, как бы внушая, что мое пение вызвало в Льве Николаевиче это движение души; я, может быть, правильно изобразил переживания капрала и музыку Даргомыжского, но эмоцию моего великого слушателя я объяснил расстрелом человека. Когда я кончил петь, присутствующие мне аплодировали и говорили мне разные лестные слова. Лев Николаевич не аплодировал и ничего не сказал».

Софья Андреевна попросила Шаляпина не подавать виду, что он заметил у Толстого слезы: «Вы знаете, он бывает иногда странным. Он говорит одно, а в душе, помимо холодного рассуждения, чувствует горячо». Но певца волновало: понравился ли «Старый капрал» старому писателю? Софья Андреевна успокоила его: «Я уверена – очень!». Тут скованность немного оставила Шаляпина: «Я сам чувствовал милую внутреннюю ласковость сурового апостола и был очень счастлив». А сыновьям Толстого, таким же молодым, как и он, уже все это наскучило: «Послушай, Шаляпин, если ты будешь оставаться дольше, тебе будет скучно. Поедем лучше к Яру. Там цыгане и цыганки. Вот там – так споем!». Так и порешили, час спустя они слушали цыганский хор.

По-прежнему много времени писатель проводит за письменным столом. Одним из последних романов Толстого, запечатлевших Москву, было «Воскресение», законченное 15 декабря 1899 года. Стремясь наиболее точно отразить быт тюрьмы, Лев Николаевич горит желанием «самому лично видеть арестантов в их обыденной жизни в тюремной обстановке» Бутырской тюрьмы. Но ничего не выходит. В Бутырках он уже побывал в 1895 году, навещая одного из заключенных. Теперь же в Хамовниках он читает роман тюремному надзирателю И.М. Виноградову, слушая его замечания. В апреле 1899 года писатель направляется к Бутырской тюрьме, чтобы пройти с конвоируемыми заключенными пешком до Николаевского вокзала, дабы описать в романе эту дорогу.

Последнее, что написал Толстой в своем кабинете в Хамовниках, был «Ответ на определение Синода». 21 февраля 1901 года Лев Николаевич узнал из этого определения, что отлучен от церкви. Причиной отлучения послужила резкая критика церковных порядков в «Воскресении». Отцы церкви призывали писателя «раскаяться». Толстой и не думал следовать их призывам, ответив так: «Я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей».

Опубликованное в газетах определение Синода вызвало общественное брожение, в основном среди студентов. Манифестации следовали одна за другой. Многие из сочувствовавших Толстому приходили в Хамовники, чтобы выразить поддержку. Появление Льва Николаевича в эти дни на московских улицах – Лубянке, Пречистенке, Кузнецком мосту – собирало огромные толпы народа, горячо его приветствовавшие.

Светская власть тоже была от графа-философа не в восторге и, как могла, препятствовала печатанию его философских трактатов на родине, вынуждая публиковать их на Западе, сначала в Женеве, затем в Лондоне, где было основано издательство «Свободное слово».

В своих циркулярах обер-прокурор Синода Победоносцев зачастую называл Льва Николаевича полоумным, умалишенным, сумасшедшим и т. д. За Толстым был установлен негласный полицейский надзор. Попал под наблюдение и дом в Долгохамовническом переулке.

«В доме проживающего в Москве графа Льва Толстого устроена тайная типография для печатания его тенденциозных произведений, состоящая в непосредственном управлении неблагонадежных в политическом отношении лиц», доносили директору Департамента полиции П.Н. Дурново. А тот, в свою очередь, просил в апреле 1886 года московского обер-полицмейстера А.А. Козлова проверить эти сведения. Проверили. «Компетентные источники», т. е. шпики и филеры, тайную типографию в Хамовниках не обнаружили. Учитывая, как сам Толстой относился к российским порядкам, можно сказать, что нелюбовь у Толстого и власти была взаимной.

Благом для московского обер-полицмейстера было бы, если бы Толстой и вовсе не появлялся в Москве. И такой момент наступил 8 мая 1901 года, когда семидесятидвухлетний писатель покинул свою хамовническую усадьбу. Толстой расстается с Хамовниками на восемь лет. Пришедшие со старостью болезни не пускали Льва Николаевича в Москву, да он и сам к этому не стремился.

Лишь 3 сентября 1909 года он вновь навестил Москву. В Москву он не приехал, а заехал – по пути к ближайшему другу В.Г. Черткову, жившему в подмосковном Крекшино. И если бы в это самое Крекшино можно было бы попасть прямо из Ясной Поляны, то, вероятно, Москва не увидела бы писателя и в этот, последний раз.

Толстой, не баловавший Первопрестольную своим вниманием так долго, вызвал своим неожиданным появлением фурор. Хорошо, что газеты не прознали об этом заранее, иначе ему не дали бы прохода уже на Курском вокзале. Но народ все равно собрался, в том числе и сам Чертков с сыном, оставившим для нас свидетельства встречи. Откуда-то взялась ветхая старушка, похлопавшая писателя по спине, пожелав при этом ему здоровья. Носильщик, бросивший вещи, побежал поближе поглазеть на того самого графа Толстого.

Толстой приехал в другую Москву, ошеломившую его своими многоэтажными доходными домами, трамваями, телефоном, уличными электрическими фонарями. «Без лошадей ездят, в трубку разговаривают», – изумлялся Лев Николаевич. По дороге с вокзала он все удивлялся, почему не поехали до Хамовников на трамвае, «В трамвай с багажом нельзя» – объяснили ему.

Уже на следующий день, спозаранку по старой привычке отправился Лев Николаевич в город, дошел до Пречистенки. Хотел, как всегда, помочь незнакомой прохожей. Какой-то дворник обругал его: «Что не в свое дело мешаешься. Ступай отсюда». Видно, московские дворники за восемь лет успели подзабыть графа. Вернувшись в Хамовники, Лев Николаевич поставил диагноз Москве XX века: «Люди здесь так же изуродованы, как природа» (по воспоминаниям А.Б. Гольденвейзера). А вот андреевский памятник Гоголю, что стоял тогда в начале одноименного бульвара, Толстой похвалил: «Мне нравится: очень значительное лицо».

Вечером того же дня Толстой с Брянского вокзала поехал в Крекшино вместе с Софьей Андреевной и дочерью Александрой. Вернулись они только через две недели, 18 сентября. На Брянском вокзале опять толпа – газеты уже рассказали о пребывании Толстого в Москве. «Благодаря вам я пить бросил!», – умилил Льва Николаевича старичок, каким-то образом пролезший к нему, а городовые отдавали честь. Все это позволило ему с удовлетворением отметить: «Видно, я стал популярной личностью для толпы. Но, все-таки видно настоящее отношение. В особенности этот старичок, бывший пьяница. Чувствуешь значение того, что делаешь. Сердечность, значительность задачи».

В Хамовниках, куда приехали с вокзала, собрались московские знакомые и сын Сергей с женой. Говорили о разном, в том числе и о кинематографе. Толстой изъявил желание «посмотреть на это новое развлечение городских жителей». Ближайший кинематограф располагался в начале Арбата, куда и решили направиться вечером (дом снесен).

В кино зрители не могли не узнать писателя – «появление его произвело сенсацию». Дальше дело не пошло. В антракте он встал и пошел к выходу со словами: «Ужасно глупо. У них совсем нет вкуса». Еще один признак цивилизации и научно-технического прогресса Толстому не понравился.

Больше оставаться в Москве он был не намерен. 19 сентября Толстой в последний раз переступил порог дома в Хамовниках. Его провожало множество москвичей. Курский вокзал потонул в людском море. Люди залезали на фонарные столбы, чтобы получше разглядеть писателя. «Никто не ожидал скопления такой массы народа, и не было принято мер, чтобы обеспечить свободный проход через вокзал», – вспоминал очевидец. Прощание плавно переросло в митинг, растрогавший Льва Николаевича до слез, что позволило одной из газет написать: «Москва устроила Толстому царские проводы».

7 ноября 1910 года в Хамовники пришла горестная весть о кончине Толстого на станции Астапово Рязанско-Уральской железной дороги. В то время в усадьбе жил его старший сын Сергей Львович с женой и сыном Сергеем (род. 1897 года), одним из двадцати трех внуков Льва Толстого. Сергей Львович немедля выехал в Астапово.

Оставшиеся в усадьбе домочадцы стали свидетелями небывалой прежде активизации надзорной деятельности московской полиции. Во избежание возможных народных волнений полиция оцепила Долгохамовнический переулок. Как следует из московских газет, 9–10-го ноября переулок «был окружен полицейскими нарядами, которые стояли до вечера», «доступ публики к дому Л.Н. Толстого, в Хамовниках, был окружен полицейскими нарядами, которые стояли до вечера», а «дом был оцеплен полицией, вблизи дома дежурит отряд городовых и полицейский офицер; никто из посторонней публики в Хамовнический переулок не пропускается».

Меры, принятые в те печальные дни, не кажутся экстраординарными. Недаром издатель А.С. Суворин еще в мае 1901 года писал: «Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост». Тем не менее значительных волнений, вызванных известием о смерти Толстого, в те дни в Москве не наблюдалось.

Вскоре в Московской городской думе были озвучены инициативы по увековечению памяти писателя. Предлагалось, в частности, открыть мужское и женское училища имени Л.Н. Толстого, присвоить Хамовническому переулку или одному из примыкающих к нему переулков имя писателя и устроить в Москве литературный музей имени Толстого, поставить памятник.

Сергей Львович Толстой, 22 ноября 1910 года от имени семьи Толстых, в беседе с городским головой Н.И. Гучковым заявил о желании семьи писателя уступить Хамовническое владение городу Москве с целью организации там музея.

В ноябре 1911 года Софья Андреевна, ставшая официальной владелицей усадьбы еще при жизни мужа, продала ее Московской городской управе за 125 000 рублей. В городской думе, правда, не все одобрили покупку городом толстовской усадьбы. Нашлись и такие, кто активно протестовал. Это были депутаты правого толка.

Городской голова Гучков получил 6 сентября 1911 года пространную телеграмму от известного тогда хулиганствовавшего царицынского иеромонаха Илиодора, который протестовал «против приобретения древней столицей дома, в котором жил богохульник», а закончил свою телеграмму следующими строками: «Эта покупка опозорит Москву. Если же, несмотря на мой совет, вы эту покупку совершите, то обратите по крайней мере Толстовский дом или в острог для помещения в нем всех арестантов из числа последователей Толстого, или… в дом терпимости». Но таких, как Илиодор, к счастью, оказалось меньшинство.

23 апреля 1912 года осиротевшая семья в последний раз собралась в своем бывшем хамовническом доме. Софья Андреевна приехала из Ясной Поляны распорядиться находившимся в доме и на усадьбе движимым имуществом. Одна часть вещей была отправлена на хранение в склады Ступина, другая, весьма значительная, была роздана детям – Сергею, Татьяне, Андрею и Михаилу. Третью часть вывезли в Ясную Поляну, где многое разошлось по усадьбе.

Дело по открытию музея застопорилось – с начавшейся в 1914 году Первой мировой войной было не до этого. А за закрытой от посторонних глаз и пустующей усадьбой присматривал нанятый городской управой дворник Федор Евстафьевич Зайцев, поселившийся в сторожке у ворот со своей женой Акулиной Григорьевной и двумя детьми: Марьей и Николаем.

Сразу после октябрьского переворота дом Льва Толстого перешел в ведение Хамовнического Совета, организовавшего здесь детский сад. Сорок мальчиков и девочек обретались на первом этаже. Сад существовал в доме до конца 1917 года.

И лишь в 1918 году началась музейная история хамовнического дома Льва Толстого. Из Народного комиссариата по просвещению была получена особая «Охранная грамота» от 12 октября 1918 года, гласившая: «Сим удостоверяется, что дом Льва Николаевича Толстого, находящийся в Хамовниках, состоит под особой охраной Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Народного комиссариата по просвещению, никаким уплотнениям и реквизиции не подлежит, равно как и имеющиеся в нем предметы не могут быть изъяты или вывезены без ведома и согласия означенной коллегии».

Софья Андреевна Толстая, скончавшаяся в Ясной Поляне 5 ноября 1919 года, незадолго до смерти завещала все хранившееся на складах Ступина имущество хамовнического дома будущему дому-музею.

23 марта Долгохамовнический переулок переименовали в улицу Льва Толстого, а вскоре усадьба была национализирована. В ноябре 1921 года здесь открылся мемориальный музей. Советская власть благоволила Толстому, чему способствовала высокая оценка его творчества, данная Лениным.

Но и после смерти Толстого его дух, вновь воцарившийся в усадьбе с возвращением сюда многих его личных вещей, не давал покоя некоторым особо впечатлительным гражданам. Как вспоминал назначенный в январе 1920 года заведующим домом-музеем В.Ф. Булгаков (последний секретарь писателя), «Новый, 1927 год начался для Дома Льва Толстого тревожным событием, взволновавшим всю советскую общественность. В 12 часов дня 28 января, в Дом-Музей вошел неизвестный гражданин, который быстро вбежал по парадной лестнице вверх и, пробежав зал и длинный полутемный коридор – “катакомбы”, достиг кабинета Льва Толстого.

Здесь он вытащил из кармана плоскую бутылку с особой легко воспламеняющейся жидкостью, которую и вылил на письменный стол писателя. Едва поспевавшая за этим гражданином сотрудница А.А. Гольцова хватала его за руки, оттаскивая от стола, но он успел чиркнуть спичку, и на столе Толстого вспыхнуло пламя разлитой горючей жидкости. Сотрудница бросилась бежать вниз, чтобы поднять тревогу, но поджигатель догнал ее и, свалив ударом в спину на пол, выбежал на двор и на улицу, чтобы спастись от преследования. Гольцова кинулась бежать за ним, подняла тревогу. За поджигателем бросился дворник Дома Льва Толстого В.И. Шумилин. Бежавший поджигатель был схвачен толпой рабочих, выходивших на обед из Пивоваренного завода, и доставлен в Дом-Музей. Пока шла поимка поджигателя на улице, в кабинет Толстого вбежал вместе с Гольцовой гражданин в военной форме и овчинным полушубком накрыл огонь на письменном столе, где сгорели только несколько старых газет и четвертка рукописи писателя из его произведения “Рабство нашего времени”. Поджигатель оказался помешанным, с бредовой идеей уничтожения культурных ценностей. Он пытался до поджога кабинета Толстого поджигать ряд музеев Москвы. Он был вскоре заключен в Психиатрическую лечебницу. Имя этого нового Герострата остается для истории неизвестным».

Множество людей побывало в хамовническом доме Льва Толстого, сегодня наряду с Ясной Поляной – это главное толстовское место в России и мире. Только вот ордена Ленина, как Ясная Поляна в 1978 году, усадьба в Хамовниках не удостоилась.

Глава 17. «Я стараюсь посещать Манеж»

Манежная пл., д. 1

Мог ли предполагать военный инженер и уроженец Канарских островов Августин Бетанкур, что в построенном по его проекту здании Манежа будет учиться велосипедной езде великий русский писатель Лев Толстой? Никак не мог. И дело даже не в том, что мастеровитый испанец ушел из жизни за четыре года до рождения писателя, т. е. в 1824 году. Бетанкуру и в голову бы ни пришло, что в столь огромном сооружении можно еще и кататься на чем бы то ни было, кроме лошади…[25]

«Прямоугольное или круглое здание без внутренних перегородок (иногда огороженная площадка) для тренировки лошадей, обучения верховой езде, конноспортивных соревнований», – так гласит определение слова «манеж». Если исходить из него, то получается, что большую часть своего существования в Москве Манеж использовался не по назначению. Но ведь это и к лучшему. Сколько событий в культурной жизни нашей страны связано с Манежем, сколько исторических фактов стали таковыми благодаря тому, что в Манеже уже давно не обучают верховой езде и не тренируют лошадей. Но московский Манеж – не первый в России, еще в начале XIX века в Санкт-Петербурге был построен Конногвардейский манеж (арх. Д. Кваренги). Тогда возводимые манежи принято было называть более сложным немецким словом – экзерциргауз.

«Суровость климата и продолжительные зимы, препятствующие обучению войск, заставили в некоторых германских городах построить такие здания, где непогода или температура воздуха не мешала бы экзерцициям солдат: от того и происхождение слова “экзерциргауз”. Император Павел I велел построить несколько экзерциргаузов в Петербурге: из них находящийся при Михайловском дворце – наибольший. Когда после бедствий 1812 года Москва возникала из пепла, император Александр приехал в древнюю столицу и оставался в ней довольно долго. В Москве поэтому было собрано много войск и оказалась особенно ощутительною необходимость в экзерциргаузе», – писал современник толстовской эпохи. Именно как экзерциргауз Манеж и встречается впервые в записях юного Льва Толстого. В рукописи «Воспоминаний», относящейся к 1839 году, он записал: «Хождение в экзерциргауз и любование смотрами».

Здание московского Манежа, пожалуй, в наибольшей степени отвечает духу «Войны и мира», нежели другие окрестные дома, пусть и появившиеся многими годами ранее, поскольку построен он был в 1817 году – к пятилетию со дня победы России в Отечественной войне 1812 года. То, что автором проекта выступил испанец по крови – весьма символично и отражает интернациональный состав генералитета русской армии, куда Бетанкур и был приглашен на службу в 1808 году Александром I с зачислением в чине генерал-майора. В 1816 году Август Бетанкур возглавил «Комитет для приведения в лучшее устройство всех строений и гидравлических работ в Санкт-Петербурге и прикосновенных к оному местах». Этот комитет руководил всеми крупными архитектурно-строительными работами тогдашней российской столицы. Здесь служили крупнейшие зодчие того времени Карл Росси и Василий Стасов. Работа под руководством Бетанкура оказала большое влияние на начинающего свой профессиональный путь Константина Тона.

Когда знакомишься с результатами кипучей деятельности Бетанкура, удивляешься широте его интересов. Наверное, России он принес больше пользы, чем Испании. Приведем лишь небольшой список добрых дел Бетанкура: переоборудование Тульского оружейного завода с установкой там паровых машин, созданных по его же проекту; постройка в Казани новой литейной для пушек; углубление порта в Кронштадте и сооружение канала между Ижорским заводом и Петербургом с применением изобретенной им же в 1810 году паровой землечерпательной машины; проектирование и сооружение здания Экспедиции заготовления государственных бумаг в Петербурге (ныне Гознак); строительство Гостиного двора в Нижнем Новгороде. В 1819 году Александр I поручает Бетанкуру руководить строительством российских дорог – он назначается главным директором путей сообщения России (министром путей сообщения на современный лад).

Вскоре появился и первый значительный результат: к 1822 году в России построена первая большая шоссейная дорога Петербург – Новгород – Москва. Но и этого Бетанкуру оказалось мало, он обратил свое внимание на судоходные пути России, добившись и здесь больших успехов.

Вернемся, однако, к главному, как у нас многие считают, творению Бетанкура – Манежу. Возводилось это здание под руководством не самого автора проекта, а инженера Льва Львовича Карбонье. При строительстве Манежа были применены уникальные не только для архитектуры того времени, но и для современного зодчества методы создания огромного внутреннего пространства («79 сажен длины и 21 сажень ширины») на деревянных стропильных фермах из вековой лиственницы. Здание было перекрыто кровлей, которая поддерживалась полностью деревянной конструкцией. Огромные фасады Манежа словно прорезывались арочными окнами. Всеобщую архитектурную гармонию дополнял пояс строгих дорических колонн.

Открыли Манеж в присутствии Александра I менее чем через год после начала строительства, 30 ноября 1817 года, в пятилетнюю годовщину победы над Наполеоном, отмеченную парадом. Событие это и впрямь было выдающееся – посреди сгоревшей Москвы, можно сказать, на пепелище выросло новое, красивое здание. Дадим слово очевидцам открытия Манежа: «Внутренность здания представляет собой гигантскую залу, где свободно может маневрировать целый полк солдат, и над всем этим пространством прямой потолок не поддерживается ни одною колонною. Зала так велика, что огромные камины по стенам и окна, которые везде могли бы служить огромнейшими дверьми, кажутся только соразмерными в этом здании. Фундамент здания углублен на две сажени. Толщина стен 4,5 аршина».

Среди тех, кто в последующие десятилетия маневрировал в Манеже (свидетелем чего явился и юный Лев), были и солдаты Семеновского полка, батальон которого приходил сюда из Хамовнических казарм под командой полковника Леонтия Гурко. Однажды произошел здесь такой случай: «Когда полк пришел в манеж, людям, как водится, дали поправиться, затем учение началось, как всегда, ружейными приемами. Гурко заметил, что один солдат не скоро отвел руку от ружья, делая на караул, и приказал ему выйти пред батальоном, обнажить тесаки, спустить с провинившегося ремни от сумы и тесака. Брат мой повысил шпагу, подошел к Гурко, сказал, что солдат, выведенный из фронта, числится в его роте, поведения беспримерного и никогда не был наказан. Гурко так потерялся, что стал объясняться с братом перед фронтом по-французски. И солдат не был наказан. Когда ученье кончилось, солдатам дали отдохнуть, а офицеры собрались в кружок пред батальоном, тогда я взял и поцеловал руку брата, смутив его такой неожиданной с моей стороны выходкой», – вспоминал поручик Матвей Муравьев-Апостол.

Оценили по достоинству Манеж и солдаты, целыми днями занимавшиеся муштрой не на открытом воздухе, под солнцем или дождем, а в отапливаемом помещении. Но не прошло и года, и то ли от бесконечных парадов, то ли по причине чересчур скорого строительства, две стропильные фермы дали слабину, короче говоря, треснули. Их довольно быстро заменили под присмотром Карбонье. Но уже через год в 1819-м лопнули еще несколько ферм. Тогда, наконец, эту череду происшествий связали с недостаточной проработанностью проекта. Якобы кровля здания не предусматривала естественных отверстий для проветривания, а потому, раскаляясь на солнце, медная крыша отдавала свое тепло стропилам, приходящим в негодность вследствие такой щедрости. Тогда и прорезали в кровле специальные окна, названные по имени сработавшего их мастера Слухова слуховыми. Такая вот занимательная московская легенда. Официальная же история гласит: Бетанкур сам предложил переделать кровлю, что и было предпринято особой комиссией по обследованию конструкции кровли под руководством инженера-полковника Я. Де-Витте.

В 1823–1824 годах по проекту и под руководством военного инженера полковника Р.Р. Бауса и при участии инженера А.Я. Кашперова был произведен монтаж новой кровли, основание которой покоилось уже не на 30, а на 45 фермах. В 1824 году за Манеж взялся известный русский зодчий, приверженец стиля ампир Осип Иванович Бове, который уже ранее участвовал в архитектурном оформлении здешних мест. Бове принадлежит главенствующая роль в создании облика послепожарной Москвы на основе утвержденного в 1817 году генерального плана, по которому уже весь город должен был стать своеобразным памятником Отечественной войне 1812 года. Включенный Александром I в Комиссию о строении Москвы, Бове отвечал за восстановление центра города: Тверской, Арбатской, Пресненской, Новинской и Городской частей. А в 1814 году он стал главным архитектором «фасадической части», наблюдающим за проектами и их «производством в точности по прожектированным линиям, а также выдаваемым планам и фасадам».

Неутомимый труженик, Осип Бове не только надзирал за фасадами, но и создал ряд блестящих архитектурных ансамблей, один из которых – Театральная площадь с ее Большим и Малым театрами – стал визитной карточкой Москвы. А еще был Александровский сад, Триумфальная арка (та, что ныне переехала на Поклонную гору), 1-я Градская больница и прочее. Работая над обновлением Манежа, Бове создал проект декоративного скульптурного убранства фасада здания в античных мотивах – с деталями военного снаряжения римских легионеров. Эти элементы оформления нашли свое место как на фасаде, так и в интерьере здания в 1825 году.

Была у зодчего и еще одна задумка – поместить на простенках Манежа дюжину чугунных горельефов «Военные доспехи», образ которых был создан Бетанкуром. Но в связи с тем, что рисунки Бетанкура так и не удалось найти, а сам их автор скончался в 1824 году, Бове пришлось заново делать эту работу. Правда, в итоге горельефы так и не появились на Манеже. Чтобы максимально продлить жизнь деревянной крыше Манежа, его чердак был буквально засыпан махоркой – слоем в полметра высотой. Махорка своим запахом отпугивает всякого рода грызунов и вредных насекомых, питающихся древесиной, вот почему и через сто лет после открытия Манежа его уникальные деревянные конструкции выглядели как новенькие.

Изящной составляющей образовавшегося на Манежной площади архитектурного ансамбля стали Кремлевские сады, проект которых разработал Бове в 1820–1823 годах, еще при жизни Александра I. Сады выросли на месте спрятанной под землю реки Неглинки, что текла через весь центр Москвы, от современной улицы с таким же названием через Театральную площадь. А ведь Неглинка могла бы и не спрятаться – предполагалось, что она даст свою воду для наполнения прудов, кои должны были быть вырыты в садах. Указ императора предусматривал обустройство нескольких садов: Верхнего и Среднего (разделенных Кутафьей башней), а также Нижнего. Верхний сад известен гротом «Руины», или «Итальянским гротом», хранящим память о событиях 1812 года, – его стены выложены камнями, найденными на пепелище московских зданий. Аналогичную смысловую нагрузку несут и чугунные ворота в сад, изготовленные по чертежам архитектора Е.Ф. Паскаля, украсившего ограду военной символикой. В 1856 году Кремлевские сады получили новое название, под которыми мы знаем их и сегодня. Здесь появился большой, объединенный Александровский сад.

Лев Николаевич не раз бывал в Александровском саду, ставшем одним из мест действия романа «Война и мир» (когда и сада-то в его современном понимании еще не было). Здесь разворачивается эпизод из третьего тома романа, когда французские солдаты, услышав кремлевский благовест к вечерне, предположили, что это ни что иное, как призыв к оружию: «Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из-под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад. Послышалось еще три выстрела из ворот. Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из-за щитов».

С Александровским садом связано зарождение замысла нового романа писателя: «Шел подле Александровского сада и вдруг с удивительной ясностью и восторгом представил себе роман – как наш брат образованный бежал с переселенцами от жены и увез с кормилицей сына. Жил чистою, рабочею жизнью и там воспитал его. И как сын поехал к выписавшей его матери, живущей вовсю роскошной, развратной, господской жизнью. Удивительно хорошо мог бы написать. По крайней мере, так показалось», – отметил Толстой 14 апреля 1895 года. Но новый роман так и остался в зародыше.

Манеж первоначально был предназначен для проведения военных смотров, поэтому здание было задумано так, чтобы одновременно вмещать две тысячи человек. А меньше и не приходило, в т. ч. и на официальные мероприятия государственного значения. Например, масштабные банкеты по случаю коронаций самодержцев российских. Первый прошел в 1826 году в честь вступления на трон императора Николая Павловича, когда московское купечество угощало здесь весь царский двор и генералитет. Не менее щедро кормили в 1839 году гвардейцев, участвовавших в открытии памятника на Бородинском поле и закладке храма Христа Спасителя. На банкете главным гостем был государь.

Постепенно расширялся диапазон использования больших площадей Манежа, здесь проводились концерты, выставки, народные гуляния, велосипедные гонки и, собственно, обучение самой велосипедной езде, которой занимался под крышей сего огромного здания Лев Николаевич. Писатель оказался покорен новым видом транспорта. Велосипедная езда активно развивалась в Москве с начала 1880-х годов. В 1884 году в городе было создано Московское общество велосипедистов-любителей, затем Московский клуб велосипедистов, а в последующие годы – Всеобщий и Германский союзы велосипедистов и Московский кружок любителей велосипедной езды. В 1888 году московский генерал-губернатор Владимир Андреевич Долгоруков официально разрешил езду на велосипеде по городу, позволив членам Московского общества велосипедистов-любителей и другим лицам колесить на велосипедах по бульварам с темного времени суток до 8 часов утра, а за городом – в течение всех двадцати четырех часов.

Трудно себе представить, насколько повальным был интерес к велосипеду. Велосипедистов стало так много, что в мае 1890 года московский обер-полицмейстер Е.К. Юровский обратился к Долгорукову с просьбой о запрещении езды на велосипедах в вечерние часы в Сокольниках и Петровском парке. Оказывается, что «вечерняя езда на велосипедах представляется в дозволенных местах неудобною в отношении гуляющей публики, а именно: в Петровском парке велосипедисты, проезжая по всем направлениям с фонарями, пугают лошадей, по городским же бульварам катание на велосипедах в вечернее время до крайности стесняет и тревожит гуляющую публику», – жаловался обер-полицмейстер в рапорте.

В то же время к Долгорукову стали поступать и другие письма, от велосипедистов-энтузиастов. Автор одного из таких писем пытался убедить генерал-губернатора, что «Велосипед – не есть игрушка, это есть гигиеническо-лечебно-воспитательное средство. Теперь при воспрещении кататься на велосипедах куда денутся тысячи молодых людей вечером и в праздники? Конечно, пойдут в загородные трактиры, где нет недостатка в соблазнительности, а это очень понравится молодежи, и она погибнет». Долгоруков оказался меж двух огней – с одной стороны, массовое общественное увлечение, с другой стороны, необходимость соблюдения правил дорожного движения. Как человеку ближе ему были просьбы велосипедистов, но как градоначальник он обязан был прореагировать на рапорт обер-полицмейстера. В итоге возможность ездить на велосипеде по Москве существенно ограничили.

Лев Николаевич, надо полагать, готов был подписаться под утверждением, что велосипед является важным стимулом в воспитательном и оздоровительном процессе. Сам он начал обучаться велосипедной езде в апреле 1895 года в Манеже, куда его поначалу не хотел пускать вахтер, т. к. не мог поверить, что человек в черной блузе и сапогах и есть тот самый граф (это был далеко не первый подобный случай: как-то его, пришедшего в консерваторию в тулупе и в валенках, не узнал швейцар; консерватория тогда была еще на Воздвиженке, на месте нынешнего сквера перед станцией метро «Арбатская»).

Шестидесятисемилетний писатель удивлялся нахлынувшим на него чувствам: «Очень странно, зачем меня тянет делать это… Чувствую, что тут есть естественное юродство, что мне все равно, что думают, да и просто безгрешно, ребячески веселит», – отметил он в дневнике 25 апреля 1895 года. А «думали» по этому поводу многие, в т. ч. отечественные папарацци, для которых любой новый факт из жизни пожилого писателя становился темой для рассуждения и смакования. Заметки о том, что граф Толстой выучился кататься на велосипеде публикуются в газете «Неделя» в рубрике «Разные разности». Радуется и журнал «Циклист»: «На прошлой неделе мы видели его катающимся в Манеже в своей традиционной блузе. Искусство владеть велосипедом графу далось очень легко, и теперь он ездит совершенно свободно».

Как публичная личность Лев Николаевич привлекал внимание обывателя, жаждущего узнать подробности освоения им велосипеда: «После первого круга, сделанного графом с помощью вахтера, для всех стало очевидно, что Л.Н. Толстой овладеет скоро способностью управления велосипедом: он, подобно многим новичкам, не раскачивался отчаянно в седле, а сидел на нем покойно и прямо; его ноги на педалях работали ровно и не спеша, а руль при помощи вахтера делал, где следовало, соответственные повороты. Таким порядком вахтер Самойлов сделал по Манежу с графом два круга, и затем, при помощи же вахтера, Л.Н. Толстой сошел с велосипеда, причем лицо графа выражало полное удовольствие: видно было, что езда на велосипеде его заняла и очень понравилась ему. Делая последний круг, граф, как бы чувствуя в себе уверенность, попросил вахтера пустить его проехать одного.

– Еще рано, не привыкли, можете упасть.

– А когда вы пустите меня одного?

– Попробуем завтра, а на сегодня довольно и этого: сделали шесть кругов – будет пока».

К своему новому занятию Толстой относился с изрядной долей юмора, радуясь, как ребенок любимой игрушке, он откровенничал с дочерью Татьяной: «Со мной происходит смешное явление. Стоит мне представить себе препятствие, как я ощущаю неодолимое к нему влечение и в конце концов на него наталкиваюсь. Это особенно относится к той толстой даме, которая, как и я, учится ездить на велосипеде. У нее шляпа с перьями, и стоит мне взглянуть, как они колышутся, я чувствую: мой велосипед неотвратимо направляется к ней. Дама издает пронзительные крики и пытается от меня удрать, но – тщетно. Если я не успеваю соскочить с велосипеда, я неизбежно на нее налетаю и опрокидываю ее. Со мной это случалось несколько раз. Теперь я стараюсь посещать Манеж в те часы, когда, я надеюсь, ее там нет. И я спрашиваю себя, неизбежен ли этот закон, по которому то, чего мы особенно желаем избежать, более всего притягивает нас?». Жаль, что не дошли до нас воспоминания той дамы, которой выпала столь высокая честь – сталкиваться на велосипеде с самим Толстым. Ведь не могла же она не рассказывать всем и вся, что сегодня автор «Анны Карениной» пытался переехать ее двумя велосипедными колесами, а не огромным паровозом.

Велосипедная езда так захватила писателя, что он, быстро научившись и оставив побоку прочие занятия, часами разъезжал на новом для него средстве передвижения по Москве. «Ночью спал всего 4 часа. Вчера устал на велосипеде», – писал он в дневнике 15 мая 1895 года. Очевидцы удивлялись, наблюдая, как во дворе усадьбы в Хамовниках автор «Войны и мира» не просто крутил педали, а «лихо летал и с увлечением предавался новому спорту». Лев Николаевич довольно быстро добился успехов, удостоившись чести быть принятым в члены Московского кружка велосипедной езды. А в 1896 году от имени Московской городской управы ему выдали водительское удостоверение – «Билет для езды на велосипеде по улицам города Москвы» № 2300, а велосипеду присвоили официальный номер – № 867. Для получения всех этих обязательных атрибутов необходимо было предоставить велосипед, оснащенный в т. ч. фонарем для езды в вечернее время, а также доказать свою способность управлять этим средством передвижения.

За Толстым потянулись и другие представители творческой интеллигенции. В ту пору большой друг семьи молодой композитор Сергей Танеев, по примеру писателя тоже купил себе велосипед (марки «Свифт»), получив соответствующее право кататься. Однажды он так сильно упал, что повредил ногу, это заставило его закончить с велосипедной ездой. С сожалением он говорил: «Даже переживания новобрачных в первую ночь их свадьбы не могут сравниться с теми ощущениями, которые переживает велосипедист». Интересно, что сам Танеев женат не был.

Не все родные одобрили очередную затею пожилого графа, подсунув ему статью из английского журнала о вреде велосипедной езды, на что Толстой парировал, что врач еще лет двадцать назад запретил ему всякую физическую работу. И все равно продолжал садиться на своего стального коня: «Утром пишет, потом играет в теннис, проехался на велосипеде», – фиксировала Софья Андреевна в дневнике в октябре 1896 года. Льву Николаевичу приглянулся велосипед английской фирмы «Ровер Старлей и К°», купленный им за 210 рублей в магазине Абачина и Орлова. А для дочерей Марии и Татьяны, последовавших примеру отца, переделали мужские велосипеды. Неслучайно в списке посетителей дома в Хамовниках за 1895 год упомянуты наряду с кучером Абрамкой, писателем Амфитеатровым, пианистом Игумновым еще и владелец велосипедного магазина на Мясницкой Блок Джулиус и хозяин велосипедной мастерской на Плющихе Никодим Коробанов.

Писатель ревновал свою жену к Сергею Танееву, а Софья Андреевна ревновала мужа к велосипеду, не раз укоряя за него мужа и отражая семейные противоречия в своем дневнике. Так, 7 марта 1898 года она написала про всю эту роскошь («его верховую лошадь, его спаржу и фрукты, велосипеды»), которую муж обретает после продажи его сочинений, за которую он же и упрекает ее. 13 сентября того же года Софья Андреевна с горечью отмечала, что, работая над «Воскресением», писатель «жил по-старому, любя сладкую пищу, и велосипед, и верховую лошадь». А 28 августа 1910 года в последний прижизненный день рождения Льва Николаевича, Софья Андреевна досадует, что тот «откровенно веселится, любит и хорошую еду, и хорошую лошадь, и карты, и музыку, и шахматы». И хотя велосипеда в перечне элементов сладкой жизни мы не находим, в словах жены все равно чувствуется раздражение.

А где же, действительно, велосипеды? К 1910 году писатель разочаровался в них не только как в средстве оздоровления, придав этим безобидным на первый взгляд двухколесным созданиям социальное и даже политическое значение. В своем обличительном трактате «Рабство нашего времени», написанном на рубеже XX века и навеянном посещением товарной станции Московско-Казанской железной дороги, грузчики которой работали по «36 часов сряду», писатель причислил велосипеды к признакам разврата и недостижимого простыми смертными большого, бесстыдного достатка: «Богатые, властвующие люди кажутся толпе счастливцами. Им кажется, что, живя в дворцах с лифтом, электрическим освещением, звонками, велосипедами, утонченными яствами и питиями, театрами, концертами, люди эти блаженствуют, но их положение рабовладельцев развратило их, изнежило, лишило всех свойств, дающих счастье, сделало их одинокими, постоянно неспокойными и озлобленными против рабов, над которыми они властвуют и которых не переставая боятся».

К сожалению для Толстого, его размышления о рабстве вызвали гораздо меньший интерес российской публики (страдающей от отмены крепостного права как от «беды», как выразился чеховский Фирс), чем статьи о велосипедных достижениях писателя. А вот цензура озаботилась необходимостью запрета на публикацию трактата, в результате чего он впервые увидел свет за границей – в «Свободном слове», издававшимся в Великобритании, в 1900 году. В России «Рабство нашего времени» было опубликовано лишь через несколько лет…

Интересно, что в молодые и холостые годы Льва Николаевича, когда он усиленно занимался самоанализом, пытаясь посвятить себя конкретному и полезному делу, в его записях манеж упоминается как одно из непременных мест посещения и досуга. 7 марта 1851 года Толстой, тогда еще и не думавший о писательстве, законспектировал по порядку весь свой прошедший день: «Утром долго не вставал, ужимался, как-то себя обманывал. – Читал романы, когда было другое дело; говорил себе: надо же напиться кофею, как будто нельзя ничем заниматься, пока пьешь кофей. – С Колошиным не называю вещи по имени, хотя мы оба чувствуем, что приготовление к экзамену есть пуф, я ему этого ясно не высказал. – Пуаре принял слишком фамилиарно и дал над собою влияние: незнакомству, присутствию Колошина и grandseigneur'ству (высокомерию – А.В.) неуместному. – Гимнастику делал торопясь. – К Горчаковым не достучался от fausse honte (лени – фр.). – У Колошиных скверно вышел из гостиной, слишком торопился и хотел сказать что-нибудь очень любезное – не вышло. В манеже поддался mauvaise humeur (плохое настроение – с фр.) и по случаю барыни забыл о деле. У Бегичева хотел себя выказать и, к стыду, хотел подражать Горчакову. Fausse honte (лень – фр,). – Ухтомскому не напомнил о деньгах. – Дома бросался от рояля к книге и от книги к трубке и еде. – О мужиках не обдумал. – Не помню, лгал ли? Должно быть. – К Перфильевым и Панину не поехал от необдуманности».

Однако речь в этом отрывке идет вовсе не о Манеже Бетанкура, а о другом. Но о каком же и где он тогда находился? Перечитывая в очередной раз «Юность», автор этой книги нашел ключ к разгадке этого вопроса, убеждающего нас в том, что несмотря на пристальное внимание армии биографов писателя к его жизни и доскональное (казалось бы) исследование его судьбы, остались еще белые пятна. Вот что пишет Толстой в начале 37-й главы: «Сердечные дела занимали меня в эту зиму довольно много. Я был влюблен три раза. Раз я страстно влюбился в очень полную даму, которая ездила при мне в манеже Фрейтага, вследствие чего каждый вторник и пятницу – дни, в которые она ездила, – я приходил в манеж смотреть на нее, но всякий раз так боялся, что она меня увидит, и потому так далеко всегда становился от нее и бежал так скоро с того места, где она должна была пройти, и так небрежно отворачивался, когда она взглядывала в мою сторону, что я даже не рассмотрел хорошенько ее лица и до сих пор не знаю, была ли она точно хороша собой или нет. Дубков, который был знаком с этой дамой, застав меня однажды в манеже, где я стоял, спрятавшись за лакеями и шубами, которые они держали, и узнав от Дмитрия о моей страсти, так испугал меня предложением познакомить меня с этой амазонкой, что я опрометью убежал из манежа и при одной мысли о том, что он ей сказал обо мне, больше не смел входить в манеж, даже до лакеев, боясь встретить ее».

Процитированный отрывок перекликается с рассказом Льва Николаевича о толстой даме, к которой как магнитом притягивало его велосипед в 1895 году, с той только разницей, что ему пришлось выбирать для хождения в Манеж не те часы, когда она там была, а совсем наоборот. Манеж Фрейтага, в котором молодой Лев забывал о деле и думал о барышне, принадлежал уж конечно не Густаву Фрейтагу – немецкому писателю, роман которого «Дебет и кредит» он читал в 1857 году, будучи в Швейцарии во время своего первого заграничного путешествия. Роман, создавший его автору репутацию антисемита (что уже в 1970-е годы помешало его экранизации Райнером Фасбиндером), Толстому не понравился. Роман показался ему «плохим», так как «невозможна поэзия аккуратности». Столь строгую оценку толстоведы связывали якобы с чуждой Толстому «педантичной аккуратностью», претившей его пылкой и увлекающейся (не только велосипедами) натуре.

В поисках того самого манежа уже другого Густава Фрейтага – однофамильца – откроем пожелтевшие страницы адресной книги Карла Нистрема – «Адрес-календарь жителей Москвы», печатавшейся в типографии С. Селивановского и выходившей в 1846–1852 годах. Более известен этот справочник как «Вся Москва». Нашлось в нем место и нашему манежу, который, оказывается, находился на месте нынешних домов 2–4 Малой Бронной улицы, которая в те времена звалась просто Бронной. Как следует из старой книги, манеж ранее принадлежал тайному советнику Рахманову и был устроен в 1834 году, а в 1846 году стал собственностью господина Фрейтага, «который, как истинный любитель верховой езды и совершенный знаток в лошадях, довел заведение свое до того состояния, что оно, составляя большое удовольствие публике, для которой всегда имеются к услугам прекрасно выезженные лошади, приносит, вместе с тем, ощутительную пользу любителям верховой езды для их здоровья». Столь мудреное определение скрывало под собой 80 лошадей всевозможных пород, которых сдавал в аренду для верховой езды хозяин манежа. Это был крупнейший манеж в Москве. Особенным спросом пользовались лошади Фрейтага в пору публичных Московских гуляний – распространенной формы проведения досуга просвещенного общества. А еще нам известно, что Фрейтаг в своем манеже тренировал не умеющих кататься мальчиков и девочек, обучая их верховой езде; принимал лошадей для выездки на очень выгодных условиях. И все это способствовало полезному влиянию на здоровье, которое «приобреталось там в одно время с удовольствием» и по этой причине заслужило право быть помещенным в число «замечательных заведений» Первопрестольной. Вот и еще один толстовский адрес Москвы.

Впрочем, почему только толстовский – здесь брали верховых лошадей герои повести Тургенева «Первая любовь», и многие достойные (и не очень) современники той эпохи. В воспоминаниях барона и известного железнодорожного инженера Андрея Ивановича Дельвига упоминается полукриминальный случай с его беспутным дальним родственником Николаем Танеевым (знакомая фамилия!), пристроенным им для исправления дурного нрава в Константиновский Межевой институт. Но корм оказался не в коня. Молодой человек, склонный к аферам, как-то заявился на Бронную в манеж Фрейтага и взял там лошадь на прокат на несколько часов. Лошадь ему охотно дали – ибо он назвался племянником Дельвига. Но обратно он так и не приехал – и тогда Фрейтаг потребовал от Дельвига оплатить стоимость лошади, позаимствованной мнимым племянником. Дельвиг чрезвычайно удивился, т. к., как говорится, был «ни сном ни духом». А тем временем Танеев направился в Дмитров, где попытался продать лошадь крестьянину, но был разоблачен и арестован. В итоге лошадь Фрейтагу все же вернули, а Танеева отправили в карцер института…

Воспоминания Дельвига относятся к 1861 году, когда в манеже Фрейтага по-прежнему учили выездке, а вот в большом Манеже, выстроенном, напомним, в память об Отечественной войне 1812 года, чего только не устраивали. Здесь, например, выступал со своими дрессированными животными Владимир Дуров, демонстрируя публике интеллектуальные возможности свиней, будто бы умеющих читать свежие газеты, что не прошло мимо Антона Чехова, высмеивавшего также в своих публикациях и пошловатые гуляния в Манеже. А вот простому народу они нравились: «Пойдем это мы в манеж (недалеко от нас, на Моховой, где и по сейчас находится). 30 копеек билет стоило. А там диво дивное. Весь зеленью, гирляндами прибран, цветов, цветов!.. В одном углу хор цыган, в другом венгерцы поют, пляска русская, песельники выступают, музыка. Сластями торгуют, напитками. Лотереи да затеи прочие во всех концах. Глаза разбегаются. Это, значит, на Святках, на Масленой и на Святой игрища разные устраивали», – вспоминала свою молодость 1870–1880-х годов московская мещанка Наталья Алексеевна Бычкова.

В 1865–1867 годах в Манеже проходила Этнографическая выставка, цель которой состояла в изображении повседневного быта всех народов России с помощью фигур из папье-маше, одетых в костюмы. Сооружались декорации, а костюмы были настоящими, глаза для фигур привезли из-за границы – их нужно было слишком много. Изготовленные фигуры несли в Манеж на носилках, поэтому нередко москвичи принимали их за покойников и при этом крестились. Выставку в Манеже посетил Александр II, но пробыл там недолго, – назвав изображенных в папье-маше людей уродами, быстро удалился. А Политехническая выставка, проходившая в Москве в течение всего лета 1872 года неслучайно послужила прорывом в области пропаганды промышленных, сельскохозяйственных, военных, научно-технических и культурных достижений Российской империи, ибо приурочена она была к двухсотлетию Петра I, русского царя, прорубившего окно в Европу. За три летних месяца выставку посетило около 750 тысяч человек. Для того чтобы осмотреть экспозицию, многие ее посетители приезжали не только из других городов, но и из-за границы. А смотреть было на что – в работе 25 отделов выставки участвовало более 12 тысяч экспонентов (из них 2 тысячи – иностранные). Для размещения всех не хватило даже Манежа, а потому временные павильоны построили в Александровском саду, на Кремлевской набережной и Варварской площади.

Правда, пришлось вырубить часть Александровского сада. Купец второй гильдии Н.П. Вишняков сетовал, что ради Политехнической выставки было уничтожено много старых деревьев и кустарников: «Только часть вырубленного была посажена вновь, и не особенно толково. Так, гора второго сада, которая теперь представляет из себя безотрадную лысину, была прежде обсажена деревьями и составляла славный уютный уголок. Тут можно было присесть, подышать вечерним воздухом и полюбоваться на перспективу зелени садов к Манежу, на Пашков дом». Но были на выставке и такие достижения, которые не могли вместиться ни в одно из зданий. Самыми большими экспонатами были паровозы (их поставили на набережной) и пароходы (они пришвартовались на Москве-реке). Впоследствии многие уникальные экспонаты выставки заняли свое место в Политехническом и Историческом музеях.

В 1894 году в Манеже прошло прощание с безвременно скончавшимся в Ливадии на 50-м году жизни императором Александром III. Покойного государя привезли в древнюю русскую столицу из Севастополя, чтобы затем направиться в Петербург, место его последнего упокоения. А с конца XIX века Манеж служил московской полиции очень удобным местом для содержания в нем буйствующих революционных студентов Московского университета. «С каждым годом все чаще и чаще стали студенты выходить на улицу. И полиция была уже начеку. Чуть начнут собираться сходки около университета, тотчас же останавливают движение, окружают цепью городовых и жандармов все переулки, ведущие на Большую Никитскую, и огораживают Моховую около Охотного ряда и Воздвиженки. Тогда открываются двери Манежа, туда начинают с улицы тащить студентов, а с ними и публику, которая попадается на этих улицах», – свидетельствовал Владимир Гиляровский.

Эти факты нашли свое отражение в переписке Льва Николаевича. Когда в ноябре 1896 года московские студенты задумали отслужить панихиду в память о жертвах Ходынской давки (через полгода после трагедии), писатель сообщал дочери о студентах, «служивших по ходынским панихиду и собиравшихся на сходки, и которых забрали в манеж, а потом в тюрьмы». Среди них и был родственник писателя: «Вчера взяли и Колю Оболенского, который пошел с тем, чтобы его взяли. Нынче утром узнали, что он вместе с 600 человек студентов в Бутырской тюрьме. Говорят, что еще 500 человек в разных других местах».

С распространением в России кино Манеж превратился еще в самый большой кинотеатр. А в 1917 году наступила и новая эпоха в истории Манежа: отметив вековой юбилей, здание стало использоваться как гараж для правительственных автомобилей. Новое предназначение Манежа, атмосфера бензиновых выхлопов не способствовали сохранению его как памятника русского зодчества. Ветшала кровля, пришли в негодность и знаменитые лиственничные стропила, которые уже не защищались от порчи махоркой, растащенной на самокрутки победившим пролетариатом. Осенью 1941 года Манеж опустел, а бомбежки Москвы стали еще интенсивней. Тогда многие московские здания снаружи и сверху преобразились, а на площадях было начерчено некое подобие жилых кварталов, чтобы ввести в заблуждение немецких пилотов. Значительные габариты создавали определенную сложность для маскировки Манежа. Его накрыли защитной сеткой, фасад и крышу частично закрасили черной краской. Принятые меры позволили Манежу пережить тяжелые времена.

После войны никаких машин в Манеже уже не было, а с 1957 года он стал Центральным выставочным залом, в котором устраивались художественные выставки. В 2004 году Манеж пережил грандиозный пожар, почти полностью уничтоживший его интерьеры, после чего здание стало по-настоящему московским, ибо у нас что ни возьми – все горело. Ныне Манеж открыт после долгого восстановления.

Что же касается темы «Толстой в манеже», то закончить ее хочется воспоминанием о замечательном рассказе Льва Николаевича «Как я выучился ездить верхом (рассказ барина)», как троих братьев учили выездке: «Когда пришла середа, нас троих повезли в манеж. Мы вошли на большое крыльцо, а с большого крыльца прошли на маленькое крылечко. А под крылечком была очень большая комната. В комнате вместо пола был песок. И по этой комнате ездили верхом господа и барыни и такие же мальчики, как мы. Это и был манеж…».

Глава 18. «Как не сойти с ума?»

Смоленский бульв., д. 11/2

В 1886 году Толстой пришел в этот дом (построенный в 1810-е годы) на спиритический сеанс к помещику Николаю Александровичу Львову, которого знал и ранее. В дневнике от апреля 1884 года Лев Николаевич отметил: «Обедал мирно, заснул. Пошел ходить. Львов рассказывал о Блавацкой, переселении душ, силах духа, белом слоне, присяге новой вере. Как не сойти с ума при таких впечатлениях?»

Николай Львов слыл в Москве медиумом, увлекался весьма модным тогда спиритизмом. К Львову Толстого уговорил прийти Николай Васильевич Давыдов, близкий знакомый писателя, воспоминания которого уже цитировались в этой книге в прежних главах. На сеансе также присутствовали П.Ф. Самарин, К.Ю. Милиоти и прочие.

«Сеанс не удался; мы сели, как оно полагается, за круглый стол, в темной комнате, медиум задремал, и тут начались стуки в стол и появились было фосфорические огоньки, но очень скоро всякие явления прекратились; Самарин, ловя в темноте огоньки, столкнулся с чьей-то рукой, а вскоре медиум проснулся, и дело этим и ограничилось… На другой день после сеанса Лев Николаевич подтвердил мне свое мнение о том, что в спиритизме все или самообман, которому подвергаются и медиум, и участники сеанса, или просто обман, творимый профессионалами», – вспоминал Давыдов. «Ведь это все равно, – говорил Толстой, – что верить в то, что из моей трости, если я ее пососу, по течет молоко, чего никогда не было и быть не может».

Спиритический сеанс не убедил Льва Николаевича в способностях медиевистики, но вдохновил на создание комедии «Плоды просвещения». Ее прототипами послужили два участника спиритического сеанса – Львов и Самарин. Львова писатель вывел под фамилией Звездинцев, а вот Самарина в ранней редакции пьесы он назвал подлинной фамилией, и даже инициалы придал ему П.Ф. Затем Толстой все же изменил фамилию героя. Имя исправил на Сергей Иванович, а фамилию – на Сахатов. В окончательной редакции пьесы читаем: «Сахатов – бывший товарищ министра, элегантный господин, широкого европейского образования, ничем не занят и всем интересуется».

Участник того сеанса на Смоленском бульваре Петр Федорович Самарин – родной брат известного славянофила и публициста Юрия Самарина. С братьями Самариными Толстой познакомился в середине 1850-х годов. Петр Самарин, в прошлом участник Крымской кампании и тульский губернский предводитель дворянства, в 1880-х годах отошел от дел, часто наезжая в Москву. Это был образованный и весьма начитанный человек, обладавший широкой эрудицией знатока и любителя искусства. Он собрал богатую коллекцию редких офортов и гравюр. Особенно славилась его коллекция работ Рембрандта.

У Толстых Самарин бывал часто. С Львом Николаевичем их объединяло общее увлечение – охота. А когда они встречались вне любимого занятия, убивая не дичь, а время, то рандеву эти заканчивались, как правило, горячими спорами на тему окружающей действительности: смертной казни, собственности на землю и пр. Тот же Давыдов свидетельствовал: «После обеда между Львом Николаевичем и Самариным обычно завязывался разговор на ту или иную серьезную тему, причем разговор этот каждый раз обязательно переходил в спор… так как Самарин радикально расходился с Львом Николаевичем во взглядах почти по всем вопросам принципиальной и реальной жизни».

Так случилось и 15 мая 1881 года, когда Самарин навестил писателя в Ясной Поляне. Поговорили о казни участников убийства Александра II. Вечером Толстой записал в дневнике: «Самарин с улыбочкой: надо их вешать. Хотел смолчать и не знать его, хотел вытолкать в шею. Высказал…»

А благодаря Николаю Васильевичу Давыдову, приведшему Толстого на спиритический сеанс, родились не только «Плоды просвещения», но и «Власть тьмы» и «Живой труп». Давыдов познакомился с Львом Николаевичем в 1878 году, служа в тульской губернии прокурором. Позднее уже в Москве он занял должность председателя Московского окружного суда, преподавал в Московском университете. В основу упомянутых толстовских пьес положены случаи из судебной практики Давыдова, давшего Толстому материалы для его драматических произведений.

Кроме того, Николай Давыдов был поклонником и большим знатоком театра. В доме Давыдова в Туле в 1893 году состоялось первое знакомство Толстого со Станиславским. А в 1889 году бывший прокурор участвовал в знаменитом домашнем спектакле в Ясной Поляне, когда впервые, по только что набросанной рукописи автора, была поставлена комедия «Плоды просвещения». В этом спектакле Давыдов играл роль профессора. Позже он состоял в Москве членом репертуарного комитета Малого театра, хорошо знал многих актеров и актрис, а с директором театра и знаменитым актером А.И. Сумбатовым-Южиным и вовсе был накоротке.

После смерти Толстого Давыдов был избран председателем созданного в Москве Толстовского общества, организовавшего сначала выставку, а потом и постоянный музей писателя.

В советское время духов в этом особняке уже не вызывали, а вызывали сюда служителей культа – здесь работал Совет по делам религий при Совете министров СССР.

Глава 19. «Погодин – славная старость и жизнь»

Погодинская ул., д. 10–12[26]

Историк, публицист, коллекционер и издатель Михаил Петрович Погодин был одним из тех ценных для Толстого современников, с которыми он неоднократно встречался, приезжая в Москву. Фамилия историка часто упоминается в дневниках и письмах писателя, причем под разным углом зрения. И в позитивном плане, и в негативном. Про свое желание «прибить» Погодина-славянофила по щекам Толстой пишет 13 мая 1856 года, а 22 апреля 1861 года они едут вместе из Петербурга в Москву: «Дорога – Погодин – суета». 25 Августа 1862 года Лев Николаевич приходит к Погодину в гости: «Дома тоска. Писал статью. Пошел ходить и ездить… Погодин – славная старость и жизнь. Чудная ночь». В свою очередь, и Погодин считал нужным фиксировать в своем дневнике встречи с Львом Николаевичем, взять хотя бы тот самый визит писателя 14 апреля 1868 года, во время которого Толстой признался Михаилу Петровичу в желании «писать жизнь Суворова и Кутузова», гость «очень был рад. Много толковали». А 14 декабря 1863 года Погодин отметил: «Лев Толстой за материалами для 1812 года».

Когда они могли познакомиться? В примечаниях к переписке Толстого, опубликованной в 90-томном собрании сочинений писателя, говорится, что знакомство Толстого с Погодиным состоялось в начале 1860-х годов в связи с историческими работами Толстого. Однако, они могли встретиться и раньше – к примеру, на том самом обеде 28 декабря 1857 года в Купеческом клубе, о котором мы рассказывали в третьей главе.

С Погодиным Толстой переписывался, в письмах нашла отражение та помощь, которую Михаил Петрович оказывал Льву Николаевичу в процессе создания «Войны и мира». Например, 8 октября 1864 года Толстой пишет: «Очень благодарен вам, уважаемый Михаил Петрович, за присылку книг и писем; возвращаю их назад, прося и вперед не забыть меня, коли вам попадется под руку что-нибудь по этой части. За что вы на меня сердитесь? Взятое у вас я тогда же возвратил вам – записку Корфа, а потом биографию Ермолова. Ежели вы чего не получили, известите. Пишу так плохо оттого, что у меня 2 недели тому назад рука сломана. Будьте здоровы и не забывайте уважающего вас гр. Л. Толстого». В письме идет речь о книгах Модеста Корфа «Жизнь графа Сперанского» и самого Погодина «Алексей Петрович Ермолов. Материалы для его биографии». Исследователи толстовского творчества неизменно подчеркивают влияние Погодина на Толстого во время его подготовки к созданию своего главного романа.

Приветствуя выход первых четырех томов «Войны и мира», 3 апреля 1868 года Погодин не скрывал эмоций в письме к автору романа: «Читаю, читаю – изменяю и Мстиславу, и Всеволоду, и Ярополку, вижу, как они морщатся на меня, досадно мне, – а вот сию минуту дочитал до 149 страницы третьего тома и просто растаял, плачу, радуюсь… Славный вы человек, прекрасный талант!». Чувство восторга настолько захватило Погодина, что на следующий день он вновь берет в руки перо: «Послушайте – да что же это такое! Вы меня измучили. Принялся опять читать… и дошел… И что же я за дурак! Вы из меня сделали Наташу на старости лет, и прощай все Ярополки! Присылайте же, по крайней мере, скорее Марью Дмитриевну какую-нибудь, которая отняла бы у меня ваши книги, посадила бы меня за мою работу».

Сверстник и знакомый Пушкина (Александр Сергеевич занимал у него денег на свадьбу в 1831 году) Погодин на правах старейшины московских литераторов далее пишет: «Ах – нет Пушкина! Как бы он был весел, как бы он был счастлив, и как бы стал потирать себе руки. – Целую вас за него я за всех наших стариков. Пушкин – и его я понял теперь из вашей книги яснее, его смерть, его жизнь. Он из той же среды – и что это за лаборатория, что за мельница – святая Русь, которая все перемалывает. Кстати – любимое его выражение: все перемелется, мука будет». А 7 ноября 1868 года Толстой сообщает Погодину: «Пятый том мой быстро подвигается, но я не смею думать об окончании его ранее месяца и до того времени ни о чем другом не смею думать».

Погодина – ровесника XIX века – не зря называют «русским самородком», происходил он из крепостных графа Ивана Салтыкова, после смерти которого в 1806 году получил вольную вместе со своим отцом – домоправителем графа, за «честную, трезвую, усердную и долговременную службу». Затем жил у другого графа – графа Федора Ростопчина (московского генерал-губернатора, организовавшего поджог Москвы в 1812 году). Самоучка Погодин быстро освоил грамоту, да так, что мальчишкой от корки до корки читал газету «Московские ведомости», не говоря уже о попадающихся ему книгах. «Погодин видел кругом себя довольно долгое время нужду и бедность, с необычайным трудом выбрался на ту дорогу, которой искала его душа, дорогу большего и высшего образования, нежели среда, в какой сначала он вращался», – отмечал современник.

Погодин даже научил сына Федора Ростопчина – Андрея – писать по-латыни, за что последний впоследствии отплатил ему черной неблагодарностью. С 1814 года Погодин учился в Московской губернской гимназии, а по ее окончании в 1818 году поступил на словесное отделение Московского университета, где близко сошелся с будущими «любомудрами». Окончив в 1821 году Московский университет, Погодин стал преподавать географию в университетском Благородном пансионе, а с 1825 года уже в самом Московском университете – историю. Как профессор кафедры российской истории Михаил Петрович очень много сделал для становления этого предмета в качестве самостоятельной университетской дисциплины. Профессора Погодина во время учебы в университете особо выделял Лермонтов среди других преподавателей, более часто посещая его лекции (кстати, он и принимал будущего студента Михаила Лермонтова в университет в 1830 году). В 1841 году Погодина избрали академиком Петербургской академии наук по Отделению русского языка и словесности.

К Погодину тянулись литераторы и историки, с ним хотели дружить, ведь он не только собирал документы и материалы по русской истории, но и постоянно что-то организовывал. Он, в частности, редактировал журналы «Московский вестник» и «Москвитянин». «Московский вестник» начал выходить в 1827 году, как литературно-философское издание. А вот славянофильский «Москвитянин» стал издаваться Погодиным в 1841 году. А в 1868 году Михаил Петрович предлагал Толстому принять участие в издаваемой им газете «Русь», на что писатель ответил отказом.

Более полувека посвятил Погодин изучению русской истории, «засев с конца тридцатых годов на Девичьем поле», как написал Иван Аксаков. Он же, Аксаков, весьма метко назвал Погодина «принадлежностью и достопримечательностью Москвы». Добавим также, что Погодин – истинно московский, коренной житель, родился он в том доме на Тверской улице, где по совпадению много лет спустя жил Толстой (в гостинице Шевалдышева). А кому из нас не известна Погодинская изба на Девичьем поле – Погодин купил здесь усадьбу в 1835 году. Сюда и приходил Лев Толстой.

Удивительные обеды устраивал Погодин в своем доме, значение и роль их в культурной жизни Москвы и России даже трудно выразить одним словом. «Сборища у Погодина, – свидетельствует мемуарист Николай Васильевич Берг, – весьма нечастые, всегда по какому-нибудь исключительному обстоятельству, ради чтения нового, выдающегося сочинения, о котором везде кричали (как, например, о «Банкруте» Островского), именин Гоголя, чествования проезжего артиста, выезда из Москвы далеко и надолго какого-либо известного лица, – эти сборища имели свой особый характер, согласно тому, как и для чего устраивались. Иногда это было просто запросто публичное собрание всякой интеллигенции, по подписке, обед-спектакль, где сходились лица не только разных партий и взглядов, но прямо недруги Погодина, кто его терпеть не мог, а ехал – сам не знал как – и чувствовал себя, как дома, и после был очень доволен, что превозмог себя и победил предрассудки».

9 мая 1840 года у Погодина состоялся знаменитый торжественный обед по случаю Николина дня, на котором присутствовали Николай Гоголь, Михаил Лермонтов, Евгений Баратынский, Петр Вяземский, Сергей Аксаков, Александр Тургенев, Михаил Щепкин и многие другие. Роскошный, покрытый белоснежной скатертью стол поставлен был в саду, утопающем в море цветущих лип. Аромат, дух царствующей весны стоял пьянящий. Во главе стола сидел именинник – Гоголь (писатель чувствовал здесь себя как дома, ведь он и жил у Погодина). По правую руку от него – сам гостеприимный хозяин усадьбы. Народу собралось много, звучали тосты в честь именинника, звенели бокалы с французским шампанским. Каждый из поднимавшихся из-за стола не забывал упомянуть о таланте Гоголя, о Богом данном ему чувстве слова. По окончании застолья гости разошлись по усадьбе. Гоголю еще предстояло принять от Лермонтова его подарок – чтение новой поэмы «Мцыри». Все, кто вместе с именинником внимали Лермонтову, оценили чтение как «прекрасное». Николай Васильевич жил у Погодина и позже, в 1841–1842 и 1848 годах. Живал здесь и Афанасий Фет.

Вместе с тем, сказать, что Погодина беззаветно любили все те, кто с ним общался, было бы преувеличением. Неоднозначно относился к нему Герцен. Интересны подробности покупки Погодиным дома на Девичьем поле, сообщенные Николаем Бергом более полутора веков назад: «Окончив, при содействии добрых людей (разумеется, уже свободным человеком) курс в Московском университете, Погодин уроками и изданиями полезных книг, а главное, чрезвычайною расчетливостью в жизни скопил кое-какие деньжонки, которые дошли, наконец, до таких размеров, что он мог приобрести продававшийся по случаю на Девичьем поле большой барский дом с садом и несколькими флигелями, из которых иные были похожи на дома. Праздные люди сочинили из этой покупки целую историю, которая была потом рассказана талантливым писателем Герценом в одном едком памфлете под названием: “Как Ведрин купил в Москве дом”. (Ведрин, от ведро – хорошая погода, было чересчур прозрачным анонимом). Да если бы и не было этого прозрачного анонима – все бы узнали, в чем дело, кто и как.

Заживши в этом доме с женой, урожденной Вагнер (на имя которой дом и был куплен), и вскоре обложившись семейством, Погодин, уже профессор русской истории в Московском университете, стал собирать старопечатные книги и редкие рукописи, потом монеты, картины, портреты, оружие, что ни попало, лишь бы это касалось русской истории, и довольно скоро составил очень редкую коллекцию замечательных предметов. В особенности выдавался рукописный и старопечатный отделы, где были прямо (весьма редкие) фолианты. Имя Погодина как собирателя – знатока всякой старины – сделалось известным в Москве всем и каждому. Кто бы ни добирался каким ни на есть путем до редкой рукописи, монеты, картины, – нес ее прежде всего к Погодину, а потом уже к купцу Царскому, хотя Царский был собиратель и знаток с большими средствами, но не так компетентный, несколько бестолковый, дававший иногда за вещь, которой цены не было – какие-нибудь пустяки; а Погодин сразу говорил, чего принесенный предмет стоит, и дело большей частью кончалось без особенно длинных разговоров, иной раз даже через лакея, а не лично.

Думая о своей семье, состоявшей из жены, двух сыновей и двух дочерей, об их воспитании, об их будущем, а главное – о приданом дочерей, Погодин решился расстаться со своими сокровищами, стоившими ему стольких хлопот, лишений, жертв, – пристроить их к хорошему месту, получить серьезные деньги и разделить их между детьми. Знакомых у него в разных кругах Петербурга и Москвы была тьма-тьмущая – всяких рангов и положений. Практический и сообразительный “мужичок” Девичьего поля направился по этому делу прямо к такому лицу, которое могло представить собрание отечественных редкостей надежнейшему приобретателю: государю Николаю Павловичу. Лицо это было – известный барон (позже граф) Модест Андреевич Корф, тогда директор императорской публичной библиотеки, статс-секретарь, автор книги “Первые дни царствования императора Николая Павловича”, которому государь при встречах обыкновенно протягивал руку. Корф уладил дело скоро: “древлехранилище” Погодина приобретено казною за полтораста тысяч рублей и поступило известной частию (рукописей и старопечатных книг) в ведение императорской публичной библиотеки».

Еще в 1851 году Погодин просил Николая I: «Повелите, Всемилостивейший Государь, учредить в Москве всероссийский народный музей, повелите принять в основание мои тридцатилетние собрания, поручить их моему заведованию, и я в скором времени берусь привести его в такое положение, что ему подобного в России не бывало». Мир тесен, как говорится. Тот же барон Корф, что отказывал Одоевскому в развитии Румянцевского музея, прибрал к рукам и коллекцию Погодина, осевшую в Публичной библиотеке и Эрмитаже. А Москва так и не получила своего национального музея. В будущем (в 1878 году) вдова Погодина Софья Ивановна (это была его вторая жена, первая – Елизавета Васильевна Вагнер) все же передаст в Пашков дом рабочую библиотеку мужа, но сказать, что таким образом восторжествовала справедливость – было бы слишком.

Между тем в Москве, свидетельствует Берг, «явились завистники и просто праздные болтуны, которые трубили везде, что Погодину заплачена чересчур большая сумма; что все это старое, ничего не стоящее тряпье. Кто поверит, что к этой фаланге пустых болтунов и невежд с маленькими средствами присоединился также один очень богатый человек (по крайней мере тогда, в самом начале 1850-х годов), граф Андрей Федорович Ростопчин: и ему было завидно, что полтораста тысяч верных казенных денег употреблены так глупо, достались… бывшему его мужику, который не сумеет с ними надлежащим образом обойтиться, а не ему, барину, знавшему лучше всякого другого, как и где их пристроить! Автор этих строк не раз слыхал такие грозные сетования от графа. И вот, из всех этих сплетен, статей Герцена, отчасти рассказов Щербины (Н.Ф. Щербина, поэт – А.В.) о “бессребренике Девичьего поля, рабе божием Михаиле”; из зависти и болтовни людей, которым просто нечего было делать, составилось мало-помалу то невыгодное понятие о Михаиле Петровиче, которое подавило рассказы другого свойства. Была одно время мода ругать Погодина. Говорили, что фамилия его происходит не от погода, а погадить; что он не Погодин, а Погадин. Затащить к нему какое-нибудь свежее лицо было нелегко, и большею частию случалось, что это лицо, переступавшее очень неохотно и с какою-то боязнию и отвращением почтенный порог Михаила Петровича, после третьего, четвертого визита становилось его поклонником, партизаном, другом и дивовалось, как это так выходило, что Погодин представлялся ему бирюком, кащеем бессмертным, думавшим только о деньгах и о деньгах, рассчитывавшим каждую копейку… А.Н. Островский, получив приглашение от Погодина прочитать у него “Банкрута”, с трудом на это согласился, а под конец жизни Погодина (с половины 1850-х до половины 1870-х годов, т. е. в течение 20-ти лет) – был к нему одним из ближайших людей, очень любил его и уважал.

Популярность Погодина (несмотря на пустые толки, которые о нем ходили и которым масса верила) была в эпоху, нами изображенную, – чрезвычайна. Это было имя известное не только у нас, но и за границей, особенно в землях славян: в Праге, Белграде, Софии. Он везде был свой. И эта популярность делала главнейшим образом то, что Погодину удавалось многое, о чем другому нельзя было и подумать. Он мог собрать к себе, по тому или другому поводу, решительно всю Москву, если бы в этом была надобность. Мы уже не раз говорили, что к нему ехал всякий, даже его недруг. Летом помогали делу прекрасные условия, внешняя обстановка пиршества: огромный сад, какого у других и богатых людей не было. Обедали в старой липовой аллее, без сомнения, помнившей французов. Потом в ней же и гуляли, не то по боковым, тоже тенистым, аллеям и вокруг обширного пруда.

Справедливость историка требует, однако, заметить, что Погодин был действительно скупенек и расчетлив. Знакомство с нуждой в первые годы существования сообщило его житейским приемам такие черты, которые не могли никому нравиться, даже его партизанам. Он был иногда мелочен в скупости, думал о всякой полушке, выходившей у него из рук. Если нужно было написать несколько строк к приятелю, он, постоянно обложенный бумагами, бумажками, которые валялись на всех столах и стульях его кабинета, никак не шел и не брал первую, которая на него взглядывала, а искал чего-то невозможного на полу, под стульями, в корзинках со всяким сором, где лежали груды старых конвертов, брошенных записок, по-видимому, никуда не годных и ни к чему не нужных, – но они были нужны хозяину: от них отрывался клочок, уголочек, на нем писались два-три слова к приятелю; на отыскивание такого клочка тратилась пропасть времени, о котором англичане говорят: time is money (Время – деньги, англ.). Погодин никогда не знал этой премудрой пословицы практического народа. И этот-то самый, мелочно-скупой и расчетливый человек, вдруг расшибался, становился щедр, давал деньги небогатым людям на издания хороших сочинений или издавал их сам; не то помогал беднякам, и всегда негласно; даже рискнул однажды положить серьезный капитал на неверное предприятие (80 000 р.): на копание золота в Сибири, и все эти денежки, как говорится, “закопал”. Такие же коллекции слышатся и о собраниях редких предметов, явившихся у Погодина после продажи “древлехранилища”! Сюртук Пушкина, в котором он дрался с Дантесом, покрытый драгоценною нам кровью поэта; сюртук, которым так дорожил старик Погодин и который достался ему не легко – исчез куда-то, в первый же день после смерти Михаила Петровича. Говорят, его кто-то пропил».

Задолго до того, как на Девичьем поле поселился Погодин, землями этими владел Новодевичий монастырь. С середины XVIII века участок принадлежал генеральше Марии Головиной, затем с 1808 года – князю Дмитрию Щербатову, у которого усадьбу с главным домом, флигелями, садом и прудом в 1835 году и купил Михаил Погодин (дом Щербатова упомянут в романе «Война и мир»: «Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский»). В анфиладе первого этажа главного дома он устроил свой рабочий кабинет и «древлехранилище», размеры которого со временем надоумили Погодина выстроить для коллекции (собирательством он не прекратил заниматься и после продажи государю) специальное здание, уже своим видом должное подсказать прохожим, что в нем скрывается. Так и возникла идея о необычном деревянном тереме словно из русских сказок. Воплотил любопытную задумку ученого в 1856 году архитектор Николай Васильевич Никитин.

Среди проектов Никитина значительное место отводится храмовым постройкам, к сожалению, многие из них снесены в период воинственного атеизма 1920–1930-х годов. Это, в частности, колокольня церкви Богоявления Господня в Дорогомилове, храм Иконы Божией Матери у Калужских ворот, часовня Боголюбской иконы Божией Матери у Варварских ворот и другие. Но Погодинская изба стала со временем самым известным проектом архитектора, считающегося основоположником т. н. псевдорусского стиля, а сама изба – «первой ласточкой» этого архитектурного направления. Идеолог псевдорусского стиля – все тот же знакомый Толстому критик Владимир Стасов всячески призывал зодчих обратить внимание на «оригинальные узоры русских полотенец и на резную раскрашенную орнаментацию русских изб и всяческих предметов обихода русского крестьянина», потому как, по мнению вдохновителя Могучей кучки, «без этих вновь появившихся, но по существу самых старинных и коренных элементов» никакой художник не может обойтись. Зодчие дословно восприняли призыв Стасова (в нем, видимо, бурлила кровь его отца, видного петербургского архитектора), в результате чего и возникло новое официальное направление псевдорусского стиля, выразившееся в буквальном копировании декоративных мотивов русской архитектуры XVII века. Отчасти мы видим воплощение этих мотивов в фасаде Погодинской избы, щедро украшенном ажурной резьбой, покрывающей наличники, ставни и т. д. Ныне изба окрашена в синий цвет, но при Погодине дерево имело натуральный оттенок, отражая желание хозяина быть ближе к народу. Остроконечный сруб размером 12 на 6,5 метров и поныне стоит на кирпичном фундаменте и имеет небольшой балкончик.

Ну а кто же оплатил все эти художества? Неужели Погодин, укоряемый неблагодарными современниками в скупердяйстве? Нет, это сделал еще один наш знакомый – богатей и откупщик Василий Кокорев, вышедший у Льва Толстого из доверия как раз в это время, предшествующее отмене крепостного права. Кокорев и Погодин дружили, миллионер-славянофил в знак признательности историку за его просветительскую и исследовательскую деятельность решил осчастливить его самым большим подарком – «как бы» крестьянской избой, куда и поместилось все нажитое непосильным трудом. Московская общественность с интересом отнеслась к новой постройке, многие специально приезжали посмотреть на погодинский теремок. А супруга того самого Андрея Ростопчина, поэтесса Евдокия Ростопчина, сравнила избу с «новой книгой из бревен», заменившей Погодину все его прежние пристрастия.

Впоследствии, после кончины историка в 1875 году, усадьбу унаследовали его потомки, чего здесь только не было – даже психиатрическая клиника (где лечили Михаила Врубеля). Во время бомбежек Москвы в 1941 году на усадьбу упала авиабомба, причинив памятнику архитектуры большое разорение. Дошедшая до нашего времени Погодинская изба (благодаря бережным рукам реставраторов) остается памятником тому великому и благому делу, которому всю свою замечательную жизнь посвятил Михаил Петрович Погодин. Было бы логичным устроить в ней музей Погодина и его времени, тем более, что после реставрации в 1970-х годах здесь уже располагался общественный музей «Слово о полку Игореве». В настоящее время изба вновь нуждается в реставрации и восстановлении некоторых утраченных элементов декоративной отделки и интерьеров…

Когда в 1875 году Погодина не стало, Москва будто осиротела: «В целом Погодин представлял любопытный и редкий тип ученого, который разжился не спекуляциями, а самым благородным трудом, воздержанием и лишениями, к которым приучил себя с ранних лет; представлял лицо, какого в Москве до тех пор не было и скоро не будет. Его оценили, когда его не стало. Все поняли, что Погодиным, в том смысле и значении, какое он имел для Москвы и отчасти для славянских земель, быть не так легко, как это казалось со стороны; что для этого недостаточно иметь большой дом и большой сад. Этот дом и этот сад существуют и доныне (1884 год) в Москве, на Девичьем поле; есть и еще сады, где бы можно собираться разным кружкам и толковать, но… никто и нигде не собирается, ибо нет собирателя, к кому бы все поехали. Смотрящие теперь на историческую аллею, которая видала стольких даровитых русских людей Москвы и Петербурга, столько славянских и других гостей из Европы и слышала их речи, смотрящие на эту аллею только молят богов, чтобы она, по крайней мере, ушла от топора и доставила возможность, хотя очень отдаленным потомкам теперешних ее владетелей, собрать под ее благоуханною сению хотя не такую кучу столичной интеллигенции, какую собирал там первый владелец, а какую случится…», – писал Николай Берг. Что же касается отношения Толстого к Погодину, то в «Яснополянских записках» Д.П. Маковицкого от ноября 1907 года читаем, как на вопрос про историка, «Л.Н. ответил, что Погодин на него (никогда) хорошего впечатления не производил»…

Глава 20. «К Каткову по издательским делам»

Страстной бульв., д. 10

Сегодня этот старинный дом олицетворяет собою богатую театральную историю России, но в гораздо большей степени он связан с развитием отечественной журналистики и литературы.[27] Это бывший редакторский корпус типографии Московского университета, находившейся здесь с XIX века, после переезда из здания Межевой канцелярии на Тверской улице. Когда-то в XVII веке на этом месте стояло несколько усадеб (в т. ч. усадьба Власовых), в 1811 году проданных университету. Дом перестраивался в 1816–1817 годах в стиле ампир архитекторами Н.П. Соболевским и Ф.О. Бужинским. В советское время здание занимало Всероссийское театральное общество, а теперь – Союз театральных деятелей РФ. Но более всего известен этот особняк как «Дом редактора» – с 1817 года здесь в казенной квартире на правах редактора газеты «Московские ведомости», издаваемой университетом, жил князь Петр Иванович Шаликов, поэт, прозаик, переводчик, критик и объект для колких эпиграмм:

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,

Элегию семье своей читал,

А казачок огарок свечки сальной

Перед певцом со трепетом держал.

Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.

«Вот, вот с кого пример берите, дуры! —

Он дочерям в восторге закричал. —

Откройся мне, о милый сын натуры,

Ах! Что слезой твой осребрило взор?»

А тот ему: «Мне хочется на двор».

Издевались над Шаликовым по-всякому, именуя то Вралевым, то Вздыхаловым, то Нуликовым, или просто кондитером литературы (два последних выражения принадлежат одесситу В.И. Туманскому). А процитированное нами сочинение приписывается Пушкину с Баратынским. Александр Сергеевич, не удовлетворившись словесным шаржем, набросал еще и карикатуру на Шаликова, в которой подметил его характерные черты: малый рост, большой нос и пышные бакенбарды; в руках он держит лорнет, с которым не расставался, а на носу у князя – цветочек (Шаликов носил его в петлице фрака). Шарж оказался весьма точным, таким князь и остался в памяти многих москвичей, толпой, «с любопытством, в почтительном расстоянии» шедших за «небольшим человечком» Шаликовым во время его прогулок по Тверскому бульвару. Князь «то шибко шел, то останавливался, вынимал бумажку и на ней что-то писал, а потом опять пускался бежать». «Вот Шаликов, – говорили шепотом, указывая на него, – и вот минуты его вдохновения».

Но для Толстого Шаликов был интересен, прежде всего, как автор «Исторических известий о пребывании в Москве французов», изданных в 1813 году – это было одно из первых изданных свидетельств о недавно закончившейся Отечественной войне 1812 года и о таком важнейшем ее этапе как оккупация Москвы французскими захватчиками в сентябре – октябре 1812 года. Этой книгой Толстой пользовался при создании «Войны и мира» – ведь написана она была очевидцем. В 1812 году Шаликов не смог по финансовым причинам покинуть Москву, и вся французская оккупация прошла под его окнами. Как объясняет он в сочинении, выехать из Первопрестольной ему не позволили «патриотическое честолюбие, вместе с другими обстоятельствами, с другими случаями, обеспечившими Сочинителя, решили его остаться в Москве, удержать свое семейство». Шаликов не пошел на службу к оккупантам, своими глазами увидев то, о чем впоследствии многие смотревшие на него через губу коллеги судили да рядили лишь с чужих слов.

Название произведения Шаликова вполне соответствует его содержанию. Написанное к тому же литературным, чуть ли не былинным (по сегодняшнему времени) языком, «Историческое известие» читается не просто как воспоминание, а служит ярким и самобытным документом эпохи. Даже В.К. Кюхельбекер, называвший Шаликова «плохим писакой», несущим «великолепную ахинею», тем не менее отмечал, что не мог без слез читать «Историческое известие о пребывании в Москве французов». А П.Е. Щеголев писал, что «Единственное произведение Шаликова, имеющее некоторую цену, – “Историческое известие о пребывании в Москве французов 1812 года”». Свой голос в пользу ценности сочинения Шаликова подал и Толстой, назвав его «редкостью».

Но когда Лев Николаевич посещал дом на Страстном бульваре, Шаликова уже не было в живых (он скончался в 1852 году, в 84 года). Писатель приходил сюда к другому редактору – Михаилу Никифоровичу Каткову, зятю Шаликова и чрезвычайно влиятельному публицисту и общественному деятелю консервативных взглядов (как писали в советское время – реакционных). Впрочем, консерватором Катков не родился – поначалу он исповедовал вполне себе либеральные взгляды.

Катков, образно выражаясь, в качестве приданого за дочерью Шаликова Софьей получил еще и редакцию «Московских ведомостей», которую он возглавлял дважды: в 1851–55 и 1863–87 годах. А в 1863 году совместно с П.М. Леонтьевым он еще и арендовал эту газету у университета. «Катков настолько ограничен, что как раз годится для публики», – записал Толстой в дневнике 25 апреля 1861 года, а вот супруга его пользовалась у Льва Николаевича авторитетом: «Жена Каткова – они за нее стыдятся, а она умнее их всех, она мать», – запись от 24 августа 1862 года. И в этой своей оценке Толстой расходился с мнением московского света, ибо, по общему мнению, княжна Софья Петровна, урожденная Шаликова, «тщедушная, маленького роста, она была очень дурна собой; образование ее не шло далее уменья болтать по-французски, но все бы это еще ничего, если бы не образцовая ее глупость. Чем могла она подействовать на такого человека, как Катков? Княжеский ее титул ровно ничего не значил, состояния она не имела никакого: Шаликовы, без всякого преувеличения, находились чуть не в нищете. Ф.И. Тютчев по поводу этого странного союза человека не только умного, но почти гениального, с глупою женщиной заметил однажды: “Que voulez vous, probablement Katkow a voulu mettre son esprit a la diette [Что же, вероятно, Катков хотел свой ум посадить на диету (фр.)]”. Сколько лет я был связан тесною дружбой с Михаилом Никифоровичем, но никогда не мог сойтись с его супругой; она положительно действовала мне на нервы. Глупость кроткая, безобидная, пожалуй, примиряет с собой, другое дело глупость с претензиями, которых у Софьи Петровны Катковой было очень много и самых нелепых», – сообщал Евгений Михайлович Феоктистов, писатель и главный цензор царской России (в 1883–1896 годах).

В его же воспоминаниях мы находим весьма занятную подробность, характеризующую личность Каткова: «Вступил он в брак с княжной Шаликовой, дочерью бездарного поэта, и событие это немало изумило близких к нему лиц. Все знали, что он был страстно влюблен в m-lle Делоне, дочь доктора, пользовавшегося некоторою известностью в Москве; я не был знаком с нею, но мне случалось встречать ее в обществе, где она производила самое приятное впечатление; это была девушка красивая, умная, образованная, она изучала даже греческий язык; при всем том не замечалось в ней и тени того, что называют “синим чулком”, ни малейшего признака аффектации. Таковы были общие о ней отзывы. Катков был без ума от m-lle Делоне и сделал ей предложение, которое было принято; вскоре после того случилось ему куда-то уехать, – сначала жених и невеста беспрерывно обменивались письмами, затем письма Михаила Никифоровича становились все реже, холоднее и наконец совсем прекратились. Впоследствии, когда Делоне была уже много лет женой известного петербургского доктора-психиатра Балинского, она рассказывала Т.И. Филиппову, что решительно не в состоянии объяснить причину разрыва с ней Каткова, что с ее стороны не было ни малейшего к тому повода. Трудно, однако, предположить, чтобы и Михаил Никифорович, относившийся всегда так глубоко, серьезно к принимаемым им на себя обязательствам, не отдавал себе строгого отчета в своем поступке. Загадка эта осталась неразрешенною. Никогда не слыхал я даже от ближайших друзей Каткова, чтобы он сообщил им что-нибудь об этом эпизоде в своей жизни; впрочем, нет ничего удивительного в этом, потому что он не любил пускаться в откровенности о самом себе». Кто знает, что заставило Каткова порвать отношения со своей невестой, быть может у княжны Шаликовой хватило ума внушить ему эту необходимость? Во всяком случае, если верить Толстому, жена Каткова была разумнее своего мужа, нарожав ему кучу детей.

Сам Катков получил потомственное дворянство в 1863 году, к этому времени приобретя большой вес в обществе. Тот факт, что он дважды возглавлял «Московские ведомости», неудивителен – Московский университет был его «альма матер». Выпускник словесного отделения 1838 года, Катков впоследствии защитил магистерскую диссертацию и стал преподавателем, читая лекции по логике, психологии, истории, философии. Параллельно он успел очень много – сотрудничал в журнале «Отечественные записки», подрался с Михаилом Бакуниным (дело едва не кончилось дуэлью), слушал лекции Шеллинга в Берлинском университете, сблизился со славянофилами, служил учителем в богатых дворянских семьях, переводил Гейне и Шекспира, учредил престижный лицей в Москве, став в итоге в 1882 году тайным советником, орденоносцем и правоверным сторонником теории официальной народности, покоящейся на трех китах – православии, самодержавии, народности. Свои политические воззрения он отстаивал твердо и решительно, в том числе и в высших сферах, где к нему прислушивались. Особенно чутко слушал его Александр III, ценивший у Каткова «сильное слово, одушевленное горячею любовью к отечеству», которое «возбуждало русское чувство и укрепляло здравую мысль в смутные времена» (из телеграммы царя, опубликованной в «Московских ведомостях» на смерть их редактора в 1887 году). Телеграмма оканчивалась словами: «Россия не забудет его заслуги». И ведь правда, не забыла, по крайней мере, в связи с изданием сочинений Толстого.

Помимо активной публицистической и издательской деятельности, Катков с 1856 года выпускал еще и журнал «Русский вестник» (в противовес «Современнику»), на страницах которого увидели свет произведения почти всех значимых русских писателей, литераторов, ученых – Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Мельникова-Печерского, Аксакова, Гончарова, Майкова, Плещеева, Фета, Тютчева, Островского, Буслаева, Грота, Забелина, Бабста, Соловьева, Филиппова, Чичерина и многих других. К изданию «Русского вестника» Катков пригласил и Толстого – в декабре 1855 года читатели «Московских ведомостей» узнали о том, что среди сотрудников нового журнала есть и «Л.Н.Т.», т. е. Лев Николаевич Толстой, «один из замечательнейших наших писателей».

Учитывая, что вскоре (в 1856 году) Толстой написал Каткову раздраженное письмо, информация, изложенная в этом номере газеты, была не совсем верной: «Милостивый государь, Михаил Никифорович! Напечатанное в “Московских ведомостях” объявление от "Русского вестника" о исключении г. Тургенева и меня из числа его сотрудников весьма удивило меня. В 1855 году вам угодно было сделать мне честь письменно пригласить меня в число сотрудников “Русского вестника”. Я имел неучтивость, в чем совершенно сознаюсь и еще раз прошу у вас извинения, по рассеянности и по недостатку времени не ответить на лестное письмо ваше. В том же году г. Корш лично приглашал меня принять участие в “Русском вестнике”. Не имея ничего готового, я отвечал и совершенно искренно г-ну Коршу, что весьма благодарен за лестное приглашение и что, когда у меня будет что-нибудь готовое, я за удовольствие почту напечатать статью в вашем журнале. Весной г. Мефодий Никифорович Катков, встретив меня у г. Тургенева, сообщил мне, что я почему-то уже честным словом обязан в нынешнем году доставить повесть в редакцию “Русского вестника”. Я ответил вашему брату то, что я мог ответить, не имея ничего готового и прежде не обещанного, я ответил теми же общими фразами полуобещания и благодарности за лестное приглашение. Вот все мои отношения с редакцией “Русского вестника”… Ежели редакция “Русского вестника” нашла необходимым оговориться перед публикою в преждевременном напечатании моего имени в списке сотрудников, то, обвиняя в этом меня, она поступила, мне кажется, не совсем справедливо».

И все же, несмотря на то, что первые повести Толстого – «Детство», «Отрочество», «Севастопольские рассказы» – вышли в «Современнике», следующие свои произведения, среди которых «Семейное счастие», «Казаки», «1805 год», «Война и мир», «Анна Каренина», Лев Николаевич напечатал в «Русском вестнике». Процесс публикации толстовских произведений отразился в переписке с Катковым. Чем интенсивнее становилась переписка, тем более сентиментально подписывали они свои послания друг к другу. Михаил Никифорович, поначалу заканчивавший письма как «Ваш Катков», стал подписываться как «совершенно преданный вам М. Катков» или «Душевно преданный вам Мих. Катков». Тоже и Лев Николаевич: сперва «Ваш Л. Толстой», а впоследствии «уважающий и преданный гр. Толстой», «душевно преданный и уважающий», «Ваш покорнейший слуга гр. Л. Толстой» и т. п. В первой половине 1860-х годов Лев Николаевич высоко ценит сотрудничество с Катковым: «Я ими особенно дорожу теперь», – пишет он об их отношениях в письме к нему от 12 октября 1862 года.

И все же, нельзя сказать, что Толстой и Катков дружили – это было бы преувеличением: дело даже не в их личностях, симпатиях или антипатиях, а в том, что между автором и издателем его произведений редко устанавливаются по-настоящему близкие отношения. И примеры тому есть, взять хотя бы творческую биографию Пушкина или Чехова. Дружба дружбой, а денежки врозь: «Любезный Михаил Никифорович, ежели для вас не затруднительно, то пришлите мне, пожалуйста, нынче же рублей 400 в счет того, что я должен буду получить за “Казаков”. Я не знаю, сколько выйдет листов, а то в счет другой повести. Мне особенно нужны деньги именно теперь, и вы меня бы очень одолжили. Гр. Л. Толстой», 1863 год.

А вот письмо от 30 марта того же года: «Я получил вчера, многоуважаемый Михаил Никифорович, отчет из вашей редакции, которым я – откровенно говоря – недоволен. За взятые мной у вас [1000] рублей я считаю справедливым зачесть 7 листов с чем-нибудь, по условленной тогда цене. За остальные же листы я бы мог получить без сравнения больше и потому считаю справедливым получить за них по 200 рублей. Ежели вы со мной согласны, то прошу вас передать А.Е. Берс остальные деньги. Готовый к услугам гр. Л. Толстой». Вспомним, что та самая тысяча рублей была одолжена Катковым Толстому в феврале 1862 года для оплаты проигрыша на бильярде в Английском клубе при условии публикации «Казаков» в «Русском вестнике». Те самые 7 листов Толстой публиковал из расчета 150 рублей за лист, а за последующие листы – повесть «Поликушка» – он хотел получить по 200 рублей.

А за публикацию «Анны Карениной» автор предполагал оплатить 10 тысяч рублей. Роман печатался в «Русском вестнике» частями, в 1875–1877 годах, став последним, изданным Катковым, посчитавшим себя вправе навязывать писателю свое мнение и влиять на творческий процесс. Он, к примеру, отважился посоветовать Толстому переписать эпизод сближения Анны Карениной с Алексеем Вронским, упрекая автора в неуместном реализме, на что Лев Николаевич отвечает: «Яркий реализм, как вы говорите, есть единственное орудие, так как ни пафос, ни рассуждения я не могу употреблять. И это одно из мест, на котором стоит весь роман. Если оно ложно, то все ложно». Но помимо вероломного вмешательства в процесс создания произведения, Катков взял на себя смелость навязывать писателю и свои политические взгляды. Михаилу Никифоровичу пришлось не по нраву, как Толстой (устами Левина) выразил свою точку зрения – либеральную – на славянский вопрос и русско-турецкую войну 1877–1878 годов. Это произошло аккурат при публикации заключительных глав романа, а именно эпилога.

Столкнувшись с отказом Толстого переделывать эпилог, Катков просто-таки не напечатал его, а читатели в майском номере «Русского вестника» за 1877 год прочитали: «От редакции. В предыдущей книжке под романом “Анна Каренина” выставлено: “окончание следует”. Но со смертью героини, собственно, роман кончился. По плану автора следовал бы еще небольшой эпилог листа в два, из коего читатели могли бы узнать, что Вронский, в смущении и горе после смерти Анны, отправляется добровольцем в Сербию и что все прочие живы и здоровы, а Левин остается в своей деревне и сердится на славянские комитеты и на добровольцев. Автор, быть может, разовьет эти главы к особому изданию своего романа». Возмущению Толстого не было предела, больше у Каткова он ничего не печатал. Со скандала началось их сотрудничество, скандалом оно и закончилось. К сожалению. В 1878 году роман вышел отдельным изданием, в котором было указано, что «Последняя часть “Анны Карениной” выходит отдельным изданием, а не в “Русском вестнике”, потому что редакция этого журнала не пожелала печатать эту часть без некоторых исключений, на которые автор не согласился».

Примечательно, что в то самое время, когда Лев Николаевич писал Каткову письма, обозначая в них свою преданность и глубочайшее уважение, в письме к А.А. Толстой от 14 ноября 1865 года он отметил: «Почему вы говорите, что я поссорился с Катковым? Я и не думал. Во-первых, потому что не было причины, а во-вторых, потому, что между мной и им столько же общего, сколько между вами и вашим водовозом». Конфликтом закончились и отношения Каткова с Лесковым, «Очарованный странник» которого редактору не понравился…

Интересно, что в этом же доме на первом этаже располагалась книжная лавка, где Пушкин покупал книги. Владел лавкой тезка поэта, Александр Сергеевич Ширяев, крупнейший московский книгопродавец 1830-х годов, издавший массу полезной литературы – «Словарь достопамятных людей Бантыш-Каменского», «Словарь Татищева», «Словарь русских писателей митрополита Евгения», «Экономический лексикон Двигубского», а также романы Лажечникова, Загоскина и, конечно, Пушкина («Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Евгений Онегин»). В лавке можно было встретить многих литераторов того времени, ибо она представляла собой нечто вроде клуба. Кроме того, здесь, помимо московского почтамта, можно было подписаться на журналы и новые книги. Старый путеводитель гласит: «Из книжных лавок в Москве она есть лучшая и богатейшая. Порядок в лавке удивительный. В лавке Ширяева можете вы найти все лучшие и даже редкие творения… При сей же лавке находится библиотека для чтения книг и журналов». А еще здесь бывал Петр Ильич Чайковский…

Глава 21. «Ходил в Бутырскую тюрьму»

Новослободская ул., д. 45

Бутырская тюрьма гордится своими знаменитыми постояльцами – Емельяном Пугачевым и Нестором Махно, Сергеем Королевым и Феликсом Дзержинским, и многими-многими другими, испытавшими на себе русскую поговорку, согласно которой «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».[28] Не было, пожалуй, в России известного человека, преступившего закон, кого не миновала чаша сия – сидеть за решеткой в камере старейшей пересыльной тюрьмы России. А из произведений сидевших здесь литераторов можно было бы составить неплохую тюремную библиотеку, благо, что в нашей стране людей пишущих сажали во все времена охотно и надолго. В Бутырке сиживали Владимир Маяковский и Александр Солженицын, Валам Шаламов и Осип Мандельштам, тюремных воспоминаний которых хватило бы на целую серию мемуаров. По своей воле в Бутырскую тюрьму стремился попасть лишь один писатель – Лев Толстой – во время со здания романа «Воскресение» в 1899 году.

Но Лев Николаевич бывал в Бутырке и ранее. Один из первых визитов писателя в тюрьму относится к 1884 году – он приходил к политическому заключенному Егору Егоровичу Лазареву, осужденному участнику народнического движения по делу о революционной пропаганде. С Лазаревым Толстой познакомился еще летом 1883 года во время поездки в свое самарское имение. «Крестьянин (крепостной бывший) Лазарев, очень интересен. Образован, умен, искренен, горяч и совсем мужик – и говором, и привычкой работать. Он живет с двумя братьями, мужиками, пашет и жнет, и работает на общей мельнице. Разговоры, разумеется, вечно одни – о насилии. Им хочется отстоять право насилия, я показываю им, что это безнравственно и глупо», – сообщал Толстой жене 8 июня 1883 года. Но увещевания писателя оказались тщетными, иначе следующая встреча его с Лазаревым не состоялась бы в Бутырке.

Лазарев вспоминал трогательную встречу с Толстым в тюрьме, во время которой писатель расплакался: «Свидания нам давали в общем зале, где одновременно происходили свидания других заключенных с их родными и знакомыми. Лев Николаевич внимательно рассматривал всех присутствующих и расспрашивал меня обо всех. Помню один случай, показавший силу его художественного воображения. Однажды во время свидания Лев Николаевич обратил особое внимание на молодую пару воркующих голубков – административно-ссыльного Ивана Николаевича Присецкого с женой, с которой он повенчался в киевской тюрьме, когда та, будучи невестой, жила на воле. Она приехала теперь в Москву, чтобы следовать за мужем в ссылку.

– Как, – спрашивает Лев Николаевич, – значит, они до сих пор остаются на положении жениха и невесты?..

Я улыбнулся утвердительно.

Лев Николаевич молчал и из-под своих длинных бровей все время смотрел на молодую пару, которая сидела близко друг к другу, крепко сцепившись руками. Но Лев Николаевич не унимался.

– Как, – снова спрашивает он, – неужели им не позволяют остаться одним… вместе спать не дают?

Я вновь улыбнулся при мысли о такой наивности и, признаюсь, был немножко смущен, потому что Лев Николаевич говорил это своим обычным ровным голосом, отнюдь не понижая его при своем щекотливом вопросе… Я невольно стал осматриваться по сторонам, чтобы убедиться, не слышал ли кто-нибудь из соседей этого вопроса. Мы оба продолжали молчать, потому что все его внимание перенеслось на молодую пару. Я не прерывал молчания, ибо видел, что он о чем-то напряженно думает, хмурит брови и жует губами. Наконец, решив прервать молчание, я взглянул на него и был несказанно смущен: по щекам его текли слезы, и глаза, полные слез, постоянно мигали. Слез своих он не вытирал.

– Какое варварство! – произнес он, вставая вместе со всеми, когда свидание кончилось и все стали прощаться».

После освобождения Лазарев в письмах благодарил Льва Николаевича за участие в т. ч. и в судьбе его старой матери. А в романе «Воскресение» черты Лазарева угадываются в персонаже с говорящей фамилией Набатов.

Название тюрьмы происходит от деревни Бутыркино, известной с начала XVII века, и означает буквально «дом на отшибе», считается, что оно имеет сибирские корни.

Когда-то бутырскими землями владел возвысившийся после воцарения Романовых боярин Никита Романов-Юрьев. Московские бояре Романовы вели свою родословную от Андрея Ивановича Кобылы, приближенного Ивана Калиты. Но еще более древним предком считался у них знатный владетель прусский Гланд Камбил. До начала XVI века Романовы именовались Кошкиными (от прозвища пятого сына Андрея Кобылы – Федора Кошки), затем Захарьиными и Юрьевыми. Род Романовых-Юрьевых считался «худородным». Боярин Никита Романов-Юрьев имел здесь свой двор, который перешел к его сыну Ивану, затем к внуку Никите (ум. в 1654 г.). Никита Иванович Романов состоял в родстве с правящей династией, с царями Михаилом Федоровичем и Алексеем Михайловичем, в результате чего стал богатейшим человеком в государстве. За ним было записано более 7000 дворов и два вотчинных города: Скопин и Романово городище. Только одного он не имел – детей. И когда Никита Иванович умер, все богатство осталось без наследника и потому перешло к тому же, от кого и пришло, т. е. к царю Алексею Михайловичу.

Но как возникла тюрьма в бывших боярских владениях? При Екатерине Великой здесь находились казармы Бутырского гусарского полка, известного тем, что во время очередного обострения борьбы за власть между царевной Софьей Алексеевной и ее братом Петром в 1689 году, полк одним из первых поддержал будущего государя. Почти через сто лет после этого события в 1771 году Екатерина II повелела на месте казармы и деревянного острога выстроить каменную современную тюрьму – слишком велика стала нужда в России в крепких тюрьмах, где можно было бы содержать государственных и прочих преступников (а когда у нас тюрем хватало?). Указ императрицы принялся исполнять молодой тогда еще архитектор Матвей Казаков, работавший под руководством Василия Баженова в Экспедиции кремлевского строения. Бутырская тюрьма стоит в ряду первых самостоятельных проектов набиравшего силу Казакова (символично!).

Архитектор создал замечательный проект, такой тюрьмой Россия могла бы гордиться. Его «Губернский тюремный замок» напоминал крепость, стены которой разделялись четырьмя башнями – Полицейской, Северной, Часовой и Южной (с 1770-х годов – Пугачевской, ибо Емельян Иванович содержался в подвале башни, закованный в цепи). А в центре замка Казаков предусмотрел место и для тюремного храма – Покровского (1782 год). Тюрьма вышла хорошей, крепкой. Но с каждым новым царствованием возникала необходимость в ее расширении, посему уже другие зодчие участвовали в перестройке Бутырки. Число знаменитых арестантов было так велико, что если бы в честь каждого из них переименовывали башни, то их бы просто не хватило. Логичнее было бы присваивать камерам имена легендарных сидельцев, как в фешенебельных отелях…

Лев Николаевич, стремившийся воссоздать тюремную атмосферу в романе «Воскресение» с максимальной достоверностью, трижды встречался с надзирателем Бутырки Иваном Виноградовым, выпытывая у него подробности повседневной жизни арестантов. В январе 1899 года Толстой около тюрьмы познакомился с Виноградовым, возвращавшимся после работы домой, а жил он рядом: «Около дома встретился мне высокий, несколько сутуловатый старик в полушубке и нахлобученной шапке. Поравнявшись со мной, он пристально взглянул на меня и остановил вопросом: “Вы здешний?” – То-есть, как здешний? – спросил я, удивленный, в свою очередь.

– Я хотел узнать, вы не смотритель тюрьмы?

– Да, я надзиратель тюрьмы, – ответил я и хотел идти дальше.

– Вот мне и нужно поговорить с вами, – задерживал меня незнакомец. – Не можете ли вы дать мне некоторые сведения о жизни заключенных в тюрьме?

Меня крайне удивило это желание незнакомца, и я довольно неохотно отвечал, что не могу давать никаких справок и сообщать что-либо о жизни заключенных. Все это строго запрещено.

– Но мне нужны такие сведения, – продолжал задерживать меня незнакомец, – которые не будут касаться ни тюремных порядков, ни тюремного начальства.

Я стал вглядываться в стоявшего предо мною человека. Лицо его показалось мне знакомым, я где-то встречал его. И вдруг я припомнил, что видел портрет его в печати.

– Вы писатель? – говорю я.

– Да, я – Толстой.

Узнав, что со мной разговаривает граф Толстой, я пригласил его зайти ко мне. Он сразу согласился. Придя в комнату, граф разделся. Я придвинул для него кресло к столу, на котором стоял уже самовар, и предложил стакан чаю, но Л. Н. отказался.

– Мне нужны некоторые сведения для моего романа "Воскресение", – заговорил Л.Н. – Мне нужно знать, имеют ли политические арестованные общение с уголовными.

– Нет, политические с уголовными никогда вместе не бывают.

– Не видятся ли они хотя при свиданиях? – спросил Л. Н.

– Никогда. Политические арестанты содержатся в башнях (одиночек тогда еще в тюрьме не было), и свидания для них разрешаются исключительно только в конторе тюрьмы. Для уголовных же арестантов свидания разрешаются в посетительских комнатах.

– То, что вы мне сообщаете, заставляет меня изменить план романа, – сказал Л.Н. Затем, помолчав немного, он спросил, в чем заключается моя служба. Я рассказал, что работы у меня много: приходится одевать всех арестантов перед отправкой их в путь, если нет у них собственной одежды. Я обязан быть при приеме и отправке всех партий, – что помимо обычного 10-12-часового дня работы заставляет меня работать еще несколько лишних часов. Домой прихожу до такой степени усталым, что нет сил не только что почитать, но даже газету просмотреть. Л.Н. просидел у меня около часу и старался уяснить все подробности об отправке ссыльных из Москвы, остановках на этапах и ночлегах, питании в пути, о конвойной команде и отношении ее к арестантам, особенно об отношениях к женщинам, не терпят ли они каких оскорблений от команды.

Собравшись уходить, Л.Н. пригласил меня побывать у него и оставил свой адрес. На другой день я отправился к нему в Хамовники. На мой звонок открыл дверь слуга и пошел доложить графине. Вскоре вышла в переднюю Софья Андреевна. Я сказал ей, кто я, и что пришел по приглашению Л. Н-ча. Выслушав меня, Софья Андреевна велела слуге проводить меня наверх к Льву Николаевичу. Я пошел вслед за слугой по лестнице в мезонин.

Услыхав наши шаги, Л.Н. вышел из комнаты и, узнав меня, привел в свой кабинет. Это была небольшая комната, в которой стоял диван, кресла и стулья, обтянутые темно-зеленой клеенкой. Посреди комнаты стоял большой стол, а другой стол, за которым работал Л.Н., стоял у окна. Комната показалась мне мрачной, особенно вечером, когда я пришел. На столе горели стеариновые свечи, но они слабо освещали комнату. Лев Николаевич посадил меня за средний стол, а с своего стола взял листы корректур и положил их передо мной, говоря:

– Вы читайте корректурные листы и говорите мне, что не сходится у меня с тюремными порядками вашей тюрьмы, а я буду записывать.

Он сел и положил перед собой лист бумаги. Я стал читать корректурные листы, в которых было описание тюрьмы, и говорил, где что было написано неверно, а Л.Н. записывал на своем листе. Неправильностей было, однако, немного. Так, Л.Н. неверно описал форменную одежду надзирательницы в женском отделении, а также неверно описал одежду надзирателей; было несколько мелких неверностей о содержании арестантов. Чтение корректур Л.Н. часто прерывал, спрашивая меня о разных обстоятельствах тюремной жизни. Интересовался знать, по каким причинам пересыльные арестанты подолгу задерживаются в тюрьмах, расспрашивал меня подробно, как совершается отправка арестантов весной во время разлива рек, не затопляет ли где вода тюрем во время половодья. Часто возвращался к вопросу, не могут ли каким-либо путем политические иметь сообщение с уголовными.

– Мне очень хотелось бы, – говорил Л.Н., – написать в романе сцену, где Маслова, находясь в тюрьме, могла бы завести знакомство с политическими арестантами. Теперь же мне придется изменить план романа и знакомство Масловой с политическими перенести на путь их в Сибирь.

Я три вечера ходил к Л. Н-чу читать корректурные листы, но в последний раз Л.Н. не присутствовал при чтении корректур, а заходил временами и всегда задавал какой-нибудь вопрос о жизни арестантов в тюрьме. Так, он интересовался подробно характерами арестантов, их поведением, религиозностью».

Толстой действительно кое-что изменил в «Воскресении», в частности, эпизоды знакомства Катюши Масловой с политическими заключенными, вычеркнув из четвертой редакции романа сцены их встречи в пересыльной тюрьме. «У меня в романе была сцена, где уголовная преступница встречается в тюрьме с политическими. Их разговор имел важные последствия для романа. От знающего человека узнал, что такой встречи в московской тюрьме произойти не могло. Я переделал все эти главы, потому что не могу писать, не имея под собой почвы», – узнаем мы из дневника Сергея Танеева в записи от 15 марта 1899 года…

Глава 22. «Поехал к декабристу Свистунову»

Гагаринский пер., д. 25

Этот неказистый двухсотлетний особняк, построенный в начале 1820-х годов и укрывшийся в старинном переулочке Москвы, по своему содержанию очень напоминает драгоценную шкатулку – сдержанный фасад двухэтажного дома скрывает богатейшую историю, связанную с ярчайшими представителями отечественной культуры, искусства и общественно-политической мысли. Кто-то называет его домом актрисы Семеновой, другие – мастерской архитектора Щусева, ну а мы в контексте избранной темы расскажем о нем как о доме декабриста Свистунова, члена Северного и Южного обществ. У Свистунова, прожившего 85 лет, не раз бывал в 1878 году Лев Николаевич Толстой, интересовавшийся его воспоминаниями о долгих годах каторги. В это время писатель вновь возвращается к идее закончить-таки роман «Декабристы», о непростой судьбе которого мы уже не раз говорили на страницах этой книги.[29]

Петр Николаевич Свистунов за участие в антиправительственном офицерском заговоре 1825 года был приговорен Верховным уголовным судом к бессрочной каторге. Однако на самой Сенатской площади двадцатидвухлетнего корнета не было – еще 13 декабря, т. е. накануне выступления, он покинул Санкт-Петербург, направившись в Москву, так и не успев убедить соратников-оппозиционеров отказаться от восстания. Здесь же, в Первопрестольной, его и арестовали в ночь на 21 декабря 1825 года, отправив обратно за казенный счет в столицу, в Петропавловскую крепость. В 1826 году срок скостили до двадцати лет, затем до пятнадцати. В Сибирь декабриста везли в его собственной утепленной кибитке, на личных лошадях, купленных заботливыми богатыми родственниками, снабдившими Свистунова приличной суммой денег (отец его был при царском дворе камергером). На каторге Петр Николаевич, надо полагать, не голодал, еще и другим помогая. Обладая хорошим музыкальным слухом, «во глубине сибирских руд», Свистунов музицировал в составе струнного декабристского квартета, играя на виолончели.

Благодаря царским крючкотворам остался словесный потрет Свистунова: «Лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко». Таким он и предстал (только сильно поседевшим и постаревшим) перед Львом Николаевичем в 1878 году в Москве в особняке в Гагаринском переулке. Дом этот Свистунов купил еще в 1867 году. 5 марта 1878 года Толстой отписал жене, что был у Свистунова и «просидел у него 4 часа, слушая прелестные рассказы его и другого декабриста, Беляева». Александр Петрович Беляев также отбывал срок в Сибири, несмотря на то, что в тайное общество не входил.

14 марта 1878 года по свежим следам Толстой обращался к Свистунову: «Многоуважаемый Петр Николаевич! Когда вы говорите со мной, вам кажется, вероятно, что все, что вы говорите, очень просто и обыкновенно, а для меня каждое ваше слово, взгляд, мысль кажутся чрезвычайно важны и необыкновенны; и не потому, чтобы я особенно дорожил теми фактическими сведениями, которые вы сообщаете; а потому, что ваша беседа переносит меня на такую высоту чувства, которая очень редко встречается в жизни и всегда глубоко трогает меня… Я был в Петропавловской крепости, и там мне рассказывали, что один из преступников бросился в Неву и потом ел стекло. Не могу выразить того странного и сильного чувства, которое я испытал, зная, что это были вы. Подобное же чувство я испытал там же, когда мне принесли кандалы ручные и ножные 25-го года. Истинно и глубоко уважающий вас гр. Л. Толстой». Судя по всему, разговор Толстого со Свистуновым не касался эпизода его самоубийства, попытку которого тот предпринял во время заключения в Петропавловской крепости. Зато Свистунов рассказал Толстому о том, кто из царского окружения особенно настаивал на смертной казни для декабристов. Этим человеком оказался… историк Николай Карамзин, доказывая необходимость столь жесткого приговора. Занятно, что комендант Петропавловской крепости в ответ на просьбу писателя допустить его в Алексеевский равелин, «любезно объяснил графу Толстому, что войти в равелин можно всякому, а выйти оттуда могут только три лица в империи: император, шеф жандармов и комендант крепости, что и известно всем часовым у входа в равелин», – как вспоминал С.А. Берс.

Атмосфера в доме Свистунова в Гагаринском переулке царила творческая, салонная: по вечерам звучала музыка, опять же в исполнении хозяина дома и его талантливых дочерей Екатерины и Марии (она позднее училась в Будапеште у Ференца Листа). «Сам Петр Николаевич солировал на виолончели, а его друзья – на скрипке, флейте, контрабасе», – вспоминала племянница декабриста Е.Н. Головинская. В доме имелась и неплохая библиотека, Свистунов любил читать, в том числе и письма Толстого – их сохранилось, по крайней мере, четыре, на которые адресат написал ответ. Свистунов и сам писал музыку, однако, его можно назвать скорее самодеятельным сочинителем, а композитор от Бога тоже бывал в этом доме – Петр Ильич Чайковский, захаживавший на музыкальные вечера в Гагаринский переулок. В 1880 году Свистуновы переехали в Большой Афанасьевский переулок.

Этот дом словно пережил второе рождение после 1912 года, когда здесь поселился архитектор Алексей Викторович Щусев, устроивший в особняке мастерскую, в которой рождались все его главные проекты – Казанский вокзал, Марфо-Мариинская обитель, мавзолей и другие. При Щусеве иссякший было поток выдающихся деятелей русской культуры вновь обрел полную силу. Кого в его особняке только не было. Внук Алексея Викторовича и его тезка, Алексей Михайлович Щусев, унаследовавший от деда талант зодчего, вспоминал, как приходили в Гагаринский переулок Нестеров, Корин, Рерих и многие другие (подробнее об этом в книге – А. Васькин. Щусев: Зодчий всея Руси. М., 2015. – Жизнь замечательных людей). Ныне к старинному дому «прилепили» безликую коробку из стекла и бетона, на фоне которой особняк выглядит еще более беззащитным…

* * *

Изучение московской биографии Льва Николаевича Толстого не исчерпывается приведенными в этой книге сведениями, ибо из адресов, хотя бы единожды связанных с посещением писателя, можно было бы составить приличную адресную книгу, в которой почти для каждой буквы алфавита найдется место. Вместе с тем, тема «Москва в произведениях Льва Толстого» и обоюдное с ней направление «Лев Толстой в Москве» представляют собою две важнейших области для работы биографов и исследователей творчества писателя, но лучше, чем сам Лев Николаевич о его отношении к Первопрестольной не скажешь. А потому надо читать и перечитывать Толстого, каждый раз открывая что-то новое для себя в его произведениях, давно ставших частью мировой художественной культуры.

Список литературы

1. Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. – М., 1978.

2. Бирюков П.И. Биография Льва Николаевича Толстого: В 2 т. – М.: Посредник, 1911–1913.

3. Толстая С.А. Дневники: В 2 т. – М., 1978.

4. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Юбилейное издание (1828–1928) / – М.; Л.: Гос. изд-во, 1928–1964. – Т. 1–90.

5. Гусев Н.Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого, 1828–1890. – М., 1958.

6. Опульская Л.Д. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1892 по 1899 год. – М., 1998.

7. Кузминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. – Тула, 1960.

8. Родионов Н. Л.Н. Толстой в Москве. – М., 1958.

9. Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. – М., 1975.

10. Шкловский В. Лев Толстой. – М., 1963. – (ЖЗЛ).

11. Русские писатели в Москве. – М., 1987.

12. Булгаков В.Ф. История Дома Льва Толстого в Москве. – М., 1948.

13. Хитайленков Н.Н. Лев Толстой в Хамовниках. – М., 1994.

14. Лаврин Я. Лев Толстой. – Пермь, 1999.

15. Стародуб К. Литературное краеведение в школе. – М., 2003.

16. Сытин П.В. Из истории московских улиц. – М., 2008.

17. Встречи с прошлым. Выпуск 1. – 2-е изд. – М., 1983.

18. Романюк С.К. Из истории московских переулков. – М., 2000.

19. Москвинов В.Н. Репин в Москве. – М., 1954.

20. Улицы Москвы. Старые и новые названия: Топонимический словарь-справочник. – М., 2003.

21. Анненков П.В. Литературные воспоминания. – М., 1909.

22. Васькин А.А. Московские адреса Льва Толстого. – М., 2012.

Примечания

1

Здесь и далее годы жизни указываются для членов семьи Л.Н. Толстого.

2

История улицы начинается в ХV веке, когда вдоль дороги на Смоленск стояло подворье Ростовского архиерея (свидетели тому – близлежащие Ростовские переулки). Путь на Смоленск (ведущий к Крымскому броду) до конца ХVI века проходил по Плющихе, именовавшейся тогда Смоленской улицей, а до этого еще и Саввинской, по Саввинскому монастырю, что был в конце улицы. В конце XVI века с постройкой нового моста через Москву-реку на Смоленск стали ездить через Дорогомилово, где нынче Большая Дорогомиловская улица. Плющихой улица стала в конце XVII века по кабаку Плющева, что стоял некогда в начале улицы.

На Плющихе в разное время жили «толстовец» Ф.А. Страхов, поэт А.А. Фет, художники В.И. Суриков и С.В. Иванов, писатель И.И. Лажечников.

3

«Отрочество», первая редакция (ПСС, т. 2, 1930).

4

Название переулка (XVII век) произошло от оврага («вражка»), принявшего в себя небольшую речку Сивец (или Сивку). Речушка несла свои серые воды (или сивые, как тогда говорили, – помните Сивку-бурку?) в ручей Черторый, что тек в Чертольское урочище, в районе Волхонки. Сивку спрятали в подземную трубу еще в начале XIX века. В Сивцевом Вражке жили многие литераторы – современники Льва Толстого: С.Т. Аксаков (д. 30, Лев Николаевич не раз бывал у него), А.И. Герцен (д. 27, ныне дом-музей), Е.П. Растопчина (д. 25). Когда-то в Сивцевом Вражке жил и дальний родственник Льва Николаевича, Федор Иванович Толстой-Американец. Быть может, от него – известного игрока – досталась писателю страсть к игре.

5

Старейшая и главная улица Москвы, известна еще с XII века, как дорога на Тверь («Тверь – в Москву дверь», пословица). И после переноса в 1714 году столицы в Санкт-Петербург сохраняла свои представительские функции – по Тверской российские монархи въезжали в Москву на коронацию в Кремль. На Тверской устанавливались триумфальные арки в честь побед русского оружия. За последнее столетие значительно перестроена. Жить на Тверской считалось престижным во все времена.

6

Империал – это открытый второй этаж, надстроенный над вагоном. Если вагон был простой, без империала, то с ним вполне справлялась и одна лошадь. А вагон с империалом везли уже две лошади, но в некоторых местах Москвы и двух было маловато. Особенно трудно было лошаденкам при езде в гору, вот почему их и жалел Толстой. Например, на Страстной площади местность была ровная, гладкая, для лошадей удобная, а вот у Трубы или на Таганском холме – тут пиши пропало, слишком крутой подъем. В подобных местах держали пару лошадей, чтобы подпрячь их в экипаж (часто этим занимались специальные мальчики-форейторы). После подъема лошадей отпрягали в ожидании следующего вагона. Винтовые лестницы, ведущие на империал, отличались особой крутизной (чтобы отнимать как можно меньше места). Из-за этой вот крутизны для женщин считалось неприличным ехать в империале. Так было, пока винтовые лестницы не заменили более пологими. Возможность курить на империале также влекла наверх пассажиров-мужчин, а не женщин.

7

Древнейшая улица Замоскворечья, возникшая на месте старой московской дороги на Рязань, стала известна в ту пору, когда здешняя местность еще была покрыта лесами, доходившими до берега Москвы-реки. До XVIII века называлась Большой улицей, затем под современным названием, по церкви Параскевы Пятницы (снесена в 1930-е годы, стояла на месте вестибюля станции метро «Новокузнецкая»). Пятницкая улица и ее окрестности заселялись ремесленниками, торговцами, стрельцами, с XVIII века преимущественно богатыми купцами.

8

Название улицы происходит от монастыря Воздвижения Честного Креста Господня, основанного в 1450 году (в 1812 году монастырь сожгли наполеоновские солдаты). Воздвиженка, ставшая началом дороги на Смоленск, в XV–XVI веках была известна и под названием Орбат, сегодня этим словом наречена другая московская улица – Арбат. На Воздвиженке селились представители московской знати, ближайшей к царскому двору (XV–XVII века), а также богатейшие фабриканты (XIX век).

9

И все они приходили и приезжали в этот старый московский переулок, переживший за свою долгую жизнь эпопею переименований. Егорьевским его нарекли в XVII веке по здешнему монастырю Святого Георгия (память о монастыре живет в названии современного Георгиевского переулка). Затем переулок стал Спасским, в честь храма Спаса Преображения. Ну а далее – череда имен: Газетный (или Старогазетный), Квасной, Одоевский (усадьба Одоевских стояла на месте нынешнего МХАТа). Когда же он стал Камергерским? В 1886 году, по чину (а не по фамилии, согласно московским обычаям) придворного камергера Василия Стрешнева, усадьба Стрешневых стояла здесь издавна. А в 1923 году по переулку «проехался» проезд Художественного театра. И лишь в 1992 году, когда в Москве уже было два Художественных театра, переулок вновь стал Камергерским.

10

Кузминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 2003. Возможно, что Кузминская немного спутала дату этого происшествия. Есть сведения, что декабрист Д.И. Завалишин вернулся в Москву лишь 17 октября 1863 года.

11

Сделайте мне удовольствие.

12

Современное название возникло в 1933 году в связи со строительством московского метрополитена и его участников – комсомольцев. До этого местность была известна как Каланчевское поле. Откуда, кстати, такое название – Каланчевское поле? Да от той же татарской каланчи, по-русски вышки, что венчала загородную резиденцию царя Алексея Михайловича в Красном селе, стоявшую на окраине поля со второй половины XVII века. Каланча эта была видна издалека, олицетворяя, вероятно, всевидящее монаршее око. Что же до самого поля, то когда-то на его месте простирались топкие болота и зеленые луга, на которых окрестные крестьяне пасли скот. У болот была дурная слава – всякий попавший на них якобы пропадал без вести. В районе современного Казанского вокзала протекал ручей Ольховец (память о нем хранит Ольховская улица). Когда в начале XIV века на ручье сделали запруду, то на поле образовался большой пруд, получивший название Великого, потому как по своим масштабам мог соперничать с площадью Кремля. Позднее пруд по названию находившегося рядом великокняжеского села стали именовать Красным, т. е. красивым. Если бы пруд окончательно не засыпали в начале ХХ века, то современный Ярославский вокзал оказался бы аккурат на его берегу и мог бы быть прекрасно виден с другой стороны пруда, с царской каланчи. В народе эту площадь зачастую называют «У трех Вокзалов».

13

Вознесенский переулок состоял раньше из двух частей, разделенных Успенским вражком. Та часть, что вела к Большой Никитской улице, называлась Вознесенским переулком (по церкви «Малое Вознесение»), другая часть, что ближе к Тверской, была Новгородским переулком (по Новгородской слободе). В конце XVIII века переулок назывался Большим Чернышевским – по владению московского главнокомандующего З.Г. Чернышева (ныне значительно перестроенный дом 13 на Тверской).

14

Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 томах. Т. 9. Комментарии к роману «Анна Каренина». М., 1982.

15

М. Ардов. Легендарная Ордынка. Новый мир. – 1994. – № 5.

16

Издавна в самом центре Москвы торговали дичью, добытой на охоте, что и дало название Охотному ряду. Как только не называли Охотный ряд в прошлом (одно из первых упоминаний в эпистолярных источниках относится к последней трети XVII века). Петр Сытин писал о нем как о самом антисанитарном месте в центре города, Владимир Гиляровский именовал его не иначе как «чрево Москвы». А плодовитый литератор позапрошлого века Даниил Мордовцев и вовсе говорил, что «сила Охотного ряда – великая сила в России. Российское государство само есть подобие Охотного ряда». А простой народ поговорку сложил: «Без ряда Охотного куска не съешь плотного». Ну а мы, грешные, еще каких-то три десятка лет тому назад называли Охотный ряд проспектом Маркса. Нарочно не придумаешь! Это как же надо не любить, не уважать свою родную историю, чтобы так вот забыть ее. Будто бы и не было пяти веков Охотного ряда, слава которого проникла далеко за пределы России.

17

Название возникло в XVII веке по Кисловской слободе. Кислошниками называли людей, профессионально занимавшихся засолкой и квашением овощей и ягод, приготовлением кислых напитков – кваса, щей и др. В районе нынешних Кисловских переулков находилась принадлежавшая царице Кисловская слобода. Рядом также располагалась патриаршая Кисловская слобода.

18

Бульвар получил название по Смоленской дороге, пролегавшей в этом районе, и возник в 1820-х годах, после того как снесли Земляной вал. Ныне это часть Садового кольца.

19

Князь Владимир Одоевский. Дневник. Переписка. Материалы К 200-летию со дня рождения. М., 2005.

20

Хожалые – низшие чины городской полиции: солдаты, рассыльные.

21

С 1922 года переулок, в котором находится дом, называется Земледельческим (по находившейся здесь в XIX веке Земледельческой школе Московского общества сельского хозяйства, основанной в 1820 году). А при жизни Толстого и Репина переулок был известен как Большой Трубный. Удивительное все-таки дело – разбираться в московской топонимике. Ведь в Москве издавна существует еще и Трубниковский переулок, разрезанный на две части Новым Арбатом. Так что переименование было вполне обоснованным.

22

Улица носит свое название с XVII века по «моховой площадке», на которой торговали мхом для конопачения домов (или, как упоминается в некоторых источниках, «конопатки домов»). «Моховая площадка» находилась на месте нынешнего здания Манежа.

23

Это племянник того самого Николая Станкевича, жившего в Вознесенском переулке, о котором мы рассказывали в главе 10 – Алексей Иванович Станкевич, историк, библиограф и переводчик.

24

Первое упоминание о деревянном храме относится к 1625 году, в 1657 году он был уже каменный, а в 1677 году храм именовали как «церковь Николая Чудотворца у митрополичьих конюшен». Ныне существующая церковь заложена несколько в стороне от первоначальной в 1679 году при царе Федоре Алексеевиче, а освящение основного храма состоялось в 1682 году. Одностолпная трапезная палата с приделами и колокольня были пристроены позднее.

Церковь пострадала в 1812 году – был частично разрушен ее интерьер, восстановленный к 1849 году. В 1845 году храм был расписан. В начале XIX века возведены ограда и ворота. Храм реставрировался в 1896, 1949 и 1972 годах. В 1992 году на колокольню водрузили колокол весом в 108 пудов.

Еще один свидетель тех давних времен – Хамовный двор (ул. Льва Толстого, д. 10, стр. 2), государственная текстильная мануфактура, действовавшая здесь в XVII веке. Палаты Хамовного двора реставрировались в 1970-х годах.

25

Не много в Москве зданий, находящихся на площадях своего имени в единственном числе. Манеж – одно из них. Его величина позволяет ему делать свое присутствие на Манежной площади вполне самодостаточным. Да и площадь под стать громаде Манежа – такая же огромная. Обширное пространство Манежной площади образовывалось постепенно. Поначалу как такового его вообще не было, поскольку застройка на месте площади была довольно частой. Когда-то стояла здесь стрелецкая слобода Стремянного конного полка, затем дома кремлевской челяди, торговые ряды да лабазы. Нередко случались пожары. И лишь в 1938 году после сноса старых кварталов наметились нынешние границы Манежной.

26

Нынешнее название улицы связано с именем Михаила Погодина, жившего здесь. А до переименования местность была известна как Девичье поле – происхождение этого топонима имеет две версии. Первая относит нас к близлежащему Новодевичьему монастырю, вторая – к более древним временам, когда здесь отбирали русских девушек, отправляемых в качестве наложниц к татарским ханам в Орду.

27

Страстной бульвар получил свое название по древнему Страстному монастырю, стоявшему ранее на месте нынешней Пушкинской площади и уничтоженному в 1937 году. Бульвар является частью бульварного кольца Москвы, возникшего вместо стен Белого города, разборка которых началась в 1774 году. Так повелела императрица Екатерина II.

28

Улица получила современное название по Новой Дмитровской слободе, что стояла здесь в XVI–XVIII веках.

29

Гагаринский переулок своим названием напоминает нам о тех давних временах, когда здешними землями владели московские князья Гагарины (XVII–XVIII века). В то время переулок был Старой Конюшенной улицей – центром царской Конюшенной слободы. Как Гагаринский он упоминается уже в XIX веке, сюда и приехал с семьей декабрист Петр Свистунов. В советскую эпоху (с 1962 года) переулок носил имя поэта и декабриста Кондратия Рылеева.

Content

Александр Анатольевич Васькин
Лев в Москве. Толстовские места столицы

Лев Толстой: «Живу в Москве, как в вагоне»

Глава 1. «Смутно помню эту первую зиму в Москве» Плющиха ул., д. 11

Глава 2. «Я жил в Москве очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели» Сивцев Вражек пер., д. 34

Глава 3. «На бал к Закревским…» Тверская ул., 13

Глава 4. «На то бильярд стоит, чтоб играть» Тверская ул., д. 21

Глава 5. «Остановился у Шевалдышева» Тверская ул., д. 12

Глава 6. «Поселились в меблированных комнатах Варгина» Пятницкая ул., д. 12

Глава 7. «У князя Волконского» Воздвиженка ул., 9

Глава 8. «Ели десерт у Шевалье» Камергерский пер., д. 4, стр. 1

Глава 9. «Был на Николаевском вокзале…» Комсомольская пл., д. 3

Глава 10. «Собирался избранный кружок людей» Вознесенский пер, д. 6

Глава 11. «Обедал у Печкина» Охотный ряд ул

Глава 12. «Деньги мне давал Лев Николаевич» Кисловский Нижн. пер., д. 6

Глава 13. «К Одоевскому за советом» Смоленский бульв., д. 19

Глава 14. «Встретился с Репиным» Земледельческий переулок, д. 7–9, стр. 2

Глава 15. «Ходил в Румянцевский музей» Моховая ул., дом 5, стр. 1

Глава 16. «Мне дом в Хамовниках не нужен, покажите мне сад» Ул. Льва Толстого, д. 21

Глава 17. «Я стараюсь посещать Манеж» Манежная пл., д. 1

Глава 18. «Как не сойти с ума?» Смоленский бульв., д. 11/2

Глава 19. «Погодин – славная старость и жизнь» Погодинская ул., д. 10–12

Глава 20. «К Каткову по издательским делам» Страстной бульв., д. 10

Глава 21. «Ходил в Бутырскую тюрьму» Новослободская ул., д. 45

Глава 22. «Поехал к декабристу Свистунову» Гагаринский пер., д. 25

Список литературы

Примечания