Лион Измайлов

Я всех их знал. История моих знакомств, серьёзных и не очень

© Измайлов Л.М., текст, 2021

© «Центрполиграф», 2021

* * *

Я прожил интересную и длинную жизнь. Подумать только, мне уже 80 лет… и за эти долгие годы на жизненном пути мне повстречалось колоссальное количество людей: веселых и грустных, добрых и не очень, простых и известных. Мне посчастливилось общаться с множеством актеров, режиссеров, политиков, поэтов. С кем-то я был знаком поверхностно, а кто-то был моим другом и соратником. Каждый из них оставил след в моих воспоминаниях, которыми хочу поделиться на страницах этой книги.

Потрясающая женщина и актриса Людмила Гурченко, острослов Михаил Жванецкий, всенародный любимец Юрий Никулин, великий певец и скромный человек Муслим Магомаев, несравненный Аркадий Райкин, бесконечно дорогой мне Миша Задорнов… Мне всю жизнь везло на людей. Не могу сказать, что я это заслужил. Просто Бог посылал. Самой большой удачей в своей жизни я считаю встречу со священником Александром Менем. Мне он заменил отца, и думаю, не только мне. Мы его так и называли – отец…

И отдельной главой я выполняю обещание, данное когда-то самому себе, – обязательно написать про свою маму, которая была и остается самым главным и любимым человеком в моей жизни…

Роман Абрамович

В 90-х годах я довольно часто выступал на Кавказских Минеральных Водах. Однажды, после концерта в Кисловодской филармонии, ко мне подошёл какой-то человек и подарил мне разных кукол, сделанных из пластической массы. Довольно симпатичные куклы. Я сначала не хотел их брать, зачем мне куклы, да и тащить их в Москву не было охоты.

Мужчина сказал, что даёт их мне для того, чтобы я их дарил кому-нибудь в Москве. Не важно кому, главное, чтобы об этих куклах кто-нибудь узнал. В общем, такой пиар-ход.

По-моему, это и был Абрамович. Очень скоро он стал торговать этими куклами в Москве. А его родственник делал их в Кисловодске.

Кукол я кому-то подарил. Таким образом, в многомиллионном состоянии Абрамовича есть и маленькая моя доля.

В связи с этим вспоминаю, как в советское время в газетах писали, что на долю каждого советского гражданина приходится столько-то тонн чугуна, стали, золота и так далее.

Какой-то автор прислал в «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты» письмо, в котором просил выдать причитающиеся ему килограммы чугуна, стали, угля, пшеницы и золота.

Шарль Азнавур

Однажды сидели мы в кафе ЦДЛ с Петросяном и Шейном. По проходу, приближаясь к нам, шла компания: Спиваков с женой, ещё кто-то и человек, слегка похожий на Шарля Азнавура.

Я говорю Петросяну и Валере Шейну:

– Хотите, я вам покажу самого знаменитого в мире армянина?

Шейн подумал, что я говорю о Петросяне, и сказал:

– Не преувеличивай, в мире есть и познаменитее.

– Да я об Азнавуре говорю, вон он идёт.

Они оба посмотрели на человека, похожего на Азнавура, и сказали:

– Ничего общего.

Мы продолжали обедать.

Минут через двадцать я пошёл в туалет. Выхожу из туалета и вижу того самого человека. Он пытается войти в женский туалет. Я понимаю, что он иностранец, которому буква «Ж» не знакома, и на плохом английском объясняю, что ему в другую дверь, где написана буква «М».

Он говорит по-английски спасибо и проходит мимо меня. И тут я говорю:

– Азнавур?

Он говорит:

– Yes.

Я ничего лучше не нашёл, как закричать:

– Very good!

Мы пожали друг другу руки. Он скрылся в туалете.

Я возвращаюсь к своему столу и говорю:

– Это самый настоящий Азнавур.

Оказалось, что в тот день в ЦДЛ в Дубовом зале праздновали день рождения Владимира Спивакова, и среди его гостей был Шарль Азнавур.

Аркадий Арканов

В 1966 году состоялся первый фестиваль студенческих театров СССР. Председателем жюри был Аркадий Райкин. Кроме композиторов, артистов и комсомольских работников, в жюри были два писателя: Аркадий Арканов и Григорий Горин. Они уже прославились своими капустниками в ЦДРИ. Кроме того, именно в 1966 году вышла знаменитая, лучшая по тому времени книга «Четверо под одной обложкой» в соавторстве с Ф. Камовым и Э. Успенским. Книга эта была новым словом в юморе после долгих лет «положительной» сатиры.

Для меня два этих писателя, Арканов и Горин, были какими-то существами высшего порядка. И вот они сидели в жюри и судили спектакль нашего МАИ «Снежный ком». В самодеятельности вовсю играли их миниатюры, и «Рояль в кустах», и многое другое. По всем институтам исполняли «Ревматизм», правда, Арканова и Левенбука.

Этот «Ревматизм» они написали в 1954 году, в подъезде на подоконнике, когда шли к кому-то на день рождения. Взяли брошюру «Профилактика ревматизма у детей» и заменили детей на бухгалтеров. Миниатюра дожила до 90-х годов.

* * *

В 1969 году я встретил Арканова в стекольной мастерской на Каляевской. Он нёс какое-то стекло в сторону своего дома на Чехова, и я шёл за ним только потому, что очень хотелось посмотреть на знаменитого писателя. Конечно, это была не та популярность, какая есть сейчас у людей, раскрученных телевидением. Однако мы, те, кто занимался тогда юмором, все Арканова знали. А книжку их «Четверо под одной обложкой» я знал чуть ли не наизусть.

На сцене я его увидел в МАИ. Был вечер юмора, где всех просто укатал Сичкин, который изображал целый концерт, но и Арканов там имел большой успех. Читал он очень хорошо. Не спеша, красивым голосом и всё правильно интонируя. Впоследствии, когда мы уже вместе ездили на гастроли, Хайт сказал:

– Аркан замечательно читает, попробовал бы ты эту фигню почитать со сцены, тут же бы провалился.

В 70-х годах я его встречал в «Литературке», но даже приблизиться стеснялся.

Он меня поддержал на первом моем концерте с «Клубом» в Зеленограде. «Старик» Арканов нас заметил. Дальше мы стали ездить в разные города и, естественно, постепенно сблизились.

Я человек смешливый, а Аркадий Михайлович очень здорово острил и рассказывал жуткое количество разных баек. Так, например, считалось, что Арканов невезучий, а Горин «везунок». Как только Горин поднимал на улице руку, тут же подъезжало такси, а Арканов мог ловить машину часами. И вот Арканов, находясь в Новосибирске, послал Горину в Москву телеграмму: «Выезжай Новосибирск не могу поймать такси».

Как-то, приехав в Одессу для написания эстрадной программы, они, ещё никому не известные авторы, не имевшие ни одной книги, просто шутки ради подошли к киоску и спросили:

– У вас нет книги Арканова и Горина?

Продавец-одессит многозначительно посмотрел на них и сказал:

– О! Хватились!

Тогда в Одессе они с Гориным жили в гостинице «Красная». Однажды как следует выпили. Арканов вышел на балкон и обратился к стоящим внизу одесситам:

– Идите и возьмите почту, телеграф и телефон.

После чего ушёл с балкона в номер.

Одесситы остались гадать, кто это был. Решили, что, наверное, сумасшедший, вообразивший себя Лениным.

Однако Арканов не успокоился на достигнутом. Минут через пятнадцать он снова вышел на балкон и спросил:

– Почту, телеграф, телефон взяли?

Кто-то снизу ответил:

– Взяли.

Арканов сказал:

– Сейчас же идите и отдайте обратно.

Или ещё одна история. Арканов работал в журнале «Юность», руководил отделом сатиры и юмора. Была поездка на Камчатку, Арканов почему-то не поехал. После поездки к нему в отдел пришёл фотокорреспондент по имени Аркадий с синяком под глазом и рассказал следующее.

На Камчатке на каком-то банкете он сидел за столом напротив прилично поддатого типа. Тип долго смотрел на фотокора, а потом спросил:

– Вас как зовут?

– Аркадий, – ответил фотокор.

– А случайно, не Арканов?

Тот решил пошутить и сказал:

– Арканов.

Далее безо всяких предупреждений тип врезал Аркадию в глаз. Что уж он имел против Арканова – неизвестно.

Вообще-то Аркадий Михайлович человеком был неконфликтным. А обиды на него возникали по двум причинам: либо он у кого-то увёл женщину, либо что-то плохое сказал. Позлословить он любил.

В 1973 году мы поехали на эстрадный семинар в Рузу. Редактор Министерства культуры РСФСР М.Л. Стельмах собрала нас человек шестьдесят. Всех эстрадных авторов. Преподавателями были Александр Аронович Хазин, Арканов, Горин и ещё кто-то, не помню кто.

Я не отходил от Арканова, так он мне нравился. В какой-то вечер мы сидели у него в номере. Ему нравилась девушка Лера, мы её называли Паричок. Сидели, пили виски и старались девушку Леру обаять. Аркадий Михайлович уже до нас принял как следует, а тут ещё добавил целую бутылку виски. Но когда он пьянеет, не очень заметно. Выпить он в те времена мог много. Вдруг Лера сказала, что ей надо ненадолго уйти, обещала вернуться, надела пальто и ушла.

Аркадий Михайлович встал и тоже начал надевать дублёнку. Я не понимал, зачем он это делает. Надев дублёнку, Арканов открыл окно и стал вылезать на улицу. По всей видимости, он хотел посмотреть, куда ушла Лера. Однако не удержался и выпал наружу. Мы находились на первом этаже. Был человек, и вдруг нет его.

Потом я услышал слабый голос Арканова:

– Лион, вытащи меня.

Я выглянул в окно, он лежал и тянул ко мне руку. Умирая от смеха, я стал его втаскивать. Дальше мы уже хохотали вместе.

Однажды на гастролях Арканов весь день говорил голосом Брежнева: «Дорогой товарищ Салазар, сегодня, в обстановке участившихся в вашей стране расстрелов…» или «Дорогая Голда Меир…» и так далее.

Целый день он произносил выдуманные им же самим монологи.

Когда он мне первому читал новые рассказы, видно проверяя их на мне, я смеялся именно там, где потом будет смеяться зал.

Когда Арканов и Горин разошлись, у Аркадия Михайловича началась депрессия. Это совпало с его разводом с Женей Морозовой, его супругой.

Вообще-то сначала Женя, красивая голубоглазая девушка, очень обаятельная, встречалась с артистом Левенбуком. Но, на свою беду, Алик Левенбук познакомил её с закадычным другом Аркановым, и Женя влюбилась в Аркадия. Они поженились.

В те времена, в конце 60-х, Аркан много зарабатывал. Они с Гришей очень плодотворно работали и на эстраде, и в театре. Пьеса «Свадьба на всю Европу» шла в шестидесяти восьми театрах страны и за рубежом.

Арканов человеком был азартным, он ходил на бега и много играл.

Женя, женщина хозяйственная, обставила квартиру старинной мебелью. Когда только начиналась их семейная жизнь, у них не было ни кола ни двора, и Борис Сичкин взял Аркана за руку и пошёл с ним по друзьям собирать ему на кооперативную квартиру. А теперь, в 1972-м, они с Женей жили в трёхкомнатной на улице Чехова. В квартире было очень красиво и уютно.

Но неугомонный Арканов не успокаивался. Он сам мне рассказывал, как они с Гришей сидели где-то на квартире, якобы работали, и вызвали двух знакомых девиц. В самый разгар пьянки позвонила в дверь Женя. Она решила, что ребятам нечего есть, и привезла им еду. Аркан от ужаса совершенно впал в анабиоз. Лёг в соседней комнате на кровать и сделал вид, что мертвецки пьян. Женя подёр гала его, даже стянула с кровати. Он упал на пол и продолжал изображать пьяного. Женя сказала:

– Ну и чёрт с тобой. – Пошла, села за стол, и они вчетвером, включая девиц, стали пить и закусывать.

– А я, – говорил потом Аркан, – лежу, как дурак, на полу и не знаю, что мне делать.

А ещё, помню, Арканов рассказывал мне о Горине.

Гриша с другом в маленькой комнатёнке принимали двух девушек. Водки было мало. Пили, курили. Стало так дымно, что Горин попытался открыть форточку. Но друг кинулся наперерез и не дал.

– Ты что, сдурел? – кричал он Горину. – Они же не забалдеют!

А вот интересная психологическая история.

Арканов был в Риге, познакомился с очень красивой женщиной. Вспыхнул роман. Арканову надо было уезжать в Москву. Они распрощались. Она плакала, расставаясь. Аркадий поехал на вокзал и опоздал на поезд. Тогда он, радостный, вернулся к своей возлюбленной. Она приоткрыла дверь на цепочке и сказала:

– Аркадий, извини, всё кончилось. Ты уехал. У меня своя жизнь.

Женя с Аркадием расходиться не хотела. Однако он настоял. Как потом мне рассказывала Женя:

– У него в глазах всё время стоял вопрос: «Почему ты здесь?»

Однажды Арканов вышел вечером из дома, а вернулся через двое суток с цветами.

– Где ты был? – кричала Женя.

– За цветами ходил, – ответил он.

Они развелись. Женя с маленьким Васей переехала в двухкомнатную квартиру, а Аркан получил однокомнатную в том же доме. Мне кажется, они не переставали любить друг друга, и поэтому жить в одном доме и всё время общаться как чужие было очень тяжело.

У Арканова начался трудный период. Раньше более молодой Гриша бегал по инстанциям и делал почти всю организационную работу. Горин – живой, общительный, пробивной. Арканов – более медлительный, спокойный, всё делает размеренно, не спеша и с ленцой. Не случайно у них и артисты после «расхода» подобрались соответствующие. Горин стал писать среди прочего Писаренкову, а Арканов – Петросяну.

Встретились как-то Петросян и Писаренков. Жизнерадостно-злобный Писаренков спросил:

– Как твой?

– Мой грустный, – грустно сказал Петросян.

– А мой весёлый, всё шутит, – весело сказал Писаренков.

Ещё задолго до «расхода» Арканов и Горин писали какую-то эстрадную программу. Им должны были заплатить 1200 рублей. По тем временам нормальные деньги.

Арканов до этого занял у Горина 400 рублей и долго не отдавал. Они пришли в кассу. Получили каждый по 600 рублей. Гриша сказал:

– Аркан, давай четыреста рублей.

– Какие четыреста рублей? – изумился Аркан.

– Аркан, ты мне должен.

– Я должен? Да ты что, Гриша?!

Но, короче, отдавать всё же пришлось. Аркан отдал 400 рублей и сказал:

– Что же, я эту фигню писал за двести рублей?

Потом они шли по улице, и Аркан не успокоился до тех пор, пока не заставил Горина купить новый цветной телевизор за 400 рублей.

Горин привёз телевизор домой и долго сокрушался:

– Зачем мне этот телевизор, когда и старый нормально работает!

После развода Женя и Аркан при всей видимости обоюдной неприязни продолжали заботиться друг о друге.

Был период, когда у Арканова совсем плохо было с деньгами, и он несколько месяцев не платил за квартиру. Однажды мы должны были с ним ехать выступать в Черноголовку. Этот концерт был очень важен, потому что Бюро пропаганды пригласило нас на смену «Клубу 12 стульев». Я заехал за Аркановым, звоню в квартиру. Никто не открывает. Я звоню снова. Из-за двери кто-то кричит:

– Да заплачу я, заплачу, отстаньте от меня!

Аркадий Михайлович подумал, что пришли из правления кооператива, и решил не открывать.

Я пошёл на седьмой этаж к Жене. Она была в истерике.

– Он там пьяный, – сказала она, – лежит на диване, а вдруг его начнёт мутить и он задохнётся!..

Я пошёл к соседу Арканова, попросил разрешения на транзит, перелез с балкона на балкон и таким образом попал к Аркадию в квартиру. Он лежал в совершенно разобранном виде. Пришлось поднять его, довести до ванной. Он принял душ, попил чаю, оклемался, и мы поехали выступать в Черноголовку. Всё прошло хорошо, и мы ещё много лет ездили от Бюро пропаганды, собирая группу из четырёх-пяти сатириков.

Эти два-три года были для Арканова очень тяжёлыми. Гриша сам писал пьесы, а Аркадию в депрессии было ни до чего. Но потихонечку он всё же стал раскручиваться. Всё ещё действовала его слава ведущего телепередачи «Артлото». Он был первым писателем-юмористом, который задолго до «Вокруг смеха» проник на телевидение. Арканов сначала писал эту передачу, а потом стал в ней сниматься. Он и так нравился женщинам, а тут и вовсе отбоя не стало. Мы как-то сидели с ним в ресторане ЦДЛ. В другом конце ресторана сидела слегка поддатая знаменитая киноактриса. Подошёл официант Адик:

– Аркадий Михайлович, вот та женщина просила вас подойти к ней.

Аркан пошёл, поговорил, вернулся ко мне и сказал:

– Она хочет, чтобы я ушёл с ней.

Не помню, чем дело кончилось, кажется, он не решился. Актриса была слишком экспансивная и неуравновешенная.

Как-то мы с «Клубом» поехали в Баку. Были Резников, Хайт, ещё человека три. Публика была тяжелейшая. Один только Хайт всё равно проходил, как бомба. Я проходил с трудом, но всё же проходил со своими наборами довольно грубых реприз, специально сделанных для такой публики. А вот Арканову, который выступал с литературными интеллигентными рассказами, пришлось плохо. Обычно в Баку нас принимали очень хорошо, но тут из-за большого количества концертов публика шла с окраин города, многие и язык-то русский плохо знали. Ну просто беда.

Помню, Арканов, стоя на сцене, закончил читать один рассказ. Публика, не поняв, что рассказ закончен, не аплодировала. Арканов подождал немного и стал читать следующий, еле-еле вырулил на средние аплодисменты. Сошёл со сцены совершенно белый и сказал мне:

– Я, кажется, занимаюсь не своим делом.

Я попытался успокоить Арканова. В общем, он и не должен был подстраиваться под малограмотную публику.

Когда мы ездили по «дырам», ему, конечно, было тяжело с его изящными, не очень эстрадными рассказами. А в больших городах его принимали хорошо. Однажды мы ездили по Казахстану где-то в районе Усть-Каменогорска. Я пробовал там номер, написанный для Винокура. Пародии на Мартынова, на Магомаева, на Лещенко. Я, конечно, пою плохо, но, поскольку это были пародии, всё проходило нормально.

И вот я стал уговаривать Арканова исполнить этот мой номер со сцены:

– У тебя слух абсолютный, кроме того, я из зала посмотрю, как это всё получается.

Он отказывался:

– Да неудобно, ну что я как старый дурак выйду, петь начну.

Но всё же я его убедил.

Арканов вышел и по бумажке стал исполнять этот пародийный номер. Пел хорошо и даже похоже на оригиналы. Имел успех. Как только он сошёл со сцены, я начал:

– Ну как тебе не стыдно, старый дурень, стоит, поет, изображает певцов, писатель называется!..

И оба мы умирали со смеху. Никто на розыгрыши не обижался.

Часто мы с ним разыгрывали других. Причём Аркадий Михайлович, человек очень сообразительный, всё схватывал на лету и тут же подыгрывал.

Так, в Ленинграде мы с ним стояли в очереди в кафе в гостинице. Подходит пародист Брайнин, встаёт за нами.

Я обращаюсь к Аркадию и говорю:

– Ну что, Аркан, поедем или нет?

(Мы предварительно не сговаривались, всё чистая импровизация.)

– Да можно, – сказал Аркан, ещё не понимая, куда я его зову.

– Ты знаешь, – продолжал я, – сейчас зима, и эти овощи на дороге не валяются. Есть смысл поехать и выступить.

– Пожалуй, – согласился Аркан.

Брайнин насторожился.

– А в чём дело? – спросил он у меня.

– Да тебе это вряд ли будет интересно.

– Это почему вам интересно, а мне нет?

– Да понимаешь, тут позвонил председатель колхоза, всего шестьдесят километров от Ленинграда, предлагает выступить.

– А что даёт? – заинтересовался Брайнин.

Аркан тут же подхватил тему:

– Два мешка картошки, мешок моркови.

– И полмешка свеклы, – добавил я.

– Аркан, Аркан, а я, я тоже поеду, – говорит Брайнин.

– Да понимаешь, – говорю я, – проблема, как их, эти мешки, в Москве до дома довезти. Тут-то председатель даёт транспорт, а в Москве что делать?

– Я, я, я, – торопливо затараторил Брайнин, – я обеспечу, я с машиной договорюсь. У меня знакомый есть.

Договорились, что он, Брайнин, будет в три часа сидеть в номере и ждать звонка председателя.

В два мы с Аркановым поехали к Городинскому играть в карты. И я еле уговорил Городинского позвонить в номер Брайнину и пригласить его от имени председателя колхоза на концерт. Но Городинский сделал это так неумело, что Брайнин всё просёк и обиделся – конечно, на меня.

Но иногда и Арканов обижался.

Так, когда он в 1991 году начал петь со сцены, я в «Лужниках», представляя его залу, сказал:

– Выступает молодой начинающий певец Аркадий Арканов.

Он обиделся, но ненадолго.

Аркан вообще считался довольно равнодушным и эгоистичным человеком, но именно он помог мне, когда у меня тяжело заболела мама. Во-первых, попросил своего брата, анестезиолога, чтобы тот устроил консультацию у хорошего специалиста в Онкоцентре. А когда болезнь мамы зашла очень далеко, попросил Василия Аксёнова достать в Париже дефицитное лекарство. Аксёнов в Париже попросил каких-то друзей Зои Богуславской, лекарство достали, и Аксёнов, который виделся со мной всего лишь раз в жизни, привёз его из Парижа. Дело в том, что его мама болела той же болезнью, что и моя. И он лечил её этим лекарством.

Я никогда в жизни не забуду того, что Арканов мне тогда помог, помог моей маме.

Иногда Арканов бывал несправедлив. И обо мне порой говорил неприятные вещи. Но это не имеет никакого значения. Для меня всегда любую обиду будет перевешивать это вот лекарство, которое при его помощи привезли из Парижа.

А когда травили Аксёнова и писали про него гадости в газетах, выдавливая его из страны, я всегда вспоминал, как он мне, малознакомому человеку, вёз из Парижа лекарство. Дай ему Бог всего хорошего.

* * *

Как-то мы с Аркановым, Воловичем и старухами Маврикиевной и Никитичной (Тонковым и Владимировым) поехали в Гомель.

Поскольку звёздами у нас были Тонков и Владимиров, то и публика на нас ходила соответствующая.

Нам, остальным, было тяжело. И вдруг Борис Владимиров стал исполнять аркановских «Бухгалтеров». В зале стон стоял.

Я сказал Арканову:

– Ну вот же есть у тебя номер для простой публики.

– Да неудобно, – отнекивался он.

Однако я его убедил, и на следующих гастролях он попробовал своих «Бухгалтеров», которых не читал со студенческих времён. И прошёл с большим успехом. И исполнял этот номер впоследствии ещё лет пятнадцать. Этот номер дал ему уверенность. Он знал: что бы он ни читал, в конце всё равно прикроется «Бухгалтерами».

Через какое-то время, в конце 80-х, он стал выступать даже с сольными вечерами. А в 90-х Арканов, объединившись с Оганезовым, стал петь со сцены смешные песенки. И делал это виртуозно. Открыл свою нишу. Это пародии на современную попсу. Песни про Анну Каренину или про Настасью Филипповну с позиций современного песнетворчества.

Песенки смешные, и исполнял он их хорошо. Мне нравится. Всегда был дефицит комических песен. Вот Арканов его и восполнял. Кроме того, он был ведущим передачи «Белый попугай», то есть просто имел право рассказывать анекдоты со сцены.

Аркадий Михайлович делал то, что ему нравится. Хотел петь – пел.

Арканов – гений поведения. Он умел быть таким обаятельным, что нельзя было его не полюбить. Конечно, он не был ангелом, он любил и позлословить, и посплетничать, но кто из нас без этих грехов, пусть… Ну, дальше вы знаете и сами.

Мне очень нравились рассказы, которые он когда-то писал. Я помню, в рассказе «Соловьи в сентябре» была такая фраза: «Приехали с Кавказа Гоги и Тенгиз и за то, что Лида у них летом отдыхала, повели её в ресторан». Замечательная фраза.

Когда-то Арканов напечатался в «Метрополе». Участников этого самиздатовского альманаха власти преследовали. С Аркановым провёл беседу секретарь Ф. Кузнецов, и он было заколебался, но после разговора с Аксёновым позиций своих всё же не сдал. И его так же, как Ахмадулину и других участников, попытались лишить выступлений. То есть просто отслеживали, где «метропольцы» должны были выступать, и перекрывали кислород. Однако Арканова взяла под свою защиту Римма Казакова, она вытаскивала его на какие-то выступления, а кроме того, Арканов ездил куда-то совсем уж далеко, куда не дотягивалась рука Москвы.

Так, в то время Арканов, поэт Луговой и я поехали под Усть-Каменогорск. Поэт Луговой быстро уехал, и мы с Аркановым остались вдвоём. Ничего чудовищней этих гастролей у меня в жизни не было. Зима, стужа и ветер такие, что в какой-то военной части мы застряли на дороге. Темень, вой ветра. Я открыл дверцу «Волги», и ветром разорвало металлическую скобу, на которой держалась эта дверца. Администратор, молодой парень, который подталкивал машину всего минут пять, потом неделю кашлял, надышавшись холодного воздуха.

Арканову на тех концертах пришлось, с его интеллигентным юмором, туго. Я вывозил, вспоминая шутки вплоть до студенческих миниатюр. Как-то, в общем, вдвоём вытягивали. И вот в последний день гастролей нам наша администраторша вдруг заявляет, что Арканову и Луговому она заплатит по 75 рублей за концерт, а мне по 50, поскольку я не член Союза писателей. То есть прямой обман. И главное, все десять дней гастролей она об этом молчала, а сообщила в последний день. После всех мытарств мне стало так обидно, что я просто заплакал.

Аркан, когда мы вышли, решил меня успокоить и, понимая, что администраторша поступает подло, сказал мне:

– Давай так: я тебе из своих доплачу. В общем, разницу разделим пополам.

И, надо сказать, что слово своё он сдержал. Хотя, в принципе, мог и не отдавать. Он же за эту администраторшу не ответчик.

Вообще тогда у Аркадия Михайловича с деньгами было не очень. Как-то я ему предложил купить у меня старый холодильник «Саратов». Договорились на 40 рублей. Взяли Мишу Липскерова, поймали какой-то рафик и поехали ко мне. Погрузили холодильник, едем к Арканову. Я говорю:

– Аркан, давай деньги.

– Какие деньги?

– Сорок рублей.

– А разве мы договаривались на сорок?

– Да, – говорю, – на сорок.

– Давай так, – говорит Аркан, – тридцать пять и бутылку.

– Нет, – говорю я, давясь от смеха, – только сорок.

Торговались мы минут двадцать. Кончилось всё тем, что он мне заплатил 39 рублей, а я ещё поставил им всем бутылку.

В другой раз уже на гастролях Аркадий Михайлович стал мне рассказывать, какой замечательный альбом продаст мне, когда мы вернёмся в Москву.

Вернулись. Встретились в ЦДЛ, Арканов вынул альбом художника Делакруа – «Свобода на баррикадах» и так далее. Потребовал за него 10 рублей. Альбом мне не нужен был и даром. Я, умирая со смеху, пытался от него отказаться. Но в результате всё-таки купил этот дурацкий альбом за рубль, и мы потом долго его в ресторане обмывали за мой, естественно, счёт.

С Аркановым было весело. Однажды мы сидели с ним в ресторане, и вдруг он начал сочинять пародии на эпиграммы одного из наших приятелей. Тот писал комплиментарные эпиграммы, и Аркан погулял вдоволь.

На С. Михалкова:

И сам большой,

И пишет хорошо.

Или на уезжающего Аксёнова:

Быть может, ты меня умнее.

Езжай, езжай, не обеднеем.

Я включился в эту игру, и мы написали этих эпиграмм штук двадцать. Конечно, напечатать их было невозможно в то время, но зато мы повеселились всласть.

Один наш общий розыгрыш длился несколько дней. Дело было в Баку. Мы там были с Задорновым, пародистом Брайниным и куплетистом Дабужским.

Всё шло хорошо. Миша Задорнов уже набирал обороты. Для большего успеха он исполнял ещё и крокодильские «Нарочно не придумаешь». Там была такая шутка: вместо фильма «Убийство Маттеоти» в афише напечатали «Убийство Матюти».

Брайнин с Дабужским жили в одном номере. Задорнов – в другом.

Я набрал телефон Брайнина и сказал хриплым голосом с сильным кавказским акцентом:

– Дарагой, это Тенгиз говорит, были вчера на ваш концерт. Ай, молодцы, давай завтра к нам, но не все, можешь собрать?

Брайнин от радости чуть не ошалел.

– А по сколько платить будете?

– По пятьдесят рублей.

– Да, могу, могу, а кого возьмём?

– Да возьми этот, как его, такой, который Матютя, потом и сам давай, ну ещё этот пожилой возьми.

– Арканов?

– Да, вот Арканов, запиши телефон… – И я дал ему номер его же телефона.

Радости Брайнина не было предела. Он тут же побежал к Задорнову и договорился о выступлении. Тот, естественно, согласился.

Я снова позвонил:

– Слушай, как тебя?

– Борис, Борис.

– Да, слушай, Борис, не надо Матютя, давай этого нашего Измайлова. Мне сказали, Измайлова давай.

Брайнин побежал к Задорнову и сказал:

– Звонил Тенгиз, сказал, Матютю не надо.

– Какого Матютю? – перестал отжиматься от пола Задорнов.

– Ну, он тебя Матютей зовёт, сказал, тебя не надо, а надо Измайлова.

Миша возмутился:

– Слушай, сижу в номере, никого не трогаю, и вдруг на тебе, Матютю не надо.

Брайнин прибежал ко мне:

– Лион, Лион, мужик один звонит, зовёт выступить завтра по пятьдесят рублей.

Я сказал, что согласен. Мы пошли на выход. В вестибюле подошёл возбужденный Задорнов и закричал:

– Лёнь, ты представляешь, я у себя в номере занимаюсь гимнастикой, вдруг какой-то Тенгиз сначала зовёт выступать, потом говорит, что Матютю не надо. Это я – Матютя! – Мишка при этом жутко хохотал, потому что его смешила сама абсурдность ситуации.

Мы садимся в машину. Аркан впереди, рядом с шофёром. Брайнин начинает рассказывать Арканову о приглашении. Тот осторожно скашивает глаза в мою сторону, я не выдерживаю, отворачиваюсь. Аркан всё понял.

Когда мы приезжаем на площадку, я ему всё рассказываю. Аркану нравится.

На другой день утром звонит Брайнину тот же Тенгиз и говорит:

– Слушай, Борис, ты тоже не нужен, приведёшь Измайлова с этим пожилым, получишь свои десять рублей, и все.

Брайнин озадачен.

– Почему?

Тенгиз вешает трубку. Брайнин начинает звонить по своему номеру, и естественно, всё время занято.

Он прибегает ко мне в панике. Что делать?

Звонит по своему номеру Тенгизу. Но там никто не берёт трубку.

Брайнин уходит к себе. Снова ему звонит Тенгиз:

– Слушай, Борис, не надо тебя совсем. Мы без тебя их найдём, Арканова и Измайлова.

Брайнин в полном недоумении. Деньги уплыли. На концерте он всё это рассказывает. Мы с Аркановым говорим, что нам Тенгиз уже звонил и мы дали согласие, но мы не знали, что Брайнина не будет, а теперь мы из солидарности откажемся выступать.

После концерта мы едем в гости к нашим бакинским друзьям. Брайнин изрядно выпил. Мы ему рассказываем, что уже отказались от предложения Тенгиза. Брайнин говорит, что Тенгиза надо наказать. Аркан вспоминает, что у него есть знакомая в ЦК Азербайджана, некая Фатима.

Аркан идёт в коридор к телефону и звонит Фатиме:

– Фатима, ты знаешь, какой-то у вас есть Тенгиз.

Фатима, конечно же, знает Тенгиза.

Дальше Арканов рассказывает по телефону всю историю.

Поддатый Брайнин требует Тенгиза наказать.

Мы – Задорнов, я и Дабужский – просто плачем от смеха.

Аркан просит Фатиму как следует наказать Тенгиза. Вешает трубку.

– Ну, она ему задаст, – говорит он Брайнину.

Брайнин доволен, мы плачем.

На другой день Тенгиз звонит Брайнину:

– Слушай, Борис, зачем Фатиме пожаловался, она теперь меня с работы снимет.

– И правильно, – отвечает Брайнин.

Тогда Тенгиз говорит:

– Давай, дарагой, не ссориться, давай в ресторан всех поведу, тебе денег дам.

– Ладно, – согласился Брайнин.

Во время концерта Брайнин ждёт Тенгиза, но Тенгиз так и не появляется.

Наконец мы не выдерживаем и говорим Брайнину, что это был розыгрыш. Он нам не верит.

Тогда Аркан спрашивает:

– А по какому телефону ты звонил Тенгизу?

Брайнин называет номер.

– Так это же твой номер.

Вот только здесь Борис поверил.

А ещё Аркадий Михайлович помог мне, когда я вступал в Союз писателей. Нужны были три рекомендации. Одну мне дал А. Иванов, вторую Г. Горин, а третьей не было. Аркан сам мне дать её не мог – у него был пик неприятностей из-за «Метрополя». С его рекомендацией меня бы точно не приняли. Тогда он позвонил Фазилю Искандеру и попросил рекомендацию для меня.

Фазиль, когда я приехал к нему, а я с ним был до этого не знаком, сказал:

– Я ваши рассказы в «Литературке» читал и рекомендацию с удовольствием дам.

Я ещё многое могу рассказать об Арканове.

В последние годы его жизни мы почти не виделись, но, несмотря на это, я к нему испытываю самые нежные чувства. Он написал книгу воспоминаний и сам о себе там рассказал. Я же только вспомнил разные забавные случаи из его жизни. То, что я слышал от него или чему сам был свидетелем.

Белла Ахмадулина

С Беллой Ахатовной Ахмадулиной мы выступали в Ташкенте. Я – первое отделение, а она – второе.

Дело в том, что после журнала «Метрополь», где она напечаталась, всем участникам перекрыли кислород. По всем домам культуры и концертным залам разослали «чёрные» списки. Но в Ташкент эти списки, видно, не попали.

У Беллы в Ташкенте был поклонник, один из секретарей горкома. Он её встретил в аэропорту, повёз тут же на обед и там напоил.

Мы ждали Беллу в концертном зале. Она приехала совсем не в форме. Концерт надо было отменять, но Белла сказала, что будет работать.

Я сказал:

– Может, вам принять аспирина?

Белла вскинулась возмущённо:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду аспирин.

Белла промолчала.

Вечером она еле дошла до микрофона. Стихи она читала на автомате, а то, что она пыталась сказать между стихами, полностью выдавало её состояние.

Впервые в жизни после концерта, когда мы шли по лестнице, зрители кричали нам:

– Позор!

Администратор сказала:

– Отменяем гастроли!

У Беллы было бедственное положение с деньгами, поэтому она тут же прекратила пить, и дальше, все три дня, мы с ней прекрасно выступали.

У этих концертов была одна особенность. Один день была полная левая половина, а правая – пустая. Другой день – наоборот. Оказалось, что одну половину зала продавали в университете и институтах, а вторую – на заводах.

Моё отделение заканчивалось словами миниатюры про детей: «Классный Днепр при клёвой погоде».

Потом на сцену выходила Белла и замечательно читала свои стихи. У неё выступление заканчивалось четверостишием:

Всё остальное ждёт нас впереди.

Да будем мы к друзьям своим пристрастны.

Да будем думать, что они прекрасны.

Терять их страшно, Бог не приведи.

К концу гастролей мы с ней уже были друзьями.

В последний день я сидел у неё в номере, мы пили чай, и всё время приходили поэты с тетрадками стихов. А когда мы оставались одни, тут же приходила дежурная по этажу, которой поручили следить за нами.

Белле это надоело, и она сказала дежурной:

– Дорогая, то, о чём вы думаете, мы могли сделать и в Москве.

После Ташкента Белла поехала в Тбилиси, где выступала в филармонии на две с половиной тысячи зрителей.

Впоследствии, в Москве, когда мы встретились в ЦДЛ, она рассказала:

– Грузины говорят: «Ваш выход». А я им: «А где же „классный Днепр при клёвой погоде?“ Я привыкла выходить после этих слов».

Её, естественно, никто не понимал.

Борис Березовский

Мой товарищ, Ефим Смолин, писатель-юморист, уверял меня, что мы встречались с Березовским.

В начале 80-х годов мы с ним якобы приехали в Институт управления, что был где-то на Новорязанском шоссе. Мы приехали на концерт. Должны были выступать перед преподавателями.

В вестибюле нас встретил Борис Березовский. Был он навеселе и сказал, что концерта не будет, но, поскольку нас не предупредили, он выплачивает нам половину причитающейся суммы.

И он отдал нам деньги.

Институт я помню и помню какого-то человека, который сказал нам об отмене. Может быть, это и был Березовский.

Но поверить в то, что Березовский отдал нам деньги, никак не могу. Не может этого быть.

Андрей Вознесенский

Мы познакомились с Андреем Андреевичем в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты».

Я собирался ехать в ЦДЛ, и ему надо было туда же. И вот мы едем. Я за рулём. Запомнилась только одна часть нашего разговора.

Он сказал: «Я недавно из Парижа. Общался там с эмигрантами. Лион, вы себе не представляете, они все покрестились и ходят с крестами».

Из этой фразы я понял, что сам он ходит без креста и, скорее всего, не крещён.

Это было после 1982 года, значит, меня уже окрестил Александр Владимирович Мень.

Я был поражён, потому как считал, что такой талантливый поэт не может не верить в Бога. Иначе откуда у него этот талант.

Когда он рассказывал об эмигрантах, он не фальшивил, он искренне был поражён. До этого, году в 78-м, его жена, Зоя Богуславская, достала мне в Париже лекарство для моей больной мамы.

Перед этим мы ехали в машине – Арканов, В.П. Аксёнов и я. Арканов попросил Василия Павловича достать в Париже лекарство порфор, которым Аксёнов лечил свою маму от той же болезни. Аксёнов в Париже попросил Зою, Зоя обратилась к своим французским знакомым, они купили лекарство, а потом, через Аксёнова и Славкина, оно попало ко мне.

Я не был другом Аксёнова, даже приятелем его не был. Были мы едва знакомы, но он сделал это по просьбе Арканова. За что им всем огромная моя благодарность.

А году в 80-м Аксёнова выдавили из Советского Союза. Мы случайно встретились во «Внешторгбанке». Я там открыл счёт, а Аксёнов свой закрывал, готовясь к отъезду. Сказал мне одну фразу: «У нас здесь не получилось, может, у вас получится».

Владимир Войнович

Я помню, что мне дали книгу про солдата Чонкина на один день. Дали почитать, пока я несколько часов гостил на даче в Малаховке у Г.Б. Волчек.

Вот там, лёжа на траве, я не отрываясь прочитал «Чонкина».

Сказать, что мне повесть понравилась, значит не сказать ничего. На тот момент ничего лучше в юморе я не читал. Я был в восторге.

А в 1977 году мы провожали в Израиль моего друга и учителя Феликса Камова. На тот момент одного из авторов «Ну, погоди!», а в дальнейшем, под именем Феликс Капдель, он в Израиле издал множество книг, среди них «История еврейского народа в России».

И вот на Красноармейской улице, в доме, за которым установлена постоянная слежка, мы провожаем Феликса Соломоновича с женой и двумя детьми.

Мы с Хазановым, пока не началось прощание, сидим на кухне за столом и обсуждаем свои эстрадные дела.

Входит Феликс, подводит к нам какого-то седого человека с короткой стрижкой и говорит:

– Вот вам ещё один собеседник.

Собеседник садится с нами за стол, а мы, не зная, кто это такой, продолжаем болтать на свои эстрадные темы, репризы, монологи, тот прошёл, этот на публике не прошёл.

«Собеседник» посидел-посидел, почувствовал себя лишним, встал и ушёл.

Входит Феликс и говорит:

– Ребята, ну что же вы так с Войновичем? Он обиделся и ушёл.

– Это что, был Войнович? – спросил я.

– А вы не узнали?

А как мы его могли узнать? Мы про него только слышали, но никогда не видели. Даже фото его нигде в то время не появлялось.

Вот расстройство-то было! Я-то просто мечтал с ним поговорить.

Шли годы. Году в 92-м, в Киноцентре, я стоял у входа, кого-то ожидал. Входит человек, небольшого роста, седой, коротко стриженный, подходит ко мне и говорит:

– Мне вчера не спалось, я телевизор включил, а там вы читали монолог учащегося кулинарного техникума. Мне понравилось.

Я аж опешил. Это мне говорит сам Владимир Войнович.

Справился с собой и говорю:

– А мы ведь с вами уже один раз встречались.

– Когда?

– А помните проводы Феликса Камова? На кухне. Мы были с Хазановым, вы сели к нам за столик, а мы-то ведь не знали, что это Войнович, и продолжали молоть всякую чепуху.

– Слушайте, – говорит он, – я это так хорошо помню, я ведь поговорить с вами хотел, а вы меня не приняли. Я тогда так расстроился…

А потом, через пятнадцать лет, я выступал в зале «Космос» на юбилейном вечере В. Войновича. Кстати, неплохо выступил, меня даже похвалил критик Бен Сарпов. Вечер сняли на ТВ, но так и не показали.

Владимир Высоцкий

Хотелось бы сказать, что я был знаком с Владимиром Семёновичем, но это было бы полуправдой. Я с ним виделся всего три раза. А один раз даже говорил.

В первый раз, году в 79-м, в санатории «Актёр» в Сочи. Он приехал туда на три дня. Мы сидели на пляже, несколько артистов и я. Пришёл Высоцкий, и сразу все потихонечку стали перемещаться поближе к нему, как металлические опилки к магниту. В результате все расселись вокруг Высоцкого, а он что-то рассказывал.

А на другой день в его номер забрались воры. Украли джинсовую куртку, а в ней – ключи от «мерседеса».

Помню только жёлтый милицейский газик и капитана, который говорил, что это дело их чести – найти вора. Не знаю, отстояли они свою поруганную честь или так и остались бесчестными, но знаю, что там, в «Актёре», Высоцкий познакомился с танцовщицей из ансамбля Моисеева и потом за ней ухаживал.

Второй раз мы с Высоцким сидели за одним столом на праздновании старого Нового года в «Современнике». Меня пригласила Галина Борисовна Волчек. Я на той вечеринке выступал для актёров. И Высоцкий тоже выступал. Он был в тёмной водолазке. За столом сидели Марина Неёлова, Волчек, Высоцкий и я.

Я боялся слово лишнее молвить, только слушал, а Галя с Высоцким обсуждали положение в Театре на Таганке. Потом Высоцкий спел пару песен и уехал.

А в третий раз мы виделись в Ватутинках, где Высоцкий строил дачу. Мы с Мигулей выступали во Дворце культуры, и командир этого ДК, офицер, нагло нас обманул. То есть мы дали целый концерт, а нам не заплатили ни копейки.

На следующий день мы приехали в тот же ДК на концерт Высоцкого. А после концерта зашли с Мигулей за кулисы и прямо при директоре рассказали Высоцкому про обман.

Высоцкий наехал на директора:

– Ты что ж ребят обманываешь, я у тебя бесплатно выступаю, отдай деньги!

Выступал он бесплатно, за рабочую силу, которую ему поставлял этот начальник для строительства дачи.

Дальше была длинная история, с вмешательством генерала, но денег мы так и не получили. Зато поговорили с Высоцким. Деньги бы всё равно истратили, а память о великом артисте осталась.

Александр Градский

Мы с моим другом Леонидом Хавронским отдыхали в Крыму, году в 70-м. К нам в пансионат приехали посланцы спортлагеря МАИ. Приглашали нас возглавить команду КВН для встречи с командой Энергетического института.

И вот мы с командой МАИ и болельщиками в спортлагере МЭИ. Знаменитый на весь Крым был лагерь. На их праздник Нептуна съезжались люди со всего Крыма.

Начался КВН. Капитаном МАИ был я, капитаном МЭИ был Александр Градский. В то время он с ансамблем «Скоморохи» каждый год играл в лагере МЭИ.

Дошли до конкурса капитанов. Он состоял из трёх частей. Первая – приветствие. Я сказал что-то комплиментарное. В ответ Градский спел песню со словами «посмотрим, кто из нас дурак».

Во второй части мы должны были сочинять буриме. Рифмы ему давала моя команда, а мне – его. Я попросил своих давать Градскому самые простые рифмы. А мне энергеты дали рифмы замысловатые. Поэтому моё стихотворение получилось смешнее.

И наконец, последняя часть конкурса – мы должны были обрисовать внешность соперника. Тут уж я «погулял» по его внешности как следует. Зал хохотал, Градский не выдержал и обрушил на меня поток брани. Тут даже его болельщики не выдержали и засвистели. Короче, конкурс капитанов я выиграл со счётом 4–2.

И весь КВН мы выиграли. Через некоторое время Градского выгнали из лагеря. Поговаривали, что из-за проигрыша в КВН, но, думаю, причина была другая. Градский в то время был парень хулиганистый и что-нибудь там наверняка устроил.

Через несколько лет я встретил Градского. Он женат был на Вертинской и жил в одном доме с Аркановым. Мы встретились у подъезда случайно, я его спросил:

– Ты меня помнишь?

Он сказал:

– Я тебя, Поляк, в жизни не забуду.

Он знал меня под настоящей фамилией. Впоследствии мы с ним и выступали где-то вместе.

В 90-х годах он довольно часто снимался в моей передаче «Шоу-Досье» и всегда поражал меня своим прекрасным голосом.

А ещё меня Градский поразил тем, что он единственный из всех моих знакомых читал «Иудейскую войну» Иосифа Флавия. Я же читал только «Иудейскую войну» Лиона Фейхтвангера.

Людмила Гурченко

Потрясающая женщина и великая актриса. Характер, конечно, непростой, но у нас с ней сложились чудесные отношения. Когда бы я её ни приглашал для участия в концерте, на съёмку, она всегда приезжала. Да ещё на сцене со мной всякие фортеля выделывала.

Одну передачу, часовую, я посвятил ей. Она очень волновалась перед выходом. Вышла на площадку, как на бой. Нервная, искрящаяся, из неё просто била энергия. Потом успокоилась и нормально работала.

А в другой раз она была номером в передаче Юдашкина, и ей спонсор подарила короткое обтягивающее платье.

Минут через десять она меня зовёт:

– Выпусти меня ещё раз.

Она уже в новом платье, про которое дарительница сказала:

– Это Голливуд.

Выпустил я её. Она спела, покрасовалась в этом платье. Она же женщина, хоть и великая актриса.

Утром звонит мне рано-рано:

– Я рассмотрела это платье. Какой Голливуд? Возьми его и швырни ей в лицо. – И дальше всякие слова…

Короче, женщина всегда остаётся женщиной, какой бы знаменитой она ни была.

Леонид Дербенёв

Дербенёв Леонид Петрович. Царство ему Небесное. Уникального остроумия, сложности характера и, конечно, таланта был человек.

Познакомился я с ним году в 70-м у Павла Леонидова. Был такой великий администратор. Он заслуживает того, чтобы про него рассказать отдельно. Великим администратором я его называю из-за того, что по тому времени он творил что-то невероятное.

Например, гастроли на Дальнем Востоке. Несколько бригад работали на Сахалине, Камчатке, во Владивостоке, Хабаровске, Находке. А на субботу и воскресенье Паша собирал их всех во Владивостоке и делал представление на стадионе.

И вот этот Паша лет в сорок пять решил стать поэтом-песенником. Решил и стал – уже через три месяца в ЦДКЖ прошёл вечер поэта-песенника Павла Леонидова.

За три месяца было изготовлено сто песен. Конечно, сам он не мог столько написать. Впоследствии поэт Э. Вериго говорил мне, что написал за него очень много. Кстати, Паша был дядей Владимира Высоцкого. Многие в это не верили. А я сам был у него дома и помню, как он говорил с Высоцким по телефону. Тот ему что-то подправлял в песнях, и тут их разъединили – звонила из Парижа Марина Влади.

Конечно, многое писал и сам Паша. Человек он был незаурядный. Помню, он мне читал свои рассказы. Одна деталь мне понравилась. Моряк возвращается домой. Ему кажется, что жена ему изменяет, и он думает: «Изменяет – ладно, но если он лежит у стеночки – убью».

Паша был громкий, скандальный, но широкий человек и много помогал разным людям.

Это он написал песню, где были слова: «Если ты одна любишь сразу двух, значит, это не любовь, а только кажется».

Я его спросил:

– Паша, как же так вы пишете «если ты одна любишь сразу двух»? Двух – это женщин. Мужчин – это двоих.

Он подумал и сказал:

– А идите вы со своей «Радионяней»!

Году в 72-м, когда я только-только собирался бросить свою инженерную работу и советовался с ним, как быть, он спросил, какие у меня авторские. С авторскими было плохо – рублей шестьдесят. Нас, соавторов, было трое, и мы только начинали писать. Он такого не ожидал. Посмотрел на меня с жалостью. Вроде бы уже известный автор – и такие деньги.

У самого Паши в это время авторские были уже по две тысячи в месяц. Потом мне объяснили, как эти авторские получались. К руководителям оркестра подходил администратор, а все они были Пашиными дружками и требовали, чтобы писали в рапортичку Пашины песни, даже если и не исполняли. Но исполняли тоже много, поскольку все композиторы Пашу уважали, и никто не отказывался с ним писать. Ну, разве Френкель, которому он когда-то давал зарабатывать, мог отказать Паше?

И вот этот Паша вдруг подаёт на отъезд. На вопрос «почему?» Паша мудро отвечал:

– А чтобы потом не жалеть, что не уехал.

Кроме всего прочего, Паша прекрасно разбирался в книгах. Он собирал библиотеку, за деньги естественно, Богословскому, потом, кажется, министру госбезопасности и другим богатым людям.

Паша уехал в Америку. Выпустил там книгу воспоминаний, где многих обидел. Написал, как Розовский «косил» от армии и он, Паша, ему помог. Марик не знал, что делать, ведь это было в советское время. Мог сильно погореть. Ну, и про других тоже. Говорят, а может, придумывают, что он самым ненавистным людям присылал письма типа: «Те бриллианты, что ты мне дал, я не перевёз, а оставил у Антипова, и ты их можешь у него получить». Он знал, что письма читают в Комитете, и таким образом шкодил.

Но вообще жизнь его там, в Америке, не удалась. Язык учить он не хотел, чёрной работой заниматься не мог. А его администраторские таланты там были не нужны.

Так вот, к чему я заговорил о Паше. Здесь, в Москве, они жили с Дербенёвым не то в одном, не то в соседних домах по Маломосковской улице.

И вот сижу я у Паши, и входит Дербенёв. Сразу стало шумно и весело. Паша похвалился, что пишет цикл детских песен.

– Паша, – закричал Дербенёв, – я тебя умоляю, оставь в покое хотя бы детей! Давай лучше объявим по радио, что тебе нужны деньги, пусть родители скинутся.

Это было классно сказано. Мы с Дербенёвым умирали со смеху.

Конечно, Дербенёв был уже тогда замечательным поэтом. Я-то помню написанную ещё в начале 60-х песню:

Если лопнет фабричная труба,

Заменить её можно без труда.

Для замены подойдёт

Великан, что целый год

Каждый вечер в кино меня зовёт.

Друг для друга подходим мы с тобой,

Лишь когда ты сидишь на мостовой.

У нас её пели в МАИ в самодеятельности. На поминках у Дербенёва Алла Борисовна сказала мне, что тоже пела эту песню в самом начале своего пути.

* * *

Году в 83-м мы вместе с ним писали программу для «Голубых гитар» И. Гранова. Предыдущую Наринский и я писали с И. Шафераном, он делал песни для Гранова. А теперь Гранов поменял поэта-песенника. И нам пришлось сотрудничать с Дербенёвым. Пришлось, потому что сотрудничать с ним оказалось ой как непросто.

А мы уже с ним были хорошо знакомы, поскольку ходили в одну и ту же церковь и иногда вместе возвращались домой, я его провожал до Маломосковской, а потом шёл к себе на Маленковку.

Придумал я для этой программы нехитрую затею – «Двенадцать праздников», и к каждому празднику было по монологу и по одной-две песни. Заранее распределили проценты по авторским, чтобы потом не было никаких инцидентов. Но инциденты всё равно были. Когда программу написали, всё и началось. Что-то не проходило цензуру, что-то Гранову не советовали делать, что-то не мог делать его конферансье, бывший музыкант.

Дербенёв, когда уже выпускали программу, потребовал, чтобы пересмотрели проценты авторских. Я, естественно, не соглашался. Мой соавтор Наринский – тоже.

Дербенёв говорил:

– Ну не получилось у вас хорошо написать.

– У вас тоже не шедевры, – отвечал я.

И в самом деле, лучшей песней там была песня со словами «А чукча в чуме, чукча в чуме». Вряд ли кто сегодня вспомнит этот «шедевр». А среди монологов был монолог о женщинах, которые потом исполняли все конферансье страны.

– Нет, – говорит Дербенёв, – у меня там нет плохих текстов, а у вас – плохие.

– Ну не пишите больше с нами, а менять договор я не стану.

Гранов свои проценты отдавать не хотел. Я тоже. Вот мы и ссорились.

Дербенёв говорил:

– Лион, что вы спорите? Нас вообще сравнивать нельзя. Вы посмотрите, какие у вас авторские и какие у меня.

– Ну, если так рассуждать, то вы лучше Пастернака, у него авторские тоже меньше. А Пушкин и вовсе умер в долгах.

Вот так мы и препирались. Он меня просто доводил до слёз. Конечно, я уступил, но потребовал, чтобы соавтора моего не трогали. Он тогда болел, и я уменьшил только свой процент.

Конечно, ничего из этого путного не вышло. Программа, по-моему, недолго существовала. «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт».

Дербенёв был, конечно, жадноват. Всё время на этой почве у него шли скандалы с певцами. Потом уже, когда мы помирились, он мне все эти скандалы излагал. Всё время у него шла борьба то с Киркоровым, то с Распутиной, кто сколько должен платить.

Дома у него было как в антикварном магазине. Вся стена увешана старинными иконами. Жуткое количество бронзовых скульптур. А квартирка маленькая, и весь этот антиквариат её не украшал, а загромождал.

Дербенёв был очень религиозен. Рассказывал, что однажды такое ему открылось, что не забыть. Но что именно, никому не говорил.

Он очень хорошо знал службу и все её тонкости. Память отличная. Очень много читал религиозной литературы.

Мы с женой его, Верой, всё время с ним спорили. Говорили ему, что не в обрядовой стороне суть, а в добрых делах, что лучше бы он не жадничал, не злился. А он то и дело жадничает и злится.

Он начинал кричать на Веру, что она его предаёт, раз в споре стоит на моей стороне.

Чаще он ходил не в нашу церковь, Тихвинской Божией Матери, а у Рижского вокзала. Там у него был знакомый священник, и он молился за иконостасом. Ему, видно, нравилось быть там, рядом со священниками.

Песни у него, конечно, были замечательные. Достаточно вспомнить «Прощай» – после Лещенко её пела вся страна, «Качели», «Три белых коня», «Эх ма, горе не беда», «Россия», «Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси…», «Где-то на белом свете…».

Очень люблю его песню про деревню:

…Снится мне деревня,

Отпустить меня не хочет

Родина моя.

И классика: «Есть только миг между прошлым и будущим…».

Он, конечно же, написал самое большое количество шлягеров. Однако на «Славянском базаре» объявил Танича «автором всех российских шлягеров». Отдавал ему дань уважения. Думаю, что Танич был единственным его соперником по стиху.

Писал он только песни, просто стихи – очень редко. Однажды прочёл мне стихотворение на религиозную тему. Замечательное стихотворение, но переписать не дал, потому не знаю, известно ли оно кому-нибудь.

Человек он был, конечно, желчный, но очень остроумный. Порой рождались настоящие перлы.

Например, он однажды сказал мне:

– Это же чистый «Золотой ключик». Вот посмотри: Пугачёва – это Мальвина, Кристина – это Буратино, Укупник – это пудель Артемон, а Филипп – это Карабас-Барабас в молодости.

Дербенёв дружил с Львом Лещенко и как-то остроумно заметил:

– Лёва такой добрый, что, если бы он был женщиной, всё время ходил бы беременной.

Он так давно писал и так давно был известен, что все думали, будто ему уже за семьдесят.

Где-то в начале 80-х он пришёл в сберкассу. Подал свою книжку в окошечко и услышал:

– Надь, иди сюда, погляди, сын самого Дербенёва пришёл!

Однажды я завёл в «Инкомбанке» карточку «Виза». После этого зашёл в магазин «Океан», что был рядом, на проспекте Мира. В очереди увидел банковского клерка, с которым только что общался в банке. Я у него что-то спросил про карточку, он мне ответил. Вдруг к очереди подошёл Дербенёв в лыжной шапочке и какой-то затрапезной куртке. Он услышал наши последние фразы и спрашивает у меня:

– А что за карточка?

Я решил поиграть, сделал вид, будто это незнакомый, какой-то бомж пристаёт, и говорю:

– Что вы пристаёте, стоим, никого не трогаем.

Дербенёв тут же подхватил игру:

– А чего, спросить нельзя, да? Ты чего такой важный?

Клерк обалдел:

– Что такое?

– Да вот, пристаёт! – кричал я.

– Нет, что за карточка? – пристал «бомж» к клерку.

– Да отстаньте вы! – замельтешил тот.

– Да что ж такое! – возмущался я. – Нельзя прилично одеться, всякая шпана прёт, как на буфет.

– Да ты вообще замолчи! – распалялся Дербенёв.

Очередь разделилась. Одни были за «бомжа», другие – за меня.

Клерк решил на всякий случай смыться и покинул очередь.

Мы с Дербенёвым тоже ушли из очереди, зашли за угол и долго там не могли отдышаться – так хохотали. А очередь всё продолжала спорить.

Как-то я побывал у него на даче на Икше. Там стоял поставец XVII века. Как он его туда затащил, ума не приложу. И зачем он ему нужен был на Икше? Но он гордился – поставец XVII века. Огромный, на полкомнаты.

У него был друг в Новосибирске, врач-травник по кличке Колдун. Знающий был травник, ездил на Алтай собирать травы и поддавал здорово. Михаил Михайлович. Привозил он из Новосибирска какие-то настойки и помогал Дербенёву, а вот в последний раз не помог. Я к нему тоже обращался за помощью. Он чего-нибудь пропишет и просит:

– Только ты Дербенёву не говори. А то ведь ты знаешь, какой он насмешник. Скажет, что Колдун прописал горячий навоз к голове прикладывать или что-нибудь в этом роде.

Дербенёв к нему иногда и туда, в Новосибирск, ездил и привозил лекарства и себе, и друзьям.

Нет, человек-то он был отзывчивый. Мог, конечно, ради красного словца не пожалеть мать и отца, но всё же, в глубине души, добрый.

Говорили, что он антисемит. Он, конечно, любил поговорить на тему «Что же вы, евреи…» и так далее, но дальше этого, во всяком случае со мной, дело не шло.

Был у него духовный отец, отец Николай – священник, который нечистую силу изгонял. И придерживался настолько крайних взглядов, что даже был лишен прихода. Но его Дербенёв слушался беспрекословно.

Когда-то в молодости Леонид Петрович занимался йогой. Показывал, как мускулы живота у него ходят. Фигура у него была замечательная.

Однажды он увидел на мне финский модный плащ. Было время дефицита. Такой плащ достать было непросто.

– Лион, продайте мне плащ, всё равно он на мне лучше сидит.

– Почему это лучше, вы его даже и не мерили!

– Да чего мерить, я же точно знаю, что лучше.

Я снимаю плащ, он надевает. На нём сидит, как на манекенщике.

– Видите, я же говорил. Продайте плащ.

Я не продал, конечно, – плащишко и на мне тоже сидел неплохо.

Мы с ним сделали передачу «Шоу-Досье».

– Мне, – сказал он, – главное – показать молодых.

И действительно, привел на свою передачу Максима Дунаевского, Игоря Наджиева и молоденькую певицу, кажется, Русову.

Передача получилась хорошая. Отвечал Дербенёв на вопросы зрителей точно и остроумно. Потом пошли к нему домой, ну и выпили, конечно.

Он вообще молодым певцам помогал. Например, когда-то попросил меня взять в детскую передачу «Взрослые и дети» какую-то неизвестную мне певицу с песней «Городская сумасшедшая». Я не взял, у меня сумасшедших и так хватало. Певица оказалась Машей Распутиной. Он её тогда и раскрутил. Песни у неё были по тому времени крепкие.

Он скрывал, что так сильно болен. Я в тот период общался с ним, видел его несколько раз. Он вышел из больницы 4-го управления Минздрава на Открытом шоссе и сказал, что это всё напрасная трата и времени и денег. Я потом туда жену свою отправлял и убедился, что он был прав. А Леонид тогда поехал в Новосибирск, привёз бутылку какой-то чёрной жидкости от Колдуна, говорил, что вроде помогает.

И вот как.

Поминки были на Ордынке, в ресторане «У бабушки». Оплатила всё А.Б. Пугачёва. И Распутина была, и композиторы, писавшие с ним. Пугачёва ничего не говорила, а после сказала мне: «Не могу я как-то такие вещи говорить».

Потом мы, человек двадцать оставшихся, пили чай в маленьком зале, и Распутина сидела тихо, и хорошо они как-то общались с Пугачёвой.

А спустя какое-то время был вечер памяти Дербенёва. Устроители меня выступать не пригласили, хотя на поминках я о нём рассказал очень хорошо. Пугачёва согласилась вести вечер памяти и готовилась к нему как следует. Мы виделись на концерте Филиппа в Театре эстрады. Заговорили про этот вечер. Я сказал:

– Меня не пригласили.

Она ответила:

– Если ты человек, то сам придёшь.

Я пришёл. Устроители сделали все, чтобы Пугачёва концерт не вела. Почему они это сделали, одним им известно. Пугачёва психанула и ушла. Вели Борис Брунов и Лина Вовк.

Лина к нему хорошо относилась. Вот и вела. Нет, она хорошо вела. И Борис Сергеевич – профессионал. Но Пугачёва всё равно провела бы лучше. У неё столько было связано с ним.

И у меня с Леонидом Петровичем было связано очень много. Мы не были с ним близкими друзьями. Но мне с ним было всегда интересно.

Михаил Державин

Мы с женой в конце 70-х годов жили на Новосущёвской улице в двенадцатиэтажном доме. Мы жили на первом этаже. А на десятом этаже жила Роксана Бабаян.

Как-то к ней приехал её будущий муж Михаил Державин. Лифтёрша Люся, увидев Державина, спросила его:

– Откуда я вас знаю? Что-то лицо знакомое.

Известный в то время по «Кабачку» Державин скромно опустил глаза.

Люся продолжила:

– А мы с вами в техникуме не учились?

Державин помрачнел и сказал:

– Нет, в техникуме я не учился.

– Откуда же я вас знаю?

– Думайте, – сказал Державин и шагнул в лифт.

Женщина, которая присутствовала при разговоре, сказала Люсе:

– Так это же Державин из «Кабачка».

Люся всплеснула руками и тут же выключила лифт. Потом набрала номер своей подруги и закричала: «Галя, дуй сюда, у меня сейчас Михаил Державин из „Кабачка“ в лифте застрял!» – и держала Державина в заточении, пока Галя на него не посмотрела.

Вот такая история. Я потом спрашивал Михаила Михайловича, было ли так. Он сказал: «Что-то подобное было».

Евгений Евтушенко

Однажды, в ресторане ЦДЛ, официантка посадила ко мне за стол Евгения Александровича Евтушенко. А надо сказать, что я с юности был его поклонником, знал наизусть многие его стихи, ходил на его вечера в Политехническом.

И вот мы сидим за одним столом и обедаем.

У нас оказались общие знакомые, в частности, Целковы, живущие в Америке, Таня и её дочь Алиса. Он их там навещал, и я тоже. В общем, разговорились. Ровно три часа мы обедали, и все эти три часа, о чём бы мы ни начинали говорить, Евгений Александрович говорил о себе. Например…

Я:

– Какая сегодня хорошая погода.

Евтушенко:

– Я помню, в детстве, когда мы жили на Четвёртой Мещанской… – и далее о себе.

Или я:

– Хороший борщ.

Он:

– Я помню, был на Украине, нам подали борщ… – и далее история о себе.

Я:

– Зима началась.

Он:

– Настоящая зима была у нас на станции Зима, я тогда был маленьким… – и т. д.

Три часа, и всё о себе. А самое главное, что всё интересно.

Михаил Жванецкий

С Михаилом Михайловичем Жванецким мы не были друзьями и даже приятелями не были, хоть на момент его смерти были знакомы уже более тридцати лет. Я его поклонник. Мне очень нравится, как писал Жванецкий, мне очень нравится, как он выступал.

Я узнал о нём ещё с фестиваля студенческих театров 1966 года. Тогда одесситы играли его миниатюры в театре МГУ на конкурсе.

Потом, уже через много лет, я спросил у Романа Карцева:

– А сам Жванецкий хорошо играл в миниатюрах?

Рома сказал:

– Он играл бурно. Выскакивал на сцену, что-то очень активно произносил, ловил аплодисменты и убегал.

Они вместе – Роман Карцев, Виктор Ильченко и Михаил Жванецкий – играли в Одессе в Театре миниатюр. Потом, когда эта троица переместилась в Ленинград в Театр миниатюр А. Райкина, Жванецкий, сосредоточившись на авторской работе, опять же по рассказам Карцева, иногда писал по три монолога в день. Он, конечно, был уникально плодовитым. Когда ему было уже за восемьдесят, он продолжал фонтанировать текстами.

В конце 60-х я уже просто наизусть знал некоторые миниатюры Жванецкого. Мы их у себя в МАИ переделывали на студенческую тематику и играли на сцене.

В 1969 году мы с А. Хайтом и Ф. Камовым, двумя известными в ту пору сатириками, шли из редакции газеты «Неделя», и я наизусть пересказывал им миниатюру «Это я – Кольцов». Они смеялись, хотя вообще-то сатирики редко смеются над произведениями других.

Ф. Камов в те времена был редактором киножурнала «Фитиль». Все сатирики того времени кормились в этом журнале. Жванецкий часто звонил и приходил к Феликсу. Правда, потом, когда Феликс ушёл из «Фитиля», интерес к нему у Жванецкого сильно ослаб. Хотя, думаю, им, талантливым людям, было о чем друг с другом поговорить… Жванецкий в те времена очень ревниво относился к успехам коллег, как, впрочем, и всегда. Но в последующие годы – уже с высоты своего положения. А тогда никто его не знал. А он уже понял, что он талантливый, он уже тогда выступал с большим успехом. Он уже тогда писал лучшему артисту страны Аркадию Райкину. И сколько же лет понадобилось Жванецкому, чтобы об этом узнала вся страна?

Если взять за точку отсчёта эстрадный конкурс 1970 года, где Рома Карцев и Витя Ильченко произвели фурор, и посчитать время до 1980-го, когда телезрители, наконец, увидели Жванецкого в программе «Вокруг смеха», получится десять лет, а ведь он и до 1970 года выступал уже лет восемь.

В 1967 году в новой шестнадцатистраничной «Литературной газете» открылся «Клуб 12 стульев». Мишу там почти совсем не печатали. Я помню, в «Литературной России» был напечатан году в 76-м монолог «Он наше чудо». Замечательный монолог про человека, который искренне верил в то, что, если поменять продавца, с продуктами станет лучше. Я вырезал этот монолог, и он у меня лежит до сих пор, жаль выбрасывать.

А познакомился я с Мишей, с Михаилом Маньевичем (это его настоящее имя и отчество, и мне это отчество очень нравится, я так Жванецкого и называю), значительно позже, на каком-то выступлении «Клуба 12 стульев». И впервые поехали в Томск с командой этого клуба.

Мы с Мишей жили в одном номере, выступали во Дворце спорта, ну и ещё немного встречались с девушками. Поскольку жили в одном люксе, то и девушек привели к себе одновременно. Он мне этого не мог забыть. Да и я тоже запомнил на всю жизнь. Миша в отношениях с женщинами тогда человек был совершенно неуёмный. Всё, что женского рода двигалось или даже слегка колыхалось вокруг, вызывало его живейший интерес, как, впрочем, и мой. Вот на этой почве мы и сошлись.

Концерты наши, то есть «Клуба 12 стульев», проходили замечательно. Полный Дворец спорта каждый день – нас было 12 человек, по количеству стульев. На каждого приходилось по 10–12 минут. Мне этого было вполне достаточно для ощущения успеха. А Мише было мало. Его манера чтения была непривычна для публики. Зрители должны были настроиться на него. И только они настраивались, только начинали ловить кайф, как Мише пора было заканчивать. Это сейчас, когда Миша на слуху, для всех его манера стала привычной и родной, и стилистика его монологов уже настраивает на смех, а тогда всё это было внове и не совсем привычно. Короче, ему было тяжеловато рядом с зубрами эстрады Г. Гориным и А. Аркановым. Однако Миша с честью выходил из трудного положения. Имел хороший успех.

Потом мы уже и в Ереване побывали с Мишей, и в других городах, и даже несколько сблизились. Он отправился на Кавказ с Надей, в то время это была его подруга. С Надей у меня сразу установились тёплые отношения, и мы втроём ездили даже на какие-то экскурсии.

Я очень хорошо запомнил рассказ Жванецкого о Райкине. Он говорил:

– Ты не представляешь, какой силы этот человек. Его влияние на окружающих поразительное!

Впоследствии я слышал от Кости Райкина выражение об отце: «Он удивительно умел сгустить атмосферу».

Так вот, Жванецкий говорил:

– Я был в полном его подчинении. Если бы он мне сказал: «Пойди ударь моего директора по голове», я бы, наверное, пошёл и ударил. Ну не так буквально, конечно, но влияние огромное, просто какой-то гипноз.

Миша был у Райкина в театре завлитом, естественно. И сам выступал. Райкин к этим выступлениям относился плохо. Впрочем, любому артисту не нравится, когда автор читает произведения, написанные для артиста. Миша скрывал эти выступления, но Райкину всё равно докладывали, и по этому поводу у них возникали неприятные объяснения.

Постепенно одесситы становились всё более самостоятельными и к 1970 году ушли из райкинского театра. После этого Карцев и Ильченко стали лауреатами конкурса эстрады. Уехали в Одессу и там открыли свой театр. В 70-х годах они стали необыкновенно популярными: вначале артисты Карцев и Ильченко, а впоследствии и их автор – Жванецкий.

Я помню, как мудрый Ф. Камов говорил:

– Жванецкий должен иметь свои полчаса на телевидении раз в месяц.

Сколько же лет прошло, пока это осуществилось, – более двадцати пяти! Ведь только в 2001 году Жванецкий стал регулярно показываться в своей передаче. Вначале это было на подоконнике с печатной машинкой и с ведущим.

Я смотрел эти передачи и расстраивался. Зачем Жванецкому нужен этот унылый помощник? «Ему нужно, – думал я, – выходить к публике и разговаривать с ней. И никаких помощников не надо». Наконец и российское телевидение прозрело и выпустило передачу, где Андрей Максимов не мешает Жванецкому разговаривать с публикой. И он, конечно, разговаривал замечательно.

Я всегда поражался его быстрой, моментальной реакции. Вот, к примеру, такой случай. Мы как-то встретили на телевидении Александра Иванова, пародиста, ведущего передачи «Вокруг смеха». Саша был в красном пиджаке.

Жванецкий тут же сказал:

– Саня, ты как с флагштока упал.

В 1979 году для сатириков наступила новая эра. В эфире появилась передача «Вокруг смеха». Редактор Татьяна Паухова пригласила сниматься в ней и Жванецкого. Он даже некоторое время писал сценарии этой передачи. Я помню, однажды в Доме литераторов Паухова собрала всех авторов и попыталась говорить о своих проблемах.

– Какие у вас проблемы! – кипятился Жванецкий. – Вот она проблема – я. Я ваша проблема. Давайте эту проблему решим.

Паухова помогла решить эту проблему, Миша стал сниматься постоянно. И он был, конечно, главным козырем этой программы. Благодаря выпускам «Вокруг смеха» зрители увидели и «Ликёро-водочный завод», и «Танк», и «Склад», и многие-многие лучшие монологи Жванецкого. Он стал чрезвычайно популярным. Не только популярным, но и любимым сатириком страны.

В 1982 году мы – человек сорок авторов-сатириков – поехали в Болшево, в Дом творчества кинематографистов на семинар киножурнала «Фитиль». Нам читали интересные лекции, показывали американские фильмы, и вообще обстановка была творческая и весёлая. Я сидел за столом с двумя девушками-искусствоведами. Мы подружились, и я ходил к ним в их домик пить чай. Однажды после ужина к нам подошёл Жванецкий и начал шутя говорить, что есть человек, готовый поделиться жизненным опытом с молодыми.

Я прямо спросил:

– Хочешь пойти с нами пить чай?

– Да, – так же прямо ответил Жванецкий.

Мы пришли к девчонкам, стали готовить чай.

Миша шутил, девчонки абсолютно не реагировали на его шутки и просто умирали со смеху, что бы им ни сказал я. Миша пошёл мыть стаканы, и девчонки спросили меня:

– А кто это такой?

Я сказал:

– Как кто? Это же Жванецкий.

– Жванецкий? – в один голос вскричали они.

До этого барышни Жванецкого никогда не видели.

Девушки были сугубо театральные и телевизор не смотрели принципиально. Одна из них, Катя Уфимцева, в 90-х стала вести передачу «Театр + ТВ», а сейчас ведёт «Приют комедиантов».

Жванецкий вернулся с чистыми стаканами, мы сели за стол, и теперь, что бы он ни сказал, они умирали со смеху, а на меня не обращали никакого внимания. Кстати, шутил он в этот вечер замечательно.

К нам на огонёк зашёл Петр Вельяминов, превосходный актёр, в то время игравший секретарей райкомов. Знакомясь, Миша сказал:

– Петр, я так понимаю, Иванович.

И тут я просто покатился со смеху. Вельяминов не обиделся, очень, кстати, был симпатичный человек, а посмеялся вместе с нами.

Он, Михаил Маньевич, надо сказать, не всегда был добродушным и приветливым. Чаще всего его коротило, и он искрил. Однажды мы встретились за кулисами зала Дома литераторов. Я, увидев его, обрадовался, расплылся в улыбке. Он зло сказал:

– Что ты всегда такой радостный, вокруг такое происходит, а ты всегда радостный.

Однажды я купил билет и тихо пришёл на Мишин концерт в зале «Октябрь». Кто-то Жванецкому сообщил, что я в зале, и он меня со сцены поприветствовал. Мне зааплодировали, и после концерта я, естественно, пришёл за кулисы. Мне очень понравилась программа, и я об этом честно сказал Мише. Там было много новых номеров, и я их очень расхваливал.

Миша сказал:

– Надо же, я бы так не смог кого-то хвалить. Ты лучше меня.

Я сказал:

– А что, до этого были какие-то сомнения?

Он засмеялся. А мог и обидеться. На этот раз он был в хорошем настроении.

Во времена «Клуба 12 стульев» он очень хвалил мои рассказы, опубликованные в газете.

– Леонидик, – говорил он, – у меня есть друг, ты ему больше нравишься, чем я. Он так любит твои рассказы! А вот то, что ты на эстраду пишешь…

Да, на эстраде, я думаю, ему вряд ли нравилось что-либо. Вообще-то имел право. Он настолько лучше всех писал свои монологи, что остальное казалось ему шитым белыми нитками. А то, что публикуется в газете, – то другое, это лежит в другой плоскости, и он мог это хвалить.

1 апреля 2003 года мы выступали на «Юморине» в Одессе. Было два концерта, и оба раза я слушал Жванецкого из зала. И снова я получил истинное удовольствие.

Он жутко нервничал до выхода на сцену. Перед выступлением к нему было лучше не подходить. Казалось бы, обречён на успех в своем родном городе, где его обожают, и всё равно его трясло. Но выходил на сцену, и такая энергия от него шла, и так он здорово читал! Я потом ещё пару месяцев повторял про себя голосом Жванецкого: «Это Баба-яга?»

Однако видел я и неудачные выступления Михаила Маньевича. В Кремлёвском дворце на гастролях «Юморины». Я думаю, что ему в этом дворце, да ещё и среди двадцати юмористов, выступать было просто противопоказано. У него уровень интеллигентности выше уровня всех этих юмористов, а зал в шесть тысяч человек – это всегда толпа с усреднённым интеллектом. Обычные юмористы как раз и работают на эту усреднённую публику. А Миша всегда попадал выше.

У Бальзака есть такое наблюдение: герой ухаживал за какой-то графиней, и у него ничего не получилось. Тогда он сказал: «Я слишком высоко ставил сети. Она летала ниже». Вот и со Жванецким в Кремлёвском дворце получилась та же история.

Я понимаю, что если бы объявили сольный концерт Жванецкого в Кремле, то люди пришли бы конкретно на него. Шесть тысяч твоих зрителей – это совсем другое дело, чем на «Юморине», когда идут «на всех».

Однажды на каком-то дне рождения Жванецкий рассказал:

– Прихожу ночью домой. Жена спит. Не стал включать свет. Лег в постель. Она спросонья говорит: «Миша, это ты?»

Ну до чего же здорово! И ещё один пример остроумия Жванецкого.

В течение нескольких лет Г. Хазанов повсюду говорил о том, что наш жанр умер. На банкете после концерта лауреатов эстрадного конкурса, где появились такие артисты юмористического цеха, как М. Галкин, Ю. Гальцев, Е. Воробей, С. Дроботенко, Г. Ветров, Верка Сердючка, Миша произносил тост и сказал: «Некоторые говорят, что наш жанр умер. Это, как вы все сегодня видели, не совсем так. Если в цирке один акробат упал и разбился, это не значит, что надо цирк закрывать». И лучше не скажешь.

А ещё Михаил Маньевич когда-то сочинил анекдот. Я знаю всех лучших юмористов страны, и только двое из них могли похвастаться тем, что сочинили по анекдоту. Один из них А. Хайт, а второй – Михаил Жванецкий.

Анекдот такой.

В здании секретного завода раздаётся звонок.

– Это секретный завод?

Трубка падает на стол. Секретный завод переезжает в безлюдную пустыню.

Снова звонок:

– Это секретный завод?

Трубка падает, секретный завод переезжает на далекий север.

Снова звонок:

– Алё, это секретный завод?

– Что вам нужно?

– Позовите, пожалуйста, Надю из столовой.

Трубка падает.

* * *

И лучше не придумаешь.

Но кто же тогда придумал все остальные анекдоты?

Михаил Задорнов

В один прекрасный день 1969 года ко мне на кафедру в МАИ пришёл Миша Задорнов. Весёлый, жизнерадостный, громкоголосый и жутко активный молодой человек. Он перевёлся из рижского института в наш и пришёл ко мне знакомиться. После этого Миша стал ходить ко мне в авторскую группу. Ничего он там не писал, рассказывал байки, анекдоты и сам же громогласно хохотал.

Он мне показал свои очерки о рыбной ловле на Дальнем Востоке, это было интересно, ярко. Рассказывал он и о своем отце, знаменитом писателе Николае Павловиче Задорнове. Н.П. Задорнов был лауреатом Сталинской премии за роман «Амур-батюшка». Писатель был знаменитый. Классик советской литературы. После войны он приехал в Ригу из Сибири и создавал в Латвии Союз писателей и даже какое-то время руководил им.

Николай Павлович был человеком трудолюбивым, написал очень много о флоте, о Дальнем Востоке. В книгах Д. Гранина есть ссылки на Задорнова, он использовал книги Задорнова как справочный материал для своих произведений. Так много литературы по истории флота и освоению Дальнего Востока проштудировал Н.П. Задорнов. От своего отца Миша унаследовал и трудолюбие, и писательский талант.

Возможно, он и стал бы серьёзным писателем, если бы не попал в рижский КВН. А потом, переведясь в наш МАИ, попал в нашу маёвскую самодеятельность. Он сам признавался потом, что ему очень нравилось, как я выступаю, и ему хотелось тоже выступать и иметь такой же успех. И Миша стал выходить на маёвскую сцену, но успеха вначале не имел. Я сам видел, как Задорнов, исполняя горинскую «Массовку», бегал по сцене и кричал, но зал не смеялся. Однако Миша человек упорный. Он создал свой студенческий коллектив и стал там играть студенческие миниатюры. Поскольку у него был ещё и явный режиссёрский дар, Миша эти спектакли сам и ставил.

Первый спектакль «Шпион в МАИ» он написал по моей идее, которую мы пытались осуществить ещё в авторской группе. И спектакль у него получился. И авторски, и постановочно. Он провёл огромную работу. Создал свою авторскую группу, и совместно ребята написали хорошие тексты. А потом Миша это всё поставил, причём, в отличие от того, как простенько всё решалось в обычной самодеятельности, Миша использовал и звук, и свет и даже разработал особое цветовое решение костюмов. Ведь до него все миниатюры игрались стандартно: стол, три стула, преподаватель и два-три студента. И всё. Успех у спектакля был очень большой.

Миша стал ездить со своей бригадой по стране, быстро завязал связи в ЦК ВЛКСМ и через какое-то время поставил спектакль по повести Н. Островского «Как закалялась сталь». И за этот спектакль его агиттеатр «Россия» получил премию Ленинского комсомола.

Параллельно Миша писал рассказы и пытался напечатать их в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты». Его довольно долго не печатали. Он мне показывал эти вещи. И мне они тоже не казались такими, чтобы их можно было напечатать.

Почему-то мы всё время с ним повсюду сталкивались, хотя и не были близкими друзьями. То вдруг я встречал его в подмосковной электричке, и мы долго болтали, едучи в Москву. То вдруг оказались рядом на конкурсе в Театре эстрады. То виделись на выступлениях.

Однажды я выступал в МВТУ. Читал какой-то монолог, меня хорошо принимали, и вдруг на главной репризе – в зале молчание. Меня как будто по голове ударили. Оказалось, что Миша в МВТУ вёл сатирический коллектив и эту репризу передо мной исполнил участник коллектива. Тогда в этом не было ничего особенного. В самодеятельности принято было исполнять чужие репризы. Тем более в нашей маёвской самодеятельности исполнялось много моих текстов.

Миша и в этом смысле был человеком уникальным: всё, что только он слышал смешного, он тут же тащил на сцену. Очень много реприз он брал из «Крокодила». Тогда там была рубрика «Нарочно не придумаешь», и Миша её как следует использовал.

В 1979 году появилась передача «Вокруг смеха». Мишу туда порекомендовал его отец, и Миша с успехом стал там сниматься. У него тогда появился хороший номер «Аутогенная тренировка», и Мишу с этим номером публика заметила. А потом он исполнил свои знаменитые «Два девятых вагона». Эту историю кто-то привёз с гастролей. Но Миша её написал, досочинив как следует. Миниатюра стала хитом. Миша понимал, что «Вагоны» публика запомнила лучше, чем его самого, и потому, выходя на сцену, всегда вставлял в свою речь слова о том, что он – автор «Двух девятых вагонов», чем, собственно, умножал свой успех.

В 1980 году я пригласил Мишу Задорнова и Ефима Смолина на гастроли в Кишинёв. Руководителем у нас негласно был А.М. Арканов. Гастроли были весёлые. Но мне на них приходилось туго. Я, как более опытный, шёл после Задорнова, а он двадцать минут исполнял «Нарочно не придумаешь», которые имели бешеный успех. Однако на тот момент я выступал посильнее Задорнова и эту конкуренцию выдерживал. Но Миша рос не по годам, а по месяцам. Он прибавлял с каждым днём, и уже года через три соревноваться мне с ним стало не под силу.

Во-первых, у него быстро росла популярность. Его чаще всех показывали в передаче «Вокруг смеха». Во-вторых, у него увеличилось количество сильных номеров. Уже появились такие крепкие номера, как «Шпион», пародия на «Что? Где? Когда?» и другие. Ну и, конечно, нравился он зрителю благодаря вставкам «народного юмора», который Миша неизменно собирал.

Мы в середине 80-х гастролировали с ним по Юрмале и Риге, и я уже не мог идти после него, так сильно он проходил.

А к концу 80-х годов Миша стал самым популярным сатириком нашей страны. Он запросто собирал огромные дворцы спорта. Я помню, он меня позвал в начале 90-х выступать в «Лужники». Весь Дворец спорта, а это 12 тысяч, пришёл на Михаила Задорнова. Был аншлаг. Концерт длился более трех часов. Я в этом концерте занял всего двадцать минут, и куплетисты Е. Динов и С. Щеголихин тоже двадцать минут, а всё остальное время работал Задорнов и доводил зал просто до истерики.

Я иногда думаю: почему же именно Задорнов стал самым популярным сатириком нашей страны? Ведь в конце 90-х в самом расцвете своих творческих сил были и Г. Хазанов, и М. Жванецкий, и другие сатирики и юмористы. Конечно, он был человеком талантливым. Однако первые десять лет он не мог соперничать даже со мной по юмору. Но в дальнейшем он у меня выигрывал благодаря своей работоспособности.

В 1980 году они появились почти одновременно – Задорнов и Смолин. И надо сказать, что номера у Смолина были на то время смешнее и интереснее, чем у Задорнова. И в смысле работоспособности Смолин вряд ли уступал Задорнову. И показывали Смолина по ТВ достаточно много в то время. Однако Задорнов – гений поведения. Он умел наладить отношения с кем угодно.

А Е. Смолин мог поссориться с кем угодно. Более того, Задорнов был абсолютно целеустремлённым человеком. Он шёл к цели, сметая все препятствия на своём пути. В этом смысле Смолину до него тоже было далеко.

И наконец, Жванецкий. На мой взгляд, просто гений в своем деле. Тут всё сошлось – и трудолюбие, и талант, и целеустремленность. Но когда меня в передаче «Без протокола» Б. Берман спросил, кто из них популярнее: Задорнов или Жванецкий, я ответил: «Конечно, Задорнов. Ну, подумайте, кто ещё из наших сатириков сегодня может собрать три дня подряд зал Кремлёвского дворца? Только Задорнов».

Если вы спросите меня, кто из них писал лучше, я, не задумываясь, скажу: Михаил Жванецкий. Но популярнее, конечно же, был Михаил Задорнов.

В чём же тут дело? Во-первых, в том, что Жванецкий писал тоньше, интеллигентнее. Виртуознее.

В его текстах больше игры ума. Это не для всех (я имею в виду не всё творчество Жванецкого). У Задорнова – для всех. Для всех слоёв населения. Он понятен всем – от дворников до академиков. И второе, Жванецкий никогда не позволял себе такое количество народного юмора. Он никогда не вставлял в свои номера анекдотов. Было как-то, он просто несколько анекдотов рассказывал. Но в номерах, в монологах этого нет. А у Задорнова есть. Он мог час-полтора рассказывать со сцены всякие истории, почерпнутые в народе. Он на концертах, да и по ТВ, просил присылать ему разные смешные, курьезные истории. И конечно же, когда он их рассказывал со сцены, зал просто рыдал от смеха. Другими словами, против лома нет приёма. Невозможно соревноваться с целым народом.

И ещё одно обстоятельство – энергетика. Он, Задорнов, конечно же, обладал невероятной энергетикой. Причём он, работая перед залом, подзаряжался от него. Иначе как бы он стоял подряд три-четыре часа на сцене и выходил после концерта свежий как огурчик? Это действительно так.

Я тоже довольно часто выступаю с сольными концертами, и если всё идет хорошо, то есть меня хорошо принимают, то через два часа не чувствую усталости. Но если принимают плохо, то есть ощущается сопротивление зала, после концерта нет сил, руки как свинцовые.

Что ещё можно рассказать о М. Задорнове в плане работы? Вплоть до своего ухода он не сдавал позиций. Он очень дозировал свои появления на экране, заботясь о том, чтобы не надоесть зрителям, и в то же время следил, чтобы не забыли.

У него на телевидении три раза в году шли большие, по два часа, концерты. Несколько раз он делал большие представления, куда приглашал и других артистов.

Конечно, живя в Юрмале, трудно писать о проблемах российской глубинки, но он как-то ухитрялся.

Правда, молодые уже наступали на пятки. Я имею в виду С. Дроботенко, М. Галкина, ещё пару сатириков. Многие сатирики уже использовали Интернет, а там народного юмора полным-полно. Более того, молодые теперь стали умными и не только сами хорошо пишут, но ещё и покупают тексты у других. Кроме того, характер у Михаила Николаевича становился всё сложнее и сложнее. Но он человек мудрый и сообразил, что лучше быть добрым и счастливым…

Как-то меня, Жванецкого и Задорнова выдвинули на премию «Овация». Понятно, что меня взяли для количества. Но на всякий случай я шутку приготовил.

Когда мне дадут премию или придётся давать интервью, я скажу: «Задорнову и Жванецкому, наверное, льстит, что они попали в такую компанию».

Жванецкий на премию не приехал, значит, понял, что он премию не получит. Приехали мы с Задорновым.

Полный зал народу. Наконец-то наша номинация. Премию, естественно, дают Задорнову. Он выходит на сцену, потом его ведут на интервью. И потом он со сцены рассказывает:

– Я за кулисами случайно встретился с Жечковым, который получил премию за песню «Как упоительны в России вечера». Исполнял «Белый орёл», то есть Жечков. Я говорю ему: «У вас в песне текст „и вальсы Шуберта, и хруст французской булки“. Булки не хрустят, а Шуберт не писал вальсы». А Жечков мне в ответ: «Это его проблема».

В зале хохот. Правда, оказалось, что Шуберт всё-таки писал вальсы.

Задорнов был в ресторане, неподалёку от него за столом сидела компания во главе со Станиславом Говорухиным. Это было как раз после фильма Говорухина «Так жить нельзя».

Задорнов, закончив ужин, подошёл к столу Говорухина и сказал ему:

– Ну, конечно, так жить можно.

Где-то в 80-х годах Михаил Задорнов некоторое время работал завотделом юмора журнала «Юность».

Я привожу эту историю как пример того, насколько Задорнов был умнее меня.

У меня был соавтор Валерий Наринский. Мы с ним к тому моменту писали вместе лет двадцать. Он самостоятельно написал монолог. Монолог был сделан неправильно и вряд ли бы пошёл со сцены. Я ему об этом сказал и объяснил, почему не пойдёт.

Он не соглашался, спорил, доказывал. Потом предложил:

– Давай я покажу его Хазанову.

Я позвонил Хазанову, попросил почитать монолог. Они встретились. После этого Хазанов перезвонил мне и спросил:

– Ты зачем его прислал? Ты же сам понимаешь, что монолог написан неправильно.

Я говорю:

– Он мне не верит.

Мы снова встретились с моим соавтором и снова спорили до хрипоты, до раздражения.

Тогда он пошёл в «Юность», к Задорнову, и прочитал ему свой монолог. Миша, конечно же, всё понял, но сказал Валере:

– Замечательный монолог. Как ты до такого додумался? Просто молодец.

После этих слов он достал три своих монолога, и они с Валерой часа два докручивали монологи Миши. И оба разошлись довольные друг другом.

Монолог Валеры, конечно же, никуда не пошёл.

Но скажите, кто из нас умный, Задорнов или я?

Вопрос явно риторический.

Как-то раз, когда я выступал в городе Ярославле, мне позвонил Миша из Египта и сказал:

– Вот пока вы, евреи, прохлаждаетесь в России, я за вас лезу на гору Синай.

Я в ответ:

– Пока вы, русские, лазаете по горе Синай, я за вас отдуваюсь здесь, в Ярославле.

Мы договорились встретиться с Мишей возле наших домов, на площади.

Встретились, он говорит:

– Поехали обедать.

Я в ответ:

– Никак не могу. Меня ждёт на улице Горького Фимка Смолин, я ему везу пистолет.

– Какой ещё пистолет?

– Да такой пистолет, пульками стреляет, у меня их два. Один я решил Фимке подарить.

– Вот, Лёня, – говорит Миша. – Вы с Фимкой никогда ничего не добьётесь. Вместо того чтобы заниматься делом, ты тратишь время на какой-то пистолет. Фигня какая-то, потерять три часа времени, чтобы отдать Фимке пистолет. Какой ещё на фиг пистолет? А ну покажи.

Я вытащил из коробки пистолет и дал его Мише. Хромированный, блестящий на солнце пистолет.

Миша повертел его в руках и сказал:

– Лёня, зачем тебе его везти Фимке? Давай лучше я его у тебя куплю.

А дальше мы поехали на улицу Горького, отдали Фиме пистолет и пошли обедать.

У меня есть друг, серьёзный бизнесмен, влиятельный человек. Зовут его Сергей. Я их с Мишей знакомил.

Однажды Миша меня спрашивает:

– Лёнь, нельзя обратиться с просьбой к твоему другу?

– А что такое?

– Да понимаешь, у моего сводного брата Лолика в 1998 году зависли в одном банке деньги, и вот уже восемь лет прошло, и никто ничего не возвращает. Я знаю, что твой друг имеет какое-то отношение к этому банку. Речь идёт о сорока тысячах долларов.

Мы поехали к Сергею Анатольевичу. Миша изложил суть дела, показал документы.

Серёжа сказал:

– Ничего не обещаю, но попробую.

Миша говорит:

– Я порядок знаю, половина денег ваша.

Серёжа говорит:

– Вы – друг Лёни, поэтому никакой половины не надо.

Мы вышли от Серёжи, Миша говорит:

– Если он вернёт деньги, отдам тебе пять тысяч долларов.

Я говорю:

– Спасибо, мне только этого не хватает – брать деньги с друзей.

Прошло недели три. Звонит мне Сергей, говорит:

– Давай встретимся в «Пушкине» с Мишей.

Мы пришли в кафе, Миша заказал столик. Пришёл Серёжа, сказал:

– Миш, извини, ничего не получилось, очень давно это было, денег уже нет.

Миша сказал:

– Ну, нет так нет. Давайте ужинать.

Прошло минут двадцать. Серёжа вынимает из-под стола какой-то потрёпанный пакет, полупрозрачный, и кладёт его на стол. А в пакете ровно сорок тысяч долларов.

Потом Миша подарил Серёже икону, а мне – картину.

В качестве приложения – моя речь, зачитанная на концерте, посвященном пятидесятилетию М. Задорнова.

«И зачем он только свалился на мою голову осенью 1969 года! Перевёлся из Риги к нам, в МАИ, и пришёл ко мне на кафедру знакомиться? А ведь мог стать серьёзным писателем, как его отец. При его упорстве – точно мог. Нет, он, глядя на то, как я выступаю в МАИ, решил стать сатириком. Вот и заявился ко мне на кафедру: рыжий, шумный, весёлый. Потом он стал ходить ко мне в авторскую группу. Вроде бы, учился писать. На самом деле – по два часа рассказывал нам анекдоты и сам над ними оглушительно хохотал.

Затем он создал в МАИ свой театр „Россия“ и получил премию комсомола за спектакль о Павке Корчагине, где выставлял этого Павку диссидентом.

Мы с женой пришли к нему на спектакль, и моя жена сказала:

– Он – единственный из твоих друзей, кто одевается со вкусом.

Ну, мне это нужно было, чтобы он понравился ещё и моей жене?

Первые десять лет в самодеятельности он исполнял мои тексты, постепенно вытесняя их своими. Потом он изобрёл свой способ производства юмора. Всё, что он видел или слышал смешного, он тут же перерабатывал в своё выступление.

Как-то я позвонил ему домой. Жена его, Велта, сказала:

– Миши нет, что ему передать?

Я сказал:

– Передай ему три рубля.

Через неделю он это уже исполнял со сцены.

Однажды мы с ним были на рынке. Я спросил продавца:

– Почём помидоры?

– По десять рублей.

– А за двенадцать не отдашь?

Вы бы видели лицо продавца. Он так растерялся, что сказал:

– Нет, только за десять.

Через три дня Задорнов это уже исполнял со сцены.

Однажды он мне сказал, что купил жене веер за триста рублей.

– Ничего себе, – сказал я, – лучше бы тремя сотнями обмахивалась.

В тот же день он эту фразу исполнял со сцены. Но это было только начало.

Надо сказать, что Задорнов – потрясающе самообучающаяся система. Если он за что-то берётся, он обязательно это дело доведёт до абсурда. Когда он работал на кафедре в МАИ, вместо диссертации он так модернизировал институтскую аэродинамическую трубу, что она перегоняла брагу в спирт со скоростью звука. У нас с ним всё время случались какие-то смешные истории. Когда-то, в Баку, мы вместе с ним зашли в хозяйственный магазин и обомлели: на прилавке магазина стояли три кастрюли: одна большая, вторая средняя и третья совсем маленькая. Под большой было написано: „гаструл“. Под средней: „гаструлка“, а под маленькой: „гаструлчонок“.

– Это ещё что, – сказал Задорнов, – вчера в кондитерском отделе я видел конфеты „Гусиные лапки“. А на ценнике было написано: „Лапки Гусейна“.

И в тот же вечер мы всё это оба исполнили со сцены. И ещё десять лет спорили, кто первый дурацкие надписи заметил.

После выхода в передаче „Вокруг смеха“ истории о двух девятых вагонах популярность его возросла настолько, что он мог делать с залом всё, что хотел.

Однажды мы втроем – я, Ефим Смолин и Задорнов – выступали в доме отдыха „Ёлочка“. Начинал я и доводил зал до скандёжки, потом шёл Смолин, и зал покатывался со смеху. А затем вышел Задорнов, и я впервые в жизни увидел, как весь зал визжал и топал ногами. А одна женщина смеялась так, что просто… Ну, в общем, ей пришлось уйти.

Когда мы на другое утро втроём вошли в столовую на завтрак, все, сидящие там, зааплодировали. Пустячок, а приятно.

У каждого человека бывают в жизни трудности. Был тяжёлый период и у меня. Сижу дома, концертов нет. Все, кому я помогал утвердиться на эстраде, а таких немало, про меня забыли. И вдруг звонок. Задорнов. Не забыл. Позвал выступать с собой в „Лужники“. Это был замечательный концерт. Двенадцать тысяч зрителей. Зал – битком. Я выступал минут двадцать. Имел успех. Концерт длился три часа. Можете сами подсчитать, сколько выпало на долю Задорнова.

Где бы я ни оказывался, наши пути обязательно пересекаются: в МАИ, „Литгазете“, в Америке, в Израиле.

Помню, выступал в Израиле. В тот период кого там только не было. Пугачёва, Рязанов, Карцев, Задорнов… Захожу в магазин, подошла какая-то женщина, узнала меня, стала рассказывать, как они тут живут. Приятно, что в другой стране, а всё же узнают. И уже в конце, прощаясь со мной, она сказала:

– Мы вас очень любим. Желаю вам счастья, Миша.

Всё это время она разговаривала с Задорновым.

Нас иногда путают. Хотя у нас нет ничего общего, кроме того, что мы оба рыжие с детства; оба закончили МАИ; оба писатели; оба сатирики, написали одну общую книгу, чего остальные сатирики себе не позволяют; жили в соседних домах на одной улице; оба смешливые, смеёмся даже над чужими репризами и оба очень любим женщин, правда, к счастью, разных.

А однажды он так насмешил всю нашу компанию, что эту историю даже много лет рассказывал со сцены Влад Листьев. Дело было в Баку. Задорнов рассказывал со сцены миниатюру про ручечку. Как одна тётечка имела золотую ручечку, она умерла, её похоронили, и один дядечка решил откопать могилочку и взять себе золотую ручечку. И вот тёмной ночечкой он пришёл на могилочку, стал копать и увидел, что тётечка сидит на соседней могилочке и смотрит на него. А у неё только одна ручечка. „А где твоя вторая ручечка?“ – спросил дядечка. „А вот она!“ И Задорнов выкидывал вперёд руку. Зал – в шоке, а потом все долго смеются. Мы с Аркановым решили разыграть Задорнова и сказали, что в этот день к нам на концерт должна прийти семья Алиева. Вот ты так выкинешь свою руку, и охрана тебя пристрелит. Задорнов пошёл к охране и долго им объяснял, что это за миниатюра и ничего в руке нет. На концерте мы все стояли за кулисами и смотрели, что будет. Когда Задорнов дошёл до кульминации, он не стал выбрасывать руку, а тихо протянул её и сказал ласково:

– А вот она!

В зале была тишина, зато мы умирали со смеху.

В 1997 году Задорнов поставил свой личный рекорд для закрытых помещений. В городе Санкт-Петербурге он в течение года дал 28 концертов в зале „Октябрьский“ на четыре тысячи человек, 28 аншлагов – такого не было ни у кого в нашем жанре.

На сегодня – это самый популярный в нашей стране сатирик. Кто-то может сказать мне, что Жванецкий тоньше, а Хазанов, как актер, выше. Но никто не будет спорить с тем, что Задорнов – самый известный, самый популярный и, главное, самый любимый сатирик в стране. У него на концертах смеются так, как никогда и ни у кого. Он три часа разговаривает с залом, и это уже не просто мастерство, это какое-то колдовство, шаманство. К концу выступления в зале – истерика. Задорнов вводит зал в гипнотическое состояние и доводит его до экстаза. „Вот бы так с женщинами“, – думает про себя Задорнов.

У него была детская мечта: стать генсеком страны. По-теперешнему – президентом. И она у него осуществилась в ночь на 1 января 1992 года. Он вместо Ельцина был президентом страны. Дело в том, что президент в тот день занемог и ещё несколько дней не мог, и Задорнов по телевидению поздравлял российский народ с Новым годом. Он был ведущим „Огонька“. Но поскольку ему надо было ехать в Ригу, к маме, то в четыре утра он сказал мне:

– А дальше веди ты.

И уехал в Ригу. Мама для него значительно дороже. И это мне в нём нравится больше всего».

Марк Захаров

Был я гостем на свадьбе племянника одного бакинца, ставшего олигархом. Свадьба проходила в «Метрополе». Гостей – человек триста. Посадили меня за стол, где сидели четыре бакинца, композитор С. Березин с женой и Марк Захаров. Захаров тут же назначил меня тамадой.

Я, не зная, о чём говорить с незнакомыми людьми, предложил всем вкратце рассказать о себе. Повернулся к сидящему справа бакинцу, а он мне сказал:

– Мы что, на допросе, что ли?

Я понял, что не попал, и, желая как-то реабилитироваться, предложил выпить за бакинцев:

– Бакинцы – это не азербайджанцы, не русские, не евреи, это особый сплав разных национальностей, люди с особым чувством юмора, с особым, неповторимым менталитетом… И так далее.

Всем тост понравился, и мы выпили.

Торжество шло своим ходом.

Через некоторое время объявили конкурс тостов, и олигарх попросил меня и Захарова поучаствовать.

Я вышел на сцену и сказал о том, чтобы мы, все здесь присутствующие, собрались здесь же через двадцать пять лет на серебряной свадьбе, а потом на золотой. Такой обычный тост, не очень-то яркий. Поаплодировали, я вернулся за свой стол. После меня говорил Захаров:

– Давайте выпьем за бакинцев, это не азербайджанцы, не русские, не евреи, это особый сплав национальностей… – И так далее по тексту.

Триста человек встали и дружно аплодировали Захарову.

Он получил первый приз – золотые часы.

Когда он сел на своё место, я сказал:

– Теперь я понимаю, почему вы главный режиссёр, а я вообще не режиссёр.

В ответ получил приглашение на премьеру «Чайки» в Ленком. Постановка тоже Марка Захарова.

Александр Иванов

Уникальный был поэт-пародист, ведущий передачи «Вокруг смеха».

В самый пик его популярности, где-то в середине 1980-х годов, мы с ним вдвоём поехали выступать в Ташкент, и у нас в один день было шесть концертов. С утра до ночи. Но речь не об этом.

Когда я впервые поехал с «Клубом 12 стульев» в Ленинград, а это было в 1972 году, в вагоне ночью все уже улеглись спать, а Сан Саныч в коридоре наставлял меня, «салагу». Он кричал, будучи в подпитии, на весь вагон:

– Поэзия умрёт, а пародия останется!

Гриша Горин приоткрыл дверь своего купе и сказал:

– Саня, пародия останется, но ты ложись спать.

Когда я подарил Сан Санычу свою первую книжку, даже и не книжку, а брошюру, он внимательно прочитал её, посмотрел, что она стоит восемь копеек, и сказал:

– Лиоша, хорошая книжка, на чёрном рынке дадут два номинала.

Все вокруг покатились со смеху. Два номинала – это шестнадцать копеек!

Майкл Йорк

В начале 70-х годов я учился на Высших сценарных курсах. Нам там показывали разные иностранные фильмы. Среди прочих показали фильм «Кабаре».

Одну из главных ролей играл замечательный актёр Майкл Йорк. Он после этого фильма стал мировой знаменитостью. Тогда, в 1974 году, нельзя было даже мечтать о том, чтобы повстречаться с этим артистом. Я за границу-то впервые выехал в 1980 году.

А вот в 1998-м я встретил Майкла Йорка на передаче «Большая стирка».

Его в эту передачу привёл Александр Невский, американский бодибилдер и актёр российского происхождения. Они рекламировали какой-то американский фильм, выходивший на наши экраны.

Майкл Йорк сидел метрах в пяти от меня. На нём были какие-то чудовищные ботинки, видно, их ему нашли здесь, чтобы как-то спасти его от холода. Был он сильно постаревшим, но всё ещё привлекательным.

Мне дали слово, и я выразил своё восхищение большим артистом, сказал, что и мечтать не мог о встрече с ним, а теперь я очень рад, что нахожусь с ним в одной передаче.

Ему всё это перевели, он привстал и поклонился мне.

А на следующий день я был на конкурсе красоты в зале Останкинской башни. После конкурса начался фуршет. Объявили, что в зал сейчас войдёт Майкл Йорк с Александром Невским. Рекламная кампания продолжалась.

И вот Майкл Йорк вошёл в зал. Все гости стояли полукругом, встречая знаменитого гостя. Вдруг Майкл Йорк увидел среди гостей меня и кинулся ко мне обниматься. Я для него был единственным знакомым человеком.

Народ обалдел. Знаменитый на весь мир артист обнимает какого-то Измайлова. Вот, собственно, и всё. Пообнимались, выпили с ним и разошлись.

А приятное воспоминание осталось навсегда.

Гарри Каспаров

С Гариком я познакомился в 1980 году в эстонском городке Отеня, где у шахматистов на спортивной базе проходили сборы. А я просто там отдыхал. Гарик был весёлым, жизнерадостным и общительным парнем. Он сам со мной заговорил.

В то время он уже был чемпионом мира по шахматам среди юношей.

Гарик поразил меня своей уникальной памятью. У него не было записной книжки, все телефоны он помнил наизусть. В то время вышла книга «Жизнь двенадцати цезарей». Гарик её прочитал и помнил даты рождения, смерти и восшествия на престол всех двенадцати цезарей.

В следующий раз мы увиделись уже в Баку. Мы с Аркановым и другими юмористами приезжали туда регулярно выступать, и Гарик обязательно приходил на наши концерты.

Однажды в Москве ко мне обратился муж Ларисы Рубальской, Давид. Он попросил сделать билеты на наш концерт в Баку своему бакинскому родственнику.

В Баку этот родственник позвонил мне и сказал:

– Это Дод брата говорит.

Я ему отвечаю:

– Может быть, брат Дода?

– Это без разницы, – сказал он мне.

Днём он приехал к нам в зал и сказал, что ему нужно четыре билета, но непременно в первый ряд. Я ответил, что у меня билеты только в четвёртый ряд.

– Тогда познакомь меня с администратором, я сам договорюсь.

Я познакомил его с администратором и ушёл.

Позвонил Гарику, сказал, что у меня есть для него билеты в четвёртый ряд. Гарик ответил, что у него уже заказана бронь ЦК в первый ряд.

Перед самым концертом я вышел в фойе и услышал жуткий крик. Кричал Гарик. Он рвал и метал, он орал на администратора, поскольку его цековская бронь пропала.

Я как мог успокоил его, дал ему билеты в четвёртый ряд.

Когда начался концерт и я вышел на сцену, в первом ряду я увидел брата Дода, он гордо сидел в морской фуражке с крабом, и рядом сидели три его родственника.

Дод брата или брат Дода своего добился.

Впоследствии я бывал у Гарика на сборах в Загульбе и на знаменитом его матче с Каспаровым, когда его называли «долгоиграющий проигрыватель». Вся система была против него. Но он выдержал, не проиграл.

А уж в 90-х годах он вдруг стал жутко агрессивным, и поговорить по-нормальному с ним у меня уже не получалось.

Ну и что? Всё равно шахматист он когда-то был гениальный.

Году в восемьдесят каком-то я был на дне рождения у народной артистки Ольги Яковлевой. За столом мы сидели рядом с её мужем – Игорем Нетто.

Он был очень немногословен, но всё же рассказал мне, что сейчас иногда тренирует команду не то артистов, не то шахматистов, в которой играет и Гарик Каспаров.

– Ну и как он играет? – спросил я.

Нетто сказал:

– Он такой глупый.

– Гарик глупый? – поразился я. – Да он чемпион мира по шахматам.

– Да нет, там он, конечно, умный, а в футболе ничего не смыслит.

– А я видел, как он на сборах вовсю носился, в футбол играя.

– Вот в том-то и дело, носится, а поля не видит. Я же говорю, неумно играет.

Вот такая оценка футболиста.

Савелий Крамаров

Все, кто пишет про Крамарова, обязательно упоминают его фантастическую популярность. Мне однажды пришлось с этой славой соприкоснуться.

Когда Савелий решил эмигрировать, он стал собирать юмористический репертуар для выступлений в Америке. Савва дружил с артистом Левенбуком, и тот привёз Савву ко мне домой.

Мы стали писать номер. Не помню ничего, кроме одной фразы: «Я всегда играю дураков и прощелыг, а вы меня встречаете как родного».

С этой шуткой он собирался ехать в Америку.

Где-то через час они с Левенбуком ушли. Часа через два я тоже вышел на улицу. Возле нашего подъезда стояла огромная толпа. Я спросил соседа:

– Что здесь происходит?

– Вот, стоим ждём, когда Крамер выйдет.

– Какой Крамер? – не понял я.

– Ну, киноартист, говорят, он к нам в дом к кому-то приехал.

– Так он уже уехал час назад, – сказал я им.

– Ну да? Ну, ты подумай, а мы уже час стоим ждём.

Если бы я не вышел, они бы ещё долго ждали любимого киноартиста.

Владимир Лакшин

Был такой замечательный человек, литературный критик, зам главного редактора журнала «Новый мир» А.Т. Твардовского.

В.Я. Лакшин написал прекрасные книги о Чехове, Толстом, а также провёл по ТВ цикл передач о Чехове. Он рассказывал, а Ю. Яковлев читал рассказы. Четырнадцать серий, от которых я оторваться не мог, так было интересно.

Познакомился я с ним в Англии, где мы вместе оказались в турпоездке в 1989 году.

В экскурсионном автобусе он очень интересно рассказывал нам с женой о Булгакове и МХАТе.

У нас с ним была игра. Утром я выходил из гостиницы раньше Владимира Яковлевича и прятал шкалик коньяка, например, в кадку с цветами. Потом выходил Лакшин. Мы с ним прогуливались. «Случайно» подходили к кадке.

Я говорил:

– Ой, смотрите, что это?

– Надо же, шкалик, – говорил он.

– Как он сюда попал? – удивлялся я.

Мы брали шкалик, заходили за угол дома, чтобы группа не видела, и радостно выпивали. Таких шкаликов в день мы «находили» три-четыре. И все их выпивали. В общем, веселили сами себя.

Но когда Лакшин нашёл шкалик в Оксфорде, куда мы только приехали, он был сильно удивлён.

Там же, в поездке, с нами был Гриша Горин. Однажды нашим экскурсоводом была женщина из Болгарии. Она была чудовищно одета. Даже Гриша, человек очень интеллигентный, не выдержал и сказал:

– Где же она всё это здесь, в Лондоне, достала?

Потом, в Москве, Лакшин стал главным редактором журнала «Иностранная литература», и я даже выступал у них в редакции по его просьбе перед сотрудниками.

Муслим Магомаев

В сентябре 2002 года я ездил на шестидесятилетний юбилей Муслима Магомаева в город Баку.

Юбилей отмечался широко. Главный концерт проходил в зале на три тысячи человек. На нём, естественно, присутствовал Гейдар Алиев – президент Азербайджана.

Я выступал в первом отделении. Прежде чем читать свой номер, я сказал, что Муслим, несмотря на свою великую славу, человек очень скромный. Когда я вёл концерты и приезжал выступать Муслим, я спрашивал его, когда он хочет выйти на сцену.

И он неизменно отвечал мне: «Когда вам удобно, тогда я и пойду».

Для артистов это редкость, а тем более для знаменитых артистов.

А он был такой знаменитый, что однажды после концерта поклонники несли Магомаева к машине от концертного зала до вокзала.

А одному случаю, связанному со славой Магомаева, я был свидетель.

С группой артистов мы были на гастролях в Усть-Каменогорске. Мы обедали в ресторане с очень популярным в то время Евгением Моргуновым.

После обеда он пригласил меня к себе в номер. Я пришёл к нему где-то через час. Моргунов лежал в белом халате на постели. Вдруг приоткрылась дверь ванной, и женский голос произнёс:

– Муслик, принеси мне халат.

Моргунов встал с постели, отнёс халат в ванную и вернулся назад.

Я спросил:

– Женя, а почему она тебя называет Муслик?

– Да понимаешь, она не хотела идти со мной, тогда я сказал, что я – Муслим Магомаев, и она пошла.

Рассказ имел оглушительный успех на дне рождения Муслима.

У меня оставался только один вопрос: где он в те времена нашёл женщину, которая не знала, как выглядит Муслим Магомаев?

Мария Максакова

По-моему, тоже знаменитость, внучка великой певицы, дочка знаменитой драматической актрисы. Сама – депутат Госдумы и известная певица.

У меня была знакомая Арина Крамер. Она держала магазин модной одежды в помещении бывшего магазина «Пионер» на улице Горького. Кроме того, спонсировала мою передачу «Шоу-Досье».

Пришёл я однажды к ней в магазин, и она попросила меня послушать её новый диск. Кроме торговли, она, как певица, записывала песни. Слушаю я эти записи и вдруг различаю какой-то второй ангельский голос, сопровождающий пение Арины Крамер. Я пошёл на голос, и он привёл меня к примерочной кабине. Там стояла красивая девушка и подпевала чудесным голосом.

– Это вы поёте? – спросил я.

– Да, – отвечает она.

– Вы певица?

– Я учусь в консерватории и уже пою в «Новой опере». А вы меня не узнаёте? – вдруг спрашивает она.

– А я вас знаю? – обалдел я.

– Ну да. Я вам пела в Юрмале на даче у Цирулисов.

И тут я вспомнил девочку лет семи, которую попросили спеть специально для меня. И пела она чудесно.

Мы были в гостях у наших общих знакомых – Маша Максакова с женщиной, которая была ученицей и поклонницей ещё её бабушки, народной артистки Марии Максаковой.

Дальше Маша пообещала пригласить меня на спектакль в «Новую оперу», но так и не пригласила…

У политиков так бывает.

Александр Мень

Мне всю жизнь везло на людей. Не могу сказать, что я это чем-то заслужил. Нет, просто Бог посылал. Самой большой удачей в своей жизни я считаю встречу со священником Александром Владимировичем Менем.

Мой отец погиб в 1943 году на войне. Я его не помню совсем. Отчим у меня появился в 1947 году.

Он нас с мамой содержал, дал мне возможность учиться, но отца мне заменить не мог, слишком разные мы были люди.

Феликса Камова я ощущал, как старшего брата. Я его любил, как брата. Мне хотелось видеть его, общаться с ним. Он в меня очень многое вложил, давал умные советы, учил писать.

К сожалению, в 1977 году он уехал в Израиль, а в то время это было будто навсегда и без надежд на встречу. У меня всегда хватало ума понимать, что я не очень умный, поэтому мне необходим был наставник. Может, особенно остро это ощущалось из-за того, что я был безотцовщиной. Воспитывала меня мама, и это было женское воспитание.

И вот в 1981 году, осенью, я познакомился с Александром Владимировичем.

Меня привёз в церковь Новой Деревни под Пушкино знакомый поэт, Владимир Львович. Вернее, привёз-то его я, на «Жигулях», но именно Владимир Львович был прихожанином Сретенской церкви, где служил Александр Мень.

Он на меня сразу произвёл очень большое впечатление. Такое ощущение, что он меня ждал. Он так радостно улыбался мне и так доброжелательно разговаривал, что я сразу в него влюбился.

Он сказал, что сразу мне, взрослому, креститься нельзя, а надо пройти катехизацию. Я стал ездить к Андрею Бессмертному. В группе у него было человек десять, таких же, как я, желающих креститься.

Нет, не таких же, как я. Я был совсем тёмным. Я не знал ничего ни о церкви, ни о религии вообще, ни о христианстве в частности. А Андрей Бессмертный вместо того, чтобы рассказывать азы, рассуждал о чём-то высокоинтеллектуальном, чего я не понимал никак. Хорошо, что можно было какие-то вопросы задать и Андрею, и ребятам и получить конкретные ответы.

Кроме того, регулярно на эти собрания приезжал и Александр Владимирович, который очень просто и доходчиво объяснял порой самые сложные вещи.

Я вообще заметил, что, когда он объясняет, или что-то рассказывает, или произносит проповедь, я всё слышу, и не отвлекаюсь, и почти всё понимаю. Вот у него был Божий дар преподавания. Господь одарил его щедро и красивой внешностью, и сильным голосом, и ораторскими способностями, а главное, таким светлым умом, который все сложные вопросы может переработать в простые ответы.

Крестил нас Александр Владимирович на частной квартире где-то на Преображенке. Нас было человек тридцать. Кроме нашей группы, присоединились ещё и незнакомые мне люди. Всё было очень торжественно. Замечательный наш умный и красивый преподаватель, Андрей Бессмертный, стал нашим крёстным отцом.

Александр Владимирович, крестя меня, спросил Андрея, какой святой Лев ближе к нашей дате крещения, то есть к 23 января. Андрей вспомнил Льва, римского папу. Вот этот Лев и стал моим святым. А день его празднуется 3 марта.

При крещении отец Александр подарил мне крестик. Католическое распятие. Тогда и крестик-то купить было трудно. А крестили нас дома по очень простой причине – такого количества людей никто бы не дал крестить в церкви. Но и домашнее крещение было чревато последствиями. Отца Александра могли просто посадить. Однако Бог миловал.

После крещения пили чай, и отец Александр вёл свои захватывающие беседы. Всё, что он говорил, было всегда интересно. Никогда никакого пустословия. Всегда по каким-то жизненно важным и религиозным проблемам.

Я стал довольно регулярно ездить в Новую Деревню по воскресеньям на службу. После службы мы собирались в домике при церкви, там у отца Александра был кабинет. Потом Зоя Афанасьевна, скульптор и художник, стала снимать неподалёку дом, и мы собирались у неё. Никакого спиртного никогда не было. Привозили кто что мог. Пироги, закуски, пили чай и опять же беседовали.

После общей беседы Александр Владимирович принимал каждого индивидуально и имел с каждым беседу. И на него мы вываливали все свои проблемы, а он пытался их разрешить. Хотя у него самого проблем было больше, чем у всех. У него были сложные отношения с отцом Стефаном, настоятелем храма. Сказать сложные – это не сказать ничего. Отец Стефан просто выживал отца Александра. Он настраивал против него прихожан, доносил на него.

Я думаю, отцу Стефану было трудно. Рядом с ним служил гений. К отцу Александру отовсюду приезжали толпы людей. На исповедь к нему стояла очередь, а к отцу Стефану – несколько местных старушек. Иногда Александр Владимирович просто просил нас ходить на исповедь и к другому священнику, чтобы не вызывать у него раздражения.

За отцом Александром всегда пристально следили органы, а году в 83-м начали просто давить его. Всё шло к тому, чтобы А. Меня посадить. Пошли «заказные» статьи, усилилось внутреннее давление в приходе. Против отца Александра выступила староста с надуманными обвинениями. Отца Александра вызывали в КГБ и вели с ним многочасовые допросы. В одной из газет появилась статья, чуть ли не обвиняющая Александра Владимировича в связи с иностранными агентами. Я помню, что тайно перевозил на своей машине церковную библиотеку. Вёз и очень боялся. Спокойно могли за это «пришить» какое-нибудь дело.

Андрея Черняка, нашего прихожанина, уволили с работы, из «ящика», только за то, что он ходит в церковь. Он, инженер, перешёл на другую работу. А мне закрыть все пути – а их так немного было у писателя: радио, газеты да выступления – вот и всё, конец деятельности – ничего не стоило. Один звонок в «Литературку» – и всё, никто бы не печатал.

В то тяжёлое для Александра Владимировича время его духовные дети взяли на себя труд молиться за него. Разбили сутки по часам, и каждый час кто-то непрерывно за него молился. Бог спас. И КГБ от него в конце концов отстало, отец Стефан заболел, и его перевели в другой приход. Староста просто умерла. А автор подлой статьи впоследствии спился.

Когда мы встречались где-то в городе или, допустим, я заезжал в Новую Деревню на вечернюю службу, то потом я вёз на машине Александра Владимировича домой. Жил он неподалёку от Загорска, в Семхозе. У него был очень уютный дом, прекрасная жена, Наталья Фёдоровна, и двое детей: дочка сейчас живёт в Италии и стала там живописцем, а сын, Миша, в то время учился в Институте культуры и имел свой вокально-инструментальный ансамбль. Этот юноша, которому тогда было лет двадцать, теперь – вице-губернатор Московской области.

Эти поездки, от церкви до дома Александра Владимировича, были для меня и интересны, и полезны. Отец Александр так обо всём интересно рассказывал. Познания у него были энциклопедические. Он учился в Пушном институте, переведённом из Москвы в Сибирь, поэтому хорошо знал естественные науки. Он очень много читал. Я просто поражался тому, как много он успевал читать. А он говорил, что всё это – в электричке. Сорок минут на работу, сорок минут с работы. Он успевал и телевизор посмотреть. Говорил, что обязательно смотрит какие-то интересные передачи, поскольку должен знать, чем живут и интересуются его прихожане.

Он следил также и за художественной литературой. Хорошо знал историю. Я очень много материалов прочитал по Смутному времени, потому что писал пьесу про Самозванца. Однажды рассказал об этом Александру Владимировичу, и вдруг он мне выдал такое количество информации по этому вопросу, что я просто не ожидал. Видно, у него была фотографическая память. Когда-то он об этом прочитал, и так навсегда эти знания и запечатлелись где-то у него в голове, а теперь он открыл эту ячейку и мне всё это выдал.

Удивительно, что он разговаривал, не подлаживаясь, с самыми разными людьми – от академиков, достаточно вспомнить, что он дружил с Надеждой Мандельштам, крестил Александра Галича и даже соборовал Тимофеева-Ресовского, – до простых тётушек из Пушкина.

Однажды мы с ним поехали в обычную пятиэтажку, где нас угощала какая-то бабулька. Она в этот день крестила внука и пригласила Александра Владимировича в гости. Мы очень мило посидели, и бабулька посвятила отца Меня во все свои дела, а он заинтересованно в них разбирался. Когда этот человек всё успевал?! Он говорил: «Чем больше делаешь, тем больше успеваешь». А успевал он много. С утра надо было ехать на службу, к семи. Всякие требы, отпевания, крестины, свадьбы. Никому не отказывал в беседе. Самым разным людям. Причём приезжали к нему не только православные, но и католики, и даже мусульмане.

Приезжали иностранцы, потому что слава о нём давно уже перешла все границы.

И, самое главное, что отец Александр писал книги. Ещё юношей он написал книгу о Христе «Сын человеческий». Написал так, что трудно поверить, будто это такой молодой человек мог так здорово написать. Это тоже Божий дар. Писать научную книгу настолько художественно. Он написал историю мировых религий в восьми томах и многотомный библиографический словарь по Библии, который подарил Духовной академии.

Интересно, что академию он оканчивал заочно. И сдавал экзамены преподавателю, который потом признался ему, что очень хотел обсудить с ним какие-то теологические вопросы. Наверное, чтобы справиться с таким вот словарём, должен несколько лет работать целый коллектив, а тут – один человек. Но какой феноменальный человек! И всё это легко для окружающих и без натуги.

Я, помнится, как-то приехал к нему в Семхоз без предупреждения. Он сидел во дворе без рубахи за деревянным садовым столом, вокруг него лежали бумаги. Он работал. Увидел меня, всё отложил, стал угощать чаем. Я, конечно, побыстрее постарался уехать. С одной стороны, жалею, что мало с ним общался, когда это можно было. А с другой – как-то и неудобно было отрывать его от работы.

Однажды попросил его дать интервью для моей передачи «Взрослые и дети». Александр Владимирович детям уделял очень много внимания. При церкви работала воскресная школа. Мы договорились встретиться в одиннадцать и до двенадцати всё снять. Я приехал заранее. В одиннадцать телевизионщики не появились, и в полдвенадцатого их не было. В двенадцать, когда отцу Александру надо было уже уезжать, они появились. По пути сломалась машина. Я понимал, что интервью уже не будет, но отец Александр остался ещё на полчаса и замечательно говорил о детях. Но на телевидении, впоследствии, эту плёнку «загубили», всё ушло в брак. Вот такие у нас на телевидении «мастера».

А как-то мы с ним поехали крестить дочку Марины Неёловой. Марина долго не решалась это сделать, боялась идти в церковь, а священников знакомых у неё не было. Наконец я её уговорил и сказал, что приеду с моим другом-священником. Не знаю уж, кого они ожидали увидеть. Марина была со своей подругой, актрисой и писательницей Катей Марковой.

Когда мы вошли с отцом Александром, они обе просто онемели. Вот такое он производил на людей впечатление. Высокий, красивый, глаза умные, и такое от него шло обаяние, что люди просто поражались его облику.

Когда отец Александр пошёл мыть руки в ванную, Марина от смущения только спросила меня:

– А почему он такой красивый?

– Такой получился! – ответил я, не очень остроумно.

Перед тем как крестить, Александр Владимирович усадил нас всех и минут двадцать рассказывал о крещении, о значении его для человека. Мы трое сидели и слушали, заворожённые. А потом, конечно, отметили это дело и ещё поговорили. А Катя даже подарила Александру Владимировичу свою книжку. Я думал, он её не прочтёт. Что ему эта Катя и её книжка? Однако недели две спустя он сказал: «Передайте Кате, что книжку её я прочитал, она мне понравилась, если хочет, пусть позвонит мне, поговорим подробнее, и с сыном она хотела приехать – пусть приезжает». Увы, как часто мы пропускаем что-то очень важное для себя. Катя так и не собралась к нему.

В ЦДЛ прошёл вечер Александра Меня. Вечер этот организовал я. Уже началась перестройка, и Александру Владимировичу разрешили публичные выступления. Обычно он минут сорок читал лекцию, а потом отвечал на записки. И лекция была прекрасная, и на записки он отвечал блестяще. Конечно, среди публики иногда попадались люди, которые обязательно присылали вопрос: «Кто вы по национальности?» Но ответ был достойный: «Я – еврей. И горжусь тем, что в моих жилах течёт кровь апостолов и Девы Марии».

Вечер в ЦДЛ прошёл очень хорошо и без провокационных вопросов. Я должен был вести этот вечер, но за день до вечера директор ЦДЛ, Владимир Носков, мой приятель, сказал: «Знаешь, мы тут посоветовались, лучше пусть кто-нибудь другой ведёт. Ты еврей, он еврей, давай лучше кого-нибудь другого».

Мы позвали Тамару Жирмунскую. Она давняя знакомая Александра Владимировича. Да и не имело это никакого значения, кто ведёт. Главное – кто выступает. Кстати, Александр Владимирович неоднократно предлагал мне выступать с ним вместе. Он сказал: «Я расскажу о юморе и христианстве, а потом вы выступите со своими рассказами». «Ничего себе сочетание», – подумал я и вежливо от совместных выступлений уклонился. Я представил себе – придут люди поговорить с отцом Александром о жизни и смерти, о религии, о Боге, а тут я со своими эстрадными шутками. Совсем мне это показалось неуместным. Теперь, конечно, жалею. Мне бы пришлось тянуться. Пришлось бы что-то придумывать, чтобы не ударить лицом в грязь, чтобы не опозориться рядом с отцом Александром.

За месяц до его гибели я, проезжая мимо церкви к себе на дачу, всё-таки свернул в Новую Деревню и благодаря этому остался жив. После службы мы ехали в Семхоз. Я разогнался. Александр Владимирович попросил ехать помедленнее, поскольку впереди был пост ГАИ. Это нас и спасло. На скорости девяносто километров в час у меня отвалилось колесо, я еле удержал руль. А если бы ехал один, то точно выжал бы все сто двадцать, и наверняка вылетел бы на встречную полосу.

А через месяц его не стало…

Утром, когда он шёл на работу, кто-то остановил его в лесу и убил ударом по голове. Это случилось 9 сентября 1990 года. С тех пор прошло много лет. Теперь я понимаю, что отец Александр был святым человеком. Думаю, что рано или поздно Церковь канонизирует его как святого мученика.

А многие его прихожане и при жизни понимали, что отец Александр – святой. Мне он заменил отца и, думаю, не только мне. Мы его так и называли – отец. Я рад тому, что Александр Владимирович дожил до признания: ему разрешили выступать, и он выступал. Он читал воскресные проповеди по телевидению, и читал прекрасно. Он открыл университет, где и преподавал. Он организовал шефство над больницей. Он даже съездил в Италию, где читал лекции при большом стечении верующих.

Говорят, его убийство было одним из звеньев общего заговора с целью переворота. Может быть, и так. Однако ничего у заговорщиков не получилось. Потому что ежегодно собираются люди в вечер памяти отца Александра. Полный зал обычно бывает в Доме культуры им. Серафимовича. Издаются книги, и история восьмитомная издана. И книги об отце Александре издаются. И община его живет и процветает в церкви Космы и Дамиана. И в Новой Деревне построена новая церковь, о которой мечтал отец Александр. 9 сентября там бывает битком. И даже В. Спиваков в этой церкви выступает со своими учениками.

Так что убить отца Александра не удалось.

Владимир Мигуля

Когда-то, году в 79-м, я познакомился с композитором Владимиром Мигулей. Мигуля написал много хороших песен, которые живут и по сей день: «Поговори со мною, мама», «А мне не надо от тебя», «Земляничная поляна», «Аты-баты, шли солдаты» и многие другие.

Володя и сам хорошо исполнял свои песни. И даже однажды представлял нашу страну в Сопоте.

Мы с ним года два ездили на гастроли.

В 1980 году мы с ним поехали отдыхать в Тарусу. Володя решил принять участие в конкурсе на лучшую песню об олимпийском Мишке.

Однажды он спел мне песню «Мишка олимпийский, олимпийский Мишка, да».

Я в ответ пропел ему: «Леди, леди, леди» – и так далее. Потому что мелодия была как раз песни про леди.

Это бывает. Засядет в голове, а потом уже кажется, что это твоё. Я однажды написал стишок: «Ехали медведи на велосипеде» – и радовался минуты три, пока не вспомнил, что это Чуковский.

Однажды мы с Мигулей поехали на гастроли в Юрмалу. Там к нам в гостиницу пришёл Михаил Звездинский и предложил принять участие в «ночнике». Звездинский снимал ресторан, приглашал звезду для выступления и продавал обеспеченным людям билеты по 100 рублей.

Напоминаю, в то время это была зарплата инженера в месяц!

На таком вот «ночнике» однажды нагрянула милиция. Дело было незаконное, по статье «Частное предпринимательство». Звездинского, рассказывают, нашли в пустом баке и осудили на несколько лет.

Но самая интересная история у нас с Мигулей произошла с песней «Трава у дома». Когда-то Мигуля написал эту песню на стихи Анатолия Поперечного и исполнил её по телевидению 12 апреля, в День космонавтики. На другой день он сказал мне:

– Знаешь, хорошая мелодия получилась, а слова – так себе. Может, ты получше напишешь?

Я попросил текст, прочитал его и говорю:

– Нет, я лучше не напишу. Тут хороший текст. У меня точно такой не получится.

А Анатолий Поперечный был профессиональный поэт, написавший до того песню «Соловьиная роща» – всесоюзный шлягер.

– Думаешь, нормальный текст?

– Просто хороший, – сказал я.

И только через несколько лет, когда группа «Земляне» сделала оригинальную аранжировку и мощно спела эту песню, песня стала чуть ли не гимном космонавтики.

Вот такая история. А согласись я переделать текст, и не было бы хорошей песни.

Никита Михалков

В самом начале 70-х годов я во главе агитбригады МАИ ездил с концертами по Камчатке.

С деньгами было плохо, а у меня в бригаде шестнадцать артистов, вот я и договорился с директором Петропавловской филармонии поработать на танцплощадке. Там собиралось до трёх тысяч человек. А у меня оркестр, две певицы, два певца. И вот – полная танцплощадка народу. Прохладно, хотя дело было летом. Наш оркестр играет, певицы поют, народ танцует. Я бегаю то на вход, где стоят мои контролёры, то со сцены что-то вещаю.

В какой-то момент подходит ко мне наша певица Галя и говорит:

– А я только что танцевала с Никитой Михалковым. – А он уже был известным артистом после «Я шагаю по Москве». – Вот он, – говорит Галя и показывает со сцены в зал.

А там действительно Никита. Я его позвал на сцену. Он поднялся. Мы пошли за кулисы. Поскольку было холодно, я налил ему полстакана водки. Мы с ним выпили. Был Михалков довольно мрачный. Показал мне руки, на ладонях были кровавые мозоли от гребли. Он проходил там курсы молодого бойца.

Я удивился тому, что он здесь. Всего несколько месяцев назад я его видел в ресторане ВТО.

Он только пожал плечами:

– Вот так вышло, что забрали сюда. – Мы ещё выпили, и он сказал: – Мне пора идти, сейчас драка будет.

– Какая драка? – спросил я.

– Штатские на военных.

Он ушёл к танцующим. Драки, по-моему, не было.

Помню, что впоследствии я ему напомнил этот случай, но, думаю, он его начисто забыл. И меня он, естественно, не помнит и по сей день не здоровается.

И в этом нет ничего удивительного. Я тогда разговаривал с известным артистом, а он – неизвестно с кем.

Марина Неёлова

Когда-то в конце 60-х, а может, это уже было начало 70-х, я, уже выпускник МАИ, продолжал заниматься в своём родном институте самодеятельностью.

Мы с моим соавтором Валерием Наринским написали пьесу по рассказам Кира Булычёва.

И вот идём мы домой к Васильеву, чтобы прочесть ему инсценировку.

Я иду, мой соавтор Валерий, артист самодеятельности Добровольский, который дружил с Васильевым, и ещё кто-то. И я на ходу рассказываю, что вчера видел очень хороший фильм «Монолог».

И там играла потрясающая актриса – красавица и жутко талантливая.

Мы дошли до дома Васильева, подошли к его квартире, и ребята говорят мне:

– Звони.

Я позвонил, открылась дверь, и я просто онемел. Передо мной стояла та самая актриса, которой я только что восхищался.

Но уж совсем я обалдел, когда актриса сказала:

– Лион, ты что, меня не узнаёшь?

– Нет, – ошарашенно ответил я.

– Мы с тобой на свадьбе у Хромова рядом сидели.

Марина Неёлова оказалась женой Толи Васильева. А Толя был другом моего приятеля Хромова. Хромов пару раз женился, и мы каждый раз на его свадьбах встречались.

Вот такая вот история.

Через много лет, уже в конце 80-х, мы с Мариной познакомились поближе, и я даже привёз к ней домой священника Александра Меня, который и крестил её дочку Нику.

Юрий Никулин

С Юрием Владимировичем мы были в хороших отношениях. Он у меня снимался в передаче «Шоу-Досье». Иногда я его приглашал выступать с нашим театром «Плюс».

Он никогда не называл сумму гонорара. Стеснялся.

– Заплати, сколько считаешь нужным. Но не совсем мало.

Я всегда ему платил так, что он был доволен.

Передача с ним получилась прекрасная. Мы по очереди рассказывали анекдоты. На анекдот от зрителей мы выдавали свои. Там, на передаче, спонсоры подарили ему платье для жены. И я знаю, что он потом очень долго присылал этим спонсорам билеты в цирк. Не забывал.

В какой-то момент мы с ним решили купить охотничьи ружья. Тогда это было большой проблемой. Я нашёл магазин, познакомился с директрисой, и она нам пообещала помочь.

В это время Никулин звонил мне довольно часто. Однажды трубку взяла жена Лена. Никулин спросил:

– Это ружейный арсенал?

Жена не растерялась, сказала:

– Так точно!

– А кто говорит?

– Сторож арсенала.

Всегда, когда Юрий Владимирович звонил, он что-нибудь смешное придумывал. Однажды наговорил на автоответчик довольно много. И я эту плёнку храню. Его уже нет. А голос на плёнке остался.

Иосиф Прут

До 1983 года я только слышал о его существовании. Где-то есть такой драматург, написавший сценарии фильмов «Секретарь райкома» и «Тринадцать».

А в 1983 году мы с Хазановым поехали под Курск к бабке-целительнице. Мы сидели в купе вагона, когда к нам вошёл какой-то большой мужчина с одутловатым лицом и заговорил с нами так, будто сто лет знаком. Он сыпал анекдотами, байками, очень интересно рассказывал, так мы с ним и познакомились.

В следующий раз я с Прутом встретился уже в Карловых Варах года через три. Мы подружились. Мне так было с Иосифом Леонидовичем интересно, что я, погуляв с ним и наслушавшись его историй, приходил к себе в номер и все эти истории записывал.

Тридцать шесть лет назад мы шли с ним однажды вдоль длинного и высокого забора, и Прут сказал:

– Ты не думай, что я такой старый. Я до сих пор занимаюсь карате и спокойно могу тебя перекинуть через этот забор.

Ему тогда было 85 лет. Он брал тяжеленный стул за спинку и поднимал его на вытянутых руках.

Иосиф Леонидович Прут родился 18 ноября 1900 года. Ровесник XX века, и прожил почти весь век. Умер в 1996 году.

Отец Прута был болен туберкулёзом. У сына по наследству тоже была чахотка. Онечку, так его многие называли и взрослого, в шестимесячном возрасте повезли из Ростова-на-Дону лечить в Швейцарию. В дороге отец Иосифа умер. Мать похоронила его в каком-то немецком городке и заплатила 500 золотых рублей за то, чтобы за могилой ухаживали сто лет, до 2001 года.

Затем семнадцать лет Оня с матерью прожили в Швейцарии. Мальчик там лечился и иногда приезжал в Ростов.

Окончательно он вернулся в 1919 году.

В 1912 году вместе со своим дедом Иосиф Леонидович был на открытии санатория «Империал» в Карловых Варах. Великая княгиня Елена обошла отдыхающих русских и собрала деньги на собор Петра и Павла. Построенный в 1898 году по образу и подобию церкви в Останкине при Шереметевском дворце, он и по сей день стоит в городе на улице Петра I. Княгиня собрала 350 тысяч рублей на отделку этого храма. Народ в Карловых Варах жил не бедный.

Иосиф Прут получил в «Империале» памятную медаль за пятикратное посещение этого санатория, потом серебряный империал за десять раз и, наконец, золотой за пятнадцать. А всего он был в «Империале» восемнадцать раз. Главврач санатория сказал, что Прут – главный советский империалист.

В Швейцарии Прут жил в одном интернате с греком Костой. Отец Косты жил на каком-то греческом острове. Однажды отец Косты, богатый судовладелец, приехал с греческого острова Итака посмотреть, как учится его сын. И тут с ним случилась неприятность. Страдая недержанием мочи, он едва добежал до гостиницы, но до номера добежать не успел. Обмочился в коридоре. Пришёл директор гостиницы и накричал на него. Отец Косты заплатил горничной за уборку и попросил познакомить его с хозяином гостиницы. На следующий день они с хозяином пообедали. Результатом обеда было то, что отец Косты купил гостиницу и тут же выгнал директора. Гостиница по наследству перешла к Косте. И Прут всегда жил в ней бесплатно.

А Коста говорил:

– Вот видишь, если бы у моего отца не было недержания мочи, тебе пришлось бы платить за гостиницу.

Впоследствии, уже в 80-х годах, Коста позвонил Пруту и попросил встретить в Москве Кристину – дочь Онассиса, которая приехала в Россию просто как туристка. Прут встретил её и пятерых сопровождающих. На улице Кристину никто не узнавал. Она этого не понимала – ведь во всём мире она была знаменитостью. Во Франции её плащ разорвали на сувениры, а здесь на неё никто не обращал внимания.

Прут рассказал ей анекдот:

– Портной в Америке не смог сшить из двух метров ткани костюм президенту Никсону. Наш посол посоветовал обратиться к портному в Одессе. Никсон приехал в Одессу, и старый еврей сшил ему костюм и ещё кепочку и пояснил: «Это там вы величина, а здесь вы говно».

Кристина долго смеялась. Потом она поехала на поезде во Владивосток, чтобы посмотреть Россию, а дальше через Японию – домой.

Через полгода она вышла замуж за русского парня Сергея. Он понравился Кристине своей речью на международном совещании по фрахту. Прут говорил, что Сергей – лысоватый, кривой на один глаз, но очень умный человек.

Кристина так объясняла Пруту своё замужество:

– В первый раз я вышла замуж назло отцу за то, что он женился на Жаклин, и выгнала мужа через три недели. Второй раз потому, что отец умирал и хотел видеть меня замужней. Вышла за школьного товарища, одного из директоров. Это произошло в двадцать семь лет. А теперь, в двадцать девять, я полюбила Серёжу и честно сказала об этом мужу. Вот теперь выхожу за Серёжу.

Греческий посол в СССР спросил Кристину: «Вы хорошо подумали?»

Она не пригласила его на свадьбу, жену посла пригласила, а его нет.

– Я содержу Грецию не для того, чтобы он задавал мне такие вопросы, – объяснила она Пруту.

Иосиф Леонидович был на свадьбе посажёным отцом. Он был приглашён с женой, но жена не смогла приехать.

Милиционер во Дворце бракосочетаний на улице Грибоедова спросил, глядя в пригласительный билет:

– А где жена?

Прут ответил:

– Она не приедет.

– Да вы что, это же свадьба века!

– Слушай, занимайся своим делом и не задавай вопросов, которые тебя не касаются! – огрызнулся Прут.

– Проходите, – сказал милиционер.

Множество корреспондентов толпились на улице, но в зал их не пустили. Прут, правда, рассказывая, упомянул 2000 корреспондентов, но я здесь написал «множество».

Когда-то Владлен Бахнов мне говорил: «Если хотя бы половина того, что говорит Прут, – правда, то уже хорошо».

На церемонии бракосочетания Прут попросил Серёжу поторопить представителя Дворца. Сережа отправился его искать.

А Кристина тем временем спросила Прута:

– Где Сергей?

Прут ответил:

– Ушёл жениться.

– Как так?

– Разве тебе не говорили, что у нас женятся сразу на двоих?

– Как это так? – не унималась Кристина.

– Ну, ты же уедешь в Грецию, а ему надо с кем-то жить!

Но тут Сергей вернулся, и розыгрыш закончился.

Кристина называла Прута папой. Как-то звонит ему из-за границы:

– Папа, деньги нужны?

– Нет, – говорит Прут.

Она вешает трубку. Он ей перезванивает в банк, просит, чтобы она снова позвонила. Через двадцать минут звонок:

– В чём дело?

– Ты бы хоть спросила, здоров ли я.

– Голос у тебя здоровый.

– Есть же, в конце концов, какие-то другие вопросы.

– Я, между прочим, звоню за свой счёт.

Рассказывая эту историю, Прут всегда добавлял:

– Богатый не тот, кто много имеет, а кто, имея много, мало тратит.

Кстати, сам Прут по советским меркам был человеком состоятельным. У него всегда шли пьесы в театрах. А до войны сценаристам платили, отчисляя долю от проката фильмов.

Интересно воспоминание Юрия Нагибина о Пруте в его дневниках: «Вчера в поликлинике Литфонда видел в коридоре сидящего восьмидесятилетнего Прута, который без очков читал в „Советском экране“ статью о себе».

А дальше Нагибин не без сарказма пишет о том, что Прут в детстве учился в швейцарском интернате и теперь ездит туда на юбилеи: «Трогательная любовь наших органов к выпускникам этого интерната». Дело в том, что Прут был почётным пограничником СССР за фильм «Тринадцать» и свою шефскую работу. А пограничники тогда относились к КГБ. А Прут был и почётным чекистом, и кем только почётным он не был.

Но вернёмся к друзьям его детства. Коста через много лет, будучи уже компаньоном Онассиса и одним из его директоров, когда заболела жена Прута, вызвал двоих профессоров из Америки и двоих из Швейцарии, и они в течение сорока дней пытались в Париже спасти больную. Однако им это не удалось.

Прут мне рассказывал много интересного. Кое-что из этих рассказов я попробую здесь вспомнить.

Некоторое время назад в СССР приезжал писатель Стейнбек. Когда ему надоели официальные приёмы, он попросил у Прута карту Москвы, чтобы найти лес. Нашёл Серебряный Бор. «Бор» по словарю – большой лес. Не поехал. Нашёл Марьину Рощу – маленький лес. Поехал.

Действительно, увидел небольшой парк вокруг церкви. Он погулял по парку, сел на скамейку. К нему подсел какой-то человек, вынул рубль. Стейнбек тоже вынул рубль. Подошёл третий, тоже вынул рубль. Взял деньги, вернулся с бутылкой водки. Они выпили. Стейнбеку это понравилось. Он вынул рубль. Второй тоже, и третий. Распили вторую бутылку. Стейнбек вынул ещё рубль. Те двое развели руками. Тогда Стейнбек вынул три рубля. После того, как выпили третью бутылку, Стейнбек отключился.

Когда очнулся, первое, что он увидел, – свой ботинок, который лежал в стороне. Второй ботинок был у него на ноге. Перед собой он увидел сапоги, а подняв голову, увидел всего милиционера. Понял, что сделал что-то нехорошее, вынул из кармана бумажку и прочёл:

– «Я американский писатель, живу в отеле „Националь“».

Милиционер отдал честь и сказал:

– Продолжайте гулять, товарищ Хемингуэй.

Прут в 1916 году в Швейцарии был соседом Ленина и даже был с ним знаком. Я спросил:

– Вы разговаривали с ним?

– Нет, в те времена младшие только слушали.

Кто-то сказал Ленину:

– Прут хочет умереть за революцию.

Ленин ответил:

– За революцию надо жить.

В 1919 году Прут вернулся в Ростов-на-Дону. Город был занят белыми. Красные наступали. Его дед, крупный торговец зерном, сказал:

– Ты должен выбрать, с кем ты – с белыми или с красными.

Прут спросил:

– Красные – это те, которых ты эксплуатировал?

– Да, – ответил дед.

– Тогда я выбираю красных.

Дед сказал:

– Одобряю твой выбор.

Я не удержался и спросил Прута, почему же он всё-таки выбрал красных.

– В то время Дон был красным от погромов.

Прут пошёл в Первую конную к Будённому.

– А что ты можешь? – спросил Семён Михайлович.

– Говорить по-английски и по-французски.

– Это нам не нужно, белые говорят по-русски.

– Могу ещё на коне ездить.

– Попробуй. – И Будённый показал на своего коня.

Прут вскочил в седло. Конь попытался его сбросить, однако швейцарская школа верховой езды дала себя знать. Через минуту конь шёл испанским шагом.

Будённый закричал:

– А ну слазь, коня мне испортишь!

Прут слез. Будённый спросил:

– Это что? – и показал на лежащую на земле шашку.

Впоследствии он признался Пруту:

– Загадал: если скажешь «сабля», не возьму.

– Шашка, – сказал Прут.

– Иди в строй, – велел Будённый.

Позднее, уже лет через пятьдесят, Будённый позвонил Пруту, позвал к себе. Прут приехал. Будённый лежал на диване.

– Что с вами? – спросил Прут.

– В туалет шёл, упал, сломал шейку бедра.

– Вот дела, – сказал Прут. – Две тысячи верст на коне отмахали и не падали.

– Так что же мне, в туалет на коне ездить?

Будённый не острил, но все вокруг, в основном генералы, засмеялись.

– Вы чего смеётесь? – буркнул Будённый. – Прут, он ведь не только еврей, он у меня эскадроном командовал.

Как-то Будённый сказал Пруту:

– На семидесятилетие к тебе я прийти не смогу, но вот Нинка тебе подарок сделает. Ты где-то выступал и сказал, что литературе тебя учил Горький, а военному делу – Будённый…

В день юбилея Нина вынесла на сцену фотографию – Будённый и Горький у Мавзолея.

Друг Прута Коста был женат на принцессе Кёнигсбергской и, когда приехал с ней в гости к Пруту, попросил:

– Ты только не вздумай показывать ей медаль «За взятие Кёнигсберга».

– Я, – объяснял Прут одной женщине, – могу посмотреть на стадо коров и сразу сказать, сколько там голов.

– Как это вы так быстро? – спросила женщина.

– Я считаю, сколько ног, и делю на четыре.

В 1945 году Прут, командовавший отделением, оказался в немецком городке. Посмотрел на название и понял, что это именно тот городок, где похоронен его отец. Он со своими солдатами, переодевшись в немецкую форму, отправился на кладбище. В городке всё ещё были немецкие войска. На кладбище Прут попросил смотрителя найти записи за 1901 год. По числу и месяцу нашли запись «Леонид Прут». Пошли на могилу. Она была тщательно убрана. Все цветы были на месте в соответствии с договором.

Смотритель сказал:

– Вам надо будет в 2001 году приехать и заплатить за дальнейший уход.

Прут пообещал приехать.

* * *

Дед Прута был полный георгиевский кавалер. Всем тыкал, но себя позволял называть только на «вы».

Когда в Ростов приезжал царь Николай II, дед преподнёс ему золотой портсигар и со словами: «Это тебе от нас» – указал на себя.

Прут рассказывал:

– Когда пришли брать жену Ворошилова, он сказал ей: «Встань спиной к моей груди», вынул два парабеллума и крикнул: «Кто шаг сделает, уложу на месте!» Отстоял. Это был мой комиссар, – сказал Прут.

Речь Прута на юбилее Леонида Утёсова:

– Утёсов с детства завидовал мне, тётя водила меня к Столярскому и учила музыке.

Лёня пришёл к моей тете и сказал:

– Зачем вы зря тратите деньги, у него же нет слуха!

– Ну и что, – возразила тётя, – там его учат не слушать, а играть.

Когда ввели «лит» на исполнение произведений на эстраде, Прут с Утёсовым сделали такую сценку в саду «Эрмитаж».

Прут, сидя в ложе театра, чихнул.

Утёсов взял бумажку и спросил:

– Кто чихнул?

– Я, – ответил Прут.

Утёсов прочитал по бумажке: «Будьте здоровы!»

* * *

Когда И.Л. Прут уходил на войну, Любовь Орлова подарила ему две стальные пластинки на грудь. К одной из них она приклеила свою фотографию с условием, что Прут отклеит её, когда война кончится. Орлова была уверена, что Прут останется в живых.

Во время взятия Берлина Прут со своей группой шёл под землей по канализационным каналам. Вдруг появился фашист и выстрелил с четырёх метров в грудь Пруту. Пуля попала в правую пластинку. Пластинка прогнулась. На груди под ней осталась вмятина, которую Прут охотно давал пощупать женщинам.

Прут говорил, что Любовь Орлова была добрым человеком, но некоммуникабельным.

Троюродный брат Иосифа Прута Изя Юдович жил в Одессе. В четырнадцать лет сбежал на французский корабль, плавал юнгой.

Началась Первая мировая война, и Юдович, уйдя во французскую армию, стал гражданином Франции. Когда он уехал из России, там осталась девочка шестнадцати лет по имени Мара, которую он любил. В 1922 году он приехал за ней в Екатеринослав.

Во Франции Юдович стал богатым человеком, имел своё предприятие. Началась Вторая мировая война. Они бросили всё и уехали на юг Франции. Он работал плотником, она возила что-то на мотоцикле. Оба были участниками Сопротивления. Она подорвалась на мине, осталась инвалидом и хотела покончить с собой. Он вошёл в комнату, когда она писала прощальное письмо, и сказал:

– Если бы ты это сделала, я бы лёг рядом.

Кончилась война. Юдович оказался без денег. Попросил тридцать тысяч франков у какого-то друга. Тот отказал:

– Тебе нечем отдавать.

Тогда он взял взаймы у своей бывшей секретарши. Через год стал миллионером на финском лесе. В знак благодарности купил секретарше дом за городом. Секретарша жила там со своей дочкой и внучкой. Юдович полюбил дочку. Начался роман. В конце каждой встречи он оставлял своей любовнице 1000 долларов на жизнь. Однажды, когда он в очередной раз приехал, внучка секретарши сказала, что её мама умерла, и подала Юдовичу коробку. Там лежали все до единого чеки и записка: «Я была с тобой, потому что очень тебя любила».

История эта описана Валентином Катаевым в его повести «Кубик».

А получилось всё так. В. Катаев перед отъездом в Париж, зная, что у Прута там родственники и друзья, попросил Иосифа Леонидовича дать ему рекомендательное письмо к кому-нибудь. Прут дал к Юдовичу. Оба они, и Юдович, и Катаев, из Одессы – будет о чём поговорить. Катаев жил у Юдовичей. Более того, когда он заболел, Мара в Ницце, оплатив Катаеву отель на целый месяц, ухаживала за ним. А Юдович вёл с ним долгие откровенные беседы, в частности, рассказал всю приведённую выше историю, добавив при этом, что его жена до сих пор ни о чём не догадывается.

Кстати сказать, Юдович переживал тогда не лучшие времена. Он, имея дело с «Совэкспортом», погорел на нефти. Катаев решил, что Юдович разорился, и написал в своей повести, будто его герой покончил с собой в подвале, предпочтя смерть позору и нищете. Но он не знал, что основной капитал Юдовича был в швейцарском банке на имя Мары, и таким образом они сохранили свои деньги.

Через некоторое время Юдович с Марой приехали в Москву, и как раз вышел журнал «Новый мир» с катаевским «Кубиком».

Прут не знал, что делать. А Юдович сразу спросил:

– Где Катаев? Я хочу с ним увидеться.

Прут сказал:

– Он болен.

Однако Юдович настоял на встрече. И Катаев сам подарил ему книгу с надписью: «Если можете, простите».

Юдович, естественно, читать по-русски не стал.

А Мара прочла и сказала мужу:

– Ты мне веришь?

– Верю.

– И без вопросов?

– Без.

– Тогда я тебе скажу: Катаев – чужой нам человек.

Прут, когда после этого был в Париже, вдруг сказал Юдовичу, показав на подвал:

– Ты здесь покончил с собой?

– С чего это? – удивился Юдович. – Ты что, с ума сошёл?

Прут понял, что он ничего не знает.

Однажды Прут встретил Катаева. Тот, улыбаясь, протянул Пруту руку. Прут руки не подал и пошёл дальше.

Пастернак с Сельвинским шли по Переделкино. Навстречу Катаев, подал руку Сельвинскому, потом пожал руку Пастернаку.

Когда Катаев отошёл, Пастернак спросил:

– Кто этот господин?

– Катаев, – ответил Сельвинский.

Пастернак пришёл домой и написал Катаеву письмо: «Извините, я не знал, что это вы, иначе руки бы вам не подал».

Маленькие девочки, внучки известных писателей, спросили Иосифа Леонидовича:

– Дедушка Прут, почему вы не ходите в ту аллею?

Прут сказал:

– Потому что там Мариэтта Шагинян караулит Катаева, чтобы его убить. Вдруг она перепутает и по ошибке убьёт меня.

Тут же в аллее появилась Мариэтта Шагинян. Девочки побежали к ней и закричали:

– Тётя Мариэтта Сергеевна! Это не Катаев, это дедушка Прут!

Иосиф Леонидович Прут с Жискаром д’Эстеном, президентом Франции, снимались на Красной площади для французского телевидения.

Речь шла о Бородинском сражении. Д’Эстен сказал, что правым флангом командовал маршал Понятовский, чей потомок является теперь министром в правительстве Франции. И что он стал маршалом в числе двенадцати знаменитых – Мюрата и так далее. Прут сразу понял ошибку, но ни слова не сказал. Однако потом режиссёру объяснил, что французский президент допустил две неточности. Понятовский в Бородинском сражении был генералом, а маршалом стал через год, когда во время сражения прискакал к Наполеону в крови. Наполеон спросил: «Вы ранены?» Понятовский ответил: «Я убит» – и упал замертво. Посмертно получил маршала.

Режиссёр спросил Прута, где он хочет получить деньги – во Франции или в СССР. Прут захотел во Франции.

Когда он был там, его двоюродный брат, много лет живущий в Париже, сказал:

– За восемь минут интервью с президентом ты должен получить 10 000 франков.

Сын брата поправил:

– Думаю, только пять тысяч.

Второй сказал:

– Радуйтесь, если получите три тысячи.

Прут взял такси за 35 франков, выпил с режиссером за 35 франков и получил за интервью ровно 70 франков.

Он заявил:

– Можете свернуть эти семьдесят франков и сунуть их в задницу президенту телекомпании.

Через некоторое время в посольство Франции в Москве пришёл перевод на 200 франков.

Когда-то Прут дружил с Горьким и даже считал себя его учеником.

Я спросил Прута, был ли Горький человеком эрудированным.

Прут сказал:

– Не очень. Он, Горький, любил цитаты, но часто произносил их невпопад и неточно.

Однажды приятель Прута, корреспондент «Правды», попросился на обед к Горькому. Прут передал просьбу Алексею Максимовичу.

Тот поинтересовался:

– Ему что, нечего есть?

– Нет, он просто хочет с вами познакомиться.

Приятель был приглашён. Во время обеда Горький сказал:

– Как говорил Франциск Второй… – И дальше шла цитата.

Прут ошибку заметил. Но промолчал. А приятель громко заявил:

– Эта фраза принадлежит Франциску Первому.

Воцарилась тишина.

– Нет, Второму, – сказал Горький.

Больше приятеля в гости не звали.

Прут заметил, что в путеводителе по городу Калининграду есть фраза: «В городе Калининграде родился великий немецкий философ Иммануил Кант».

Выступая в Доме литераторов на вечере Академии наук, Прут рассказал про своего друга академика, что в его трудах нашёл фразу, которая одна уже увековечила её автора. И процитировал:

– «В Ленинграде на Дворцовой площади стоит колонна…»

– Ну и что? – спросил академик из первого ряда. – Все правильно.

– Я не закончил, – невозмутимо продолжал Прут. – «А на ней изображение ангела в натуральную величину». Получается, что моему другу известна натуральная величина ангела.

Эстрадный артист, куплетист Н. Рыкунин когда-то отдыхал в «Империале». Вышел на улицу и увидел, как к санаторию подъехал шикарный автомобиль. Из него вышел молодой человек и спросил:

– Вы, наверное, русский? Только русские так рассматривают автомобили.

– Да, – признался Рыкунин, – я из Москвы.

– А вы знаете Прута?

– Это мой друг, – сказал Рыкунин.

Молодой человек отдал Рыкунину свою машину на целый месяц. Это был сын школьного друга Иосифа Леонидовича Прута.

Когда Прут однажды приехал в Лозанну, местная газета написала: «Из Советского Союза приехал господин Прут. Не вздумайте говорить при нём тайное по-французски. Он этот язык знает лучше нас».

Прут сказал мне:

– Никита Богословский у меня вот здесь, – и показал кулак.

– Почему?

И я услышал такую историю.

Однажды Пруту позвонил Павел Лисициан и попросил послушать его концерт, который будет по радио после двенадцати ночи.

– Тебя, – сказал Прут, – я готов слушать и после двенадцати.

Прут сел в кресло и стал слушать. Объявили «Вступление к трём неаполитанским песням» и заиграли мелодию песни «Тёмная ночь».

Прут тут же позвонил Богословскому и объявил:

– Ты говно.

– Кто это говорит? – спросил спросонья Богословский.

– Весь город говорит. Я только что слушал «Вступление к неаполитанским песням».

А дальше Прут сказал мне:

– Хорошо ему теперь знать, что Прут у него всегда в тылу? Это даже немцам не нравилось.

А это четверостишие Прут сам сочинил и спел в ЦДРИ в присутствии Соловьёва-Седого на мотив «Хризантем»:

Соловьёв, Соловьёв, Соловьёв ты седой,

Только песни твои вот с такой бородой.

В восемьсот девяносто четвертом году

Отцвели уж давно хризантемы в саду.

В «Империале» одна женщина пожаловалась Пруту, что не может здесь спать, поскольку фонари ночью с улицы светят ей прямо в окно.

Прут сказал мне:

– О, это то, что я себе сам сделал в Москве. У нас возле дома не горели фонари. Я позвонил начальнику милиции и сказал ему, что, если мне ночью встретится академик из соседнего подъезда, я его зарежу.

– Почему? – спросил начальник.

– Я буду думать, что это бандит, а отвечать придётся тебе.

– Почему?

– Потому что я знаком с министром МВД, а ты нет.

Вечером все фонари перед домом горели, и никто в доме не мог спать, в том числе и Прут.

Наум Лабковский, переводчик и сатирик, перевёл с украинского на русский Остапа Вишню.

Прут сказал:

– Перевёл с малорусского на ещё менее русский.

* * *

Память у Иосифа Леонидовича и в восемьдесят пять была потрясающая. Он помнил логарифмы разных чисел и даже число пи до восьмой цифры. Я проверял.

Поэт Рудерман, написавший песню «Тачанка», жил на Тверском бульваре. Пошёл на улицу Горького покупать диван. В магазине ему дали тележку, и он повёз свой диван на тележке.

В это время улицу Горького оцепили – по ней ехал какой-то высокий гость.

Рудерман подошёл к постовому и сказал:

– Я писатель Рудерман. Я купил себе диван.

Милиционер подумал, что это какой-то чокнутый, и отмахнулся от него, послал к капитану.

Рудерман подошёл к капитану:

– Вы товарищ капитан? Я писатель Рудерман. Я купил себе диван.

Капитан послал его вместе с диваном. Хорошо, что оцепление через час сняли.

Это про Рудермана, который болел туберкулёзом, Светлов сказал:

– Если бы не туберкулёз, он бы уже давно умер.

Дело в том, что туберкулёзникам давали дополнительное питание.

Никита Богословский однажды пришёл на собрание композиторов и сказал:

– Я у вас отниму всего одну минуту. – Вынул ноты и спросил: – Кто может сыграть с листа?

Кто-то вышел и по нотам сыграл песню «В лесу прифронтовом».

– Что это? – спросил Богословский.

Все ответили:

– «В лесу прифронтовом» Блантера.

– А теперь прочтите, что написано на нотах.

Там стояло: «Вальс из оперетты „Чёрная пантера“. Композитор Имре Кальман».

Дядя Прута умер в Париже в возрасте ста лет.

Когда ему было девяносто восемь, позвонила секретарша врача и стала заполнять анкету: адрес, диагноз, этаж, код и, наконец, возраст.

Дядя сказал:

– Девяносто семь лет.

Прут спросил:

– Зачем ты соврал, тебе же девяносто восемь.

Дядя ответил:

– Врачи не любят лечить стариков.

Прут на встрече с труппой Карловарского театра рассказывал:

– Меня часто спрашивают, как мне удалось прожить столько лет. Обычно я отвечаю так. Я был женат несколько раз. Каждый раз, женившись, я говорил жене: «Я человек тихий, не скандальный, если ты будешь повышать на меня голос, я тут же уйду на улицу». И так я всю жизнь живу на свежем воздухе.

Прут инсценировал «Театральный роман» Булгакова, который, как известно, не окончен.

В «Театральном романе» есть сцена с пистолетом. Прут с неё начал инсценировку и пистолетом закончил.

Отнес инсценировку жене Булгакова. Она прочла и попросила не отдавать пьесу в театр.

– Почему? – удивился Прут.

– Вы знаете, почему Михаил Афанасьевич не закончил роман?

– Нет.

– Потому что он не мог придумать концовку. А вы придумали, поэтому не надо.

Прут так и не отнёс пьесу в театр.

Я спросил Прута:

– Наверное, Михаил Афанасьевич был очень сложный человек?

– Да.

– Обидчивый?

– Нет, он считал, что обижаться – это унижать себя. Я тоже ни на кого не обижаюсь. Человек, равный мне, не может меня обидеть намеренно, а обижаться на неровню не стоит.

Когда о Пруте плохо написала английская газета, лорд Болингброк спросил:

– Почему вы не ответили?

Прут сказал:

– Я вам удивляюсь, ведь вы лорд и знаете, что нельзя драться на дуэли с лакеем.

А однажды Прут сказал мне:

– Надо сделать всё, чтобы умереть здоровым.

Я ответил:

– Мне это уже не удастся.

* * *

Когда Луначарский ушёл с поста министра культуры, на его место назначили начальника Политуправления. А тот поставил во главе реперткома заведующего гаражом.

Прут привёл к нему М. Булгакова с новой пьесой. Бывший завгар сказал, что пьеса Булгакова не пойдёт, как и все последующие.

– Как это так? – возмутился Прут.

– А так, – сказал бывший завгар. – Бул Гаков, и нема Гакова.

Восьмидесятилетний Иосиф Леонидович Прут пошёл на лекцию о долголетии. Врач Пуговкин говорил о средней продолжительности жизни вообще и о том, что у нас она в связи с чудовищным улучшением условий жизни дошла аж до семидесяти лет. Потом почему-то вдруг заговорил о неграх и спросил чисто риторически:

– Ну кто может быть несчастнее безногого нищего негра в США?

– Только безногий нищий негр в СССР, – сказал Прут.

Лектор нервно рассмеялся и кивнул на Прута:

– Какой остроумный молодой человек.

Прут победоносно посмотрел вокруг себя. А лектор продолжал говорить о пользе умеренности. О вреде излишеств.

– Вот посмотрите, среди вас сидит молодой человек довольно преклонного возраста. Он наверняка сдержан в своих жизненных проявлениях. Как говорится, «живи просто, доживёшь до ста». Вы курите? – спросил он у Прута.

– Нет, – ответил Прут.

– Вот видите! – обрадовался лектор. – А пьёте?

– А как же!

– Но уж наверняка всю жизнь прожили с одной супругой?

– Женат в четвёртый раз! – гордо заявил Прут.

– Ну что ж, бывают исключения, – сказал лектор и стал рассказывать о том, что надо каждый вечер пить кефир и есть поменьше мяса.

– Вот наш любезный э-э-э… долгожитель наверняка не ест мяса и обожает кефир.

– Мясо ем каждый день, – сурово сказал Прут, – а кефир терпеть не могу.

Тут лектор потерял терпение:

– Вот вы и выглядите на семьдесят лет.

– Спасибо, – улыбнулся Прут, – мне уже восемьдесят.

Прут ездил во Францию и Швейцарию к своим родственникам и всегда привозил оттуда чемодан лекарств – для всех своих друзей и знакомых.

Однажды, узнав, что у меня нет видеомагнитофона, он предложил мне чеки. Тогда видеомагнитофон можно было купить только в «Берёзке» на чеки. И вот я заехал за ним домой на Аэропорт и повёз аж на Сиреневый бульвар, там была «Берёзка» с аппаратурой.

Мы приехали, а магазин закрыт на учёт.

Я долго перед Прутом извинялся и отвёз его домой. Больше бы я к нему, конечно же, не обратился. Однако Прутик недели через две сам позвонил и предложил поехать в «Берёзку». Мы поехали, и я наконец купил себе видеомагнитофон.

* * *

Помню, однажды он вдруг позвонил и спросил:

– У вас всё нормально?

– Да так, по-разному, – сказал я, – а почему вы спрашиваете?

– Мне Леночка твоя приснилась, я решил позвонить, справиться.

Как раз в это время Лена попала в больницу…

Чем я ему мог быть полезен? Практически ничем. На его девяностолетие я подготовил поздравление. На сцене ЦДЛ, пародируя Урмаса Отта, брал интервью у Ельцина и Горбачёва, которых изображал пародист Михаил Грушевский. Речь шла, естественно, о Пруте. Он был очень доволен. Это было 18 ноября 1990 года. А в декабре я собрался в Америку. Случайно встретил Прута. Он спросил, где я был за границей. Я сказал, что весной был в Англии.

– И что же ты не сказал?

– А что, – ответил я вопросом на вопрос, – у вас там, конечно же, подруга – королева Английская?

– Нет, – сказал Прут, – герцог Бэкингемский. Между прочим, я единственный не королевских кровей состою в Клубе королей Европы. А куда ты направляешься сейчас?

– В Америку. У вас там тоже кто-то есть?

– У меня там, чтобы ты знал, во-первых, Бел Кауфман, писательница, автор книги «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Ты читал?

– Читал.

– А заодно она внучка Шолом-Алейхема. И во-вторых, у меня там миллиардер Джон Джонсон. Когда я еду в Швейцарию, он садится на самолет и летит в Европу, чтобы встретиться со мной. Так что приезжай ко мне, я тебе дам к ним письма.

Я приехал к Пруту, он мне показал фотографию: маленькая девочка сидит на коленях у Шолом-Алейхема.

– Это Бел Кауфман, – сказал Прут.

Он дал мне два письма. Одно к писательнице, другое к миллиардеру.

Приехав в Америку, я не очень-то спешил звонить друзьям Прута, понимая, что им не до меня.

Однажды мой хозяин Джозеф, у которого мы жили, повёз нас с женой в магазин Трампа, и там я увидел витрину с бриллиантами. Над витриной висела табличка, на которой было написано имя моего миллиардера.

Я похвалился, что у меня есть к нему рекомендательное письмо.

Джозеф изумился:

– Как, у тебя к нему письмо и ты не звонишь? Сегодня же звони, для меня это очень важно.

Правда, и Джозеф совсем не бедный человек, сам миллионер, но, услышав про этого Джона Джонсона, так разволновался…

На другой день я позвонил Бел Кауфман и Джонсону.

Кауфман, узнав, кто я, тут же радостно закричала:

– Что же вы не появляетесь? Я вас жду. Скажите, как прошёл юбилей Онечки? Приезжайте, попьём кофе, поговорим!

Я пообещал вскоре приехать.

Что касается Джонсона, то его, конечно же, не оказалось на месте. Секретарша сказала, что он куда-то улетел. А буквально на следующий день я заболел и провалялся неделю с температурой.

Звонила Бел Кауфман, я перед ней извинился, что не могу приехать. А этот Джонсон пропал. На что мой Джозеф философски заметил:

– Бедные сами тебя найдут, а богатого никогда нет.

Выздоровев, я поехал на Ниагарский водопад, вернулись мы дня через три. Меня встречал возбужденный Джозеф:

– Слушай, тебя разыскивает этот Джонсон, его секретарша уже три раза звонила. Кто этот Прут, который так всем нужен?

Я перезвонил Джонсону, но он опять куда-то уехал. А мне уже пора было домой. Я не увидел ни Бел Кауфман, ни Джонсона, но мне было приятно, что они так уважительно относятся к Пруту.

В 2000 году вышла книга воспоминаний Прута. Я очень рад, что поспособствовал её выходу. Издатели боялись, что книга не разойдётся. Кто теперь помнит Прута? Однако я был уверен в успехе. Так оно и получилось. 5000 экземпляров разлетелись буквально в месяц. И неудивительно. Прут в своей жизни встречался с такими интересными людьми. И сам Иосиф Леонидович был замечательным человеком. Я счастлив, что дружил с ним.

А вы, дорогой читатель, обязательно купите книгу Прута. Она называется «Неподдающийся». Прочтите. Не пожалеете.

Аркадий Райкин

С детства обожал Аркадия Исааковича Райкина. Собирал пластиночки с его миниатюрами. Ходил на все его новые программы, знал всех его авторов. В двадцать лет мы с моим другом Володькой разучили его миниатюру «Телефонный разговор» и с успехом исполняли её в компаниях.

Миниатюра была жутко смешная, вся была основана на плохой телефонной слышимости. Кстати, совершенно спокойно можно её исполнять и сегодня, и тоже будет смешно.

В XIX веке писатель Достоевский сказал: «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“».

В XX веке все мы, юмористы, вышли из концертного костюма А. Райкина. Одевался он, кстати, безупречно. Всегда в специально для него пошитом, хорошо сидящем на нём костюме. С шикарным галстуком. Ну вот кто сегодня на эстраде так одевается, по классике? А певицы, так те просто сегодня могут в трусах и лифчике на эстраду выскочить.

А какой он был красивый! Обычно юмористы страшненькие. Вспомните Фернанделя, де Фюнеса и наших «красавцев». Мы как-то привыкли, что юморист должен быть с дефектом: или чрезмерно толстый, как Моргунов, или косоглазый, как Крамаров.

А Райкин был идеально красив, женщины его обожали. Мне кажется, что он их тоже. Но об этом я могу только догадываться.

Первое приближение к Райкину было, когда я поступал в Литературный институт. Я показал свои рассказики мастеру – Льву Кассилю. Он прочитал их и сказал:

– Зачем вам учиться в Литературном институте? Тут юмору не учат. Хотите, я покажу ваши рассказы Аркадию Исааковичу?

А они с Кассилем дружили.

– Нет, – сказал я.

Я-то знал, что мои несовершенные монологи Райкину точно не подойдут.

Потом, в 1966 году, Райкин был председателем жюри на фестивале студенческих театров. Начальство категорически не хотело давать первое место самому острому спектаклю моего родного МАИ «Снежный ком, или Выеденное яйцо». Райкин грудью встал на защиту этого спектакля. Нашли компромисс. Дали премии сразу пяти коллективам.

После этого фестиваля Райкин пригласил Марка Розовского на постановку своего спектакля.

Каждая премьера Райкина была событием. Причём с непредсказуемым исходом. После одного из спектаклей, в результате «партийного» разговора с завотделом ЦК, Райкин слёг с инфарк том…

Он всё время экспериментировал. То у него в театре выступал бард Александр Дольский, то целый коллектив пантомимы под управлением Гри Гура. А однажды всю программу ему написал один-единственный автор (тогда это случилось впервые), Александр Хазин. Программа называлась «Волшебники живут рядом». «Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются».

Чем не сегодняшняя фраза?

Кстати, от Райкина много осталось слов и словечек. До сих пор всё говорят «авоська». А ведь это слово из райкинской миниатюры.

Он был, конечно же, гениальным актёром. Есть какие-то нюансы, которые мог придумать только он. Была у Райкина когда-то миниатюра про бюрократа. Райкин-бюрократ сидел на лавке, рядом с ним сидел человек, который жаловался Райкину на бюрократов. Райкин сидел в кепке, надвинутой на глаза. Время от времени он приподнимал козырёк кепки, и было понятно, что и там, под кепкой, глаза у Райкина были открыты. Это создавало совершенно невероятный эффект.

Иногда, когда в конце номера не было крепкой репризы, Райкин создавал её своими актёрскими средствами: начинал пыхтеть, издавать какие-то смешные звуки – в общем, накачивать смех. Когда он начинал эти свои действия, мы, профессионалы, понимали – репризы в конце не будет. Но смеха он всё равно добьётся.

В 70-х я уже писал для Хазанова и Петросяна, уже был «Кулинарный техникум», и меня иногда спрашивали: «Почему ты не пишешь Райкину?»

А я его боялся. Он для меня был недосягаемой вершиной, какой-то Эверест эстрады.

Екатерина II когда-то писала, что Пётр I был гениальный правитель.

– Я вот подумаю такой-то указ издать, посмотрю, а он у Петра уже был.

Так же и у нас в юморе – какую тему ни тронь, а у Райкина она уже была сыграна.

А ещё я его боялся, наслушавшись рассказов старших товарищей. Помню, в Ереване на гастролях Жванецкий рассказывал мне:

– Ты не представляешь, что такое Аркадий. Его влияние на людей просто подавляющее. Вот если он мне скажет: «Видишь, директор, иди и ударь его по голове», я пойду… фигурально, конечно.

Розовский рассказывал мне:

– Когда я пытался у Райкина режиссировать, он просто играл со мной. Мы идём, он что-то рассказывает, я, счастливый, расплываюсь в улыбке, смеюсь. А он вдруг серьёзно смотрит на меня, и я чувствую себя идиотом.

«Ничего себе, – думал я. – Такие зубры, а он с ними как с детьми. Я-то тогда просто попаду тут же под его влияние и потеряюсь».

Я помню, как Райкин в фильме «Люди и манекены», как школьника, отчитывал моего приятеля – автора Леонида Натанова – на глазах у всей страны.

И вот однажды у меня дома раздался звонок. Звонил Аркадий Исаакович. Он сказал, что прочитал мой рассказ про флаг и хочет его исполнять.

А рассказ этот был написан в 1972 году. Его много лет нигде не печатали. Он был совсем непроходной. Там обычный человек от хорошего настроения вывесил на балконе красный флаг.

А оказывается, у нас не положено вот так вот просто вывешивать красный флаг.

Я сказал Аркадию Исааковичу, что вряд ли ему позволят его исполнить.

– Если очень верить в то, что делаешь, то обязательно пробьёшь, – сказал он и пригласил меня к себе в гости.

А мы как раз поехали с гастролями в Ленинград. И я пришёл к Райкину домой.

Надо ли говорить, что перед его дверью сердце у меня колотилось так, будто я шёл на первое свидание к любимой девушке.

Однако он со мной очень мило беседовал, я ему что-то из своих монологов показывал. А когда показал какие-то пародии, он сказал:

– Я пародий никогда не делал.

– Делали, – возразил я и напомнил ему его номер ещё из 40-х годов, где он пародировал Чаплина и ковбойские фильмы.

– Ну, это так давно было, – сказал он, но ему, видно, было приятно, что я так знаю его творчество, помню даже то, что он сам забыл.

Он меня спрашивал, а я рассказывал ему о современных авторах. Сказал, что ему больше всего подошёл бы Аркадий Хайт. Он наших современных авторов не знал или делал вид, чтобы узнать от меня побольше.

Мы договорились встретиться в Москве и продолжить разговор. И вот я вхожу в московскую квартиру Райкиных на «Маяковской», а из квартиры выбегают Костя Райкин и Марина Неёлова. Они в этот день были на просмотре в театре «Современник».

Мы с Аркадием Исааковичем опять разговариваем о наших эстрадных делах. Затем Райкин читает мне миниатюру авторов Настроевых про собрание зверей на поляне и предлагает её переписать или дописать, поскольку в таком виде она его не устраивает.

Я говорю, что мне неудобно чью-то миниатюру доделывать.

– Там от Настроевых почти ничего не осталось. Её уже переписывали, – говорит Райкин.

Но я всё равно отказываюсь и снова рекомендую ему Хайта. Сам-то я просто боюсь ему писать, а готового ничего нет, всё уже отдал Хазанову.

Потом Аркадий Исаакович водит меня по квартире и показывает картины. Я делаю вид, что я разбираюсь в живописи, – охаю, ахаю и восторгаюсь.

Подводит он меня к бюсту:

– А как вам это нравится?

Я говорю:

– До чего же хорошо уловил скульптор Костю!

Аркадий Исаакович обиженно говорит:

– Ну что вы, это же я.

Позор! Так осрамиться перед любимым артистом!

Аркадий Исаакович внял моим советам и позвонил Хайту. У Хайта в это время были гости.

– Это с вами Аркадий Исаакович Райкин говорит, – сказал он своим необыкновенным голосом.

А у нас в компании Гена Хазанов довольно часто разыгрывал нас голосом Райкина.

Хайт сказал:

– Ген, извини, у меня гости, я тебе перезвоню позже, – и положил трубку.

Снова звонок.

– Это действительно Райкин говорит.

Хайт готов был провалиться сквозь землю, долго извинялся. Они встретились. И Хайт стал писать Райкину вступительный монолог, состоящий из трёх частей. А так как Хайт на тот момент был лучшим эстрадным автором, написал он просто здорово.

Как-то они разговаривали по телефону, о чём-то шутили, потом Аркадий Исаакович сказал:

– Ладно, давайте вернёмся к нашим баранам.

Хайт сказал:

– Вы имеете в виду будущих зрителей нашей программы?

Аркадий Исаакович, конечно же, оценил шутку по достоинству.

Райкин исполнил на премьере все три монолога Хайта. Хайт за три монолога получил сто рублей, обиделся и больше никогда Райкину не писал.

Дело в том, что в то время каждый монолог стоил сто рублей. Через некоторое время мы с Аркадием Исааковичем встретились случайно в Министерстве культуры на каком-то совещании. После совещания мы вышли на лестницу. За ним бежали какие-то женщины, дарили цветы, клялись в любви.

Потом, когда мы остались одни и стали спускаться по лестнице, Аркадий Исаакович сказал:

– Куда же делся ваш Хайт? Пропал, не звонит.

Я сказал:

– У вас в театре ему заплатили сто рублей за три монолога. Естественно, ему это не очень понравилось.

Аркадий Исаакович тут же сказал:

– Это всё директор, мы его уже уволили.

Но Хайт так ему и не позвонил, на этом их совместная работа закончилась.

Конечно, лучшим автором для Аркадия Исааковича был Жванецкий. И этот период со Жванецким, наверное, был лучшим периодом в творческой биографии Райкина.

Золотые номера «Авас», «Дурочка», «Мост», «Федя-пропагандист», «Юзек», «В греческом зале» и ещё множество – классика юмора. Я их до сих пор с удовольствием вспоминаю, да и не только я.

«Федя, ты слова правильно говоришь, только ты их не в те места ставишь…»

«Если меня в тёмном месте прислонить к тёплой стенке, со мной о многом ещё можно поговорить…»

«В греческом зале, в греческом зале… Мышь белая…»

Всё это и многое другое пошло в народ и стало поговорками.

Однажды в ЦДРИ было какое-то собрание. Много артистов и авторов. Выступал Райкин и среди прочего сказал: «А почему вас никогда не видно в Большом зале консерватории?»

Да уж как-то не прижились эстрадные артисты и авторы в этом зале.

С 1958 года я не пропускал ни одной его новой программы. Был на всех. Я усердно собирал истории про Райкина. Больше всего мне о нём рассказывал артист театра Райкина Владимир Ляховицкий.

От него я узнал, что, когда Райкин готовился ехать в Англию для записи на Би-би-си, он пригласил переводчика для работы над программой. Переводчик всё перевёл, помогал репетировать и так хорошо подыгрывал Райкину, что Аркадий Исаакович взял его с собой на гастроли и вместе с ним играл миниатюры на английском.

Сегодня это трудно себе представить, но Райкин поехал в Западную Европу и там играл по отделению в одном концерте с самим Марселем Марсо.

Можно ли себе представить, чтобы сегодня какой-нибудь из наших юмористов поехал играть с мистером Бином или с Эдди Мерфи? Для этого как минимум нужно, чтобы этого нашего юмориста знали там, на Западе.

Но такого артиста у нас сейчас просто нет. А тогда был – Аркадий Исаакович Райкин.

Я помню, как на юбилее Театра Вахтангова, где работала дочка Райкина Катя, Райкин с Карцевым играли миниатюру «Авас». И я впервые увидел, как Райкин «поплыл».

Я потом спрашивал Карцева, как это могло быть и не показалось ли мне?

– Нет, не показалось, – сказал Рома, – он действительно «поплыл».

Была секундная пауза. Трудно было не рассмеяться, глядя вблизи на «тупое» лицо Ромы, которому Райкин объяснял анекдот про тупого доцента.

У них, у Карцева и Ильченко, были сложные отношения с Райкиным. Однажды Рома ушёл из театра, потом вернулся и играл с Витей Ильченко. Они и до Райкина играли «Авас», и тоже с большим успехом. Но Райкин заменил Витю и играл с Ромой, хотя не сразу понял убойность миниатюры «Авас».

У Карцева и Ильченко была ещё одна миниатюра. О том, как все боятся, что их подслушивают.

Райкин им сказал:

– Давайте я буду третьим в вашей миниатюре.

– Но там же нет слов для третьего персонажа, – возразили Рома и Витя.

– А мне и не надо, – сказал Райкин. – Я буду молча присутствовать на сцене.

И Витя с Ромой не согласились, они поняли, что Райкин и молча их переиграет.

Вот такой был артист.

Не так давно один мой знакомый, артист и автор, ходил на концерт Хазанова. И там Хазанов, показывая Райкина на экране, говорил о нём в превосходной степени.

Мой товарищ потом сказал мне: «А что Хазанов так восхищается Райкиным? Для меня Хазанов и сам великий артист, чего уж так преклоняться».

Конечно, сегодняшние молодые могут видеть номера Райкина по телевизору. Но телеэкран никак не может передать магию этого артиста. Когда мы в зрительном зале смотрели на игру Райкина, он просто околдовывал нас. Мы ощущали нюансы его игры, тонкости, которые по ТВ не видны. Мы чувствовали его живую энергию. А она к нему притягивала всех как магнит.

Конечно, юмор стареет. Как сказал Горин, «юмор – это скоропортящийся продукт». Но вот игра артиста, по-моему, не стареет. Это мастерство, этот талант, он через десятилетия всё равно виден и доходит до наших сердец.

В 80-х годах Райкин, у которого уже давно было плохо с сердцем, сильно сдал. Мне рассказывала одна артистка «Современника», как он на каком-то юбилее этого театра скромно сидел за кулисами совершенно расслабленный. Казалось, еле душа держится в теле. Такой бессильный пожилой человек…

И вдруг объявили его выход. Он вдруг собрался, энергично выбежал на сцену, очень хорошо выступил, вернулся, сел на стул, и, как будто из него ушла вся энергия, сидел снова без сил. Грустно, что такой великий артист всё равно теряет с годами свои силы.

Существует поверье, что душа человека живёт до тех пор, пока его помнят на земле. Моё поколение его помнит и любит. Но я знаю, что и молодые, кто видел его в детстве, тоже запомнили на всю жизнь.

Например, Максим Галкин знает многие его миниатюры наизусть. И он не один такой. Значит, его, Аркадия Исааковича, душа будет жить ещё долго.

Интересно, понравился бы ему, Аркадию Райкину, сегодняшний юмор? Я думаю, «Прожекторперисхилтон» ему бы понравился, а ненормативная лексика «Камеди Клаб» вряд ли.

Думаю, что от количества юмора на каналах он обалдел бы, так же как и мы все, но вряд ли, так же как и мы, ушёл бы в мелкотемье. Вряд ли бы он стал выступать среди жующих, поддатых людей на корпоративах. И наверняка по-прежнему говорил бы во всеуслышание то, от чего и сегодня можно получить инфаркт. Потому что он никогда не был рабом, он и в своё трудное время был свободным Человеком.

Маша Распутина

Одна из передач «Шоу-Досье» была посвящена Маше Распутиной.

Она меня где-то за год до этого подвела. Пообещала участвовать и уехала на гастроли. Я обиделся. Она даже не позвонила. Но через какое-то время её конферансье Карен Ованесян, встретив меня, принёс мне от неё извинения.

И хорошо сделал. Ровно через неделю позвонил мой знакомый, «крутой» бизнесмен, и сказал:

– Мы тут искали машину угнанную, а нашли гараж с шестью ворованными машинами. Среди них – «линкольн» Маши Распутиной. Ты с ней в каких отношениях?

– В нормальных.

– Хочешь, вернём ей машину?

– А что за это?

– Ничего, пусть в ресторане ребятам проставится, и всё.

Я позвонил Маше. Машина была в угоне уже полгода, и никто её не искал.

Маша была счастлива, но сразу поехать за машиной они не могли, им с мужем надо было лететь в Сочи на концерт. Из Сочи они звонили мне каждые два часа, беспокоились.

Приехав в Москву, муж Володя сразу же поехал за «линкольном». Потом, когда он перегнал машину к себе во двор, он отзвонился мне и сказал:

– Я проехал шесть постов ГАИ. Нигде меня ни разу не остановили!

Хотя в то время в Москве не так много было «линкольнов», тем более угнанных.

На другой день в «Московском комсомольце» появилась заметка, в которой было написано, что воры, узнав, чья это машина, пригнали её и поставили под окном.

В ресторан мы не пошли, а передачу с Машей сделали. Очень даже неплохую.

Единственное, что омрачило Машино настроение, – это то, что присутствовавший на передаче Аркадий Вайнер сказал, что у Машиных песен плохие тексты. Это, конечно, не так. Тексты писал Леонид Дербенёв, а он плохо не писал.

Маша считала, что Вайнер это сказал из-за дружбы с Таничем, что тоже было неверно.

Эдуард Смольный

Был в 70-х годах известный администратор – Эдуард Смольный. Проводил праздники на стадионах. Сам ставил, сам вёл. Задействовал в этих праздниках войсковые соединения, машины, танки, кавалерию. Вёл праздники неповторимо.

Я как-то ездил с ним в Винницу. Он сидел на сцене, за столом, поясница была обвязана шерстяным шарфом, поэтому и сидел за столом. Вот как приблизительно он объявлял Леонида Куравлёва:

– Это не море штормит, это не камнепад с гор. Это зрители города Винницы встречают своего любимца, народного артиста Леонида Куравлёва, аплодисментами и криками.

И действительно, начинался шквал аплодисментов. Хотя никакого моря, а тем более гор в Виннице не было.

Кроме праздников на стадионах, Эдик Смольный вёл ещё и домашние праздники. Свадьбы, дни рождения. И вот в одном из ресторанов, в самый разгар чьего-то дня рождения, он вдруг вспомнил, что не выпили за маму. Он подошёл к новорождённой и спросил:

– А мама здесь?

Новорождённая ответила:

– Мамы нет.

Эдуард Михайлович сделал скорбное лицо и провозгласил тост:

– Я думаю, общественность меня поддержит, если мы сейчас выпьем все вместе за маму. Её сейчас нет с нами, но душа её бессмертная с неба следит за своей дочкой и радуется за неё и тоже поздравляет её с днём рождения.

Повисла гнетущая тишина. Эдик ещё что-то говорил про маму, которая уже на Небесах, которая уже отмучилась. Во время его речи мама вернулась из туалета и, слушая, никак не могла понять, что происходит.

Дочка закричала:

– Что с мамой?! Где она? Что с ней?

Причём в панике она обращалась именно к ней, к своей маме.

Мама сказала:

– Что значит, где мама? Вот она я, стою и слушаю.

Эдик закончил:

– Так выпьем же за здоровье мамы, чтобы она жила много лет не на том, а на этом свете, вечная ей память!

На этом день рождения для Эдика Смольного закончился. Хотели даже вернуть деньги, но Эдика уже и след простыл.

Слегка не попал. Что делать? Бывает.

Олег Табаков

В 90-х годах вёл я на канале МТК (Московский канал) передачу «Шоу-Досье». Это такое ток-шоу про известных артистов, писателей, певцов. Началась эта передача в 1991 году, а закончилась – в 1997-м.

Где-то году в 96-м надумал я пригласить героем своей передачи Олега Павловича Табакова. А он вдруг взял и согласился. А что, плохо – час двадцать прямого эфира, и всё о нём?

Я, конечно, готовился, ездил в его «Табакерку», смотрел спектакли, проштудировал книгу о Табакове.

Он приехал по-простому, в замшевой курточке. Час двадцать пролетели, как три минуты. Он удивительно обаятельный. Потрясающий рассказчик. Никакого величия. Сразу же нашёл общий язык с аудиторией.

Там, на передаче, у меня были разные спонсоры, дарили Табакову всякие подарки. Среди прочих – две путёвки в Анталию на десять дней. Впоследствии Табаков от них отказался. Я его уговаривал, сказал, что выступать не надо будет. Но он всё равно не согласился, сказал: «Я шару не люблю».

Во всём, что я сейчас описал, нет ничего особенного. Понятно, что хороший артист, понятно, что передача с ним интересная. Но самое интересное было дальше.

Летом 1997 года канал МТК прекратил своё существование, а значит, закрылась моя передача. Мне месяца через три позвонили с радио и сказали, что пришло девятьсот писем с вопросом: «Где передача?»

Ну нет передачи, и всё!

Я остался без телевизионной работы, продолжал писать, выступать, но, конечно, переживал, что передачи нет. Всё-таки пять с половиной лет, и побывало у меня в гостях порядка семидесяти пяти звёзд.

И вот наступает 1998 год.

Мы с женой встречали его дома. Так вот, из семидесяти пяти звёзд меня поздравил только один человек, самый, можно сказать, «неизвестный», – поздравил меня только Олег Табаков.

Михаил Танич

Поэт Михаил Танич – автор нескольких стихотворных книг, книги воспоминаний «Играла музыка в саду», а также нескольких сотен песен.

Назову для тех, кто не знает, самые популярные: «Текстильный городок», «Ну что тебе сказать про Сахалин», «Любовь – кольцо», «Робот» (песня, которую Танич написал для начинающей певицы А. Пугачёвой), «Идёт солдат по городу», «По аэродрому», «На дальней станции сойду», «Узелок завяжется», песни Анки-пулеметчицы, «Погода в доме», «Зеркало», «Как хорошо быть генералом»… Это я навспоминал просто с ходу, первое, что мне пришло на ум. Но и этих шлягеров хватило бы на троих поэтов, а ведь есть ещё более ста песен группы «Лесоповал».

По поводу одной песни, «На тебе сошёлся клином белый свет», которую Танич написал вместе с И. Шафераном, Михаил Исаевич шутил так: «Это же Игорь сочинил строчку „На тебе сошелся клином белый свет“, а я только предложил повторить её три раза!»

Танич не боялся преуменьшать свои достоинства, сам над собой мог посмеяться, но если кто-то попробовал бы посмеяться над ним, мог обидеться. Обидчив, как ребёнок, был до самого последнего дня.

Родился Михаил Исаевич в 1923 году 15 сентября.

Когда в 1991 году он был у меня в передаче «Шоу-Досье», девушки из РАО, поздравляя его, сказали, что Таничу уже семьдесят лет. Миша жутко обиделся и тут же в прямом эфире устроил им скандал.

Оказалось, что он сам указал в своей учётной карточке в Российском авторском обществе именно 1921 год рождения. Когда я ему об этом сообщил, защищая девушек, он всё равно для порядка ещё месяц на них дулся, потом купил торт и пришёл к ним пить чай. Поскольку они, девушки, его любят, инцидент был исчерпан. Но он так и не извинился. Это характер.

Родился Танич в Таганроге, там и учился в школе, бывшей мужской гимназии, и литературу ему преподавал человек, лично знавший Чехова. Подумать только. Хотя вообще-то утверждают, что через второе рукопожатие можно практически быть связанным с любой знаменитостью, например, с президентом США. Это действительно так. Я знаком с Задорновым, он с Ельциным, Ельцин с Клинтоном. Но, оказывается, и с Антоном Павловичем я связан через второе рукопожатие при помощи Танича.

Я был в городе Таганроге в 2001 году, мне этот город очень понравился, я там выступал и специально договорился с администратором, чтобы они пригласили Танича с «Лесоповалом». А Танич с детства так в Таганроге и не был. Но очень хотел побывать. И администраторы сдержали своё обещание. Танич приехал в Таганрог. Там многие знали, что он местный. Концерт прошёл блестяще. Танич и в гимназии своей побывал, и по улице Чехова походил.

Вернулся он совершенно больным, позвонил мне и с горечью сказал, что это совсем другой город. И три дня у него сердце болело, до тех пор, пока не написал стихотворение о Таганроге. И всё прошло.

Отца Михаила Исаевича посадили. Впрочем, об этом и о многом другом вы можете прочитать в книге воспоминаний Танича, а я только скажу, что Танич прошёл всю войну, вернулся в Ростов-на-Дону, учился в строительном институте на архитектора. В 1947 году по доносу его арестовали, и он отсидел шесть лет в лагерях. Хорошо, что умел рисовать и смог устроиться там художником.

Книга Танича вышла в издательстве «Вагриус». Я в этом издательстве «заварил» серию книг – «Золотая серия юмора», подружился с замдиректора Андреем Ильницким, посоветовал ему издать книгу Танича, познакомил их. И Танич начал писать. Писал очень быстро, боялся, что не успеет.

Дело в том, что именно в этот период у него стало совсем плохо с сердцем, пришлось делать операцию. Ему вставили пять шунтов, и это в семьдесят шесть лет. Он уже начал было выкарабкиваться, как вдруг приступ аппендицита. Его перевезли в военный госпиталь и там сделали операцию. Когда он очнулся, то сразу стал ругаться, что сделали операцию без его разрешения. А какое могло быть разрешение, если у него был перитонит и температура под сорок. Но, раз стал ругаться, Лидия Николаевна, жена, поняла, что он выживет.

До этого она ходила к какой-то ясновидящей бабульке, и та сказала:

– Выживет. Но пусть покрестится.

И Танич, встав на ноги, крестился и даже позвал меня в крёстные, но я куда-то уезжал и на крестинах быть не смог.

Я приезжал к нему в санаторий «Архангельское», где он после операций приходил в себя, был слабый, но продолжал писать книгу. Книга получилась, естественно, интересная, но могла быть ещё интереснее, если бы он не спешил. Очень многого Танич в книге не рассказал. Ну что ж, значит, будет повод написать ещё одну.

Был он в «Архангельском» необычно тихим и покладистым, слабым был. Но по мере выздоровления снова возвращались неуёмный темперамент и юмор.

К примеру, после второй операции ему сообщили, что делали переливание крови, и он тут же спросил:

– Надеюсь, кровь не от Борьки Моисеева?

После лагерей работал он в городе Волжском, там же начал писать, потом в Москве отвечал в «Юности» на письма читателей, писал фельетоны, а после песни «Подмосковный городок» пришла известность, и Танич уже всерьёз занялся песнями.

Я с Михаилом Исаевичем познакомился в 1969 году. Мы с Камовым, Хайтом и Курляндским сидели в редакции «Недели» и делали отдел юмора. Вернее, это они втроем делали, а я принёс им свои рассказики.

В дверь заглянул какой-то улыбающийся человек. Феликс что-то сказал, мне послышалось «Танечка». Оказалось – Танич.

Он всё время смеялся, шутил. Потом мы стояли на улице впятером. У Танича в руке была трёхкилограммовая банка ветчины. Где-то достал дефицитный тогда товар. Вдруг ни с того ни с сего Танич сказал: «Вот мы стоим здесь шутим, а, между прочим, композитор Гамалия может эту банку повесить на одно место, и ничего». Это было так неожиданно заявлено, что мы все просто покатились со смеху.

На одной из встреч у Алика Левенбука Танич вдруг попросил свою жену Лиду почитать стихи. Она читала замечательно, и стихи были очень хорошие. Не случайно потом Лидия Козлова написала такие известные песни, как «Снег кружится» и «Айсберг».

Танич любил праздновать свои и Лидины дни рождения, разные юбилеи. Один юбилей он хотел отметить в Доме литераторов в Дубовом зале, но не знал, как этот зал снять. В те времена Дубовый зал можно было получить только с разрешения секретаря Союза писателей Верченко. Я знал его секретаршу. Танич утверждал, что если Верченко – генерал КГБ, то секретарша – как минимум капитан.

Мы пришли к ней с Таничем, она кинулась нас обнимать, и вопрос был решён.

Танич созвал человек девяносто гостей, были и Вайнеры, и Юрий Владимирович Никулин, и кого только не было.

Я читал юмористическую программу передач, где в 21.00 стояла какая-то, уж не помню, передача. После моего чтения один Никулин заметил и крикнул мне:

– В двадцать один ноль-ноль «Время» идёт.

Хайт сказал тост:

– Лида, ты там пишешь песни про холодный айсберг. Мы этот айсберг знаем. Вот он сидит.

Танич не обиделся. Было очень много тостов и прочего веселья. Только уж тех людей сегодня нет. Ни Танича, ни Хайта, ни Никулина…

* * *

Танич рассказывал.

Муж Пьехи Броневицкий заказал Таничу подтекстовку. Танич написал: «Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения».

Броневицкий, любивший выпить, приехал к Таничу домой. Танич уже держал в руках бутылку и стал читать стихи. Прочёл две первые строчки. Броневицкий прервал чтение:

– Миша, ты что, смеёшься? Кто это сможет спеть «до головокружения»?!

Танич спрятал стихи и сказал, что больше не прочтёт ни строчки. Они распили бутылку. Броневицкий просил дочитать стихи, но Танич упёрся и не стал.

Через несколько дней он и секретарь Союза композиторов Флярковский сидели в ресторане Дома композиторов. Флярковский должен был идти поздравлять женщин с 8 Марта, попросил Танича что-нибудь написать. Тот с ходу сочинил:

У вас внутри,

У нас вовне.

И вы в говне,

И мы в говне.

Флярковский послал Танича и ушёл. За соседним столиком сидели Пляцковский с Антоновым. Пляцковский сказал:

– Миша, вот Юра очень хочет с тобой познакомиться.

Познакомились.

Пляцковский купил полстакана икры для дома и ушёл.

А Антонов повёз Танича домой. И по дороге попросил какой-нибудь текст для песни. Они поднялись к Таничу в квартиру. Лидия Николаевна лежала на диване. Антонов увидел молодую, красивую Лиду и аж обомлел.

Он взял текст. Всю ночь сочинял. Утром спел готовую песню. Посвятил её Лидии Николаевне. Так появилась песня «Зеркало».

Текст её по тем временам был действительно несколько сложноват для пения. Однако Антонов нашёл тот единственный вариант мелодии, единственный и неповторимый.

Это моя любимая песня.

26 сентября 2000 года в Карловых Варах подошёл ко мне высокий седой господин из Израиля и рассказал:

– В конце шестидесятых годов я отдыхал в санатории имени Горького в Кисловодске. Там же отдыхал Михаил Танич. Однажды вокруг него собралась компания, и одна женщина спросила: «Мишель, вы из горских евреев?» – «Да», – сказал Танич. «А с каких гор?» – поинтересовалась женщина. И Танич тут же ответил: «С Синайских».

В конце 60-х Танич ещё не был известным поэтом. А человек запомнил его на всю жизнь.

Кстати, с Кисловодском связана такая история.

В 1975 году мы с Феликсом Камовым, Наринским и с жёнами поехали в Кисловодск. Танич позвонил какому-то своему другу, и тот должен был нас встречать.

Мы вышли на перроне в Кисловодске, но никто нас не встретил. Мы стояли, а мимо нас пробегал взад и вперёд какой-то полный лысоватый человек в очках. Наконец я догадался спросить его:

– Вы не нас ищете?

Он искал нас. Это и был друг Михаила Танича – Борис Матвеевич Розенфельд. Он директор Музея музыкальной культуры при Кисловодской филармонии. Замечательный человек, выпустил несколько книг о Кавказских Минеральных Водах. Читает по санаториям лекции о великих людях, эти Воды посещавших.

С 1975 года я с ним дружу. Он поразил меня не только знаниями о своем крае, но и фанатичной любовью к Таничу. Он так его любит, что даже говорит с такими же интонациями. Борис Матвеевич вообще считает, что в России всего четыре поэта: Пушкин, Лермонтов, Пастернак и Танич.

Если Танич что-то сказал, то Борис Матвеевич будет до хрипоты защищать его мнение.

Каждое лето Борис Матвеевич со своей женой Таней едут на Рижское взморье. Снимают в Юрмале квартиру неподалёку от дачи Танича для того, чтобы общаться со своим любимым поэтом. Сам Боря – очень гостеприимный человек. Кто только у него дома не ужинал.

Особенно любил там поесть Михаил Михайлович Жванецкий. Правда, он не только там любил хорошо поесть, но и всюду, где бывал.

Однажды Борис Матвеевич сказал мне:

– Хочешь, я тебе покажу дом, в котором жили в разные годы и Пушкин и Лермонтов? Дом Реброва.

Мы пошли смотреть. Прямо напротив Нарзанной галереи Борис завёл меня во двор и показал этот дом.

Я сказал:

– Борис Матвеевич, я хочу вам сказать, что в этом доме жил ещё один писатель.

– Кто это?

– Я. И чтобы доказать это, я вам покажу место, где в этом дворе в шестьдесят девятом году стоял туалет.

И показал. Я действительно в 1969 году в свой отпуск приезжал в Кисловодск и жил в этом дворе, и понятия не имел, что это такой знаменитый дом.

Вспомнил я Бориса Матвеевича в связи с Таничем, но он и сам заслуживает отдельной главы. Если будете в Кисловодске, обязательно зайдите в музей при филармонии, передайте от меня привет Борису Матвеевичу. Не пожалеете.

Мы иногда с Мишей ссорились. Вот один из примеров. У меня на дне рождения в Доме литераторов были человек двадцать. Среди них Танич с Лидой и лауреат Госпремии поэт Владимир Соколов с женой Марианной. Когда я давал слово Соколову, я представил его большим русским поэтом, а когда представлял Танича, сказал, что очень его люблю, что он мне достался в наследство от уехавшего в Израиль Феликса Камова. Танич встал и при всех устроил скандал:

– Значит, Соколов – великий русский поэт, а я в наследство?

Хорошо ещё, что он как быстро обижался, так быстро и забывал, что обиделся. Уже минут через тридцать шутил как ни в чем не бывало.

А то ещё у него был какой-то очередной вечер. Я говорю:

– Лида, вы скажите Таничу, чего это он меня не приглашает на свой вечер выступать. Я-то его всегда звал в свое «Шоу-Досье».

На другой день позвонил Танич:

– Лион, Лида мне передала твои слова, что ты меня приглашал в «Шоу-Досье». Да это была самая большая обида, которую ты мне нанёс! Ты же меня не одного пригласил, а с Лидой.

Я опешил:

– Михаил Исаевич, да разве же я вас заставлял идти в передачу с Лидой, вы же сами согласились.

– Да?

– Ну конечно!

– Ну ладно. А я тебя не зову, потому что у меня одни певцы, разговорнику там делать нечего.

А на самом деле в «Шоу-Досье» у меня Танич был раз пять, не меньше.

Но однажды я решил сделать его сольную передачу и, приехав к нему домой планировать её ход, вдруг подумал, что и Лида – тоже поэт, и это даже интереснее, когда их будет двое. Кроме того, зная взрывной характер моего друга, я подумал, что Лида будет смягчать его резкость.

Я и предложил Таничу прийти вместе с Лидой. Уговаривать его не пришлось, он сразу согласился, а теперь, оказывается, я «нанёс ему самую большую обиду».

Кстати, передача с Таничем и Лидой получилась очень хорошая. Ему было о чем рассказать. Это сейчас так растиражировали его тюремную историю, а тогда, в 1991-м, никто об этом не знал.

Танич был человеком ревнивым. Ревновал к чужому успеху. Его какое-то время раздражала Лариса Рубальская. Он мне говорил:

– Она везде.

Я возражал:

– Вы тоже везде. Дня не проходит, чтобы с вами не было интервью либо в газете, либо на экране.

И вдруг он звонит:

– Ты знаешь, а я посмотрел, Лариска твоя вчера по телевизору интервью давала. Очень прилично. И такая она симпатичная. Зря я на неё бочку катил. А знаешь, у неё и песни достойные. Так ей и передай.

Я передал.

Иногда он ни с того ни с сего где-нибудь в интервью начнёт ругать Резника.

Потом говорит мне:

– А что я его ругал, сам не знаю. Он меня не трогает. Всё-таки он много хорошего написал.

На поминках у Шаферана он встал и сказал:

– Мы втроем, я, Дербенёв и Шаферан, считали: «Я всё-таки пишу лучше, чем двое остальных». И знаешь, – обратился он к вдове Шаферана, – по-моему, Игорь был прав.

Сидели как-то в японском ресторане. Давид, муж Рубальской, говорил тост о том, как тяжело быть мужем знаменитости:

– Думаете, приятно, когда говорят «муж Ларисы Рубальской»? Представляете, если бы Танич пришёл с женой, а его бы представили – муж Лидии Козловой.

На что Танич тут же ответил:

– Ну и что, когда мы идем с Путиным, все говорят: «Это президент Танича», и Путин не обижается.

Потом пошли в салон слушать музыку, и Танич, войдя в салон, тут же сказал: «Салон алейкум».

* * *

Как-то раз он спросил своего друга Вайнера:

– Аркадий, как это ты при своём здоровье решился стать во главе телеканала?

Вайнер ответил:

– Вот я и чувствую себя развалиной.

На что Танич тут же среагировал:

– Развалины, они значительно дольше стоят.

А вот тост Танича на моем шестидесятилетии:

– Дорогой Лион, ты человек особенный. Тебе удаётся всё. Я понимаю, что тебя знают все по телевизору, но откуда ты знаешь всех? Ведь здесь у тебя вся Москва. Просто крикну сейчас: «Хакамада!» – не зная, что это такое, и тут же встанет мужик и скажет: «Я!»

Я мог бы тебя и дальше хвалить, потому что ты человек, который способен другим делать хорошее, а это редкость. Но если я и дальше буду хвалить тебя, то что останется другим для тостов?!

Одна особенность – это твоя обидчивость. Ты обижаешься даже на тех, кто тебя хвалит. Вот здесь половина людей, которых ты не знаешь, еле с ними знаком. Они пришли только потому, чтобы ты на них не обиделся, что они не пришли. Они не знают, что ты всё равно на них обидишься – за то, что они пришли.

Дорогой Лион, обижайся на нас ещё долго-долго и будь при этом всегда прав и здоров. И помни: шестьдесят лет – это тот переходный мужской возраст, когда ещё очень хочется, но уже не так стыдно, если ничего не получится.

Обнимаем, целуем. Танич.

* * *

Однажды Танич сказал, что во всём подчиняется жене, что у него нет никаких прав, только ходить в магазин, – сделал паузу и добавил:

– Ювелирный.

Когда-то в начале 80-х судили спортивного журналиста Галинского. Его лишили работы, а теперь ещё и судили. Танич с ним не был знаком, но пошёл на суд. Ему нравился Галинский. После суда Танич подошёл к журналисту и, понимая его тяжёлое материальное положение, предложил ему денег.

Был случай: Танича подрезал на машине какой-то тип. И не только подрезал, но ещё и остановился впереди, не давая дороги.

Танич вылез из машины. Тот тип подошёл к нему, вынул красную книжечку и сказал:

– Я сотрудник КГБ.

Танич ответил:

– А я на тебя… – и дальше известные всем слова. После чего сел в машину и уехал. А тот тип остался стоять с открытым ртом.

15 сентября 2001 года мы отпраздновали 78-летие Михаила Исаевича.

Десять лет назад Танич сказал мне:

– Я совершенно не чувствую, что я старый. Я себя ощущаю сорокалетним.

И в свои семьдесят восемь он был так же весел, остроумен. Так же, как много лет назад, обижался. И так же быстро забывал обиды. С ним всегда было интересно. Он, конечно, мог обидеть, и не только меня, чаще всего Лиду. Но при этом всегда был готов на бескорыстные поступки. Ежедневно давал интервью. Ездил на концерты, снимался во многих передачах. Ум у него был всё такой же острый.

В 1992 году мы с Малежиком гастролировали в Израиле. В Иерусалиме к нам на концерт пришёл Феликс Камов. Малежик пел на сцене, а мы с Феликсом разговаривали в фойе.

Малежик пел «Провинциалку», про то, что провинциалка была в пальто вида партизанского, сшитом в её городе в ателье.

Феликс послушал и сказал: «Это стихи Танича».

По юмору догадался.

Их было трое: Шаферан, Дербенёв и Танич. Все трое писали песни лучше всех в стране. Все трое остроумные люди. У Танича это проявлялось ещё и в песнях.

И вот их всех уже нет с нами…

Зашёл как-то в магазин «Канцелярские товары» на Трубной. Купил записную книжку, подарил продавщицам свою книжку. Они говорят:

– А вчера к нам Танич заходил.

Я спрашиваю:

– А что он купил?

– Бумагу, лампочки и ещё что-то, не помню уж что.

Я набираю телефон Танича и с сильным кавказским акцентом говорю:

– Это Михаил Исаич?

– Да, это я.

– Вы вчера на Трубной в «Канцелярских товарах» были?

– Был, а что такое?

– Извините, девушки ошиблись, взяли с вас больше денег.

– А я ещё удивился, что они так много взяли!

– Извините, просто ошиблись. Мы хотим вернуть вам деньги.

– А сколько денег?

– Сто восемьдесят рублей.

– Ладно, – говорит Танич, – я завтра заеду.

Всё это время продавщицы давились со смеху.

А когда я сказал своим голосом:

– Михаил Исаевич, не надо приезжать, это Лион Измайлов с вами говорит, – продавщицы захохотали, уже не сдерживаясь.

Танич спросил:

– Что? Кто это? В чём дело?

Он никак не ожидал такого поворота. Я стал объяснять:

– Миша, это Лион Измайлов, я случайно зашёл в тот же магазин и разыграл вас.

Тут он закричал в трубку:

– Что ты меня втягиваешь в какие-то публичные дела?

Я говорю:

– Михаил Исаевич, вы ведь сами любите подшутить над людьми, вот и я над вами подшутил.

Танич швырнул трубку. Обиделся.

Потом мы помирились. Танич прочитал эти воспоминания о нём и не обиделся. Они ему просто понравились.

А сегодня, в 2021 году, его уже больше десяти лет нет с нами. Похоронен он на Ваганьковском. Памятник работы Эрнста Неизвестного. Очень многим людям Танича не хватает.

Андрей Тарковский

Однажды сидел я один за столом в ресторане ЦДЛ и обедал.

Подошла официантка Лида и спросила:

– Можно, я к тебе подсажу одну симпатичную пару, а то все столы заняты?

Я согласился. За стол пришли двое. Он – симпатичный брюнет, а она просто красавица.

Мне принесли еду, но я не стал есть, поскольку у них никакой еды пока что не было.

Разговорились. Я понял, что они бывшие муж и жена и оба они кинорежиссёры. У них есть взрослый сын. Сын учился в университете, и его могли забрать в армию. Мы сначала обсуждали, каким образом можно избежать призыва.

Женщина была настолько хороша, что я глаз от неё не мог оторвать и рассказывал какие-то байки, в общем, веселил их, пока им не принесли закуски.

Я быстро поел, распрощался и пошёл.

У дверей ресторана меня остановил писатель Витя Славкин и спросил:

– Ты что, дружишь с Тарковским?

– С чего ты взял? Я его знать не знаю.

– Да ты только что с ним так живо разговаривал.

Оказывается, я целый час беседовал с Андреем Тарковским и его бывшей женой.

Потом мы с ней случайно встретились в Доме кино. Она была с другим мужчиной. Мы поулыбались друг другу, на этом всё и закончилось.

Юрий Темирканов

Было это году в 72-м. Меня только-только взяли в команду «Клуба 12 стульев», которая ездила с концертами по стране.

Всюду были битковые аншлаги. В Ленинград тогда поехали – завотделом юмора Л.Г. Веселовский, его зам – Илья Суслов, редактор Виталий Резников и писатели: Арканов, Горин, Жванецкий и так далее. Я среди них был самый молодой.

После какого-то концерта, а они проходили в зале Ленинградской филармонии, мы с Веселовским и ещё каким-то парнем, которого звали Юра, поехали в гости, в совершенно незнакомую компанию.

В комнате набилось человек тридцать. Мы с Веселовским и Юрой сидели за столом. Там же, за столом, сидели какие-то незнакомые люди. Веселовский быстро напивался. Вдруг он произнёс тост:

– Давайте выпьем за самого талантливого из нас, за заслуженного артиста. Юра, за тебя!

Мы выпили. Через пару минут мы с Юрой услышали, как кто-то сказал:

– А чего эти знаменитости молчат? Раз они такие знаменитые, то пусть веселят нас.

Мы с Юрой переглянулись, он произнёс:

– Давай отсядем отсюда.

Мы покинули стол и пересели к окну за маленький столик. Выпили с ним по рюмочке, и я спросил:

– А что это Веселовский сказал, что ты заслуженный артист?

В то время у меня не было ни одного знакомого – заслуженного, а этот парень был молод, похож на горца, красивый, стройный, и видно было, очень энергичный.

Юра сказал:

– А я действительно заслуженный артист.

– Ну ты даёшь, – сказал я. – Такой молодой и уже заслуженный.

Мы выпили ещё по одной, видно было, что мои слова задели Юру. Он не предполагал, что кто-то его может не знать.

– Я не только заслуженный, я ещё и дирижировал в Мадриде и в Париже.

Я засмеялся:

– Это уже слишком, и в Мадриде, и в Париже?

– Ну да, – подтвердил Юра. – Да ты что, мне не веришь? Меня Фурцева сама уговаривала быть главным дирижёром в Большом театре.

– Мания величия, – фыркнул я.

Юра помолчал и сказал:

– Значит, не веришь. Вот посмотри туда, видишь, у стены стоят люди и глаз с меня не сводят.

Я посмотрел: действительно, там было человек пять гостей, которые внимательно издалека следили за нами.

– Так вот, – продолжал Юра, – завтра они всем будут рассказывать, что они пили в одной компании с самим Темиркановым.

Я спросил:

– А что же ты в Большой не пошёл?

– А мне и у Мравинского хорошо, – сказал он. – Давай сматываться отсюда. Захватим пару девушек и смоемся.

Я говорю:

– Ладно, пойду приглашу кого-нибудь потанцевать, познакомлюсь, и поедем.

Он сказал:

– Какой познакомлюсь. Пошли.

Мы подошли к сидящим вдоль стены женщинам.

Юра сказал:

– Ты и ты.

Две девушки послушно встали и пошли с нами. Одна, высокая, – с Юрой, другая, миниатюрная, – со мной.

Дальше малоинтересно. Помню только, что мы с миниатюрной легли спать на диван в узкой комнате. Юра сидел на стуле перед нашим диваном и приговаривал, обращаясь ко мне:

– Ну что, ты так и будешь лежать? Обними девушку.

Мы умирали со смеху. Минут через пять Юра уехал.

На другой день они с Веселовским пропали. Их разыскивали, но найти нигде не могли.

У нас шёл последний концерт. В середине первого отделения в филармонию дозвонился Веселовский и сказал своему заму:

– Начинайте первое отделение без меня.

Одиннадцать часов вечера. Мы в поезде «Красная стрела». Осталось пять минут до отъезда, Веселовского нет.

За три минуты до отхода поезда они появились – Веселовский и Темирканов. Они шли под ручку, и так осторожно, будто боялись расплескать то, что их переполняло.

Темирканов подвёл Веселовского к двери в вагон и тихонько подтолкнул его в спину. Витя упал в вагон, на руки Резникова. Так закончилась наша гастроль в Ленинграде…

Больше я с Темиркановым никогда не встречался. Не делал никаких попыток найти его, потому что всё потом про него узнал.

Великий дирижёр, который после Мравинского принял его оркестр. Симпатичный был парень, к тому же и с юмором.

Виктория Токарева

В одну из поездок «Клуба 12 стульев» я сосватал Викторию Токареву. Она дружила с Виктором Веселовским, но как раз в этот период они были не слишком дружны. Токарева очень нуждалась. Денег не было, и сценариев в то время ещё не было. А рассказами да редкими «Фитилями» что можно заработать?

Меня Витя пригласил в Томск, а о Токаревой речи не было. Я рассказал Вике о поездке, посоветовал позвонить и самой напроситься. Так оно и получилось: Вика приехала к Веселовскому, он опять воспылал к ней тёплыми чувствами и позвал в Томск.

Народу ехало много. Владин, Кучаев, кроме тех, кто обычно: Суслов, Резников, Арканов, Горин, Иванов – всего двенадцать человек, по количеству стульев. Поездка получилась весёлая. Пока доехали до аэропорта, Кучаев, Владин и Веселовский уже были весёлыми, а Иванова просто можно было выносить.

Но как-то погрузились в самолет, долетели. Кучаев, самый красивый в нашей компании, ухаживал за Токаревой.

Мне она тоже нравилась. Интересная женщина, слегка полноватая, талантливая. Кажется, она первая получила премию «Золотой телёнок» или одна из первых. Виктор Васильевич ревниво следил за ней.

Выступать в таком составе ей было трудновато. Она всё же писала литературные рассказы, а не эстрадные. Однако вспомнила свой «Фитиль», сделанный из анекдота, вот его и рассказывала. Да ещё в то время как раз вышел фильм «Джентльмены удачи», где Токарева и Данелия были сценаристами. И она рассказывала, как придумала ругательство «редиска» для Евгения Леонова. Кстати, «редиска» пошла в народ и до сих пор означает «плохой человек».

Через день Вика уже поссорилась с Веселовским.

Мы поехали на томскую толкучку. А это было нечто особое. Это теперь огромные рынки не производят на нас впечатления. А тогда одесская толкучка, где продавалось всё, вплоть до атомной бомбы, томская толкучка, где можно было купить любую меховую шапку и даже медвежью шубу, эти толкучки в то время повального дефицита были просто праздником. Я там купил волчью шапку и носил её потом лет пятнадцать, а потом ещё года два кот наш, Васька, числил её в сексуальных партнёрах. А шапка всё ещё была целой. Я про эту шапку рассказывал легенды. Дескать, когда идёшь по двору и бежит кошка, шапка бросается вдогонку.

И вот мы на этой толкучке договорились встретиться на стоянке через три часа. Ровно в два пришли все, кроме Токаревой. Сидим, ждём пятнадцать минут, двадцать. Витя психанул и, поскольку ещё был и зол на Вику, заявил:

– Едем без неё!

Мнения разделились. Кучаев сказал:

– Давайте подождём.

Я тоже был за то, чтобы дождаться.

Но Витя настоял на своём. Тогда Кучаев вышел из автобуса, отправился на поиски Вики, а мы все уехали. Дальше они, Витя и Вика, уже не разговаривали.

Однако деньги Вика заработала и была мне за наводку благодарна.

Но после этой поездки она возненавидела Веселовского и готовила ему «страшную месть». Время от времени она звонила мне и говорила: «Всё, придумала».

Одна из придумок была такая. Она подгоняет ассенизаторскую машину к Витиному кабинету, вставляет в окно трубу и заполняет нечистотами его кабинет. Но кабинет был на пятом этаже здания «Литературной газеты» на Цветном бульваре. Поэтому план не был осуществлён.

Однажды Вика приехала ко мне на свидание. Свидание было целевым. Мы пошли в Дом обуви, там у меня была знакомая продавщица, надо было купить туфли Викиной дочке.

Потом мы пошли по Маломосковской, ко мне в гости. Зашли в магазин, я хотел купить коньяку. Она громко, на весь винный отдел сказала:

– Не траться, я тебе всё равно не дам.

Но коньяк я тем не менее купил. Пошёл дождь, мы побежали ко мне домой. Вика действительно ничего мне не дала, зато мы выпили и поговорили. Она спросила, что я сейчас пишу. Я рассказал, что задумал небольшую пьесу. Некто собирается уйти от жены. Она его не считает за мужчину. Он нашёл другую и вот сейчас должен сообщить жене, что уходит, но, поскольку трусоват, позвал соседа поприсутствовать. Они ждут жену. Он жалуется соседу на неё. Жена не приходит. Через полчаса сосед говорит:

– Да ты её не жди, она у меня. Мы с ней любим друг друга, она ушла от тебя ко мне.

– Как так?!

И тут начинается обратный ход. Как она меня могла предать?!

Вот такая забавная завязка.

Наутро в полседьмого звонок. Звонит Вика:

– Лёня, я всю ночь не спала.

– Что такое?

– Я не могла спать, я всё время вспоминала историю, которую ты мне рассказал.

– Какую историю?

– Ну, вот эту пьесу… – А потом последовала гениальная фраза: – Лёня, ты всё равно её хорошо не напишешь, отдай её мне.

Отказать ей я тогда не мог, она мне нравилась, а сюжетов у меня в то время было полно. Я сказал:

– Конечно, бери, я тебе дарю.

Она написала рассказ «Сладкие объедки», напечатала в «Крокодиле», видно, к тому времени ещё не помирилась с Веселовским.

А дальше она помогла мне поступить на Высшие сценарные курсы. Вернее, помогли двое – она и Веселовский. Председателем приёмной комиссии был Г. Данелия. Они за меня попросили. Я привёз Георгию Николаевичу свои рассказы. Он прочёл.

Человек был принципиальный, если бы не понравилось, не взял. А он сказал:

– Мне понравилось. Только вот этот рассказ вынь.

Рассказ был про красный флаг. А дальше меня приняли на курсы, но об этом потом.

Когда я учился на курсах у Данелии, Вика иногда звонила мне и просила позвонить ему. Она ему домой звонить не могла. Я звонил и говорил:

– Георгий Николаевич, это ваш любимый ученик, позвоните, пожалуйста, – и вешал трубку. А он уже перезванивал Вике.

Вот таким передатчиком я был. Они тогда написали вместе, втроём, Вика, Резо Габриадзе и Данелия, сценарий «Мимино». Это – классика. Фильм и смешной, и трогательный. Особенно смешным, уникально остроумным мне казался эпизод в лифте, когда там едут Буба Кикабидзе, Фрунзик Мкртчян и два японца, и один японец говорит другому: «И как эти русские различают друг друга?»

Я спросил Вику:

– Кто этот эпизод придумал?

Она сказала, что Данелия вспомнил какую-то байку.

Через много лет, когда отношения творческие у Вики с Данелией закончились, а сам он потерял сына, развёлся с женой и вновь женился, я встретил Вику в Дубултах, на Рижском взморье. Она попросила:

– Проводи меня.

Мы сидели в кафе, и она рассказывала мне, как она прекрасно живёт. Как у неё всё хорошо в личной жизни, как она здорово издаётся и так далее. Рассказала, что давно уже выбросила Данелию из головы и из души, и вообще всё замечательно. Я ничем таким похвастаться не мог. У меня всё было не очень.

Через полгода мы свиделись с ней в ЦДЛ, и она сказала:

– Помнишь, я тебе рассказывала, как у меня всё замечательно? Так вот, тогда у меня была самая тяжёлая полоса. А теперь всё нормально.

Потом я её пригласил в передачу «Шоу-Досье», но не одну, а в компании с Машей Распутиной и Кларой Новиковой. Она отказалась. Но одну её я пригласить не мог. А она обиделась.

Однажды я ехал в машине и слушал по «Эху Москвы» интервью с Токаревой. Она говорила о том, что не может читать Достоевского, потому что тот писал без юмора. «Ничего себе», – подумал я. У Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть сцена «мальчики на базаре», настолько смешная, что её можно было бы просто читать с эстрады. Я заподозрил, что она «Братьев» не читала.

Через две недели встретил Токареву в Доме кино. Она очень мило поболтала с моей спутницей Ларисой Рубальской. Потом холодно кивнула мне. Однако я всё же спросил про интервью и про то, что у Достоевского нет юмора. Она засмеялась и сказала:

– Ну, если честно, я его не читала вообще.

А сейчас я читаю её сборник. Очень лихо сделанные рассказы.

Когда-то Ф. Камов сказал о её рассказах: «пузырьки на воде». Ну, может, так оно и есть. А вот читающая публика её рассказы любит. В них точно есть юмор, есть житейские поучительные истории, и она, конечно, замечательный рассказчик, владеющий интригой. Но когда я читаю у неё фразу: «Сначала было слово», я понимаю, что Библию она тоже читала не очень. Правда, она же в замечательном рассказе «Римские каникулы» совершенно откровенно говорит о своей необразованности.

Может, и пузырьки, но какие замечательные.

Смотреть на них интересно.

Семён Фарада

Семён был смешным не только на сцене и экране, он и в жизни был очень смешным.

Однажды я его встретил у метро «Алексеевская». Он был с драматургом Славкиным. Мы немного поболтали, потом попрощались. Семён отошёл на несколько шагов, встал в какую-то неестественную позу и сделал такое лицо, что я просто покатился со смеху.

Ничего не говорил, всего лишь мимика, и так смешно.

Как-то я попал в Театр на Таганке на спектакль «Гамлет». Сидел в первом ряду. Гамлета играл Высоцкий, а Фарада играл одного из двоих могильщиков. Гамлет с Лаэртом дрались на шпагах, а под ними с лопатой стоял Фарада.

Поединок был в самом разгаре, когда Фарада вдруг, обращаясь ко мне, сказал:

– Лион, ты видишь, в каких условиях я здесь работаю?

Причём он был в трёх шагах от меня и сказал это так, что слышал слова только я.

Громко смеяться в этот драматичный момент было нельзя, я давился от смеха, и слёзы текли по моим щекам.

Вот такой был смешной артист.

Письмо Геннадию Хазанову

Гена, ты просил написать тебе письмо. Вот я и пишу. Письмо – это, конечно, не совсем точно. Скорее, письмо-воспоминание.

Где-то я слышал, что для омолаживания человек должен подробно вспоминать счастливые минуты, часы и дни своей жизни. Память – это тот художник, который золотит картину времени. (Это я стараюсь показаться умным и романтичным.) Короче, должно же быть что-то приятное и для меня в этом письме. Вот я и пишу. Тем более ты давно не звонишь, и есть потребность пообщаться.

Начнём. Знаю тебя, Гена, очень давно, но ничего хорошего сказать о тебе не могу. Такая вот старая, испытанная шутка. Можно было бы в таком духе и продолжать, но не хочется. И одно хорошее писать тоже не хочу, поскольку только хорошее – это о покойниках, а ты, как говорится, «живее всех живых».

Мог ли я подумать двадцать три года назад, что из этого хилого, носатого еврейчика получится большой русский артист! Нет, правильно говорил когда-то член Государственной думы, забыл его фамилию, а может, он и не был никаким членом никакой Думы, но говорил верно: «Бойтесь евреев, потому что в каждом из них может скрываться большой русский писатель».

Двадцать три года – это только знакомства с тобой. А знаю-то я тебя дольше. Впервые я тебя, Гена, увидел в коридоре ДК МГУ в 1968 году. Я тогда работал инженером КБ «Родина» и приехал приглашать театр Розовского в наш КБ на «хал туру».

И вот стою я в коридорчике, жду, когда будет перерыв в репетициях, а ты, хилый и носатый, рассказываешь про Райкина. Про то, что он всегда входит в зрительный зал, когда все уже сидят, последним. Чтобы его видели и, встав, аплодировали.

Ещё ты тогда рассказывал, что он весь седой, красит волосы, оставляя только белую прядь спереди. То ли это юмор был, то ли всерьёз. По-моему, ты уже тогда, в 1968-м, относился к нему не только с восхищением, но и с ревностью. Уже тогда его успех не давал тебе покоя. А ведь были в то время и другие артисты, и очень даже неплохие, однако ты прицелился в первого. В короля.

Следующая встреча уже была в саду «Эрмитаж». Лето 1968 года. Я с Лифшицем и Левенбуком. Они тогда исполняли первый наш, Измайловых, номер «Бабье лето», а ты был с Розовским и тоже хотел в этой программе участвовать. Ты жонглировал тремя предметами. Один из них – яблоко, которое ты по ходу номера благополучно съедал, что-то при этом приговаривая. В программу тогда ты не попал. Потом на сцене МГУ вы втроём пародировали Райкина, выскакивая по очереди из-за ширмы.

А дальше я тебя увидел уже в Театре эстрады. Выступал «Клуб 12 стульев»: Арканов, Горин, Розовский, Владин, Суслов, Веселовский. Вот тут я в тебя и влюбился. Ты делал «куплетиста». Сам себе аккомпанировал на рояле, сам пел и танцевал.

Роль Снегурочки без спора

Дали тёте режиссера.

А пора бы ей играть

Дед-Морозовую мать.

До сих пор помню. И приятно вспоминать. Не для тебя, ты-то вряд ли забудешь. Для читателей.

Потом пародия на цыгана. Выходил с бельевой прищепкой на ухе. «Если у цыгана отнять жену, он засмеётся. Если у цыгана отнять коня, он заплачет. Если у цыгана отнять песню, он умрёт. Послушайте, пожалуйста, песню, которую я недавно отнял у одного цыгана».

И дальше «цыганочка». Успех был оглушительный. Я тогда, сидя в зале, подумал: «Вот бы этому парню что-нибудь написать». Не прошло и двух недель, как ты позвонил и попросил написать тебе номер. И с тех пор, как только я подумаю о тебе, ты и появляешься. А может, наоборот.

Я когда-то приходил к тебе с женщиной-экстрасенсом. Она сказала мне потом, что у тебя очень сильное поле, что через тебя из космоса идёт очень большой энергетический поток. Кто его знает, поток не поток, но что-то через тебя идёт, это точно. Я, правда, и без экстрасенсов всегда это чувствовал.

Стоял как-то в очереди за вином в Трубниковском переулке и думал про тебя. Оглядываюсь, ты идёшь и говоришь: «Только что про тебя подумал». Не случайно это всё, ох не случайно!

Вот и приехали вы ко мне в 1969 году вместе со Златой. А у нас дома и покормить-то вас было нечем. Стыдоба-то какая! У меня зарплата в то время 110 рублей и авторские 18 рублей в месяц. У мамы пенсия 52 рубля. В общем, полный порядок. И мама моя, Царство ей Небесное, испекла из картошки какие-то блинчики. Вот мы и ели их втроём, сидя у круглого стола за холодильником на кухне 6 метров. Съели мы эти драники и договорились дописать твой номер «Вечер встречи». Было у тебя там три строчки от учащегося кулинарного техникума. Мы с соавторами написали текст для нескольких персонажей. А пригодилось только несколько строчек, которые я для этого учащегося накропал.

Профессор налил тарелку супа и спрашивает:

– Чего в супе не хватает?

А я суп съел и говорю:

– Хлеба.

Что-то в этом роде.

И чего только потом я для тебя не писал. Помню, для телевидения на 23 февраля пародию на Анофриева:

А глаза как кнопки на баяне.

В кепке ты похож на Мастроянни.

Очень нам нравились эти «кнопки на баяне». А вот ещё пародия на махрового куплетиста – на мотив популярной тогда песни «Сердце на снегу». Это, как говорится, «вообще атас».

Белый снег, битый лёд,

Под Москвой шофёр живёт.

Этот парень удалой

На дороге столбовой

Бросил на снегу

Свою супругу.

Он стыд и срам потерял,

От алиментов сбежал,

Как слеза по щекам.

И только лишь ветра свист,

Как исполнительный лист,

Догоняет алиментщика!

Сегодня кто-то прочтёт и подумает: вот бред, разве могло быть такое! А оно, такое, почти не отличалось от того, что исполняли настоящие куплетисты.

Помнишь, Набатов пел, лауреат Государственной премии:

Поговорить о чём бы?

Может быть, о Чомбе?

Или ещё один очень в то время популярный артист пел на правительственном концерте под гром аплодисментов:

В магазинах наших недостатки есть,

Но достоинств больше,

Всех не перечесть.

Вот уже подряд который год

Партия к победам нас ведёт,

Партия к победам нас вёдет.

Хорошо!

Надо тебе сказать, Гена, что тогда ты был прижимистым по части расплаты за номера. Причём деньги были не твои, а государственные. Утёсовского оркестра. А может, тебе их и не давали. А номера-то нужны, вот тебе и приходилось хитрить. К тому времени относится и первый наш конфликт. Слава богу, недолгий.

Потом, помню, идём мы по Сокольникам с какого-то нашего общего концерта. Мне на тренировку надо по конному спорту. И ты мне толкуешь про какие-то новые пародии. А я тебе толкую, что за номера платить надо. И так мы дошли до моего дома на Новоалексеевской. Оба обиженные, но ссориться не хотелось. Уже тогда была симпатия. Дело было 4 мая, и я тебя позвал к себе на завтрашний день рождения. Но ты не пришёл.

Работал ты тогда в оркестре Утёсова, и был я однажды на концерте этого оркестра в ЦСКА на «Аэропорте». А я почему-то на этом концерте оказался с Альбертом Писаренковым. Ты тогда исполнял рассказ «Мытищи» Марка Захарова, в то время ещё юмориста.

Мало кто теперь помнит такого юмориста, который тогда чуть ли не в каждом «Добром утре», шепелявя, читал свои юмористические рассказы. Кстати, несколько лет назад, случайно подвозя Марка Анатольевича на машине, я спросил, почему он бросил это дело. Рассказики-то были очень смешные. Он сказал мне, что однажды выступал в одном концерте с Аркановым и Гориным, и эти «добрые мальчики», в то время опытные эстрадные волки, пошли выступать перед ним. А он после них провалился так, что навсегда бросил этот жанр. А зря, очень милые были миниатюры. Не эстрадные, но очень симпатичные.

Кроме «Мытищ», ты исполнял пародию Хайта на Николая Озерова. Пародия была блеск. Делал ты её превосходно. А Писаренков злобствовал. Помню только одну фразу: «Чтобы Генка закончился как артист, надо отравить Хайта».

А потом был конкурс, на котором ты провалился, не прошёл даже на второй тур. Как сказал когда-то Станислав Ежи Лец: «Сатира никогда не может взять призовых мест, потому что в жюри сидят её персонажи». Так оно и получилось.

А дальше ты ушёл от Утёсова. И теперь я хочу признаться тебе в одной подлянке. Помнишь, мы с тобой были в «Литературке». Я открыл дверь и впустил тебя в комнату «Клуба». А там сидел Утёсов, от которого ты ушёл. Теперь могу признаться: я знал, что он там сидит, но мне хотелось услышать, что он тебе скажет и что ты ему ответишь. У тебя была своя версия ухода. Утёсов тебе платил 160 рублей. Тогда это казалось огромной суммой. Но ты считал, что уже перерос амплуа конферансье. Денег на репертуар тебе не давали, а заработать вне оркестра ты мог уже больше. Надо было уходить – так думал ты. У Утёсова наверняка было другое мнение. А я хотел понять, что происходит на самом деле. И вот ты входишь в «Клуб». Утёсов тебя увидел. И сказал редактору Суслову своим особым сиплым голосом:

– Вот, посмотрите на этого мальчика.

Все посмотрели. Мальчик уставился в пол.

– Я его взял в оркестр, когда его не брали никуда. Я его спас от армии, когда его должны были туда забрать. Я дал ему хорошую зарплату и деньги на тексты. А чем он мне ответил? Он ушёл. Что этой молодежи надо, я не знаю.

Ты стоял, опустив голову, и ни слова не говорил. Мне стало жутко стыдно за свой эксперимент. Положение было не из лёгких. Мы с тобой вышли в коридор, и я спросил:

– Почему ты ему не ответил? У тебя же есть что сказать.

Ты возразил:

– А что толку, его же всё равно не переубедишь.

Приблизительно в то же время выступали мы с тобой в каком-то НИИ возле Курского вокзала. Мы с Хавронским миниатюры студенческие разыгрывали. Лёша Чёрный пел «В Красном море красных рыб», таращась на зрителей. Ну, а ты уже проходил на любой публике как бомба. Вот вспоминаю и думаю: всё же с возрастом уходит какое-то замечательное озорство. Конечно, у тебя теперь всё выверено до миллиметра, а тогда могло быть и так, и иначе. Но было в то далёкое время какое-то обаятельное хулиганство, необузданное и непредсказуемое, и публика это чувствовала и заводилась.

Почему я вдруг вспомнил этот концерт? Потому что получили мы тогда по 30 рублей. И рады были до невероятности. Поскольку у тебя разовая ставка была, кажется, 9 рублей. А я свою первую ставку 12 рублей получил года через три. А затем ещё лет через пять за две бутылки коньяка получил 13 рублей 50 копеек, а уже году в 88-м – 18 рублей и право на сольный концерт за ресторан, но это уже никому не было нужно. А тебе году в 84-м, чтобы получить эти самые 18 рублей, надо было выпустить филармоническую программу, для чего ты и стал читать Зощенко. Программу ты так и не выпустил, но зато я для тебя специально написал два рассказа под Зощенко – «Свинство» и «Летаргический сон». Так что иногда преодоление бюрократических преград давало очень неплохие результаты.

Ну что ж, поехали дальше. В 1974 году ты всё же получил своё первое место на конкурсе артистов эстрады. Это было в декабре. А в феврале мы с Ю. Воловичем, при твоём, естественно, участии, написали поздравление военным к 23 февраля, в него входила история про то, как учащийся кулинарного техникума ходил в военкомат. Успех «учащегося» был громовой, и Феликс Камов, учитель, посоветовал сделать серию.

К 8 Марта мы, опять же втроём, у меня дома, в моей восьмиметровой комнате, написали историю про то, как учащийся ходил жениться. За два месяца, февраль и март, эти две серии крутили по ТВ восемь раз.

И когда мы в апреле приехали с «Клубом» в Баку, ты уже был звездой. Никогда не забуду, как в ресторане «Интурист» к нам за стол присылали бутылки коньяка. В филармонии выламывали двери, чтобы попасть на концерт «Клуба 12 стульев». Вот времечко было!

А когда мы с тобой гуляли по бакинскому Старому городу, во дворце шаха к нам подошла одна девушка и, обращаясь к тебе, то ли в шутку, то ли всерьёз сказала: «Женитесь на мне!» Но ты почему-то жениться на ней не стал. Правда, от такого всенародного успеха крыша у тебя слегка поехала. Мы были на гастролях в Светловодске, шли втроём по улице: я, Волович и ты, остановили какую-то девушку, что-то там шутили, а ты сказал: «За кого из нас троих вы бы вышли замуж?» Естественно, она ответила: «За вас». Попробовал бы ты этот вопрос задать года два назад. Когда популярным был только в своём подъезде. Догадываешься, кого бы она выбрала? Правильно, самого красивого из нас – Воловича. А с кем бы ушла? Тоже правильно.

Году в 75-м был эпизод в городе Хмельницком. Команда была такая: Хазанов, Арканов, Иванов, Волович, Альтов, Измайлов. Заметь, себя ставлю последним. Ты нас, своих авторов, повёз на гастроли, давал заработать. Тогда-то в Хмельницком и сказал Саша Иванов свою знаменитую фразу. Сидели у тебя в номере, пили чай, приготовленный Златой. Саня долго объяснял нам:

– Чтобы в нашей стране началась нормальная жизнь, её, эту страну, должны лет на сто завоевать цивилизованные народы.

Волович спросил:

– Саня, а не хочешь с полной военной выкладкой и винтовкой посидеть под дождём в окопе?

На что Сан Саныч ответил так, будто этот вопрос у него был решён очень давно:

– Во время военного конфликта моё место в плену!

Помнится, мы перемывали друг другу косточки, и Злата потом мне призналась:

– Я боялась выйти из комнаты. Понимала: как только я выйду, меня тут же с головы до ног… обсудят.

Златка – умная, как змея. Когда я так говорил, она всегда замечала мне, что говорю я это только для того, чтобы произнести слово «змея».

Вот там, в Хмельницком, и произошёл досадный инцидент. Ты договорился с директором филармонии, что нас повезут на базу, где мы сможем купить какие-то дефицитные шмотки. Удивительно, что сегодня это кажется дикостью. Как быстро человек привыкает к нормальной жизни. Все эти шмотки сегодня можно купить на каждом углу, были бы деньги. А тогда – не купишь ни за какие деньги, только по блату. Вот директор филармонии и составил нам такой блат.

Приехали, подошли к складу. Выскакивает начальство и сообщает, что приехала комиссия. Короче, пройти внутрь можно только Хазанову с супругой. И вот мы стоим и ждём. Мне-то что, хотя тоже противно, настроился на новые туфли и джинсы. А Арканову и Иванову противно вдвойне. Они-то не я, известные писатели, и вдруг… Однако стоим, а куда деваться? Нам и уехать-то не на чем. Выбежал какой-то «шестёрка» и отвел нас всех в автобус. Потом появились вы со Златой. И, несмотря на то что вы принесли каждому по новым американским джинсам, можешь себе представить, какие чувства испытывали твои авторы.

Потом в самолёте ты отдал мне ещё пару туфель и брюки. В них я и был на своей свадьбе. Долго тебе потом аукалась эта база. А что было делать? Вообще туда не ходить? Глупо. Взять и разделить на всех? Ещё глупее. Никто не виноват. Система чудовищная.

17 мая 1975 года мы с Леной на «чайке» поехали расписываться в ЗАГС. До свадебного обеда оставался ещё час, и Златка предложила поехать в Донской монастырь. Так и сделали. Идём по монастырю мимо памятников, а навстречу экскурсия. Провинциалы увидели Хазанова – половина группы пошла за экскурсоводом смотреть достопримечательности, а вторая половина пошла в другую сторону – смотреть на Хазанова. Вот такая вот популярность была в 1975 году.

А в 1992 году Феликс Камов, приехав уже из Иерусалима, сказал, погуляв с тобой:

– Это что-то невероятное, они на него показывают пальцем, трогают его, кричат, машут из машин. Слушай, его все знают.

Я ответил:

– Знают и меня, но его ещё и любят.

И что же тут удивительного? Двадцать лет артист Хазанов делает свои лучшие миниатюры на телевидении, а огромный народ, 200 миллионов, сидит у своих ящиков и умирает со смеху. Ну не 200 – пусть 100 миллионов – и все хохочут. Жуткое дело.

Возвращаясь в 1972 год, вспоминаю, как в сентябре ходили мы на концерт Райкина в концертный зал «Россия». Я, моя девушка и ты. В курилке ты, продолжая вечный свой спор с Райкиным, сказал:

– Мне это уже неинтересно, я вижу швы.

Девушка моя потом возмущалась:

– Да кто он такой, чтобы так говорить о Райкине!

А в 1973 году, в марте, ты приехал на наш авторский семинар в Рузу и со сцены показывал свою пародию на Райкина. И Александр Аронович Хазин, мудрейший человек, автор Райкина, сказал:

– Он нарушил герметизацию, он вошёл внутрь Райкина.

Я очень люблю, когда ты говоришь голосом Райкина: «Алё! Слушаю вас, ихто там?» Я сразу начинаю смеяться. При всей своей ревности к нему, я думаю, ты его по-своему любил. Это была любовь отвергнутого. Он тебя к себе не допускал и преемника в тебе не признавал. Он со своим звериным чутьём и не мог допустить к себе раньше, чем стал уступать в успехе. А уже в Риге, когда вы вместе работали: Пугачёва, Костя, он и ты, – Райкин не выдержал и сказал, что пойдёт в программе до тебя. Вот это было признание. Других слов, я думаю, от него дождаться и нельзя было. Кремень-человек.

Кстати, об энергетике. Эта женщина-экстрасенс права была. Я заметил, если ты со мной задумываешь номер, то я его пишу лучше. И дело не только в том, что для тебя мне хочется сделать лучше, хочется сдать очередной экзамен большому артисту. И не только в том дело, что с тобой точнее определяем исходную позицию. Ты, как и все, можешь в этом ошибаться. Дело в энергии, которой ты меня заряжаешь. Всё идёт значительно легче.

А что касается ошибок, то при всём твоём высоком профессионализме тебе очень мешает твоё настроение, твоё отношение в этот момент к автору. Вот у тебя плохое настроение, давление низкое или, допустим, я тебе сегодня несимпатичен, ну, сказал тебе что-то не то три дня назад. Или, предположим, начался у тебя очередной приступ величия, как я это называю, – и всё, номер тебе не нравится.

Например, написал я в 1985 году в Кисловодске номер «Дармоеды» – о том, чтобы всех наших бездельников послать в Америку, и они там её тут же разложат изнутри. Я попробовал его на публике, на «театральной субботе» нашего с тобой товарища Розенфельда. Публика от смеха падала со стульев. Но я тебе об этом не сказал. Профессионал сам должен разбираться. Прочёл я тебе этот номер где-то в июне. Ты поморщился, сказал что-то невразумительное, однако текст забрал. Златка, стоя у плиты и стрельнув в меня умным глазом, иронично прокомментировала:

– В этом номере не отражены судьбы мира.

По всей видимости, тебя в это время волновали глобальные мировые проблемы, и этот номер не вписывался в твою концепцию всеобщей космической гармонии. Короче, номер ты не взял. Но текст всё же себе оставил. Ну, не взял и не взял, с кем не бывает. Я монолог этот записал в «Вокруг смеха», но он там не прошёл, как будто Кто-то сверху следил.

В октябре я этот номерок продал одному артисту в Кисловодске, и он должен был с ним выступать в феврале на конкурсе в Москве. А буквально через две недели ты позвонил мне и сказал:

– Поздравляю. Я исполнил «Дармоедов». В зале была истерика.

Я ответил:

– Я тебя тоже поздравляю. Две недели назад я продал номер другому артисту.

Пауза, переход на другую тему. А через неделю голосом Райкина по телефону:

– Лёня, я этот номер буду делать иногда, на небольших площадках и без телевидения.

Это нехорошо, но я соглашаюсь, хотя отлично знаю, что зал «Дружба» на 3000 человек маленьким не назовёшь. А дальше кисловодский артист запивает и на конкурс в феврале не попадает (будто Кто-то за этим следит). А уже в апреле ты исполняешь этот номер на юбилее МХАТа, и «случайно» там оказывается телевидение. И хотя ты «повесил пиджак на объектив», они всё равно снимают, и номер появляется на экране, правда, без объявления автора. Виноват, естественно, не ты, а телевидение, которое ухитрилось через пиджак снять всё, кроме фамилии автора. И когда я теперь припоминаю тебе это, ты при своём самолюбии всё равно не можешь признать, что пропустил хороший номер. Твердишь, что, пока не придумал актёрского решения, тебе номер был не нужен. Нет, ты действительно придумал замечательное решение. Это верно. Однако верно и то, что монолог этот пользовался успехом и в моём исполнении. Ясно, что у тебя он проходил в десять раз лучше, но так оно и должно быть. На то ты и Хазанов.

Да, а сердиться я не могу, несмотря на то, что всё это неправильно и плохо по отношению к тому же кисловодскому артисту. Но вот смотрю, как от смеха слёзы текут по лицу Ефремова, и что тут поделаешь?

У меня такой разговор был, не помню уже с кем. Я жаловался, что ты не объявляешь автора, и даже сказал, что вот этот номер тебе ни за что не отдам. Мой собеседник соглашался со мной и говорил:

– Да, это нехорошо, автора надо объявлять. – Потом подумал и сказал: – А номер этот ты ему всё-таки отдай, он у него хорошо получится.

Его можно понять, он хочет увидеть хороший номер в хорошем исполнении. Но самое главное, что и я этого хочу.

Пойдём дальше. За эти годы нашего с тобой сотрудничества у тебя появилось много побочных связей. То есть время от времени ты влюбляешься в других авторов, что, впрочем, естественно для здорового артиста. Ну, Хайт – это ладно. Он был первым, до меня. Ну, Альтов – тоже ладно. Этот практически появился почти в одно время со мной. Чуть попозже.

Но вот вдруг, ни с того ни с сего появляется Городинский, и нет никого, кроме Городинского. Ты читаешь его «Стриптиз» и всё остальное, что он накопил до встречи с тобой. Естественно, немало. И мне приходится перестраиваться и соперничать с Городинским. Я перестаю писать миниатюры «аля Хайт» и пишу девятистраничный рассказ «Американцы в колхозе», и он весь идёт на хохоте. Затем Городинский куда-то исчезает, а я продолжаю тебе писать рассказы. Потом появляется Розин, и я опять в стороне. Но вот Розин в Канаде, а я по-прежнему здесь. Теперь в любимчиках Шендерович, потом одесситы и ещё кто-то, кого я даже не знаю. Но я, как верная жена, продолжаю ждать тебя.

Когда-то в Ленинграде, в церкви, кладя свою бумажку «За здравие», где были и ты, и твоя супруга, я случайно увидел другую бумажку, тоже «За здравие», и на ней были среди прочих имена Геннадий и Злата. Трудно представить, что у кого-то другого может быть такое же сочетание. А поскольку ничего случайного в этой жизни нет, то и эта бумажка показалась мне не случайной.

Гена, мы с тобой много прошли. Что-то вместе сделали, что-то вместе сказали. Были у нас и ссоры. А как же иначе, при наших-то характерах. Три года мы с тобой вообще не разговаривали. Маме моей жить оставалось три месяца, она очень хотела, чтобы я с тобой помирился, и я позвонил первым. Три года прошло, а мы встретились, будто и не расставались. И снова идём пусть не по одной дороге, но в одном направлении, Я понимаю, у тебя теперь другая компания. И люди вокруг тебя другие. Наверное, умнее и интереснее. Но я хочу, чтобы ты понял – мы с тобой вместе не случайно. Как у Пушкина: «Я знаю, ты мне послан Богом».

Всё. Вот такое получилось у меня грустное письмо.

Будь здоров. Звони.

16 марта 1994 г.

* * *

Предыдущее письмо я писал для книги о Хазанове в 1994 году. Книга не вышла, а письмо пригодилось.

Сегодня – 2014 год, то есть прошло двадцать лет.

Тогда, двадцать лет назад, он был на вершине своей эстрадной славы. Я помню, как году в 95-м проходила в зале «Россия» «Юморина», где выступали лучшие юмористы. Четыре концерта. Все исполняли одни и те же номера, все четыре раза. А Хазанов на каждом концерте делал новый номер. И каждый раз имел самый большой успех.

На следующий год он всё в той же «Юморине», но уже в Кремле, делал мой рассказ «Людоед». Рассказ довольно длинный и не очень эстрадный, скорее литературный, то есть без эстрадных реприз. Однако Хазанов упорно делал его каждый день, пока не дотянул шестистраничный рассказ до кондиции.

Одновременно с эстрадной деятельностью Хазанов всё чаще и чаще в 90-х годах выступал на торжествах-юбилеях. Он дружил с сильными мира сего. Они с удовольствием приглашали его на дни рождения.

Гена очень серьёзно относился к этим выступлениям, делал с авторами классные тексты, гримировался в знаменитых персонажей. Так, на юбилее Лужкова он выступал в образе Гоголя, на юбилее Аросевой – в образе Сталина и так далее.

Публика на этих корпоративах была специфическая, особая: чиновники, артисты, бизнесмены. Текст, как правило, был «капустным». Публика домысливает недосказанное, понимает намеки. Естественно, эта публика тоньше той, которая приходит по билетам в Театр эстрады.

Хазанов очень чувствительный артист, он как следует настроился на эту тонкую аудиторию и постепенно стал всё дальше отходить от обычной кассовой публики.

Тем более что она, эта публика, в 90-х годах стала вести себя довольно по-хамски, могли распивать прямо в зале пиво, вино, есть прямо на глазах артиста. Хазанова это жутко раздражало. Даже несколько раз он вступал в полемику с подобными плохо воспитанными людьми. Делал им замечания, но это мало помогало. «Свобода, блин!»

В 1997 году умер главный режиссер Театра эстрады Борис Брунов. Началась борьба за кресло руководителя. В этой борьбе победил Хазанов. Лужков именно его назначил худруком театра. До этого он никогда не был администратором, более того, никогда и не хотел брать на себя ответственность за других людей. Даже когда с ним работал танцевальный ансамбль, коллектив этот был не хазановский, а Театра эстрады.

Он мне говорил: «Не хочу ни за кого отвечать». И правильно, по-моему, делал. Он занимался творчеством и отвечал только за себя.

Но тут ситуация изменилась. Раньше был социализм, а теперь сами знаете что. Хазанов взял театр. До своего прихода в театр Гена уже попробовал сыграть в драматическом спектакле. Это была пьеса «Игроки» во МХАТе.

Там Хазанов играл в великолепном ансамбле: Евстигнеев, Филатов, Калягин, Невинный. Сыграл там хорошо. Конечно, он уступал по неопытности своей этим грандам театра. Однако весь спектакль был хорош, и Хазанов его не портил, а украшал.

И вот началась его административная деятельность. Он открыл малый зал при Театре эстрады на фабрике «Красный Октябрь». Это ещё километр пути по набережной. Кто туда пойдёт зимой?

Там должны были выступать Караулов, Вульф, Минкин, Камбурова, я.

Из этой затеи, конечно же, ничего не вышло. Не пошёл зритель в клуб «Красного Октября».

Кроме того, Хазанов почистил коллектив Театра эстрады, уволил некоторых сотрудников. Набрал новых.

В 1997 году Хазанов снялся в фильме Досталя «Полицейские и воры». Ремейк итальянского фильма. Когда снимался фильм, Хазанов со многими действиями режиссёра был не согласен. Фильм получился плохой, хотя артист старался вовсю. Но драматургическая основа была слабая.

Я присутствовал на премьере. Мы поговорили со Славой Невинным, который в фильме снимался. Ему тоже фильм не понравился.

Когда Хазанов спросил меня о фильме, я сказал, что думал. Гена обиделся и больше мне не звонил. Я тоже звонить не стал. Так мы расстались на 7 лет.

А Хазанов, придя в должность, пытался расширить поле деятельности театра. Устроил представление «Геликон-оперы» «Летучая мышь». На спектакль продали 300 билетов. Остальные были приглашёнными. У Театра эстрады есть своя аура, своя публика. Те, кто ходит в оперный театр, вряд ли пойдут слушать оперу в Театре эстрады. То же самое с опереттой.

Но Хазанов – человек упорный. Он наладил рекламу. По всему городу висели афиши спектаклей. И по ТВ-Центру шла реклама репертуара. Но параллельно как-то не сложились отношения у худрука театра с юмористами. Постепенно все они перестали выступать в ранее родном театре.

Причины разные. С одними были личностные конфликты. Кто-то не мог перенести того, что такой же артист вдруг стал начальником над остальными.

Певцы-«звёзды» стремились делать свои сольники в «России», а не «звёзды» зала не собирали.

Вот это основная причина. Я знаю, что Хазанов перед началом сезона рассылал всем юмористам приглашения работать в театре. Но, по сравнению с прошлыми годами, положение изменилось. Подорожала аренда, подорожала реклама. Для того чтобы что-то заработать, надо было повышать цены на билеты. А по дорогим ценам публика не хотела идти. Тем более что в 1998 году случился дефолт и народ считал деньги.

На этот период приходится и кризис Хазанова как эстрадного артиста. Пару раз Хазанова даже сгоняли со сцены с криками: «Уходи!» Так публике не нравилось то, что делал артист.

В чём тут дело? Причин много.

Хазанов к тому времени разошёлся со многими авторами – с Хайтом, Альтовым, со мной, со Смолиным. Перестал писать на эстраду Шендерович. Новый автор Шестаков – человек, безусловно, талантливый, но порой не для эстрады. И очень неровный, он не мог стабильно обеспечить Хазанова репертуаром. А без хорошего репертуара нет эстрадного артиста. Но не только в этом дело. Публика, как я уже говорил, несколько разболталась, могла позволить себе в зале что угодно, и выпивку, и выкрики. Хазанова это выводило из себя. Он имел большой успех на юбилеях и даже в дальнейшем сделал целую телепередачу из поздравительных номеров. Но кассовый зритель – это совсем другое. Всё должно быть проще и даже грубее. Хазанову это претило.

Мы все, выходя на сцену, хотим понравиться публике. И даже если в зале позволяют себе реплики, желательно переводить это в шутку, а не доводить до скандала.

Хазанов стал выходить на сцену с другим отношением к зрителям. Он перестал любить эту эстрадную публику, а она перестала любить его.

Как-то на концерте он стал читать тексты по бумажке, новые, неопробованные тексты. Публика не смеялась. Кто-то из зала крикнул:

– Может, вам авторов поменять?

Хазанов ответил:

– Лучше публику.

Авторов поменять можно, а публику уже не удастся.

Очень наглядный пример, говорящий о характере зала.

Когда-то Гена прочитал мне рассказ Шендеровича «Лужа». Мне рассказ очень понравился. Хайт, которому Гена тоже читал этот рассказ, сказал, что он никогда не будет проходить на публике. Хазанов читал его на кассовой аудитории и провалился. Не смеялся народ. А рассказ просто очень хороший. Я бы даже сказал, написанный современным Салтыковым-Щедриным. После провала в зале «Октябрь» Хазанов не успокоился. Ему, как и мне, рассказ нравился. Он прочитал его в Доме кино. И имел потрясающий успех. Вот что значит разный уровень сидящих в зале людей.

Но сколько у нас таких Домов кино? Один. Ну, можно ещё прочитать в Доме актёра, в Доме литераторов, и всё. А в обычный зал надо выходить постоянно и работать так, чтобы был успех.

Вот почему Гена и поменял эстраду на театр.

В эстраде всё, что произносит артист, адресовано к разуму. На эстрадном концерте публика смеётся над репризами.

В театре всё обращено к сердцу. Там, в театре, тоже есть репризы, но не только от них зависит успех, а ещё и от ситуаций, чувств, нюансов отношений между персонажами.

Первый спектакль, сыгранный Хазановым в Театре эстрады, был «Ужин с дураком». Я думаю, это один из лучших спектаклей в нашей стране. Достаточно сказать, что он идёт с 1998 года по сегодняшний день. А это значит уже шестнадцать лет при полных аншлагах. Всё сошлось: и замечательная пьеса, комедия положений, высокопрофессиональная режиссура Л. Трушкина, и великолепная игра Геннадия Хазанова. Не будем также забывать и партнёра – Олега Басилашвили.

Дай Бог каждому артисту такой дуэт. Были потом какие-то неудачи – «Птицы», «Убийство на корте». Но удач больше. Очень хорошие спектакли «Всё как у людей», «Смешанные чувства» с И. Чуриковой, «Морковка для императора» с М. Ароновой и «Крутые виражи» с А. Большовой.

Я ходил на все эти спектакли и не по одному разу.

Недавно снова был на «Крутых виражах». На премьере это был хороший спектакль, а через три года стал очень хороший. Просто другой спектакль, столько найдено новых нюансов, столько придумок. Я смотрел так, будто в первый раз.

Если в театре неинтересно, то у меня сразу отключается внимание. Я думаю о другом. Здесь за весь спектакль я не отвлёкся ни на секунду.

В связи с этим хочется вспомнить передачу Познера с Хазановым. Как всегда, Познер многозначительно смотрел на собеседника, делал вид, что ему интересна беседа, но не задал Хазанову ни одного вопроса о его театральной деятельности. Хотя к моменту передачи Хазанов уже более десяти лет был театральным актёром.

Где-то году в 2003-м произошёл громкий скандал. Снималась телепередача к юбилею Театра эстрады. Один тележурналист брал интервью у Хазанова. Хазанов довольно тактично говорил о своих бывших коллегах. Потом глазок камеры погас, и журналист стал задавать какие-то провокационные вопросы.

Хазанов не выдержал и такого наговорил про эстрадное сообщество, что мало никому не показалось. А всё это, оказывается, снималось и было показано в телепередаче на всю страну. В этой же передаче брали интервью у эстрадных артистов. Все дружно выступали против Хазанова. Только я и Петросян не сочли нужным ругать его. Но наши с ним интервью, естественно, не взяли в эту тенденциозную передачу.

Кассету с передачей занесли Лужкову. Начались проверки с целью уволить Хазанова из театра. Но Хазанов устоял.

В 2005 году у меня был юбилейный концерт. Я через семь лет разлуки позвонил Хазанову и пригласил его поучаствовать в юбилее. Мы разговаривали так, будто не расставались на эти годы. И разговариваем так по сей день почти ежедневно. Мы теперь абсолютно не зависим друг от друга, ему не нужны мои эстрадные тексты, а мне не нужно ему писать.

Однако есть о чём поговорить. Я, конечно, очень жалею о том, что он ушёл с эстрады. Он вдохновлял меня на новые рассказы и монологи. Когда я писал для него, у меня получалось лучше, чем всегда. Были номера, которые никто бы, кроме него, не взял. А он брал и делал из них шедевры. Потому что мы работали на одной волне.

И мои тексты вступали в резонанс с его исполнением. Не будь Хазанова, я бы не написал ни «Свиней», ни «Памятника», ни «Дармоедов», ни «Объезда по кривой», ни «Кулинарного техникума».

Я понимаю, что сегодня всё это в прошлом и сегодняшняя публика понятия не имеет, что это за монологи. Но когда-то это были шлягеры. Их можно посмотреть и сегодня в Интернете и понять, что творилось в зале.

А в 2006 году, когда я лежал два месяца прикованный к постели с грыжей позвоночника, Гена звонил мне каждый день и не успокаивался, пока я не засмеюсь. Поднимал мне настроение. Он и Арлазоров – каждый день.

Я этого, конечно, не забуду. Мне мои оппоненты могут сказать:

– Но характер-то у него, мягко говоря, сложный.

На что я могу ответить:

– А вы встречали когда-нибудь талантливого человека – звезду – с простым характером?

Я не встречал.

Аркадий Хайт

Даже не могу вспомнить, когда мы с ним познакомились. Кажется, у Феликса Камова или Левенбука.

Но помню, когда мы, Измайловы, принесли Феликсу свой спектакль «Цирк», они с Хайтом работали. Феликс предложил Хайту отмечать то, что из спектакля понравится. Спектакль состоял миниатюр из двенадцати. Они были положены на цирковые номера.

Мы вчетвером читали весь спектакль, а Феликс и Аркадий загибали пальцы. В результате обоим понравилось одинаковое количество миниатюр.

В то время они, Феликс, Хайт и Курляндский, уже писали «Ну, погоди!». Бестселлер советского времени. Они втроём получили только гонорар за сценарий и ещё по 200 процентов потиражных. Допустим, гонорар в 70-х годах был 1200 рублей и ещё 2400 на троих. По тем временам это хорошие деньги. Но если бы они написали такой фильм за границей, они были бы миллионерами. Восемь серий они написали втроём. Выпущены фильмы были огромными тиражами. А теперь представьте себе, сколько было выпущено разных маек, фуражек, игрушек с символикой «Ну, погоди!». И это всё мимо них, как говорится, мимо денег.

Феликс мне рассказывал, что какой-то завод начал выпускать открывалки для бутылок в виде Волка и Зайца. И на доход от этих открывалок на юге был построен пансионат. Феликс сказал:

– Хоть бы пригласили на пару недель отдохнуть.

Куда там, грабительское государство. Обворовывало своих граждан нещадно и безнаказанно.

Хайт был года на два старше меня. Когда мы в 1968 году только начинали писать юмор, Хайт с Курляндским были уже известными писателями-сатириками. Их эстрадные номера исполняли лучшие артисты-разговорники.

В начале 70-х в «Клубе 12 стульев» печатались знаменитые рассказы «Слон», «Аксиома». Особенно мне нравился их рассказ про батюшку, который в электричке разговаривал с юношей. Тот утверждал:

– Бога нет. Священник возражал:

– А откуда вы знаете?

– Из книг.

– А я знаю книгу, где написано, что Бог есть.

– Это что за книга?

– Библия.

И т. д.

Очень точно были уловлены полнейшая безграмотность нашего народа в вопросах религии и тупой бездумный атеизм. Концовку, правда, им пришлось сделать фальшивую, для печати.

– Так, значит, всё-таки есть Бог? – спрашивал парень.

– В том-то и дело, к сожалению, что нет, – отвечал батюшка.

Аркадий Хайт был уникально остроумным человеком. Он не был таким балагуром, держащим стол, как Борис Брунов. Нет, он всегда в компании сидел тихо, скромно, но мог так сказать, что сразу становилось ясно, кто здесь главный по юмору.

Брунов всегда в застолье под конец говорил тост по очереди про всех присутствующих на празднике гостей. Из трёх реприз – две были хорошие.

Однажды у Хайта был день рождения. Мы праздновали его в Доме журналистов. Были Кваша, Хазанов, не помню, кто ещё, но человек двенадцать было. В конце вечера Хайт повторил трюк Брунова. Он сказал тост про каждого, и все шутки были в десятку.

В 70-х годах уже начал тамадить по Москве Юлик Гусман. Его знали по КВН. Он тогда не был так остроумен, как теперь. Теперь просто фейерверк какой-то. А тогда у него был определённый набор шуток-поплавков, и он перебирался от одного поплавка к другому, по пути немного импровизируя.

Однажды он оказался в одной компании с Хайтом, кажется, у Кваши. Гусман шутил по поводу всех сидящих. У него вообще тогда была манера – выбрать за столом жертву и доставать её под общий смех. Он шутил по поводу всех, но Хайта не трогал. Кваша всё время подзуживал Юлика:

– А что же ты про Хайта не пошутишь?

Гусман сказал:

– А что тут шутить, он ведь без Курляндского ответить не сможет.

Особенно остроумно тут ответить было трудно, поэтому Хайт бросил «заманивающую» фразу:

– Юлик, ты уже начал свои еврейские штучки?

– Между прочим, я тат, – подставился Гусман, и тут же последовал выстрел:

– Тат – это тот же еврей, но только сильнее обрезанный.

Все покатились со смеху. Возможно, в пересказе эта шутка не покажется вам, дорогой читатель, сильно остроумной. Но там, за столом, сказанная моментально и по поводу человека, который только что над всеми шутил довольно издевательски, вызвала гомерический хохот.

Все знали, что Хайт уникально остроумный человек, и не нарывались. Уже в 1990 году на каком-то юбилее «Современника», когда в зал вошли Ширвиндт и Державин и прямо в зале стали задираться с публикой и остроумно отвечать, Ширвиндт, подойдя к Хайту, вдруг сразу осёкся и задал вопрос кому-то другому – понимал, что Хайт ответит как следует. А жалко, потому что у Аркадия уже был готов ответ:

– Говорили, что здесь хорошо будет шутить Ширвиндт, и, как всегда, обманули.

Я сам как-то нарвался на его остроту. Мы сидели в гостях у Таты Земцовой, известной своим гостеприимством тусовщицы. Было человек двенадцать – четырнадцать. Незадолго до этого Хайт написал миниатюру «Вороньи яйца». Она имела огромный успех. А я, зная, что Хайт в жизни ничего ни для кого за столом не читал, стал его подначивать:

– А пусть Хайт прочтёт «Вороньи яйца». Давайте все попросим!

Все стали просить, но Хайт отмалчивался. Когда я в третий раз сказал:

– А пусть Хайт прочтёт «Вороньи яйца».

Хайт не выдержал и сказал:

– Я прочту «Вороньи», если ты покажешь свои.

Конечно, грубо, но в той обстановке, где Тата материлась через каждое пятое слово, это как раз было к месту.

Хайт частенько подсказывал мне хорошие фразы. Иногда и я тоже что-то ему давал. Например, репризу про одеколон. Был у нас в то время одеколон «Турист». А реприза звучала так: «Одеколон „Ландыш“ пахнет ландышем, „Фиалка“ – фиалкой, а чем пахнет одеколон „Турист“?» Ну и так далее. Хайт попробовал репризу в тексте. Она хорошо у него прошла.

Он после своего выступления сказал мне:

– Годится реприза с духами, прошла. Спасибо.

Мне всегда нравилось, как Аркадий одевался.

В те времена всеобщего дефицита он всегда был одет в западное. Особенно мне нравилась куртка замшевая, чуть ниже талии, с шерстяным вязаным поясом. Как только я начал ездить за границу, сразу купил себе такую же куртку. Но на мне она сидела значительно хуже. Хайт был высокого роста, со спортивной фигурой.

В поездках у него были разные иностранные мелочи, например, электрическая бритва, которую можно было заряжать, а потом бриться в течение нескольких дней. Сейчас это не редкость, а в 70-х – такой дефицит, что сегодня трудно даже представить.

У Хайта было очень много разных словечек, прибауток, которые он сам и придумывал. Например, если дело плохо, он говорил: «Тухлевич-Валуа». Дело в том, что в 70-х годах был такой довольно известный актёр Карнович-Валуа, вот из этой фамилии Хайт и сделал пословицу. Это Хайт когда-то придумал гениальную фамилию, когда ни о каком Бородине ещё и не слышал никто: «Пал Палыч Смертью-Храбрых». И кто бы ни присваивал себе сегодня авторство этого сочетания, я-то точно знаю, что придумал его Хайт.

В середине 70-х годов жена Горина была редактором по юмору в «Добром утре» на радио, а жена Арканова – редактором по юмору в «Клубе 12 стульев». Хайт тут же на это откликнулся. Он сказал:

– Они забыли, видно, что юмор через секс не передаётся.

Вместо слова «секс» стояло, конечно, другое, но я из скромности его употреблять не стану.

Это именно Хайт сказал мне однажды, когда А. Иванов вышел совсем пьяным на сцену:

– Знаешь, как называется падение Саши в оркестровую яму?

– Нет.

– Первый концерт для Иванова с оркестром.

Честно скажу, я был просто влюблён в Хайта.

Он был моим старшим товарищем. Он был талантливее и опытнее. Мне хотелось с ним подружиться, что и произошло, когда мы стали вместе ездить с «Клубом 12 стульев». У нас было много общего. Во-первых, мы оба писали Хазанову. Общие обиды на него сближали. А обиды обязательно должны были быть, без обид у автора и артиста не бывает. Потом мы оба писали Лифшицу и Левенбуку. И больше того, каждый из нас был соавтором Левенбука. Кроме того, мы оба дружили с Феликсом Камовым.

Но Хайт всё-таки был где-то в другой компании. Он дружил с Лёвой Збарским и Квашой. Через них познакомился с Ахмадулиной. И я помню, как жена Хайта Люся взахлёб рассказывала о встрече Нового года у Людмилы Максаковой. Как будто там собирался высший свет, а мы жили в каком-то другом мире. Хотя, правда, у Максаковой муж Уля был из ФРГ, по нашим меркам – миллионер. И Люда Максакова снабжала весь свой театр лекарствами и одаривала друзей подарками. Хайту очень льстило это знакомство, и он за эту компанию очень держался. Они с Гришей Гориным даже ездили к Максаковой помогать перебирать библиотеку. Но надо сказать, что и к Таничу, когда тот переезжал в новую квартиру, Хайт тоже приехал перетаскивать мебель.

Мы были втроём, помощнички – Хайт, я и Лёша Черный, композитор. И когда Лёша с неуемным рвением позвал нас тащить какой-то тяжёлый шкаф, Хайт, смеясь, сказал:

– Нет уж, это ты сам. Мы же с Лионом не композиторы, нам тексты Танича не нужны.

Вообще он очень интересно острил. Скажет шутку и сам смеется, радуясь, что получилось смешно. Однако со сцены он шутил, не смеясь, а с улыбкой, прищуривая глаза.

Хайт тоже, как и жена его Люся, с удовольствием иногда рассказывал новости из «высшего света» о Максаковой, Кваше и Збарском.

Мне запомнилось, что после празднования Нового года в той компании Горин, выйдя наутро из туалета, сказал:

– Вот интересно, какие продукты ни ешь, хоть ананасы, а в результате всё равно получается одно и то же.

Итак, на гастролях мы с Хайтом были вместе. Он в нашей компании проходил лучше всех. В кавказской поездке он попробовал впервые прочитать «Вороньи яйца». В Грузии в зале филармонии на 2500 человек просто рёв стоял, тем более что герой рассказа – грузин.

Гена Хазанов переживал, поскольку номер был написан для него, а исполнял автор. Естественно, артист имел бы ещё больший успех с таким текстом. У них, у Хайта с Геной, уже были сложные отношения. Оба самолюбивые, амбициозные, и это вечное противостояние автора и артиста… Как правило, артист не хочет делиться ни славой, ни деньгами. Вы, наверное, заметили, что почти ни один эстрадный артист не объявляет автора.

Райкин, когда выпускал спектакль, имел программку, в которой напечатаны были фамилии авторов. Понятно, что зрителям, во всяком случае подавляющему большинству зрителей, до лампочки, кто там автор, но автору-то не до лампочки. Почему-то когда поют песни, то объявляют и поэта, и композитора, а юморист выходит и читает всё как своё. Автор стоит, слушает и переживает: опять он в безымянной братской могиле.

Поэтому и появляются Задорновы и Жванецкие, которые читают не хуже артистов и ни с кем уже славу свою не делят и никому её не отдают.

Перед тем как поехать по трём кавказским городам, мы жили в Каштаке под Сухуми – мы с Хайтом, Левенбук и наши жёны. Жили прямо на берегу моря, в десяти шагах от воды. Наш хозяин, Зелимхан, потом был описан Фазилем Искандером в повести «Морской скорпион».

Днем мы с Хайтом ходили на гору за обедами – там одна женщина нам готовила. Подумать только, было время, когда пообедать было негде. Существовала одна закусочная, в которой есть было просто невозможно.

Мы поднимались в гору, и Хайт мне всегда что-нибудь рассказывал. И всегда интересно. А ещё Арик, как его называли близкие, пел мне песни Джо Дассена. Жена его Люся в прошлом была переводчицей с французского. А у Хайта были просто уникальные языковые способности. Он свободно говорил по-английски. Пел по-французски. Перед тем, как навсегда уехать в Германию, очень быстро выучил немецкий. Причём никогда ни на какие языковые курсы не ходил. Самоучка. А кроме того, у него был абсолютный слух, он моментально запоминал новые мелодии и тут же точно воспроизводил их.

Вечерами в Каштаке мы сидели на кухне с Зелимханом, его женой Надей и их дочкой. Мы, естественно, шутили. Все, включая наших жен, хохотали. Я всё время поражался тому, какие у Хайта кручёные репризы. У меня шутки какие-то простые, а у него всегда с поворотом, со вторым смыслом.

Однако Хайт меня успокаивал:

– Ну, видишь, простые у тебя ходы, но они же смеются, значит, всё нормально.

Аркаша мог пошутить довольно обидно.

Мы выступали в Тбилиси, и наши жёны пошли в театр. Когда они возвращались в гостиницу по улице Руставели, за ними чуть не погоня была. Все мужчины обращали на них внимание, что-то вслед кричали.

Люся потом стала рассказывать:

– Аркаш, ты представляешь, они нас просто затерроризировали.

Аркаша перебил:

– Кого «нас», ты-то куда! Это все они на Ленку выставились.

И был не прав, поскольку Люся хоть и старше Лены была лет на пять, однако выглядела прекрасно. Маленькая такая пикантная француженка.

Однажды в Киев мы взяли с собой Писаренкова. Альберт Писаренков в 70-х годах был, наверное, лучшим конферансье страны. Злобный, маленький, но очень остроумный человек.

Он возродил на эстраде жанр буриме. Долго тренировался в компаниях, прежде чем вышел на сцену. Причём делал буриме не просто как Писаренков, а три варианта. Один под Вознесенского, один под Евтушенко, один под Маяковского.

В Киеве Писаренков насел на меня: поговори с Хайтом, чтобы он написал мне программу. А надо сказать, что Хайт про этого Писаренкова слышать не хотел. Они с Левенбуком в своё время сделали целую программу на троих – Петросяну, Шимелову и Писаренкову. Программа шла с большим успехом. Но артисты перессорились, и она была закрыта. Хайт потерял деньги, и теперь его писать для Писаренкова заставить было трудно.

Но он ко мне в то время относился очень хорошо, и мне все-таки удалось его уговорить. Назвали это представление «В гостях у конферансье». Центром его был Писаренков, он приглашал певцов, артистов оригинальных жанров, а сам делал конферансные интермедии. Вот их мы и писали. Но это были не служебные интермедии, а именно концертные номера.

У меня было много соавторов, но такого, как Хайт, не было никогда. Практически он диктовал, а я записывал. Силы были настолько неравными, что я потом старался дома что-то добавить к уже надиктованному Хайтом. И взял на себя всю организационную часть.

Хайт как-то очень здорово находил приём номера. Так точно, что потом полурепризы, попадая в фокус, становились репризами. Писали мы это всё в 1975 году, а в начале 1976 года состоялась премьера. Перед премьерой, когда надо было работать по выпуску (собственно, работать надо было Писаренкову), я поехал на гастроли. У меня очень болела мать, и я, понимая, что скоро не смогу никуда уезжать, старался заработать побольше денег. Писаренков жутко обиделся на меня за то, что я уехал. Однако спектакль выпустили. Премьера состоялась в киноконцертном зале «Варшава». Зал был битком. Почти всё прошло хорошо. А подсадкой для номера «Итальянская трагедия» был ныне известный телеведущий Дима Крылов. Он с Писаренковым учился в ГИТИСе и вышел на сцену как бы из публики и подыграл замечательно. Всё вроде было хорошо. Мы уже считали авторские. А они с такого зала, как «Варшава», были немаленькие.

Однако буквально после трёх представлений Писаренков подал на отъезд в Израиль. И никаких авторских от его концертов мы не получили. Сразу после подачи он попал в отказ и вынужден был уйти из Москонцерта. А сейчас живёт в Америке и работает страховым агентом.

Считая себя виноватым, поскольку именно я соблазнил Хайта этой работой, я стал рассылать артистам тексты нашего представления. А поскольку тексты были хорошие, то очень многие конферансье их исполняли, так что, думаю, мы от этого только выгадали.

Хазанов, конечно, ревновал. Он хотел, чтобы Хайт писал ему одному, но Хайт писал кому хотел. Они уже к тому времени разошлись с Курляндским и писали с ним только сценарии «Ну, погоди!».

В 1976 году осенью Хазанов и Хайт поехали в дом отдыха «Вороново» писать программу. Хазанов позвал и меня поехать, просто так. Я с удовольствием согласился. Они весь день писали свои номера, а вечером читали их мне. Я человек естественный и смешливый, по мне можно точно определять – смешно или нет. Где неинтересно, я тут же отключаюсь. Вот так они на мне и проверяли свои тексты.

Там, в «Воронове», было два интересных момента. Однажды мы смотрели телевизор. Шёл какой-то дурацкий среднеазиатский фильм о басмачах. Хайт выключил звук и стал озвучивать героев. В фильме дехканин стоял на коленях среди хлопкового поля, над ним стоял «красный» с ружьем, а Хайт «переводил»:

– Бери землю, твоя земля, бери, тебе говорят, всё это твоя земля. Ты теперь хозяин. Советский власть даёт тебе этот земля.

Текст, который произносил Хайт с ходу, вступал в полное противоречие с картинкой, и было жутко смешно. Мы с Хазановым просто плакали.

И ещё один момент довел нас до истерики. Мы пошли на концерт в доме отдыха. Поскольку была поздняя осень, не сезон, в «Воронове» отдыхали одни шахтёры. Сначала писатель Леонид Жуховицкий поучал этих шахтёров, как им культурно жить в их провинции, ходить в музеи и консерваторию. Шахтёры слегка напряглись, поскольку не во всех шахтёрских поселках была консерватория, в некоторых даже бани не было.

А потом на сцену вышел вальяжный, громкоголосый чтец и начал читать какие-то заумные стихи. Я только помню строчку:

И наслаждаться стихом Малларме…

Тут мы глянули на шахтеров, на их нахмуренные лица, и у нас началась истерика. Люди пришли на концерт, хотели шуток, песен, а тут им какого-то Малларме суют.

Как-то я жил на даче у Хайта неделю. Что нам было делать – конечно же, писать. Мы сели и распланировали пьесу «Тест», а потом где-то за месяц её и написали. Я первый вариант, а Хайт – второй. Я хотел показать пьесу Галине Борисовне Волчек. Собственно, знакомств в театральном мире у меня было немного. Но Хайт категорически запретил показывать пьесу в «Современнике». Там работал его друг Кваша, и он не хотел, чтобы тот на худсовете рассматривал эту пьесу. Мы не знали, хороша она или нет. Для нас это был чужой жанр. Так эта пьеса до сих пор и лежит у меня.

Хайт был парень гордый и самолюбивый. Не забуду, как он был в ярости от того, что Хазанов как-то повёз его и своего хомячка на машине и высадил больного Хайта на улице в снег и холод, поскольку куда-то надо было везти хомячка.

Хайт не хотел ни перед кем прогибаться. Как-то мы приехали с гастролей с «Клубом», и вдруг в аэропорту Веселовский сказал, что надо поехать в «Литгазету» давать интервью. Хайт категорически отказался – он устал и хотел домой.

Витя сказал:

– Нужно!

Хайт возразил:

– Тебе нужно, ты и езжай.

И поехал домой. Его не пугало то, что его не будут печатать.

Как-то Хайт спросил меня:

– Если бы у тебя было много денег, ты бы писал?

– Конечно, – сказал я.

– А мне если бы платили тысячу в месяц, я бы точно не писал.

Не знаю, насколько это соответствовало истине.

На одном из дней рождения Аркадия в «Арагви» я увидел его отца. Очень симпатичный мужчина, ещё выше Хайта, очень какой-то благожелательный и с юмором. Он был одессит. Хайт рассказывал мне такую историю. Как-то его отец увидел в магазине пальто из букле. Он сходил в Столешников переулок к кепочнику, спросил, не нужен ли ему материал для кепок-букле. Тот сказал:

– Очень нужен.

Папа Хайт пошёл, купил пальто, потом принес это пальто кепочнику и продал в два раза дороже. Живи его папа в наше время, он бы был богатым человеком, а тогда, при Совке, закончил свою жизнь в доме престарелых. Для меня узнать об этом было неприятно. Такой он был симпатичный мне человек. Однако, может быть, это было его желание.

Женщины Хайта волновали мало. В нашей клубной компании искателей приключений на свою шею он был белой вороной. Не помню, чтобы он за кемто ухаживал, хотя женщинам нравился. Как-то актриса Ольга Яковлева увидела его по телевизору в «Кинопанораме». Они там с Гердтом ходили взад-вперёд и о чём-то разговаривали. Яковлева мне сказала:

– Твой друг Хайт – человек с большим чувством собственного достоинства.

Когда я стал сближаться с Хайтом, Феликс, мудрый мой наставник, предупредил:

– Ты там особенно душу-то не раскрывай. А то он вообще никого, кроме себя, не любит.

И, как всегда, оказался прав.

Был день рождения Хайта в «Арагви». Мне очень хотелось понравиться, и я делал что мог. Веселил гостей и даже притащил за свой счет оркестр, который наяривал нам грузинские песни.

Там за столом произошёл спор с Игорем Квашой. Кваша – спорщик от рождения. Причём спорит яростно и грубо. Зашёл у нас разговор о Райкине, и мы с Хайтом, молодые нахалы, стали говорить, что Райкин – это разрешённая сатира, что Райкин – это вчерашний день. Кваша спорил с нами, а потом сказал замечательную фразу:

– Послушать вас, так вообще никого, кроме вас, нет.

Мы поглядели с Хайтом друг на друга и поняли, что Кваша прав. Спор закончился.

Хайт был по-житейски очень мудр. Какие-то его фразы врезались мне в память на всю жизнь. Он говорил:

– Хочешь узнать, как к тебе относится муж, послушай его жену. Муж скрывает свои истинные мысли и чувства, а жена их выдаёт.

Хайт очень здорово играл в преферанс. Я рассказал об этом своему соавтору Наринскому. Тот играл в преф плохо, но думал, что играет хорошо. И ему не терпелось сразиться с Хайтом. На даче в Абрамцеве эта возможность ему представилась. Он меня попросил:

– Ну, предложи Аркадию сыграть с нами.

Я предложил. Аркадий посмотрел мне в глаза, понял ситуацию, а дальше в течение пятнадцати минут просто разделал нас обоих. Причём он раздавал карты, а дальше не играл, просто показывал, какие есть варианты, и сразу записывал результат. Наринский был потрясён. Больше он никогда не просил Хайта играть с ним в преферанс.

На дне рождения у Хазанова Хайт сказал тост:

– Гена, ты всегда подражал мне. Я был старше, когда ты только становился артистом, я уже выступал, и ты стал артистом. Я купил квартиру, и ты тоже сделал всё, чтобы купить квартиру. Мне было тридцать лет, и ты решил, что обязательно станешь тридцатилетним. Вот твоя мечта и сбылась. Тебе тридцать лет.

Было время, когда мы не общались. В тот период Хайт, поругавшись с Хазановым, написал с Данелией сценарий фильма «Паспорт», за что и получил премию «Ника». Совсем перестал писать на эстраду. Написал пьесу для театра Образцова. Как говорил Владин, написал про себя. Там какой-то творческий человек решает работать не ради искусства, а ради денег и теряет талант. Спектакль шёл довольно долго, но славы Хайту не принёс.

В тот же период они с Левенбуком начали писать программу Петросяну, но тут их соперником оказался Задорнов, и его монологи получались лучше. Хайт, который уже занялся кино, стал пробуксовывать. Эстрада не любит, когда ей изменяют. К тому же на роль режиссёра спектакля Петросяна претендовали Левенбук и Задорнов, и Петросян выбрал Задорнова. И тот, естественно, взял большую часть своих миниатюр. Хайту пришлось потесниться. Всё вернулось на круги своя. НЛО, как говорили мы с Хазановым про Задорнова, сильно задвинул Хайта и Левенбука.

Хайт совсем разошёлся с Хазановым. Хазанов говорил мне:

– Он не может мне дать ничего нового. Я его перерос.

Думаю, это было не совсем так. Просто Хайт, как я уже говорил, занялся кино. Он рассчитывал там обосноваться, но в кино он как сценарист не был на таком уровне, как на эстраде. Там сильнее его были многие, а в эстраде никто. Но, видно, Хайту надоело быть зависимым от Хазанова и других артистов.

Интересно, что Хайт обычно ни с кем не доводил отношения до открытого разрыва. Обычно он оставлял отношения в подвешенном состоянии, чтобы всегда можно было их восстановить.

Он жутко обижался на Горина уже в 90-х годах, что тот, ведя передачу «Белый попугай», никогда его в эту передачу не приглашал. Понятно было, что Хайт рассказывал анекдоты лучше Горина, зачем же было Горину звать такого соперника. Хайт мне жаловался, даже бесился из-за этого, но самому Грише ни слова не говорил.

И вот 1993 год. В Москву приехал Феликс Камов с женой Тамарой. И Лариска Рубальская решила всех нас собрать и предложила поехать на вернисаж в Измайлово. Удивить хотела Феликса. Мы все поехали. И Хайт тоже. А я с ним даже не здоровался. И вот мы ходим вместе, где-то даже остаемся вдвоём, а я демонстративно от него отворачиваюсь. Вижу, что он хочет заговорить со мной, но всё равно отворачиваюсь. Вскоре бродить среди этих вторичных товаров Феликсу надоело, и мы поехали домой к Лариске. Сели все за один стол, выпиваем, закусываем.

Перед обедом Феликс мне тихо так говорит:

– Ну, неудобно, что ты с ним даже словом не перемолвился.

Хайт сидит напротив меня, что-то рассказывает смешное. Не будешь же, как дурак, сидеть с серьёзной миной. Я тоже смеюсь, раз смешно. Потом он с чем-то ко мне обратился, я ответил. Так вроде и разговаривать начали.

О том, что было, ни он, ни я не говорили. Через некоторое время он мне позвонил, мы стали общаться. Тех отношений, которые были у нас когда-то, теперь, конечно же, не было. Он стал несколько иным. Гордыни стало, как мне показалось, поменьше. Однако с Лариской Рубальской, которая когда-то была в него почти влюблена, у них отношения так и не восстановились.

– Ну да, – сказал он мне, комментируя её популярность, – конечно, песни эти оставляют желать лучшего, однако их поют, и она популярна.

И ещё как-то он выразился по поводу Лариски:

– Знаешь, она вполне может сказать мне: «Когда вы гуляли, мы вам не мешали, а теперь мы гуляем, и вы нам не мешайте».

Я вел тогда по Московскому каналу передачу «Шут с нами» и пригласил Хайта. Он, конечно, был интересен и искромётен по-прежнему. Но не удержался и сказал в эфир:

– Арканов зачем-то поёт. Аркан, бросай ты это дело, ведь ты же писатель.

Я ничего не вырезал, так и оставил, предварительно спросив:

– Оставлять или нет?

– Оставляй, – сказал он. – Аркан талантливый человек, а занимается ерундой.

И я оставил, хотя это и было со стороны Хайта довольно жестоко.

В это время он снова сошёлся с Хазановым. Они ездили с ним в Германию и в Америку.

Что касается репертуара для эмигрантов, то равных Хайту не было. На еврейскую тему он мог написать как никто. Поехав в Америку в первый раз с Хазановым, он имел успех нисколько не меньший, а потом уже и сам ездил с гастролями по Америке. И гастроли эти были очень успешными.

Хайт вернулся на эстраду. Это был, по-моему, единственный случай, когда человек, однажды бросив эстраду, сумел вернуться в жанр. Обычно это практически невозможно. Но Хайт был настолько талантлив, что ему удалось.

Он написал для Хазанова несколько хороших номеров.

Был какой-то год, то ли 1980-й, то ли 1982-й, когда одновременно в Москве шли три сольных спектакля: Хазанова, Петросяна и Винокура. И все три были написаны Хайтом, при участии, правда, Левенбука в петросяновском и винокуровском спектаклях.

Я помню, мы тогда случайно встретились в Москонцерте со Жванецким, и Миша, человек очень ревнивый к чужому успеху, говорил мне:

– Леонидик, объясни, как это у него выходит. Три спектакля одновременно. Леонидик, как это так?

Мне очень хотелось помочь Хайту в 90-х годах. Он был очень талантливым автором, а его широкая публика практически не знала. Задорнов, который в 1980 году в подмётки Хайту не годился, в 1990 году был уже фантастически популярен. А Хайта знали только артисты и та часть публики, которую интересуют авторы. Если бы он в ту пору попробовал дать сольный концерт в Москве, думаю, не собрал бы и трети зала.

Но он здесь, в России, и не выступал, а выступал там, где его знали, – в Америке. Раз в год с новой программой проезжался по всей Америке и выступал при полных залах.

После поездки в Германию он сделал мне одно очень заманчивое предложение. Там их с Хазановым продюсер Миша Фридман предложил Хайту издавать для немцев газету на русском языке. К тому моменту в Германии было уже около миллиона немцев, практически русских людей, родившихся в СССР и там же проживших всю жизнь. Им было интересно читать на русском, но о немцах.

Хайт предложил мне вместе с ним делать эту газету. Если издавать её тиражом в 10 тысяч и продавать по две марки, то это 20 000 марок. Если выпускать её два раза в месяц, то это 40 тысяч. Миша Фридман в то время делал концерты в Германии. Одна Ротару дала 48 концертов. Там на концертах можно было на первых порах газету и продавать.

Дело было в октябре. Мы решили выпустить газету к Новому году. С этого и начать. Всё обсудили. Хайт куда-то уехал, а я принялся за дело. Заказал хороший коллаж – новогодний политический, с Колем и Ельциным, своему приятелю, Андронику Миграняну, заказал международный обзор. Таничу заказал какую-то сказку на тему истории СССР в вождях. Сам сделал и подобрал отдел юмора и детский отдел. Узнал, что Вадим Тонков был внуком великого архитектора немца Шехтеля, и с ним тоже сделал интервью о дедушке. Хайт должен был привезти из Германии материал на местную германскую тему. На всё про всё Фридман мне выделил 1000 марок. А я за 600 марок всё собрал и даже договорился напечатать 10 тысяч экземпляров.

Хайт приехал из Германии, всё сначала разругал, потом понял, что разругал напрасно, что-то добавил, что-то подправил, и мы напечатали первый тираж газеты «Треффунг», что в переводе означает «Встреча». В принципе печатать было не обязательно, можно было сделать плёнки и отослать их в Германию. Но я решил сэкономить деньги нашему компаньону Фридману, ведь у нас напечатать было в три раза дешевле. И напечатал. В этом и была моя ошибка. Мы сдали газету Фридману 15 декабря. Надо было тут же отвезти её в Германию и перед Новым годом начать продавать. Фридман вывез газету 1 февраля, а продавать начал и того позже, к 8 Марта. Кому к 8 Марта нужна новогодняя газета? Так наш незадачливый продюсер загубил свою же собственную хорошую идею. В то время в Германии ещё не было ни одной газеты на русском языке. Хайт связывал с этой газетой своё будущее. Сорок тысяч марок в месяц на троих не так плохо для начала. Он бы сидел там, я собирал материал здесь, он добавлял местную тематику, а Фридман продавал. Увы, ничего не получилось.

Году в 94-м я пригласил Хайта в свою передачу «Шоу-Досье». Естественно, с артистами, которые исполняли, с Петросяном и Хазановым. Передача получилась хорошая. Кроме одного момента. Мы хотели сделать конкурс со зрителями. На каждый анекдот из публики мы с Хайтом рассказываем свой на эту же тему. Однако он заволновался, и мне пришлось самому выходить из положения. Спонсоры, приглашённые мной, дали нам три бесплатные путёвки в Италию по 1000 долларов – мне, режиссеру и Хайту. Но за жён надо было заплатить. Однако Хайт пожалел денег и за 500 долларов продал мне свою путевку и, думаю, на меня же и обиделся.

А дальше у нас возник конфликт. Он уже подал на выезд в Германию. Был очень нервный, раздражённый. Мы встретились в «Современнике» на юбилее Волчек. В антракте стояли в фойе, мирно беседовали. И я к чему-то сказал, что, наверное, Люся на меня обиделась за Италию. Он вдруг побагровел и начал нести такие гадости, что я опешил. Наговорив гадостей, он развернулся и пошёл в туалет. По пути встретил мою жену и сказал ей: «Я обидел твоего мужа». А я даже не разозлился на него. Я вдруг увидел, что он слабый человек, а я всегда считал его сильным. Больше мы с ним не общались. Хазанов позвал меня выступать в своём юбилейном концерте в Израиле, но, так как Хайт участвовал тоже, я отказался. Потом Хайт уехал в Германию.

Когда он приезжал в Россию, он был у Петросяна и сказал ему, что жалеет о ссоре со мной. Однако мне так и не позвонил.

Почему он уехал? Он очень был обижен. На всё и на всех. Из-за всяких пертурбаций он потерял все свои деньги. Хайт при советской власти хорошо зарабатывал, был лауреатом Госпремии за «Кота Леопольда». И вдруг все его сбережения накрылись медным тазом. Это был для него тяжёлый удар. Кроме того, ему надоела зависимость от Хазанова. Она его очень тяготила. Да и сын его уже жил в Германии, закончил там Академию художеств. К тому же Хайт боялся возвращения коммунистов, а в то время оно могло быть вполне реальным. А ещё его самолюбию был нанесен сильный удар: люди гораздо менее талантливые добились большего – правда, не по творчеству, а по деньгам. Но для него именно деньги были мерилом человеческого успеха.

Он там, в Германии, в 2000 году умер. Очень жаль. Он был удачливым человеком и очень талантливым. Мы сами делаем свою судьбу. Он сделал её так, как понимал.

Когда-то в Киеве на концерте Хайту пришла записка от зрителя: «Поймает ли Волк Зайца?» Хайт моментально ответил: «Пока хочет есть Волк и хотят есть авторы фильма – Волк Зайца не поймает».

Зал бурно аплодировал и хохотал.

Владимир Шаинский

Удивительный был композитор Владимир Шаинский. Песни просто золотые – «На дальней станции сойду», «Чунга-Чанга», «Голубой вагон», «Один раз в год», «Родительский дом» и ещё много-много шлягеров.

А человек был ещё более удивительный.

Мы с ним как-то выступали в городе Выкса на металлургическом заводе. Когда он выступал, пел свои песни, зал умирал со смеху. А тут ему прямо на сцене подарили рабочую робу и каску. Он всё это надел на себя и сел к роялю. Пел очень громко и экспансивно, в зале просто рыдали от смеха.

Мы с ним писали какие-то песни, и однажды он позвал меня к себе домой. Жил он на Садовом кольце, напротив кинотеатра «Форум», этаже на шестом.

Встретил он меня в трусах, рядом с ним стояла его жена, младше Шаинского лет на тридцать.

Он тут же спросил:

– Ты «солнышко» на турнике крутить можешь?

– Нет, – признался я.

– Смотри.

Он подошёл к турнику, стоявшему посреди комнаты, и стал крутить «солнышко». А было ему уже пятьдесят с лишним лет.

Потом он приседал на одной ноге, делая «пистолет».

Потом сел к роялю и сыграл мелодию для моей песни.

Потом он позвал меня на балкон, влез на перила балкона и с перил перешагнул на карниз. Он стоял на высоте шестого этажа, прижавшись спиной к стене. Мне просто стало плохо, а он спокойно постоял и вернулся на балкон.

Когда я через несколько дней рассказывал обо всём этом девушкам из авторского общества, они смеялись так, что у Вали Ивановой пошла носом кровь.

Такого успеха я больше никогда в жизни не имел.

И ещё одна история, связанная с именем Шаинского.

На Центральном рынке работал мясник Иван Юшин. К нему ходили известные композиторы и поэты. Шаинский тоже к нему ходил за мясом.

Потом Шаинский на стихи этого мясника написал знаменитую песню «Травы». Иван Юшин стал получать за эту песню хорошие авторские.

Однажды к нему пришёл за мясом поэт Михаил Танич.

Иван спросил Танича:

– Михаил Исаевич, у меня за «Травы» большие деньги идут, может, бросить мне это мясо и заняться песнями?

Танич подумал и сказал:

– Ваня, учти: не мясо к травам, а травы к мясу.

Ваня понял и из мясников в поэты не перешёл.

Сергей Шойгу

Однажды я пришёл в «Останкино», на телевидение, к большому начальнику. Он убегал на эфир и попросил подождать его в предбаннике у секретаря. Сумку свою я оставил в его кабинете. Через некоторое время начальник вернулся, но не один, а с Шойгу. Они прошли в кабинет, я жду, а мне надо где-то минут через двадцать встречаться с налоговым инспектором. Чувствую, что опаздываю.

Секретарша говорит:

– Зайдите и заберите сумку.

Я зашёл, извинился, взял сумку, ну и хотел уйти, но Шойгу сказал:

– Нет, нет, мы вас так не отпустим. Сегодня праздник МЧС. Мы за это по пятьдесят граммов выпьем.

Я остаюсь, мы выпиваем по пятьдесят граммов, и Шойгу говорит:

– А я анекдотов знаю больше, чем вы, юмористы. Хотите, проверим?

– Давайте, – говорю.

– Значит, рассказываем по очереди. Кто не знает анекдота, тот проиграл.

Он начинает рассказывать анекдот, после первых двух фраз я говорю, что анекдот знаю, и заканчиваю его. Теперь моя очередь. Я рассказываю анекдот. Шойгу дослушал до конца и сказал:

– Я этот анекдот знал.

Я говорю:

– А почему же не прервали?

Он говорит:

– А я вежливый.

Я тут же поднял руки и сказал:

– Я проиграл.

Мы выпили ещё по рюмке, и я пошёл.

Григорий Явлинский

В 2000 году, во время кампании по выборам президента, я был сопровождающим лицом кандидата Григория Алексеевича Явлинского. Мы ездили в Нижний Новгород на судоверфь, в московскую больницу, ещё куда-то. Собиралось много народу, принимали Григория Алексеевича восторженно.

А мы – это Валерий Золотухин, певец Мурат Насыров и я – просто сопровождали кандидата в президенты.

Последним мероприятием был хоккей в «Лужниках». Мы с Явлинским сидели в гуще народа. Народ кричал:

– Гриша! Мы с тобой!

А напротив, на другой стороне стадиона, сидели Лужков и кандидат Путин, но без народа.

Явлинский говорил нам:

– Это их большая ошибка.

После хоккея мы, промёрзнув, поехали в ресторан, где-то на Садовом кольце. Спонсоры всё оплачивали. За столом сидели Золотухин, Явлинский и я.

И Григорий Алексеевич сказал нам:

– Мне бы только во второй тур пройти, а там – меня вся страна знает.

Я не верил своим ушам. Я думал: «Хорошо, если Явлинский получит хотя бы 10 процентов голосов». Но он получил 5 процентов. Правда, в больших городах доходило до 20 процентов. Но в среднем – 5 процентов.

Вот и весь рассказ.

Ольга Яковлева

Мы с Хазановым в далёком 1979 году пошли в Театр на Малой Бронной.

Шёл премьерный спектакль Анатолия Эфроса «Месяц в деревне», пьеса Тургенева. Ничего лучше до этого я в театре не видел. Впоследствии я ещё много раз ходил на этот спектакль, а иногда приезжал, чтобы только посмотреть финал спектакля. Там Ольга Яковлева, вернее, героиня её стоит в беседке с бумажным змеем, оставшимся от её возлюбленного. Звучит замечательная музыка. Выходят рабочие и начинают разбирать беседку. Яковлева отходит и стоит, прислонившись к стене на краю сцены. Рабочие разобрали беседку. Один из них подходит к Яковлевой и забирает у неё бумажного змея. Половина зала при этом плачет.

Я потом спросил у Яковлевой, как Эфрос додумался до такого финала. Ольга Михайловна ответила, что это навеяно фильмами Феллини. Феллини был любимым режиссёром Эфроса.

В этом же спектакле в то время играли Броневой и Петренко. В одном из эпизодов у них было всего две фразы. Петренко говорил Броневому:

– Вы меня там представьте, а дальше я уже сам.

Броневой отвечал:

– Да вы уж не беспокойтесь, обязательно представлю. Непременно.

И всё.

Два замечательных актёра играли эти две реплики минут пятнадцать. Эпизод превратился в клоунаду. Зал умирал от смеха. Мы с Хазановым просто плакали. Слёзы катились градом.

Хуже всех в этой пьесе играл Михаил Козаков. В антракте, чтобы Хазанову не светиться в фойе, мы пошли за кулисы.

Хазанов сказал:

– Лишь бы не встретить Козакова, а то придётся врать.

Первый, кого мы встретили за кулисами, был Козаков с вопросом:

– Ну как я?

Пришлось врать.

Но что интересно, ведь я потом смотрел спектакль на протяжении трёх лет, и Козаков играл всё лучше и лучше. Мне Гафт рассказывал, что это свойство Козакова. Он, зачастую начав хуже всех, впоследствии играет лучше других.

Когда мы уже уходили, на лестнице встретили Ольгу Яковлеву. Она шла совершенно отрешённая. Увидев её, я показал ей большой палец. Она кивнула и пошла дальше. Хазанов тут же устроил мне выволочку:

– Что это такое! Что это ты показываешь ей палец! Дурной тон!

Однако когда мы в 1979 году осенью встретились в санатории «Актер» под Сочи, Ольга Михайловна сказала:

– Я помню, это вы мне на лестнице показали большой палец.

Именно это она и запомнила. Несколько раз я её развлекал, рассказывал какие-то байки, и постепенно мы подружились. Как-то совсем незаметно она мне стала близким человеком. Женщина она смешливая, и мне очень нравилось смешить её.

Гафт, с которым она была до этого в ссоре, стал за ней ухаживать и однажды у меня на глазах поцеловал её так, что я расстроился. Но она меня успокоила:

– Я, Лёня, артистов не люблю. И как на мужчин на них не смотрю.

Мы с Гафтом всё время её веселили. Именно тогда на пляже я записал все его эпиграммы. Потом в Москве напечатал их на машинке и один экземпляр отдал моей знакомой, Тате Земцовой. Гафт потом долго пенял мне за то, что я обнародовал его творчество. Однако по рукам ходил совсем другой экземпляр.

Мы с Гафтом потом ездили выступать в Калугу, и для этого выступления он специально написал несколько эпиграмм, в том числе на Доронину и Козакова, а начало эпиграммы на Козакова через много лет я даже напомнил Гафту, забывшему собственное творение:

Стихами лепит, как из пушки.

Несчастный Блок, пропащий Пушкин.

Гафт выслушал, ему понравилось, он сказал:

– Надо запомнить.

Но вернемся в «Актёр». Однажды мы сидели на пляже в кафе и затеяли такую игру – писать письмо Ольге Яковлевой: одну фразу Гафт, другую – я.

Он написал первую фразу, кажется, так: «Дорогая Ольга Михайловна» – и загнул листок. Вторая была моя: «Если бы напротив меня не сидел этот придурок Гафт».

Все увидели мою фразу и начали хохотать.

Гафт тоже успел прочитать и сказал, смеясь:

– Всё, с тобой в эту игру я не играю.

Там же, в «Актёре», случилась со мной пренеприятная история. Меня попросили выступить. А в санатории тогда отдыхал «Современник» в полном составе, и ансамбль Моисеева, и кого только не было!

До этого мы с Костей Райкиным ездили в молодежный лагерь «Спутник» и очень хорошо там выступали, а тут перед всеми этими актёрами я так заволновался, что у меня пересохло во рту и я еле-еле дотянул до конца свое выступление. Успех был минимальный. Конечно, мои простые тексты были не для этой отборной актёрской публики. Короче, я провалился и очень это переживал. Главное, обидно: год назад, в октябре, я тоже здесь выступал. И выступил замечательно. Весь зал долго скандировал, после концерта я стал любимцем публики. Все со мной заговаривали… Правда, тогда там почти не было актёров, были работники торговли, врачи, ювелиры – в общем, те, кто, переплатив, достали туда путевки. Даже ходила такая шутка. Один гинеколог говорит другому:

– Интересно, как сюда попал Товстоногов?

Яковлева пошла со мной гулять, старалась меня успокоить. Мы немного погуляли, успокоиться я не мог, ушёл от неё в свой номер, лег и затосковал.

На другой день стыдно было появляться на глаза окружающим, но как-то потихонечку вроде забылось, и продолжалась весёлая курортная жизнь.

Мы с Гафтом «показывали» друг друга. Я продолжал записывать за ним эпиграммы, а тут вдруг приехал в «Актёр» Высоцкий. На пляже все потихонечку перекочевали поближе к тому месту, где он сидел. Пока не было Высоцкого, все центрили, когда он появился, стало ясно, кто в центре внимания.

Высоцкий из всего женского состава отдыхающих остановил свой выбор на Ире Пуртовой – танцовщице из ансамбля Моисеева. Красивая девушка с простым лицом и большой грудью.

Детство и моё, и Высоцкого прошло приблизительно рядом, он жил где-то на Мещанской, я в Ростокине, и по времени тоже – приблизительно конец 40-х. Вот тогда в наших хулиганских послевоенных дворах такие девушки были королевами. Так оно на всю жизнь и осталось. Так и нравятся эти простые лица и всё остальное.

На второй день Высоцкого обокрали. Забрались в его номер на втором этаже и украли джинсовую куртку с ключами от машины и документами.

Приехала на газике милиция. Милиционер говорил, что для них это дело чести – найти украденное.

Не помню уже, спасли они свою честь или нет. Пробыв всего три дня, Высоцкий уехал. А мы продолжали отдыхать дальше.

Зная, что Гафт с Яковлевой разругались на «Оте лло», я спросил у каждого из них, как это произошло.

Яковлева рассказывала так:

– Знаешь, Лёня, Эфрос ведь всё расписывает, как в балете, кто куда идёт и когда, а Валя пошёл не туда, куда положено по мизансцене. Я ему тихо так говорю: «Валя, ты же не туда идёшь». А он обиделся.

Валентин Иосифович рассказывал совсем иначе:

– Я, понимаешь, что-то там не так сделал, так она рот открыла, и такой мат пошёл! Ну, я и ушёл.

Вот два взгляда на один и тот же эпизод.

Гафт жил в номере напротив Яковлевой и однажды сказал:

– Слушай, я всю ночь через открытую дверь следил за её номером, когда ты к ней приходишь, никак заметить не могу.

– А я и не прихожу.

Я действительно к ней не приходил.

Когда мы возвратились в Москву, дружба наша продолжалась. Я стал ходить на репетиции Эфроса в Театр на Малой Бронной.

Репетиции были замечательные. Ставили «Мёртвые души». Играли Яковлева, Волков, Каневский – все лучшие артисты. Я считал, что инсценировка, сделанная Балясным, убивала Гоголя, но репетиции были прекрасны. То и дело Эфрос выскакивал на сцену и показывал актерам, как надо играть. И показывал просто здорово.

После премьеры мы всё это отметили, и я помню, как Эфрос всё время задирал за столом Дунаева, главного режиссёра.

Этот симпатичный человек говорил:

– Искусство от неискусства отличается чуть-чуть.

– Кто вам это сказал? – налетал на него Эфрос. Хотя фраза была хрестоматийная.

И так всё время он нападал на бедного Дунаева. Это, конечно, был парадокс нашего времени. Гениальный Эфрос – просто режиссёр, а середнячок Дунаев – главный. Но что поделаешь, Дунаев был благонадёжный, а Эфрос не в русле социалистического реализма.

В театре время от времени давали заказы. Продукты самые простые – масло, сыр, курица, сервелат, но тогда они были в дефиците, и Ольга Михайловна брала заказы и для меня. А я всюду возил её на своей машине, что было удобно ей и интересно мне. Она для меня была каким-то нереальным человеком. Человеком другого мира. Наверное, меня можно было назвать её поклонником. Я ходил на её спектакли, преподносил цветы на сцену и вообще считал её лучшей артисткой в мире.

Она действительно играла прекрасно. Вот она точно была за четвёртой стеной. Не видела зала и зрителей. Яковлева всегда находилась там, в той жизни, которую придумали драматург и режиссёр.

Как-то Ольга Михайловна сказала:

– У тебя, Лёня, есть приятель, Качан, он играет д’Артаньяна в ТЮЗе, пойдем посмотрим.

Интересно, что недели за две до этого разговора мы с Володей Качаном ехали с какого-то концерта у спортсменов, и Качан говорил мне:

– А что твоя Яковлева, да ей просто повезло, что она попала к Эфросу. Да если бы Черепахе (актриса Л. Черепанова, партнёрша Качана по эстрадным выступлениям, – Л. И.) так повезло, она была бы не хуже твоей Яковлевой. А я если бы попал к Эфросу, ты бы посмотрел.

И вдруг Яковлева зовёт меня смотреть Качана. Я взял билеты, и мы пошли.

Дело в том, что Эфрос решил ставить «Лето и дым» Теннеси Уильямса и искал артиста на главную роль.

Директор Театра на Бронной раньше работал в ТЮЗе и, хорошо зная популярного тогда Качана, предложил Эфросу попробовать Володю. И вот мы посмотрели «Трёх мушкетеров». Пьесу написали Розовский с Ряшенцевым, это был популярный спектакль. Зал битком. Качан хорошо пел и очень прилично играл и уже через месяц был принят в Театр на Малой Бронной.

«Лето и дым» ставился на Яковлеву, но партнеру её, Качану, тоже приходилось потрудиться. Конечно, играть он у Эфроса стал лучше, чем в ТЮЗе, но не дотягивал до основных артистов, которые с этим режиссёром сотрудничали много лет.

Качан начинал уже в первом акте так кричать и напрягаться, что дальше было некуда повышать градус, поэтому особого развития в роли не было. Зато Яковлева творила чудеса. Глубокая, трагическая актриса, она затмевала в этой пьесе всех.

Качан, продержавшись какое-то время, запил. И ему пришлось из театра уйти. Кстати, теперь уже непьющий Качан служит в театре «Школа современной пьесы» и написал две высококлассные повести.

По утрам он рано вставал, гулял с собакой, а потом делать нечего – стал писать. А чего – способности есть, материала полно. Вот и написал, причём с хорошим юмором.

У Ольги Михайловны день рождения 14 марта, и я несколько лет подряд ходил к ней на набережную Шевченко. Там и познакомился с её мужем, легендарным футболистом Игорем Александровичем Нетто. Он обычно сидел на дне рождения тихо, скромно, почти не говорил. Очень был вежливый, тактичный и приятный человек. Иногда мы с ним разговаривали, и он очень интересно рассказывал о футболе, о том, как тренировал в Южно-Африканской Республике и в Греции.

Многие Ольгу Михайловну в театре не любили, поскольку прима и капризная, но по отношению ко мне эти качества никогда не проявлялись. Наоборот, со мной она всегда была очень хороша. Ну, иногда капризничала, но на то она и женщина.

Мы как-то с женой Леной отвозили Ольгу Михайловну домой. Лена ревновала меня к Ольге и вдруг сказала на какую-то похвалу в мой адрес:

– Знаете, у него постоянно какие-то увлечения актёрами. Вот сейчас он носится с вами.

Может быть, и не совсем так, но что-то в этом роде. Это было довольно воинственно сказано. И я знаю, если бы кто-то, а не жена моя, заявил такое Яковлевой, то Ольга Михайловна так бы ответила, что мало не показалось. Но в этой ситуации она промолчала. И потом, когда я извинился перед ней, сказала:

– Ну что ты, Лёня, она же по-своему права.

Вот кому она позволяла и шутить над собой, и говорить что угодно – это Неёловой. У Ольги Михайловны к ней была какая-то слабость. Даже когда в Доме литераторов Неёлова очень смешно и похоже изображала Яковлеву, та хохотала громче всех.

Однажды летом мы поехали на дачу к Эфросу, на его день рождения. Сидели на улице за столом: Эфрос с Натальей Васильевной Крымовой, соседи – переводчик Донской с женой, ещё две женщины, мы с Ольгой Михайловной. Всё было как-то скромно, естественно и непринужденно. Эфрос и Оля – люди смешливые, и я потому старался вовсю. Так шутил, что самому нравилось, все покатывались со смеху. Потом уже совсем стемнело, и вдруг Яковлева объявила:

– Сейчас будем жарить шашлыки.

И они с Эфросом пошли разводить костер.

Я сказал Крымовой, что уже поздно, пора домой, пойду отговорю их от шашлыков.

– Бесполезно, – ответила Наталья Васильевна. – Они всё равно будут делать то, что захотят.

А потом Эфросу предложили пойти главным режиссером на Таганку, вместо уехавшего из страны Любимова. И он согласился. Ольга была против и уговаривала Анатолия Васильевича не ходить.

– Они бунтари, – говорила она мне. – Вот пусть себе сами бунтуют.

Но Анатолий Васильевич всё равно пошёл. Он до этого уже поставил на Таганке «Вишневый сад», и это был лучший «Вишневый сад», который я видел в жизни. Играли Высоцкий, Демидова, Дыховичный. Как они играли!

Любимов уезжал на какое-то время за границу и, чтобы занять труппу, попросил Эфроса в его отсутствие поставить Чехова. Эфрос и поставил. Этот спектакль отличался от агиттеатра, который делал Любимов. И впоследствии этот прекрасный спектакль играли раз в месяц, и то на выездах.

Эфрос прекрасно понимал, куда, в какой осиный рой он идёт, но надеялся, что начнётся работа и все разногласия забудутся. Однако так не получилось. Труппа не хотела другого режиссера. Ему страшно хамили и даже как-то изгадили в гардеробе дублёнку. Нервы у него были постоянно напряжены. И сердце не выдержало.

На похоронах Крымова попросила меня помочь Яковлевой, не отходить от неё. Ольга Михайловна была плоха и время от времени то ударялась в истерику, то немела.

Казалось, жизнь кончилась. И действительно, что ей было делать в этом чужом театре без Эфроса? Через год, кажется, она уехала в Париж. И мы с ней перестали общаться.

Через несколько лет она вернулась. Я был на её спектакле «Наполеон» в Театре Маяковского. Когда-то эта пьеса шла у Эфроса на Бронной. Наполеона тогда играл Ульянов, а Яковлева – Жозефину. И тогда, и теперь она играла замечательно. Только здесь, в Маяковке, Миша Филиппов куда ближе к Наполеону и даже внешне похож на него.

Вот уже столько лет нет Эфроса, а режиссёра его уровня так и не появилось.

Ольга Михайловна осиротела. Она была его актрисой. Она воплощала его замыслы. Но и он был её режиссёром. Ведь именно она, как никто, соответствовала его таланту.

Мама

Летом 2019 года я прочитал книгу французского писателя Ромена Гари «Обещание на рассвете». Для тех, кто не знает, кто такой Ромен Гари, сообщаю, что он автор многих книг и единственный в мире дважды лауреат Гонкуровской премии.

Дело в том, что эту премию одному и тому же писателю два раза не присуждают. Это – закон. А Ромен Гари, про которого стали говорить, что он исписался, взял и подал свой новый роман под псевдонимом.

На вручение премии он не явился, иначе бы обман обнаружился, и премию бы ему не дали. А так, в результате Ромен Гари – дважды лауреат Гонкуровской премии.

Роман посвящён его маме. Книга очень хорошая, начинаешь читать и не оторвёшься. Мама Ромена так любила и так верила в его исключительность, что обмануть её ожидания он не мог.

Они вдвоём приехали во Францию из России, точнее, из Литвы. Маленький мальчик и мама. В них были намешаны разные крови, в том числе еврейская и татарская. Мама была очень активная, ходила по лавкам, продавала какие-то товары, сама была лавочницей, потом – управляющей отелем.

Всё делала для того, чтобы сын стал незаурядной личностью и прославился.

Книга эта – описание реальной жизни мамы и сына. Борьба за существование в трудное время между двумя войнами и на войне. Сын в результате стал знаменитым лётчиком, а потом – ещё более знаменитым писателем. Мама его с войны не дождалась, но все последние военные годы он получал от неё письма, хотя мамы уже не было в живых.

Мне и раньше нравился этот писатель, а после «Обещания на рассвете» я его просто полюбил.

К чему я это всё рассказываю.

А к тому, что я с детства мечтал стать писателем. Не моряком, не пожарным, а именно писателем.

Классе во втором я начал писать роман из сельской жизни, правда, к тому моменту я ни разу не был ни в селе, ни в деревне. Дальше имён героев дело не пошло. Но я всё равно хотел стать писателем. Что-то всё время придумывал и даже когда был в «Артеке», пионером, получил там свой первый литературный гонорар.

У нас мальчик один по фамилии Смолик потерял ботинок, и я спел про него куплеты на мотив лезгинки.

У Смолика пропали ботинки,

Не ботинки были, а картинки…

Дальше текста не помню, но хорошо помню, что Смолик дал мне по шее.

Это и был мой первый литературный гонорар.

И вот, мечтая стать писателем, я решил, когда вырасту, обязательно написать о своей маме.

Мама моя была не менее самоотверженная, чем мама Ромена Гари. Но жили они в разных странах, и к тому же у моей мамы не было таких коммерческих способностей. Она просто очень меня любила.

Прочитав роман Гари, я понял, что так же хорошо я не напишу, но захотелось выполнить обещание, данное самому себе, – написать про свою маму.

Мои родители приехали в Москву из маленького городка с известным названием Бердичев. Её звали Поля, его – Моисей. Семья мамы была бедной, пятеро детей. Четыре сестры и брат. Семья папы – обеспеченная. Папин отец был управляющим на мельнице у какого-то помещика.

Дедушка каждый вечер сидел за столом, пил чай и приговаривал:

– Какой хороший, вкусный и полезный чай. Вот если этот чай пить сто двадцать лет подряд, то можно долго прожить.

Но долго прожить им не удалось. Немцы захватили Бердичев и почти всех жителей уничтожили, о чём подробно написано в книге Гроссмана «Жизнь и судьба». Я читал письма моего отца с фронта, где он выражал надежду, был уверен, что родители его из Бердичева успели уехать. Нет, не успели.

Мама с папой знакомы были с детства, но встречаться начали только в Москве, в начале 30-х годов. Папа был строителем – прорабом. Руководил строительством мехкомбината в Ростокине. Комбинат работает по сей день. А ещё построил два павильона на ВДНХ. И дом, в котором я прожил двадцать лет, тоже построил он, для ИТР (инженерно-технических работников).

Я родился 5 мая 1940 года. Маме было двадцать пять лет, папе – тридцать.

В 1941 году он ушёл добровольцем на фронт. Каким-то образом, наверное получив отпуск, он вёз нас с мамой на пароходе в эвакуацию. Там, на пароходе, я схватил кастрюлю с кипящей лапшой и опрокинул на себя, ошпарив голову. Отец схватил меня и, не слушая дурацких советов, побежал искать врача. Нашёл и спас меня.

У меня есть письмо моего папы сестре, где он пишет: «Разве я мог когда-нибудь подумать, что мой сын будет голодать». Однако так и было, мы жили впроголодь.

У меня сохранились фото моих родителей. Мама лет пятнадцати, худенькая, стройная. Отец лет двадцати трёх, довольно красивый, хорошо сложенный парень, щеголевато одетый. И вот они вдвоём, уже муж и жена.

Удивительное дело. Оба довольно красивые молодые люди. Я в чём-то похож на маму, в чём-то – на отца. Но я почему-то, при всей похожести на них, красивым не получился. И у отца, и у мамы носы прямые, а у меня какой-то изогнутый. Ну, в общем, ни в мать ни в отца…

Однако, когда мы жили в Ростокино, все, кто работал под началом у моего отца, говорили, что я на него очень похож, а потом мои друзья, которые отца моего не видели, утверждали, что я очень похож на маму.

Во всяком случае, смеялись мы одинаково заразительно. Когда моя мама смеялась, все вокруг тоже начинали смеяться.

В 1943 году отец пропал без вести, где-то под Курском. Он был артиллерийским капитаном. Я читал его письма с фронта – сплошные походы, стёртые ноги, больная спина, но он бодрился, писал, что бьют немцев, и был уверен в победе. Но, к сожалению, не дожил до неё. И в каждом письме расспросы обо мне.

Мама осталась одна. Бабушка, дедушка и три её сестры после возвращения из эвакуации жили на Сельскохозяйственной улице. А мы с мамой жили в Ростокино. Мама с работы ехала за мной к бабушке, а потом на санках зимой везла меня в Ростокино, и на мне лежали дрова. Мы ведь жили в бараке, хотя и для ИТР. Вода была в сорока метрах от дома, а туалет – в пятидесяти. Никакого водопровода, никакой ванной не было, обогревались печкой. На кухне был курятник наших соседей, и стоило больших усилий убрать этот курятник во двор.

Году в 46-м нас ещё и обокрали. Залезли в окно и всё, что могли, утащили. Так что из бедных мы превратились в нищих. С тех пор мне остались только две вещи – настольно-карманные швейцарские часы и настольная старинная лампа. Часы, видно, воры не нашли, а лампу тащить было неудобно. И на том спасибо.

В 1947 году у меня появился отчим. Он был братом маминой подруги. Он недавно вернулся из армии. Семья его погибла. Мама тоже была одинока. Вот их и познакомили.

Отчим мой, Ефим Вениаминович, был маленький, худенький и совсем невзрачный. А мама была женщиной интересной. Но тогда выбирать не приходилось, надо было меня воспитывать, на что-то жить, вот она ради меня и вышла замуж за дядю Ефима. Я так его и звал. Отчим был мне совсем чужим человеком. Он был неразговорчив. Обладал хорошими математическими способностями, отличной памятью. До войны и на войне работал бухгалтером. Родственники устроили его к себе в артель, и мы стали прилично жить. И даже мама с ним в 50-х годах ездила в Кисловодск, в санаторий, и даже в Сочи. И там за ней ухаживал солист оперного театра Нэлепп. Был тогда такой знаменитый певец-тенор. Именно отчим обеспечил мне безбедное детство. Я даже однажды ездил в пионерлагерь «Артек», что для того времени было мечтой всех детей, да и родителей.

В 1948 году мы с мамой пошли в школу. Перед учебным годом было собрание класса, и мы на нём присутствовали. Познакомились с учительницей – Екатериной Георгиевной. Учительница была замечательная. Когда я был в третьем классе, её наградили орденом Ленина. Екатерина Георгиевна с мужем до войны были учителями в железнодорожной школе. И среди их учеников был будущий герой – Гастелло. Тот, который свой подбитый самолёт направил на фашистский поезд с вооружением и солдатами.

В школе я был круглым отличником, и моя первая учительница меня очень любила. Я к ней ходил в гости и после начальной школы. А она ко мне, в 18 лет заболевшему, пришла и подарила рубашку своего мужа.

А школа была окраинная, хулиганская. На задней парте сидел хулиган Кидяшкин, с финкой. Драки были ежедневно. В моей же 306-й школе учились Семён Фарада и друг его детства Ресин.

Каждый день мама выходила провожать меня. Она оставалась на горке, над Яузой, а я спускался с горки, шёл вдоль речки, потом поворачивал налево, на мост. Оглядывался. Она всё стояла на горке и махала мне рукой.

Отличником я был, конечно, благодаря ей. Как-то она убедила меня, что я должен учиться хорошо. Вот я и учился. За первые четыре класса я получил почётные грамоты, а пятый класс пришёлся на плохую политическую ситуацию. Дело врачей. Директор сказал маме: «Сами понимаете, в этом году мы ему грамоту не можем дать».

После школы мы часами играли в футбол. Однажды парень по фамилии Антипов, старше меня и сильнее, ударил меня. Я заплакал и пошёл домой. Навстречу мама:

– Кто тебя?

– Антипов.

Она взяла меня за руку и повела на площадку. Подошла к Антипову и залепила ему пощёчину. Они стояли глаза в глаза. Он был выше неё ростом. Проходившая мимо бабка сказала Антипову:

– Врежь ей!

Но Антипов ударить маму не решился. Как моя маленькая мама смогла выдержать этот поединок, не представляю. Когда мы шли к дому, рука у неё тряслась, так она перенервничала. Вот на что она была способна ради меня.

В десять лет меня отдали в музыкальную школу. Для скрипки мой слух не очень подходил, определили на виолончель. А теперь представьте себе. 1950 год. Ростокино. Мы с этой виолончелью сначала топали до 9-го автобуса на Ярославском шоссе, мимо всех бараков. Меня тут же прозвали композитором. Потом в переполненном автобусе с виолончелью ехали до Колхозной площади, ныне Сухаревская. А потом пешком до Самотёки. Там, в особняке, построенном Шехтелем, и была наша музыкальная школа.

Однажды, уже в 1952 году, мы ехали в автобусе. А как раз было дело врачей. Все сплошь с еврейскими фамилиями, и только одна – русская. В толкучке какой-то так и сказали маме:

– Ну что, госпожа Вовси, допрыгались?

– Нет, господин Виноградов, – ответила мама, – ещё попрыгаем.

Могли и побить, но не побили.

Я эту свою виолончель ненавидел, вместо футбола надо было сидеть и играть этюды Айвазяна. И эти чудовищные поездки в битком набитом автобусе.

Я всё время простужался. И мне даже вырезали гланды. Но вырезали только одну, потому что я врача укусил за палец. Мама тоже заболела, причём так тяжело, что чуть не умерла. Единственное, о чём она тогда думала, что будет со мной. Может, оттого и выжила. У неё из слюнной железы вышел камень, и вскоре она поправилась.

Виолончель закончилась.

После седьмого класса мама отдала меня в техникум при номерном заводе. Там нас учили делать ракеты. Директор школы уговаривала маму не забирать меня из школы, обещала дать мне после окончания золотую медаль. Но мама рассчитала, что я при своей пятой графе вполне могу не поступить в институт и загреметь в армию. А так уйду в армию уже со специальностью.

Там, в техникуме, была замечательная учительница русского и литературы, Татьяна Тимофеевна. Она сразу назначила меня главным редактором рукописного журнала, потому что я на уроках придумывал и записывал разные миниатюры. И вот мы несколько лет издавали этот журнал. Ребята писали туда стихи, рассказы, я всё это собирал, а Зина Торбина красиво переписывала эти материалы в большом альбоме.

Удивительное дело, 50-е годы, нищета, техническое учебное заведение, а Татьяна Тимофеевна регулярно возила нас в Третьяковку и показывала картины, рассказывая о них. Вот так и втянулся на всю жизнь и до сих пор езжу в Третьяковку.

Я и в техникуме был отличником. Но однажды преподаватель по сопромату поставил мне двойку. Я оспорил. Вступился наш классный руководитель. Пришлось переправить двойку на тройку, хотя там была явная четверка. Но я ему, этому преподавателю, сильно не нравился. Однажды он задал трудную задачу и сказал:

– Кто первый решит, тому поставлю две пятёрки.

Я решил первый. Он в сердцах сказал:

– Неужели никто из вас, кроме какого-то Поляка, не мог решить эту задачу?

Он ещё раз проверил решение и поставил в журнал пятёрку. Я сказал:

– Вы же обещали поставить две пятёрки.

Он ответил:

– Хватит с тебя и одной.

Ещё один инцидент был со мной в техникуме. Как отличник, я имел право получать и пенсию за отца, и стипендию. Но завуч решил, что я на это права не имею, вызвал меня, орал на меня, называл предателем Родины. Пришлось маме ехать к нему и доказывать, что имею я право и на пенсию, и на стипендию.

В 1958 году, когда я перешёл на последний, четвертый курс, я поехал в дом отдыха «Болшево». Культработником там был Юрий Грачевский, отец Бориса Грачевского. Самому Боре было тогда лет восемь. Папаша его был уникальный культработник: читал лекции о живописи, запоминал написанные на доске двадцать слов за две минуты, хорошо пел, а главное – проводил вечера анекдотов, где на каждый анекдот из публики рассказывал три на эту же тему. К концу вечера мы рассказывали анекдоты вдвоём и один анекдот на один.

Но я не о нём, а о том, что я там простудился, проходив полдня в мокром свитере. И заболел ревмокардитом. Снова мне вырезали гланды, и проболел я с сентября по март. Лежать дома было невозможно, и меня взяла семья маминой сестры, Брони. Её муж, Михаил Григорьевич, согласился, чтобы я лежал после больницы у них. Мама извелась, жутко переживала и мою операцию, и мою долгую болезнь, но помочь мне ничем не могла. Врач сказала – лежать, и я лежал месяца три, потому что всё время держалась температура 37,2.

Я получил академический отпуск. Отличник, первый ученик на курсе – и вдруг отстал от своих. Ужасно переживал.

В то время мы получали по подписке полное собрание сочинений Мопассана. И я загадал: когда прочту все двенадцать томов, тогда и выздоровею. Так оно и получилось. И в марте мама меня отправила к тётке, в Киев, на поправку. Тётя была инженером-конструктором, руководила проектом, а когда-то ещё и участвовала в первенстве СССР по шахматам.

В первый раз мы расстались с мамой на такой долгий срок. Я ей писал письма, посылал фотки. Мне здесь, в Киеве, было интересно жить. Я снимался в кино, в массовке, по три рубля съёмочный день, и даже ждал роли, поскольку друг моей тёти был главным редактором студии Довженко.

Роли не дождался, а уехал с дядей Азарием в Юрмалу, где у него была дача. И вот только к сентябрю, то есть к началу учебного года, я вернулся в Москву.

Отчим уже не работал в артели. Теперь он работал бухгалтером в тресте «Мосводоканал». С деньгами у нас стало похуже. Но мама ценой каких-то невероятных усилий получила на нас комнату в новом доме на Большой Марьинской.

Здесь уже были все удобства, но зато и двое соседей. Одна бабка и ещё одна семья из трёх человек. Бабка быстро всех рассорила, и следующие четыре года были коммунальным адом. Не буду описывать подробностей, но дело доходило до драк, а сосед даже схватил нож и хотел себя порезать. Да, три женщины на одной кухне – это тяжёлый случай.

Мама пошла работать в гостиницу «Останкино». Сначала все они убирали строительный мусор, а потом она работала в камере хранения под началом администратора – мамы Жанны Болотовой. И это место ей, моей маме, досталось по знакомству. Маме было очень тяжело, особенно вначале. Но денег не было, и пришлось работать.

Надо всё же сказать, что и я ещё со своим поганым характером портил маме нервы. Юношеский максимализм, желание делать только так, как мне хотелось, – всё это было. Случались скандалы, ругань, я месяцами не разговаривал с отчимом. А маме всё время приходилось как-то примирять нас. В общем, попортил я ей нервы.

Техникум я закончил в 1960 году. И могли меня распределить куда-нибудь в Ижевск. Мама поехала к директору. Наверное, она говорила, что я теперь с пороком сердца, просила его не отсылать меня из Москвы. Поладили они так: меня оставят в Москве, а я не буду претендовать на 5 процентов как отличник. Дело в том, что отличники имели право в числе 5 процентов без отработки трёх лет поступать в дневной институт.

Никуда я не поступал, а пошёл работать на завод технологом. Завод – почтовый ящик 2407. Там, где потом было казино «Голдэн Пэлэс», стоял наш Дом культуры, а завод – рядом. В Доме культуры «Красная звезда» вели вокальный класс мать и дочь Стрельниковы, чья дыхательная гимнастика стала потом очень популярна. А я в их вокальный класс ходил петь.

Технологом я получал в месяц 105 рублей. 80 – оклад и 25 – прогрессивка. Мама думала, что наконец-то будет от меня материальная помощь, но мне тут же захотелось жить отдельно.

Мой друг сосватал мне какую-то даму с квартирой. Ей было двадцать восемь лет, мне – двадцать один. То ли я у неё снимал комнату, то ли она снимала меня. Но поступил я по отношению к своей маме нехорошо. Правда, квартирантом я был недолго. Месяца через три уже вернулся домой. А мама меня ждала и принимала без упрёков.

Параллельно с работой я учился в заочном машиностроительном институте. После работы приходил на лекции и засыпал за столом. Конечно, я мечтал перевестись в очный институт, но должен был для этого отработать три года.

Но главным моим занятием были встречи с девушками.

Первой моей женщиной оказалась Клава. Работала она на кожевенном заводе и жила в Люберцах, в общежитии. Это чудо свалилось на меня в доме отдыха. И я влюбился так, что никаких изъянов в ней не замечал. Представляю себе ужас моей мамы, когда она это чудо увидела. Было всё – измены, переживания, страсти-мордасти. Мама ни слова мне не сказала, терпеливо ждала, когда этот мой роман закончится. Только боялась, как бы я не женился. Но у меня всё же хватило ума расстаться с Клавой.

Следующей была Галя, девушка более интеллигентная и симпатичная. Опять страсти, измены, скандалы.

В 1962 году, летом, мы с компанией моих друзей ехали на «Ракете» в Пестово. Рядом с нами ехала довольно красивая женщина лет тридцати. В Пестово вся компания разбежалась, а женщина осталась одна с большим чемоданом. Я не мог её бросить. Поднёс чемодан до регистратуры.

Прощаясь, она сказала:

– Я слышала, вы хотите перевестись в дневной институт?

– Ну да, – говорю, – только надо три года отработать, и после первого курса заочного не берут на второй дневного.

Она дала мне записочку, в которой было написано: «Мама, помоги этому мальчику». Мама оказалась секретарём ректора МАИ, и через две недели я поступил в МАИ на второй курс.

Первый семестр я не получал стипендию. И моя мама пошла на это. Мы втроём жили на 129 рублей, то есть 43 рубля на человека. Как мама выкручивалась, не представляю. Ей важно было, чтобы я учился в институте.

Со второго семестра я уже получал стипендию – 50 рублей. В МАИ была повышенная стипендия, но всё равно мы жили в нищете. Иногда мне не на что было поесть в институте. Однажды нашёл кошелёк, в нём было 1 рубль 60 копеек. Вот на них я и поел сардельку и пирожок с повидлом.

А мама вовсю искала варианты обмена, и, наконец, в 1964 году мы переехали на Полянку, где у нас были только одни соседи, и с ними никаких скандалов не случалось.

В МАИ на каждом факультете были сатирические коллективы. Я стал ходить в «Индикатор», писать туда миниатюры. А потом, переделав какой-то эстрадный рассказ, даже и сам выступил. И имел успех, после чего начал активно заниматься самодеятельностью.

Мама работала там же, на Полянке, в аптечном киоске. Однажды у меня не хватало денег, и я взял у неё взаймы из кассы. И в тот же день нагрянула проверка. Могли уволить или даже посадить. Но как-то обошлось. Однако нервы опять потрепал.

На четвёртом курсе, уже вовсю выступая на сцене ДК МАИ, я познакомился с очень симпатичной девушкой – Валей Гецевой. У неё был парень, Коля, сын генерального конструктора. Коля с Валей встречались с детства и как-то привыкли уже друг к другу. Но вот в их отношения вмешался я. Она мне очень понравилась, и я ей тоже. Начали встречаться. Валя всем нравилась – красивая, скромная и умница. Коля постепенно, с боями, отошёл на второй план. Новый год мы праздновали вместе с Валей и даже приехали под утро ко мне. Но никаких сексуальных отношений не было.

Где-то числа 7-го января Валя не сдала экзамен. От зажима не могла отвечать на вопросы. А 9 января она поехала заниматься к подруге, дочке главного режиссера Театра оперетты Ансимова, Наташе. Туда к ним пришёл брошенный парень Наташи с самодельным пистолетом.

Сказал Вале:

– Уходи!

Она не ушла. Тогда он выстрелил ей в голову, потом, изнасиловав Наташу, вышел на балкон и застрелился.

Вот такая история. Не стало Вали Гецевой. А я ещё лет тридцать ходил в гости к её родителям, пока они не ушли в мир иной.

После окончания института, в 1967 году, меня никуда не брали на работу. По телефону приглашали, говорили: «Нужен», потом узнавали национальность и отказывали.

В 1967 году была война Израиля с арабами.

Отец Вали Гецевой, Леонид Наумович, был величиной в авиационной промышленности, он и устроил меня в КБ «Родина» инженером. Инженер из меня был плохой, я и там, в КБ, всё время писал миниатюры и ездил в МАИ выступать.

В 1966 году я поехал с нашим маёвским «Телевизором» на гастроли в Сибирь. Там я подружился с моим будущим соавтором – Валерой Наринским. А он уже являлся, с Виталием Орловым и Эдиком Поповым, автором знаменитого спектакля «Снежный ком, или Выеденное яйцо».

В 1967 году произошло ещё одно важное событие. Мы наконец-то получили отдельную квартиру. Опять же благодаря моей маме. Ведь это она устроила отчима работать в трест «Мосводоканал». Директором треста был её друг детства и юности, который даже ухаживал за ней, и, когда от треста построили новый дом, он, Борис Исаевич, дал нам в нём двухкомнатную квартиру. Представляете, в 27 лет я наконец-то заимел свою собственную комнату площадью аж в 8 квадратных метров. Это было счастье.

Я тут же прикрутил к двери защёлку, надеясь приводить в эту комнату девушек. Сначала были скандалы. Отчим был против. Но мама как-то уговорила его смириться с тем, что я запирался в комнате. А где мне ещё-то было встречаться?

В 1968 году мы с соавторами стали писать артистам Лифшицу и Левенбуку. Первый номер был «Бабье лето» – парад женщин на стадионе. Второй – песня на народный мотив «Я был молоденький парнишка». Оба номера имели успех. Мы впервые получили за них деньги. Небольшие, поскольку на четверых. Но всё же! Левенбук придумал нам псевдоним – Измайловы, то есть «из МАИ».

До этого мы писали для самодеятельности под руководством Феликса Камова, писателя-юмориста, автора «Ну, погоди!», а теперь – серьёзного писателя, написавшего многотомную историю евреев в России и множество повестей и романов, известных во всём мире.

В 1969 году я вернулся в МАИ, и мы с соавторами, тоже маёвцами, стали писать ещё больше. Авторов тогда было мало, а артистов – много, поэтому мы были в цене, но зарабатывали совсем гроши.

Тогда же, в 1969 году, я познакомился с Геннадием Хазановым и написал ему одну репризу в образе учащегося кулинарного техникума. Реприза имела успех, он её вставил в первый монолог в этом образе, маленький, всего в десять строчек, монолог.

Однажды Гена со своей женой Златой неожиданно приехали ко мне в гости. О чём-то надо было поговорить. А у нас – пустой холодильник. Ничего, кроме картошки. И вот, моя бедная мама спекла из этой картошки драники. И мы на нашей шестиметровой кухне втроём ели эти драники. Не могу до сих пор забыть чувство стыда за нашу бедность.

Тогда же, ещё будучи инженером, я женился на журналистке Алле Боссарт. В нашей восьмиметровой комнате собирались человек по двадцать – её и мои друзья. Весело жили. Помню, мы пугали мою маму, выходили друг за другом на кривых ногах. Мама кричала:

– Ой, боже мой! Ой, не дай бог!

А мы заливались смехом. И так она пугалась каждый раз. Конечно же, подыгрывала.

Жили мы весело, но недолго. Мы оба перед этим разошлись со своими любимыми и думали, что женитьба поможет их забыть. Но семейная жизнь не задалась. У мамы с Аллой были хорошие отношения, но это не помогло. Расстались мы дружески. После развода даже пошли ко мне домой и отметили расставание.

Пришла мне пора определяться. Либо оставаться инженером и писать диссертацию, либо идти на эстраду.

В 1970 году я впервые напечатался в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты». Рассказик назывался «Новое о Мата Хари», где я доказывал, что Мата Хари – это Мотя Харитонова из-под Рязани.

Следующей публикации пришлось ждать год.

В 1971 году, разведясь с Аллой, я ушёл из инженеров. Стал работать в ДК МАИ руководителем авторской группы за 60 рублей в месяц. А ещё 60 получал у Трушкина, в Пищевом институте. Он у меня работал режиссером, а я у него руководил авторской группой. Ну и ещё иногда случались редкие выступления рублей за десять.

В общем-то, жить было можно, но помощи большой моя мама от меня не получила. Терпела. Да, забыл совсем. Ещё я в это время учился на курсах японского языка. Так уж мне не хотелось работать инженером, а переводчики патентов получали до 800 рублей в месяц.

С 1971 года меня стали больше печатать в «Клубе». А самое главное, с 1972 года я стал выступать с командой «Клуба». А это были: Арканов, Горин, Хайт, Розовский, Бахнов – лучшие юмористы страны. А из артистов – Хазанов и Фарада.

На гастролях нам платили по 30 рублей за концерт, а это уже было немало. Артист Хазанов в Москонцерте получал за выступление 12 рублей. Чувствуете разницу? Кроме того, мы с соавтором Наринским всё больше и больше работали на эстраду.

В 1973 году получили заказ на детскую программу за полторы тысячи рублей. Именно туда и был написан номер «Ненужные словечки», ставший началом журнала «Ералаш». Помните: «Классный Днепр при клёвой погоде»?

В 1972 году я познакомился с теперешней моей женой – Еленой Сорокиной. Я случайно зашёл в магазин «Журналист», а она случайно вышла к прилавку, потому что работала товароведом-приемщицей букинистической литературы. Мы познакомились, и вот 47 лет вместе. Через три года встреч, в 1975 году, мы наконец-то поженились.

В марте я сказал Лене: «Переезжай ко мне». Она решилась, переехала, и в мае мы поженились. Жили у меня, в 8-метровой комнате. А мама, теперь уже одна, отчим умер в 1974 году, жила в соседней. Это было моё неправильное решение. Нам надо было снять квартиру и жить отдельно, но я не мог бросить мать одну. Мама моя пыталась как-то наладить отношения с женой, но ничего не получалось. Маме хотелось стать подругой моей жене, хотелось говорить с ней, общаться, но они были совсем разные. Лене хотелось самой вести хозяйство, самой готовить, самой распоряжаться в доме. Мама очень переживала. Я пытался успокоить её, в конце концов сказал: «Оставь её в покое». Лене внушал, что она должна быть поласковее с моей мамой. Но ничего не помогало. Единственный вариант – разъехаться. Но оставить маму одну после ухода отчима я никак не мог. А тут ещё произошло событие, которое перевернуло всю нашу жизнь.

У нас шёл ремонт. И как-то раз мы с Леной убежали в Сокольники, когда надо было помогать рабочему. Пришлось это делать маме. Она приняла на грудь стенной шкафчик. Шкафчик был тяжелый. Через несколько месяцев у мамы нашли уплотнение в груди. Потом – операция в Боткинской больнице. Какое-то время она нормально себя чувствовала и даже съездила к моей тёте в Вильнюс. Невольно, по дурости, я стал виновником её болезни.

Я привозил из Ташкента капли от травника, но мама их принимать не стала. Потом – желтуха. Занесли во время переливания крови. Она никогда не жаловалась. Но тут, в этой инфекционной больнице, я впервые услышал, как ей плохо.

Желтуха кончилась, мама вышла из больницы. Через какое-то время, уже в 1978 году, снова была вынуждена лечь в Боткинскую. Рецидив болезни. Я приезжал в больницу, нервы были на пределе. Один раз меня пытались не пустить к ней, я чуть не избил того, кто меня не пускал. А в другой раз в её палате напал на больную, которая третировала мою маму. Больше её никто не обижал, так я поговорил с обидчицей.

Однажды я позвал Лену съездить к моей маме в больницу. Она отказалась. Я подал на развод. Это было в мае. Всё лето мы не виделись. В сентябре – развелись. Делили книги, а собственно, больше ничего у нас и не было. На развод Лена подарила мне моего любимого Фитцджеральда. Я уже с кем-то встречался, но без толку. Вначале, когда только разошлись, всё вроде было нормально. Но потом становилось всё хуже и хуже. В декабре мы с ней встретились по каким-то общим делам, и снова начались отношения. Встречи на квартирах у друзей, потом сняли квартиру в Останкино. Я жил на два дома.

Познакомился с врачом, который стал делать маме химиотерапию. Мама переносила её очень плохо. У нас жила родственница из Ленинграда, ухаживала за мамой, потому что я всё время ездил на гастроли, понимая, что скоро ездить не смогу.

Мама держалась. Однажды только мы обнялись с ней, стояли и оба плакали. И тут же она спохватилась, перестала плакать, не хотела меня расстраивать.

Как-то мы пошли с ней в соседний двор, в магазин. На магазине висело объявление: «Требуется грузчик». Мама сказала:

– Может, мне пойти?

Мы стали с ней хохотать. То есть юмора она не теряла.

Вообще, когда-то, до болезни, мама была очень весёлой и жизнерадостной женщиной. Смеялась так заразительно, что все вокруг тоже начинали смеяться. Мою маму, Полину Михайловну, все мои друзья любили. Она редко с кем-либо ссорилась. Бывало, обижалась и даже пыталась выяснить отношения. У нас это общее, но я, правда, и поссориться могу с кем угодно.

Была моя мама человеком приветливым и добрым, всегда готова была помочь. В 1975 году, после свадьбы, мы поехали в Кисловодск большой компанией. И я взял с нами маму. Мы пошли все вместе в музей Ярошенко и никак не могли найти вход в этот музей. Мама его нашла и рада была, как ребенок, что она всем угодила.

Потом, когда её не стало, так горько было оттого, что я мало уделял ей внимания. Кажется, всего один раз она была в Доме литераторов на вечере юмора, где я выступал. Но она всё же застала в 1979 году моё выступление в передаче «Вокруг смеха». Конечно, она гордилась тем, что её сын печатается в «Литгазете». Она ведь столько в жизни вытерпела, чтобы из меня получилось что-то путное.

Сейчас писатель мало что значит, а тогда это были привилегированные люди. Тем более что я в 1979 году стал членом Союза писателей. Тогда, в тридцать девять лет, мало кто поступал в Союз.

В 1979 году я и машину купил первую свою – «Жигули». То есть живи и радуйся.

Однако жить моей маме оставалось меньше трёх лет. Умерла она 11 ноября 1982 года.

В последние месяцы совсем было плохо. Когда я куда-нибудь уезжал, ей становилось хуже. Когда возвращался, она немного оживала. Наверное, когда я был рядом, ей было не так страшно.

За несколько дней до ухода мама глазами мне показывала на шкаф с бельём. Говорить она не могла, потому что родственница подслушивала. Потом, после похорон, когда родственница уехала, я среди простыней нашёл мамину сберегательную книжку. Оказывается, она из тех денег, которые я ей давал на хозяйство, всё время откладывала для меня на будущее.

Подумать только, что поколение моей мамы за всю жизнь ни разу не побывало за границей. Да и я-то впервые поехал в 40 лет в Югославию, когда стал членом Союза писателей. Конечно, и без заграницы можно жить счастливо, но я, к сожалению, не смог сделать её жизнь радостной.

Я ведь её очень любил, понял это только когда она уходила. В последние дни я уже молился, чтобы Господь забрал её. Я чувствовал, что сам за ней ухожу. Будто меня в какую-то воронку затягивало.

После похорон у меня стало плохо с психикой. Я пошёл к психиатру, он выписал мне лекарства, от которых мне стало ещё хуже. Не мог ни сидеть, ни стоять, садился и вставал беспрерывно. Перестал принимать таблетки и уехал в Сочи. Там всё время гулял. Потихонечку успокаивался. Всё время мучился чувством вины перед мамой.

Незадолго до ухода мама сказала мне: «Помирись с Хазановым, я тебя прошу». Мы в то время уже три года не разговаривали. Я позвонил ему, и мы помирились. То есть опять же, она, даже уходя, думала обо мне.

Ну а уж то, что она копила для меня деньги, добило меня вконец.

Я долго приходил в себя. Те, кто потерял маму, меня поймут. А те, у кого она есть, надеюсь, меня поймут тоже.

Content

Лион Измайлов
Я всех их знал. История моих знакомств, серьёзных и не очень

Роман Абрамович

Шарль Азнавур

Аркадий Арканов

Белла Ахмадулина

Борис Березовский

Андрей Вознесенский

Владимир Войнович

Владимир Высоцкий

Александр Градский

Людмила Гурченко

Леонид Дербенёв

Михаил Державин

Евгений Евтушенко

Михаил Жванецкий

Михаил Задорнов

Марк Захаров

Александр Иванов

Майкл Йорк

Гарри Каспаров

Савелий Крамаров

Владимир Лакшин

Муслим Магомаев

Мария Максакова

Александр Мень

Владимир Мигуля

Никита Михалков

Марина Неёлова

Юрий Никулин

Иосиф Прут

Аркадий Райкин

Маша Распутина

Эдуард Смольный

Олег Табаков

Михаил Танич

Андрей Тарковский

Юрий Темирканов

Виктория Токарева

Семён Фарада

Письмо Геннадию Хазанову

Аркадий Хайт

Владимир Шаинский

Сергей Шойгу

Григорий Явлинский

Ольга Яковлева

Мама