Эрик Фрэнк Расселл

Ниточка к сердцу

Сборник

Eric Frank Russell

Wasp

The best short Stories

© Eric Frank Russell, 1940, 1948, 1951, 1953, 1955, 1956, 1958

© The Estate of Eric Frank Russell, 1978

Школа перевода В. Баканова, 2021

© Перевод. И. Почиталин, наследники, 2021

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2021

© Перевод. Э. Кабалевская, наследники, 2021

© Перевод. Ю. Жукова, наследники, 2021

© Перевод. М. Литвинова, наследники, 2021

© Перевод. И. Иванов, 2021

© Перевод. Н. Нестерова, 2021

© Перевод. К. Егорова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Оса

Глава первая

Он молча проскользнул в комнату и сел в предложенное кресло, озадаченно хмуря лоб, — вся эта таинственность уже стояла поперек горла.

Громила, который сопровождал его с самой Аляски, вышел и тихо закрыл за собой дверь, оставив наедине с хозяином кабинета. Судя по табличке, того звали Уильям Вулф. Хотя какой из него волк — за столом сидел здоровенный лосяра…

— Мистер Моури, скоро вам все объяснят, — спокойно произнес Вулф. После паузы добавил: — Потерпите еще немного.

И, не мигая, уставился на собеседника.

Тот вытерпел долгий пристальный взгляд и наконец поинтересовался:

— Сколько еще терпеть?

— Совсем чуть-чуть.

Вулф по-прежнему изучал собеседника, словно забираясь в самую душу. Лицо его при этом оставалось бесстрастным, холоднее камня.

— Встаньте, пожалуйста.

Моури подчинился.

— Повернитесь.

Нехотя крутанулся на месте.

— Пройдите в тот угол и обратно.

Моури послушно зашагал.

— Хм, — сказал Вулф, выражая не то довольство, не то досаду. — А теперь — только не удивляйтесь, я серьезно, — пройдитесь враскорячку.

Моури широко расставил колени и заковылял по комнате, будто гарцуя на невидимой лошади. Потом вернулся в кресло и ядовито заметил:

— Надеюсь, вы, ребята, щедро заплатите за это унижение. Я проехал три тысячи километров не затем, чтобы строить из себя клоуна.

— Вы не получите ни цента, — огорошил Вулф. — Хотя, если повезет, останетесь в живых.

— А если не повезет?

— Умрете.

— Вы чертовски откровенны, — пробормотал Моури.

— Такая работа. — Вулф опять смерил его долгим пристальным взглядом. — Вы справитесь. Да, наверняка справитесь.

— С чем справлюсь-то?

— Сейчас все объясню. — Он достал из ящика стола несколько листов. — Вот, прочитайте. Эти документы помогут вам лучше понять ситуацию.

В руках Моури оказались копии газетных статей.

В первой заметке шла речь о беспорядках в Румынии. Какой-то тип вдруг встал посреди проезжей части, уставился в небо и начал орать: «Глядите! Глядите! Синие огни!» Вокруг тут же собрались зеваки. Толпа росла на глазах, заполняя не только автомагистраль, но и ближайшие улицы. Полиция решила разогнать людей. Началась паника. Какие-то психи из толпы тоже стали кричать, что видят в облаках всякую чертовщину. Подоспели и репортеры с камерами. Слухи понеслись валом.

Чтобы успокоить людей, властям пришлось выслать на разведку военные истребители. Беспорядки захлестнули чуть ли не весь город — целых двести квадратных километров. Виновник паники тем временем затерялся в толпе.

— Занятная история, — хмыкнул Моури.

— Читайте дальше.

Во второй статье шла речь о двух беглецах из тюрьмы. Они угнали машину и успели проехать девятьсот километров, пока их не схватили. На свободе бедолаги пробыли каких-то четырнадцать часов.

В третьей — об автомобильной аварии. Водитель и двое пассажиров погибли на месте, четвертый пострадавший несколько часов спустя умер в больнице. Машина превратилась в груду металлолома.

— И к чему все это? — складывая листы, поинтересовался Моури.

— Давайте по порядку, — начал Вулф. — Вы, наверное, мало что поняли из текста, но эти статьи доказывают нашу теорию. Возьмем самую первую. Некий гражданин не делал ничего особенного, просто тыкал пальцем в небо и орал всякую чушь. Однако из-за одного умалишенного властям пришлось чуть ли не ввести в городе военное положение. Выходит, даже самые незначительные действия могут повлечь за собой весьма радикальные последствия.

— Допустим, — признал Моури.

— Теперь беглые заключенные. Они никого не ограбили, не убили… Подумаешь, перелезли через стену, угнали машину и чесали во всю мочь, пока не кончился бензин. Однако… — Вулф перегнулся через стол и многозначительно понизил голос: — За эти четырнадцать часов в их поимке участвовали шесть самолетов, десять вертолетов, сто двадцать патрульных машин, задействовали восемнадцать телефонных станций и бог знает сколько каналов радиосвязи… Не считая полиции, добровольческих дружин, профессиональных охотников, следопытов и национальной гвардии. В общей сложности на ноги подняли двадцать семь тысяч человек на территории трех штатов.

— Ого! — поразился Моури.

— И наконец, авария. Причину выяснили: пассажир перед смертью рассказал, что в машину залетела оса. Водитель отмахнулся от нее и потерял управление.

— А, знаю, со мной тоже такое бывало…

Пропустив последнее замечание мимо ушей, Вулф продолжил:

— Оса весит несколько граммов. По сравнению с человеком она ничтожно мала. Единственное ее оружие — крошечное жало с каплей муравьиной кислоты. Причем в этот раз она его даже не использовала. И все же оса умудрилась убить четырех взрослых мужчин и смять мощный автомобиль, как консервную банку.

— Это все понятно, — согласился Моури. — Но при чем здесь я?

— Мы хотим, чтобы вы стали осой, — ответил Вулф.

Откинувшись на спинку кресла, Моури смерил собеседника ехидным взглядом.

— Тот тип, который меня сюда доставил, сказал, что он агент секретной службы, даже удостоверение показал. Он работает на правительство, и вы, судя по всему, тоже. Однако почему-то мне кажется, что у вас нелады с головой.

— Возможно, — невозмутимо согласился Вулф. — Однако я говорю серьезно.

— Итак, вы хотите, чтобы я выполнил для вас какую-то работу?

— Да.

— Что-то особенное?

— Да.

— С риском для жизни?

— Увы.

— И без оплаты?

— Все верно.

Моури встал и нахлобучил шляпу.

— Простите, я, в отличие от вас, еще в своем уме.

— Уверены? — тем же бесцветным голосом уточнил Вулф. — Хотите сдаться сирианцам без борьбы? Как по мне, это полное безумие.

Моури снял шляпу и снова сел в кресло.

— Вы о чем вообще?

— Идет война.

— А то я не знаю. — Он пренебрежительно взмахнул рукой. — Уже десять месяцев мы сражаемся с Сирианской империей. Так пишут в газетах. Говорят по радио. Показывают по телевизору. Официально заявляют президенты и министры… Да, я склонен поверить слухам.

— Возможно, в таком случае вы готовы поверить в кое-что еще? — вкрадчиво предложил Вулф.

— Например?

— Земное население мало интересуется войной, потому что она идет на чужой территории. Все знают, что противник дважды пытался прорваться в Солнечную систему, и оба раза мы разбили вражеский флот. Люди считают, мы в полной безопасности. И это, в общем-то, верно: сирианцы нам не угроза.

— В чем же проблема?

— Войну надо или выиграть, или проиграть, третьего не дано. Но одной лишь обороной победы не добиться. Нельзя просто сидеть и ждать! — Вулф вдруг грохнул кулаком по столу, отчего ручка подпрыгнула на добрых полметра. — Мы должны что-то делать! Перехватить инициативу. Уложить противника на лопатки и выбить из него всю дурь!

— Ну, рано или поздно мы победим…

— Может, да. А может, и нет. Это от многого зависит.

— От чего, например?

— Например, от того, сумеем ли мы правильно использовать доступные ресурсы. В частности, таких людей, как вы.

— А поконкретнее нельзя? — попросил Моури.

— Смотрите, в техническом отношении мы значительно превосходим Сирианскую империю. Наше вооружение лучше и эффективнее. Однако у сирианцев есть свое преимущество: они превосходят нас численностью. На одного землянина приходится двадцать сирианцев, а значит, и оружия в количественном соотношении у них больше.

— Точно?

— Увы, да. Хотя в газетах об этом, конечно же, не пишут. Итак, у нас выше военный потенциал, у сирийцев — больше солдат. И поскольку мы не можем оттягивать время и спешно размножаться как клопы, надо противопоставить им что-то другое.

— Понятно.

Моури задумчиво прикусил нижнюю губу.

— Однако, — продолжил Вулф, — задача решается гораздо проще, если принять во внимание тот факт, что один человек способен посеять панику в толпе, двое могут парализовать на время целую армию (двадцать семь тысяч!), а крохотная оса — уничтожить четырех великанов и их огромный механизм. — Он выдержал паузу, следя за реакцией Моури, после продолжил: — Возможно, человек сумеет остановить дивизию, если в нужном месте и в нужное время напишет мелком пару слов.

— Хм, весьма нетрадиционный способ ведения войны!..

— Поэтому-то он и принесет результат.

— Мне нравится. Всегда любил такие фокусы.

— Мы в курсе. — Вулф открыл лежащую на столе папку. — В день четырнадцатилетия вас оштрафовали на сто сирианских гульдеров за оскорбление должностного лица путем нанесения на стену письмен высотой в двадцать дюймов. Отец принес официальные извинения от вашего имени, сославшись на подростковое легкомыслие. Сирианцы, конечно, были в бешенстве, но дело все-таки замяли.

— Я по-прежнему считаю, что Разадут — жирная продажная свинья… У вас там что — досье на меня? — Моури жадно уставился на папку в руках Вулфа.

— Да.

— Вам не кажется, что это уже слишком?

— А как иначе? Такова плата за защиту от сирианского вторжения. — Отложив папку в сторону, Вулф невозмутимо сообщил: — У нас есть досье на каждого землянина. Если надо, мы можем в мгновение ока найти всех, кто носит зубные протезы, одиннадцатый размер обуви, родился от рыжей матери… или хочет увильнуть от призыва. Так что нам не трудно выбрать из стада нужную овцу.

— То есть я для вас — овца?!

— В переносном смысле, конечно же. Не обижайтесь. — Плотно поджатые губы дернулись в слабом подобии улыбки. — Сперва мы отобрали шестнадцать тысяч человек, свободно говорящих на сирианских диалектах. Отсеяли женщин и детей. Осталось девять тысяч. Затем, шаг за шагом, исключили пожилых, слабых, больных, неблагонадежных, чересчур низких или высоких, толстых или худых, слишком глупых или безрассудных, трусов и так далее. На роль «осы» осталось совсем немного кандидатов.

— И что это значит — быть «осой»?

— Что касается внешности — невысокий мужчина с кривыми ногами, плотно прижатыми к черепу ушами и багровым лицом. Иными словами, тот, кто сумеет сыграть роль коренного сирианца и одурачить местных.

— Ни за что! — огрызнулся Моури. — Не дождетесь! У меня розовая кожа, торчащие уши и все зубы мудрости на месте!

— Лишние зубы удалить не проблема. Уши можно подправить с помощью пластической операции. Через две недели все заживет и шрамов не останется. Так сказали врачи, не спорьте! — Очередная едва заметная ухмылка. — Что до фиолетового оттенка кожи, то куда там сирианцам до наших местных алкоголиков? Вас же мы просто покрасим. Гарантия — четыре месяца, и краску дадим с собой, чтобы при необходимости вы могли обновить цвет.

— Но…

— Послушайте. Ваш отец занимался торговлей, поэтому вы родились на Диракте, родной планете сирианцев, причем в самой столице — Машаме. Вы прожили на Диракте до семнадцати лет, потом с родителями вернулись на Землю. Сейчас вам двадцать шесть. Ростом и телосложением вы мало отличаетесь от коренных жителей. Кроме того, прекрасно изъясняетесь на сирианском, причем с машамским акцентом. От этого ваша легенда будет выглядеть еще правдоподобнее: пятьдесят миллионов сирианцев говорят точно так же. Вы подходите идеально.

— А если я пошлю вас к чертям? — полюбопытствовал Моури.

— Это было бы весьма печально, — холодно ответил Вулф. — Есть одна старая добрая поговорка: «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим»…

— То есть меня все равно загребут? — Моури раздраженно всплеснул руками. — Черт! Лучше уж я сам… терпеть не могу, когда меня заставляют.

— Да, об этом мы тоже знаем. — Вулф указал на папку с досье. — Джеймс Моури, двадцать шесть лет. Характер упрямый и беспокойный. Однако человек надежный, если не оставить ему выбора.

— Отец всегда так говорил… Он меня, что ли, сдал?

— Мы не раскрываем свои источники информации.

— Ну-ну… — Моури ненадолго задумался. — Допустим, я соглашусь. Что тогда?

— Сперва отправитесь в школу разведчиков. За шесть, максимум восемь недель пройдете интенсивный курс. Получите все необходимые навыки: умение обращаться с оружием, взрывчаткой, организовывать саботажи, вести психологическую войну… Научитесь читать карты, ориентироваться по компасу, обращаться с радиотехникой. И еще много чему. В конце концов, из вас сделают настоящего диверсанта, который сумеет попортить кровь противнику.

— А потом?

— Вас тайно забросят в колонию сирианцев, и вы приступите к делу.

Повисла долгая пауза. Наконец Моури нехотя выдавил:

— Мой отец как-то был не в духе и заявил: «Ты, сынок, родился дураком — дураком и помрешь». — Он глубоко вздохнул. — Прав был старик. Я согласен.

— Мы так и предполагали, — невозмутимо ответил Вулф.

В следующий раз они встретились уже после обучения. Экзамены Моури сдал с неплохими результатами. Два дня спустя в школу заявился Вулф.

— Ну, как дела?

— Ваши учителя — те еще садисты, — скривился Моури. — Вдоволь поиздевались и над телом, и над мозгами. Чувствую себя калекой и тупым овощем.

— Вам хватит времени отдохнуть. Полет продлится довольно долго. Отправляетесь в четверг.

— Куда именно?

— Простите, не могу сказать. Капитану корабля дадут заклеенный конверт с координатами, его можно будет распечатать лишь на последнем перегоне. В случае аварии или захвата судна документы придется уничтожить.

— Что, нас могут перехватить в дороге?

— Вряд ли. Наш корабль гораздо быстрее судов противника. Однако от несчастных случаев никто не застрахован. Вы наверняка знаете, что Кайтемпи, сирианская служба безопасности, разговорит даже немого. Если вас отловят на полпути и узнают место назначения, то сумеют заманить вашего преемника в ловушку.

— Кстати, о преемниках! Как удачно вы подняли эту тему, а то здешние не признаются…

— В чем не признаются?

— Буду ли я у сирианцев один, сам по себе, или там есть и другие земляне? И как с ними тогда связаться?

— Считайте, что вы единственный землянин на миллиарды километров вокруг, — посоветовал Вулф. — Тогда в случае провала вам некого будет сдавать Кайтемпи. Разве что наврете им с три короба, чтобы вас перестали мучить.

— Вот спасибо за доброе напутствие! — поморщился Моури. — Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что среди сирийцев орудуют и другие «осы».

— Остальных курсантов сюда прислали не затем, чтобы составить вам компанию… Что ж, удачной охоты. — Вулф протянул ему руку. — Сделайте свое дело — и возвращайтесь живым.

— Вернусь, — обещал Моури. — Как бы ни был долог мой путь.

Он не очень-то верил в успех затеи. Оказаться одному на враждебной планете… Рано или поздно он себя выдаст. Да и Вулф неспроста упомянул преемника — должно быть, тоже готовился к провалу.

Только сейчас Моури подумал, что и сам может лететь кому-то на смену. Вдруг в том мире, куда он скоро отправится, какого-то неудачника сейчас режут на кусочки? А значит, Кайтемпи уже поджидают нового диверсанта. Глядят в небо и предвкушают появление очередной жертвы по имени Джеймс Моури, двадцати шести лет от роду, упрямого и беспокойного…

Впрочем, обратной дороги нет. Придется побыть героем, раз уж не хватило мужества стать трусом…

Так Моури философствовал еще несколько недель, пока капитан корвета вдруг не пригласил его на мостик.

— Хорошо выспались?

— Не особо, — признался Моури. — Последние дни как-то шумно и очень трясет. Большую часть времени я валяюсь на койке, держусь за поручни и пополняю запас нецензурной лексики.

Капитан усмехнулся.

— Вам не стали говорить, но за нами гнались четыре сирианских истребителя. Пришлось попетлять, чтобы оторваться.

— Они точно больше не висят у нас на хвосте?

— На наших радарах их нет. А на своих они нас тем более не увидят.

— Ну и слава богу…

— Я вскрыл конверт с инструкциями. Мы прибудем на место через сорок восемь земных часов.

— Куда именно?

— На планету под названием Джеймик. Слыхали о такой?

— Да, она порой упоминалась в сирианских новостях. Насколько помню, пограничный мир, малонаселенный и слаборазвитый. С местными я никогда не встречался и вообще мало что о них знаю. — Моури почувствовал раздражение. — Вся эта таинственность — это, конечно, здорово, но куда легче освоиться в незнакомом месте, когда знаешь, куда летишь! Я ведь головой рискую. А она мне, представьте, очень дорога!

— Вы все узнаете еще до высадки, — заверил капитан. — В конверте есть необходимые сведения.

Он выложил на стол пачку документов, несколько карт и больших фотографий. Потом указал на аппарат возле стены.

— Это стереоскоп. Определите место нашей посадки. Выбор целиком и полностью за вами. Моя задача — незаметно доставить вас на планету и улететь.

— Сколько у меня времени?

— Не более сорока часов.

— А сколько времени займет высадка со всем оборудованием?

— У нас будет максимум двадцать минут. Простите, дольше нельзя. Если мы сядем и выключим движок, на земле останется колея. Следы наверняка заметят с воздуха, тогда на вас сразу объявят охоту. Придется использовать антигравы. А они потребляют слишком много энергии. Двадцать минут.

— Ясно…

Моури пожал плечами, взял бумаги и углубился в чтение. Капитан вышел.

Джеймик, девяносто четвертая планета Сирийской империи. Семь восьмых от массы Земли. Суши вдвое меньше, остальная площадь занята океаном. Заселена два века назад. По последним оценкам, примерно восемьдесят миллионов жителей. Имеются крупные города, железные дороги, космодромы и прочие признаки цивилизации. Однако большая часть территории не освоена.

У стереоскопа Моури провел немало времени. Интересно, откуда такие подробные снимки поверхности планеты? Кто-то здорово рисковал головой, фотографируя Джеймик с близкого расстояния. Сколько же на этой войне неизвестных героев…

Наконец он определился с местом высадки, хотя решение далось нелегко. Идеального укрытия будто бы не существовало вовсе, у каждой намеченной точки обнаруживался свой недостаток. Вот, например, это место — вроде бы удобно расположено, но на открытой территории. Другое замаскировано от радаров — однако под самым носом у вражеских сил.

Зашел капитан.

— Надеюсь, вы выбрали место на ночной стороне. Ждать сумерек мы не сможем, надо садиться сразу, пока нас не засекли и не подняли тревогу.

— Вот. — Моури ткнул пальцем в снимок. — Конечно, далековато от трассы, целых тридцать километров по лесу… Чтобы добраться до тайника, потребуется не меньше двух дней пути. Зато вдали от любопытных глаз.

Сунув снимок в стереоскоп, капитан включил прибор и прильнул к резиновому окуляру.

— Вы про этот утес? — нахмурился он.

— Нет-нет, у его подножия. Видите, там рядом еще какой-то разлом. Кстати, что бы это могло быть, не знаете?

— Трудно сказать… Похоже на пещеру. — Капитан снова взглянул в стереоскоп и взялся за микрофон внутренней связи. — Хэм, зайдите, пожалуйста.

Хэмертон, старший навигатор, нашел отмеченное место на карте полушарий Джеймика и произвел быстрые подсчеты.

— Да, оно как раз окажется на темной стороне.

— Успеем?

— Если полетим прямиком туда, то в запасе будет несколько часов. Но тогда нас точно засекут радары. Надо спускаться ниже зоны их действия и потихоньку ползти над самой поверхностью. Это будет дольше. Впрочем, если повезет, успеем за полчаса до рассвета.

— Летим сразу, — решил Моури. — Для корабля так безопаснее, а я все равно головой рискую.

— Глупости, — отрезал капитан. — Мы уже находимся в зоне видимости их радаров. Нам шлют сигналы, но мы молчим, потому что не знаем позывных. Очень скоро сирианцы заподозрят неладное и начнут палить. Стоит нам исчезнуть с экранов, как местные поднимут тревогу и перекроют зону на пятьсот километров вокруг. И вы, друг мой, окажетесь в самом центре мишени.

— Да вы, похоже, настоящий эксперт в высадке диверсантов, — пошутил Моури, надеясь вызвать капитана на откровенность.

Не клюнув на приманку, тот продолжил:

— Нас потеряют на высоте в пару десятков метров. И тогда мы быстренько, зигзагами, пролетим несколько тысяч километров и без лишней суеты высадим вас в нужной точке. Это моя задача — доставить вас живым и невредимым. Иначе миссия пройдет впустую. Предоставьте дело мне, хорошо?

— Хорошо, — смущенно отозвался Моури.

Они вышли, оставляя его наедине с собственными мыслями.

Внезапно завыла сирена. Моури едва успел схватиться за поручни, потому что корвет начало швырять из стороны в сторону. Он ничего не слышал, кроме негромкого гула двигателей, однако воображение живо нарисовало, как с земли в облачках пара поднимаются полсотни тонких снарядов, готовых вгрызться в сверкающий металл корабля.

Сирена, сопровождаясь болтанкой, выла еще одиннадцать раз. Наконец к шуму двигателей присоединился мягкий свист — они вошли в атмосферу.

Уже скоро!

Моури глядел на свои руки. Вроде бы не дрожат, но ладони взмокли. По спине вверх-вниз бегали острые мурашки. Колени ослабли, живот бурлил… Только бы не стошнило при высадке на глазах у всей команды. Тоже мне будет герой!

Там, вдалеке, осталась голубая планета, где на каждого жителя имелось досье. Из-за этой чертовой папки Моури теперь придется сунуть голову в львиную пасть. Он стал мысленно проклинать всех, кто придумал базы данных и обслуживал их. Немного отпустило, но конечности все равно плохо слушались.

Теперь, когда дорога подходила к концу, от философского настроя не осталось и следа. Моури нервно теребил пальцы, жалея, что вообще вляпался в эту авантюру.

Когда тряска наконец утихла и корабль завис на антигравах прямо над выбранной точкой, Моури суетливо переминался с ноги на ногу. Ему не терпелось со всем покончить — лечь уже под нож хирурга и отсечь наконец больной орган. На землю он даже не сбежал, а скорее скатился кубарем по нейлоновому трапу. За ним последовал экипаж, торопливо таская ящики и нервно поглядывая в светлеющее небо.

Глава вторая

На деле утес оказался горным плато метров сто высотой. У его подножия тек небольшой ручей с галечными берегами, прикрывая вход не в одну, а в целых две пещеры: просторную, но мелкую и более тесную, зато глубокую.

Во вторую и сгрузили тридцать дюралюминиевых цилиндров, сложив их так, чтобы номера на крышках были повернуты к свету. Затем все двенадцать членов экипажа бодро взбежали по трапу и торопливо его свернули. Перед тем как закрыть люк, капитан крикнул:

— Сынок, ты уж надери этим ублюдкам задницы!

Корвет включил движки, и деревья на километр вокруг пригнули макушки под струей раскаленного воздуха из дюз. Только бы не полыхнуло, иначе полоса выжженного леса безошибочно укажет на тайник. Впрочем, Моури и без того уже вляпался — шансом больше, шансом меньше…

Быстро набирая скорость, корабль ушел на север. На Землю он полетит еще нескоро. Сперва покружит над Джеймиком, помелькает над самыми крупными городами и военными объектами: нужно же убедить противника, что земной корабль не высаживает тайком диверсантов, а просто ведет аэросъемку.

Скоро будет ясно, сумел ли корвет увести за собой хвост. Светало. Если их уловку раскусили, вот-вот объявятся сирианские истребители. Впрочем, Моури не обольщался: даже если будет тихо, он все равно рискует в любой момент нарваться на засаду.

Не стоило бродить по глухому незнакомому лесу впотьмах. Так что Моури сел на валун и уставился вслед улетевшему кораблю. Он и за мешок золота не хотел бы оказаться сейчас в шкуре капитана… Впрочем, и тот не предложил бы Моури поменяться местами. Даже за два мешка золота.

Час спустя он вытащил из пещеры потрепанный кожаный чемодан сирианского производства. Чтобы не вызывать лишних подозрений, Моури нарочно захватил свой собственный, купленный еще на Машаме целую вечность назад.

Перейдя ручей вброд, он сверился с карманным компасом и повернул на запад. Деревья стояли тесно, закрывая кронами почти все небо, зато под ними в тени не росли ни кустарники, ни прочий подлесок. Поэтому Моури шагал довольно бодро, стараясь лишь не спотыкаться о корни. Помогало и то, что здесь он весил килограммов на пятнадцать меньше. Да и чемодан заметно полегчал.

До дороги Моури добрался за пару часов до заката, покрыв одним махом целых тридцать километров, лишь один раз остановившись ненадолго перекусить. Не выходя из-за деревьев на обочине, поставил чемодан, сел на него и с наслаждением вытянул ноги, осматривая тем временем окрестности. В небе было пусто: значит, землян-шпионов пока не ищут. На земле тоже все тихо. За пятнадцать минут, что он здесь сидел, по трассе не проехал ни один автомобиль.

Переведя дух, Моури стряхнул с обуви и штанов налипшую грязь, поправил шейный платок (завязанный хитрым узлом, который знали лишь сирианцы) и придирчиво оглядел себя в зеркальце. Костюм, хоть и сшитый на Земле, был весьма правдоподобной копией местных нарядов. Приплюснутые уши и машамский акцент прекрасно дополняли образ типичного коренного жителя. Вряд ли кто раскусит его легенду. Тем более ни одному здравомыслящему сирианцу даже в голову не придет такая глупость — чтобы землянин притворялся одним из них? Вот умора-то!..

Моури смело вышел на дорогу и оглянулся, желая хорошенько запомнить это место. Бог знает, в каких обстоятельствах ему придется искать обратный путь в пещеру, а лес по обе стороны трассы стоял плотной стеной.

Метрах в пятидесяти росло приметное на вид высокое дерево с перекрученным стволом и корявыми ветками. На всякий случай Моури подтащил к нему приметный плоский камень. Результат получился весьма неординарным — словно одинокая могилка под дубом. Так и просится надпись: «Джеймс Моури. Землянин. Пал от рук Кайтемпи». Не к добру, конечно, такие мысли перед началом столь сложной операции…

Он отогнал невеселые думы и зашагал по трассе, старательно вскидывая колени в стороны. С этого момента и телом и духом он превратился в истинного сирианца по имени Шир Агаван — лесничего, сотрудника министерства природных ресурсов, освобожденного в силу своих обязанностей от воинской службы.

Если надо, Моури мог притвориться кем угодно — в школе обучали и маскировке, и подделке документов.

По трассе шагалось еще легче. Медленно темнело. Пора бы и попутку поймать, но сперва лучше отойти подальше от того места, где он вышел на дорогу. Среди сирианцев, как и любых других рас, встречаются болтуны. А еще среди них есть типы, которым платят, чтобы они внимательно слушали и собирали сплетни. Сложив два и два, всегда можно получить четыре. Главную опасность для Моури сейчас представляли не военные с пушками, а длинные языки и любопытные уши.

Он прошел больше километра, когда навстречу один за другим наконец проехали сразу два динокара и пыхтящий грузовик. Водители даже не взглянули на одинокого путника. Спустя еще пару километров сзади появилась попутка — тоже грузовик, грязный, рассыпающийся на ходу монстр.

Приняв надменный вид, который вызывал трепет у любого сирианца, не облеченного властью, Моури махнул рукой. Грузовик, под завязку набитый овощами, рывком остановился, утонув в клубах вонючего дыма. В кабине сидели два нечесаных оборванца в грязной мешковатой одежде.

— Я государственный служащий, — высокомерно сообщил им Моури. — Мне надо в город.

Пассажир открыл дверь и сдвинулся к водителю, освобождая место. Моури кое-как втиснулся на сиденье, чересчур узкое для троих. Чемодан он положил на колени. Грузовик, громко фыркнув, тронулся.

— Вы, должно быть, из Машама, — рискнул начать разговор водитель. Сирианец, оказавшийся посередине, молча поглядывал на чемодан.

— Верно. Выдаем себя первым же словом, да?

— А я вот в Машаме никогда не был, — продолжил водитель с певучим акцентом, присущим жителям Джеймика. — Хотел бы съездить разок… Говорят, там хорошие места. Правда, Снат? — Он толкнул приятеля локтем.

— Угу, — пробормотал тот, по-прежнему разглядывая чемодан.

— А еще в Машаме, да и на Диракте вообще, поспокойнее, чем здесь. Может, там я устроился бы получше… А то сегодня плохой день выдался. Просто отвратительный. Правда, Снат?

— Ага, — подтвердил тот.

— Почему? — поинтересовался Моури.

— Да эта развалюха уже три раза ломалась! И дважды застревала в болоте. Последний раз пришлось полностью ее разгрузить, а потом запихивать все обратно. Та еще работенка. — Он сплюнул в окно. — Правда, Снат?

— Ага.

— Да, не повезло, — посочувствовал Моури.

— Да и вообще нас всех сегодня порадовали, — сердито выпалил водитель. — Хотя вы и сами знаете.

— О чем? — уточнил Моури.

— Новости не слушали, что ли?

— Я в лесу с самого рассвета. Там новости не передают.

— По радио в десять часов сообщили, что опять увеличивают военный налог. Как будто мы мало платим! А в двенадцать передали, что в небе шныряет корабль этих проклятых спакумов. Хотели, наверное, смолчать, да не удалось — все слышали, как по нему палят. Люди ж не глухие, и глаза у нас есть, а он висит тут прямо над крышами. Правда, Снат?

— Угу, — буркнул тот.

— Нет, вы представляете?! Паршивые спакумы летают над самой головой! Ясно ведь, зачем прилетели — ищут цель для бомбежки. Хоть бы наши его вдребезги разнесли!..

— Так им и надо! — в ложным приступе патриотизма воскликнул Моури и толкнул соседа в бок. — Верно?

— Угу, — буркнул Снат.

До самого города водитель не затыкался, жалуясь на тяжкую судьбу, кривые руки автомехаников, трудности военного положения, а заодно поражаясь наглости вражеского корабля, летавшего над Джеймиком среди бела дня. Все это время Снат буравил чемодан Моури глазами и односложно угумкал, если к нему обращались.

— Высадите меня здесь, — сказал Моури, когда они миновали окраинные улочки и въехали на широкий проспект. — Долгих лет.

— Долгих лет, — отозвался водитель и покатил дальше по своим делам.

Моури задумчиво наблюдал, как колымага исчезает за поворотом. Что ж, первое испытание он прошел. Ни водитель, ни Снат не заподозрили, что он тоже спакум, то есть клоп (так здесь пренебрежительно именовали землян). Кличка ничуть его не оскорбляла — он проникся новой личностью и стал считать себя Широм Агаваном, урожденным сирианцем.

Перехватив поудобнее чемодан, Моури зашагал по улице.

Он был в Пертане, столице Джеймика, — крупнейшем городе планеты с населением около двух миллионов. В военном и административном центре, самом сердце противника.

А еще в опаснейшем месте для землянина-одиночки.

Он бродил по центральным улочкам до самых сумерек, присматриваясь к местности и подыскивая отель. Наконец остановил свой выбор на небольшой гостинице, расположенной в стороне от шумной магистрали. Это тихое скромное место станет неплохим убежищем на первые дни, пока он не подыщет что получше. Однако заходить внутрь Моури не спешил.

Сперва надо убедиться, что с удостоверением личности все в порядке. Его снабдили самыми достоверными копиями документов Сирианской империи годичной давности. Однако за это время могли произойти какие-нибудь изменения. Предъявить устаревший паспорт — значит выдать себя с потрохами.

Случись это в отеле, бежать будет некуда: дверь — где-то там, за спиной, а вокруг полно сирианцев. На открытой улице он еще сможет удрать: если не косолапить, как местные, за ним и черт не угонится.

Так что Моури миновал отель и обошел все соседние улочки, пока не наткнулся наконец на полицейского. Наскоро оглядевшись и на всякий случай отметив пути побега, он натянул маску наивного простака и подошел к сирианцу.

— Простите, сэр, я только что прилетел с Диракты… Всего пару дней назад.

— Вы заблудились?

— Нет-нет. Знаете, мне так неловко… — Он пошарил в кармане и выудил удостоверение личности. Натянувшись внутри как струна, протянул его полицейскому и как можно стыдливее продолжил: — Один приятель из Пертана говорит, мои документы недействительны, потому что теперь нужно фотографироваться в голом виде. Но он частенько надо мной подшучивает, так что я не знаю, можно ли ему верить…

Полицейский хмуро изучил карточку с обеих сторон и вернул Моури.

— С документами все в порядке. Ваш приятель врет. Таких глупых правил не было и быть не может. И лучше бы ему трепаться поменьше. — Полицейский заметно посуровел. — А то мало ли… Кайтемпи не очень-то церемонятся с теми, кто распространяет ложные слухи.

— Конечно, сэр. — Моури мысленно перевел дух, внешне стараясь выглядеть испуганным. — Я обязательно его предупрежу. Долгих вам лет!

— Долгих, — лаконично отозвался полицейский.

Вот теперь можно и в отель!

Моури величественно, как хозяин, вошел в вестибюль и бросил портье:

— Мне комнату с ванной на десять дней.

— Ваши документы, если позволите.

Моури передал ему карточку.

Портье записал данные, вернул удостоверение и протянул Моури регистрационную книгу.

— Здесь распишитесь, пожалуйста.

Очутившись в номере, Моури первым делом хорошенько вымылся. Затем прикинул план действий. Комнату он снял на десять дней, но лишь ради прикрытия. Сидеть столько времени на одном месте нельзя. Если на Джеймике те же порядки, что и во всей Сирианской империи, то еще до конца недели здесь объявится какой-нибудь любознательный сыщик, который сунет нос в регистрационную книгу, а потом начнет задавать каверзные вопросы. Моури, конечно, найдет что соврать, однако задача «осы» — вообще не попадаться властям на глаза.

Он приехал в город слишком поздно, чтобы найти менее приметное убежище. Завтра надо будет пройтись по рабочим кварталам, обитатели которых не задают лишних вопросов, и подыскать меблированные комнаты. А сегодня можно пару-тройку часов просто погулять по столице, изучить район, прикинуть, что к чему.

Однако сперва он сытно поужинал.

Коренному землянину еда показалась бы странной, даже отвратительной. Однако Моури ел с удовольствием: эти запахи вызывали у него ностальгию. Интересно, как справляются другие «осы»? У неискушенного гурмана местная кухня запросто могла вызвать приступ тошноты.

Оставшийся вечер он вроде бы бесцельно бродил по городу, запоминая, однако, все тупики и проулки. Мало ли, вдруг придется бежать… А еще — и это было куда важнее — прислушивался к разговорам, чтобы понять настроения жителей.

Когда правительство развязывает войну, его власть перестает быть абсолютной. Можно приводить самые справедливые, самые гуманные доводы, объясняя необходимость боевых действий, — но в ответ обязательно зазвучат голоса недовольных. Еще никогда рядовые граждане не сплачивались, не вставали плечом к плечу по чужой воле.

Всегда есть оппозиция. Кто-то не хочет жертвовать личным комфортом, кто-то боится потерять близких; одни вообще не верят в эффективность войны как способа разрешения конфликта, другие не доверяют властям или не желают пассивно идти у них на поводу. Есть такие, кто сомневается в победе, или эгоистично выступает против стада, или просто не любит приказов… И как ни пытайся истребить недовольных, ничего не выйдет — те просто отступят в тень, спрячутся в ожидании своего часа.

Значит, и здесь, на Джеймике, должна быть оппозиция. Пацифисты, псевдопацифисты, а еще преступники, которых волнует лишь легкая нажива, но никак не долгие марши на военном плацу. «Осе» пригодится каждый, кто равнодушен к звукам боевых труб и барабанному бою.

В отель Моури вернулся к полуночи. Вылазка прошла успешно. Он перекидывался парой слов с прохожими на автобусных остановках, подслушивал чужие разговоры в баре. Предательских речей, конечно, при нем никто не произносил — застарелый страх перед Кайтемпи затыкал рты даже самым ярым оппозиционерам. Однако многие фразы звучали довольно двусмысленно. Заговорщический вид выдавал «предателей» с головой, в толпе таких было видно за версту, никакой соглядатай не нужен. Вот только сами произнесенные реплики крамольными не были, а взгляды и намеки на суде за доказательство не сойдут…

Зато эгоистичных и тщеславных моральных уродов вполне можно использовать в своих целях — как козлов отпущения. Когда не хватает собственных сил, надо искать слабое место противника.

Уже засыпая, Моури зачислил всю эту тайную оппозицию в ряды подпольной организации под названием Дирак Анджестун Гезепт — Партия свободы Сириана. Себя же он назначил президентом ДАГ, а заодно секретарем, казначеем и исполнительным директором в планетарном секторе Джеймика. И пусть его никто не выбирал, да и вообще не слышал о партии — это не важно.

Как не важно и то, что за «членство» в несуществующей партии кое-кому придется отдать голову — уже скоро Кайтемпи объявят охоту на участников ДАГ. Если сирианцы начнут убивать друг друга, землянам останется меньше грязной работы.

С этой счастливой мыслью землянин Джеймс Моури, он же сирианец Шир Агаван, уснул. Для существа с багровым лицом дышал он на удивление медленно и поверхностно, храпел недостаточно громко и спал не на животе, как полагается, а на спине. Однако разоблачить самозванца в запертой спальне было некому.

Когда одному человеку приходится заменять собой целую армию, важно перемещаться быстро и не тратить усилий зря. Моури предстояло обойти весь город и подыскать более надежное убежище. А заодно сделать первые шаги в своей игре.

Он отпер чемодан строго выверенными движениями с помощью специального ключа в пластиковой оболочке. По спине, как всегда, сбежала холодная струйка пота. Замок только выглядел обычным — внутри пряталась взрывчатка. Моури не покидало дурное предчувствие, что однажды он забудется и возьмет обычный ключ, а не пластиковый. Тогда взрыв уничтожит все на сто метров вокруг.

Кроме смертоносного замка, чемодан таил еще немало сюрпризов: например, несколько загадочных свертков, пачку листовок и целую кипу денег. По меркам сирианцев Моури можно было считать миллионером. А если вспомнить про запасы в пещере — так и вовсе миллиардером.

Он отсчитал несколько десятков листовок — чтобы хватило на весь день и в то же время не топорщилось в кармане, вызывая лишние подозрения. Потом осторожно запер чемодан и промокнул на лбу капли пота.

Да уж, взрывное устройство — дело опасное. Зато, если какому-нибудь любопытному полицейскому взбредет в голову обыскать комнату в отсутствие хозяина, доказательства погибнут вместе с ним. А еще взрыв поднимет такой переполох, что Моури быстро узнает о случившемся и вовремя исчезнет.

Он сел на двухэтажный городской автобус и, воспользовавшись тем, что салон пуст, прилепил первую листовку на заднее стекло верхнего уровня. На следующей остановке сошел, а с десяток новых пассажиров поднялось наверх.

Крупные буквы сразу бросались в глаза:

ОДНИ — ЖИРЕЮТ НА ВОЙНЕ, ДРУГИЕ — ДОХНУТ С ГОЛОДУ.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ НАКАЖЕТ ВИНОВНЫХ И ЗАЩИТИТ НУЖДАЮЩИХСЯ.

Как удачно его прибытие совпало с повышением налогов! Теперь подобные призывы падут на благодатную почву. Жители негодуют — а значит, вряд ли в приступе патриотизма сорвут листовку. Скорее наоборот, расскажут друзьям и знакомым о таинственном движении, рискнувшем бросить вызов правительству, военным и Кайтемпи. Более того, их рассказы, как водится, обрастут фантастическими подробностями и сплетнями, усиливая эффект.

За последующие пять с лишним часов Моури удалось незаметно развесить восемьдесят листовок. Пару раз он едва не попался, но сумел ускользнуть. Особенное удовольствие ему доставила пятьдесят шестая листовка.

На улице как раз столкнулись две машины. Водители стали выяснять отношения, и вокруг них понемногу собрались любопытствующие зеваки. В суматохе, пока все глядели на дорогу, Моури шлепнул листовку на витрину магазина и быстро ввинтился в толпу. Уже через минуту кто-то изумленно завопил. Прохожие, обернувшись, мигом забыли про аварию и потрясенно вылупили глаза. Моури заохал вместе с остальными.

Тощий сирианец средних лет, заикаясь, тыкал пальцем в витрину.

— Т-только посмотрите! Да они, д-должно быть, совсем спятили в этом магазине. Кайтемпи живо им п-покажет!

Моури шагнул ближе и прочитал вслух:

— «Сегодня вы с трибуны призываете к войне, а завтра умоетесь слезами на эшафоте. Дирак Анджестун Гезепт». Да нет же, люди в магазине ни при чем, — нахмурился он. — Они бы не рискнули.

— Кто-то же рискнул, — не сдавался Тощий.

— Ага. — Моури уставился ему прямо в глаза. — Ты первым ее увидел. Может, ты и налепил?

— Я? — опешил тот, бледнея до сиреневого цвета. Будь он землянином, стал бы белее белого. — Вы что, д-думаете, я совсем больной!

— Ну, ты же сам сказал: кто-то ведь ее налепил.

— Это не я! — возмущенно заорал Лупоглазый. — Это какой-то псих с катушек свинтил!

— Слетел, — поправил Моури.

— Я так и сказал!

— Вряд ли это псих, — вмешался в разговор другой сирианец, помоложе и посмекалистей. — Дело тут серьезное.

— Да ладно… — затрясся Тощий.

— Псих просто написал бы от руки. — Парень кивнул на листовку: — А эта гадость отпечатана в типографии. И кто-то решился приклеить ее у всех на виду. Наверняка за ним целая организация стоит.

— Да вон же, так и написано! — раздались крики из толпы. — «Сирианская партия свободы».

— Никогда о такой не слышал, — пробормотал другой.

— Вот и услышал, — заметил Моури.

— Н-надо что-то д-делать, — испуганно размахивал руками Тощий. — Кого-то позвать…

Звать не пришлось — крепкий мускулистый полицейский уже и сам расталкивал людей. Он оглядел дорогу в поисках мертвого тела, встал на четвереньки и заглянул под машины — вдруг погибший под колесами. Никого не обнаружив, выпрямился и свирепо прорычал:

— Ну? В чем дело?

Тощий по праву первооткрывателя ткнул пальцем в свою находку:

— В-вот! П-полюбуйтесь!

Полицейский поднял глаза — и увидел листовку. Он смотрел на нее очень долго и успел прочитать как минимум дважды, наливаясь яркой бордовой краской. Потом медленно повернулся к зевакам:

— Кто посмел?

Тишина.

— Что, все разом ослепли?

Судя по молчанию, было именно так.

— Кто первым ее заметил?

— Я, — гордо отозвался Тощий.

— И при этом не видел, кто налепил?

— Н-нет…

Полицейский задумчиво почесал подбородок.

— Точно?

— Т-там авария была, — нервно пояснил Тощий. — Все т-туда смотрели. Н-на этих д-двоих во-во-во…

Вконец захлебнувшись словами, он умолк.

Потеряв к нему интерес, полицейский обвел толпу суровым взглядом.

— Если кто-то из присутствующих видел преступника и покрывает его, виноваты будут оба.

Люди в задних рядах вдруг вспомнили, что, вообще-то, торопятся по своим делам. Толпа начала таять. Осталось лишь несколько самых любопытных — и Моури вместе с ними.

Он тихонько произнес:

— Может, в магазине что-то видели…

— Не лез бы ты, коротышка, не в свое дело! — огрызнулся полицейский.

Однако, громко фыркнув, все-таки зашел в магазин и потребовал управляющего. Тот торопливо выскочил на улицу, с ужасом оглядел витрину и нервно сглотнул.

— Сэр, мы впервые ее видим! Уверяю вас, это не мы. Смотрите, она снаружи приклеена, не изнутри. Ума не приложу, почему выбрали именно нас! Здесь работают только самые верные подданные империи и…

— Кайтемпи быстро проверит этих ваших «верноподданных», — цинично перебил его полицейский.

— Я сам — офицер запаса и…

— Заткнись, — рявкнул полицейский, тыкая пальцем в злосчастную листовку. — Снял живо!

— Да, сэр! Конечно. Уже снимаю.

Управляющий подцепил ногтями уголок листовки. Однако бумага будто вросла в стекло — земляне делали на совесть не только оружие, но и клей. После нескольких безуспешных попыток управляющий смущенно покосился на полицейского, забежал на минутку в магазин и вернулся с ножом.

С его помощью удалось ободрать края листовки бахромой, однако сам текст остался нетронут.

— Горячей водой смочите и потом уже снимайте! — теряя терпение, рявкнул полицейский и обернулся к толпе: — А вы все пошли прочь!

Люди неохотно стали расходиться. Заворачивая за угол, Моури успел увидеть, как управляющий выносит дымящееся ведро и мокрой щеткой принимается соскабливать бумагу. Вот и отлично — под воздействием горячей воды гидрофтористая краска даст химическую реакцию.

Кружа по району, Моури прилепил еще пару листовок в самых заметных местах.

Двадцать минут спустя, когда реакция с краской на листовке номер пятьдесят шесть должна была завершиться, он не стерпел и вернулся к магазину.

Листовки, конечно, уже не было, зато на ее месте красовался намертво впечатанный в стекло текст.

Полицейский и управляющий жарко спорили под любопытными взглядами прохожих.

Моури, проходя мимо, услыхал вопли полицейского:

— Да плевать, что она стоит две тысячи гульдеров! Хотите — разбивайте стекло, хотите — заколачивайте витрину досками, но чтобы через минуту этой дряни здесь не было!

— Сэр…

— Делайте что говорят! Вы ведете незаконную пропаганду! Доказывайте потом другим, что это не вы!.. Забыли, что у нас война?!

Моури неторопливо удалился. Предстояло налепить еще восемнадцать листовок.

Он управился до сумерек — а заодно присмотрел новое жилище.

Глава третья

Вечером Моури подошел к регистрационной стойке своего отеля и сокрушенно сказал портье:

— С этой войной не знаешь, что будет завтра… Опять все планы насмарку. — Он помахал вывернутой кистью — вроде как пожал плечами на сирианский манер. — Представляете, мне придется уехать на неделю. Вот досада!..

— Хотите отменить бронь номера?

— Нет-нет, я заплачу за все десять дней. — Он вытащил из кармана пачку гульдеров. — Вдруг управлюсь быстрее, тогда будет где жить. А если нет — это уже мои проблемы.

— Как пожелаете, мистер Агаван.

Портье невозмутимо выписал счет. Постояльцы вольны делать что угодно — даже выкидывать деньги на ветер.

— Благодарю, — кивнул Моури. — Долгих вам лет.

— И вам, — отозвался портье таким тоном, будто пожелал клиенту немедленно испустить дух.

Моури заглянул в ресторан и поужинал. Потом вернулся в номер, прилег ненадолго, чтобы дать отдых натруженным ногам, и дождался полной темноты.

Когда солнце село, прихватил еще пару листовок, вооружился куском мела и снова вышел на улицу.

Дело предстояло куда более легкое. Кварталы освещались плохо, да и здешние места он уже изучил. За оставшиеся до полуночи четыре часа Моури перепортил немало стен в самых оживленных днем местах: налепил ровно сто листовок на дорогие стеклянные витрины магазинов и офисов, а возле остановок общественного транспорта двадцать четыре раза вывел мелком крупные белые буквы ДАГ.

Мел тоже был земным — при смывании водой он коварно проникал в пористый кирпич. Чем сильнее скоблить, тем глубже он впитывался. В общем, избавиться теперь от этих надписей можно только одним способом — снести стену и построить новую.

Утром после завтрака Моури покинул отель. Не обращая внимания на вереницу такси-динокаров, сел в автобус, проехал пару остановок, вышел и пересел на другой. Подобный маневр он повторил еще раз десять, чемодан при этом то оставлял в камере хранения, то возвращался за ним, чтобы запутать следы. Вероятно, его никто и не выслеживал, но лучше заранее предусмотреть все варианты.

Например:

— Кайтемпи. Проверка. Покажите регистрационную книгу. Хмм… Все те же лица. Разве что вот этот Шир Агаван… Кто он такой?

— Лесничий, кажется.

— А документы вы видели?

— Да, сэр. Конечно. Все в порядке.

— Где он работает?

— В министерстве природных ресурсов.

— На карточке был штамп министерства?

— Не помню. Наверное, да. Точно не скажу.

— Что значит «не скажу»? Вы же знаете, что при проверке первым делом спрашивают про штампы!

— Простите, сэр. Я не могу помнить каждого гостя за всю неделю.

— А надо!.. Ну да ладно. Не думаю, что с этим Агаваном будут какие-то проблемы… Хотя все равно проверю — пусть знают, как серьезно я отношусь к службе.

Звонок, короткий разговор, потом резкая тирада:

— В списках министерства нет никакого Шира Агавана! У этого типа поддельные документы. Во сколько он выехал из отеля? Не упоминал, куда собирается? Может, нервничал или волновался? Да отвечай уже, ты, идиот! Дай ключ от его номера, надо обыскать. Он уехал на динокаре или ушел пешком? Как он выглядел? У него был с собой чемодан? Какой именно? Ну же!

Вот что значит прятаться не в какой-нибудь глухой норе, а у всех на виду. Моури рискует, крепко рискует, и вряд ли в застенках Кайтемпи его утешит мысль, что попался он по чистой случайности. Помощи ждать неоткуда, а значит, надо всегда быть на шаг впереди соперника.

Убедившись, что его не выследит даже самая пытливая ищейка, Моури втащил чемодан на третий этаж дешевой гостиницы: в свои новые двухкомнатные «апартаменты». Воздух здесь был спертым и вонял кислятиной; остаток дня пришлось потратить на уборку, чтобы привести номер в относительно жилой вид.

Найти новоприбывшего тут будет гораздо сложнее. Хозяин, неприятный тип с бегающими глазками, не спросил никаких документов — тем более «Гаст Хуркин, служащий железной дороги» оказался достаточно честным и глупым, чтобы внести арендную плату на месяц вперед. Сомнительные постояльцы в здешних местах были только на руку — в карманах у них, как правило, водилось гораздо больше монет.

Закончив с уборкой, Моури купил газету и пролистал ее от корки до корки — пишут ли что-нибудь насчет вчерашнего?

О провокационных листовках не было ни слова. Сперва Моури огорчился, но, вчитавшись внимательнее, воспрянул духом.

Само собой — о подпольной организации борцов с военным режимом не решился бы написать ни один журналист. Конечно, редакторы, будь у них такая возможность, поместили бы сенсацию на первую полосу, однако цензура просто-напросто не пропустила бы провокационный сюжет.

Так или иначе, начало положено. Чем дольше правительство будет умалчивать о листовках, тем громче начнут шептаться на улицах люди, тем чаще они станут задавать провокационный вопрос: «Что еще важного от нас скрывают?»

Так будут говорить сотни, тысячи граждан, и загадочное сочетание «Дирак Анджестун Гезепт» разлетится по планете, обрастая новыми и новыми слухами — а все потому, что власть имущие побоялись заговорить об оппозиции вслух.

А раз они испугались мелкой и никому не известной организации, так ли все хорошо, как говорят по радио?

Даже самая безобидная инфекция перерастет в эпидемию, если охватит достаточно большую территорию. Поэтому на следующий день Моури отправился в Радин — город в шестидесяти семи километрах к югу от столицы. Население — триста тысяч человек, собственная гидроэлектростанция, бокситовый рудник и алюминиевый заводик.

Он сел на первый утренний поезд, полный пассажиров. Здесь были угрюмые рабочие, согнанные войной с привычных мест, скучающие солдаты, самодовольные чиновники и прочий бесцветный люд. Прямо напротив устроился в кресле толстопузый тип, похожий на свинью, — ходячая карикатура на местного министра продовольствия.

Поезд тронулся в путь. На каждой станции входили и выходили люди. Толстяк, не удостоив Моури даже взглядом, высокомерно отвернулся к окошку, а потом и вовсе задремал, растопырив во сне жирные губы. Спящим он еще больше походил на свинью, для полноты картины не хватало разве что яблока во рту.

Когда до Радина оставалось километров сорок, дверь вагона вдруг распахнулась и вошел полицейский в сопровождении двух громил в штатском.

Они остановились возле ближайшего пассажира.

— Ваш билет, — потребовал полицейский.

Тот испуганно достал проездной. Полицейский оглядел его с обеих сторон и передал своим спутникам.

— Документы.

Идентификационная карточка подверглась той же проверке. Полицейский рассматривал ее небрежно, вроде как по надобности, а вот типы в штатском только что не пробовали пластик на зуб.

— Пропуск.

Его, как и билет с карточкой, тщательно изучили. Затем документы вернули владельцу. Тот облегченно перевел дух, а полицейский обратился к следующему пассажиру:

— Ваш билет.

Моури, сидя в глубине вагона, наблюдал за процедурой с любопытством и некоторой тревогой.

На седьмом пассажире тревога переросла в откровенный страх.

В этот раз документы почему-то изучали дольше обычного. Пассажир, само собой, занервничал. Проверяющие заметили на его белеющем лице капли пота и хищно уставились на несчастную жертву.

— Встать! — коротко велел один из типов в штатском.

Тот послушно вскочил. Его заметно пошатывало, хотя поезд шел довольно ровно. Под присмотром полицейского громилы быстро, выдавая богатый опыт в этом деле, обыскали пассажира. Перетрясли все карманы, изучили их содержимое и запихали на место, потом бесцеремонно ощупали беднягу с головы до ног.

Ничего не обнаружив, один из «штатских» выругался сквозь зубы и рявкнул на жертву:

— Чего тогда трясешься?

— Я… Мне нехорошо, — промямлил тот.

— Да ну?! С чего бы?

— Меня укачивает. Всегда тошнит в поезде.

— Угу, бреши дальше. — Взглянув на напарника, громила нетерпеливо махнул рукой: — Ладно, садись уже…

Пассажир, едва дыша, упал на свое место. Он весь пошел пятнами; казалось, еще чуть-чуть — и его впрямь стошнит. Полицейский презрительно фыркнул и перешел в следующий ряд.

— Ваш билет.

До Моури оставалось человек десять. За документы он не беспокоился, они пройдут любую проверку, обыск — другое дело. С одним полицейским он, допустим, еще справился бы, но вот эти два типа наверняка из Кайтемпи. Если заберутся ему в карманы — все, конец. И спустя какое-то время, когда на Земле поймут, что молчание затянулось, Вулф равнодушно велит другому простофиле:

— Повернитесь. Пройдите по комнате. Мы хотим, чтобы вы стали «осой»…

Все пассажиры глазели на проверяющих, стараясь при этом выглядеть честными гражданами и патриотами. Моури покосился на Свинорыла — тот сидел в той же позе, уронив голову на грудь и пуская слюни.

Он и правда спит — или подглядывает сквозь полуопущенные ресницы?

Впрочем, времени не оставалось. Придется рискнуть. Троица подходила все ближе. Моури нащупал за спиной узкую, но глубокую щель в обивке сиденья. Не спуская со Свинорыла глаз, вытащил из кармана пачку листовок с мелками и затолкал их под обивку. Спящий не шелохнулся.

Две минуты спустя полицейский грубо ткнул Свинорыла в плечо. Тот всхрапнул и разинул сонные глазенки.

— Эй! Чего еще?

— Ваш билет.

— А. Проверка, — хмыкнул тот. — Ясно.

Толстыми пальцами кое-как выудил из кармана карточку в прозрачном пластиковом чехле. Троица благоговейно уставилась на нее, как на ключи от королевской сокровищницы. Полицейский заискивающе склонил голову. Громилы торопливо вытянулись по стойке «смирно», как застигнутые врасплох новобранцы на посту.

— Прощу прощения, майор!

— Все в порядке, — высокомерно заверил тот и снисходительно кивнул троице. — Вы ведь на службе, исполняете приказ…

Упиваясь своей властью, он обвел вагон взглядом: все видят, насколько он выше стада?

Моури захотелось отвесить ему хорошего пинка, тем более что майорская задница находилась в удобной близости от его ботинка. Соблазн был настолько велик, что пришлось подобрать под себя ноги.

Полицейский, злой от унижения, перешел к Моури.

— Ваш билет!

С легкой скучающей улыбкой тот протянул требуемое.

— Документы.

Он послушно протянул карточку.

— Пропуск.

Моури отдал и его, внутренне готовясь к приказу: «Встать!»

Однако полицейский промолчал. Торопясь уйти из-под цепкого майорского взгляда, троица молча вернула документы и двинулась дальше. Моури запихнул карточки в карман и, стараясь не выдавать облегчения, обратился к соседу:

— Интересно, кого они ищут?

— Не твое дело, — грубо отрезал Свинорыл.

— Да, да, конечно, — согласился Моури.

Повисла тишина. Свинорыл отвернулся к окну, явно не собираясь больше спать. Вот же черт! И как теперь достать листовки?..

Дверь хлопнула: полицейский и агенты перешли в следующий вагон. Вдруг поезд тормознул так резко, что пассажиры попадали с кресел. В хвосте послышались крики, какой-то шум.

Свинорыл распахнул окно, высунул голову — и с невероятной для такой туши скоростью выхватил оружие и рванул к задней двери.

Моури тоже выглянул наружу. Вдоль поезда бежала вереница фигур во главе с полицейским и агентами Кайтемпи. Один из них вскинул руку, и утреннюю тишину взорвали выстрелы. В кого стреляют, Моури не видел.

За ними тяжело, одной рукой придерживая брюхо, несся Свинорыл. Из окон поезда повысовывались и другие любопытные пассажиры. Моури спросил у ближайшего:

— Что происходит?

— К нам в вагон зашли трое проверить документы. Один парень увидел их, вскочил и давай к задним дверям. Выпрыгнул из поезда прямо на ходу. Эти трое, само собой, за ним.

— Что, даже не покалечился, когда падал?

— Не похоже. Бежал шустрее чемпиона по мейке. За таким захочешь — не угонишься.

— А кто он вообще такой?

— Понятия не имею. Бандит какой-нибудь, наверное.

— Ну, если бы за мной гнались агенты Кайтемпи, я бы тоже драпал, как испуганный клоп, — хмыкнул Моури.

— А то!

Моури вернулся на свое место. Остальные путешественники толпились возле окон. Вот и отлично! Он вытащил листовки с мелками и торопливо рассовал их по карманам.

Поезд стоял еще около часа, но больше ничего интересного не происходило. Наконец состав тронулся. Свинорыл устало зашел в вагон и плюхнулся на сиденье с таким кислым видом, будто его замариновали в собственном соку.

— Схватили? — спросил Моури со всей учтивостью, на какую только был способен.

Свинорыл наградил его злобным взглядом.

— Не твое дело!

— Да, да, конечно, — повторил Моури.

До самого Радина никто больше не проронил ни слова. На конечной станции все вышли. Моури смешался с толпой, но портить витрины и стены не спешил.

Вместо этого он отправился за Свинорылом.

Следить за ним было проще простого. Майор и подумать не мог, что кто-то повиснет у него на хвосте. Он шел с таким видом, словно ему принадлежит весь мир, а прочие людишки — не более чем пыль под его ногами.

Что ж, скоро он поплатится за наглость.

Выйдя из здания вокзала, Свинорыл свернул направо, дотащил свою тушу до дальнего края парковки и остановился возле длинного зеленого динокара, нащупывая в кармане ключи.

Не выходя из-за колонны, Моури увидел, как его цель садится внутрь, поэтому рванул поскорее на стоянку такси и заскочил в первую же свободную машину. Зеленый динокар выезжал с парковки.

— Куда вам? — спросил водитель.

— Не помню точный адрес, — уклончиво ответил Моури. — Пара лет прошла с последней поездки… Но дорогу знаю. Я скажу, как ехать.

Мотор такси загудел, и машина набрала скорость. Моури, не отрывая глаз от динокара впереди, коротко подсказывал, где свернуть. Было бы проще велеть: «Езжайте за тем зеленым автомобилем». Однако тогда его связали бы со Свинорылом. Агенты Кайтемпи постараются найти любые зацепки и наверняка выйдут на водителя.

Обе машины проехали центр Радина, а потом зеленый динокар резко свернул налево и спустился по пандусу в подвал большого жилого дома. Моури проехал еще пару кварталов и остановил такси.

— Вот, мне сюда. — Он вытащил бумажник. — Хорошо, когда память не подводит, правда?

— Ага, — безразлично отозвался водитель. — С вас гульдер шестьдесят.

Моури отдал ему два гульдера и взглядом проводил машину до поворота.

Потом вернулся к нужному зданию, вошел в огромное фойе и сел в кресло, откинув голову на спинку и в полудреме закрыв глаза, будто бы в ожидании знакомого. Рядом сидело несколько таких же посетителей, поэтому на Моури никто не обратил внимания.

Не прошло и минуты, как из дальних дверей, ведущих в подземный гараж, появился Свинорыл. Само собой, не удостоив окружающих взглядом, он прошел в маленький автоматический лифт. Двери закрылись. Огонек на световом табло побежал вверх, замер на цифре семь, потом медленно сполз обратно. Двери открылись. Внутри было пусто.

Минут через пять Моури зевнул, сверился с часами и вышел на улицу. Спустя пару кварталов он нашел телефон-автомат, снял трубку и назвал телефонистке адрес дома.

— Я должен был час назад встретиться у вас в фойе с одним человеком, — сообщил он портье. — Но у меня срочные дела. Если он все еще ждет, вы не могли бы передать, что я не приеду?

— Это наш жилец?

— Да, только… Из головы совсем вылетело его имя. У меня ужасная память. Такой грузный солидный мужчина, живет на седьмом этаже. Майор… майор… как же его там, а?!

— Должно быть, майор Саллана, — подсказал портье.

— Точно! — обрадовался Моури. — В голове так и крутилось.

— Не кладите трубку. Я посмотрю, ждет ли он вас. — Последовала долгая пауза, потом портье вернулся. — Нет, его не видно. И в квартире никто не отвечает на звонок. Может, оставите ему сообщение?

— Не стоит. Он, наверное, и сам забыл о встрече. Все равно дело пустячное. Долгих вам лет!

— И вам.

Итак, в квартире никого нет. Значит, Свинорыл зашел на минутку и опять куда-то уехал. Если только он не плещется в ванной… Хотя вряд ли, за такой короткий срок толстяк не успел бы даже раздеться. Что ж, нельзя упускать такую возможность!

Впрочем, спешить Моури не стал. Сперва он оглядел улицу, убедился, что никого нет, и шлепнул листовку прямо на стекло телефонной будки. Отлично, теперь ее увидит каждый, кто решит позвонить.

Текст гласил:

«ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ ПОКОНЧИТ НЕ ТОЛЬКО С ВОЙНОЙ, НО И С ТЕМИ, КТО ЕЕ РАЗВЯЗАЛ».

Вернувшись в здание, он с непринужденным видом пересек фойе и зашел в пустой лифт. Какой-то толстяк спешил вслед за ним — и Моури с изумлением узнал в нем Свинорыла.

Тот хмурился и думал о своем, поэтому пока еще не заметил, что в лифте его ждет недавний попутчик из поезда. Моури торопливо закрыл дверь и нажал кнопку третьего этажа.

Не выходя из кабины, он дождался, пока поднимется соседний лифт, вернулся на первый этаж и, проклиная собственное невезение, покинул дом.

До конца дня Моури, тихо ругаясь, носился по всему Радину, облепляя город листовками и изрисовывая стены мелом. Его, слава богу, никто не заметил, хотя пару раз он не попался лишь по чистой случайности.

Наконец он счел дело выполненным и выбросил исписанный мелок в канализацию, избавляясь от последних улик. Теперь если его и обыщут, то ничего крамольного не найдут.

В десять вечера Моури перекусил, а то с самого завтрака во рту не было ни крошки. После ужина выяснил номер Салланы и позвонил ему. Никто не ответил. Что ж, самое время предпринять еще одну вылазку. Моури зашел в здание и на сей раз без помех поднялся на седьмой этаж. Бесшумно ступая по толстому длинному ковру, нашел нужную дверь, благо что у каждой комнаты висела табличка с именем постояльца.

И постучал. Внутри было тихо.

Моури постучал еще раз, стараясь, однако, не перебудить соседей. Никто не отзывался.

Пора проверить новые навыки. Вытащив из кармана связку обычных на вид ключей, Моури за каких-то тридцать пять секунд с легкостью вскрыл замок. Скорость в этом деле была важна — если бы кто-то случайно выглянул в коридор, то застукал бы взломщика с поличным. Однако ему повезло. Моури скользнул внутрь и осторожно прикрыл за собой дверь.

Сперва надо осмотреть квартиру и убедиться, что здесь нет ни спящих, ни пьяных. Впрочем, все четыре комнаты оказались пусты. Значит, майора-Свинорыла и впрямь нет дома.

Моури вернулся в гостиную и тщательно ее обыскал. На маленьком шкафу лежал пистолет, причем заряженный. Моури сунул его в карман.

Затем вскрыл массивный секретер и принялся рыться в ящиках — быстро, но уверенно, со сноровкой опытного взломщика. В конце концов, не зря он столько времени потратил на разведшколу.

Открыв четвертый ящик, Моури почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Он искал объяснение столь странному поведению агентов в поезде — с чего бы Кайтемпи выслуживаться перед обычным майором? Что ж, нашел… В ящике ровной стопкой лежали чистые бланки с печатью.

Да уж, находка так находка, стоит любого риска! Ради нее можно и забыть об осторожности!

На печати вилась надпись:

ДИРАК КАЙМИНА ТЕМПИТИ

ЛЕШУН РАДИН

Иными словами, Сирианская тайная полиция, округ Радин. Теперь понятно, почему эти типы из поезда были готовы целовать Свинорылу руки. Он та еще шишка, куда выше по рангу, чем генерал или даже командующий космическим флотом!

Открытие заставило Моури поторопиться. Из груды багажа в задней комнате он вытащил кейс, вытряхнул из него одежду и упаковал туда бланки. Чуть позже обнаружил в ящике штамп, который оставлял на бумаге буквы ДКТ, пронзенные крылатым мечом, и тоже прихватил его на всякий случай.

Закончив с секретером, он перешел к соседнему ящику для документов. Дергая от нетерпения ноздрями, Моури подбирал отмычку, как вдруг услышал тихий скрежет. В замочной скважине шевелился ключ. С первой попытки дверь не отперлась, поэтому незваный гость вытащил ключ и попробовал еще раз.

Моури поспешно прислонился к стене рядом с дверью. Замок наконец щелкнул, и в квартиру ввалился Свинорыл.

Он успел сделать четыре шага, прежде чем заметил беспорядок. Майор застыл как вкопанный, яростно уставившись на развороченный секретер. Когда дверь за спиной внезапно хлопнула, он развернулся на пятках и увидел взломщика.

— Добрый вечер, — невозмутимо произнес Моури.

— Опять ты?! — задохнулся тот от бешенства. — Ты кто такой? И что здесь делаешь?!

— Я вор. Я вас граблю.

— Ну, знаешь ли…

— Вам слишком долго везло, — перебил его Моури. — Рано или поздно приходит время платить по счетам.

Свинорыл выпятил пузо и шагнул вперед.

— Назад! На диван! — рявкнул Моури.

Тот замер на месте, но садиться не спешил. Его мелкие, заплывшие жиром глазки злобно буравили гостя, лицо потемнело. Он заговорил: медленно, едва сдерживая ярость.

— Опусти пистолет.

— Вы это кому? Мне? — уточнил Моури.

— Ты хоть знаешь, с кем связался? — надменно заявил Свинорыл, привыкнув одним своим видом внушать окружающим ужас. — Гляди не пожалей!

— Представь себе, я в курсе, кто ты такой, — заканчивая игру, перебил его Моури. — Очередная сволочь из Кайтемпи. Профессиональный палач. Убиваешь за деньги и получаешь от этого наслаждение. Я сказал: сядь!

И все же Свинорыл не подчинился. Внешность оказалась обманчива — он вовсе не был трусом. Злобно полыхнув глазами, майор отскочил в сторону и сунул руку в карман.

Этот взгляд — убийцы, привыкшего наблюдать за чужой смертью, — его и выдал. Оружие достать он не успел. Пистолет в ладони Моури несколько раз тихонько рявкнул. Свинорыл застыл, покачиваясь с глупым выражением на лице, и грохнулся на спину, отчего стены квартиры вздрогнули.

Приоткрыв входную дверь, Моури выглянул в коридор. Было тихо, никто не поднял тревогу. Если выстрелы и услышали, то, должно быть, приняли их за шум с улицы.

Поэтому Моури закрыл дверь и склонился над телом. Свинорыл был мертвее мертвого — пули из автоматического пистолета оставили в необъятной туше семь дырок.

Печально. Моури был не прочь выбить из него кое-какие сведения. Не факт, конечно, что тот заговорил бы, но попытаться стоило. Следовало побольше узнать о Кайтемпи и узниках тюрем. Нет более преданных сторонников, чем те, которых вытащили из петли палача.

Труп информацией не поделится — и это единственное, о чем сожалел Моури. В остальном он был очень доволен собой.

Во-первых, он прикончил одного из палачей Кайтемпи — а значит, оказал услугу не только землянам, но и сирианцам. Во-вторых, столь дерзкое убийство придавало особый вес угрозам, развешанным по всему городу.

Власти получили явный намек: кто бы ни стоял за тайной организацией, словами он не ограничится. Оса пожужжала немного — и пустила в ход ядовитое жало.

Моури обыскал труп и наконец добыл желаемое — яркую карточку в прозрачном пластиковом чехле. На ней стояли все нужные печати и подписи, удостоверяющие, что предъявитель сего работает в тайной полиции. А главное, на ней не было имени и прочих персональных данных, один только личный код. Вот уж действительно «тайная полиция».

Теперь настало время обыскать ящик для документов. Бумаги в нем по большей части оказались бесполезны — все эти сведения уже давным-давно были у земной разведки. Однако на самом дне обнаружились три папки с делами заключенных (имена, естественно, тоже зашифрованы). Видимо, Свинорыл забрал их домой, чтобы изучить на досуге.

Моури быстро пролистал папки. Эти трое несчастных, кем бы они ни были, питали немалые политические амбиции — за что и поплатились. Похоже, нынешнее правительство не любило конкурентов. В документах не было никаких подсказок, живы эти люди или уже мертвы. Скорее всего, живы (хоть и судьба их давно решена), иначе зачем Свинорылу тратить на них время? Как бы там ни было, пропажа важных бумаг наверняка поднимет переполох.

Моури сунул папки к прочему награбленному имуществу, быстро обыскал квартиру еще раз — вдруг пропустил что-то важное, — но больше ничего не нашел. Напоследок избавился от всех улик, которые могли бы вывести Кайтемпи на его след.

Затем положил пистолет в карман, взял кейс и, замерев на секунду у двери, обернулся к мертвому телу.

— Долгих лет.

Свинорыл, само собой, не ответил. Он молча лежал в луже крови, сжимая листок, где было выведено:

КАЗНЕН ПО ПРИКАЗУ ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Кто бы ни нашел тело, он увидит послание. По городу поползут слухи, обрастая фантастическими подробностями. И вот тогда власти засуетятся по-настоящему.

Глава четвертая

Удача по-прежнему улыбалась Моури: он успел к отправлению вечернего поезда на Пертан. Иначе пришлось бы всю ночь сидеть на вокзале, а к одинокому путнику со скуки могла привязаться полиция. Конечно, у него имелись при себе документы или, в самом крайнем случае, можно было достать украденную у Свинорыла карточку… Однако лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Поезд подошел вовремя, и Моури благополучно сел в вагон, не попадаясь на глаза полицейским, тоскливо слоняющимся по перрону. Состав тронулся и с ревом покатил в ночь. Пассажиров было мало, вагон оказался практически пуст. Моури выбрал место в уголке, где к нему не подсядет говорливый сосед или какой-нибудь тип с зорким взглядом и цепкой памятью. Он устало лег на сиденье, надеясь, что в этот раз обойдется без проверок или что хотя бы карточка тайной полиции вкупе с пистолетом помогут выпутаться из любой передряги.

Одно было несомненно — если Свинорыла найдут в ближайшие три-четыре часа, то поднимется такой переполох, что все поезда из Радина перетрясут сверху донизу. Пусть даже у них нет описания убийцы — в багаже найдут украденные бумаги, и тогда даже самый тупоголовый агент сообразит, что к чему.

Под гипнотический «чух-чух-чух» поезда Моури было задремал, но все равно вскидывался всякий раз, когда хлопала дверь вагона. Он боялся, что по всем станциям вот-вот перешлют срочную радиотелеграмму: «Остановить вечерний рейс из Радина, обыскать пассажиров».

Однако обошлось. Поезд, громко лязгая колесами, подкатил к перрону столичного вокзала. Сонные и полумертвые от усталости пассажиры поплелись к выходу. Моури пропустил кривоногих сирианцев вперед и пристроился в самый конец очереди. Он напряженно всматривался в окна, пытаясь разглядеть снаружи людей в форме.

Если его и впрямь ждут, есть два варианта. Во-первых, бросить кейс с драгоценной добычей и первым открыть пальбу. Возможно, Кайтемпи опешат от внезапной атаки и ему удастся уйти. Однако так он рискует получить пару дырок в спине.

Или же можно пойти на хитрость. Выбрать самого злобного на вид полицейского, подойти к нему и нагло сунуть в руки кейс со словами: «Простите, сэр, кто-то из пассажиров обронил багаж прямо мне под ноги». Начнется шум, суета, и, возможно, Моури сумеет улизнуть.

Он весь взмок от напряжения, когда наконец понял, что страхи не оправдались и засады нет. В конце концов, убил он впервые — приходилось теперь расплачиваться нервными клетками.

На перроне у заграждения лениво позевывали двое полицейских, безо всякого интереса оглядывая поток пассажиров. Он прошел у них прямо под самым носом.

Однако опасность еще не миновала. На вокзале его кейс не привлекал лишнего внимания, а вот полицейские в городе могут спросить, что человек с багажом делает на улице в неурочный час.

Взять такси? Тоже опасно. Водитель может оказаться чересчур дотошным и болтливым, особенно когда его вызовут на допрос.

— У вас были пассажиры с вечернего поезда из Радина?

— Да. Молодой мужчина с кейсом.

— Что-нибудь подозрительное заметили? Может, он вел себя странно, нервничал, например?

— Вроде ничего такого. Парень как парень. Хотя… он, кстати, не с Джеймика. Говорил с акцентом. По-моему, машамским.

— Помните, куда его отвезли?

— Да. Давайте покажу.

Был один выход: положить кейс в камеру хранения и вернуться за ним на следующий день. Даже если его найдут, то попробуют использовать как приманку. У Кайтемпи есть ключи от всех замков. Если им взбредет в голову обыскать каждую камеру хранения в радиусе тысячи километров от места убийства — они это сделают. Значит, завтра, когда Моури вернется за кейсом, надо сперва проследить чтобы рядом не ошивались подозрительные типы.

Он почти добрался до дома, когда вдруг из переулка вывернули двое полицейских и загородили ему дорогу:

— Эй, ты!

Моури остановился. Они подошли ближе. Один ткнул пальцем в звездное небо и широким жестом обвел пустынную улицу:

— Поздновато для прогулок, не находишь?

— А что такого? — слегка извиняющимся тоном спросил Моури.

— Вопросы здесь задаем мы, — оборвал его коп. — Ты где шлялся в такой час?

— Только что приехал на поезде.

— Откуда?

— Из Камасты.

— А сейчас куда идешь?

— Домой.

— Не проще взять такси?

— Проще, — согласился Моури. — Но на стоянке ни одной машины не осталось. Опять я опоздал, перед самым носом все такси расхватали. Вечно мне не везет…

— Заткнулся живо! — перебил его второй полицейский.

Он решил использовать «особый прием номер семь», то есть прищурить глаза, выдвинуть челюсть и заговорить грозным голосом. Обычно допрашиваемые начинали нервничать и либо чересчур рьяно бормотали оправдания, либо сразу выкладывали все как на духу.

Этот прием давался полицейскому лучше прочих: не зря он каждый вечер репетировал перед зеркалом в спальне, а потом тренировался на жене.

— А может, ты вовсе не был ни в какой Камастре, а? Может, ты ночами слоняешься не просто так, а развешиваешь всякие листовки?

— Нет, нет, что вы! — запротестовал Моури. — Разве я похож на психа?

— Может, и не похож, — признал коп. — Но кто-то ведь этим занимается.

— Да, я понимаю, ребята, почему вы так хотите его поймать. У меня самого мурашки по коже, как представлю, что этот тип где-то рядом бродит. — Моури поежился. — Давайте вы меня обыщете и я пойду, а? А то с самого утра на ногах. Очень устал, спать хочется.

— Без тебя разберемся, что делать, — отрезал полицейский. — Покажи документы.

Моури достал карточку. Тот покрутил ее в руках. Второй на нее даже не взглянул.

— Все в порядке, можешь идти. Только помни: шляешься ночами — будь добр отчитаться, куда и почему. У нас война как-никак.

— Да, сэр, — безропотно ответил Моури.

Он заспешил прочь, благодаря бога, что избавился от багажа. Будь в руках кейс, полицейские так легко его не отпустили бы. Пришлось бы доставать карточку Кайтемпи. А ему очень не хотелось светить крадеными документами убитого майора.

Вернувшись в квартиру, Моури разделся и лег, но уснул далеко не сразу. Он все крутил в руках карточку майора. Как лучше поступить — оставить ее себе или передать землянам?

Удостоверение Кайтемпи действительно на любой планете Сирианский империи, так уж она устроена. Только достань — и при одном виде яркой карточки девяносто девять жителей из ста будут ползать у тебя в ногах, рыдая от страха. В общем, карточка пригодится любой «осе». Однако Моури ее с собой не дали. Значит, у землян нет оригинала.

Там, за далекими звездами, в сине-зеленом мире под названием Земля могли скопировать и воспроизвести что угодно, за исключением, пожалуй, живого организма (и то уже велись опыты). Скорее всего, карточка там будет очень кстати. Тогда каждую «осу» снабдят фальшивым майорским удостоверением и тем самым здорово повысят ее шансы на успех.

Однако для Моури сейчас отдать карточку — все равно что пожертвовать ферзем в сложной шахматной партии. Прежде чем заснуть, он все-таки принял решение: как только попадет в пещеру, обязательно сообщит обо всех своих успехах — и о карточке в том числе. Пусть на Земле сами думают, лишать ли его столь ценного козыря.

«Осы» хоть и летают поодиночке, но за свой рой готовы отдать жизнь.

В полдень Моури вернулся на вокзал. Минут двадцать он со скучающим видом слонялся вокруг, словно поджидая знакомого. Кроме него в здании было еще человек пятьдесят-шестьдесят, рядом с камерой хранения никто не ходил.

Конечно, в толпе то тут, то там мелькали на удивление крепкие ребята, присматривающиеся к пассажирам, но они в основном наблюдали за теми, кто был на перроне.

Наконец Моури решился, подошел к нужному ящичку и невозмутимо сунул ключ в замочную скважину. Жаль, что на затылке нет третьего глаза… Распахнув дверцу, вынул кейс. Вот он — тот момент, когда надо брать с поличным, самое время с торжествующим криком схватить его за плечо.

Моури медленно двинулся к выходу, внутри обмирая от страха, как лиса, заслышавшая лай гончих. Выйдя из вокзала, он прыгнул в первый же попавшийся автобус и нервно огляделся, нет ли погони.

Скорее всего, никто его и не искал. Агенты Кайтемпи сейчас, наверное, перетряхивают Радин. Однако не стоит недооценивать их хитрость. Все-таки есть один шанс из тысячи, что на его след напали — просто решили не арестовывать сразу, а выйти через него на сообщников.

Так что в автобусе Моури бдительно присматривался к пассажирам и едущим позади динокарам. Пять раз он делал пересадки, дважды резко сворачивал в тесные улочки и заходил по дороге в торговые центры, чтобы затеряться в их коридорах и выйти через другую дверь.

Убедившись наконец, что за ним нет хвоста, он вернулся в квартиру, запихнул кейс под кровать и испустил глубокий вздох облегчения. Его предупреждали, что работенка будет нервной. Но чтобы настолько!..

Он снова ненадолго вышел до ближайшего магазина купить пачку конвертов и дешевую пишущую машинку и до вечера составлял короткие послания на фирменных бланках Кайтемпи. Об отпечатках пальцев можно было не переживать — на Земле ему сразу выжгли папиллярный рисунок.

Следующий день он провел в городской библиотеке, дотошно выписывая адреса; дома подписал конверты и наклеил марки.

К вечеру Моури разослал две сотни писем: редакторам газет, радиоведущим, крупным военным чинам, госслужащим, начальникам полиции, известным политикам и важным членам правительства. Текст, отпечатанный прямо под крылатым мечом Кайтемпи, был вызывающе краток:

САЛЛАНА СТАЛ ПЕРВЫМ, НО НЕ ПОСЛЕДНИМ.

СКОРО ВАШ ЧЕРЕД.

ДИРАК АДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Коробку из-под конвертов он сжег, а машинку утопил в реке. Если надо, купит другую, а потом избавится и от нее. Моури мог позволить себе хоть сотню машинок. Так даже интереснее. Если в Кайтемпи проведут экспертизу писем, то решат, что имеют дело с огромной организацией. Кроме того, с каждой новой покупкой Моури пускал в оборот все больше фальшивых денег, подрывая тем самым экономику Джеймика.

Следующим шагом он наведался в агентство по прокату машин и арендовал динокар, назвавшись при этом Широм Агаваном и дав адрес отеля, где поселился в первый день. С помощью автомобиля ему удалось развесить еще полтысячи листовок в ближайших городах и деревнях.

Работать здесь было куда сложнее, чем в Радине или Пертане. Если в городе с населением в четверть миллиона никто не обращал друг на друга внимания, то в деревушках, где не набралось бы и тысячи жителей, любой приезжий оказывался как на ладони.

Чаще всего удавалось прилепить листовку лишь потому, что жители как один пялились на незнакомую машину. Пару раз кто-то даже записал его номер — просто так, на всякий случай. При аренде автомобиля Моури нарочно использовал ненужное больше имя: очень скоро полицейские свяжут появление провокационных листовок со странным молчаливым типом на динокаре под номером XC-17978.

К концу четвертой недели на Джеймике Моури избавился от последней листовки, завершив тем самым первую фазу. И, оценив результаты, невольно упал духом.

В газетах и на официальных радиостанциях до сих пор царила полная тишина. Об убийстве майора Салланы — ни полслова. Пока все свидетельствовало о том, что правительство знать не знает ни о какой «осе» и плевать хотело на вымышленную оппозицию.

Моури не видел никаких результатов своей диверсионной деятельности, а значит, и отчитываться было нечем. Вообще вся эта бумажная война казалась ему донельзя глупой, что бы там ни утверждал Вулф.

Пока что он, Моури, махал кулаками вслепую, противник и не думал защищаться. Хотя бы один болезненный стон с его стороны, яростный вопль или радостный крик поддержки…

Вот она — цена работы в одиночку.

Не от кого получить поддержку. Не с кем обсудить возможный ход оппонента, разделить опасность, порадоваться успехам и просто обменяться дружеским словом. Он предоставлен самому себе, можно полагаться лишь на собственные силы и зримые доказательства своего успеха — а таковых, увы, не было.

Моури невольно пришел в такое отчаяние, что два дня не покидал квартиру, только слонялся по комнатам и хандрил. На третий день пессимизм сменился чувством тревоги. Бороться с ней Моури не стал — в разведшколе его научили прислушиваться к своей интуиции.

«Когда на вас ведется охота, все чувства, все инстинкты обостряются. Поэтому самых матерых преступников так трудно поймать. Они в прямом смысле слова чуют опасность. Многие бандиты удирают из-под облавы в самый последний момент, словно их предупредили. На самом деле их просто гонит инстинкт. Делайте то же самое. Доверяйте себе. Как только почуете, что вам сели на хвост, — не думайте, не проверяйте — улепетывайте со всех ног!»

Моури тогда подумал еще, не было ли это чувство чем-то сродни телепатии? Ведь полицейской облаве обычно предшествует долгая слежка. А гончая, которая залегла возле норы, невольно испускает особые флюиды, которые подсознательно улавливает ее добыча.

Так что Моури собрал вещи и улизнул через черный ход. На пути он никого не встретил — а значит, никто не видел, как он уходит и куда направляется.

Незадолго до полуночи на крыше соседних зданий появились четыре крепких парня с винтовками. Еще с десяток подкатили на двух машинах, пинком вышибли дверь и вломились в дом. Внутри они пробыли три часа и успели хорошенько отмутузить домовладельца, прежде чем убедились к его непричастности.

Все-таки деятельность Моури принесла свои плоды — правда, он (по чистому везению) об этом так и не узнал.

Его новое убежище располагалось в двух километрах к северу. Это была длинная узкая комната под крышей обветшалого здания в самом опасном районе Пертана, где мусор выкидывали из окон прямо на тротуары. Здесь никто не спрашивал имен и документов, а соседи благоразумно не совали нос в чужие дела. Чтобы снять жилье, достаточно было предъявить купюру в пятьдесят гульдеров.

Взамен нее Моури выдали старый ржавый ключ. Впрочем, тот и не понадобился — Моури первым делом врезал в дверь более надежный замок, а на окно, хоть оно и располагалось в сорока футах от земли, поставил шпингалеты. Заодно проделал в потолке люк на крышу — на тот случай, если лестницу перекроют вражеские агенты.

Пока же ему угрожали лишь мелкие домушники (серьезные бандиты вряд ли полезут обворовывать трущобы), но замок и шпингалеты удержат незваных гостей. Моури не очень-то доверял новым соседям, которые и родную матушку придушат, глазом не моргнув.

Какое-то время он выгребал из комнаты грязь. В застенках Кайтемпи, конечно, будет не до чистоты — его ждет тесная зловонная камера смертников. Пока же он предпочитал соблюдать гигиену. Когда Моури закончил с уборкой, комната стала выглядеть на удивление прилично. Такой она не была, наверное, с постройки дома.

За делом он незаметно избавился от депрессии. Повеселев, Моури вышел на улицу и прогулялся до ближайшего пустыря, заваленного мусором. Убедившись, что его никто не видит, положил пистолет Свинорыла на край тротуара, так, чтобы тот сразу бросался в глаза.

Затем сунул руки в карманы и косолапо побрел обратно. У первого же подъезда встал, прислонившись к стене с видом бездельника, которому плевать, что ждет его завтра. В здешних местах подобная манера поведения была в моде. Он лениво осматривал улицу, краем глаза поглядывая на пистолет, лежащий метрах в семидесяти.

Судя по тому, что было дальше, местная братия не утруждала себя тем, чтобы смотреть под ноги. Человек тридцать прошло мимо оружия, не заметив.

Наконец нашелся счастливчик — тощий парень со впалой грудью, кривыми ногами и темно-багровыми пятнами на лице. Он нерешительно застыл возле пистолета, пригнулся даже, чтобы взглянуть поближе, но поднять не рискнул. Суетливо огляделся (не увидев Моури, который предусмотрительно отступил в тень), потянул было к оружию руку, но в последний момент передумал и торопливо зашагал прочь. Когда он проходил мимо Моури, тот успел заметить на лице парня гримасу алчности и страха.

«Хочет стащить, но боится», — понял он.

Прошло еще человек двадцать. Двое увидели оружие, но торопливо отвели глаза. Должно быть, сообразили, что от пистолета избавились неспроста и лучше не связываться с важной уликой в каком-нибудь мокром деле.

Наконец его подобрал один тип — причем не просто так, а устроив целое представление.

Сперва коренастый мужчина с мощным квадратным подбородком вразвалку прошел мимо оружия, даже не взглянув на него. Метрах в пятидесяти на перекрестке он встал и начал озираться с видом человека, заблудившегося в незнакомом месте. Вынул блокнот и якобы стал искать в нем адрес, сам постреливая глазами по сторонам. Моури, естественно, спрятался.

Наконец Коренастый пошел обратно. Поравнявшись с пистолетом, он «случайно» уронил блокнот, одним ловким движением сгреб его вместе с оружием и небрежно зашагал дальше. Причем в руках у него был только блокнот — пистолет куда-то подеваллся.

Выждав немного, Моури последовал за ним, стараясь не светиться. Этот тип, судя по всему, был профессионалом, а значит, сбросит хвост в два счета. Ценная добыча, только бы не упустить…

Коренастый вскоре юркнул направо, на узкую захламленную улочку, а через несколько шагов свернул налево. В конце улицы он зашел в дешевый бар с пыльными окнами и облупившейся вывеской над дверью. Местечко выглядело довольно зловещим — типичная крысиная нора, в которой преступные элементы прячутся в ожидании ночи. Впрочем, волков бояться — в лес не ходить… Моури смело распахнул дверь ногой и вошел в зал.

Внутри воняло несвежей едой, потной одеждой и кислым зитом. Бармен за стойкой встретил незнакомого посетителя хмурым взглядом. С десяток клиентов у заляпанной облезлой стены тоже недобро сверкнули глазами. Наружность у них была самая что ни на есть бандитская.

Моури вразвалку подошел к бару и небрежно бросил:

— Мне кофе.

— Кофе?! — дернулся бармер будто ужаленный. — Чтоб меня святая Джейма, это ж отрава спакумов!

— Угу. Надо тебе пол чуток заблевать, а то больно чисто. — Моури хрипло хохотнул. — Эй, не спи, приятель. Зита мне!

Тот хмуро взял с полки кружку весьма сомнительной чистоты, наполнил ее разбавленным дешевым зитом и протянул Моури:

— Полгульдера.

Он отсчитал монеты, сделал глоток и под прицелом двух десятков глаз уселся за столик в темном углу. Не обращая внимания на мрачную тишину, огляделся и кивнул кое-кому из посетителей с таким видом, словно был в этом месте завсегдатаем. Наконец встретился взглядом с Коренастым. Тот взял свою кружку и пересел к нему.

Обстановка заметно разрядилась. Напряжение спало, к Моури потеряли интерес. Бармен с облегчением отвернулся, снова зазвучали голоса. Судя по всему, Коренастый был в этих местах личностью известной, раз его знакомым тоже доверяли.

Сидя напротив Моури, тот представился:

— Я Бутин Архава.

Он сделал паузу, словно ожидая ответной любезности. Моури промолчал, поэтому тот продолжил:

— А ты не отсюда. С Диракты. Судя по всему, из Машама. Слышал твой акцент.

— Ловко. Угадал, — похвалил Моури.

— Приходится быть ловким. Иначе петля. — Он глотнул зита. — Будь ты местным, сюда бы не зашел. Разве только ты из Кайтемпи…

— Что, похож?

— Не особо. Да и люди Кайтемпи сюда в одиночку не ходят. Отправили бы шестерых. Или больше. Они знают, что в баре «Сузун» всякое может случиться…

— Это по мне, — ответил Моури.

— И по мне. — Бутин Архава выложил пистолет Свинорыла на край стола. Дуло уставилось прямиком на Моури. — Не люблю, когда за мной следят. Если эта пушка вдруг стрельнет, никто и пальцем не пошевелит. Ну а ты тем более. Так что лучше говори правду. Зачем ты за мной следил?

— Заметил, значит?

— Само собой. Так зачем?

— Не поверишь. — Моури с ухмылкой перегнулся через стол. — Хотел дать тебе тысячу гульдеров.

— Отличная идея. Просто изумительная, — невозмутимо ответил Архава и прищурился. — Что, они в кармане лежат, достать надо?

Моури насмешливо кивнул:

— Да. Если боишься, можешь сам вытащить.

— Угу, разбежался, — отрезал Архава. — Давай деньги, но медленно. И помни: ты у меня на мушке. Ну!

Под прицелом Моури вынул из правого кармана пачку новеньких двадцаток и протянул через стол Архаве:

— Вот. Все твои.

На секунду тот озадаченно вскинул брови, затем сделал неуловимое движение, и деньги исчезли. Пистолет, впрочем, тоже. Архава откинулся на спинку стула и задумчиво, со смесью удивления и скептицизма, посмотрел на Моури:

— В чем подвох?

— Никакого подвоха, — развел тот руками. — Просто подарок от одного поклонника.

— Какого еще поклонника?

— Допустим, меня.

— А мы что, знакомы?

— Пообщаемся немного — будем знакомы. Тем более и повод есть: дельце одно на примете…

— Что еще за дельце?

— Весьма прибыльное. И заработать можно побольше этой тысячи.

— Да ну? — усмехнулся Архава. — И с чего бы предлагать это «дельце» именно мне?

— Я же сказал — ты мне нравишься.

— Втирать уже хватит.

— Ладно. Разговор окончен. Был рад знакомству.

— Эй, постой! — Архава облизнул губы, торопливо оглядел бар и добавил уже тише: — О какой сумме речь?

— Двадцать тысяч гульдеров.

Архава замахал руками, будто отгоняя невидимую муху.

— Тихо, не ори так! — Бросил по сторонам взгляд и наклонился ближе: — Повтори: ты сказал «двадцать тысяч»?

— Да.

Тот с шумом втянул воздух.

— И многих надо убить?

— Пока одного.

— Шутишь, что ли?

— Слушай, я ведь только что отдал тебе тысячу гульдеров просто так. Можешь сам все проверить, делов-то: перережь горло одному парню — и двадцать штук твои.

— Ты сказал «пока одного».

— Да. Если все сделаешь чисто, будем работать и дальше. Я даю тебе список, за каждого плачу двадцать тысяч. — Моури внимательно посмотрел на собеседника и предостерег: — Кайтемпи за мою голову дадут всего десять тысяч. Да, деньги легкие. Но сдашь меня — и потеряешь миллион. А то и больше. — Он снова помолчал и добавил с явным сарказмом: — Как говорят, не закапывай золотую жилу…

— Может быть… — Архава, видимо, был совсем выбит из колеи, потому что вдруг спросил невпопад: — А с чего ты думаешь, что я профессиональный убийца?

— Ничего я не думаю. Просто ты явно замешан в темных делишках, раз поднял пистолет. Значит, можешь сделать для меня грязную работу. Сам или найти кого другого. Мне, в общем-то, все равно, кто именно этим займется — ты или твой двоюродный дядюшка. Плачу я щедро. Если тебе нужны деньги — будь добр, постарайся.

Архава медленно кивнул, поглаживая в кармане толстую пачку купюр. В глазах у него вспыхнул странный огонек.

— Я сам такими делами не занимаюсь. И одного человека мало. Вот только…

— Что «только»?

— Не сейчас. Надо подумать. Потолковать с ребятами.

Моури встал.

— Даю четыре дня. Потом встретимся здесь в это же время. И учти… — Он предостерегающе сжал собеседнику плечо. — Я тоже не люблю, когда за мной следят. Не вздумай, если не хочешь помереть раньше времени.

Моури вышел.

Архава вернулся на свое место, но продолжал мечтательно буравить дверь взглядом. Потом наконец встряхнулся и заказал новую кружку зита. Голос у него был на удивление хриплым.

Бармен принес заказ и спросил без особого интереса:

— Что, Бутин, твой новый приятель?

— Прикинь, сам Дасам Хан.

Так на Сириане называли местного Санта-Клауса.

Глава пятая

С утра Моури заглянул в бюро по прокату машин, только уже другое, и под именем Морфида Пейта из Радина арендовал динокар. В прежнее агентство он соваться не рискнул. Там уже могли побывать агенты Кайтемпи. Подозрительного клиента наверняка узнали бы и постарались задержать под каким-нибудь невинным предлогом до прибытия полицейских.

По городу Моури ехал осторожно, чтобы не привлекать внимания многочисленных патрульных машин. Наконец выбрался на трассу и нашел кривое дерево с «надгробной плитой». Остановив динокар на обочине, Моури стал ковыряться в якобы сломавшемся двигателе, пока дорога в оба конца не опустела.

Тогда он торопливо закатил машину за деревья и, вернувшись на дорогу, убедился, что автомобиль оттуда не видать. Ногами расправил траву, пряча следы шин, и зашагал к пещере.

До тайника он добрался поздней ночью. Где-то в километре от нужного места стало пульсировать резное кольцо на среднем пальце левой руки. Чем ближе Моури подходил, тем сильнее оно сжималось. Значит, можно не бояться: засады нет. Кольцо улавливало сигнал от контейнера № 22, и, если вдруг рядом с ним появился бы объект размером с человека, излучение прекратилось бы.

В общем, о гостях (случайных или намеренных) Моури узнал бы заранее и, само собой, в тот же миг повернул обратно: пусть себе ждут дальше, сколько влезет.

Были в пещере и другие сюрпризы. Например, если вдруг незваный гость решит сунуть нос в дюралюминиевые цилиндры, то № 30 рванет так, что будет слышно на другом конце планеты.

В пещере Моури первым делом открыл контейнер № 2 и поспешил отведать земной пищи — самой настоящей, аппетитной. Не то чтобы он сильно проголодался, просто, как и любой странник, затосковал по привычному. Ананасный сок показался ему божественно сладким; Моури минут двадцать смаковал каждую капельку.

Ужин заметно его приободрил, и родная планета, затерянная в глубоком космосе, уже не казалась такой далекой.

Дождавшись темноты, он выкатил на узкий берег ручья длинный серебристо-белый контейнер № 5 и поставил его на торец. Вынул из-под крышки короткую ручку, вставил ее в отверстие внизу и принялся крутить. Внутри мерно зажужжало.

Моури встал на цыпочки и кое-как стянул верхнюю крышку, потом сел на камень и принялся ждать. Цилиндр понемногу разогревался. Вдруг он щелкнул, и жужжание стало громче. Теперь он посылал сигнал прямиком в космос — беззвучный, но куда более выразительный, чем любые слова.

ВРРР-ДЗЗЗ-ПАМ! ВРРР-ДЗЗЗ-ПАМ!

ВЫЗЫВАЕТ ДЖЕЙМИК! ВЫЗЫВАЕТ ДЖЕЙМИК!

Оставалось только ждать. Сигнал шел, конечно, не на Землю, та находилась слишком далеко. Он должен был попасть на почтовый спутник, а оттуда — в оперативный штаб, расположенный где-то поблизости, может, даже на территории Сирианской империи. Моури не знал наверняка, а значит, как говорил Вулф, не сумел бы выдать его местонахождение противнику.

Вряд ли ответ придет быстро. Там, наверху, ловят не только его сигнал. Линии могут быть заняты другими сообщениями. Придется подождать.

Прошло часа три. Цилиндр на галечном пляже по-прежнему мерно жужжал. И тут на верхушке заморгал ярко-красный огонек.

Моури, проклиная свой рост, кое-как дотянулся до распахнутого люка и вытащил обычную на вид телефонную трубку. Прижал ее к уху и произнес:

— Джи Эм с Джеймика!

Ответ раздался через пару минут. Голос звучал глухо, будто из-под слоя песка, зато говорил он на родном, привычном языке:

— Готовы записать ваше сообщение. Говорите.

Моури хотел было сесть, но шнур оказался чересчур коротким. Пришлось остаться на ногах. Он торопливо поведал обо всем, что произошло на Джеймике. Да уж, отличные вышли «Приключения маленькой осы в большом городе»…

Ответ снова последовал не скоро:

— Хорошо! Вы молодец!

— Правда? Что-то я не заметил… Обклеил листовками всю планету, а толку никакого…

— Неправда, у вас все получается, — возразил голос. Он всякий раз звучал в новом тембре — сигнал, чтобы одурачить сирианскую систему слежения, каждые пять секунд менял частоту и маршрут. — Нам тут виднее.

— А поподробнее можно?

— Ситуация медленно, но верно накаляется. Империя понемногу распыляет силы, чтобы удержать самые дальние территории: войска переводят к периферии. А мы откусываем по кусочку то здесь, то там, потому что они уже не справляются. Погодите, гляну, что есть по вашей планете.

Очередная долгая пауза.

— Да, все верно, — наконец продолжил голос. — С Джеймика военных не выводят, хотя на соседних окраинных планетах очень нужны люди. Более того, сюда то и дело шлют новые отряды с Диракты. Это все ваша заслуга.

— Рад слышать, — отозвался Моури и вдруг, поддавшись внезапному импульсу, спросил: — А откуда у вас эта информация?

— От разведслужбы. Они перехватывают вражеские сообщения.

— А-а-а, — разочарованно протянул Моури. Он-то надеялся, что на Джеймике есть еще один землянин. Хотя ему, конечно же, все равно не сказали бы, чтобы он не сболтнул лишнего. — Так что с удостоверением Кайтемпи? И печатью тайной полиции? Мне оставить их себе или передать вам?

— Подождите, узнаю.

На этот раз голос пропал надолго, пауза растянулась на час с лишним.

— Простите за задержку. Сигнал надо передать на очень большое расстояние. Можете использовать документы по своему усмотрению. На Земле уже есть экземпляр. Приобрел наш агент.

— Как это приобрел? — удивился Моури.

— Ценой своей жизни. А ваше сколько стоило?

— Пришлось убить здешнего майора, я же говорил

— М-да. Недешево… — Голос помолчал. — Ну что ж, на этом все. Удачи!

— Спасибо!

Моури неохотно вернул трубку на место, закрыл крышку и откатил цилиндр в пещеру. Будь его воля, он проболтал бы до самого рассвета, лишь бы ощущать незримую связь с далекой Землей. До чего же привычно и по-родному прозвучало это «удачи», не то что здешнее «долгих лет».

Из другого контейнера Моури достал множество мелких пакетов и свертков, часть рассовал по карманам, остальные сложил в холщовую сумку на длинном ремне (такие здесь носили крестьяне). До рассвета он не дотерпел — так и подмывало поскорее отправиться в путь, а в лесу он ориентировался уже неплохо и дорогу нашел бы даже в полной темноте. Ночью идти было сложнее, но его гнало непреодолимое желание поскорее приступить к делу.

Перед уходом он нажал скрытую кнопку на контейнере № 22, который отключился в тот самый момент, как Моури зашел в пещеру. Через минуту тайник снова накроет невидимым щитом.

Кольцо кольнуло первым электрическим разрядом, когда Моури, нагруженный свертками, дошел до ближайших деревьев. Метров через восемьсот пульсирование понемногу утихло.

По дороге он едва ли не каждые десять шагов сверялся с компасом. На трассу вышел в полукилометре от динокара — простительная погрешность для столь дальней прогулки по ночному лесу.

Спустя два часа после рассвета Моури, еле передвигая от усталости ноги, забрался в машину, вывел ее на трассу и покатил к трущобам, где вынужден был обитать.

День встречи с Архавой начался довольно необычно: с официального заявления правительства по системе громкой связи, по всем радиостанциям и телеканалам. До Моури доносились слова их громкоговорителя, расположенного через два квартала, и пронзительные вопли торговцев газетами.

Он купил газету и прочитал ее за завтраком.

ПРИКАЗ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ ДЖЕЙМИКА

ПРИНЯТ В СООТВЕТСТВИИ С АКТОМ О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ

Все организации, сообщества, союзы и партии подлежат обязательной регистрации в Центральном бюро учета Пертана не позднее 20-го числа текущего месяца. Руководители должны предоставить необходимые сведения: цели и задачи создания общества, юридические адреса и контакты, поименный список членов.

ПРИКАЗ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ ДЖЕЙМИКА

ПРИНЯТ В СООТВЕТСТВИИ С АКТОМ О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ

По истечении указанного срока деятельность любой организации, сообщества, союза и партии, не прошедшей обязательную регистрацию, будет считаться незаконной. Членство в незаконной организации, а также материальная или моральная поддержка ее деятельности является преступлением и будет караться — в соответствии с действующим законодательством — смертной казнью.

Что ж, вот и ответная реакция. Дирак Анджестун Гезепт должна преклонить колени — либо в исповедальне, либо на эшафоте. Какая простая, но ловкая западня. «Умри или предай» — и самые трусливые члены ДАГ, поджав хвост, побегут сдавать товарищей.

А чем слабее человек, тем проще развязать ему язык. Рано или поздно они сдадут всех — одного за другим, вплоть до вожаков. Как паразит, попавший в организм и пожирающий его изнутри.

По крайней мере, в теории.

Моури еще раз перечитал текст и довольно усмехнулся. Долго же Кайтемпи придется ждать. Ведь члены ДАГ и не подозревают о своей причастности к радикальной партии.

Например, Бутин Архава. Его работа оплачивается из фондов ДАГ, причем довольно щедро, только он-то об этом не знает. Кайтемпи могут хоть на кусочки его резать, но про Сирианскую партию свободы он не скажет ни слова.

Около полудня Моури заглянул в Центральное бюро учета. Очередь, само собой, растянулась уже до дверей. В окошке чиновники устало выдавали бланки. Торговые гильдии, общества любителей зита, видео-фан-клубы — кого здесь только не было. Тощий старик в хвосте очереди оказался региональным секретарем сирианской ассоциации любителей ящериц. Низкорослый толстяк перед ним — представитель пертанского клуба ракетомоделирования. Во всей разношерстной толпе не сыскалось бы ни одного сирианца, рискнувшего плюнуть в лицо спакуму, не говоря уж о том, чтобы плести заговоры против собственного правительства.

Встав в конец очереди, Моури обратился к тощему старику:

— Вот же мороку придумали, да?

— Ага. Одной Джейме известно, зачем это надо.

— Должно быть, ищут людей с особыми талантами, — предположил Моури. — Радиолюбителей, например, или фотографов. Тех, кто пригодился бы на фронте.

— Тогда бы так и сказали, — отмахнулся старик. — Опубликовали бы список профессий и велели всем зарегистрироваться, делов-то.

— Да, наверное…

— А мы вот, например, просто любим ящериц. Что здесь такого, а?

— Понятия не имею. А что в ваших ящерицах хорошего?

— Вы когда-нибудь за ними наблюдали?

— Нет, — безо всякого стеснения признал Моури.

— Тогда вам не понять!

Толстяк перед ними обернулся и горделиво заявил:

— А мы вот строим модели ракет!

— Детские забавы… — фыркнул старик.

— Да ладно! Между прочим, каждый наш участник — потенциальный инженер, а в военное время инженеры на вес золота, и…

— Не спите — очередь, — подтолкнул его старик.

Все шагнули вперед. Старик поинтересовался у Моури:

— А вы чем занимаетесь?

— Делаем гравюры на стекле.

— О, здорово! Я видел такие. Красота да и только! Правда, сто́ят как авианосец… — Он шумно засопел. — И чем эти стекляшки пригодятся на войне, а?

— Кто бы знал, — пожал плечами Моури.

— Это вам не ракеты, — вставил толстяк. — Без новых ракет наш военный флот просто-напросто…

— Шагайте уже! — снова велел старик.

Наконец они добрались до окошка, получили по листку и разошлись в разные стороны, освобождая место следующим в очереди. Моури отправился в ближайшее почтовое отделение, сел за свободный столик и начал скрупулезно заполнять бланк. Он находил особое удовольствие в том, что пишет не своей, а государственной ручкой.

НАЗВАНИЕ ОРГАНИЗАЦИИ: ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

ЦЕЛЬ СОЗДАНИЯ: СВЕРЖЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩЕГО ПРАВИТЕЛЬСТВА И ЗАВЕРШЕНИЕ ВОЙНЫ С ЗЕМЛЕЙ.

МЕСТА СОБРАНИЙ: ВЕЗДЕ, ГДЕ КАЙТЕМПИ НАС НЕ НАЙДЕТ.

ИМЕНА И АДРЕСА РУКОВОДИТЕЛЕЙ: УЗНАЕТЕ В СВОЕ ВРЕМЯ, КОГДА БУДЕТ УЖЕ ПОЗДНО.

ПРИЛОЖИТЕ ПОЛНЫЙ СПИСОК ЧЛЕНОВ: НЕ ДОЖДЕТЕСЬ.

ПОДПИСЬ: ДЖЕЙМА САЛЛАПУРТА

Последнее — все равно что вишенка на торте. Это было одно из самых грязных ругательств, хулящее местное божество; в мягком переводе оно означало что-то вроде «Джейма твердозадая».

Моури купил конверт и хотел уже было отправить анкету по нужному адресу, как вдруг ему в голову пришла интересная мысль.

Он вернулся к себе, достал печать Кайтемпи и украсил анкету крылатым мечом, после чего бросил в почтовый ящик.

Еще совсем недавно подобная выходка показалась бы ему ребячеством. Месяц назад чиновники просто-напросто выбросили бы конверт в мусорку — мало ли какие психи забавляются. Сегодня ситуация в корне изменилась.

Власти показали, что если не напуганы, то по крайней мере задеты происходящим. Они не настроены шутить.

Если повезет, сегодняшняя анкета разозлит их настолько, что они начнут допускать ошибки.

Порой вовремя написанная бумага в состоянии нанести не меньший ущерб, чем килограмм взрывчатки. Это ведь очень многогранное оружие. С помощью бумаги можно высказать угрозу или предупреждение, бросить открытый вызов или предложить выгодную сделку. Бумага — это листовки на окнах, плакаты, сброшенные с крыши, карточки, незаметно сунутые в карман или брошенные на сиденье автобуса… это деньги, в конце концов.

Да, деньги. Те самые, с помощью которых можно купить столь нужных людей. Благодаря жалким клочкам бумаги он натравит сирианцев друга на друга, облегчая землянам грязную работу.

К назначенному часу Моури отправился в бар «Сузун».

Увы, власти Джеймика еще не получили его послание и потому не взбеленились до потери сознания. Им хватило мозгов придумать и другие меры борьбы с ДАГ, помимо утреннего закона.

Например, облавы на улицах.

Моури едва не попался. Ускользнул он лишь по чистой случайности. И радоваться раньше времени не стоило — теперь ловушки подстерегали за каждым углом.

Он уже почти дошел до кафе, как вдруг улицу впереди преградили люди в форме. Еще одна шеренга полицейских выстроилась за ними метрах в четырехстах. Прохожие, оказавшиеся меж двух огней, ошеломленно сбились в кучу, В толпе будто из ниоткуда возникли агенты Кайтемпи в штатском и начали сноровито всех обыскивать. Полицейские тем временем следили, чтобы никто не нырнул в ближайший подъезд.

Мысленно благодаря счастливую судьбу, Моури развернулся и поспешил домой. Там он сжег все документы на имя Шира Агавана, а пепел растер в тонкую пыль. Покойся, Шир, с миром, аминь! Эту личность больше использовать нельзя.

Он достал новый комплект документов — на имя Крага Вулкина, специального корреспондента одного из крупнейших информационных агентств Диракты. Эта легенда была более правдоподобной, нежели первая, хотя бы потому, что объясняла машамский акцент. Да и проверка бумаг займет не меньше месяца, ведь придется делать запрос в метрополию.

Вооруженный новыми документами и готовый к любым каверзным вопросам, он вышел из дома, однако странное чувство тревоги его не оставляло.

Интересно, кого все-таки ищут? Может, хотят поймать провокаторов с листовками? Или найти у кого-нибудь в кармане партийный билет ДАГ? А вдруг разыскивают конкретного типа по имени Шир Агаван, который недавно арендовал машину?..

Как бы там ни было, кто-то из местных шишек явно осерчал.

К счастью, больше ловушек не было, и до бара «Сузун» Моури добрался без приключений. За столиком в самом темном углу, откуда хорошо просматривался вход, сидели Архава и еще двое громил.

— Ты опоздал, — сказал Архава вместо приветствия. — Мы думали, ты уже не придешь.

— Задержался из-за полицейской облавы на улице. Не по вашу ли душу, а? Вы что, банк грабанули?

— Если кто и грабанул, то не мы. — Архава взмахом руки указал на своих спутников. — Это Гурд и Скрива.

Моури кивнул. Они были очень похожи, должно быть, братья. Угрюмые лица, тяжелый взгляд, заостренные уши, плотно прижатые к черепу…

— Что-то мы не расслышали, как тебя звать, — сказал Гурд, щетиня тонкие острые зубы.

— А я и не представлялся, — парировал Моури.

— С чего бы?

— Незачем тебе знать мое имя. Если у тебя есть хоть капля мозгов, лучше не спрашивай, кто тебе платит.

— Правду говорит, — вмешался Скрива. — Деньги есть деньги, кто бы их ни давал. Так что, Гурд, захлопни пасть!

— Спросить уже нельзя, — обиженно проворчал тот.

Архава решил положить конец затянувшемуся спору — на кону стояли более важные вопросы.

— Я тут рассказал ребятам о твоем дельце. Их оно заинтересовало. Так ведь? — повернулся он к ним.

— Ага. Я правильно понял: кого-то надо прирезать? — уточнил Скрива.

— Прирезать, придушить — мне без разницы как, лишь бы помер.

— Это мы можем… — Скрива ухмыльнулся с таким видом, будто еще в колыбельке потрошил плюшевых мишек. — За пятьдесят штук.

Шумно вздохнув, Моури встал:

— Долгих лет.

— Стой!

Скрива вскочил на ноги. Архава в ужасе выпучил глаза, словно любимый дядюшка только что лишил его наследства. Гурд громко заскрипел зубами.

Моури, остановившись на пороге, повернул голову:

— Готовы говорить по делу?

— Конечно-конечно, — закивал Скрива. — Я просто пошутил. Давай уже, садись.

— Нам четыре зита, — бросил Моури бармену за стойкой и вернулся за столик. — Больше никаких шуток. У меня нет чувства юмора.

— Все, проехали, — заверил Скрива. — У нас парочка вопросов.

— Задавай, — разрешил Моури.

Он протянул бармену мелочь за выпивку и поднес кружку к губам, снисходительно глядя поверх нее на собеседника.

Тот спросил:

— Кого надо грохнуть? И как узнать, что ты нас не кинешь?

— Для начала займитесь полковником Хадж-Ридартом. Вот его адрес — Моури нацарапал на листочке пару строк.

— Ясно. А что насчет денег?

— Я заплачу пять тысяч сразу, как аванс, остальные пятнадцать после работы. — Моури обвел троицу холодным взглядом. — И только после того, как о полковнике сообщат в новостях. До тех пор ни монеты не получите. На слово я не поверю.

— Что, не доверяешь? — нахмурился Скрива.

— А должен?

— Вот и мы тебе не верим.

— Послушайте, — убедительно начал Моури, — если дело выгорит, будем работать дальше. Список у меня большой. А если я вас кину, вы ведь и пальцем больше не пошевелите, так?

— Еще бы.

— И наверное, шею мне свернете при первой же возможности?

— Само собой, — заверил Гурд.

— А если вы меня кинете, то останетесь без денег. Я-то заплачу гораздо больше, чем Кайтемпи за мою голову. Или вы не хотите разбогатеть?

— Еще чего, — поморщился Скрива. — Давай сюда наши пять штук.

Моури под столом протянул ему сверток. Троица на коленях пересчитала деньги. Затем Скрива, сверкая от возбуждения глазами, поднял голову:

— Заметано, ты нас купил. Так кто такой этот Хадж-Ридарт?

— Да так, один тип, который зажился на этом свете…

Моури немного кривил душой. Если верить городскому справочнику, Хадж-Ридарт командовал космической обороной Джеймика. А еще его имя встречалось в документах Свинорыла. Выходит, он тоже был офицером Кайтемпи, причем из высших чинов, судя по тону писем. Отличная кандидатура на роль трупа.

— А чего сам его не уберешь? — угрюмо спросил Гурд.

Ответить Моури не успел, потому что Скрива яростно огрызнулся:

— Заткнись уже! Сколько раз тебе говорить: разговаривать здесь буду я. Даже за двадцать штук не можешь пасть захлопнуть?!

— Еще не факт, что мы их получим, — заупрямился тот.

— Получите, — заверил Моури. — Если все пройдет гладко, заработаете еще. Как только в новостях сообщат о смерти Хадж-Ридарта, я буду здесь тем же вечером с оставшимися деньгами и новым заказом. Если вдруг случайно задержусь, ждите меня на следующий день.

— Уж постарайся не опаздывать, — прорычал Гурт.

— У меня тоже вопрос, — вмешался Архава. — Какой процент достанется мне?

— Понятия не имею. — Моури повернулся к Скриве: — Сколько вы ему заплатите за посредничество?

— Кто? Мы? — озадаченно моргнул тот.

— Кто ж еще? Человеку нужны комиссионные. Ты же не думаешь, что я буду отстегивать деньги налево и направо? Или я, по-вашему, их печатаю?

— Знаете, парни, мне все равно, но кому-то точно придется раскошелиться… — начал Архава, еще не подозревая, какую совершает ошибку.

— А то что? — опустив голову, выдохнул ему в лицо Скрива.

— Ничего! — нервно отпрянул тот. — Все в порядке.

— Так-то лучше, — одобрил Скрива. — Намного лучше. Будь хорошим мальчиком, Бутин, сиди и отсвечивай. Тогда, может, тебе перепадет пара крох с нашего стола. А начнешь трепыхаться — как бы не подавился… насмерть. Ты ведь этого не хочешь, а, дружище?

Тот не сказал ни слова, только весь пошел пятнами.

Скрива вновь наклонился к нему через стол и рявкнул:

— Эй, я задал тебе простой вопрос! Хочешь или не хочешь? Отвечай!

— Не хочу, — прохрипел Архава, вдавливаясь спиной в кресло.

Моури решил, что самое время удалиться: пусть ребята выясняют отношения. Напоследок он предупредил:

— Не вздумайте под меня копать, если хотите и дальше сотрудничать.

На этом он вышел. Моури не боялся, что за ним будут следить, — эти парни не рискнут потерять самого выгодного клиента за всю историю преступного мира Пертана.

Хорошо, что он не стал платить Архаве отдельно. Пусть делятся. Тогда удастся найти самое слабое звено группы. Если среди них вдруг отыщется предатель, он сорвет всю операцию. Надо выявить возможного стукача, пока не стало слишком поздно.

И поведение Бутина Архавы пока внушало опасения.

«Кому-то точно придется раскошелиться…»

Все станет ясно, когда сообщники поделят первую добычу. Если подозрения оправдаются, Моури назовет братьям следующее имя: Бутина Архавы. И совесть его не замучает. Все сирианцы для него враги: один хуже другого.

Моури настолько погрузился в свои мысли, что не замечал ничего вокруг.

Только он окончательно определился с судьбой бедняги Архавы, как вдруг его кто-то схватил за плечо, а в ухо гаркнули хриплым голосом:

— Руки за голову, мечтатель! Сейчас проверим, что у тебя в карманах. Шевелись давай!

Не понимая еще толком, что происходит, Моури поднял руки, и чужие пальцы зашарили по его одежде. Рядом в той же позе стояло человек сорок. Метрах в ста дорогу перегородила шеренга молчаливых полицейских.

На этот раз Моури угодил прямиком в капкан.

Глава шестая

Держа руки над головой, Моури лихорадочно думал, что же делать. Слава богу, от лишних денег он избавился — полицейские наверняка заинтересовались бы столь крупной суммой. Если они ищут Шира Агавана, им опять-таки не повезло. И в любом случае с ними он никуда не поедет — даже «только поговорить». Из застенков Кайтемпи выходят, как правило, калеками. На худой конец он просто свернет агенту шею и бросится наутек.

«Пусть лучше застрелят, чем сгноят в вонючей камере… Если я не выйду больше на связь, Вулф отправит сюда нового бедолагу…»

— Эх, ничего себе!.. — сквозь суетливые мысли донесся голос агента Кайтемпи. Тот растерянно пялился в бумажник, где лежало удостоверение Свинорыла. От грозной гримасы не осталось и следа, будто стерли тряпкой. — Вы один из нас? Майор? — Он вгляделся в лицо Моури. — Что-то я вас не узнаю…

— И как бы вы меня узнали? — высокомерно поинтересовался Моури. — Я только сегодня прибыл из штаба на Диракте. И вот, значит, как меня встречают?!

— Простите, — развел руками агент. — Революционеров велено ловить любой ценой, а у нас этой заразы немало, как и везде. Уж вы-то в столице не понаслышке знаете…

— Скоро все закончится, — заверил Моури. — В метрополии вскоре будет полная зачистка, и работы поубавится. Отсечем их движению голову — остальные сами сдохнут.

— Хорошо бы. А то с одной стороны спакумы, а с другой — стреляют в спину свои же.

Агент вернул Моури бумажник, а вместе с ним и карточку на имя Крега Вулкина.

— Вот ваши фальшивые документы, — усмехнулся он.

— Они выпущены легально и потому фальшивыми быть не могут, — хмуро процедил Моури.

— Да, да, конечно! Простите, не подумал, — затараторил агент, торопясь свернуть разговор. — Извините, что побеспокоили. Пожалуйста, при первой же возможности загляните в центральный офис, пусть разошлют вашу фотографию, чтобы мы вас больше не задерживали.

— Естественно, — пообещал Моури, хотя это было последним, что он планировал сделать.

— Прошу прощения — надо работать дальше.

Агент кивнул ближайшему полицейскому, указывая на Моури, затем шагнул к гражданскому, который с кислой миной ожидал обыска. Тот нехотя поднял руки.

Полицейский кордон расступился, освобождая путь. Моури неторопливо зашагал вперед. В такие моменты надо выглядеть суровым и абсолютно невозмутимым. Однако в душе у него кипела настоящая буря. Колени тряслись, живот крутило. Он едва переставлял ноги, стараясь не показывать страха.

Дойдя до следующего перекрестка, Моури хотел уже свернуть, как вдруг, подчиняясь внезапному импульсу, обернулся. Полицейские стояли на месте, а вот агенты сбились в кучку и что-то бурно обсуждали, то и дело указывая рукой в его сторону. Секунд через десять раздалось громкое:

— Взять его!

Полицейские недоуменно заозирались. Моури чуть было не бросился наутек, лишь невероятным усилием воли заставив себя идти ровным шагом.

На улице было довольно людно. Кто-то стоял посреди дороги, глазея на облаву, другие шли по своим делам, предпочитая обогнуть стороной перегороженный полицией квартал. Размеренно шагающий Моури ничем среди них не выделялся. Это сбило полицейских с толку; несколько секунд они переминались с ноги на ногу, высматривая в толпе виновника переполоха.

Ему хватило времени свернуть за угол и скрыться с глаз. Именно в этот момент у агентов Кайтемпи лопнуло терпение и они сами бросились в погоню. Полицейские последовали за ними, не понимая толком, за кем, собственно, бегут и почему.

Поравнявшись с идущим впереди парнем, Моури толкнул его в спину и заорал:

— Быстрее! Сейчас тебя схватят! Там Кайтемпи!

— Но я ничего не сделал…

— Будешь им это объяснять, да?! Беги уже, идиот!

Тот замешкался было, однако, услышав за спиной тяжелый топот и хриплые крики, мигом посерел и припустил со всех ног, только пятки засверкали. Должно быть, парню все-таки было что скрывать…

Моури зашел в ближайший магазинчик и, небрежно оглядевшись, заявил продавцу:

— Мне, пожалуйста, десяток тех пирожных с жареными орешками.

Из-за угла выскочили с полсотни полицейских и с торжествующими криками, заметив вдалеке бегущий силуэт, припустили вслед за ним. Моури недоуменно повернулся к окну. Тучный сирианец за прилавком устало вздохнул.

— И часто тут такое? — спросил Моури.

— Постоянно, — пожаловался толстяк. Он снова вздохнул, поглаживая торчащий живот. — То и дело за кем-то бегут да бегут. Куда катится мир?.. Все война эта проклятая!

— Устали, да?

— А то! Каждый день что-то происходит. Вчера, например, в новостях в десятый раз сказали, что уничтожили спакумский флот. «Противник деморализован и бежит, в ближайшие месяцы нас ждет полная и окончательная победа». — Он брезгливо махнул пухлой рукой: — Вы уж простите, у меня, видать, последние мозги жиром заплыли. Что вы хотели-то?

— Десять пирожных с жареными орешками.

Мимо окна трусцой, задыхаясь, пробежал еще один полицейский. Он заметно отстал от товарищей, но тащился за ними из чистого упрямства. Для пущей важности он пару раз пальнул в воздух.

— Видите, что я говорил?.. — пробурчал толстяк. — Так чего вам?

— Десять пирожных с орешками. А еще я хотел заказать праздничный торт. Он должен быть готов через пять дней. Может, у вас есть какие-нибудь образцы?

В магазине Моури провел минут двадцать, оставил кучу гульдеров, но оно того стоило. Времени как раз хватило, чтобы суматоха улеглась. А вот задерживаться не следовало, иначе он рисковал попасть на глаза разочарованным агентам, которые возвращались, чтобы навести порядок на улице.

По дороге домой он чуть было не угостил пирожным приунывшего полицейского. Впрочем, уже не время для дурацких игр. Правительство вооружилось крепкой мухобойкой, и роль «осы» доставляла Моури все меньше удовольствия.

В комнате он, не раздеваясь, упал на кровать и принялся обдумывать ситуацию. Ему удалось вывернуться из западни, но противник чуть не тяпнул его за хвост. Оказалось, что его тайное оружие не столь уж тайное. Моури не знал, почему агенты заподозрили неладное. Может, кто-то из руководства заметил, как он идет через кордон?

— Кого это вы отпустили?

— Майора Кайтемпи, сэр.

— Какого еще майора?

— Офицера из штаба на Диракте, сэр. Никогда прежде его не видел, но у него было с собой удостоверение.

— Удостоверение, говоришь?.. Серийный номер запомнил?

— Никак нет, сэр. Но карточка точно не подделка. Хотя… дайте-ка подумать… да, SXB80313. Или SXB80131, как-то так.

— У майора Салланы был номер SXB80131! Вы, безмозглые идиоты, отпустили убийцу!

— Взять его!

Теперь, когда неизвестный майор с Диракты так и не явится в центральный офис, они поймут, что и впрямь упустили убийцу. Раньше у них была лишь одна слабая зацепка — мифическая ДАГ. Теперь же есть описание внешности, враг знает, что он в Пертане, и один из агентов сумеет его опознать.

Иными словами, петля на шее затягивается. Теперь на улице станут хватать каждого, кто хоть отдаленно на него похож. Облавы будут устраивать все чаще. А Моури тем временем надо каким-то образом передвигаться по городу, таская с собой кучу компромата (лакомый кусочек для любого агента Кайтемпи), а вечерами — заглядывать в бар «Сузун», причем в кармане у него будут такие суммы денег, что даже заработком уличного попрошайки их не объяснишь.

Камера смертников маячила все ближе. Моури застонал. Он ведь никогда не просил от жизни ничего особенного. Так, золотой дворец и десяток слуг с опахалами… Но никак не сирианские застенки, побои и фиолетовую рожу вдобавок. Это, знаете ли, уже слишком!

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Моури припомнил отрывок сегодняшнего случайного разговора: «Революционеров велено ловить любой ценой, а у нас этой заразы немало, как и везде. Уж вы-то в столице не понаслышке знаете».

Выходит, Дирак Анджестун Гезепт — не просто миф, состряпанный на скорую руку, чтобы пощекотать нервы властям Джеймика. О нет, партия вполне реальна, и оппозиция давным-давно обосновалась на каждой планете под властью сирианцев, особенно на Диракте — в самом сердце противника.

И пусть ДАГ пока слаба, она неумолимо набирает силу.

Пока земляне лупят тараном в центральные ворота, оппозиция потихоньку пролезает с черного хода и подтачивает противника.

Вот так новости! Дуйте в горны, бейте в литавры! Другие «осы» тоже делают свое дело, хоть и поодиночке, и результат получается впечатляющим! Моури заметно приободрился.

Кто-то из верховного командования Сириана — может, психолог или просто умный человек — наконец сообразил, что постоянное закручивание гаек не лучшим образом сказывается на патриотических настроениях мирных жителей. Шквал приказов, распоряжений, запретов; постоянные обыски, допросы; чрезмерное рвение полицейских и агентов Кайтемпи — все это лишь усугубляло пессимистический настрой, который наглядно продемонстрировал толстяк из пекарни. Нужно было срочно искать противоядие. Хлеб у граждан имелся. Недоставало зрелищ.

Поэтому власти решили устроить красочное шоу. За дело дружно взялись радио, телевидение и газеты.

ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА В СЕКТОРЕ ЦЕНТАВРЫ

Вчера космический флот Земли был загнан в ловушку близ альфы Центавра и в ожесточенном бою, благодаря усилиям Четвертой, Шестой и Седьмой армий Сирианской империи, понес огромные потери. Точное количество погибших пока неизвестно. Согласно предварительным данным, мы потеряли четыре линкора и один легкий крейсер, команды которых спасены в полном составе. Со стороны противника уничтожено более семидесяти военных кораблей.

По телевизору только об этом и говорили. Газеты пестрели фотографиями: линкор «Хашим» гордо парит в небе; члены его экипажа радостно улыбаются читателю (снимки были старыми, явно прошлогодними); контр-адмирал Пент-Гуран вручает награду особо отличившемуся пехотинцу; статуя Джеймы отбрасывает тень на заботливо подстеленный флаг Земли…

Вершиной этого фотоискусства стал снимок пятисотлетней давности, на котором кучку потрепанных бандитов монгольской внешности обозвали «землянами, спасенными с подбитого судна».

Один обозреватель, опираясь в силу нехватки фактических данных на «экспертные мнения», настрочил опус едва ли не на целую полосу. В нем он пафосно поведал, как герои-десантники, рискуя собственной жизнью, в ледяном мраке космоса вытаскивали вражеских солдат с корабля, падающего прямиком на солнце. «Как же этим землянам — трусливым и мерзким — повезло со столь самоотверженным противником!» — заключал он.

Моури прочитал этот бред от корки до корки, но так и не решил для себя: сирианцы придумали все от первого до последнего слова или просто поменяли местами цифры? Фыркнув, он пролистал газету дальше, даже не надеясь увидеть что-то достойное внимания. Однако на последней полосе притаилась крохотная заметка.

«Полковник Хадж-Ридарт, командир 77-го космического отряда, вчера вечером был найден мертвым в своем автомобиле. Причина смерти — выстрел в голову. Версия самоубийства не рассматривается. Оружие было найдено на месте преступления. Ведется следствие».

Надо же, Гурд и Скрива сработали на удивление быстро: выполнили заказ спустя каких-то пару часов после встречи в баре. Да, деньги — отличный мотиватор. Особенно если станок земного производства способен печатать их в неограниченном количестве. Они сами по себе оружие, способное нанести урон в рядах противника даже за тысячу километров от линии фронта.

Все это, конечно, замечательно, но перед Моури теперь вставала новая проблема. Чтобы оправдать доверие наемников, надо срочно заплатить им за работу — и при этом не попасть по дороге в бар в новую западню. Использовать карточку Свинорыла нельзя, придется поберечь ее для более глухих мест. Документы на имя Курта Вулкина помогут лишь в том случае, если полицейские не станут его обыскивать — журналисты, даже специальные корреспонденты, обычно не носят в кармане толстенные пачки гульдеров.

Впрочем, через час верховное командование Джеймика само подкинуло решение.

Они устроили парад в честь победы.

Под рев маршей в Пертан медленно вползла длинная колонна военной техники — танков, орудий, радарных установок, огнеметов, ракетных батарей — и с грохотом и лязгом направилась через весь город на восток.

Прямо над крышами домов ревели вертолеты и истребители, высоко в небе парила парочка космолетов. Граждане — больше по привычке, нежели из энтузиазма — сотнями высыпали на улицы.

Вот он — шанс, ниспосланный свыше. Может, на окраинах по-прежнему устраивают облавы, но на главной магистрали города, заполоненной техникой и людьми, будет спокойно. Надо лишь добраться до проспекта — и Моури волен ехать куда пожелает. Можно вести подрывную деятельность и в других местах, пока в столице не уляжется переполох.

Он заплатил за жилье на два месяца вперед (чем изрядно порадовал хозяина), проверил свои документы, набил сумку гульдерами и листовками, добавил еще парочку свертков и вышел.

По пути до центра обошлось без сюрпризов: полицейские при всем желании не смогли бы везде поспеть. На главном проспекте Моури затерялся в необъятной толпе. Тротуары были заполонены людьми, приходилось прокладывать себе дорогу локтями.

Витрины многих магазинов были заколочены досками: сказывались последствия бумажной пропаганды. Другие сверкали новенькими стеклами — и Моури заботливо украсил их листовками еще раз, пока потенциальные свидетели, привставая на цыпочки, пялились на военную процессию. Одну листовку он налепил прямиком на спину зазевавшемуся полицейскому — уж больно соблазнительно выглядели широкие плечи, затянутые в черную форму.

КТО ЗАПЛАТИТ ЗА ЭТУ ВОЙНУ?

ТЕ, КТО ЕЕ РАЗВЯЗАЛ.

ЗАПЛАТЯТ НЕ ДЕНЬГАМИ, А ЖИЗНЬЮ!

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Спустя три часа он наконец добрался до окраины. Колонна почти прошла, и зрителей заметно поубавилось, хотя некоторые фанаты военного дела все еще маршировали по тротуару вслед за войсками.

Здешний район оказался элитным, облав можно было не бояться. За домами начинались поля и дорога к Радину. Какое-то время Моури шел за хвостом колонны, пока та не свернула влево, к военной базе Хамасты. Последние зеваки, поглазев немного ей вслед, отправились обратно в Пертан. Моури, сжимая в руке кейс, зашагал в сторону Радина.

С каждым шагом настроение делалось все хуже. Получается, он бежал, сдавая противнику позиции. Моури предпочел бы встретить врага лицом к лицу… Увы, выбора ему не оставили.

В школе разведчиков не раз предупреждали: «Вы можете быть гордым и упрямым человеком. Однако помните: то, что в одних обстоятельствах считается храбростью, в других — сущий идиотизм. Не вздумайте геройствовать. Будьте осторожны, даже если вам придется выставить себя трусом. В этом и есть настоящее мужество — преодолеть себя. Мертвые герои нам ни к чему».

Легко рассуждать теоретически — а Моури теперь надо смирить натуру и покорно забиться в нору… В расстроенных чувствах он прошагал мимо столба на обочине с отметкой «Радин — 33 дена». Огляделся, но никого не увидел, поэтому достал из сумки пакет и зарыл его у основания столба.

Вечером он зарегистрировался в лучшей гостинице Радина. Если полиция все-таки напала на его след в столице, то она наверняка заметит, что он предпочитал обитать в самых нищенских районах города. Никто не станет искать трущобную крысу в респектабельном отеле. Впрочем, гостиницы тоже регулярно проверяют, поэтому надо быть начеку.

Оставив сумку в номере, Моури сразу вышел. Время поджимало. Он торопливо зашагал по улице, не опасаясь облав — их почему-то устраивали только в столице. Наконец в километре от отеля он нашел телефон-автомат и позвонил в Пертан. Ему ответил кислый голос, не включая изображение на экране.

— Бар «Сузун».

— Скрива там?

— Кто спрашивает?

— Я.

— Да что ты?! А почему бы этому «я» не включить камеру?

— Слушай меня внимательно, — прорычал Моури, глядя в темный экранчик. — Сейчас ты позовешь Скриву, и мы с ним сами решим наши дела. Или ты ему в секретари нанялся?

В трубке громко фыркнули, и после некоторый паузы послышался голос Скривы:

— Кто там еще?

— Включи свой экран, тогда я включу свой.

— А, теперь ясно, узнаю по голосу.

Неприглядная рожа Скривы высветилась на экране. Моури тоже щелкнул кнопкой.

— Я тебя как раз поджидаю. Ты где шляешься?

— Пришлось уехать из города, вернуться пока не могу.

— Кто бы сомневался!

— Представь себе, у меня есть и другие дела, — отрезал Моури. — И смени уже тон, хватит меня запугивать, ясно? — Выдержав паузу, чтобы собеседник проникся уважением, спросил: — У тебя есть динокар?

— Может, и есть, — уклончиво ответил тот.

— Уехать на денек сможешь?

— Видно будет.

— Слушай, если тебе нужен товар, бросай это свое «может» и «видно», говори прямо. — Моури поднес трубку к экрану, постучал по ней и многозначительно указал на ухо: мало ли кто может их подслушивать. — Выезжай на дорогу до Радина, найди указатель «33 дена». Архаву с собой не бери, он больше не нужен.

— Эй, а когда ты…

Моури повесил трубку, обрывая собеседника на полуслове. Затем отправился на поиски местного офиса Кайтемпи, который упоминался в документах Свинорыла.

Вскоре он нашел нужный адрес — огромное административное здание в несколько этажей, — стараясь, впрочем, не подходить к нему слишком близко. Шагая по другой стороне улицы, украдкой осмотрел крышу. Потом еще целый час слонялся по району, приглядываясь к верхним этажам домов.

Утолив любопытство, Моури нашел здание городской ратуши и вновь принялся бродить вокруг него, якобы любуясь звездами. В отель он вернулся уже заполночь.

Утром достал из чемодана небольшой пакет, сунул в карман и направился прямиком к административному зданию; самоуверенно зашел внутрь и на лифте доехал до верхнего этажа. Там нашел пыльный полузаброшенный коридор, заканчивающийся ржавой пожарной лестницей на крышу.

В коридоре было пусто. Впрочем, Моури в любом случае заготовил правдоподобное объяснение. По ступеням вскарабкался на крышу. Из пакета достал маленькую индукционную катушку, от которой отходил тонкий, с волосок, кабель, заканчивающийся разъемом.

Взобравшись на столб, он пересчитал телефонные провода и на седьмом из них — сперва убедившись, что тот ведет куда нужно, — закрепил катушку. Затем спустился, вытянул кабель во всю длину и сбросил его с крыши. Теперь конец болтался в метре от тротуара.

Пока Моури сидел на крыше, мимо прошло человек десять, но на провод никто не обратил внимания. Один или двое подняли голову, заметив Моури на крыше, однако равнодушно прошагали дальше. Подумаешь — возится рабочий, чинит что-то… Главное, не прятаться и вести себя уверенно, тогда ни у кого не вызовешь и тени сомнений.

Безо всяких помех Моури покинул здание и повторил ту же процедуру в ратуше. Следующим шагом значилась покупка новой пишущей машинки, бумаги и конвертов.

К обеду он вернулся в номер и начал строчить письма. Работа заняла два дня. Затем машинка благополучно упокоилась на дне ближайшего озера.

В результате у Моури на руках осталось двести двадцать писем; еще двести двадцать он уже разослал своим адресатам, прежде получавшим от него предупреждение.

ХАДЖ-РИДАРТ — ВТОРОЙ, НО НЕ ПОСЛЕДНИЙ.

СКОРО ВАШ ЧЕРЕД.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

После обеда он изучил газеты — и сегодняшние, и вчерашние, на которые не хватило времени, — однако ничего дельного не нашел. О скоропостижной кончике Бутина Архавы — ни слова. Уж не решили ли братцы показать характер? Или просто тянут время?

В целом газеты писали о том же, что и обычно: «победа все ближе», «подведены официальные итоги битвы близ альфы Центавра» (то ли вымышленной, то ли реальной): одиннадцать сирианских судов и девяносто четыре — земных. Об этом, само собой, сообщали на первых полосах.

Внутри, в неприметном уголке, притаилась крохотная заметка о том, что сирианские войска «по стратегическим причинам» выведены с Федиры и Федоры — сорок седьмой и сорок восьмой планет империи. То же самое планировалось и на шестьдесят второй планете, Гумме, — «в целях усиления наших позиций в соседнем секторе».

Получается, власти больше не могли утаивать эту информацию — что империя потеряла целых две колонии и вот-вот лишится третьей. И хотя напрямую об этом не говорилось, можно было с уверенностью утверждать, что территория отошла землянам. Моури хмыкнул, вспоминая слова толстяка из пекарни: «Противник деморализован и бежит, в ближайшие месяцы нас ждет полная и окончательная победа».

Он вышел на улицу и позвонил в бар «Сузун».

— Забрали?

— Да, — ответил Скрива. — Только новая партия груза что-то запаздывает.

— Так ведь и в новостях тишина.

— А ты не говорил, что должна подняться шумиха.

— Я должен знать, за что плачу. Нет доказательств — нет денег.

— Доказательства есть. Хочешь взглянуть?

Моури задумался.

— А динокар у вас далеко?

— Нет, рядом.

— Тогда давай встретимся. В десять часов. В том же направлении, у отметки «8 ден».

Братья прибыла точно в срок. Моури стоял возле столба, скрываясь в густой тени. Динокар подъехал ближе, разрезая фарами полумрак. Скрива вышел, достал из багажника мешок и раскрыл его, демонстрируя содержимое.

— Святые небеса! — сдавленно пробормотал Моури, сглатывая комок желчи.

— Да уж, повозиться с ним пришлось, — признал Скрива. — Такую шею разожрал, даже нож затупился. Да и спешили мы. А ты чего кривишься? Брезгуешь, что ли?

— Нельзя было просто пристрелить?

— Так нам за аккуратность не доплачивают. Хочешь чистенькой работы — поднимай ставки.

— Ладно, меня все устраивает.

— Я так и думал, что ты не будешь против. Это Бутин мог бы жаловаться. — Он пнул мешок. — Да, приятель?

— Убери его, — велел Моури. — Он портит мне аппетит.

Скрива, злорадно хмыкнув, зашвырнул мешок в ближайшую канаву и выставил лапищу:

— Деньги давай.

Моури отдал ему сверток и дождался, пока братья в машине пересчитают деньги. Они любовно перебирали купюры, причмокивая губами и обмениваясь поздравлениями.

Когда наконец закончили, Скрива хохотнул:

— Самые легкие двадцать штук на моей памяти. Ни за что, можно сказать.

— Это почему? — насторожился Моури.

— Мы бы и так этого парня грохнули. Бутин подумывал нас сдать. По глазам было видно. Да, Гурд?

Тот ограничился кивком. Облокотившись о капот машины, Моури сказал:

— У меня есть для вас новое задание. Только другого профиля. Готовы?

Не дожидаясь ответа, он достал еще один сверток.

— Здесь десять приборов. Катушек с зажимом и длинным кабелем. Их надо развесить на телефонные провода в центре Пертана. Так, чтобы саму катушку не заметили, но кабель должен болтаться на виду.

— Так ведь и катушку тогда найдут, — возразил Скрива. — Зачем ее прятать?

— Затем, что я плачу больше обычного, — отозвался Моури.

— Сколько?

— По пять тысяч за каждую. Пятьдесят — за все.

Скрива чуть слышно присвистнул.

— Я смогу проверить, правда ли вы их закрепили, — предупредил Моури. — Так что давайте без шуток. Нам ведь хорошо работается вместе, не будем портить отношения.

Выхватывая пакет, Скрива поморщился.

— Думаю, ты больной на всю голову. Хотя жаловаться не стану.

Динокар братьев, сверкнув напоследок фарами, взвизгнул и умчался. Моури проводил его взглядом и потопал обратно в Радин, где из телефонной будки позвонил в офис Кайтемпи. Убедившись, что камера выключена, он заговорил чуть нараспев, подражая местному акценту:

— Вы голову, случайно, не теряли?

— Что, простите?

— Чья-то голова валяется на обочине в десяти километрах от Радина.

— Кто это говорит? Назовите имя! Кого…

Моури молча повесил трубку. Звонок, конечно же, проверят. Надо, чтобы голову нашли и личность трупа установили — а если в этом деле помогут Кайтемпи… что ж, тем интереснее. Моури заскочил в отель за последней партией писем и отправился на почту.

БУТИН АРХАВА — ТРЕТИЙ, НО НЕ ПОСЛЕДНИЙ.

СКОРО ВАШ ЧЕРЕД.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

После рассылки он немного прогулялся перед сном, обдумывая события минувшего дня. Вскоре кто-нибудь заметит болтающиеся провода и вызовет электрика или мастера, в результате чего придется торопливо проверить всю телефонную сеть Джеймика — и обнаружить еще с десяток сюрпризов.

Перед властями встанет три очень неприятных вопроса: кто их подслушивал? Как долго? Что важного они могли выведать?

Моури не завидовал тем, кто стоял сейчас у власти: мало того что «осы» измывались над ними как хотели, так еще земляне, якобы терпящие поражение, понемногу откусывали у сирианцев один кусок территории за другим. Да уж, «не знает сна лишь государь один»[1] — особенно когда на подушке ползает оса с ядовитым жалом.

Незадолго до полуночи Моури свернул к своему первоклассному отелю — и встал посреди дороги как вкопанный. Вся улица была забита служебными машинами: каретами «Скорой помощи», пожарными динокарами… Вокруг сновала орда полицейских, среди которых мелькали угрюмые типы в штатском.

Двое из них вдруг появились из ниоткуда, заграждая Моури путь.

— Что случилось? — чопорно, как учитель церковной школы, осведомился он.

— Не ваше дело. Предъявите документы.

Глава седьмая

Моури медленно сунул руку в карман. Агенты заметно напряглись, готовые броситься на него, если он вдруг вытащит оружие. Моури достал удостоверение личности со штампом Диракты и визой Джеймика.

Только бы их все устроило…

Увы. Кажется, агентам велели во что бы то ни стало найти козла отпущения. Выходит, и впрямь случилось что-то серьезное, раз они так занервничали.

— Специальный корреспондент, значит, — задумчиво проговорил первый и поднял глаза. — И чем же таким «специальным» вы занимаетесь?

— Меня отправили сюда освещать местные военные новости. Гражданскими вопросами я не занимаюсь. Для этого есть обычные репортеры.

— Ясно. — Тот окинул Моури пронзительным, словно змеиным взглядом. — И где вы берете новости о войне?

— Из официальных источников. В основном из пресс-службы министерства обороны.

— А других источников у вас нет?

— Как это нет? Я собираю слухи, сплетни…

— И что с ними делаете?

— Анализирую, оформляю в качестве материала и передаю комиссии по цензуре. Если текст одобряют — его печатают. Если нет… что ж, не судьба. — Он развел руками.

— Получается, вас хорошо знают и в пресс-службе министерства, и в комиссии по цензуре? — вкрадчиво уточнил агент. — И смогут за вас поручиться?

— Само собой, — заверил Моури, молясь про себя, чтобы все поскорее закончилось.

— Вот и отлично. Дайте чей-нибудь номер, мы ему позвоним.

— Что, прямо сейчас? Ночью?

— А вам какая разница? В конце концов, речь о вашей шкуре…

Моури, недолго думая, двинул ему в челюсть. Агент качнулся и упал как подкошенный. Однако в Кайтемпи абы кого не брали — второй тут же ушел в сторону и выхватил пистолет.

— Руки поднял, ты, соко! А не то…

Из-за отчаяния у Моури открылось второе дыхание. Он безрассудно нырнул под ствол, схватил агента за руку и перебросил через себя. Тот с пронзительным воплем упал, выронив оружие. Моури подобрал его и со всех ног бросился прочь.

Он пробежал по улице и нырнул в ближайший переулок, успев заметить краем глаза развороченное окно своего номера. Перемахнув через груду кирпичей и досок, пролетел до конца проулка и выскочил на другую улицу.

Все-таки его нашли! Должно быть, проверили регистрационную книгу отеля, чтоб ее! Обыскали комнату и решили заглянуть в чемодан. Тот и рванул. Всех, кто был в номере, разметало в клочья. Наверняка полегло не меньше десятка агентов. Надолго же в Кайтемпи запомнят этот день! Только бы не попасться теперь им в руки…

Моури улепетывал что было мочи. Скоро, совсем скоро поднимут тревогу, перекроют все ходы и выходы, отменят автобусы и поезда… Надо выбираться из города, пока на дорогах не выставили кордоны.

Он избегал главных улиц, где могли ездить патрульные машины с вооруженными стрелками. Час был поздний, в толпе уже не затеряться. Люди давно разошлись по домам, и одинокий бегущий человек с пистолетом сразу привлечет внимание. Однако притвориться случайным прохожим — значит потерять драгоценное время.

Темнота и собственные ноги — вот единственное, что могло его спасти. Моури оставлял за спиной один квартал за другим. Собирался уже перескочить в следующий, но вдруг замер на полушаге и пригнулся, прячась в тени деревьев.

По дороге медленно ехал автомобиль, набитый полицейскими, которые жадно осматривали каждый закоулок.

Моури затаил дыхание. Сердце судорожно колотилось, по спине стекали струйки пота. Наконец охотники скрылись за поворотом, а Моури припустил в противоположную от них сторону. Затем появился еще один патруль, и еще. Их было все больше, и ему всякий раз приходилось прятаться, чтобы пропустить очередную машину, мысленно кляня задержку.

Когда улицу в шестой раз озарили фары, Моури привычно нырнул в тень — однако метрах в двадцати остановился старый заляпанный грязью динокар. Из него вылез человек в обычной одежде и зашагал к ближайшему подъезду, нашаривая в кармане ключи. Моури проворно выскочил из подворотни.

Водитель уже отпирал дверь, когда вдруг его машина взревела и сорвалась с места. Он удивленно повернул голову и, разинув рот, уставился вслед исчезающему авто. Потом ругнулся и рванул в дом — должно быть, звонить в полицию.

Все-таки фортуна — дама переменчивая. Сперва устроит гадость, затем протянет руку помощи. Вырулив на широкий освещенный проспект, Моури сбавил скорость.

Навстречу промчались две битком набитые патрульные машины, еще одна с визгом обогнала его. Припоздавший водитель на грязной колымаге их не интересовал — они искали беглеца, который передвигался на своих двоих. Впрочем, в запасе у Моури минут десять, не больше, — информацию об угоне вскоре передадут по всем каналам. Наверное, стоило пристрелить водителя, выиграл бы время. Однако жалеть уже поздно…

Спустя семь минут за окном пронеслись последние дома Радина. Впереди тянулась незнакомая дорога. Моури прибавил газу, автомобиль натужно взревел, и стрелка спидометра поползла к предельной отметке.

Минут через двадцать он ракетой промчался сквозь объятую сном деревню, после которой за поворотом сверкнуло что-то белое. Дорогу преграждал шлагбаум, по обе стороны которого блестели шлемы. Сцепив зубы, Моури вдавил педаль газа в пол. Машина снесла деревянную планку, раскидав обломки во все стороны. По капоту что-то бумкнуло раз пять, и в заднем окне появились две дырочки, еще одна — в лобовом стекле прямо под крышей.

Значит, по тревоге подняли весь район. Моури себя выдал. Теперь они знают, в каком направлении он едет, и выставят впереди более надежный кордон. Он ведь понятия не имел, куда двигаться. Местность незнакомая, карты нет… И, что еще хуже, нет ни денег, ни документов. Вместе со взорванным чемоданом Моури лишился всего снаряжения, не считая краденой машины и чужого оружия.

Вскоре показался перекресток. Моури, взвизгнув шинами, затормозил и выскочил из машины. На ближайшем указателе — «Радин — 27 ден», с другой стороны — «Валапан — 92 дена». Значит, он едет к Валапану… Местная полиция наверняка уже готовит радушный прием.

На другой обочине стояла табличка «Пертан — 51 ден».

Моури сел в автомобиль и повернул налево. Погони пока не было, но это еще ничего не значило. Наверняка сейчас расставляют по всем дорогам блокпосты. У них-то есть и рации, и карты…

Вскоре показались более знакомые места, засияли огни Пертана. Вправо уходила дорога к пещере, однако Моури не спешил поворачивать. Он рискнул проехать еще немного вперед и бросил машину на обочине — пусть лучше думают, что он решил укрыться в большом городе. Только потратят зря время, обыскивая столицу вдоль и поперек.

К перекрестку он вернулся пешком, то и дело ныряя в лес, потому что по трассе туда-суда мчались патрульные машины. Похоже, ради него подняли целую армию. Вулф был бы доволен.

До дерева с могильной плитой он добрался часа через два, до пещеры — к утру.

Там все было по-прежнему, и Моури вознес благодарную молитву небесам. Здесь, в единственном месте на Джеймике, он чувствовал себя в безопасности. Вряд ли агенты Кайтемпи отследят его путь по нетронутому лесу.

Какое-то время он сидел на контейнере, не зная, что делать. С одной стороны, ему отдали строжайший приказ — при каждом визите в пещеру посылать подробный отчет. Нетрудно предположить, что будет дальше. Моури велят оставаться на месте и не предпринимать никаких действий. За ним вышлют корабль и перебросят на другую планету, где все придется начинать заново. На Джеймик же отправят кого-нибудь другого.

И это крайне ему не нравилось. Да, может, с тактической точки зрения убирать засветившегося диверсанта и выгодно — вот только агенту, провалившему задание, от этого не легче. Моури категорически не хотелось прослыть неудачником, запоровшим дело. Поэтому, черт побери, не важно, что ему сели на хвост — пусть сперва попробуют поймать.

Он уже выполнил первую фазу и частично вторую. Оставалась последняя — взбесить противника настолько, чтобы тот и думать забыл обо всех остальных угрозах, в том числе и о земных крейсерах на орбите планеты.

На третьей фазе надо взрывать крупные стратегические объекты — как своими силами, так и с помощью наемников. Взрывчатка у Моури была, средства тоже. В нераспечатанных контейнерах денег хватит купить десяток линкоров — и еще останется экипажу на сигареты. Кроме того, там лежат с полсотни снарядов, замаскированных под вполне безобидные на вид предметы, — они готовы рвануть в любой удобный момент.

Фазу три не стоило начинать без приказа извне, потому что за ней должно последовать полномасштабное наступление земных войск. Однако пока можно подготовить почву — например, устроить еще парочку показательных казней, чтобы о ДАГ не забывали.

Нет, Моури не будет выходить сегодня на связь. Он постарается довести дело до конца — и плевать, что в затылок дышит Кайтемпи. Допустим, из Пертана и Радина его выгнали — но просто так с планеты он не улетит!

Вскрыв пару контейнеров, Моури разделся и нацепил широкий пояс, битком набитый гульдерами, прикрыл его плохо скроенной фермерской рубахой, а за щеки заложил силиконовые подушечки, меняя форму лица. Брови он выщипал клочками, а волосы подстриг по местной деревенской моде.

Лицо благодаря краске стало нездорово пятнистым. Последний штрих — инъекция специального препарата в левую ноздрю. Теперь на коже выступит бледно-рыжее родимое пятно, обычное для сирианцев.

Итак, Моури перевоплотился в фермера средних лет — слегка раздобревшего землепашца по имени Ратан Гусулкин. Согласно документам, он пять лет назад эмигрировал с Диракты, что объясняло машамский акцент — единственное, что Моури не мог в себе изменить.

Он насладился земным ужином и четырьмя часами мирного сна. Затем отправился в путь.

В трех километрах от Пертана Моури закопал пакет с пятьюдесятью тысячами гульдеров у крайней опоры моста с южной стороны. А с первого же попавшегося телефона-автомата позвонил в бар «Сузун». Ответили на удивление быстро, но не включая экран.

— Бар «Сузун»? — уточнил Моури.

— Он самый.

— Скрива на месте?

— Может, да, а может, и нет. А кто спрашивает?

— Его матушка.

— Да неужели?! — возмутился голос. — Как по мне, для матушки ты слишком…

— А ты не лезь не в свое дело, — рявкнул Моури. — Где Скрива, я спрашиваю!

— Где-то здесь, — тут же переменили тон на другом конце провода. — Сейчас позову.

— Не стоит. Гурд тоже там?

— Неа, его сегодня не было. Подожди, я сейчас позову Скриву. Он вроде наверху…

— Эй, постой, что скажу! — велел Моури, вытянул губы и пронзительно, что было мочи, свистнул, после чего повесил трубку и торопливо зашагал прочь, стараясь не привлекать к себе внимания.

Вслед ему поглядывал хозяин соседнего магазинчика, заскучавший без покупателей. Неподалеку на улице слонялось еще четыре человека. Итого пять свидетелей, готовых дать описание внешности того, кто последним звонил по телефону.

Типу из бара отчего-то очень не хотелось, чтобы Моури вешал трубку. Причем говорил он слишком высокомерно. Непохоже ни на бармена, ни на завсегдатая. Скорее так командуют полицейские под прикрытием или агенты Кайтемпи.

Угу, «подожди». А мы пока отследим звонок и возьмем тебя тепленьким.

Метров через триста Моури заскочил в подъехавший автобус и оглянулся: заметили ли этот маневр свидетели? Когда автобус сворачивал за угол, мимо пронеслась патрульная машина и с визгом притормозила у телефонной будки. Кажется, он чуть не попал…

Итак, в баре засада — и внезапное прибытие полицейских это подтверждает. Остается лишь гадать, как они вышли на это место. Может, по отрезанной голове с обочины?

Или Скриву с Гурдом поймали, когда те развешивали катушки с проводами? Наверняка они, ослепленные легкими деньгами, топали по крышам, как парочка пьяных слонов. Подняли шум, перебудили всю округу…

Если так, они уже рассказали все, что знают. В Кайтемпи развязывают языки даже самым стойким. Любой заговорит, когда тебе срывают ногти или прямо в глазные яблоки втыкают электроды.

В любом случае они не скажут ничего важного. Только поведают о странном психе с машамским акцентом и мешком гульдеров. Про Дирак Анджестун Гезепт они не знают. Про вторжение землян на Джеймик — тоже.

Остаются те пятеро свидетелей, которые могут дать кое-какие зацепки.

— Вы видели человека, который сейчас звонил по телефону?

— Толстяк такой? Да. Он еще спешил куда-то.

— В какую сторону он направился?

— Вниз по улице. Сел на сорок второй автобус.

— Как он выглядел? Опишите внешность. Ну же, скорее!

— Среднего роста, немолодой, лицо круглое и все в пятнах.

— …А еще пузо такое здоровое. И большая родинка. Одет в меховую куртку, кожаные штаны и коричневые ботинки. На фермера похож.

— Все ясно. Джалек, за тем автобусом! Где рация? Надо передать описание. Если поторопимся, схватим его!

— А он хитрец!.. Сразу почуял ловушку, когда Лазин ответил на звонок. Оглушил его и сбежал. Готов поспорить, что в автобус он сел для отвода глаз. А сам где-нибудь рядом припрятал машину.

— Хватит болтать, живо за тем автобусом! И так двоих упустили. Если сбежит и третий, простой объяснительной не отделаемся.

— Само собой.

Моури сошел с автобуса прежде, чем его успели бы перехватить, и сел на другой маршрут. Однако в этот раз запутывать следы не стал.

Сейчас ему буквально наступали на пятки, к тому же у полиции было его описание. По тревоге вот-вот поднимут весь Джеймик.

Поэтому он пересел на загородный экспресс и покинул его в километре от того места, где закопал гульдеры, предназначенные, судя по всему, без пяти минут покойникам.

Возвращаться тем же путем и откапывать деньги было и глупо, и рискованно — того и гляди, на дороге станет тесно от патрульных машин. «Фермера» будут искать не только в Пертане, но и за городом. До темноты лучше бы исчезнуть и сменить обличье.

Без лишних помех он добрался до леса. Какое-то время шел по обочине, прячась в тени деревьев всякий раз, когда на трассе появлялся динокар. Однако машин становилось все больше, и в конце концов Моури понял, что засветло до пещеры не доберется. Он изрядно устал: глаза слипались, ноги гудели.

Забравшись глубже в лес, Моури нашел укромную прогалину и с довольным вдохом растянулся на мягком мху, где долго лежал, задумчиво разглядывая небо в просветах между листьями.

Вулф говорил, что один человек способен парализовать целую армию.

Многих ли военных он отвлек на себя? Увы, в этом и есть главный недостаток «осиной» жизни — отсюда не виден урон, который ты наносишь противнику.

Во сколько драгоценных человеко-часов обошлось его присутствие на планете? Тысячу? Десять тысяч? Миллион? И на что они были бы потрачены, если бы не Моури? В этом и заключается ответ на самый важный вопрос: нужна ли «оса» на Джеймике или она бесполезна?

Моури незаметно забылся сном и очнулся уже ночью, отдохнув и набравшись сил. Настроение тоже поднялось. В конце концов, события могли обернуться гораздо хуже. Например, он отправился бы в бар и угодил прямиком в лапы Кайтемпи. Те быстро разобрались бы, что к чему. Моури сомневался, что с легкостью выдержит пытки. Не проболтаться на допросе можно лишь одним способом — покончить с собой при задержании.

По дороге в пещеру он не уставал хвалить собственную удачу (а может, мудрость или интуицию?), которая надоумила его позвонить в бар. Затем мысли переключились на Гурда и Скриву. Если их поймали, он лишился ценных союзников. Придется искать новых наемников, а это не так-то легко.

Даже если они сбежали от полиции, где теперь искать эту парочку? Захудалый бар был единственной связующей их ниточкой. Моури понятия не имел, где живут братья, а те, в свою очередь, не знали его адрес. На поиски в столь крупном городе уйдут недели, если не месяцы…

Пещеры Моури достиг на рассвете. Первым же делом сел на берегу, скинул ботинки и опустил гудящие ноги в воду. В голове по-прежнему крутились мысли о Скриве и Гурде. Рано или поздно полицейские снимут засаду в баре: или терпение лопнет, или поймут, что ловить там больше нечего. Тогда появится возможность найти какого-нибудь знакомого братьев. Правда, одному богу известно, когда это произойдет… как бы не к следующему Рождеству.

Можно опять сменить внешность и побродить немного рядом: вдруг увидит кого из завсегдатаев, кто вывел бы его на нужных людей. Неплохой вариант — но очень и очень опасный.

Скорее всего, в баре сейчас полно агентов Кайтемпи всех чинов, и любой подозрительный бродяга тут же угодит в подземные казематы — просто так, на всякий случай.

После часа раздумий Моури вроде бы нашел неплохой способ связаться с братьями без лишнего риска — если, конечно, они на свободе и обладают хотя бы толикой мозгов. Впрочем, должно получиться. Ребята, конечно, бандиты, но не дураки — а обещание легкой наживы здорово подстегивает даже самое скупое воображение.

Он оставит им послание под отметкой «33 дена» по дороге в Радин. Скорее всего, парни туда заглянут: работу они выполнили, а значит, ждут свои пятьдесят тысяч и почти наверняка догадаются поискать их в знакомом месте.

Солнце выползало из-за деревьев, заливая пляж возле пещеры желтым светом. День обещал быть теплым — так и манил предаться безделью. Моури сдался искушению: решил отложить дела и устроить себе выходной. Отдохнуть и впрямь не мешало — постоянное нервное напряжение, погони и сон урывками изрядно подточили его силы.

До вечера он наслаждался тишиной: утолял голод привычной пищей и нежился на солнце. Ему никто не мешал: ни прочесывающие лес патрули, ни самолеты-разведчики.

Должно быть, агенты Кайтемпи свято верили, что диверсанта стоит ловить только в крупных населенных пунктах. Им просто не приходило в голову, что кто-то решит укрыться в глухом лесу. Подобные мысли не лишены логики: Сирианская партия свободы, судя по ее выступлениям, была слишком крупной подпольной организацией, чтобы прятаться по пещерам. Искали нору большого хищного зверя, а не маленькое осиное гнездо.

Ночью Моури спал как ребенок: крепко и беспробудно. Утром искупался в ручье, немного позагорал. Потом, ближе к вечеру, подстриг волосы, оставив лишь короткую щетину на военный манер. Новой инъекцией убрал родимое пятно. Подкрасил кожу в более насыщенный багровый цвет. Вставил пластины на место вырванных зубов, отчего лицо стало более широким, а челюсть — квадратной.

Одежду и обувь он сменил на костюм из дорогого магазина и ботинки военного образца. Шейный платок повязал по-особому, как делают офицеры космического десанта.

Образ дополнили платиновые часы и браслет с опознавательным личным знаком.

Теперь Моури выглядел как офицер в отставке — типичный сирианец среднего класса. Это подтверждал и новый набор документов. Согласно им, полковнику Кросне Галопти из Военной разведывательной службы должны были оказывать содействие по первому же его слову.

За незаконное присвоение офицерского чина, да еще такого ранга, полагалась смертная казнь. Впрочем, какая разница — в случае разоблачения Моури так или иначе ждет палач. А двум смертям не бывать.

Убедившись в отсутствии сходства с другими его личинами, Моури сел на контейнер и набросал короткую записку:

«Искал вас в баре, там полно соко. Деньги под крайней южной опорой Асако-Бридж. Если вы на свободе и не прочь подзаработать еще, оставьте здесь записку, как вас найти».

Подписываться Моури не стал; свернул лист трубочкой и засунул в прозрачный пластиковый конверт. В карман он положил маленький автоматический пистолет с глушителем. Оружие было сирианским, и на него у Моури имелось разрешение (само собой, поддельное).

Новая роль была рискованнее предыдущих: первая же проверка списков офицерского состава выведет его на чистую воду. Однако имелись и плюсы: мало кто из сирианцев низшего класса рискнет спорить с человеком столь высокого ранга. Если вести себя достаточно нагло, купятся даже рядовые агенты Кайтемпи.

Два часа спустя он включил контейнер № 22 и отправился в путь. На этот раз его чемодан был тяжелее обычного. И снова Моури проклял долгую дорогу: тридцатикилометровая прогулка по лесу изрядно его утомила. Впрочем, жалел он не всерьез: безопасность того стоила.

К тому же сегодня шел он гораздо дольше лишь потому, что не стал сразу выходить на трассу. Полковнику не пристало ловить попутку, это вызовет ненужные вопросы. Поэтому он достиг ближайшего перекрестка, дождался рассвета и сел в рейсовый автобус до Пертана.

Спустя полчаса он обзавелся автомобилем. Арендовать не стал — все равно машина нужна была лишь на день. Он просто прогулялся по улочкам, нашел подходящий динокар, сел в него и уехал. Вслед никто не сыпал проклятиями — владельца не было рядом, а значит, об угоне никто не сообщит.

Моури добрался до нужного указателя по дороге в Радин и, когда трасса опустела, закопал послание. Затем вернулся в столицу и поставил машину на место. Не было его чуть больше часа; хозяин, скорее всего, и не заметил пропажи.

Затем Моури выбрал почтовое отделение, где народу побольше, достал из чемодана полдюжины маленьких, но тяжелых пакетов и разослал их по списку адресов. В каждой посылке была банка с самыми дешевыми часами и запиской. Часы тикали достаточно громко, чтобы их было слышно сквозь коробку, особенно если получатель — человек мнительный.

Послание было коротким, но емким:

ЭТО — БОМБА. А ТЫ — ТРУП.

У НАС ЕСТЬ И ДРУГАЯ — ЯДЕРНАЯ.

КОГДА ОНА РВАНЕТ, ПОГИБНЕТ СТО ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК.

КОНЧАЙТЕ С ВОЙНОЙ, ПОКА НЕ ПРИКОНЧИЛИ ВАС.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Всего лишь слова, не более того. Однако они тоже способны посеять панику.

К каждому высокому чину теперь приставят телохранителя, а здесь, на Джеймике, столько шишек, что на охрану придется выделить целый полк.

Всю почту отныне будут проверять саперы. Город перевернут вверх дном в поисках ядерной бомбы. На случай возможного взрыва поднимут гражданскую оборону. Любого подозрительного типа с сумкой или чемоданом станут хватать и тащить на допрос.

В конце концов, на руках у властей уже три трупа, а значит, ДАГ не склонна к пустым угрозам. За игрушечными бомбами вполне могут последовать настоящие.

Моури неторопливо шел по улице, во всех красках представляя, как получатель письма топит банку в унитазе или истошно орет в трубку, вызывая бригаду саперов. Он настолько растворился в мыслях, что не сразу услышал вой сирены. Замерев, осмотрелся, но не увидел ничего необычного: только улицы отчего-то опустели: лишь несколько прохожих, как и он, недоуменно поглядывали по сторонам.

Глава восьмая

В спину вдруг с силой пихнул полицейский:

— Шевелись давай! Живо вниз!

— Вниз? Куда вниз? — непонимающе переспросил Моури. — Что вообще происходит?

— Да в подвал же! — заорал полицейский, размахивая руками. — Что, не слышал сигнал тревоги?!

Не дожидаясь ответа, он побежал дальше, крича остальным:

— Все вниз! В укрытие! Быстрее!

Моури поспешил в подвал ближайшего административного здания, который, как ни странно, был уже переполнен. Сотни людей спускались сами, не дожидаясь тычка в спину. Они сидели на деревянных скамьях или на корточках, привалившись к стене; многие и вовсе стояли. Моури перевернул свой кейс и пристроился сверху.

Хмурый старик рядом бросил на Моури косой взгляд и сказал:

— Опять тревога… Странно, не находите?

— Вовсе нет, — равнодушно отозвался Моури. — Тревога и тревога. Что в ней странного? От нас все равно ничего не зависит.

— Но ведь спакумский флот уже уничтожили, — настаивал старик, утирая слезящийся глаз. Он обращался не столько к Моури, сколько ко всем. — Об этом целыми днями по радио твердят: «Мы начисто разбили войска противника!»… Кто ж тогда на нас напал, а? По какому поводу тревога?! Нет, вы мне скажите!

— Может, учебная? — пожал плечами Моури.

— Учебная? — мигом вскипел старик. — А чему нам учиться-то?! Если спакумов прогнали, от кого теперь прятаться? Не от кого! И учебная тревога нам не нужна!

— Я-то здесь при чем? — огрызнулся Моури, изрядно устав от старческого брюзжания. — Не я объявил тревогу.

— Да какая разница! — не сдавался старик. — Не вы, так какой-нибудь другой лживый соко, который пытается нас убедить, что война закончена, а на самом деле нам на голову вот-вот сбросят бомбы! Откуда знать, правду ли пишут эти их продажные газетенки? — Он злобно сплюнул на пол. — Вот вам и «величайшая победа близ альфы Центавра!» — а через пару дней воздушная тревога. Уж они-то должны понимать, что…

Коренастый мужчина рядом не вытерпел и рявкнул:

— Заткнись уже!

Старик, однако, слишком разошелся, чтобы заметить командные нотки в его голосе.

— И не подумаю! Я спокойно шел домой, а теперь торчу здесь просто потому, что кто-то…

Коренастый расстегнул куртку, вытащил значок и отрывисто повторил:

— Я сказал, заткнись!

— Да что вы себе позволяете! В моем возрасте…

Ловким движением Коренастый махнул резиновой дубинкой и что было сил огрел старика по голове. Тот свалился на пол. В толпе кто-то буркнул:

— Позорище!

Остальные согласно заворчали, но вступаться за несчастную жертву никто не спешил.

Коренастый в ответ на всеобщее неодобрение лишь ухмыльнулся и пару раз пнул лежащего старика тяжелым ботинком. Потом вскинул голову, поймал на себе взгляд Моури и с вызовом рыкнул:

— Что-то не так?!

— Вы из Кайтемпи? — ровно спросил тот.

— Допустим. А тебе-то что?

— Ничего. Просто интересно.

— Не совал бы нос куда не следует!

Толпа вновь забурчала. С улицы спустились двое полицейских и сели на нижнюю ступеньку, утирая лбы. Они выглядели взвинченными и нервными. Агент Кайтемпи подошел к ним ближе и достал из кармана оружие. Моури загадочно ему улыбнулся. Старик по-прежнему лежал без сознания, только хрипел потихоньку.

Внизу повисло молчание. Все напряженно вслушивались в тишину. Спустя полчаса, не меньше, сверху донеслись хлопки и протяжное затихающее шипение.

Напряжение возрастало: все понимали, что ракеты просто так не запустят. Значит, где-то наверху, может, прямо над городом, сейчас висит корабль спакумов, готовый в любой момент сбросить свой смертоносный груз.

Новый залп хлопков — и опять тишина. Полицейские и Кайтемпи прошли в глубь подвала и сели лицом к лестнице. Резко пахло по́том и страхом.

До чего же глупо будет умереть под бомбами с земного корабля…

Минут через десять пол вздрогнул, а стены зашатались. Тряхнуло все здание. Снаружи донесся звон бьющегося стекла — повылетали окна. Однако по-прежнему было тихо: ни грохота взрывов, ни рева двигателей в стратосфере.

Три часа спустя снова прозвучала сирена, объявляя отбой. Люди поплелись на выход, лениво переступая через старика. Полицейские пошли в одну сторону, агент Кайтемпи в другую. Моури нагнал агента и дружелюбно заговорил:

— Легко отделались. Должно быть, корабль был далеко.

Агент что-то буркнул в ответ.

— Я хотел перекинуться с вами парой слов, но не у всех же на виду…

— Да ну? И что за секреты?

Моури вытащил удостоверение личности и сунул агенту под нос:

— Полковник Галопти, военная разведка.

Увидев документы, агент стал заметно любезнее.

— Хотели поговорить о том больном старикане?

— А?.. Нет, не о нем, он свое получил. Ловко вы с ним!.. — Заметив довольную ухмылку, Моури добавил: — Старый пень завел бы толпу и устроил нам панику.

— А то! В этом деле главное — вовремя затыкать рты.

— Когда прозвучал сигнал тревоги, я как раз шел в штаб Кайтемпи — попросить в помощь толкового агента, — пояснил Моури. — А потом увидел вас в деле и понял — вы именно тот, кто мне нужен. Не теряетесь и соображаете быстро. Как ваше имя?

— Саграматолоу.

— О, так вы из системы К-17? Это у них вроде бы в ходу сложные имена?

— Да. А вы с Диракты. Имя тамошнее, и акцент вас выдает.

Моури рассмеялся.

— От нас с вами ничего не укроется, правда?

— Само собой. Так что вам от меня нужно? — не скрывая любопытства, спросил агент.

— Я должен арестовать лидера ДАГ. Причем провернуть все без лишнего шума и суеты. Если послать, как обычно, полсотни агентов, они только спугнут мятежников. Лучше действовать в одиночку. Как говорят спакумы, «и один в поле воин».

— Да, а то еще упустим, чего доброго, — согласился Саграматолоу.

— Я, в общем-то, и сам бы справился… Но боюсь, как бы он не улизнул через черный ход. Так что мне нужен напарник. — Для большей весомости Моури выдержал паузу. — Я хочу работать с надежным человеком. И ваши заслуги, конечно же, оценят по достоинству.

Агент прищурился, стараясь не выдавать ликования.

— Буду рад помочь. Только сперва согласую со штабом.

— Как пожелаете, — бросил Моури, скрипнув про себя зубами. — Хотя я на вашем месте не рисковал бы.

— Это почему?

— Тогда вместо вас мне подсунут какого-нибудь офицеришку. — Моури пренебрежительно махнул рукой: — Нет, я, конечно, и сам полковник, но все-таки… Я предпочел бы иметь рядом не штабную крысу, а опытного оперативника.

Тот довольно выпятил грудь.

— Да, я понимаю! Офицеры бывают разные.

— Именно! Так вы со мной?

— Ну, если вы берете на себя всю ответственность…

— Разумеется!

— Отлично. Когда начало операции?

— Прямо сейчас.

— Хорошо, — решился Саграматолоу. — В любом случае, до конца дежурства у меня еще три часа.

— Вот и славно! У вас есть гражданский динокар?

— Хм. У нас ведь все машины стандартного образца, чтобы не выделяться в улице…

— Ээ… На моем стоит эмблема полка, — выкрутился Моури. — Придется брать ваш.

Саграматолоу поверил ему на слово. Еще бы — в мыслях он уже примерял на грудь ордена.

Они дошли до парковки за углом, Саграматолоу сел за руль большого черного динокара. Моури забросил кейс на заднее сиденье и устроился рядом. Двигатель взревел.

— Куда ехать?

— Южный район, окрестности моторного завода «Рида». Я покажу дорогу.

Машина тронулась.

— Эта ДАГ уже в печенках у нас сидит! — Держась за руль одной рукой, агент пафосно рубанул воздух другой. — Пора прижать их к ногтю. Как вам удалось выйти на главаря?

— Взяли одного из них на Диракте. Он быстро выложил все, что знал.

— Надеюсь, вы его сперва помучили? — глумливо хохотнул Саграматолоу. — Так им и надо. — Он свернул за угол, продолжая посмеиваться. — Рано или поздно все начинают болтать. Жаль только, мрут как мухи…

— Угу, — поддакнул Моури.

— Мы вот недавно взяли целую банду в баре неподалеку. В квартале Лаксин, — поделился Саграматолоу. — Те тоже раскололись почти сразу. Правда, дельного ничего не сказали. Признались во всем, кроме членства в ДАГ. Мол, «ничего не знаем, впервые слышим»…

— А как вы вышли на бар?

— Да одному завсегдатаю отрезали башку. Кое-как его опознали. Оказался из местных. Мы и повязали всю компанию его бывших приятелей. Шестеро признались в убийстве.

— Что, вшестером его убивали? — хмуро переспросил Моури.

— Ага. Все — в разных местах и по разным мотивам. Даже время смерти никто точно не назвал. Ох и лживые эти соко… Но мы вытащим из них правду!

— По-моему, обычные бандитские разборки. При чем здесь ДАГ и вообще политика?

— Понятия не имею. Нам-то, рядовым сотрудникам, ничего не говорят. Сказали только, что убийство совершили по заказу ДАГ и тот, кто это сделал, — тоже из мятежников.

— Может, их просто наняли? — предположил Моури.

— Может, и так. — Саграматолоу презрительно фыркнул. — С войной-то хватает проблем, так еще эти подпольщики вылезли.

— А как дела с облавами на улице? Толк есть?

— Сперва был. А потом народ смекнул, что к чему, и все залегли на дно. В общем, дней через десять мы это дело бросили. На время, правда. Пусть думают, что в безопасности. Высунут голову — тут-то мы их и накроем!

— Отличный план! Тот, кто это придумал, — гений!

— А то.

— Мы, кстати, почти приехали. Здесь налево, а на следующем повороте направо.

Автомобиль промчался мимо моторного завода, вырулил на узкую ухабистую улочку, затем свернул в глухой проулок. Район был, мягко говоря, не самый респектабельный — кругом свалки и полуразрушенные хибары.

Они остановились и вышли из машины. Оглядевшись, агент Кайтемпи хмыкнул:

— Обычный рассадник заразы. Пару лет назад мы в здешних местах ловили шайку сектантов.

— Вы про этих гадов, которые исповедуют религию спакумов? — скривился Моури.

— Ага, «истинно верующие». Только на виселице они сдохли так же быстро, как и остальные. — Он рассмеялся: воспоминания, наверное, были приятными. — Так, куда теперь?

— Вниз по улице.

Моури последовал за ним в тесный грязный проулок. Вскоре они уткнулись в высокую, метров пять, стену — тупик. Было пусто, тишину нарушал лишь далекий шум автомагистрали и скрип старого ржавого указателя, качавшегося на ветру.

Моури ткнул пальцем в дверь:

— Черный вход. Ждите здесь, а я обойду здание, зайду с парадного. — Он подергал ручку. — Заперто.

— Давайте откроем, чтоб ему было куда бежать, — предложил Саграматолоу. — Если загнать его в угол, он может отстреливаться. Эти соко совсем безбашенные, когда им нечего терять. — Агент вытащил из кармана связку отмычек и добавил с ухмылкой: — А так отправится прямиком ко мне в руки.

Повернувшись спиной к Моури, он стал ковыряться в замке. Моури огляделся. В проулке было пусто.

Он достал пистолет и невозмутимо, прежним тоном, заговорил:

— Приятно, наверное, бить лежачих стариков.

— А то, — согласился агент. — Старикашка небось помер уже. Вот и славно, туда ему и… — Он затих, только сейчас осознав всю неуместность последнего замечания. Не выпуская замок из рук, он повернул голову и уставился прямиком в черное дуло. — Это еще что за…

Пистолет выстрелил с тихим хлопком, не громче пневматики. Саграматолоу по-идиотски разинул рот и качнулся с синей дырой во лбу. Колени подогнулись, и он рухнул на землю лицом вниз.

Спрятав оружие, Моури склонился над телом и быстро его обыскал. Проверил кошелек, но вернул на место, только вытащил оттуда значок. Быстро покинул проулок, сел в машину и доехал до центра города, остановившись неподалеку от салона подержанных динокаров.

Пешком он дошел до площадки, где выстроились в ряд древние развалюхи. Навстречу тут же выбежал тощий сирианец. От его цепкого взгляда не ускользнул ни дорогой костюм клиента, ни платиновый браслет.

— Вам повезло! — вкрадчиво начал продавец. — У нас сегодня специальные акции, самые выгодные сделки на Джеймике. Торгуем чуть ли не в убыток себе. Учтите, цены вот-вот подскочат — война все-таки!.. Вот, взгляните на эту красотку! Видите?! Ну просто прелесть..

— Со зрением у меня все в порядке, — оборвал его Моури.

— Да-да, конечно! Я просто хотел обратить внимание…

— Я в этом не нуждаюсь, — сухо сообщил Моури. — В жизни не сяду ни на одну из этих развалюх.

— Зачем же тогда…

— Как вы сами напомнили, идет война. Скоро начнутся перебои с поставкой запчастей. Поэтому мне нужна машина, которую можно разобрать на детали. Вот эта, например. — Он ткнул пальцем в ближайшую. — Сколько?

— Она в прекрасном состоянии, на ходу, — забормотал продавец, пряча глаза. — Мотор совсем новый, и номера в порядке…

— Это я и сам вижу.

— И во всем корпусе — ни дырочки! Я ее, можно сказать, от сердца отрываю за сущие гроши.

— Так сколько?

— Всего-навсего девятьсот девяносто гульдеров, — сказал тот, снова стрельнув взглядом по костюму и часам.

— Да вы вконец обнаглели! — возмутился Моури.

Они торговались не меньше часа. Наконец цену скинули до восьмисот двадцати. Моури расплатился и сел за руль. Машина затряслась, задребезжала… Все-таки его надули гульдеров на двести, не меньше.

Проехав с километр, он остановился на каком-то пустыре, там разбил лобовое стекло и фары, снял колеса с номерными знаками и разобрал двигатель, оставив от машины один лишь мятый каркас. Затем подогнал динокар мертвого агента и сгрузил в багажник все детали.

Полчаса спустя он утопил их в реке; туда же отправились номера Саграматолоу, а на его автомобиль Моури навесил номерные знаки подержанного динокара. Теперь можно разъезжать по городу на приличной машине, не опасаясь патрулей и проверок. И махинация обошлась всего-то в восемьсот двадцать фальшивых гульдеров — практически даром.

До темноты Моури поколесил немного по улицам, затем припарковал машину в подземном гараже, купил газету и просмотрел ее за ужином.

Как оказалось, сквозь линию космической обороны прорвался земной истребитель — «трусливый налетчик» — и успел сбросить бомбу на военный арсенал в Шугруме. Впрочем, ущерб он нанес незначительный и, разумеется, тут же был уничтожен.

Статья была написала едва ли не игриво: мол, подумаешь, куснула нас одна-единственная блошка, так ее взяли и прихлопнули. Интересно, много ли читателей поверит этому бреду? До Шугрума километров четыреста — а от взрыва тряхнуло всю столицу.

На второй полосе сообщалось об аресте сорока восьми членов Сирианской партии свободы. Причем в статье не было никаких деталей: ни имен, ни предъявленных обвинений, одни лишь дифирамбы в адрес доблестной полиции.

Впрочем, для миров с закрытой судебной системой подобное было в порядке вещей. Здесь любого могли схватить на улице и упрятать в застенки. Никаких открытых процессов и присяжных заседателей. Если повезет, арестанта спустя пару месяцев выпустят — слегка покалеченного, но живого (без извинений и компенсаций, само собой). Если нет… Что ж, тогда семья несчастного не дождется даже урны с прахом.

Так что эти сорок восемь человек, кем бы они ни были на самом деле, обречены. С другой стороны, статья вполне могла оказаться газетной уткой. Вдруг власти несколько приумножили (раз этак в восемь) число арестованных? Саграматолоу ведь по странному совпадению упоминал шестерых головорезов из бара… Искажение фактов в целях пропаганды — тоже отличное оружие.

На последней полосе разместилась крохотная заметка о том, что сирианские войска выведены с планеты Гумма «для передислокации в зону острого военного конфликта». Любой внимательный человек заметил бы несуразицу: чтобы приграничную планету близ линии фронта — и оставили без защиты? Однако девяносто процентов читателей не утруждали себя лишними размышлениями, просто глотали любую предложенную чушь.

Впрочем, все тексты меркли по сравнению с колонкой главного редактора — напыщенной проповедью о том, что война вскоре завершится победой, но для этого надо собрать все силы воедино. В рядах сирианцев не место раздору! Граждане должны сплотиться под властью единого лидера! Любой, кто думает иначе (скептик ли, уклонист от военной службы, тунеядец или лентяй), все равно что предатель родины, практически вражеский шпион. С такими надо разобраться раз и навсегда: истребить эту шваль без всякой жалости!

Намек был очевиден, хотя Дирак Анджестун Гезепт не упоминалась в статье ни словом. Учитывая, что все подобные тексты писались под диктовку свыше, кому-то там наверху, в командовании Джеймика, ДАГ стояла поперек горла. «Оса» жалила весьма больно.

Должно быть, тикающие посылочки дошли адресатам, но подарки им не понравились…

С наступлением ночи Моури осторожно двинулся к своему прежнему жилью. Страшила его встреча не только с полицией и Кайтемпи, но и с арендодателем — тот наверняка задумался бы, почему жилец вдруг столь радикально сменил внешность и зачем такому респектабельному на вид мужчине жить в трущобах? Хозяин дома, конечно, умел держать язык за зубами, но на допросе у Кайтемпи запоет как миленький, чтобы спасти шкуру. Доверять ему нельзя.

Как, впрочем, и никому другому.

По счастью, обошлось. Моури незамеченным проскользнул в комнату. Все лежало на своих местах, значит, помещение не обыскивали. Со вздохом облегчения он разлегся на кровати и вытянул гудящие ноги.

Итак, уходить и приходить теперь можно только с наступлением темноты. Надо бы подыскать новое убежище, поприличнее, чтобы соответствовало нынешней роли. Жаль только тратить на это время, его и так не хватает.

На следующий день Моури не раз пожалел о взорванном в Радине чемодане — пришлось все утро проторчать в городской библиотеке, восстанавливая список адресов.

Еще два дня ушли на подготовку писем. На сей раз бумагу он использовал обычную.

Наконец послания разлетелись по адресатам.

САГРАМАТОЛОУ — ЧЕТВЕРТЫЙ, НО НЕ ПОСЛЕДНИЙ.

СКОРО ВАШ ЧЕРЕД.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Так Моури одним выстрелом убил сразу двух зайцев: отомстил за гибель того старика (и это доставило ему немалое удовольствие), а заодно лишний раз позлил Кайтемпи.

Кроме того, он обзавелся новой машиной с «чистыми» номерами и снова подтвердил серьезность намерений ДАГ.

Чтобы закрепить результат, вместе с письмами Моури отправил еще шесть пакетов, внешне очень похожих на предыдущие. По крайней мере, тикали они точно так же — но на этом сходство заканчивалось. Спустя заложенное время (от шести до двенадцати часов после отправки) или при попытке распаковать посылку они рванут так, что размажут по стенкам все живое в радиусе десяти метров.

На четвертый день после возвращения Моури выскользнул из комнаты, забрал машину и наведался к отметке «33 дена». По дороге ему попалось несколько патрульных машин, но никто не обратил на него внимания. Разворошив землю под указателем, Моури нашел свой пакет, где теперь лежала крохотная записка: «Асако 19–1713».

Сработало!

Он бросился на поиски ближайшего телефона-автомата, отключил камеру и набрал номер. В трубке прозвучал незнакомый, явно измененный голос. Экран остался темным — его собеседник тоже соблюдал осторожность.

— Девятнадцать — тысяча семьсот тринадцать слушает.

— Я хочу поговорить с Гурдом или Скривой, — попросил Моури.

— Сейчас, — отозвался голос.

— Не вздумай тянуть, — предупредил Моури. — А то я бросаю трубку.

В ответ что-то буркнули. Моури ждал, поглядывая на дорогу. Он был готов разнести телефон вдребезги по первому же велению интуиции. В школе разведчиков все время напоминали, как важно прислушиваться к своим ощущениям. Должно быть, инстинкты и впрямь его выручают, раз он до сих пор жив и здоров.

Моури уже собрался дать деру, как вдруг в трубке зазвучал хриплый голос Скривы:

— Кто там еще?

— Твой кормилец.

— А, ты… Что-то давненько от тебя не было вестей.

— От тебя тоже. Что такое — хвост поджал?

— Не телефонный разговор, — предупредил Скрива. — Надо встретиться. Ты где?

Где, значит?.. Вдруг Скриву поймали, подержали немного в пыточной, чтобы проникся, и выпустили под присмотром? Такое вполне в духе Кайтемпи. Да Скрива первый вызвался бы с ними сотрудничать…

С другой стороны, ему нет нужды интересоваться, где сейчас Моури — звонок и так отследят. Более того, им выгоднее тянуть время, а Скрива явно спешил завершить разговор. Пожалуй, все чисто.

— Язык проглотил? — недовольно рявкнули в трубку. Скрива явно нервничал, и это развеяло последние сомнения.

Моури ответил:

— Я думаю. Давай встретимся там, где ты оставил мне свой номер телефона.

— Ладно, пойдет.

— Только ты и Гурд, — предупредил Моури. — Чтоб больше никого.

— Что, сам теперь хвост поджал? — хмыкнул Скрива. — Еду.

Моури вернулся к указателю, остановил машину на обочине и стал ждать. Двадцать минут спустя подъехал Скрива. Он вышел из динокара, сделал было пару шагов к Моури, но вдруг замер и, сунув руку в карман, принялся нервно озираться. Дорога, впрочем, была пуста.

— Что это на тебя нашло, приятель? — усмехнулся Моури. — Совесть замучила?

Подойдя ближе, Скрива изумленно вылупил глаза.

— Так это ты?! Ты что с собой сделал?

Не дожидаясь ответа, он сел на пассажирское сиденье к Муори.

— Тебя и не узнать.

— Тебе тоже не помешало бы заняться своей внешностью. Так проще бегать от полиции.

— Пожалуй, — согласился тот. Помолчал немного и вдруг выдал: — Гурда взяли.

Моури напрягся.

— Когда?

— Этот идиот спускался с крыши и попал прямиком к ним в лапы. Начал драться, еще и за пистолетом полез…

— Сказал бы, что электрик. Может, отпустили бы.

— Да ему вообще рта нельзя раскрывать! Вечно несет всякую хрень, а мне потом его выручать…

— А ты как сбежал-то?

— Я был с другой стороны дома. Меня не заметили. Все случилось так быстро, что я и вмешаться не успел.

— Что с ним сделали?

— Что-что!.. Шарахнули по башке и бросили в фургон. С тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Да, неприятно, — посочувствовал Моури. — А что случилось в баре «Сузун»?

— Точно не знаю. Нас с Гурдом там не было — один парень предупредил, чтоб не совались. Говорят, однажды туда вломилось человек двадцать Кайтемпи, повязали всех, кто там был, и устроили засаду. Похоже, кто-то сболтнул лишнего.

— Не Архава?

— Вряд ли, — фыркнул Скрива. — Гурд открутил ему голову прежде, чем тот успел растрепаться.

— Может, после? — предположил Моури. — Кайтемпи, говорят, и мертвым языки развязывают…

— Это как? — недоуменно вылупил глаза Скрива.

— Ладно, забудь. Тот сверток под мостом откопал?

— Ага.

— Еще хочешь — или тебе на старость уже хватит?

Скрива наградил его задумчивым взглядом.

— Сколько ж у тебя денег, приятель?

— Хватает.

— А если поконкретнее?

— Не твое дело, — парировал Моури. — Так что ты решил?

— Денег много не бывает.

— Это само собой.

— Я люблю деньги, — по-прежнему туманно размышлял Скрива.

— А кто не любит?

— Гурд вот тоже любил денежки… — Скрива замолчал ненадолго, затем добавил: — Все их любят, кроме дураков и покойников.

— Хватит уже ходить вокруг да около! — оборвал его Моури. — Говори прямо, а то мы и до ночи не управимся.

— Знаю я одного парня, которому тоже не помешало бы чуток налички.

— Какого еще парня?

— Он тюремщик, — многозначительно пояснил Скрива.

Моури развернулся к нему всем телом.

— Выкладывай уже. Что он готов сделать и во сколько это обойдется?

— По его словам, Гурда держат вместе с парой наших старых приятелей. Их пока что не пустили на фарш, но это только вопрос времени. Обычно парням дают пару дней — обдумать все, представить, проникнуться… Тогда их проще сломать.

— Обычный прием, — согласился Моури. — Довести до нужной кондиции, а потом раз — и ты готов.

— Да уж, гребаные соко… — Скрива сплюнул в окно. — В общем, когда настает твоя очередь, люди Кайтемпи приезжают в тюрьму, предъявляют официальную бумагу и забирают к себе в штаб для допроса. Некоторых потом даже возвращают… правда, не всегда целыми. Но большинство увозят с концами, присылают только документы из суда со смертным приговором. Задним числом — так, для отчетности…

— Дальше.

— В общем, этот мой приятель, тюремщик, готов сообщить, в какой камере сидит Гурд. Расскажет, в какое время обычно приезжают агенты, что говорят и как себя ведут. И даже раздобудет официальный бланк ордера на выдачу заключенного. — Скрива выдержал небольшую паузу. — За это он просит сто тысяч.

Моури тихонько присвистнул.

— Хочешь рискнуть и вытащить братца?

— Ага.

— Не думал, что ты к нему так привязан.

— Как по мне, пусть хоть заживо сгниет, — буркнул Скрива. — Сам виноват, тупой слишком.

— Ну и хрен с ним. А мы сэкономим сто тысяч.

— Ага, — согласился Скрива. — Вот только…

— Что только?

— Этот придурок мне бы пригодился, а еще те двое, что сидят вместе с ним. Да и тебе их помощь была бы кстати, если хочешь и дальше сотрудничать. Кроме того, Гурд много знает, а расколют его в два счета. Так у тебя есть сто тысяч?

— Это слишком большая сумма, чтобы взять и выбросить ее на ветер, — прямо сказал Моури. — Я не вижу в деле своей выгоды. Да и где доказательства, что Гурд и впрямь за решеткой?

— Ты что, не веришь мне?! — Скрива потемнел от гнева.

— Нужны доказательства, — упрямо повторил Моури.

— Может, тебе устроить персональную экскурсию по тюрьме, организовать очную ставку с Гурдом?!

— Не кипятись понапрасну. Ты, наверное, забыл, что это про тебя Гурд запоет соловьем, а обо мне он ничего не знает. Пусть орет хоть до посинения — сказать-то ему нечего.

— То есть денег ты не дашь?!

— Этого я не говорил. Я сказал, что не готов выбрасывать их на ветер. А вот за результат — это всегда пожалуйста.

— В смысле?

— Скажи своему приятелю, что он получит двадцать тысяч за бланк ордера — после того как выдаст его нам на руки. Остальные восемьдесят — когда Гурд с приятелями окажется на свободе.

На безобразном лице Скривы отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, сомнение, замешательство…

— А если он откажет?

— Его проблемы.

— А если согласится, но не поверит, что у меня есть нужная сумма? Как его убедить?

— Даже не пытайся, — посоветовал Моури. — Если хочет разбогатеть, пусть сам ломает голову, что к чему. А если не может, пусть и дальше гребет тюремное дерьмо.

— А вдруг он решит, что риск того не стоит?

— Так он ничем и не рискует — и ему прекрасно это известно. Разве только вздумает нас кинуть, но вряд ли он такой дурак.

— Как это не рискует?!

— Сам посмотри. Допустим, мы приезжаем за заключенными, а там нас поджидают агенты Кайтемпи — вяжут и под белы ручки в соседнюю камеру. Тогда у него остаются наши двадцать тысяч за бланк — плюс еще по легальной десятке за каждого в качестве награды. Верно?

— Да, — нервно буркнул Скрива.

— Зато он теряет восемьдесят тысяч. Ощутимая разница. Это гарантирует, что парень будет на нашей стороне ровно до того момента, пока не получит бабло.

— А-а…

— И нам сразу надо будет рвать когти. Потому что этот лысый черт тут же побежит в Кайтемпи сдавать нас со всеми потрохами, — добавил Моури.

— Что еще за «лысый черт»? — удивленно переспросил Скрива. — Это ж спакумский жаргон!

Моури покрылся испариной, но ответил как можно спокойнее:

— Наверное. Каких только ругательств не подцепишь во время войны, особенно на Диракте…

— А, да, ты ведь нездешний, — успокоился Скрива. — Ладно, пойду встречусь с тюремщиком. Перезвони мне завтра, хорошо?

— Хорошо.

Моури дождался, когда тот уедет, завел двигатель и направил машину в Пертан.

Глава девятая

На следующий день Моури ждало простое и абсолютно безопасное занятие — поболтать с местными сплетниками, причем строго по методике, которой его обучили в школе разведчиков.

Прежде всего надо создать внутреннюю оппозицию. Не важно, будет ли она существовать на самом деле, — нужно, чтобы противник в нее поверил.

Готово.

Во-вторых, необходимо посеять перед ней страх и заставить врага с нею бороться.

Есть.

В-третьих, отвечать на каждый выпад — пусть борьба ведется открыто и люди видят, что оппозиционеры уверены в своих силах.

С этим Моури тоже справился.

Четвертый шаг зависит не от вас. Мы нанесем несколько мощных ударов сверху, чтобы развеять миф о неуязвимости местной обороны и подорвать доверие граждан.

Хватило одной бомбы, сброшенной на Шугрум.

И тогда в дело снова вступаете вы. Пятый этап — распустить слухи, чтобы они разлетелись по всей планете и обросли всяческими подробностями. Правильная сплетня посеет среди жителей тревогу и страх. Однако будьте осторожны при выборе собеседников! Нарветесь на фанатика-патриота — и вам конец.

В любом городе, в каком бы уголке вселенной он ни находился, лучшее место для сборища бездельников и сплетников — парк. Туда-то Моури и отправился. На скамьях сидели в основном старики. Молодые предпочитали кучковаться в других местах, чтобы полиция не цеплялась лишний раз с глупыми вопросами: чего это, мол, вы не на работе?

Сев рядом с громко сопящим стариком, Моури принялся разглядывать лохматую клумбу перед ними, пока сосед сам не повернулся, начиная разговор:

— Ну вот, еще двоих садовников забрали…

— Куда забрали-то?

— В армию, конечно. Скоро и остальных заберут. Не знаю тогда, что станет с парком. Надо же за ним ухаживать…

— Да, работы здесь немало, — согласился Моури. — Только и на фронте ведь нужны люди.

— Война прежде всего, — с легким неодобрением протянул старик. — Пора бы ее закончить. Все воюют и воюют… Когда только конец настанет, а?

— Хороший вопрос, — дружески поддакнул Моури.

— Наверное, дело обстоит не так радужно, как пишут в газетах, — ворчливо продолжил старик.

— Ну, лично я думаю, что все гораздо хуже. Точнее, не думаю, а знаю, — перешел на шепот Моури.

— Неужели? Откуда?!

— Не стоит, наверно, об этом рассказывать… Хотя рано или поздно все само выйдет наружу.

— Так что случилось-то? — Старик сгорал от любопытства.

— В Шугруме настоящий кошмар. Брат вернулся из тех краев сегодня утром, все рассказал.

— И что же там? Что он рассказал?

— В общем, он ездил туда по делам, только в город так и не попал. Дороги перекрыты, оцеплено все на сорок ден вокруг. Пускают только военных, спасателей и медиков, остальных разворачивают на месте и велят ехать обратно.

— Это еще почему? — поразился старик.

— Брат встретил по дороге одного парня. Тот бежал из города чуть ли не в чем мать родила. Спасся, говорит, сущим чудом. В общем, по его словам, Шугрума больше нет. Стерт с лица земли, камня на камне не осталось. Триста тысяч погибших. Вонища стоит: хочешь не хочешь, вывернет наизнанку. Короче, картинка та еще. Поэтому и в газетах писать запретили.

Старик потрясенно застыл.

Моури добавил еще кое-каких живописных подробностей, посидел немного рядом и ушел. Старик наверняка перескажет его слова приятелям, в этом можно не сомневаться. Полчаса спустя Моури подсек еще одного любителя скверных новостей — плюгавого типа с мелкими, точно бусины, глазами.

— … жуткий кошмар, — подытожил Моури. Его собеседник через силу сглотнул. — Если один спакумский корабль прорвался, значит, и другие тоже смогут. Разнесут тут все…

— Да, да, верно… Да и тот наверняка был начинен бомбами под завязку, только сбросил почему-то одну…

— Наверное, налет был пробным. Разведали тут все, поняли, что к чему, и отправились за новыми бомбами, чтоб взяться теперь за Пертан. — Моури дернул за мочку правого уха и цыкнул, на сирианский манер выражая крайнее неодобрение.

— Надо же что-то делать!

— Ну, лично я для себя давно решил: найду нору подальше от города и забьюсь в нее, — сообщил Моури.

Оставив собеседника трястись от ужаса, он прогулялся немного и нашел новую жертву — бледного типа, похожего на гробовщика в отставке.

— …Один мой приятель служит во флоте, — доверительно поделился с ним Моури, — командует эскадрой. Так вот, он рассказывал, что спакумы выжгли Гумму дотла. Одна пустыня осталась. А Джеймик они не трогают пока лишь потому, что он им зачем-то нужен. Как трофей, может быть.

— И вы верите в этот бред? — удивился гробовщик.

— Если б я только знал, во что верить! Правительство одно говорит, собственные глаза — другое… Мне приятель рассказал лишь то, что сам видел. Им там, во флоте, наверное, виднее из космоса…

— В новостях официально заявили, что флот спакумов уничтожен!

— Угу, а потом прилетел корабль и сбросил бомбу прямиком на Шугрум, — напомнил Моури.

— Да-а-а, тряхнуло так, что у меня в доме вылетели два окна и бутылка зита грохнулась на пол…

К полудню Моури раз тридцать поведал о трагедии в Шугруме и несчастной судьбе Гуммы, а еще по-дружески предупредил о новом бактериологическом оружии и прочих технологических разработках землян. Вся информация, мол, из первых рук, достовернее некуда. Теперь слухи не удержать, они смерчем разлетятся по городу, и уже к вечеру кровавые подробности будут смаковать тысячи человек. К утру их станет сто тысяч — и город захлестнет волна паники.

В оговоренное время Моури позвонил Скриве:

— Как успехи?

— Ордер у меня. Деньги готовы?

— Да.

— Заплатить надо к утру. Встречаемся в том же месте?

— Нет. Привычки вредят здоровью. Лучше выбрать другое.

— Например?

— Помнишь тот мост, где вы уже бывали? Отсчитай от него пятый указатель к югу.

— Ясно. Когда выезжаешь?

— Машину сперва заберу. Будь к семи вечера.

Приехал он вовремя. Скрива ждал.

Вручив ему деньги, Моури забрал бланк ордера. Даже на беглый взгляд стало понятно, что подделать его практически невозможно. Он был защищен не хуже банкноты высшего номинала. На Земле, может, и справились бы, но здесь, на Джеймике, Моури бессилен.

На документе стояла дата трехнедельной давности. Судя по всему, его выкрали из тюремного архива. Ордер предписывал выдать Кайтемпи заключенного Мабин Гаруд. Внизу оставалось место для еще десятка имен.

Дата, имя осужденного и номер ордера были впечатаны на машинке. Внизу красовалась размашистая подпись чернилами.

— Вот. Что теперь? — не выдержал молчания Скрива.

— Мне его не подделать, — признался Моури. — Слишком тонкая работа.

— То есть бумажкой нам только подтереться? — разочарованно рыкнул тот.

— Этого я не говорил.

— Так что? Мне отдать гаденышу двадцать тысяч или запихнуть ему бланк обратно в глотку, пусть подавится?

— Заплати. — Моури задумчиво крутил ордер в руках. — Думаю, я смогу вытравить дату, имя и номер. Подпись, само собой, оставлю.

— Слишком опасно. Они же увидят на бумаге затертые места

— Не увидят. Я сумею восстановить поверхность листа. С вензелями, конечно, надо поработать… — Моури присмотрелся к бланку получше. — Хотя, может, и не придется. Их перекроет новый текст. Вряд ли в тюрьме станут разглядывать бланк под микроскопом.

— Пусть рассматривают, мы-то уже будем далеко, — философски заметил Скрива.

— Мне нужна пишущая машинка. Ладно, куплю утром.

— Я могу достать ее сегодня, — предложил вдруг Скрива.

— Да? И когда же?

— Да хоть сейчас.

— Рабочую?

— Почти новую.

Моури удивленно воззрился на него:

— Не мое дело, конечно… но откуда у такого типа, как ты, пишущая машинка?

— Я ими торгую. Я вообще много чем торгую.

— Товар, конечно же, сам под ногами валяется?

— А то, — безо всякого смущения кивнул Скрива.

— Ладно, не буду придираться. Тащи свою машинку. Жду тебя здесь к восьми.

Скрива уехал. Моури вслед за ним отправился в город, перекусил и к нужному часу вернулся на место встречи. Вскоре Скрива вручил ему пишущую машинку.

— Мне нужно полное имя Гурда и его сокамерников. И их тюремные номера. Разузнать сможешь?

— Уже. — Скрива вытащил из кармана клочок бумаги.

— Еще выясни, в какое обычно время агенты Кайтемпи забирают заключенных.

— Между тремя и четырьмя часами. Иногда чуть позже. Но не раньше.

— И последнее: узнай к завтрашнему утру, вдруг Гурда и остальных уже забрали? Хороши мы будем, если потребуем заключенных, которых увезли еще вчера.

— Узнаю, — обещал Скрива и вдруг заметно напрягся. — Ты планируешь провернуть все уже завтра?

— Ну, лучше поскорее, пока нас не опередили… А что не так?

— Все так… Просто я не думал, что так скоро.

— Почему?

— Надо же подготовиться, все сделать…

— Ничего не надо, — возразил Моури. — Бланк у нас есть. К утру я его исправлю, впишу имена троих заключенных. А дальше или получится, или нет. Если да — мы молодцы. Если нет — достаем пушки и валим оттуда.

— На словах у тебя все так просто получается… У нас ведь есть только эта бумажка, — продолжал упрямиться Скрива. — Одной ее мало, чтобы…

— Не в бумажке дело, забудь про нее. Главная проблема в другом — охранники в тюрьме удивятся, когда вместо знакомых лиц увидят вдруг нас с тобой. Надо бы придумать, чем их отвлечь…

— Например?

— Не переживай, что-нибудь решу. А ты пока найди нам в помощь парочку громил. Все, что от них требуется, — сидеть в машине, не разевать зря рот и зыркать по сторонам как можно злее. Плачу каждому по пять тысяч.

— Да за такие деньги я тебе целый полк найму. Не понимаю только, какой от них толк, если начнется заваруха.

— Главное, чтобы они были на вид кровожадными головорезами. Только не теми, которые кучкуются в баре «Сузун», понял? Они должны выглядеть как агенты Кайтемпи. Тебя это тоже касается, — спохватился вдруг Моури. — Завтра я хочу видеть вас троих выбритыми, напомаженными и в дорогих костюмчиках, как со свадьбы. И шейные платки не забудьте! Иначе я сваливаю, мне жизнь еще дорога. Сам будешь вытаскивать братца. Не собираюсь идти на встречу с комендантом тюрьмы в компании уголовников.

— Может, еще брюликами обвешаться? — съязвил Скрива.

— Можно, только шею сперва помойте, — разрешил Моури. — Лучше перестараться, чем выглядеть шайкой оборванцев. Драгоценностями вы никого не удивите, агенты Кайтемпи любят принаряжаться и пускать пыль в глаза. — Он выдержал паузу и, не услышав возражений, продолжил: — И смотри, кого выбираешь. Парни должны быть надежными — чтобы не сдали нас за лишнюю десятку.

Скрива и сам все понимал. Он криво ухмыльнулся:

— Никто и слова не скажет. Уж я гарантирую.

Прозвучало это как-то чересчур зловеще, но Моури не стал заострять внимание.

— И последнее: нам нужны две машины. Свои брать нельзя. Мысли есть?

— Без проблем. Угнать пару тачек проще, чем выхлебать кружку зита. Только от них надо избавиться побыстрее. А то патруль прицепится на ровном месте.

— Мы быстро, — обещал Моури. — Бери их перед самой операцией. Свои машины оставим по ту сторону моста Асако. Из тюрьмы едем сразу туда и меняем транспорт.

— Да, так лучше всего, — согласился Скрива.

— Вот и славно. Я буду ждать тебя завтра к двум у восточных ворот городского парка. Приезжай с парнями, подхватишь меня, и выдвигаемся.

Скрива вдруг занервничал, засуетился. Отрыл было рот, явно собираясь что-то сказать, но промолчал. Моури, с любопытством наблюдая за его метаниями, поинтересовался:

— Что такое? Хочешь все отменить?

Тот наконец собрался с мыслями и выпалил:

— Слушай, ты ведь Гурда видел всего-то пару раз в жизни, он тебе никто. А про других парней вообще впервые услышал. И все же тратишь деньги и даже готов рискнуть ради них собственной шкурой. Как-то странно все это…

— А жизнь вообще штука странная. Та же война, например, — к чему она? А ведь сколько парней ради нее голову сложило.

— Да при чем здесь вообще эта долбаная война?!

— При том, — твердо ответил Моури. — Мне она уже поперек горла. И другим — тоже. Надо почаще давать властям пинок, чтобы и им тошно стало.

— А, так вот в чем дело? — Скрива удивленно сморщил лоб: очевидно, мысли о политике ему и в голову не приходили. — Дергаешь правительство за хвост?

— А ты против?

— Мне плевать, — скривился тот и доверительно сообщил: — Политика — штука грязная. И чтобы лезть в нее, надо быть полным психом. Один плюс — похоронят бесплатно, за счет государства.

— Меня же похоронят, не тебя.

— Вот поэтому мне и плевать… — Философская беседа давалась Скриве нелегко, так что он поспешил закончить разговор. — Ну, встречаемся завтра возле парка?

— Хорошо. И не вздумай опаздывать, ждать не стану.

Как и прежде, Моури дождался, когда Скрива уедет. Хорошо, что этот обычный уголовник мало интересуется политикой и не озабочен вопросами патриотизма. Моури для него — обычный наниматель, предлагающий пусть и нелегальную, но работу. «Какая измена родине, что вы — всего лишь бизнес!»

Любой из его приятелей продаст Кайтемпи родную мать — не из любви к отчизне, а ради наживы в десять тысяч гульдеров. С той же легкостью продадут они и Моури. Пока что мешает им лишь одно — золотые горы, которые он сулит.

Так что Скрива будет на месте вовремя — и с помощниками, и с машинами. В этом Моури не сомневался.

Ровно в два часа большой черный динокар тормознул у западных ворот парка, подхватил Моури и помчался дальше. Второй автомобиль, более старый и дребезжащий, следовал за ним.

За рулем первой машины сидел Скрива — чистенький и отутюженный, как никогда в жизни. От него густо пахло лосьоном, и с непривычки Скрива то и дело морщил нос. Не отрывая взгляда от дороги, он ткнул вычищенным ногтем за спину, где на заднем сиденье развалился столь же благоухающий приодетый типчик.

— Знакомься — Литар. Самый шустрый верт на Джеймике.

Моури вежливо кивнул; новый сотрудник ответил равнодушным взглядом.

Кто такой этот чертов верт?.. Слово Моури слышал впервые, но спросить, что оно значит, не решился. Вдруг это не местный жаргон, а какое-нибудь известное выражение, которое обосновалось в языке за последние десять лет? Тогда его вопрос покажется более чем странным.

— В другой машине — Бранк, — сообщил Скрива. — Тоже хороший верт. Правая рука Литара. Так, Литар?

Самый шустрый верт на Джеймике ответил хмыканьем. Надо отдать ему должное — он прекрасно подходил на роль угрюмого агента Кайтемпи. Молодец Скрива.

Изрядно пропетляв по переулкам, они выехали на главную магистраль и остановились, пропуская длинную вереницу военных грузовиков, битком набитых солдатами. Скрива тихо ругался сквозь зубы.

— Смотри, как зыркают по сторонам, — обронил Моури, наблюдая за солдатами. — Не местные, похоже.

— Ага, с Диракты, — сообщил Скрива. — Утром шесть кораблей прилетели. Хотя говорили, их должно быть десять.

— Да? Странно тогда, что на Джеймик перебрасывают дополнительные силы, несмотря на такие потери. Не к добру…

— Как по мне, тут все не к добру, кроме мешка, набитого гульдерами, — вставил Скрива и снова ругнулся в адрес грохочущих грузовиков. — Когда уже они проедут, а? Машины скоро объявят в розыск — а мы тут стоим, словно полицию нарочно поджидаем. Подходи и бери тепленькими.

— С чего бы к нам подходить? — спросил Моури. — Наша совесть чиста…

Скрива ответил жуткой гримасой. Наконец показался хвост колонны. Автомобиль рванул с места, быстро набирая скорость.

— Эй, полегче, — возмутился Моури. — Не хватало еще на дорожный патруль нарваться.

Неподалеку от тюремных ворот Скрива тормознул машину. Второй динокар встал рядом.

Скрива повернулся к Моури:

— Прежде чем начнем, дай-ка взгляну на ту бумажку.

Моури вытащил из кармана ордер. Скрива придирчиво изучил документ и протянул его Литару.

— Как по мне, неплохо выглядит. Что скажешь?

Тот мельком взглянул на бланк.

— Какая разница? Сейчас все узнаем.

Скрива опять засуетился:

— То есть план такой: мы заходим, отдаем бумаги и ждем, когда нам выведут заключенных?

— Все верно.

— А если одного ордера мало? Вдруг они попросят еще какие документы?

— У меня есть.

— Да ну? Покажи!

— Тебе-то зачем? Главное, чтобы тюремщики купились, — уклончиво ответил Моури. — Хотя вот, возьми, прикрепи на изнанку пиджака. Покажешь, если надо. — Он протянул Скриве значок Саграматолоу.

— Ты где его достал? — вытаращил тот глаза.

— Агент подарил на память.

— Хватит гнать уже!

— Он мне его завещал. Мертвым такие штуки все равно ни к чему, сам знаешь.

— Кто ж его прикончил — ты?

— А тебе какое дело?

— Эй, вы двое, — вмешался в спор Литар, — шевелитесь. Или работаем, или едем домой.

Скрива послушно замолк. Теперь, когда времени оставалось всего ничего, он и не пытался скрывать свой страх. Если дельце не выгорит, болтаться им всем на виселице. Если же все пройдет по плану — поднимется такая шумиха, что придется лезть в самую глубокую крысиную нору, не высовывая нос как минимум пару месяцев. В общем, от спасенной троицы будет больше проблем, чем пользы…

В глубине души Моури крепко жалел, что ввязался в эту авантюру. Без Гурда с его дружками было бы куда безопаснее. Конечно, четыре пушки лучше, чем одна, вот только побег заключенных наведет слишком много шороху.

Впрочем, отступать поздно — впереди виднелись тяжелые стальные ворота тюрьмы в окружении высоких каменных стен. Машины подкатили почти вплотную. Моури вышел, Скрива, поджимая губы, последовал за ним.

Моури надавил кнопку звонка. Маленькая дверца в воротах, негромко скрипнув, открылась. Вооруженный охранник за ней вопросительно поднял бровь.

— Кайтемпи, — коротко представился Моури. — Мы за заключенными.

Мельком взглянув на их динокары, охранник жестом пригласил «агентов» внутрь и захлопнул за ними дверцу. Лязгнул засов.

— Что-то вы рано сегодня.

— Дел полно. Спешим, — высокомерно бросил Моури.

— Сюда.

Они пошли за охранником по длинному коридору мимо бесчисленных железных дверей. Скрива держался чуть позади, не высовывая руки из кармана. Наконец охранник привел их в небольшой кабинет, где за столом восседал грузный и мрачный на вид сирианец. На табличке перед ним значилось: «Комендант Торник».

— Троих заключенных вызывают на допрос, — официальным тоном начал Моури. — Вот ордер. И мы очень торопимся, комендант. Были бы вам весьма признательны, если процедуру передачи завершат поскорее.

Торник нахмурился, однако на бланк посмотрел лишь мельком. Он поднял трубку телефона и велел доставить заключенных к нему в кабинет. Затем откинулся на спинку кресла и бросил на посетителей задумчивый взгляд.

— Что-то я вас не знаю…

— Само собой, комендант. На то есть причины.

— Любопытно, какие?

— Есть основания подозревать, что эти заключенные — не простые уголовники. Они могут быть членами мятежной организации Дирак Анджестун Гезепт. Поэтому их будут допрашивать не только в Кайтемпи, но и в военной разведке. В том числе я.

— Неужели? — равнодушно ответил Торник. — Раньше к нам не приезжали сотрудники военной разведки. Можно взглянуть на ваши документы?

Моури вытащил удостоверение. Все шло не так гладко, как он надеялся. Поскорее бы привели заключенных. А то, похоже, комендант соскучился и решил немного поболтать…

Быстро проглядев документы, Торник вернул их Моури и заметил:

— Видите ли, полковник Галопти, ситуация довольно нестандартная… С ордером все в порядке, но обычно мы передаем заключенных только под эскорт Кайтемпи. Это очень строгое правило. Боюсь, мы не можем его нарушить даже ради наших коллег из военной разведки.

— Сопровождать заключенных будут агенты Кайтемпи, — отозвался Моури, бросая выразительный взгляд на Скриву, который как будто заснул на месте.

Тот встряхнулся и оттопырил край пиджака, показывая значок.

Моури добавил:

— Мне в сопровождение специально дали троих агентов — сказали, что их присутствие будет необходимо.

— Да, все верно.

Торник вытащил из верхнего ящика стола квитанцию и переписал в нее данные с ордера. Однако потом с сомнением хмыкнул и покачал головой:

— Боюсь, вы не сумеете расписаться, полковник. Докумен о выдаче заключенных может заверить только офицер Кайтемпи.

— Давайте я подпишу, — взмокнув от напряжения, предложил Скрива.

— У вас просто значок, а не карточка… — возразил Торник. — Значит, вы рядовой агент без офицерского звания.

Проклиная про себя педантичность коменданта, Моури перебил его:

— Он сотрудник Кайтемпи и в данный момент находится в моем подчинении. А я — офицер, хоть и не из Кайтемпи.

— Все верно, но…

— Расписку должен заверить агент Кайтемпи и офицер. Следовательно, все условия будут соблюдены, если распишемся мы двое.

Торник задумался на минуту, но был вынужден признать, что такой вариант вполне соответствует букве закона.

— Да, это не противоречит инструкции. Расписывайтесь оба.

Тут распахнулась дверь, и в комнату ввалились трое заключенных, скованных цепями. Охранник достал ключ и снял оковы. Гурд, весь избитый, угрюмо смотрел в пол. Другой — должно быть, неплохой актер — бросал на Скриву, Торника и Моури полные ненависти взгляды. Третий же, завидев спасителей, расплылся в счастливой улыбке. Скрива хищно оскалил зубы, и тот поспешно опустил глаза. К счастью, ни комендант, ни охрана не заметили их гримас.

Моури размашисто расписался, Скрива торопливо нацарапал ниже свою каракулю. Трое заключенных смирно стояли в стороне: Гурд все так же изображал отчаяние, второй — злость, а третий ненатурально качал головой с видом скорбящего родственника на похоронах богатой тетушки. Судя по всему, он полный кретин и его ждет скорая кончина.

— Благодарю, комендант. — Моури повернулся к двери. — Эй вы, за мной.

Торник за его спиной потрясенно воскликнул:

— Что, вы их даже не скуете?! У вас нет наручников?

Гурд окаменел, второй стиснул кулаки, номер три качнулся, готовый упасть в обморок. Скрива сунул руку в карман, нащупывая пистолет.

Моури лениво оглянулся через плечо:

— У нас на днище машины стальные кандалы, комендант. Я же из военной разведки. — Он загадочно ухмыльнулся. — Для побега нужнее ноги, руки ни к чему.

— Да, в этом есть смысл, — согласился Торник.

Вслед за охранником мимо бесконечных решетчатых дверей они вышли в тюремный двор. Впереди заключенных шел Скрива, Моури завершал шествие. Снаружи прогуливалась вооруженная охрана, безразлично поглядывая по сторонам.

Все пятеро навострили уши, готовые в любой момент услышать за спиной топот и крики.

Впрочем, до ворот добрались без происшествий. Охранник уже взялся за засов, как вдруг кто-то позвонил с той стороны.

Внезапный звон наждачкой саданул по нервам. Скрива потянулся за оружием. Гурд, оскалившись, шагнул к охраннику. Актер подскочил, будто ужаленный. Кретин открыл было рот, чтобы завизжать, но издал лишь приглушенный стон, потому что Моури саданул его по пятке тяжелым ботинком.

Только охранник не повел и бровью. Не видя остальных, поскольку они находились за его спиной, он вытащил засов и распахнул дверь. За ней с кислыми рожами стояли четыре типа в гражданском.

Один из них коротко бросил:

— Кайтемпи. За осужденными.

Отчего-то охранник не увидел в их появлении ничего странного. Он пустил новоприбывших внутрь и придержал дверь, позволяя первой команде выйти. Агенты Кайтемпи сделали пару шагов, однако затем дружно, будто сговорившись, застыли на месте и уставились на Моури. Похоже, их смутило отсутствие наручников на заключенных.

Прежде чем дверь хлопнула за спиной Моури, он успел услышать:

— А это кто еще такие?

Ответ он уже не разобрал, все было понятно и без слов.

— В машину! Быстро! — рявкнул он.

Они рванули к динокарам, рядом с которым теперь стоял еще один большущий черный автомобиль, пустой. Литар и Бранк уже поджидали их, распахнув дверцы. Скрива запрыгнул в салон и одним движением завел двигатель. Гурд вскарабкался на заднее сиденье и упал на колени Литару. Остальные тем временем втискивались к Бранку.

— Постой-ка! — выдохнул Моури. — Угоним их дино!

Он рванул к третьей машине и отчаянно задергал ручку. Заперто!

Ворота тюрьмы вдруг распахнулись и сзади кто-то взревел:

— Стоять! Стоять, а не то…

Бранк высунул руку в открытое окно и вслепую выстрелил четыре раза. Промазал, само собой, но своего добился — охранники юркнули обратно. Моури заскочил в машину Скривы.

— Давай, валим отсюда!

Оба динокара взревели и сорвались с места. В заднее стекло Моури видел, как несколько человек выскочили из ворот тюрьмы и бросились к оставшемуся автомобилю. Запертая дверь, слава богу, отняла несколько драгоценных секунд.

— За нами гонятся, — сказал Моури Скриве. — Сейчас поднимут все патрули.

— Пусть. Нас пока не взяли.

Глава десятая

— Эй, ни у кого нет лишнего ствола? — спросил вдруг Гурд.

— На, мой возьми, — отозвался Литар и сунул ему пистолет.

Гурд жадно схватил его и усмехнулся:

— Думаешь, не будет у тебя пушки — и ты выкрутишься? А мне, типа, уже терять нечего? Вот же ты верт, а…

— Заткнись, — огрызнулся Литар.

— А если не заткнусь, тогда что? — вскипел Гурд. Говорил он как-то странно, будто с трудом проталкивая слова в горло. — Можно подумать, ты здесь по доброте душевной. Если бы не деньги, сидел бы сейчас дома и гнал свой паленый зит, а меня там на кусочки резали. Так что не смей мне указывать! Эй, машамец, сколько он получит?..

Гурд похлопал Моури по плечу рукоятью пистолета, но тут же, смачно выругавшись, вцепился в сиденье, потому что автомобиль занесло на повороте. Машина виляла то влево, то вправо. Бранк ехал за ними, но в какой-то момент исчез: пропустил поворот, рванул прямо и пропал из виду.

Скрива по узкой улочке с односторонним движением выскочил на пустую трассу.

— Мы потеряли Бранка, — сообщил Моури. — Кайтемпи пока тоже не видать.

— Наверное, поехали за ним. Он был ближе, когда мы разделились. Но мы же не против, да?

Моури промолчал.

— Будет мне всякий долбаный верт указывать… — по-прежнему кипятился Гурд.

Зигзагами они миновали еще с десяток улиц. Последний поворот — и впереди показался мост, где они оставили свои машины. Вдруг сзади раздался глухой выстрел. Моури обернулся, ожидая увидеть нагоняющий их автомобиль, однако трасса была пуста. Литар, будто задремав, лежал на сиденье. Из его виска сочилась багряная струйка.

Гурд довольно ухмыльнулся:

— Теперь он нас точно не сдаст.

— Еще и труп на себе тащить, — вздохнул Моури. — Как будто и без того проблем мало… И зачем…

— Чертовы агенты — пальнули наугад и попали в Литара, — перебил его Скрива. — Жаль, лучший верт на Джеймике был…

Он с визгом притормозил, выпрыгнул из машины и бросился к своей. Гурд побежал вслед за братом, не пытаясь даже спрятать оружие. Моури на секунду замешкался.

— А с Бранком что?

— А что с ним? — эхом переспросил Скрива.

— Если мы оба уедем, он останется без машины.

— В городе, битком набитом дино? Не смеши меня! — Скрива завел двигатель. — Бранка здесь нет. Его проблемы. Пусть сам выкручивается. А нам лучше валить, пока на хвост не сели.

Он тронулся с места. Моури пропустил его вперед, метров на четыреста, и последовал за ним, понемногу увеличивая дистанцию. Стоит ли ехать за ними в очередной бандитский притон? Побег прошел успешно, Моури добился своей цели: поднял шумиху. До вертов ему нет дела: Литар все равно уже мертв, Бранк пропал. Если надо будет связаться с Гурдом и Скривой, у него есть их номер телефона; в крайнем случае остается тайник под дорожным указателем…

Были и другие соображения поскорее отделаться от братьев. Например, пора сменить личность — уже через пару часов, когда придет официальный ответ на запрос, выяснится, что документы на имя полковника Галопти — фальшивка. К ночи надо убираться из города, здесь станет слишком жарко.

Кроме того, Моури припозднился с отчетом — его до сих пор грызла совесть за то, что он пропустил сеанс связи в прошлый раз. А на Земле должны знать, что происходит.

Первая машина к тому времени почти скрылась из виду. Повернув направо, Моури двинул обратно в город. На улицах прибавилось полиции, мухами сновали патрульные машины, хотя на Моури никто не обращал внимания. Зато пешеходов было меньше обычного; те испуганно опускали глаза и ускоряли шаг, торопясь убраться подальше.

Моури остановил машину возле какого-то административного здания и, делая вид, будто поджидает друга, внимательно наблюдал за происходящим. Полицейские — одни в форме, другие в штатском — ходили туда-сюда парами. Дружинники держались группами по шесть человек. Они бросали свирепые взгляды по сторонам и обыскивали каждого, кто вызывал у них подозрение. Присматривались и к машинам, разглядывая сидящих внутри и переписывая заодно номера.

Моури завел двигатель и аккуратно тронулся с места, стараясь не попадаться на глаза многочисленным полицейским. Похоже, случилось что-то серьезное. Это было видно по лицам прохожих. Может, власти наконец признали, что на фронте дела обстоят не лучшим образом? Или с Шугрумом он попал в точку и правда про разрушенный город выплыла наружу? А может, кто из чиновников распаковал-таки посылку со взрывчаткой? Ясно было одно: переполох подняли не из-за побега заключенных, хотя и он сыграл свою роль.

Моури неторопливо катил в трущобы, где снимал комнату, собираясь забрать вещи и слинять куда подальше. Неподалеку от дома, как обычно, ошивалась горстка бездельников. Они смерили Моури равнодушным взглядом, однако он занервничал. Было в них что-то странное: потрепанная одежда и развязные манеры плохо вязались с откормленными рожами и чересчур надменными взглядами.

Чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, а по спине ползут мурашки, он боролся с искушением вдавить педаль газа. Надо двигаться мерно, как ни в чем не бывало… Под фонарем на углу стояли еще два типчика без курток и шарфов. Неподалеку четверо подпирали стену. Шестеро трепались возле дряхлого грузовика, припаркованного аккурат напротив его дома. Еще трое сидели на крыльце. И каждый из них одарил Моури долгим задумчивым взглядом.

Итак, его поджидают, хотя описания внешности у них нет. Или разыгралась фантазия?.. Интуиция, однако, подсказывала, что улица перекрыта вдоль и поперек, единственный шанс ускользнуть из ловушки — это медленно, с невозмутимым видом проехать мимо. И вверх лучше даже не смотреть: уцелела ли его комната или ее тоже снесло взрывом, как в Радине.

Моури насчитал не меньше сорока крепких парней, старательно изображавших из себя местное отребье. Когда он подъезжал к последнему перекрестку, из соседнего дома вдруг вышли четверо и встали на краю тротуара. Они глядели прямо на Моури: похоже, решили тормознуть его — просто так, на всякий случай.

Вовремя спохватившись, он остановил машину, опустил стекло и обратился к ближайшей парочке, сидевшей на корточках прямо на проезжей части. Один из парней поднялся на ноги и подошел ближе.

— Простите, не подскажете, как проехать до Асако? Мне говорили, надо повернуть направо, а потом сразу налево. Только я, кажется, заблудился…

— И где же вам велели свернуть?

— Возле военных казарм?

— Да уж, эти кретины правую руку от левой отличить не могут! — фыркнул его собеседник. — Надо было направо, потом налево, а потом еще раз направо сразу за аркой.

— Вот спасибо! В таком огромном городе легко заблудиться…

— Угу, особенно если спрашивать дорогу у всяких придурков.

Ничего не заподозрив, парень вернулся на свое место и опять сел на корточки.

Судя по всему, они не знают, кого ловить — или этот кто-то имеет мало общего с полковником Галопти. Может, засаду устроили на другого? Проверять это предположение и подниматься к себе Моури не рискнул. Слишком дорого обойдется ошибка.

Четверка впереди отступила на прежнее место — должно быть, разговор Моури с другим агентом их успокоил. Так что он без происшествий проехал до конца улицы, а за поворотом прибавил скорости. Впрочем, радоваться Моури не спешил — предстояло выбраться из города, который стал огромной мышеловкой.

У самой окраины ему засигналила патрульная машина. Он было задумался: может, проигнорировать требование и промчаться мимо, однако все-таки решил остановиться. Он уже не раз выкручивался из подобных переделок, вдруг повезет и сегодня. Тем более далеко все равно не уехать — по тревоге мигом поднимут весь район. Поэтому он затормозил, надеясь на лучшее.

Патрульный остановился рядом и жестом велел опустить стекло.

— Куда направляетесь?

— В Палмар, — сообщил Моури название деревушки километрах в тридцати от Пертана.

— Это вы зря. Что, новости не слышали?

— Нет, с самого утра был занят. Даже поесть не успел. А что такое?

— Дороги перекрыты. Покидать город запрещено всем, кроме военных. Так что езжайте-ка домой и послушайте новости. Или газету купите.

Патрульный сел в машину и уехал. Моури со смешанными чувствами глядел ему вслед. Опять, в который уже раз, он чувствовал себя загнанным зверем. Стоило кому-нибудь подойти или просто посмотреть в его сторону, как он нервно вздрагивал, а в голове начинало стучать: «Попался!» Если так будет и дальше, рано или поздно нервы сдадут.

Моури доехал до ближайшего киоска, где торговали свежими, еще влажными от типографской краски газетами. Припарковал машину на обочине и наскоро проглядел заголовки. Они были набраны необычайно крупно.

ПЕРТАН НА ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ.

ГОРОД ОБЪЯВЛЕН ЗАКРЫТЫМ.

МЭР ПРИЗЫВАЕТ ГРАЖДАН СОХРАНЯТЬ СТОЙКОСТЬ ДУХА.

РАДИКАЛЬНЫЕ МЕРЫ ПРОТИВ ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

ПОЛИЦИЯ НАПАЛА НА СЛЕД ПОЧТОВЫХ ТЕРРОРИСТОВ.

ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ: ДВОЕ УБИТЫ, ДВОЕ СХВАЧЕНЫ.

Последнюю заметку он прочитал уже внимательнее. Труп Литара нашли, и Кайтемпи приписали его ликвидацию себе. Молодец, Скрива, угадал. Кретина застрелили, Бранка и Актера взяли живыми. Они уже сознались, что были членами революционной группировки. Об остальных — в том числе о самозваном полковнике Галопти — ни слова.

Должно быть, эти факты решили до поры до времени придержать, чтобы беглецы расслабились. Однако Моури так легко не купится. Итак, документы на имя Галопти показывать никому нельзя. А других бумаг при себе нет… Лишь те, что заперты в кейсе под надежной охраной из сорока агентов или лежат в пещере, до которой впереди десяток военных кордонов.

Допустим, через кордоны он прорвется… Вряд ли сюда успели согнать много военных. Тем более что рядовой солдат не рискнет спорить с полковником, пусть даже в штатском. Арестовать его отважится лишь офицер, старший по рангу, — но Моури плохо представлял, чтобы какой-нибудь генерал-майор лично морозил задницу на контрольно-пропускном пункте. Скорее уж поставит вместо себя младшего лейтенанта, а сам будет протирать штаны в штабе или пьянствовать в ближайшем баре, хвастая боевыми заслугами. Значит, шанс выскользнуть из города, пожалуй, есть. Да и выбора не осталось: или бежать, или торчать в городе, пока не схватят.

Из Пертана ведет не меньше шестидесяти дорог. Главные автомагистрали в Шугрум и Радин наверняка охраняют лучше, чем узкие грунтовки до соседних деревень и фабрик. Тем более что на крупных контрольно-пропускных пунктах дежурят офицеры или агенты Кайтемпи.

Однако проселочные дороги Моури знает плохо. Есть риск попасть из огня в полымя. Впрочем, с дорогой на Палмар он уже немного знаком. Она хоть и была извилистой, но шла параллельно крупному шоссе и вела в нужную сторону. Правда, свернуть будет негде — на сорок ден ни одного поворота. Придется доехать до Палмара, разворачиваться в сторону Валапана и петлять какими-то непахаными тропами. А там уже — всего полчаса до «могильного камня».

Моури пересек пригород и выбрался на нужную дорогу. Домов становилось все меньше. Когда он проезжал мимо овощных теплиц, впереди показалась патрульная машина. Моури затаил дыхание, но та промчалась мимо. Должно быть, полицейский или очень спешил, или счел, что у Моури есть пропуск.

Пять минут спустя он проехал крутой поворот, за которым метрах в двадцати расположился кордон. Между перегородившими дорогу армейскими бронированнами грузовиками оставалась узкая щель, куда едва-едва мог протиснуться легковой динокар. Перед грузовиками стояло около дюжины скучающих солдат с автоматами. Вроде бы никаких полицейских и агентов…

Моури затормозил, но двигатель глушить не стал.

Солдаты уставились на него с тупым любопытством. Из-за ближайшего грузовика вышел коренастый сержант.

— У вас есть разрешение на выезд?

— Мне оно не нужно, — с надменностью генерал-полковника заявил Моури.

Он открыл бумажник и показал свое удостоверение, про себя молясь, чтобы солдаты не взвыли радостно от того, что добыча сама пришла к ним в руки.

К счастью, обошлось. Сержант бросил скупой взгляд на корочку, расправил плечи и отдал честь. Солдаты, глядя на него, тоже приосанились.

— Простите, сэр, вам придется немного подождать, — пробормотал сержант. — У меня приказ немедленно доложить командиру, если кто-то будет ехать без пропуска.

— Что, даже офицер военной разведки?!

— Приказ касается всех без исключения, это особенно подчеркнули. Простите, сэр, я вынужден подчиняться.

— Хорошо, сержант, — снисходительно кивнул Моури. — Я подожду.

Сержант отсалютовал еще раз и поспешил обратно за грузовики. Солдаты, осознав присутствие высокого чина, вытянулись по струнке. Вскоре сержант вернулся, притащив за собой молоденького, явно нервничающего лейтенанта.

Тот отдал честь, открыл было рот, но Моури отмахнулся:

— Вольно.

Лейтенант сглотнул, перешагнул с ноги на ногу и наконец выдавил:

— Сержант говорит, у вас нет пропуска, сэр.

— Верно. А у вас он есть?

Лейтенант озадаченно мотнул головой:

— Никак нет, сэр.

— А почему?

— Я на задании.

— Вот и я тоже, — сообщил ему Моури.

— Так точно, сэр. — Лейтенант вроде бы немного отправился от испуга и хмуро свел брови. — Можно взглянуть на ваше удостоверение? Простая формальность, сэр. Надо лишь убедиться, что все в порядке.

— О, можете не сомневаться, — чуть ли не с отеческой заботой заверил Моури и снова достал карточку.

Лейтенант мельком взглянул на нее.

— Благодарю, сэр. Приказ есть приказ, сами понимаете.

Он отступил на шаг, отсалютовал по всем правилам воинской дисциплины (на что Моури ответил легким кивком), лихо развернулся на каблуках и гаркнул:

— Пропустить!

Солдаты послушно расступились. Моури медленно заполз в длинный извилистый проход между грузовиками. Миновав пост, он нажал на газ, разгоняя машину до максимальной скорости. Ему было жаль мальчишку — вскоре его ждет настоящий разнос. Нетрудно представить, как его командир приезжает проверить пост:

— Доложите, лейтенант.

— Все в порядке, сэр. Было тихо. Только один полковник проехал без пропуска.

— Полковник? Какой еще полковник?!

— Полковник Галопти, сэр.

— Галопти? Знакомое имя… Где-то я его уже слышал…

— (Услужливо) Из военной разведки, сэр.

— Ясно, ясно… И все же почему нам не доложили заранее? У вас есть рация?

— Никак нет, сэр. Она есть на следующем посту. У нас только телефон.

— Хорошо, давайте телефон. (Две минуты спустя.) Ты, безмозглый идиот! Этого Галопти разыскивают по всей планете! А ты его отпустил! Да тебя расстрелять мало! Когда он ушел? Кто с ним был? Куда он ехал — в Палмар? Ну же, дебил, отвечай быстрее, не тяни! Ты хоть номера машины записал? Нет, ну конечно, чего еще ждать от такого кретина!

Ну и так далее.

Да, хватиться его могут в любой момент: может, через три часа, а может, через десять минут. Поэтому Моури, плюнув на состояние дороги, до отказа вдавил педаль газа в пол.

Сквозь сонный Палмар он пролетел, почти ожидая, что начнут палить местные полицейские. Обошлось — разве что кое-кто из жителей удивленно выглянул в окно ему вслед. Однако никто не видел, как за деревней он свернул на проселочную колею в сторону Валапана.

Здесь, увы, скорость пришлось сбросить, слишком уж трясло динокар на ухабах. Лишь бы навстречу никто не ехал, а то оба так и застрянут: на узкой дороге не разминуться. В небе пронеслись два истребителя, равнодушные к тому, что происходило на земле. Вскоре на горизонте появился еще и вертолет, помаячил немного, затем тоже исчез. Должно быть, облетал Пертан, проверял посты.

Так никого и не встретив, Моури наконец выехал на трассу Пертан — Валапан, где тут же прибавил газу и направился в сторону «могильного камня». Его несколько раз обогнали тяжелые армейские грузовики; легковых машин не было вовсе. Значит, в столице наглухо перекрыли все входы и выходы.

Когда он добрался до «могильного камня», дорога в обе стороны была пуста, так что Моури вкатил машину прямо в лес, как можно глубже. Затем вернулся пешком и с обычной осторожностью замаскировал следы шин, убедившись заодно, что динокар с дороги не видно.

В небе сгущалась темнота, значит, опять придется идти в пещеру всю ночь, спотыкаясь на каждой кочке. Можно, конечно, заночевать в машине и выйти на рассвете. Даже «осе» порой необходим отдых. С другой стороны, в пещере удобнее и безопаснее, чем в автомобиле. Там можно вкусно позавтракать, а после свернуться калачиком и уснуть как ребенок, не вскидываясь от каждого шороха. Если выйти прямо сейчас, до полной темноты он успеет проделать большую часть пути.

К своему убежищу Моури подошел на рассвете: сонный, с красными глазами. Кольцо пульсировало уже минут пятнадцать, значит, незваные гости его не поджидают. Миновав галечный берег ручья, Моури ввалился в пещеру и первым делом набил до отвала желудок. Потом вполз в спальный мешок и отключился. Отчет подождет. Новые инструкции лучше получать на свежую голову.

Видно, он и впрямь сильно вымотался, потому что, не шевелясь, пролежал в одной позе весь день и проснулся уже на закате. Приготовил ужин, проглотил его и, наконец чувствуя себя абсолютно счастливым, принялся разминать мышцы, фальшиво насвистывая под нос.

С легким уколом сожаления Моури посмотрел на груду контейнеров. В одном из них хранились новые комплекты документов и грим: хватит, чтобы сменить личность раз эдак тридцать. Вряд ли пригодятся все — с его чертовским-то везением…

В другом лежали листовки и чистая бумага для писем.

АЙТ ЛИТАР СТАЛ ПЯТЫМ, НО НЕ ПОСЛЕДНИМ.

СКОРО ВАШ ЧЕРЕД.

ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

Надо бы узнать имена тех, кто погиб от взрывчатки в корреспонденции, чтобы ДАГ громко заявила о своей причастности к их смерти. Жаль только, эту информацию в газетах не публикуют. Да и ни к чему: время грубой пропаганды прошло. Планета и так стоит на ушах, сюда сгоняют войска, чтобы сражаться с несуществующей армией революционеров. До писем с пустыми угрозами уже никому нет дела.

Моури выкатил контейнер номер пять, настроил антенну и включил. Часа два тот мерно гудел:

ВРРР-ДЗЗЗ-ПАМ! ВРРР-ДЗЗЗ-ПАМ!

«ВЫЗЫВАЕТ ДЖЕЙМИК! ВЫЗЫВАЕТ ДЖЕЙМИК!»

Наконец контакт был установлен, и глухой голос произнес:

— Докладывайте. Мы записываем.

— Это Джи Эм с Джеймика, — тут же отозвался Моури и начал торопливо рассказывать о событиях последних дней. — В Пертане неспокойно. Туда лучше не возвращаться, пока паника не уляжется. Не знаю, сколько времени это займет. Возможно, волнения затронули и другие города. Они не уймутся, пока не найдут кого ищут, даже если для этого надо перетряхнуть всю планету.

Долгая тишина. Затем голос вернулся:

— Ждать не следует. Приступайте к фазе девять.

— Как девять?! — растерялся Моури. — Я был только на четвертой! А как же остальные? Пятая, шестая…

— Забудьте о них. Время поджимает. К вам летит корабль с другой «осой» на борту. Мы отправили его специально для девятой фазы на тот случай, если вас арестовали. Раз вы на месте, передадим ему инструкции, пусть остается на корабле, переправим его в другое место. А вы начинайте действовать.

— Но ведь девятая — это фаза непосредственно перед вторжением!

— Верно, — сухо отозвался голос. — Я же сказал, время поджимает.

На этом сеанс связи был окончен. Моури убрал цилиндр в пещеру, затем вышел и запрокинул голову, глядя на звезды.

Фаза девять значила, что надо максимально рассредоточить ресурсы противника и нанести урон его военной мощи. Это была, скажем так, последняя соломинка на верблюжьем хребте.

Смысл ее заключался в том, чтобы посеять панику по всей планете разом. И Джеймик для этого подходил как нельзя лучше. Колониальный мир, населенный одной лишь расой, не знавший территориальных войн. У него даже не было своего морского флота: так, несколько моторных лодок, которые патрулировали берег.

Торговый же флот по земным меркам был совсем крохотным. Джеймик, планета слаборазвитая, мог похвастать лишь шестью сотнями судов, курсирующих по двадцати четырем основным водным артериям. Причем все корабли грузоизмещением не более пятнадцати тонн.

И на этих мелких суденышках, между прочим, держалась местная военная экономика! Стоит только задержать поставки грузов или сбить график — и все, планету ждет полный коллапс.

Внезапный переход от четвертой фазы сразу к девятой означал, что на подходе земное судно, которое вскоре тайно сбросит свой груз в местный океан по линиям основных маршрутов.

В школе разведчиков Моури наглядно объяснили, в чем суть операции. Она служила той же цели, что и все действия «осы», — заставить противника слепо отмахиваться от мелкой, но на вид очень грозой опасности.

Корабль сбросит несколько сотен пустышек. Моури показывали их устройство — обычная металлическая бочка с торчащей из крышки трубкой, загнутой на конце. Внутри бочки — простейший магнитный механизм. Собрать такую конструкцию стоило сущие гроши.

В море саму бочку не было видно, наружу торчала лишь трубка. Как только поблизости, метрах в трестах, оказывалось что-то железное, бочка вместе с трубкой тут же уходила вод воду. Корабль противника отдалялся — и пустышка снова всплывала.

Для полноты эффекта нужно было заранее подготовить почву. В самом начале войны противнику сливалась информация о новой секретной разработке землян — крохотной подводной лодке на троих членов экипажа, очень проворной и достаточно легкой, чтобы на одном космическом корабле можно было привезти целую флотилию. Моури теперь предстояло доказать их смертоносность и устроить парочку терактов на море.

Местные мигом смекнут, что к чему, и от одного вида перископа будут бросаться прочь, забивая эфир криками о помощи. Другие суда, услышав тревогу, или поспешат в ближайший порт, или потратят зря время, огибая «опасный» участок. Верфи вместо ремонта грузовых судов все силы бросят на строительство ненужных военных крейсеров. Истребители, вертолеты и даже космолеты будут патрулировать пространство над океаном, чтобы впустую бомбить любой подозрительный объект.

Вся прелесть в том, что, даже если обман раскусят, это абсолютно ничего не даст. Военные могут выловить пустышку и хоть по винтику ее разобрать на глазах у судовладельцев — все будет бесполезно. Перископ есть перископ, его не отличить от настоящего, и ни один капитан в здравом уме не рискнет к нему приблизиться.

Самый крупный порт Джеймика — Алапертан («малый Пертан»). И расположен он недалеко, всего в сорока денах к западу от столицы или в семидесяти к северо-западу от пещеры. Население — четверть миллиона. Моури в тех краях еще не отметился, а значит, и Дирак Анджестун Гезепт о себе не заявляла. Местечко должно быть тихим.

Ладно, на Земле знают, что делают. Надо ехать в Алапертан и поскорее завершить работу. Одному, без помощи Гурда и Скривы, которые сейчас только утянут его за собой на дно.

Моури пролистал толстую пачку документов, выбирая подходящую личину. У каждой была своя задача. С десяток из них имели право находиться в доках. Моури выбрал бумаги на имя мелкого чиновника из службы морских перевозок.

Затем он занялся своей внешностью и часом позже стал настоящей конторской крысой — пожилым педантом, взирающим на мир поверх стальной оправы очков. Моури полюбовался на себя в зеркало и немного побурчал ворчливым тоном, привыкая к новым интонациям.

Не помешали бы еще длинные волосы, чтобы скрыть военную стрижку Галопти. Вот только парик не подойдет. Главное правило маскировки гласит: не надевать ничего, что можно сбить или сорвать, кроме разве что очков. Поэтому Моури просто выбрил себе макушку, изображая старческую лысину.

Наконец он взял новый чемодан и открыл его пластиковым ключом. Хоть Моури делал это не впервые, сердце всякий раз замирало — вдруг механизм заупрямится? Мало ли сколько «ос» погибло таким вот глупым образом, просто об этом молчат…

Из другого контейнера он достал три полукруглых мины — две, чтобы пустить в ход, и одну про запас. На плоской стороне располагалась магнитная присоска, на выпуклой — кнопка, запускающая обратный отсчет. Каждая весила около пяти килограммов, так что чемодан, увы, получился довольно увесистым. Карманы Моури набил деньгами, проверил оружие. Включил контейнер № 22 и снова по темноте отправился в путь.

Ему уже по горло осточертели эти хождения туда-обратно. На снимках с воздуха казалось, что от пещеры до трассы рукой подать, на деле же идти было трудно. Особенно ночью и с тяжеленным чемоданом.

До машины Моури добрался уже днем и, проверив, нет ли кого поблизости, со вздохом облегчения опустил чемодан на заднее сиденье. Трасса была пуста, так что Моури выкатил машину на обочину и направился в Алапертан, огибая неспокойную столицу по широкой дуге.

Однако уже через пятнадцать минут пришлось остановить автомобиль — дорогу заполонили военные грузовики. Солдаты неровными рядами прочесывали лес по обе стороны трассы. Человек десять в гражданском хмуро ежились в грузовике под охраной четырех военных.

К Моури подошел капитан.

— Откуда едете?

— Из Валапана.

— Живете там?

— Нет, живу в Киестре, это рядом.

— Куда направляетесь?

— В Алапертан.

Сочтя ответы удовлетворительными, капитан отвернулся. Однако Моури его окликнул:

— Сэр, а что случилось?

— Лес прочесываем. Ловим дезертиров.

— Каких еще дезертиров? — удивленно переспросил Моури.

— Каких-каких, самых обычных. Вчера из Пертана всю ночь драпало всякое трусло. За свои шкуры, видите ли, боятся. Полгорода попряталось по лесам, вот и приходится тащить их обратно. Аж тошнит от этих гражданских!

— Чего же они боятся?

— Бабских сплетен, — фыркнул тот. — Просто ходят всякие слухи, вот они и струхнули.

— Надо же, а в Валапане все спокойно, — пожал плечами Моури.

— Это пока, — возразил капитан и отошел, выкрикивая солдатам приказы.

Последние грузовики проехали мимо, и Моури нажал на газ. Вряд ли вся эта суета поднялась из-за побега заключенных. Просто власти по странному совпадению именно сейчас решили прижать к ногтю бунтовщиков. Город в любом случае оказался бы на осадном положении.

В голове так и крутились мысли о судьбе Гурда и Скривы. Успели ли они спрятаться или попались? Проезжая мимо какой-то деревушки, Моури с трудом поборол соблазн найти телефон и позвонить им. Слишком рискованно. Хотя он все равно притормозил, чтобы купить утреннюю газету.

В ней не было ничего нового — обычная смесь бахвальства, угроз, пустых обещаний, указов и предостережений. В одной заметке говорилось об аресте восьмидесяти членов преступной группировки Дирак Анджестун Гезепт, «в том числе одного из самопровозглашенных главарей». Интересно, кому же не посчастливилось примерить на себя столь высокое звание? О Гурде и Скриве ничего, о полковнике Галопти — тоже.

Выкинув газету, Моури продолжил путь. К полудню он добрался до Алапертана и спросил у прохожего дорогу к верфям. Хотелось есть, но на обед времени не было. В Алапертане оказалось тихо, Моури даже ни разу не остановили для допроса. Надо бы поторопиться, пока ситуация не изменилась.

Так что, забыв про еду, он направил машину прямиком к порту.

Оставив динокар на частной парковке местной судоходной компании, к воротам первого дока Моури приблизился пешком. Он смерил полицейского возле шлагбаума взглядом сквозь очки и спросил:

— Где мне найти управляющего?

— Вон там, справа от третьих ворот, — ткнул полицейский пальцем в нужную сторону.

Моури вошел в контору и с нетерпением ворчливого старика затарабанил пальцами по стойке. Младший клерк тут же высунул голову:

— Чем могу помочь?

Моури ткнул ему в нос своим удостоверением и заявил:

— Сообщите, какие суда отплывают завтра и из каких доков.

Тот, даже не спросив, зачем эти сведения, покорно вытащил длинную узкую книжку и принялся ее листать. Ему было достаточно печати службы морских перевозок — любой дурак знал, что Алапертану спакумы не страшны.

— Места назначения тоже указывать? — спросил клерк.

— Нет, не нужно. Только название судна, время отправления и номер причала.

Моури вытащил огрызок карандаша с блокнотом и пытливо уставился на клерка.

— Всего четыре судна, — сообщил тот. — «Китси» в восемь утра от третьего причала. «Антус» тоже в восемь от первого. «Су-катра» в девятнадцать, причал номер семь. — Он перевернул страницу. — И еще «Мелами» должна была отправиться вечером, но у них поломка в машинном отделении. Так что, скорее всего, задержатся на несколько дней.

— Тогда это судно меня не интересует.

Моури захватил чемодан из машины и направился к седьмому причалу. Полицейский, мельком заглянув в документы, пропустил его безо всяких вопросов. Моури быстро зашагал к длинному ангару, из-за которого торчали стрелы подъемных кранов. За ним он увидал корму «Су-катры».

С первого же взгляда стало ясно: магнитную мину сейчас не закрепить. Судно практически было готово к отплытию, но по трапам с мешками и ящиками сновали десятки рабочих, за которыми присматривали портовые чиновники. Рядом покачивался на волнах «Су-лиман», тоже принимающий груз на борт.

Моури задумался, искать ли «Антус» и «Китси». Они должны стоять чуть ли не на другом конце порта, и, скорее всего, рядом тоже будет толпа народу.

Все-таки зря он поторопился. Надо бы уехать и вернуться к концу рабочего дня. Вот только охранники на воротах могут поинтересоваться, что ему понадобилось в закрытом порту. И никакие оправдания в таком случае не помогут.

Например:

— У меня срочное письмо капитану «Су-катры».

— Да? И как его зовут?

Или:

— В накладной на груз «Су-лимана» была ошибка, я привез исправленный вариант.

— Да? Дайте-ка взгляну. Что такое — не можете ее найти? Вы что, ее потеряли? Раз нет в карманах, может, в чемодане лежит? Почему вы не хотите туда взглянуть? Боитесь его открыть?

Моури прошел вдоль всего ангара, увидел приоткрытые двери и юркнул внутрь.

У одной стены громоздились ящики и коробки всех размеров. Другую половину уже расчистили. Возле центральных ворот лежала груда мешков, которые рабочие перетаскивали на «Су-катру».

Разглядев на ближайшей клади пометку «Мелами», Моури торопливо огляделся. Суетящимся вдали грузчикам было не до него. Они вообще его не видели за большим контейнером — а вот из тех дверей, в которые он вошел, вполне могли заметить чужака. Так что он пригнул голову и, держа перед собой чемодан, втиснулся в узкий промежуток между двумя ящиками, переполз через узкую коробку в форме гроба и наконец оказался у самой стены, зажатый со всех сторон ящиками.

Сесть Моури не мог, выпрямиться во весь рост — тоже. Пришлось так и стоять полусогнутым, пока не догадался встать коленями на чемодан. По крайней мере, здесь было безопасно. «Мелами» задержится, а значит, ее груз пока никто не тронет.

Время тянулось медленно. Наконец просвистел гудок, и помещение опустело. Снаружи дробью стучали шаги — рабочие торопились по домам. Как ни странно, ворота никто не запер. Жаль. Раз ангар остался нараспашку, вполне может объявиться ночная смена или вооруженный до зубов патруль. А Моури в глубине души надеялся, что ночью в доках будет пусто.

Он выбрался из своей норы и растер ноющие коленные чашечки. Выждал еще пару часов, чтобы ушли самые заядлые трудоголики. Наконец терпение лопнуло, и он пересек опустевший ангар до ворот напротив «Су-катры».

Там Моури вытащил из чемодана мину, установил таймер на двадцать часов и пропустил сквозь петлю на корпусе тонкий длинный шнур. Огляделся — снаружи не было ни души, только на верхней палубе изредка переговаривались матросы.

Он уверенно вышел из ангара, преодолел последние десять метров и бросил мину в узкую полоску воды между бортом корабля и досками причала. Та булькнула и ушла ко дну. Моури поводил шнуром, и магнитная защелка сработала. Мина с громким лязгом, эхом прокатившимся по всему порту, присосалась к днищу. Моури торопливо отпустил один конец шнура, вытащил его из воды и смотал.

С верхней палубы свесился матрос. Он посмотрел в спину неторопливо уходящему человеку, глянул на звезды, сплюнул в воду и вернулся к работе.

Моури тем временем закрепил мину (тоже запрограммированную на взрыв через двадцать часов) на корпусе «Су-лимана». На сей раз металлический грохот привлек внимание троих матросов, но подозрительного чужака они не заметили и уже минут через пять обо всем напрочь забыли.

А Моури зашагал к воротам порта. По пути ему попались два офицера, возвращавшиеся на судно. Они, занятые разговором, даже не взглянули на пожилого чиновника, хотя знай, что ждет их впереди, — придушили бы его на месте.

Полицейский на входе за это время успел смениться.

— Долгих лет! — попрощался с ним Моури.

— И вам, — буркнул тот, отвернув голову.

Вдоль забора Моури дошел до ворот третьего причала, свернул за угол — и замер. Его динокар на парковке стоял на прежнем месте, но возле него копошились двое полицейских. Капот был открыт, и они с любопытством изучали двигатель.

Должно быть, вскрыли машину отмычкой, чтобы взглянуть на серийный номер — причем, скорее всего, не забавы ради, а потому что напали на след.

Моури торопливо отступил за угол. Итак, они проверяют серийный номер двигателя. Один из полицейских, кстати, заполз под машину, чтобы списать заодно номер на шильдике шасси. Выходит, кто-то наконец сообразил, что надо искать динокар Саграматолоу с чужими номерными знаками, и теперь, должно быть, проверяют все машины той же марки.

Недалеко от Моури стоял патрульный динокар, намеренно спрятанный в тени от чужих глаз. Должно быть, полицейские решили проверить подозрительную машину на парковке и, если вдруг она числится в угоне, устроить засаду на ее водителя.

Моури осторожно выглянул. Один полицейский что-то черкал в блокноте, второй оживленно размахивал руками. Итак, в запасе у него пара минут, не больше, — им надо аккуратно запереть машину, чтобы водитель ничего не заподозрил раньше времени.

Поэтому он решительно, будто имеет на это полное право (не хватало еще привлечь внимание прохожих), подошел к патрульной машине и дернул за ручку. Само собой, заперто. Ключей у него не было, вскрывать замок отмычкой нет времени. Значит, угнать эту машину взамен своей не получится. Так что Моури достал из чемодана последнюю мину, выставил таймер на час, прямо у всех на виду заполз под динокар и закрепил ее на днище. Его заметили как минимум семь человек. Однако вопросы никто задавать не стал.

Схватив опустевший чемодан, Моури быстрым шагом поспешил прочь. Дойдя до угла, он обернулся. Один из полицейских теперь сидел в своей машине и что-то говорил по рации. Должно быть, сообщал об угнанном динокаре и вызывал подмогу. Второго было не видать — наверное, спрятался где-нибудь в засаде.

И снова Моури загнали в тупик. Он остался без машины, которая уже не раз его выручала. При себе имелись подложные документы, пистолет, пачка фальшивых денег и пустой чемодан со взрывчаткой в замке.

От чемодана он, впрочем, тоже избавился — просто оставил его у входа в почтовое отделение. Скоро здесь полыхнет, поэтому можно плеснуть еще немного масла в огонь. Динокар нашли, значит, в Алапертане уже знают, что где-то в городе бродит убийца Саграматолоу. Пока его будут ловить, на воздух взлетит патрульная машина. Потом какой-нибудь горожанин отнесет забытый чемодан в ближайший полицейский участок, его попробуют вскрыть — и бабах!

Два взрыва заставят мирно дремлющий городок встряхнуться. Главное, бежать отсюда прежде, чем его, как и столицу, возьмут в кольцо.

Глава одиннадцатая

Вот теперь стало действительно жаль сгинувшее при взрыве удостоверение Свинорыла. Сейчас оно здорово пригодилось бы.

Не хватало и значка Саграматолоу, который Моури отдал Скриве. Хоть на агента Кайтемпи под нынешней личиной он похож мало, значок или удостоверение позволили бы тормознуть любую машину, запугать водителя до полусмерти, чтобы не смел трепать языком, — и уехать куда угодно.

У Моури оставалось одно лишь преимущество — полицейские не знали, кого именно искать. Может, они ловили полковника Галопти. А может, вообще несуществующего человека — мало ли что наболтали им под пытками «члены ДАГ». В общем, вряд ли их заинтересует пожилой рассеянный чиновник в очках, не знающий, каким концом брать оружие.

Впрочем, сейчас все равно любого, кто покидает город, ждет прицельный и долгий допрос, а то и тщательная проверка личности. А если его к тому же обыщут — что весьма вероятно, — то найдут при себе пистолет и крупную сумму денег.

Тогда Моури конец.

Поэтому на поезде ехать нельзя. На автобусе — тоже. Пассажиров наверняка проверяют. И динокар угонять нельзя — вся местная полиция тут же ринется на его поиски, справедливо предположив, что преступник бросил свою машину и заменил ее менее приметной. А новую не купить — уже поздно, магазины давно закрыты.

Разве что только… Да, он вполне может пойти проторенной дорожкой и арендовать автомобиль.

Агентство по прокату нашлось далеко не сразу. Почти стемнело, конторы закрывались. Впрочем, это даже на руку: сотрудники поймут его спешку и не станут тянуть с оформлением бумаг.

— Я хотел бы взять на четыре дня вон ту машину, спортивную, с большим багажником. Ее можно оформить прямо сейчас?

— Да, конечно.

— Сколько она стоит?

— Тридцать гульдеров сутки. За четыре дня — сто двадцать.

— Хорошо, пойдет.

— Сразу заберете?

— Да, давайте.

— Тогда я приготовлю машину и выпишу вам чек. Садитесь пока, я отойду на пару минут.

Клерк скрылся в кабинете у него за спиной. Дверь закрылась не до конца, и до Моури донеслось приглушенное:

— Сискра, там один тип очень торопится. На вид нормальный, но надо бы сообщить, пусть проверят.

Моури выскочил на улицу и пробежал два квартала, прежде чем неведомый Сискра успел бы взять телефонную трубку.

Все, он влип!

Агентства по прокату на крючке. Моури спасла лишь хлипкая дверь. Иначе он так и сидел бы на месте, пока в комнату не ворвались бы агенты Кайтемпи.

— Ну-ка, живо признавайся, зачем тебе динокар?! Куда едешь? Где живешь? И вообще кто такой? Руки поднял, мы тебя обыщем!

Обливаясь потом, Моури спешил убраться подальше от чудом не захлопнувшейся ловушки. С облегчением он выкинул очки в ближайшую урну и огляделся. Неподалеку притормозил автобус с надписью «Аэропорт». Да, Моури как раз проезжал мимо него по дороге в город… Аэропорт, конечно, тоже будет оцеплен, но Моури и не собирался садиться на рейс: на автобусе можно доехать до пригорода, причем в нужную сторону. Так что он, не колеблясь, заскочил в салон.

Хотя город Моури знал плохо, но где проходят границы, примерно представлял. Кордоны, скорее всего, выставят чуть дальше, чтобы обыскивать каждого, кому вздумается покинуть Алапертан.

Так что из автобуса он выскочил чуть раньше границы и пошел пешком — может, удастся проскочить полями. Солнце тем временем почти спустилось за горизонт.

Моури замедлил шаг. Наверное, ночью будет проще миновать кордоны. Вот только не стоит идти в сумерках по дороге — пеший путник слишком бросается в глаза. Лучше пусть водители проезжающих машин принимают его за местного жителя, который неспешно возвращается домой. Так что он свернул с главной дороги и пошел в обход через пригородные поселки. На трассу вернулся, лишь когда небо окончательно почернело.

Вскоре уличные фонари и светящиеся окна жилых домов остались за спиной. Впереди мерцало зарево над аэропортом. Все, теперь в любой момент можно наткнуться на военных.

Моури шел едва ли не на цыпочках.

Мимо прокатил автобус и, сверкнув в густых сумерках тормозными огнями, остановился. Моури незаметно подошел ближе. Автобус был битком набит пассажирами, которых проверяли трое полицейских — двое смотрели документы, третий блокировал дверь, чтобы никто не выскочил.

На обочине рядом стояла патрульная машина с заглушенным двигателем, зато с открытой нараспашку дверцей. Ее почти не было видно в темноте, только лобовое стекло поблескивало в свете автобусных фар. Моури заметил машину слишком поздно — хорошо еще внутри никого не было, иначе, услышав шаги, его скрутили бы в два счета.

А так он спокойно сел в машину, захлопнул дверь и завел мотор. Один из полицейских в автобусе как раз орал на перепуганного пассажира, двое других с циничными ухмылками наблюдали за этим шоу. За воплями никто не расслышал ни хлопок двери, ни тихий гул двигателя. Моури выкатил машину на трассу и включил фары. Два ярких луча разогнали темноту, заливая янтарным светом и автобус, и дорогу перед ним. Моури вдавил педаль газа, и полицейские с пассажирами недоуменно уставились ему вслед.

Он гнал машину, благодаря небеса за ниспосланную удачу. Погони можно не опасаться, тревогу поднимут еще нескоро.

Судя по лицам полицейских, они даже не поняли, что мимо промчался их собственный автомобиль. Должно быть, решили, что какой-нибудь наглый водитель отважился проскочить без досмотра, пока они заняты проверкой пассажиров.

Прервать досмотр они не могут, но один из полицейских наверняка выйдет из автобуса, чтобы помешать очередным нетерпеливым нахалам. И, само собой, заметит пропажу динокара.

Тогда и начнется веселье. Моури многое отдал бы, чтобы увидеть в тот момент их лица. Рация-то осталась у него! Значит, полицейским придется или ехать на автобусе до самого аэропорта или чесать на своих двоих до ближайшего дома с телефоном. А потом еще докладывать, что упустили машину, и получать нещадную выволочку.

Кстати, о рации!.. Моури щелкнул тумблером. В машине тут же зазвучали голоса.

— Говорит патруль десять. Подозреваемый бродил по парковке и пытался открыть все машины по очереди. Якобы просто не помнит, где оставил свой динокар. Парень плохо держится на ногах, говорит неразборчиво, и от него несет зитом. Хотя, может, притворяется.

— Патруль десять, везите его сюда, — велели из штаба.

Чуть позже девятнадцатый патруль запросил подмогу в район портовых складов. Причину, правда, не сообщил. Туда отправили сразу три машины.

Моури переключился на другой канал. Там сперва царила тишина. После долгой паузы прозвучало:

— Пост Кей. Говорит Валтаган. Седьмой вошел в дом.

Ему ответили:

— Пока ждите. Должны появиться еще двое.

Вряд ли это как-то связано с Моури или динокаром Саграматолоу — обычный донос. Сейчас хватали всех подряд, по одному лишь подозрению. Не получалось у них только одно — прихлопнуть надоедливую «осу».

Моури снова переключился на полицейский канал. Именно здесь должны передавать сообщение об угнанной патрульной машине. Пока что рация бормотала о подозреваемых, дезертирах и прочей чепухе. Моури слушал вполуха, целиком и полностью сосредоточившись на дороге.

Километрах в тридцати от города рация громогласно взревела — включили мощный передатчик в столице.

— Внимание всем постам! В Алапертане угнали патрульную машину. Последний раз ее видели на южном шоссе в сторону Валапана. Преступник должен находиться где-то в секторе Пи шесть — Пи семь.

Все машины в этом районе отозвались. Моури насчитал одиннадцать. Из пертанского штаба тут же посыпались закодированные указания, расставлявшие их, как фигурки на шахматной доске.

Ясно одно — ехать дальше по валапанской трассе нельзя. Свернуть тоже не получится: от него ждут подобной хитрости и готовят ответные меры.

Можно бросить машину где-нибудь в поле, выключить фары, закидать травой и уйти на своих двоих. До рассвета ее точно не найдут. Вот только пешком придется идти всю ночь и весь следующий день, а то и дольше, если прятаться от патрулей.

Моури прислушивался к рации (до чего же бесят эти закодированные сообщения!), когда его осенило. Логика полиции очень проста: они прикинули, с какой скоростью он движется, и просчитали, где он должен оказаться в определенный момент. Район получается довольно большой, но можно перекрыть его и прочесать все дороги внутри.

Если никого не найдут, значит, либо беглец изначально поехал в другую сторону, либо гнал быстрее и успел проскочить прежде, чем ловушка захлопнулась. Поэтому его начнут искать или ближе к Валапану, или где-нибудь на севере от Алапертана.

Поворот на проселочную дорогу Моури пролетел на большой скорости, поэтому с визгом притормозил, вернулся обратно и съехал с трассы. Далеко позади на асфальте задрожал слабый отблеск чужих фар. Колеса вязли в разбитой колее, а свет за спиной становился все ярче, поэтому Моури выключил двигатель.

Темноту отчетливо прорезали два луча. Он стиснул пальцы на ручке двери, готовясь дать деру, если машина вдруг свернет в его сторону.

Та затормозила на перекрестке.

Моури тихонько открыл дверь и достал из кармана пистолет, готовый открыть стрельбу. Однако чужая машина взревела двигателем и рванула с места, исчезая в темноте.

Он так и не понял, был ли это патруль или обычный заплутавший водитель. Если полицейские, то они, наверное, посветили в темноту, не заметили ничего странного и поехали дальше по главной трассе. Хотя, конечно же, скоро они вернутся и начнут прочесывать каждую тропинку.

Выдохнув, Моури сел за руль, включил фары и двинулся вперед. Вскоре показалась какая-то ферма. Судя по свету, поблескивающему в окнах, жильцы еще не спали, и он проехал мимо.

Пришлось пропустить еще две фермы, пока наконец Моури не нашел то, что нужно. В доме, судя по всему, не было ни души. Чуть в стороне от него стоял большой сарай. Моури выключил фары, медленно проехал по заднему двору, вкатил динокар в распахнутые ворота, вышел, забросал его сеном и сам лег рядом.

За последующие четыре часа за забором то и дело мелькал свет. Дважды мимо проносилась машина, слава богу, без остановок, хотя Моури всякий раз вскидывался и хватал оружие. Должно быть, охотникам и в голову не приходило, что ему хватит наглости прятаться чуть ли не на виду. Полицейские и Кайтемпи привыкли, что беглецы обычно драпают со всех ног, покуда хватает сил.

Понемногу все стихло.

Моури вернулся в машину и продолжил путь. До рассвета оставалось три часа. Если повезет, за это время он успеет добраться до «могильного камня».

Из Пертана все еще передавали закодированные сообщения, но патрульные отзывались уже реже.

Впрочем, это ничего не значило. Где гарантия, что за ближайшим поворотом не подстерегает какой-нибудь молчун? В Кайтемпи понимают, что беглец слушает их переговоры, и вполне могут устроить ему западню.

Как бы там ни было, Моури ехал вперед. Оставалось ден девять — правда, уже не по глухим проселочным дорогам, а по главной трассе, — когда двигатель вдруг заглох. Зеленые стрелки на табло потухли, рация затихла, фары погасли. Автомобиль прокатился немного вперед по инерции и замер.

Моури заглянул под капот, но причину поломки не нашел. Аварийный стартер тоже не работал. В темноте Моури нашарил один из контактов, попытался закоротить, однако тот и не думал вспыхивать синими искрами.

Означало это одно — в столице вырубили подачу энергии. Машины в радиусе двух сотен ден встали: и патрульные динокары, и автомобили Кайтемпи — все до единого. Двигаться могли лишь те, что были в зоне действия других передатчиков… Если, конечно, их не отключили тоже.

Оставалось лишь идти пешком. Моури торопливо зашагал, поглядывая по сторонам.

Полчаса спустя сзади вспыхнули фары и послышался рев двигателей.

Моури рванул в сторону, упал в канаву на обочине, кое-как вскарабкался на насыпь за ней и залег в низких кустах. Погоня промчалась мимо.

Это оказался военный патруль — человек двадцать верхом на диноциклах, подпитываемых автономной батареей. В пластиковых защитных костюмах, с дюралюминиевыми шлемами и очками ночного видения, они больше походили на водолазов, чем на солдат. На спине у каждого висел автомат с круглым барабаном.

Должно быть, наверху совсем взбеленились от ярости, раз велели вырубить передачу энергии и отправили на поиски обычного угонщика военных. Впрочем, это логично — ведь убийство Саграматолоу взяла на себя Дирак Анджестун Гезепт, значит, человек, сидевший за рулем его машины, наверняка был замешан в деле. Кайтемпи не терпелось наконец-то заполучить в свои руки хоть одного настоящего мятежника.

Моури прибавил шагу, изредка и вовсе переходя на бег. Однажды, чтобы пропустить еще один патруль из шестерых солдат, пришлось упасть плашмя и зарыться носом в воняющую рыбой субстанцию, которая на Джеймике росла вместо травы. В другой раз он спрятался за деревом. Небо с каждой минутой становилось все светлее и опаснее.

Последний отрезок пути был самым трудным. Патрули появлялись все чаще, чуть не каждую минуту, и Моури всякий раз приходилось торопливо искать убежище, опасаясь, что теперь-то его точно заметят. Наверное, брошенный динокар нашли и потому сюда нагнали военных со всей округи.

Хорошо еще, они не знают, как давно он бросил машину: вдруг часа четыре назад, ведь за это время он мог уйти черт знает куда. Зона поиска должна быть очень большой, а значит, противнику придется рассредоточить силы.

Наконец Моури добрался до «могильного камня». К тому времени совсем рассвело. Едва держась на ногах от усталости и голода, он плелся вперед. В полдень, когда до пещеры оставался час пути, он не вытерпел: прилег на укрытой листьями поляне и вздремнул. В конце концов, прошел он немало — где-то пятьдесят пять земных километров. Помогали отчаяние, безысходность и малая гравитация Джеймика.

Слегка взбодрившись, он продолжил путь. Однако достигнув знакомых мест, где обычно начинал пульсировать передатчик, сбился с шагу. Кольцо молчало. Моури огляделся, но здешний лес представлял собой настоящий лабиринт из корней, стволов и листьев. На ближайшем дереве запросто мог прятаться хоть целый взвод снайперов.

В школе разведчиков ему надежно вдолбили в голову:

Кольцо — залог вашей безопасности! Прислушивайтесь к сигналам!

Легко говорить! Еще неизвестно, как они запели бы на его месте! Выбор предстоял непростой: или идти дальше, к безопасному жилищу, где была еда и необходимое оборудование, или бросить все, развернуться и уйти, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше.

Как быть — жужжать грозной осой или превратиться в бесполезного трутня?

Вот бы хоть краем глаза глянуть, что там, в пещере…

Наконец Моури пошел на компромисс и легонько, на цыпочках, двинулся вперед, перебегая от дерева к дереву. Так он сумел пройти еще метров сто. Кольцо по-прежнему молчало. Моури снял его, покрутил в руках, потер кристалл и снова надел на палец. Увы.

Съежившись за огромным корнем, он крепко задумался. Каковы шансы, что в пещере его и впрямь подстерегают агенты Кайтемпи? Может, просто контейнер № 22 вышел из строя?

Пока он мучился сомнениями, рядом, метрах в двадцати, вдруг раздался тихий звук — не то приглушенное чиханье, не то кашель. Моури сроду бы его не услыхал, не будь сейчас нервы натянуты до предела. Все встало на места. Здесь кто-то есть — и этот кто-то скрывает свое присутствие. Тайник обнаружили, на владельца устроили засаду. Ползком, стараясь не шелохнуть и листочком, Моури двинулся обратно. Встать он рискнул лишь спустя целый час, когда отошел от пещеры на более-менее безопасное расстояние.

И что теперь?

В голову лезли бесполезные мысли о том, как сирианцы умудрились выйти на его тайник. Разве что засек вертолет с металлодетектором на борту, но ведь это надо было знать, где искать… А знать они никак не могли.

Может, на пещеру наткнулся кто-нибудь из беглецов и, чтобы заслужить прощение, побежал докладывать Кайтемпи? Или ее нашел патруль, выслеживающий дезертиров?

В любом случае, это уже не имеет никакого значения. Моури потерял все, в том числе возможность связаться с Землей. Осталась лишь одежда, пистолет и двадцать тысяч гульдеров. Он, конечно, богач по здешним меркам — только за его шкуру сейчас никто и гроша не даст.

Ясно одно — надо уйти от пещеры как можно дальше. Кайтемпи скоро поймут, что нашли ни много ни мало военный склад землянина, и объявят полномасштабную охоту. Стянут сюда войска — и ловушка захлопнется.

Спотыкаясь и падая, Моури по солнцу брел на юго-восток, а живот сводило голодными спазмами. К сумеркам силы иссякли. Моури рухнул в заросли местного камыша, закрыл глаза и отключился.

Когда он пришел в себя, было еще темно. До рассвета он пролежал в полудреме, потом снова отправился в дорогу. Ноги слушались уже лучше, голова мыслила ясно, а вот живот крутило от голода.

В небе весь день шныряли десятки вертолетов и истребителей. Даже странно — неужели такую шумиху подняли из-за одного-единственного человека? Разве что размеры склада убедили Кайтемпи, что на Джеймик высадилась целая группа земных диверсантов.

В столице сейчас, должно быть, царит полная неразбериха: чиновники всех рангов мечутся туда-сюда, диктуя срочные депеши на Диракту. Моури усмехнулся, вспомнив про двух беглых рецидивистов из той газетной заметки Вулфа. Куда им до него — на их поиски подняли всего-то двадцать семь тысяч человек. А Моури на пару-тройку месяцев парализовал всю планету.

К вечеру в желудке побывала лишь вода, и толком поспать не получилось. Утром он продолжил путь через густой лес, простиравшийся до самого экватора.

Часов через пять Моури наткнулся на какую-то тропку, которая вывела его к лесопилке, окруженной десятком домов. У ворот стояли два больших грузовика. Моури завистливо вздохнул. Угнать их просто, тем более что рядом никого нет. Вот только весть об угоне тут же улетит в столицу, и на него натравят всю свору.

Моури пробрался в соседний сад и торопливо набил карманы овощами и фруктами. Часть добычи съел на ходу, часть рискнул запечь вечером на костре, когда сгустились сумерки. Остальное приберег на завтра.

На следующий день он не встретил ни одной живой души, еды раздобыть тоже не удалось. Назавтра стало еще хуже: его окружали сплошные деревья, даже ягодных кустов было не видать, не говоря уж о признаках человеческого жилья с нормальной пищей. С севера изредка доносился гул вертолетных винтов — единственное свидетельство, что на планете еще существует жизнь.

Четыре дня спустя Моури вышел на дорогу к Элвире — деревушке к югу от Валапана. Держась деревьев на обочине, он двигался вперед, пока не увидел дома. Вроде бы все было тихо, по крайней мере патрулей и кордонов он не заметил.

Выглядел Моури, мягко говоря, не лучшим образом: от голода он изрядно отощал, единственный костюм был перемазан в грязи. Хорошо еще, для последней маскировки он вытравил щетину, чтобы лишний раз не бриться, а военная стрижка Галопти вкупе с лысиной не успела толком отрасти. Иначе видок у него был бы как у последнего бродяги с Альдебарана.

Моури как мог отряхнул грязь с одежды и расправил руками мятые складки. Затем смело зашагал в деревню. Если за сытный ужин придется платить петлей на шее — что ж, он готов. Умирать — так хоть не на пустой желудок.

В деревушке было несколько магазинов и бар — излюбленное место дальнобойщиков. Туда-то Моури и направился. Первым делом зашел в туалет, умылся и впервые за много дней взглянул на себя в зеркало. Полицейским, конечно, на глаза лучше не попадаться, но, по крайней мере, последним бомжом он не выглядит.

Моури вернулся в зал и подошел к барной стойке, стараясь не закапать ее слюной. Кроме него в баре сидели лишь два старика за столиком в углу, но те были увлечены жарким спором и не замечали ничего вокруг. К стойке вышел грузный парень в белом фартуке.

— Чего вам?

Моури сделал заказ, получил тарелку и чуть было не захлебнулся от восторга. Под прицельным взглядом официанта приходилось сдерживать себя и жевать медленно, не запихивая еду огромными кусками. Покончив с блюдом, он попросил добавки — и тоже расправился с ней в два счета. На этом, увы, пришлось остановиться, хотя он с радостью съел бы еще парочку порций и с десяток захватил с собой.

Наконец Моури допил последний глоток.

— Вы издалека? — спросил официант

— Из Валапана.

— Что, прогуляться пришлось?

— Нет, я на машине. Сломалась недалеко отсюда. Потом ей займусь.

Тот удивленно вытаращил глаза:

— Как это на машине? И вас выпустили?

— В смысле? — уточнил Моури.

Ему не нравилось, куда заворачивает беседа.

— Город сегодня перекрыли. Никого не впускают, никого не выпускают. Мне полицейский сказал.

— И давно?

— Часов с девяти.

— А я в семь уехал, — пояснил Моури. — Дел полно было, вот я пораньше и отправился. Надо же, как не повезло!

— Угу, — недоверчиво согласился официант. — Как же вы теперь обратно?

— Не знаю. Запрет ведь снимут когда-нибудь… Не навсегда же они город закрыли. — Моури вытащил из бумажника пару купюр, чтобы расплатиться по счету. — Долгих вам лет.

Задерживаться в баре не стоило: кажется, официант не очень-то поверил в его историю. Правда, вряд ли он станет звать полицию, чтобы не выставить себя лишний раз дураком.

Так что Моури поспешил в соседний продовольственный магазин и набрал целый пакет пищевых концентратов — сытных, но легких. Кассир не проявил к нему особого интереса, разве что перекинулся со скуки парой слов:

— Как там в Валапане, плохо?

— Угу… — протянул Моури, надеясь услышать новости.

— Когда уже они перебьют этих долбаных спакумов!

— А то, — поддакнул Моури.

— Чертовы клопы! — не унимался тот. — С вас шестнадцать с половиной гульдеров.

Выйдя из магазина, Моури огляделся. Официант стоял у двери и внимательно смотрел ему вслед. Моури кивнул на прощание и зашагал вдоль дороги. У последнего дома он обернулся. Официант по-прежнему не спускал с него глаз.

Если растягивать порции, купленных концентратов хватит дней на десять. Моури свернул на запад, в сторону Радина. Хотя возле крупных городов опаснее, он предпочитал держаться знакомых мест. Шел он лесом, почти не встречая по дороге людей, разве что изредка дровосеков, которых на всякий случай огибал по широкой дуге.

Где-нибудь ближе к городу можно будет воспользоваться пистолетом, чтобы раздобыть машину и документы. Труп он припрячет в лесу, потом под новой личиной проверит, как обстоят дела в Радине, и попробует подыскать убежище.

Надо ведь что-то делать, нельзя бродить по лесу до скончания времен. Связь с Землей потеряна, пешкой в космических играх ему уже не быть. Станет в крайнем случае бандитом — он и так вне закона, терять уже нечего.

Моури не знал, что вот-вот грянет катастрофа и он потеряет последний шанс самому распоряжаться своей судьбой.

В конце концов блуждания вывели его на трассу Радин — Камаста. Вдоль дороги он двинулся в направлении к городу. Однако ровно в одиннадцать часов вечера небо над Камастой вдруг озарилось ярко-желтой вспышкой. Земля под ногами дрогнула. Деревья затряслись, закачали кронами. Секундой позже громыхнул раскат грома.

Машин на трассе поубавилось, а вскоре они и вовсе исчезли. Из темнеющего впереди Радина в небо взвились десятки огненно-алых змей. У Камасты снова полыхнуло. Над лесом пронеслось что-то длинное и черное, заслонило на миг звезды, обдало жаром деревья.

Издалека донеслись приглушенный грохот, треск, глухие удары и даже как будто бы крики. Моури вышел на пустую трассу и запрокинул голову. Звезд не было — вместо них от горизонта до горизонта висели черные громады крейсеров. Земная космическая флотилия в полном составе… трижды разбитая спакумской армией, если верить здешним газетам.

Моури завизжал от радости и пустился в пляс. Он дрыгал ногами, скакал, вопил что-то невнятное и бросал горстями фальшивые гульдеры, снежинками опадавшие на асфальт.

Черные остроносые корабли ощупывали землю желто-лимонными лучами антигравов. Моури зачарованно глядел, как рядом со скрипом и скрежетом приземляется тяжеленная махина на гусеницах.

Из распахнувшегося люка вышло человек сорок. Моури ринулся к ним со всех ног. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Солдаты, услышав за спиной топот, обернулись. Надо же, какие громилы — каждый на голову выше него, в темно-зеленой форме, в руках — грозное на вид оружие, блестящее в лунном свете.

— Эй, полегче, ты, жук навозный! — окликнули его на настоящем, родном языке.

От восторга Моури чуть не зарыдал. На кличку он не обиделся — сизорожие сирианцы и впрямь походили на жуков.

Он схватил солдата за рукав:

— Меня зовут Джеймс Моури! Я не отсюда, я с Земли…

Другой солдат — высоченный сержант с мордой кирпичом — процедил:

— Ну да, конечно, а я Наполеон Бонапарт, прибыл из самой Франции. — Он взмахнул пистолетом, указывая на Моури. — Роган, этого тоже в клетку.

— Но я землянин! — завопил Моури, вскидывая руки.

— Угу, просто вылитый, — ухмыльнулся сержант.

— Я же говорю на английском!

— И ты, и еще сотня тысяч местных жуков. Думаете, поможет?.. — Он перехватил оружие поудобнее. — Риган, выполняй.

Моури куда-то поволокли.

Следующие двенадцать дней он провел в лагере для военнопленных. Народу здесь было полно, и каждый день привозили новых. Сторожили заключенных строго, но кормили неплохо и не цеплялись.

Кое-кто из пленников бил себя кулаком в грудь и утверждал, что его, мол, скоро выпустят — негоже лидеру повстанцев сидеть в одной камере со всяким отребьем. Ему обещан высокий пост в земном правительстве — и тогда он лично воздаст каждому по заслугам. Впрочем, подобные разговоры быстро поутихли после того, как парочку таких болтунов придушили ночью.

Когда рядом не было никого из сирианцев, Моури пытался шепотом привлечь внимание охраны:

— Эй! Меня зовут Моури! Я с Земли.

И всякий раз слышал в ответ:

— Ага, просто вылитый.

Или:

— Да неужели?

Один долговязый парень огрызнулся в ответ:

— Отвяжись!

— Это правда, клянусь!

— Что, и впрямь землянин?

— Да!.. — радостно выдохнул Моури. — Да…

— Иди ты со своим «да»!

Однажды, вскипев, Моури принялся диктовать по слогам:

— Слушай, ты, идиот, я ЗЕМ-ЛЯ-НИН!

— ПО-ШЕЛ-ТЫ-НА-ХРЕН. — ответил часовой.

Однако наступил день, когда всех пленников вывели из бараков, а капитан взобрался на ящик и проревел в громкоговоритель:

— Джеймс Моури! Есть здесь такой?

Тот, косолапя по привычке, выбежал вперед:

— Я!

И невольно почесался.

Капитан смерил его злобным взглядом и рявкнул:

— Ну и какого черта вы молчали, мистер, а?! Вас по всему Джеймику разыскивают! А у нас, между прочим, есть дела и поважнее. Что, дар речи потеряли на радостях?

— Я…

— Молчать. Вас требует военная разведка. За мной!

Он провел Моури через тяжелые ворота к одиноко стоящему зданию.

— Капитан, — рискнул заговорить Моури, — я не раз пытался объяснить вашим людям…

— У них приказ не разговаривать с пленными, — отрезал капитан.

— Но я же не пленный!

— Тогда какого черта вы здесь делали? — Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь хижины и жестом велел Моури проходить. — Вот он, бездельник, нашелся!

Сидящий за столом офицер оторвал взгляд от бумаг:

— Итак, вы Моури? Джеймс Моури?

— Да, он самый.

— Отлично. Нам пересылали ваши отчеты, так что мы все о вас знаем.

— Правда? — расплылся в довольной улыбке Моури.

Он горделиво расправил плечи, готовясь выслушать хвалебную оду в свой адрес.

— На Артишане, десятой планете Сирианской империи, тоже был агент, — заговорил вдруг офицер. — Парень по имени Кингсли. Он перестал выходить на связь. Попался, должно быть.

— А я-то здесь при чем? — заподозрив неладное, спросил Моури.

— Вас отправляют вместо него. Вылет завтра, собирайтесь.

— Что? Вылет? Завтра?!

— Да, приказ уже подписан. Вы должны стать «осой». Эй, все в порядке?

— Да, — сдавленно отозвался Моури. — Только с головой что-то…

Перевод Е. Парахневич

Конец долгой ночи

Командор Круин неторопливо спускался по металлическому трапу, на последней ступеньке секунду помедлил и, горделиво приосанившись, шагнул вниз. Наконец под ногами твердь. Новая территория. Он первым из людей ступил на поверхность этой незнакомой планеты.

Огромный, могучего сложения, в полном парадном одеянии, стоял он возле флагманского корабля, озаренный лучами чужого солнца. Серовато-зеленый, идеального покроя мундир — без единой морщинки. На груди сверкают усыпанные бриллиантами ордена. Сапоги начищены до зеркального блеска, как ни разу еще с момента старта на родной планете. Круин чуть переступил с ноги на ногу, и золотые колокольчики на каблуках — знаки различия — тоненько зазвенели. Из-под козырька тяжелого, затейливо украшенного шлема самодовольно смотрели холодные глаза.

Тотчас же вслед за ним из отсека, откуда он только что вышел, раскачиваясь, спустился микрофон. Круин поймал его своей левой ручищей, отрешенный взгляд устремился вдаль, точно ему были открыты видения далекого прошлого и еще более отдаленного будущего. Великий момент в истории Гульда.

— Во имя моей планеты, во имя моего великого народа, — торжественно, официальным тоном начал он, — объявляю эту территорию владением Гульда. — И четко, резко, как автомат, отдал честь.

И сейчас же двадцать два древка с черно-краснозолотыми полотнищами — цветами Гульда — высунулись одновременно из носовых иллюминаторов черных Длинных ракет. Внутри каждого корабля семьдесят человек команды вытянулись по стойке «смирно» и, отдав честь, дружно грянули гимн Гульда: «О святая отчизна Гульд».

Когда гимн был пропет, Круин опять отдал честь. Полторы тысячи рук взметнулись вверх в ответном салюте. Круин поднялся по лестнице во внутреннее помещение флагмана. Вымпелы были тотчас же убраны, люки задраены. Двадцать два корабля чужеземных захватчиков стояли в военном строю на равном расстоянии один от другого, носы выровнены строго по воображаемой прямой.

Над невысоким холмом к востоку от долины вырос столб огня и густого дыма. Горело то, что осталось от двадцать третьего корабля — восьмая катастрофа за три года космического полета от Гульда на эту незнакомую планету. В момент старта их было тридцать. Цели достигли двадцать два.

Войдя в рубку, командор Круин опустился в кресло перед своим столиком, снял с головы тяжелый шлем и поправил орден, скромно спрятавшийся за соседа.

— Этап четвертый, — с удовлетворением проговорил он.

Первый помощник Джусик почтительно кивнул и протянул командору тоненькую книжку. Раскрыв ее, Круин стал негромко читать:

— Этап первый: выяснить, годятся ли природные условия планеты для наших форм жизни. — Потерев могучий подбородок, Круин ответил себе: — Выяснили, годятся.

— Да, сэр. Ваша первая большая победа.

— Благодарю, Джусик. — Крупное лицо командора скривила жесткая улыбка. — Этап второй: держаться в тени, отбрасываемой планетой, на расстоянии не менее одного ее диаметра, пока самолеты-разведчики исследуют поверхность на предмет существования более высоких форм жизни. Третий этап: выбрать место посадки вдали от крупных городов, способных оказать серьезное сопротивление, но так, чтобы вблизи были небольшие селения, которые легко покорить. Четвертый этап: торжественная церемония провозглашения планеты колонией Гульда в соответствии с Уставом космической службы. — Круин опять потер подбородок. — Все это позади. — Он снова улыбнулся и с удовлетворением взглянул в иллюминатор над столом. Точно картина в круглой раме, открылся ему далекий холм со столбом дыма. Чело командора нахмурилось. На скулах заиграли желваки.

— Окончить школу космических навигаторов, получить самую высокую квалификацию! — Он презрительно нахмурился. — И погибнуть у самой цели! Нет еще одного корабля, еще одной команды. Восьмая катастрофа за три года. Вернемся на Гульд, придется навести порядок в учебно-астронавигационном центре.

— Так точно, сэр, — поддакнул Джусик. — Этому не может быть оправдания.

— Никому и ничему не может быть оправдания!

— Не может, сэр.

Презрительно фыркнув, Круин продолжал читать:

— Пятый этап: занять оборонительную позицию, как предписано в наставлении по обороне. — Круин взглянул на Джусика, в его худое с тонкими чертами лицо. — Каждый капитан имеет Боевой устав. К выполнению пятого этапа приступили?

— Да, сэр, приступили.

— Хорошо. Того, кто будет последним, понижу в звании. — Послюнявив большой палец, Круин перелистнул страницу. — Этап шестой: если на планете обитают разумные существа, захватить несколько особей. — Откинувшись на спинку стула, Круин выждал секунду и вдруг рявкнул: — Вы чего ждете?

— Прошу прощения, сэр?

— Немедленно доставить сюда туземцев! — заорал Круин.

— Будет сделано, сэр.

Не моргнув глазом, Джусик отдал честь и строевым шагом вышел из капитанской рубки.

Дверь автоматически затворилась. Круин смотрел на нее с ненавистью.

— Чертов учебный центр! С тех пор как я оттуда ушел, дела там идут из рук вон плохо.

Отодвинувшись в кресле, он положил вытянутые ноги на стол и едва заметно подрагивал ими, чтобы слышать, как звенят золотые колокольчики. Он ожидал, когда приведут туземцев.

Туземцев не пришлось долго искать, они подвернулись сами. Выстроившись у хвоста самой последней ракеты, они широко раскрытыми глазами смотрели на невиданное чудо. Капитан Сомир лично привел их к командору.

— Этап шестой предусматривает поимку туземцев, — обратился он к Круину. — Я понимаю, вам требовалось что-нибудь получше. Но я нашел этих под самым нашим носом.

— Под самым носом? Вы где, у себя дома на Гульде? Как вы можете допустить, чтобы вокруг вашего корабля разгуливали как ни в чем не бывало обитатели новой территории? Почему не сработала оборонительная система?

— Пятый этап еще не завершен, сэр. На все нужно время.

— А что делают ваши наблюдатели? Спят?

— Никак нет, сэр, — заверил командора Сомир, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. — Но они решили, что из-за этих вот не стоит поднимать общей тревоги.

Круин нехотя согласился. Окинул презрительным взглядом стоявшую перед ним троицу: мальчишка от горшка два вершка, курносый, во рту пухлый кулачок, голенастая с мышиными хвостиками девочка постарше и девочка-подросток, высокая, чуть пониже Сомира, в легком платье, тоже худенькая, но уже с намечающейся грудью. У всех троих ярко-рыжие волосы и лица в веснушках.

— Я Марва, Марва Мередит, — сказала высокая девочка, обращаясь к Круину. — Это Сью, а вот это — Сэм. Мы живем в Вильямсвилле, вон там. — Она улыбнулась Круину, и он вдруг заметил, что глаза у нее ослепительно ярко-зеленые. — Мы собирали голубику, а тут прилетели вы.

Круин хмыкнул, сложив руки на животе. То, что обитатели планеты оказались по виду такими, как он, ничуть не удивило его. Ему в голову не приходило, что может быть иначе. Ученые Гульда утверждали, что все высшие формы жизни должны быть человекоподобными, и до сих пор исключений из этого правила не наблюдалось.

— Я не понимаю ни слова этой тарабарщины, — сказал он Сомиру, — а она, разумеется, не понимает меня. Надо быть идиоткой, чтобы тратить время на такой бессмысленный разговор.

— Да, сэр, — согласился Сомир. — Отвести их в учебный отсек?

— Не надо. Какой от них толк!

Круин брезгливо смотрел на усыпанное веснушками лицо стоящего перед ним малыша. Он никогда прежде не видел ничего подобного.

— Они все в каких-то точках. Может, это болезнь? Фу, мерзость! — его передернуло от отвращения. — Они прошли дезинфекционную лучкамеру?

— Разумеется, сэр. Это первое, что было сделано.

— И впредь не забывайте об этом.

Он медленно перевел взгляд с малыша на девочку с мышиными хвостиками, затем на высокую, зеленоглазую. Он не хотел смотреть на нее, но знал, что не удержится и посмотрит. В ее чистых, как утренняя роса, глазах было что-то такое, от чего он ощутил смутное беспокойство. Против воли глаза его встретили ее взгляд. Она опять улыбнулась, и на ее щеках обозначились ямочки.

— Вышвырни их вон, — рявкнул Круин, не взглянув на Сомира.

— Как прикажете, сэр, — ответил тот и легонько подтолкнул всех троих. Взявшись за руки, дети цепочкой пошли к двери.

— До свидания, — важно пробасил малыш.

— До свидания, — застенчиво проговорили мышиные хвостики.

Высокая девочка обернулась в дверях.

— До свидания, — сказала она и снова показала ямочки.

Круин взглянул на нее. Услыхав еще одно непонятное слово, заерзал в кресле. Дверь за детьми автоматически затворилась.

«До свидания», — мысленно произнес Круин незнакомое слово. Судя по ситуации, прощальное приветствие. Вот он уже знает одно туземное выражение.

«Этап седьмой — обучить туземцев гульдскому языку и вступить с ними в общение».

Обучить их. А не наоборот. Не они должны обучать, а ты их. Раб не должен учить хозяина. Хозяин должен учить раба.

«До свидания», — в сердцах повторил Круин. Казалось бы, пустяк, но налицо явное нарушение устава. Никому и ничему не может быть оправдания.

Оглушительно грохотали двигатели — космические корабли занимали оборонительную позицию, предусмотренную наставлением по обороне. В течение нескольких часов эти громадины маневрировали в тесной долине: разворачивались, двигались вперед, осторожно подавали назад. И в конце концов образовали, встав носами к центру, хвостами наружу, две одиннадцатиконечные звезды. Полоса земли, покрытая пеплом сожженной травы, кустов и деревьев, окружала эти два зловещих кольца, ощетинившихся соплами, пламя которых могло испепелить все живое в радиусе одной мили.

Покончив с передислокацией, пропитанные потом и копотью гульдианцы снимали с кораблей носовые орудия и устанавливали их в промежутках между соплами. Хвостовые орудия остались на месте, но их стволы были нацелены под углом вверх. Пушки плюс сопла двигателей образовали грозную круговую оборону. Эта хитроумная система была гордостью Гульда, изобретением его военных специалистов. Но наблюдатель с другой планеты сказал бы, что круговая оборона — очень древнее изобретение, что ее применяли в стародавние времена еще пионеры Дальнего Запада, отправлявшиеся на поиски новых земель в своих допотопных фургонах. Правда, это было в столь далеком прошлом, что о круговой обороне помнили только немногие знатоки древней истории. И, конечно, нагрянувшие сюда космические пираты ничего об этом не знали.

Впереди каждого космического корабля были поставлены носом наружу по два маленьких скоростных, вооруженных до зубов самолета-разведчика, готовых взмыть в любую минуту. Стояли они так, что ни огонь из сопел, ни пушечные выстрелы им не угрожали. Много сил и времени было потрачено, чтобы добиться идеального построения: расстояние между каждой парой самолетов было выверено до сантиметра; так же точно были выверены углы поворота. Весь лагерь имел ту геометрическую правильность построения, которая так мила сердцу военного.

Шагая по узкой дорожке вдоль наружной палубы флагмана, Круин с удовлетворением наблюдал, как трудится его команда. Четкая организация, дисциплина, прилежание и беспрекословное повиновение — вот в чем сила Гульда, залог его нынешнего и будущего стократного могущества.

Дойдя до хвостовой части, Круин остановился, облокотившись на перила, и взглянул вниз на концентрические круги широкого короткого сопла. Команда флагмана измеряла углы поворота самолетов-разведчиков относительно корпуса корабля. Через выжженное поле во главе с Джусиком шагали с автоматами через плечо четверо стражников, ведя под конвоем пленных.

Увидев командора, Джусик скомандовал: «Стой!»

Стража и пленные остановились, щелкнув каблуками и подняв облако черной пыли. Взглянув в их сторону, Круин отдал честь.

— Шестеро особей, сэр.

Круин оглядел пленников безразличным взглядом: шестеро мужчин в песочного цвета мешковато сидевших костюмах. Он бы медного гроша не дал и за шесть тысяч таких, как эти.

Самый высокий, второй слева, был рыжеволос, изо рта у него торчало что-то длинное, дымящееся. Он был шире Круина в плечах, но весил наверняка вдвое меньше. «Интересно, не зеленые ли у него глаза», — рассеянно подумал командор. На таком расстоянии не было видно.

Спокойно посмотрев на Круина, рыжеволосый вынул дымящуюся штуку изо рта и, не повышая тона, проговорил:

— Черт возьми, живой генерал.

Затем сунул дымящуюся штуку в рот и выпустил сизую струйку дыма.

Остальные с сомнением покачали головами, точно не поняли приятеля или не поверили ему.

— Не может быть! — возразил стоявший справа, тощий, длинный, с худым мрачным лицом.

— Говорю тебе, генерал, — также не повышая тона, повторил Рыжий.

— Отвести их в учебный отсек, сэр? — спросил Джусик.

— Да.

Выпрямившись, Круин стал аккуратно натягивать белые парадные перчатки.

— Доложите мне о них, когда они научатся говорить по-гульдски. А до тех пор ничего не желаю о них слышать.

Ответив на приветствие Джусика и стражи, Круин отправился обратно в нос корабля.

— Теперь видите? — спросил Рыжий, стараясь идти в ногу со стражей. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Подмигнув соседу, он выпустил изо рта душистый завиток дыма.

Лингвисты Фейн и Парт на другой же вечер попросили аудиенции у командора. Джусик их впустил. Круин недовольно оторвался от доклада, который он обычно составлял в этот час.

— В чем дело?

— Сэр, пленники предлагают, чтобы мы обучали их языку у них дома.

— Как они смогли предложить вам это?

— Мы объясняемся знаками.

— А как вам могло прийти в голову, что эта идиотская идея заслуживает моего внимания?

— Есть соображения, сэр, которые вынуждают обратиться к вам, — гнул свое Фейн. — Согласно Уставу внутренней службы, подобные дела должны представляться на рассмотрение вышестоящего начальства, чье решение считается окончательным.

— Прекрасно, прекрасно, — Круин посмотрел на Фейна более благосклонно. — Какие же это соображения?

— Время — самый важный для нас фактор. Чем быстрее наши пленники научатся нас понимать, тем лучше. Здесь же их внимание слишком поглощено непривычной и, возможно, таящей опасность обстановкой. К тому же они все время думают об оставленных семьях, о друзьях. А дома их ничто не будет отвлекать. Они будут заниматься куда более прилежно и очень скоро выучатся нашему языку.

— Несерьезно, — презрительно скривился Круин.

— Это еще не все. По натуре здешние туземцы приветливы и простодушны. И я думаю, что мы можем их не бояться. Если бы они были настроены агрессивно, то уже давно бы напали на нас.

— Как сказать. Осторожность необходима всегда. Это неоднократно подчеркивается в наставлении по обороне. Туземцы, скорее всего, сначала разведают о нас побольше, а уж потом нападут.

Фейн вдруг сообразил, чем можно подействовать на командора.

— Ваши последние слова — мой самый веский довод, — сказал он. — В недрах нашего лагеря находятся сейчас шесть пар чужих глаз и шесть пар чужих ушей. Кроме того, отсутствие этих шестерых наверняка встревожило их соплеменников. Если же они вернутся в целости и сохранности, то тревога уступит место благодушию, а в их расположении появятся наши глаза и уши.

— Хорошо сказано, — на секунду забылся Джусик.

— Молчать, — рявкнул Круин. — Я не помню, чтобы где-нибудь в уставе имелись на этот счет указания.

Взглянув на Джусика, он придвинул к себе Устав космической службы и долго изучал его. Наконец сказал:

— Единственное подходящее к данному случаю правило заключается, по-видимому, в следующем. В случаях, не предусмотренных инструкцией, решение должен принимать я при условии, что оно не будет противоречить параграфам других уставов, а также распоряжениям вышестоящего начальства.

— Да, сэр, — откликнулся Фейн.

— Разумеется, сэр, — поддержал его Парт.

— Далеко живут эти пленные? — нахмурившись, спросил Круин.

— В часе ходьбы отсюда. Если же, — Фейн энергично взмахнул рукой, — с нами что-нибудь случится, а это почти невероятно, то стоит послать одного разведчика, и от их деревни останется мокрое место. Один разведчик, одна бомба, один миг — и все кончено. По вашему приказанию, разумеется, — благоразумно прибавил он.

Круин был явно доволен.

— Не вижу причины, почему бы нам не воспользоваться их исключительной тупостью. — Он смотрел на Джусика, как бы спрашивая его мнение, но тот предпочел не заметить взгляда начальства. — Поскольку вы, лингвисты, подали свой план на мое рассмотрение, я ваш план одобряю и приказываю приступить к его выполнению, — с этими словами Круин заглянул в листок, который вынул из ящика. — Вместе с вами пойдут два психолога, Калма и Хефни.

— Есть, сэр, — Фейн бесстрастно откозырнул и в сопровождении Парта вышел из рубки командора.

Рассеянно глядя на неоконченный доклад, Круин поиграл немного вечным пером, взглянул на Джусика и вдруг рявкнул:

— Вы чему улыбаетесь? — Улыбка тотчас растаяла на лице Джусика. — Выкладывайте, что там у вас.

— Я думаю, сэр, — медленно начал Джусик, — что три года на борту космического корабля — это очень много.

Швырнув ручку на стол, Круин встал, выпрямившись во весь рост.

— Разве для меня этот путь был короче, чем для других?

— Ваш путь, — твердо, но почтительно произнес Джусик, — был самым длинным.

— Убирайся вон, — заорал на помощника Круин.

Он смотрел, как Джусик вышел, как сама собой закрылась дверь, подождал, пока щелкнет замок. Перевел взгляд на стекло иллюминатора. За стеклом сгущались сумерки. Он стоял неподвижно, и золотые колокольчики молчали. Невидимое солнце втягивало в себя последние лучи-щупальца.

Спустя короткое время по полю в сторону далекого холма, поросшего лесом, зашагали десять фигур. Четверо были в форме, остальные шесть — в мешковатых, песочного цвета костюмах. Они шли, переговариваясь с помощью жестов, один смеялся. Командор Круин закусил нижнюю губу, следя взглядом за теми, кто уходил к чужим, пока вечерние сумерки не поглотили их.

— Этап восьмой: отразить первый удар противника в соответствии с Боевым уставом, — Круин презрительно фыркнул, заученным жестом поправил ордена.

— Первого удара не было, — заметил Джусик.

— Мне этот факт небезызвестен, — сдвинув брови и саркастически усмехнувшись, заметил Круин. — Но я предпочел бы, чтобы был. Мы готовы отразить его. Чем раньше они решат помериться с нами силой, тем скорее поймут, кто хозяин положения! — Круин сунул большие пальцы огромных рук за отделанный серебряной чеканкой ремень. — Кроме того, и люди были бы заняты. Я не могу заставить их зубрить уставы с утра до ночи. Мы здесь уже девятый день, а ничего еще не случилось. — Вспомнив про устав, Круин продолжал: — Этап девятый: отразив нападение, взять инициативу в свои руки и в соответствии с Боевым уставом перейти в наступление. — Круин опять фыркнул: — Как можно наступать, если не было первого удара противника?

— Это невозможно, — рискнул вставить Джусик.

— Невозможных вещей нет, — из духа противоречия огрызнулся Круин. — Этап десятый: в случае, если разумные существа не нападут или даже выкажут явное дружелюбие, что маловероятно, оборону по-прежнему не снимать, захваченных в плен обучать гульдскому языку и производить разведку с помощью самолетов-разведчиков, причем в разведывательных полетах использовать не больше одной пятой всех имеющихся в наличии самолетов.

— Это значит, что мы можем послать сразу восемь или девять самолетов-разведчиков, — подумав, заметил Джусик. — А что предписано делать, если самолет-разведчик не вернулся в назначенный срок?

— Почему вы задали этот вопрос?

— Восемь самолетов-разведчиков, посланных по вашему приказанию, вылетели сорок периодов назад и в назначенный срок не вернулись.

Командор Круин в ярости отшвырнул книгу. Его тяжелое широкоскулое лицо побагровело.

— Первый помощник Джусик, вы обязаны были сообщить мне тотчас же по окончании этого срока.

— Что я и сделал, — невозмутимо отпарировал Джусик. — Самолеты могут находиться в воздухе сорок периодов, не дольше. Горючее, как вам известно, рассчитано именно на этот срок. Таким образом, они должны были сейчас вернуться. Но, как видите, их пока нет.

Круин дважды прошелся по рубке, ордена на груди позвякивали в такт перезвону золотых колокольчиков.

— Если самолет не вернулся, ответное действие — стереть с лица планеты все населенные пункты, которые находятся вдоль трассы его полета. Никаких полумер. Урок должен быть наглядным.

— Какие именно населенные пункты, сэр?

Остановившись на середине рубки, Круин заорал:

— Вы это должны знать! У всех самолетов-разведчиков имелся строго установленный маршрут. Так что проще простого…

Резкий свистящий звук прервал его на полуслове, свист перешел в глухой гул и снова поднялся до самых высоких нот.

— Номер первый, — сказал Джусик, сверившись с висящим на стене хронометром. — С опозданием, но вернулся. Возможно, сейчас появятся другие.

— Кто-то дорого поплатится, если они не вернутся.

— Пойду приму донесение вернувшегося пилота, — сказал Джусик и, отдав честь, вышел из каюты.

Подойдя к иллюминатору, Круин наблюдал за тем, как самолет-разведчик приземляется возле ближайшего корабля. Он опять закусил нижнюю губу и медленно, долго жевал ее — мысли путались.

За серой, выжженной полосой начинался зеленый луг, пестрый от лютиков и ромашек. Там гудели пчелы, и легкий ветерок шелестел листвой соседнего леса. Четверо механиков корабля № 17, открыв этот рай земной, улеглись в тени цветущего большелистого куста. Зажмурив глаза, перебирая руками стебли травы, они лениво болтали о пустяках и не слыхали приближающегося звяканья золотых колокольчиков. Подойдя вплотную к беззаботно отдыхавшим парням, Круин, весь побагровев, рявкнул:

— Встать!

Вскочив на ноги, все четверо вытянулись по стойке «смирно»: плечо к плечу, руки по швам, бесстрастные лица, глаза устремлены на Круина.

— Ваши фамилии?

Каждый послушно, громким, отчетливым голосом назвал фамилию, Круин записал их в блокнот и, пообещав заняться ими попозже, приказал: «Кругом — марш!»

Откозыряв, все четверо, четко печатая шаг, зашагали в сторону лагеря: ать-два, ать-два! Круин зло смотрел им вслед, пока их фигуры не слились с тенью ракеты. Только тогда он повернулся и пошел дальше. Поднимаясь по холму, Круин не снял руки с холодной рукоятки пистолета. Дойдя до гребня, он остановился и посмотрел вниз, в долину, откуда только что пришел. Корабли Гульда, образовав две геометрически правильные звезды, стояли молчаливые и зловещие.

Тяжелый властный взгляд Круина устремился в долину по другую сторону холма. Мирная, пасторальная картина открылась ему. Заросший лесом склон холма убегал вниз, к маленькой речушке, голубая лента которой вилась, исчезая в туманной дали. За речкой тянулись возделанные поля и виднелись три небольших домика.

Усевшись на большой валун, Круин расстегнул кобуру, настороженно огляделся, вынул из кармана свернутое в трубочку донесение, расправил и стал в сотый раз просматривать. Слабый запах травы и хвои приятно щекотал ноздри.

«Я кружил над аэродромом на небольшой высоте и старался сфотографировать все стоявшие там машины. В воздухе находилось еще две машины, но они не мешали мне и скоро улетели куда-то по своим делам. Люди внизу подавали мне какие-то сигналы. Было похоже, что они приглашают меня сесть. Я решил воспользоваться приглашением, как рекомендовано в Уставе космической службы. И сел. Мой самолет сейчас же отвели с взлетно-посадочной полосы. Встретили меня очень любезно».

Что-то засвистело, забулькало над головой, Круин взглянул вверх, инстинктивно схватившись за кобуру.

Это запела в кустах маленькая серая птичка. Перелистав несколько страниц, Круин нахмурился и стал читать заключительную часть:

«…не зная языка, я не мог отказаться от приглашения осмотреть город. Всюду меня угощали каким-то напитком. После шести стаканов я почувствовал, что ноги у меня стали как ватные, и повалился на руки моим спутникам. Решив, что меня отравили, коварно заманив в ловушку, я стал ожидать смерти… они щекотали мне шею и, смеясь, что-то говорили… меня немного поташнивало». — Круин в недоумении потер подбородок и продолжал читать: «Только убедившись, что я окончательно пришел в себя, они отвели меня обратно к моему самолету. Я вырулил на старт и взлетел, а они стояли внизу и махали мне вслед. Приношу извинение моему капитану за опоздание. Меня задержали обстоятельства, перед которыми я был бессилен».

Птичка вспорхнула с ветки и села на траву у самых ног Круина. Она тоненько, жалобно засвистела, склонила набок крошечную головку и посмотрела на него ясными глазками-бусинками.

Окончив один рапорт, Круин взялся за следующий. Этот был аккуратно отпечатан на машинке и подписан Партом, Фейном, Калмой и Хефни.

«Они, кажется, не понимают, что произошло, и относятся к прилету космических кораблей Гульда как к чему-то вполне заурядному. Их самоуверенность поразительна, тем более что, как мы успели заметить, для нее нет никаких оснований. Покорить их так просто, что если связной корабль отправить на Гульд чуть попозже, то мы сможем доложить не только об открытии этой планеты, но и о ее завоевании, а значит, о нашей новой победе».

«Победа», — прошептал Круин. Какое внушительное, какое весомое слово! Услыхав его, весь Гульд возликует и будет восторженно рукоплескать.

Пять космических навигаторов рапортовали до него об открытии новых планет, но никто из них не залетал так далеко, ничей путь не был таким тяжелым и долгим. И никто еще как награду за все испытания не получал такой лакомый кусок — такую большую, одетую сочной растительностью, такую гостеприимную планету. И никто до него не рапортовал о победе. Нельзя одержать победу над голой каменной глыбой. Но это…

За спиной командора раздался голос:

— Доброе утро.

Говорили по-гульдски, но с незнакомым акцентом.

Круин поспешно поднялся на ноги, опустил руки по швам, лицо стало жестоким, властным.

Она смотрела на него ясными зелеными глазами и смеялась.

— Вы помните меня? Я Марва Мередит.

Ветер разметал ее огненно-рыжие волосы.

— Ну вот, — продолжала она медленно, не совсем уверенно. — Вот я и умею немного говорить по-гульдски. Всего несколько фраз.

— Кто тебя научил? — резко спросил он.

— Фейн и Парт.

— Это у вас они остановились?

— Да, у нас. Калма и Хефни гостят у Билла Глисона. А Фейн и Парт у нас. Их привел отец. Они живут в комнате для гостей.

— В комнате для гостей?

— Ну да.

Усевшись на валун, на котором только что сидел Круин, она подтянула к подбородку тонкие ноги, обхватила их руками и уткнулась подбородком в колени. Он заметил, что ноги ее, как и лицо, все в веснушках.

— Ну да, — повторила она. — А где же еще? В каждом доме есть комната для гостей, ведь правда?

Круин промолчал.

— А у вас в доме есть такая комната?

— У меня в доме?

Он поискал взглядом птичку, которая только что пела над головой в кустах, но птичка улетела. Забывшись, Круин снял руку с кобуры. Его ладони, как живые существа, прильнули одна к другой, пожимали, поглаживали друг друга, точно искали близкую душу, ожидали утешения.

Взглянув на его руки, Марва сказала мягко и нерешительно:

— Ведь у вас где-нибудь есть дом, свой дом? Есть?

— Нет.

Вытянув ноги, она встала.

— Мне очень, очень вас жаль.

— Тебе жаль меня? — Его взгляд метнулся к ней. В нем были недоверие, изумление, сменившиеся мгновенной вспышкой гнева.

— Ты чудовищно глупа, — прибавил он грубо.

— Правда? — спросила она робко.

— Ни у кого в моей экспедиции нет дома, — продолжал он. — Каждый прошел очень строгий отбор, самые разнообразные испытания. Ум и профессиональное умение — еще не все. Участник экспедиции должен быть молод, здоров, без всяких привязанностей. Определяющей при отборе мы считали способность сконцентрировать все свое внимание, все свои силы на выполнении поставленной задачи, чтобы никакая сентиментальная чушь, вроде тоски по оставленному дому, не мешала ему. Это снижает моральный дух.

— Я не понимаю всех ваших длинных слов, — жалобно проговорила зеленоглазая девочка, — и говорите вы очень быстро.

Круин повторил все сначала, на этот раз медленно, выговаривая каждое слово:

— Космический корабль покидает базу на многие годы, и команда не должна тосковать по родине. Мы набирали команду из людей, не имеющих дома, чтобы, расставаясь с Гульдом, ни один не проронил и слезинки. Все они обладают мужеством первопроходцев!

— Молодые, здоровые, без всяких привязанностей, — повторила Марва. — В этом их сила?

— Разумеется, — подтвердил Круин.

— Специально отобранные для космоса. Сильные люди. — Марва посмотрела вниз на свои узкие ступни, и ее зеленые глаза спрятались под ресницами. — Но ведь теперь они не в космосе. Они здесь, на нашей планете.

— Ну и что же? — спросил Круин.

— Ничего, — раскинув руки, Марва глубоко вздохнула, улыбнулась Круину, показав ямочки на щеках, и повторила: — Ничего.

— Ты еще совсем ребенок, — презрительно проговорил Круин. — Вот когда вырастешь…

— Станешь умнее, — докончила Марва за Круина. И нежным, ласкающим ухо голосом повторила нараспев: — Когда вырастешь, станешь умнее. Станешь умнее. Станешь умнее. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!

Кусая в раздражении губы, Круин повернулся и пошел прочь, вниз по холму к своим кораблям.

— Куда вы? — крикнула ему вдогонку Марва.

— К себе, — резко бросил он на ходу.

— А разве вам не нравится вон там, у нас? — Ее брови в изумлении изогнулись дугой.

Круин, остановившись в десяти шагах, хмуро сказал:

— Какое тебе дело?

— Я… я не хотела быть навязчивой, — проговорила Марва с виноватой улыбкой. — Я спросила вас потому… потому что…

— Почему?

— Я хотела узнать, не согласитесь ли вы пойти к нам в гости?

— Чушь! Это невозможно! — ответил Круин и быстро зашагал вниз.

— Отец приглашает вас. Он думал, что вам будет приятно пообедать с нами. Свежие продукты. Вам, наверное, уже надоела ваша еда? — Марва вопросительно смотрела на Круина, а ветер развевал ее медно-красные волосы. — Отец говорил с Фейном и Партом. Они сказали, что это прекрасная мысль.

— Вот как? Прекрасная мысль? — Черты его лица казались отлитыми из стали. — Скажи Фейну и Парту, чтобы они прибыли ко мне сегодня вечером с докладом. Непременно.

Марва села на камень и смотрела, как Круин тяжело спускается вниз, держа путь к своему ощетинившемуся орудиями лагерю. Ее руки лежали на коленях, ладонь на ладони, как недавно руки Круина. Но ее руки ничего не искали. В них были покой и терпение, древние как мир.

Видя, что командор чем-то сильно раздражен, Джусик решил обратиться к нему с докладом попозже.

— Капитанов Дрэка и Белтона ко мне, — приказал Круин.

Когда Джусик ушел, Круин снял с головы шлем, бросил на стол и вгляделся в свое отражение в зеркале. На его лице еще не успели разгладиться морщины усталости, как за дверью раздались шаги. Круин сел за стол, приняв строго официальную позу. Капитаны вошли, молча отдали честь и замерли посреди комнаты по стойке «смирно». Круин не отрывал от них разъяренного взгляда. Лица их выражали полнейшее бесстрастие.

— Я наткнулся на ваших четырех парней за пределами зоны безопасности. Они позволили себе валяться на траве, как будто прилетели сюда на прогулку. Никакой дисциплины! — разразился он гневной тирадой. Взгляд его буравил капитана Дрэка: — Они с вашего корабля! А вы, Белтон, сегодня начальник охраны. Что вы оба можете сказать в свое оправдание?

— У них сегодня свободный от дежурства день, и все они получили увольнение, — объяснил Дрэк. — Их специально предупреждали, чтоб они не выходили за пределы выжженной зоны.

— Я не знаю, как они сумели проскочить мимо охраны, — ответил Белтон, не повышая тона, как положено по инструкции. — По-видимому, охрана была недостаточно бдительна. Это моя вина.

— Нарушение дисциплины будет занесено в ваш послужной список, — отрезал Круин. — Всех четверых и потерявшую бдительность охрану наказать в соответствии с Дисциплинарным уставом. — Он чуть приподнялся и через стол пристально посмотрел на обоих. — Еще одно подобное нарушение, и вы будете понижены в звании.

— Слушаюсь, сэр, — на одном выдохе хором произнесли провинившиеся капитаны.

Отпустив капитанов, Круин взглянул на Джусика:

— Как только Фейн и Парт доложат о прибытии, немедленно проведите их ко мне.

— Будет сделано, сэр.

Круин на секунду отвел глаза и снова воззрился на Джусика:

— Что с вами такое сегодня?

— Со мной? — Джусик явно смутился. — Ничего, сэр.

— Не лгите, Джусик. Чтобы узнать человека, надо с ним пожить. Мы с вами живем бок о бок три года. И я вас вижу насквозь. Так что вам не обмануть меня. Вы чем-то обеспокоены.

— Меня беспокоят наши люди, — признался Джусик, не выдержав взгляда командора.

— А что с ними такое?

— Они волнуются, сэр.

— Вот как? Ну что же, у меня есть от этого лекарство! А чем они недовольны?

— Причин недовольства несколько.

Джусик замолчал, Круин подождал немного и вдруг заорал:

— Я что, должен каждое слово из вас тянуть?

— Никак нет, сэр, — запротестовал Джусик и без особого энтузиазма продолжал: — Во-первых, им нечего делать. Во-вторых, вместо понятной, приносящей пользу работы ежедневная, набившая оскомину муштра. И постоянное ожидание. Три года они были как в тюрьме. И вот они ждут, ждут, но ничего не происходит.

— Что еще?

— А рядом, за выжженной зоной, они видят такую знакомую, милую сердцу жизнь. Фейн, Парт и другие с вашего разрешения наслаждаются этой жизнью. Пилоты, что вернулись из разведки и приземлялись в разных местах, рассказывают такие заманчивые истории. — Джусик говорил все это, твердо глядя в лицо командора. — На сегодняшний день в разведывательных полетах участвовало пять эскадрилий, то есть сорок машин. Из них только шесть уложились в срок. Все остальные под тем или иным предлогом вернулись в лагерь с опозданием. Пилоты рассказывают, как их принимали, показывают фотографии, хвалятся подарками. Один сидит под арестом за то, что привез несколько бутылок с одурманивающим питьем. Но дело уже сделано. Эти рассказы взбудоражили людей.

— Что еще?

— Прошу прощения, сэр. Люди видели, как вы поднимались на гребень холма. Они завидуют даже этому. — Джусик не мигая смотрел в глаза командора. — Я сам завидую.

— Но я командир экспедиции, — заметил Круин.

— Так точно, сэр, — сказал, не опуская глаз, Джусик, но ничего больше не прибавил.

Первый помощник ожидал взрыва, но командор молчал. Сложные чувства поочередно отражались на его тяжелом широкоскулом лице. Откинувшись в кресле, он рассеянно смотрел в стекло иллюминатора, а ум его был поглощен размышлениями над услышанным.

— Вы напрасно думаете, Джусик, что я ничего не вижу. Я все вижу, все знаю и все это предвидел, — прервал он свои размышления… — Но я знаю еще что-то, что ускользнуло от вашего внимания. Если мы упустим время, Джусик, мы очутимся в довольно-таки скверном положении. И это очень меня беспокоит.

— Да, сэр?

— Я хотел бы, Джусик, чтобы вы об этом помалкивали. Насколько мне известно, ни в одном уставе ничего не сказано, как действовать в таких случаях.

— Вы уверены, сэр? — Джусик облизал пересохшие губы, чувствуя, что его откровенность увела разговор по совершенно неожиданному руслу.

— Давайте оценим обстановку, — продолжал Круин. — Мы утвердились на этом клочке суши. В нашем распоряжении оружие такой мощи, что ничего не стоит покорить эту планету. Достаточно одной бомбы из нашего боевого запаса, чтобы от горизонта до горизонта не осталось камня на камне. Но всякое оружие надо применять с наибольшей эффективностью. Нельзя бросать бомбы где попало, наудачу. Ведь если удар не придется по основным силам противника и не устрашит его, мы окажемся безоружными перед лицом наступающего врага. У нас просто не останется бомб. А помощь, если ее затребовать, придет только через шесть лет. Поэтому мы должны напасть как раз в том месте, где эффект от взрыва бомб будет максимальным. — Круин замолчал, потирая рукой массивный подбородок. Затем немного погодя добавил: — А где такое место, мы не знаем.

— Не знаем, — подтвердил недоумевающий Джусик.

— Мы должны выяснить, где их главные города — ключевые центры их цивилизации, кто правители этой планеты и где их резиденция. Удар должен быть нанесен по нервным центрам этой страны. А это означает, что, пока мы не получим всей необходимой информации, руки у нас связаны. А из этого в свою очередь следует, что мы должны как можно быстрее, используя наших лингвистов, вступить в общение с туземцами. — Круин опять начал массировать челюсть. — А для этого необходимо время.

— Да, сэр, но…

— Но время идет, и моральный дух команды падает. Мы здесь только двенадцатый день, а люди уже неспокойны. Завтра будет еще хуже.

— Я знаю, как решить проблему, сэр, если вы позволите дать вам совет, — волнуясь, прервал командора Джусик. — На Гульде каждый пятый день — выходной. Человек в этот день может делать, что хочет, идти, куда ему вздумается. Так вот, если вы отдадите приказ давать нашим людям увольнение раз в десять дней, то ежедневно у нас будет отсутствовать всего одна десятая наличного состава. Мы можем позволить себе это, но, конечно, надо будет усилить охрану.

— Ну наконец-то вы высказались. Стало быть, вот что беспокоило вас последние дни. — Круин невесело улыбнулся. Джусик покраснел до корней волос. — Но я и об этом думал, — продолжал командор. — Вы зря считаете меня таким уж безмозглым.

— Я никогда этого не считал, сэр, — возразил Джусик.

— A-а, пустяки, Джусик. Давайте лучше вернемся к вашему предложению о свободном дне. Свободный день — для нас западня. И в этом вся беда. Ни в одном уставе не сказано, как поступать в таких обстоятельствах. — Круин нетерпеливо постучал ладонью по полированной поверхности стола. — Если я лишу своих людей этой крупицы свободы, они, естественно, станут волноваться еще больше. Если же я им дам эту свободу, то они начнут мирно общаться с врагом, увидят жизнь, которая так похожа на нашу. И тогда, естественно, у них будет еще больше причин для недовольства.

— Позвольте мне возразить вам, сэр, — опять перебил командора Джусик. — Наши люди преданы Гульду. Клянусь мраком космоса, преданы.

— Да, они были преданы. Вероятно, преданы еще и сейчас. — Ему вспомнились сказанные недавно слова, и он криво усмехнулся. — Они молоды, здоровы, без всяких привязанностей. В космосе это имеет значение. Здесь — нет. — Круин медленно поднялся на ноги — огромный, грузный, давящий. — Мне это хорошо известно, — сказал он.

Джусик взглянул на него и понял, что Круину это действительно известно.

— Да, сэр, — послушно согласился он.

— Поэтому вся ответственность за принятие оптимального решения лежит на мне. Решать буду я. А вы как первый помощник проследите, чтобы мои приказы исполнялись неукоснительно.

— Я знаю свой долг, сэр, — худое, с правильными чертами лицо Джусика выражало все большее беспокойство.

— И мое окончательное решение таково: весь персонал без исключения должен немедленно прекратить всякое общение с противником. Только два психолога и два лингвиста под моим непосредственным руководством будут продолжать работу с туземцами. Никому никаких выходных дней, строжайше запретить выход за пределы выжженной зоны. Самое малейшее нарушение этого приказа должно караться немедленно и со всей строгостью. Вы должны проинструктировать капитанов всех кораблей, чтобы они самым решительным образом пресекали слухи, сеющие смуту.

Глаза Круина холодно блестели, на скулах играли желваки.

— Все вылеты самолетов-разведчиков впредь отменить, — продолжал он. — Никаких отлучек без особого разрешения.

— Но тогда мы совсем не будем получать информации, — заметил Джусик. — Во время последнего вылета на юг были обнаружены десять полностью покинутых городов. Это очень важно в свете…

— Я сказал — вылеты должны быть отменены! — заорал Круин. — Даже если я прикажу перекрасить самолеты-разведчики в розовый цвет, то вы должны будете беспрекословно подчиниться и от носа до хвоста тщательно и без промедления покрасить машины, как я приказал. Ясно? Выше меня здесь начальства нет.

— Так точно, сэр.

— И наконец, объявите капитанам, что завтра в полдень я сделаю инспекторский обход всех кораблей. Пусть приведут их в порядок. Таким образом и команды займутся делом.

— Будет исполнено, сэр.

Отдав честь, Джусик с тяжелым сердцем подошел к двери, отворил ее и выглянул в коридор.

— Фейн, Калма, Парт и Хефни ждут приема, сэр, — сказал он.

— Впустите их.

Выслушав Круина, который в самых резких выражениях обрисовал им ситуацию, Фейн сказал:

— Мы понимаем, что дорога каждая минута, сэр. И мы стараемся не за страх, а за совесть. Но эта публика бегло заговорит по-гульдски не раньше чем через месяц. Они просто неспособны к языкам.

— Мне не нужна беглость, — прорычал Круин. — Мне нужно несколько десятков слов, чтобы они могли сообщить все необходимые для нас сведения. Сведения, без которых мы не можем двинуться дальше ни на шаг.

— Я хотел сказать — не бегло, а связно. А то ведь они до сих пор объясняются с нами знаками.

— Рыжеволосая девчонка говорит вполне сносно.

— Да, она сделала успехи, — согласился Фейн. — Но у нее, видно, особый талант к языкам. К сожалению, ее познания в военной области столь ничтожны, что пользы от нее никакой.

Круин в раздражении оглядел Фейна с головы до ног.

— Вы жили среди этих людей почти две недели, — проговорил он, угрожающе понизив голос. — Я гляжу на вас и не узнаю, так вы изменились. В чем дело?

— Изменились? — с изумлением воскликнули четверо и переглянулись.

— По вашему виду не скажешь, что вы три года бороздили космическое пространство. Куда девался суровый аскет-астронавт? Морщины на ваших лицах разгладились, щеки округлились, порозовели. Глаза довольно поблескивают, как у жирных поросят, хрюкающих возле кормушки. Видно, что вы провели время с пользой для себя. — Круин приподнялся в кресле, и лицо его исказилось гневом. — А может быть, вы нарочно тянете с выполнением задания?

Как и следовало ожидать, все четверо с негодованием отвергли это чудовищное предположение.

— Мы ели все свежее и высыпались, — начал оправдываться Фейн, — и наше самочувствие улучшилось. Теперь мы можем вкладывать в свою работу еще больше сил. Мы считаем, что противник своим гостеприимством, сам того не подозревая, оказывает нам существенную услугу. А поскольку в Уставе…

— Своим гостеприимством? — резко прервал его Круин.

Фейн заметно растерялся, тщетно пытаясь найти эпитет, более подходящий для характеристики врага.

— Даю вам еще одну неделю, — категорически отрезал командор. — И ни одного дня больше. В это время ровно через неделю приведете ко мне всех шестерых своих подопечных, и чтобы они были в состоянии понимать меня и отвечать на мои вопросы.

— Трудная задача, сэр.

— Нет ничего трудного. Нет ничего невыполнимого. Ничему не может быть оправдания. — Круин из-под грозно сдвинутых бровей взглянул в лицо Фейна: — Вам ясен мой приказ? Выполняйте!

— Слушаюсь, сэр!

Взгляд Круина устремился на психологов.

— Ну, с лингвистами все, — сказал Круин. — Теперь вы. Что вы мне можете рассказать? Много ли вы узнали?

— Не так много, — нервно мигая от страха, начал Хефни. — Все упирается в незнание языка.

— Сгори оно в пламени Солнца, это незнание языка! Я вас спрашиваю, что вы узнали, пока набивали брюхо жирной снедью?

— Люди этой планеты, — сказал Хефни, взглянув на свой ремень, как будто вдруг с запоздалым раскаянием почувствовал, как туго он перепоясывает живот. — Люди этой планеты, — повторил он, — очень странные существа. Что касается домашнего быта, в этом их цивилизация, бесспорно, стоит на очень высокой ступени. Во всем остальном они сущие младенцы. Семья Мередитов, к примеру, живет в прекрасном доме, оснащенном самой первоклассной техникой. У них есть абсолютно все удобства, даже цветной телевизор.

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Цветное телевидение? Здесь? Немыслимо!

— И тем не менее, сэр, у них оно есть, — осмелился возразить Хефни. — Мы сами видели.

— Да, это так, — подтвердил Фейн.

— Молчать! — Круин был готов испепелить взглядом слишком ретивого лингвиста. — С вами разговор окончен. Меня сейчас интересуют эти двое, — он снова воззрился на дрожащего мелкой дрожью Хефни. — Дальше!

— В них, без сомнения, есть что-то странное, чего мы еще не можем пока понять. У них нет, например, всеобщего эквивалента. Они обменивают один товар на другой, не учитывая его товарной стоимости. Они работают, когда им хочется. Если не хочется — не работают. И, несмотря на это, они почти все время что-то делают.

— То есть как? — недоверчиво спросил Круин.

— Мы спрашивали их, почему они работают, если никто и ничто их не принуждает. Они ответили — работают, чтобы не было скучно. Мы это объяснение не приняли, — Хефни развел руками. — Во многих местечках у них маленькие фабрики, которые в соответствии с их непонятной, противоречащей здравому смыслу логикой являются увеселительными центрами. Эти фабрики работают только тогда, когда кому-нибудь вздумается поработать.

— Что, что? — переспросил совсем сбитый с толку Круин.

— Вот, например, в Вильямсвилле, небольшом городке в часе ходьбы от дома Мередитов, есть обувная фабрика. Она беспрерывно работает. Иногда туда приходят десять человек, иногда набирается до пятидесяти, а иногда и до ста. Но никто не помнит, чтобы фабрика остановилась хотя бы на день из-за отсутствия добровольной рабочей силы. Марва, старшая дочка Мередитов, пока мы у них гостили, три дня работала на этой фабрике. Мы спросили ее, что заставляет ее ходить на фабрику.

— И что же она ответила?

— Сказала, что ходит для собственного удовольствия.

— Для собственного удовольствия… — Круин силился понять, что это могло бы значить. — Удовольствие… хм, а что, собственно, это такое?

— Мы этого не выяснили, — признался Хефни. — Виноват языковый барьер.

— Черт бы побрал этот языковый барьер! Сгори он в пламени Солнца! — выругался Круин. — Она ходила на фабрику в принудительном порядке?

— Нет, сэр.

— А вы уверены в этом?

— Да, уверены. Работать на фабрику ходят по желанию. Других побудительных причин нет.

— А за какое вознаграждение они работают? — Круин подошел к проблеме с другой стороны.

— Ни за какое или почти ни за какое, — проговорил Хефни, сам не веря своим словам. — Один раз она принесла пару туфель для матери. Мы спросили, не плата ли это за труд? Она ответила, что туфли сшил один ее приятель по имени Джордж и подарил ей, а вся недельная продукция, как нам объяснили, была отправлена в соседний город, где в то время в обуви появилась нужда. Город в свою очередь собирается поставить партию кожи, но сколько этой кожи будет, никто не знает. Да и никого это не волнует.

— Какая глупость, — рассудил Круин. — Нет, это чистый идиотизм.

Он подозрительно посмотрел на психологов, не выдумали ли они сами эту явную несообразность.

— Даже самое примитивно организованное общество не может функционировать, когда в экономике царит такой хаос. Вы, по-видимому, рассмотрели очень немногое. Остальное или вам не показали, или вы со своим куцым умишком не сумели ничего понять.

— Уверяю вас… — начал было Хефни.

— А впрочем, это не имеет значения, — отмахнулся Круин. — Не все ли мне равно, на каких принципах держится их экономика? В конце концов им придется работать так, как мы им прикажем. — Круин подпер кулаком тяжелый подбородок. — Меня больше интересует другое. Вот, например, наши разведчики сообщают, что на планете много городов. Одни города населены, но плотность населения в них очень мала. В других совсем никто не живет. Они покинуты. Города, где есть жители, вполне благоустроены. В них имеются прекрасные взлетные площадки для летательных аппаратов. Как могло случиться, что такое примитивное общество имеет летательные аппараты?

— Одни делают обувь, другие — летательные машины. Каждый делает, что умеет, занимается тем, к чему испытывает склонность.

— У этого Мередита есть летательная машина?

— Нет, — ответил Хефни. Вид у него был растерянный, как у человека, потерпевшего полное фиаско. — Если ему понадобится самолет, он подаст заявку на телевидение, где есть специальная программа спроса и потребления.

— И что тогда?

— Рано или поздно он получит самолет, новый или подержанный. Даром или в обмен на что-нибудь.

— И для этого надо всего только подать заявку?

— Да.

Круин вышел из-за стола и стал мерить рубку шагами. Стальные пластины на каблуках щелкали по металлическому полу, золотые колокольчики мелодично позвякивали в такт. Он был зол, неудовлетворен, нетерпение сжигало его.

— В вашем идиотском сообщении нет никакой информации.

Он вдруг остановился перед Хефни.

— Вы хвалились, что будете моими глазами и ушами. — Громко фыркнув, Круин продолжал: — Невидящие глаза и заткнутые ватой уши! Хоть бы одна цифра, характеризующая их силы, хоть бы…

— Прошу прощения, сэр, — рискнул прервать командора Хефни, — их всего двадцать семь миллионов.

— Ага, — на лице Круина отразился живейший интерес. — Всего двадцать семь миллионов? Вот как! Население Гульда в сотни раз превосходит население этой планеты, а размеры планет почти одинаковы! — Он на секунду задумался. — Плотность населения здесь чрезвычайно мала. Во многих городах нет ни одной живой души. Но у них есть летательные машины и другие механизмы, которые могла создать только высокоразвитая цивилизация. То, что мы видим, — это остатки великой цивилизации. Вы понимаете, что это означает?

Хефни замигал, ничего не ответив. Калма нахмурился. Фейн и Парт стояли молча, с непроницаемыми лицами.

— Это означает одно из двух, — продолжал Круин, — войну или мор. Или то, или другое, но в масштабах всей планеты. Я должен иметь информацию, проливающую свет на этот период их истории. Я должен знать, какое оружие они применяли в этой войне, сколько этого оружия осталось и где оно хранится. Если же это не война, то какая именно болезнь опустошила планету, чем она вызывается и как ее лечат. — Круин замолчал и, чтобы придать вес своим словам, постучал кулаком в грудь Хефни. — Я хочу знать, что они скрывают, что так тщательно прячут от ваших глаз, потому что эти добряки могут не сегодня-завтра напасть на нас. И тогда, если мы не разгадаем их тайны, мы будем беспомощны перед ними и мы погибли. Кроме того, я хочу знать, кто отдаст приказ о первом ударе, где находятся эти люди.

— Все понятно, сэр, — с сомнением в голосе проговорил Хефни.

— Вот какая информация мне нужна от ваших шестерых туземцев. Информация, а не приглашение на обед. — Увидев, как Хефни от страха замигал, Круин жестко усмехнулся. — Если вы сами все вытянете из своих подопечных, это будет занесено в графу отличий вашего послужного списка. Но если мне придется делать вашу работу — пеняйте на себя.

Хефни открыл было рот, потом закрыл и затравленно посмотрел на Калму, который стоял ни жив ни мертв.

— Можете идти, — отпустил всех четверых Круин. — В вашем распоряжении одна неделя. Если вы не выполните задания, я расценю это как дезертирство с линии фронта и вас будут судить как находящихся на действительной службе со всей строгостью, предусмотренной Дисциплинарным уставом.

Все четверо побледнели, отдали честь и двинулись по одному к двери. Круин, презрительно сощурившись, глядел им вслед. Подойдя к иллюминатору, он стал смотреть, как за стеклом быстро сгущаются сумерки. На востоке слабо светилась мерцающая звездочка. Она была очень далеко, но Гульд был еще дальше.

На шестнадцатые сутки, в полдень, командор Круин, начищенный и при всех орденах, под резкий звон золотых колокольчиков отправился к зеленому холму. На границе выжженной зоны ему отдал честь недавно поставленный здесь часовой. Лицо у него было мрачное, и козырял он вяло.

— Вот как ты приветствуешь начальство! — сказал ему Круин, поймав его угрюмый взгляд.

Часовой еще раз отдал честь, на этот раз чуть живее.

— Давно не занимались строевой подготовкой, — ехидно заключил Круин. — Отвыкли от военной дисциплины. Я знаю, чем от этого лечат. Каждый день в течение целого периода будешь тренироваться — отдавать честь. — Взгляд Круина не отрывался от лица часового. — Ты что, немой?

— Никак нет, сэр.

— Молчать! — рявкнул Круин. И, выпятив грудь, добавил: — Продолжай нести караул.

Остекленевший взгляд часового блеснул возмущением, он молча отдал честь третий раз, повернулся, щелкнув по уставу каблуками, и зашагал вдоль края выжженной полосы.

Взойдя на холм, Круин сел на большой валун. Сначала посмотрел налево, на долину космических кораблей, затем перевел взгляд в другую сторону, туда, где росли деревья, тянулись возделанные поля и вдали виднелись домики. Стальной шлем, украшенный литыми крыльями, давил голову, но он не снял его. Серые глаза холодно созерцали из-под нависшего козырька открывшийся ему мирный пейзаж.

Наконец она пришла. Он сидел здесь уже полтора периода, а ее все не было, но он чувствовал, знал, что она придет, знал, хотя и не мог понять, какой тайный инстинкт подсказал ему это. Никакого желания видеть ее у него не было. Никакого. Да, не было.

Она легко шла между деревьями на своих тонких длинных ногах. С ней пришли Сью и Сэм и еще три молоденькие девушки. У них были большие смеющиеся глаза. Волосы у всех были темные, а ноги длинные.

— Привет! — окликнула она Круина, увидев его.

— Привет! — как эхо, повторила Сью, тряхнув мышиными хвостиками.

— Пьивет! — надул щеки малыш, стараясь не отставать от сестер.

Круин нахмурился. Его сапоги и шлем сияли на солнце.

— Это Бекки, Рита и Джойс — мои друзья, — сказала Марва на своем странном гульдском языке.

Все три улыбнулись Круину.

— Я привела их посмотреть корабли.

Круин промолчал.

— Вы ведь не возражаете, чтобы они посмотрели на корабли?

— Не возражаю, — недовольно буркнул он.

Марва изящным движением опустилась на траву, подобрав под себя длинные ноги. Все остальные уселись рядом, кроме Сэма, который крепко стоял на своих толстых ножках и сосал большой палец, сосредоточенно изучая ордена Круина.

— Отец очень жалеет, что вы не могли к нам прийти.

Круин ничего не ответил.

— И мама тоже. Она прекрасно готовит. И очень любит гостей.

Круин молчал.

— Вы не смогли бы прийти к нам сегодня вечером?

— Нет.

— А завтра или послезавтра?

— Мадемуазель, — начал он жестко, — я не хожу по гостям. И никто из моих людей не ходит.

Марва перевела его слова подругам. И все дружно от души рассмеялись. Круин покраснел и встал.

— Что в этом смешного?

— Ничего, — смутившись, ответила Марва. — Если я вам скажу, вы все равно не поймете.

— Я не пойму? — в сердитом взгляде Круина загорелось беспокойство. Он посмотрел на одну подружку Марвы, на другую, потом на третью. — Я все-таки думаю, что они смеялись не надо мной. По-видимому, они смеялись над чем-то, чего я не знаю, но должен был бы знать и чего они не хотят мне сказать.

Он нагнулся над Марвой, большой, сильный, не человек, а исполин. Марва подняла голову и посмотрела на него огромными зелеными глазами.

— Что же я такого по невежеству сказал, что показалось смешным? — спросил он.

Марва, не отрывая глаз, смотрела на него, но ничего не ответила. Слабый, нежный запах исходил от ее волос.

— Я сказал: никто из моих людей не ходит по гостям, — повторил он. — Смешное заявление, не правда ли? Не думайте, что я так уж глуп. — Круин выпрямился. — Ну мне пора, — прибавил он. — Пойду делать перекличку.

Спускаясь по холму, Круин чувствовал, что вся компания провожает его взглядом. Все молчали, только Сэм тоненько пискнул: «Пьивет!» Круин сделал вид, что не слышит.

Ни разу не обернувшись, он подошел к флагману, поднялся по металлическому трапу, вошел в рубку и приказал Джусику немедленно сделать перекличку.

— Что-нибудь случилось, сэр? — спросил встревоженный Джусик.

— Немедленно сделать перекличку, — взорвался Круин, сдернув с головы шлем. — Тогда и увидим, случилось что-нибудь или нет.

Еле сдерживая ярость, он резким движением повесил шлем на крючок, сел, вытер лоб.

Джусика не было почти целый период. Наконец он вернулся. Лицо у него было озабоченное, но решительное.

— С прискорбием докладываю, что восемнадцать человек отсутствуют, сэр.

— Они смеялись надо мной, — тихо, с горечью произнес Круин. — Они смеялись, потому что знали! — Он сжал подлокотники кресла, и суставы его пальцев побелели.

— Прошу прощения, сэр? — Брови Джусика удивленно поползли вверх.

— Сколько времени они отсутствуют?

— Еще утром одиннадцать были на дежурстве.

— Значит, остальные семь отсутствуют со вчерашнего дня?

— Боюсь, что вы правы, сэр.

— И никто не счел нужным доложить мне об этом?

— Никто.

— Что еще вы держите от меня в тайне?

Джусик замялся, лицо у него исказилось, как от боли.

— Выкладывайте!

— Эти люди ушли из лагеря не в первый раз, — сказал Джусик, с трудом выговаривая слова, — и не второй. И даже, наверное, не в шестой.

— Сколько времени длится этот обман? — Круин подождал ответа и, не дождавшись, заорал: — Отвечайте! Вы что, язык проглотили?!

— Дней десять, сэр.

— Сколько капитанов знали об этом и не сообщили мне?

— Девять, сэр. Четверо из них ожидают за дверью ваших распоряжений.

— Где остальные пятеро?

— Они… они… — Джусик облизнул пересохшие губы.

Круин угрожающе поднялся.

— Что вы тянете? Ведь сказать все равно придется.

— Они тоже в самовольной отлучке, сэр.

— Ясно. — Круин подошел к двери, остановился. — Вывод напрашивается сам собой: остальные также были в самовольной отлучке, но, к счастью, успели вернуться до переклички. Им повезло. Вижу, что установить точное число нарушивших приказ не представляется возможным. Они ускользали с кораблей неслышно, как ночные твари, и так же неслышно возвращались. Дезертиры все как один. А дезертирство в военное время карается только…

— Но, сэр, учитывая обстоятельства…

— Никаких обстоятельств! — голос Круина сорвался от ярости. — Смерть — наказание дезертиру. — Подойдя к столу, Круин постучал кулаком по разбросанным на столе брошюрам. — Смертная казнь в присутствии всего личного состава в соответствии с Дисциплинарным уставом. Дезертирство, саботаж, неповиновение командованию, злостное нарушение Устава и неисполнение моих приказов — все это карается смертью. — Голос Круина, поднявшийся было до визга, вдруг сорвался. — Кроме того, мой дорогой Джусик, — продолжал он уже на низких нотах, — если мы сознательно уклонимся от исполнения долга, сознательно нарушим параграф устава и заменим смертную казнь другим наказанием, что ожидает нас?

— Смерть, — Джусик в упор посмотрел на Круина. — По крайней мере на Гульде.

— А мы на Гульде! Я объявил эту планету колонией Гульда. И теперь это Гульд.

— Осмелюсь заметить, сэр, объявили на словах.

— Джусик, вы что, заодно с бунтовщиками?

Глаза Круина лихорадочно заблестели, рука потянулась к пистолету.

— Никак нет, сэр! — На лице первого помощника отразилось смятение. — Но позвольте заметить, сэр, что все мы здесь связаны почти братскими узами, долгое космическое путешествие в этих тесных каморках спаяло нас. Мы многих потеряли и еще потеряем на обратном пути. Вряд ли можно ожидать, чтобы люди…

— Я требую повиновения! — Круин не снимал руки с пистолета. — Я требую железной дисциплины и полного, беспрекословного, незамедлительного повиновения! Тогда мы победим. Если этого не будет, мы потерпим поражение. — Круин указал рукой на дверь. — Капитаны кораблей, ожидающие допроса, приведены в надлежащий вид, как предписано Уставом?

— Да, сэр, они разоружены и под стражей.

— Ввести! — опершись ладонями о стол, Круин готовился вынести приговор подчиненным. Минута ожидания показалась ему вечностью.

Нежный запах ее волос.

Взгляд зеленых, как льдинки, глаз.

Но железная дисциплина — наш девиз.

Такова цена власти.

Глядя на четверых капитанов, он почувствовал, что ищет лазейку, как бы на законном основании смягчить приговор: заменить высшую меру наказания разжалованием. К счастью, такую лазейку Устав предусматривал.

Капитаны стояли перед ним в ряд, с белыми как полотно застывшими лицами, мундиры на них были расстегнуты, ремни сняты. По обеим сторонам замерла безучастная к происходящему стража. Круин дал волю гневу, он осыпал их бранью, упреками, ударяя правым кулаком по левой ладони.

— Но поскольку, — наконец смягчился он, — вы в момент переклички оказались на своих местах и таким образом формально я не могу обвинить вас в дезертирстве, поскольку вы незамедлительно подчинились моему распоряжению и явились с повинной, на вас налагается не самое суровое наказание: вы все разжалованы в рядовые и ваше недостойное поведение будет занесено в ваш послужной список. Все!

Круин резко взмахнул белой перчаткой, отпуская арестованных. Те молча вышли. Командор взглянул на Джусика:

— Сообщите помощникам этих капитанов, что они производятся в капитаны и что им предписывается наметить кандидатуру для замещения должностей, освободившихся в результате их повышения. Всех намеченных кандидатов прислать ко мне в течение дня.

— Будет сделано, сэр.

— Поставьте их также в известность, что им предписано принять участие в суде над всеми солдатами и младшими офицерами, возвращающимися из самовольной отлучки. Сообщите капитану Сомиру, что он назначается командиром взвода, который будет приводить в исполнение приговор немедленно после его вынесения.

— Будет сделано, сэр.

Джусик с ввалившимися глазами, постаревший на десять лет, повернулся и, щелкнув каблуками, вышел из рубки.

Когда дверь автоматически закрылась за ним, Круин сел за стол, оперся на него локтями и спрятал лицо в ладони. Если дезертиры не вернутся, их нельзя будет наказать. Ни у кого во всей вселенной нет власти покарать отсутствующего преступника. Закон бессилен, если его граждане лишены весьма существенного свойства: быть в пределах досягаемости. Все законы, все уставы Гульда не могут вызвать дух сбежавшего дезертира и повести его на расстрел.

Но он должен примерно наказать злостных нарушителей приказа. Он понимал, что тайные посещения вражеского стана стали весьма частым явлением и даже, наверное, вошли в привычку. Нет сомнения, эти перебежчики сейчас с комфортом гостят у кого-нибудь, заняв комнату для гостей, вкусно едят, смеются, развлекаются. Нет сомнения, они прибавили в весе; разгладились морщины, оставленные годами космического полета; потускневшие глаза снова жизнерадостно заблестели. Они ведут беседы при помощи знаков и рисунков, участвуют в играх, учатся сосать эти дымящие штуки и гуляют с девушками в зеленых дубравах.

Круин смотрел в окошко иллюминатора. На его бычьей шее сильно билась жилка: он ждал, что внутри тройного кольца охраны вот-вот появится первый задержанный дезертир. Где-то очень глубоко в подсознании жила предательская надежда (хотя он никогда бы не признался в этом), что ни один дезертир не вернется.

Потому что пойманный дезертир — это четкое, неторопливое движение страшного взвода, хриплый крик «Целься!», затем «Огонь!». И последний милосердный выстрел Сомира.

Будь проклят Устав.

Стемнело. Прошел период, начался другой, как вдруг в рубку ворвался Джусик и, едва отдышавшись, отдал командору честь. Падающий с потолка свет углубил морщины на его худом лице, каждая щетинка на небритом подбородке была видна как сквозь увеличительное стекло.

— Сэр, я должен донести вам, что люди вышли из повиновения.

— Что, что? — нахмурив брови, Круин грозно посмотрел на Джусика.

— Им стало известно о недавнем разжаловании. О том, что назначен военно-полевой суд над дезертирами… — Джусик перевел дыхание. — Они знают, какое наказание им грозит.

— Ну?

— За это время ушло еще несколько человек — предупредить ушедших раньше, чтобы те не возвращались.

— Так, — Круин криво усмехнулся. — А что же охрана? Пропустила их?

— Вместе с ними ушло десять человек охраны, — ответил Джусик.

— Десять? — Круин быстро встал, подошел к помощнику и пристально взглянул на него: — А сколько всего ушло?

— Девяносто семь.

Сняв шлем с крючка, Круин резким движением надел его, затянул металлический ремешок под подбородком.

— Девяносто семь — это больше, чем команда одного корабля. — Круин осмотрел пистолет, сунул в кобуру, пристегнул на ремень второй. — Эдак они к утру уйдут все. — Он посмотрел на Джусика. — Как вы думаете, Джусик?

— Боюсь, что уйдут, сэр.

— Ответ на эти действия, Джусик, самый простой. — Круин похлопал помощника по плечу. — Мы немедленно снимаемся с места.

— Снимаемся с места?

— Разумеется. И всей флотилией. Надо выйти на равновесную орбиту, откуда ни один человек не сумеет сбежать. А пока мы будем находиться на этой орбите, я еще раз все хорошо обдумаю. По всей вероятности, мы найдем новое место для приземления, но такое, откуда никто не сможет убежать. Просто потому, что бежать будет некуда. Тем временем самолет-разведчик подберет Фейна с его группой.

— Сомневаюсь, чтобы команда подчинилась приказу об отлете, сэр.

— Посмотрим, посмотрим. — Круин опять улыбнулся, жестко, язвительно. — Если вы внимательно читали уставы, вы должны знать, что бунт в зародыше подавить нетрудно. Единственное, что надо сделать, — изолировать зачинщиков. Толпа — это не просто совокупность людей как таковых. Толпа — это зачинщики и стадо безмозглых идиотов. — Круин похлопал по рукоятке пистолета. — А зачинщиков узнать легче легкого. Как правило, они первые разевают рот.

— Так точно, сэр, — с сомнением проговорил Джусик. — Прикажете просигналить общий сбор?

Душераздирающе взвыла сирена флагмана, нарушив покой ночи. На кораблях один за другим вспыхнули прожекторы, на холме за выжженной полосой в кронах деревьев проснулись и громко защебетали испуганные птицы.

Медленно, уверенно, важно спускался Круин по металлическому трапу. Устремленные на него лица в свете бортовых огней казались гроздьями белых шаров. Капитаны кораблей и их помощники встали позади командора и по обе стороны от него. Каждый был вооружен двумя пистолетами.

— После трех лет верной службы Гульду, — напыщенно начал Круин, — среди вас оказались изменники. Это малодушные трусы, неспособные потерпеть каких-нибудь несколько дней. Всего несколько дней, и нас ждет блестящая победа. Позабыв о своем долге, они нарушают приказы, братаются с врагом, утешаются с их женщинами. Они, эта горстка ничтожных эгоистов, стремятся за счет большинства наслаждаться всеми радостями жизни. — Круин обвел собравшихся тяжелым, осуждающим взглядом. — Придет время, и эти люди будут жестоко наказаны.

На него со всех сторон глядели ничего не выражающие глаза. Он был меткий стрелок, с двадцати пяти шагов попадал в ухо бегущего человека, и он ждал, когда цель обнаружит себя. Этого ждали и стоявшие рядом с ним.

Но никто не нарушил молчания.

— Среди вас наверняка есть виновные в тех же самых преступлениях. Но пусть они не радуются. Ибо очень скоро они будут лишены возможности совершать свои беззакония. — Круин переводил взгляд с одного лица на другое, глаза его вспыхивали гневом, а руки крепко сжимали пистолеты. — Корабли должны быть приведены в полную готовность. Стартуем немедленно и выходим на равновесную орбиту. Вас ожидают бессонные ночи и тяжкий многодневный труд, за что вы должны благодарить своих товарищей, изменивших долгу. — Круин секунду помолчал, потом спросил: — Возражения есть?

Один зачинщик ведет за собой тысячу.

Ответом опять было молчание.

— Приказываю начать подготовку к старту, — отрубил Круин и повернулся, чтобы идти к флагману.

Капитан Сомир, оказавшийся лицом к лицу с Круином, вдруг закричал:

— Командор, берегитесь!

Рука с пистолетом взметнулась вверх, у самого уха Круина прозвучал выстрел.

Услыхав за спиной рев толпы, он резко повернулся и вскинул обе руки, сжимающие пистолеты. Он не слыхал выстрела Сомира, не видел больше толпы, рев прекратился так же внезапно, как начался. Страшная тяжесть сдавила голову, трава поплыла на него, руки разжались, пистолеты выпали, и он, прикрыв руками лицо, упал. Расплывшиеся, танцующие огни стали меркнуть в его глазах, и скоро все поглотила тьма.

Как сквозь сон Круин слышал слабый, беспорядочный топот множества ног, приглушенные, точно доносившиеся издалека, крики, исторгавшиеся сотнями орущих глоток. Потом все перекрыли чудовищной силы взрывы: один, другой, третий… Круин ощущал, как содрогается от взрывов почва.

Кто-то плеснул ему в лицо холодной воды.

Круин сел и обеими руками обхватил гудящую голову. Бледные пальцы рассвета уже ощупывали край неба. Болели глаза; помигав, чтобы рассеять затягивающую их пелену, Круин разглядел возле себя Джусика, Сомира и еще восьмерых. Все были с ног до головы в грязи, лица в синяках, мундиры порваны и точно изжеваны.

— Они напали на нас в тот самый момент, когда вы повернулись, чтобы идти на корабль, — мрачно проговорил Джусик. — Впереди стояло около сотни человек, и все они в какой-то безумной ярости как по команде бросились на нас. За ними ринулись все остальные, нас было очень мало. — Джусик посмотрел на командора красными, воспаленными глазами. — Вы всю ночь были без сознания.

Круин, пошатываясь, встал на ноги и заковылял, нетвердо ступая.

— Сколько убитых?

— Ни одного. Мы выстрелили поверх голов. Ну а потом было уже поздно.

— Поверх голов? — расправив плечи, Круин почувствовал в позвоночнике острую боль, но, не обращая на нее внимания, продолжал: — Разве оружие существует не затем, чтобы убивать?

— Это не так просто, — слабо запротестовал Джусик. — Не так просто стрелять в своих товарищей.

— Вы тоже так думаете? — спросил Круин, взглянув на остальных.

Капитаны с унылым видом кивнули, а Сомир сказал:

— У нас было совсем мало времени. А если начинаешь колебаться, как мы в этот раз, то…

— Ничему не может быть оправдания. Вам был отдан приказ, вы должны были его исполнить. — Его лихорадочный взгляд обжег одного, потом другого. — Вы оба недостойны носить свое звание. Я разжалую вас в рядовые. — Нижняя челюсть Круина выпятилась, лицо стало уродливым, полным ненависти. — Убирайтесь вон с моих глаз! — заорал он.

Капитаны поплелись прочь. Круин, кипя от ярости, поднялся по трапу, вошел во внутреннее помещение флагмана, осмотрел его от носа до хвоста. На борту не было ни души. Забравшись в хвост, он понял, какие взрывы слышались ему тогда. Сжав губы, смотрел он на искореженные баки для горючего, развороченные двигатели. Флагман был теперь просто грудой металлического лома.

Круин обошел все остальные корабли. Всюду было пусто, все корабли выведены из строя. И починить их нет никакой возможности. Бунтовщики действовали по крайней мере логично. Только связной корабль, вовремя отправленный на Гульд, мог бы сообщить родной планете местопребывание Круина и его экспедиции. А так, пусть даже будут предприняты самые тщательные поиски в этой части вселенной, их не удастся обнаружить и через тысячу лет. Восставшие поступили умно: отрезали себе путь на Гульд до конца дней своих и таким образом избежали ожидавшего их возмездия.

Испив до конца горькую чашу поражения, Круин сел на ступеньку трапа последнего, двадцать второго корабля и прощальным взглядом окинул двойную звезду своей разбитой армады. Их орудия, теперь уже нестрашные, по-прежнему смотрели в сторону противника. Двенадцати самолетов-разведчиков не было. Остальные также приведены в негодность.

Посмотрев вверх, Круин заметил на фоне светлеющего неба силуэты Джусика, Сомира и других капитанов, взбиравшихся по холму. Они уходили от него, уходили за холм в ту долину, на которую он так часто смотрел. Наверху их встретили четверо ребятишек, дальше все пошли вместе — впереди капитаны, сзади, весело смеясь и обгоняя друг друга, три девочки и один мальчик. Вся группа скоро исчезла за гребнем холма, озаренного восходящим солнцем.

Вернувшись на флагман, Круин положил в рюкзак личное имущество и вскинул его на плечи. Даже не взглянув в последний раз на свое безжизненное детище, он зашагал прочь от этого места, прочь от солнца, в сторону, противоположную той, куда ушли его люди.

Его сапоги облепило грязью. Ордена висели перекосившись, на месте одного, потерянного в ночной свалке, зияла проплешина. Золотой колокольчик остался только на левом сапоге. Его нестройное, с перебоями звяканье раздражало Круина. Пройдя шагов двадцать, он отвинтил его и выбросил.

Рюкзак за плечами был очень тяжел. Но еще тяжелее было у него на сердце. Упрямо сдвинув брови, он шагал вперед и вперед, подальше отсюда, навстречу туманной дымке утра, один перед лицом нового неведомого мира.

Три с половиной года оставили свой след на боках кораблей Гульда. Они все еще стояли в долине, выстроенные с геометрической правильностью носами внутрь, хвостами наружу, как их поставила здесь стальная воля Круина. Ржавчина на одну четверть изъела толстые бока прочнейшего панциря, металлические трапы прогнили, на них было опасно ступить. Полевые мыши и суслики нашли под ними себе приют, внутри гнездились птицы. На месте выжженной полосы буйно разрослись кустарник и высокие травы, навсегда скрыв ее очертания.

Из зарослей кустарника вышел человек, опустил на траву рюкзак и стал разглядывать дотлевающие остатки былой космической мощи. Он был высок ростом, могучего телосложения, с загорелой кожей цвета старинного пергамента. Серые, спокойные, глубоко посаженные глаза задумчиво смотрели на густую кисею плюща, затянувшую хвост флагмана.

Так он стоял около получаса, размышляя о чем-то своем. Солнце уже стало клониться к западу, когда он снова надел рюкзак и пошел через кусты в сторону холма, потом вверх по холму и, перевалив через гребень, спустился в соседнюю долину. Его движения не стеснял простой, свободного покроя костюм. Шагал он уверенно и неторопливо.

Скоро он вышел на дорогу, которая привела его к небольшому каменному коттеджу. Изящная темноволосая женщина срезала в саду цветы. Прислонившись к калитке, человек заговорил с ней. Говорил он быстро, но акцент выдавал в нем чужеземца. Голос у него был хрипловатый, но приятного тембра.

— Добрый день, — проговорил он.

Женщина выпрямилась, держа в руках огромную охапку пестрых, ярких цветов, и взглянула на незнакомца черными бархатистыми глазами.

— Добрый день, — ее пухлые губы тронула приветливая улыбка. — Путешествуете? Не хотите ли погостить у нас? Мой муж Джусик будет счастлив. Наша комната для гостей свободна.

— Мне очень жаль, — перебил гостеприимную хозяйку пришелец, — но я ищу Мередитов. Вы не скажете, где они живут?

— Следующий дом по просеке, — ответила женщина, ловким движением подхватила выпавший из охапки цветок и прижала его к груди. — Если их комната для гостей занята, пожалуйста, не забудьте про нас.

— Не забуду, — пообещал незнакомец. Он ласково посмотрел на женщину, и его широкоскулое, волевое лицо озарилось улыбкой: — Спасибо вам большое.

Шевельнув плечами, он поправил рюкзак и зашагал дальше, чувствуя, что она провожает его взглядом. У следующей калитки он остановился: в саду, полном цветов, стоял очень живописный, вытянутый в длину дом со множеством пристроек. Возле калитки играл мальчик. Человек остановился. Мальчик взглянул на него и спросил:

— Вы путешествуете, сэр?

— Сэр? — как эхо повторил человек. — Сэр? — лицо его чуть дрогнуло в улыбке. — Да, сынок, путешествую. Я ищу Мередитов.

— Я и есть Мередит, Сэм Мередит, — лицо мальчугана вдруг вспыхнуло от радости: — Вы хотите погостить у нас?

— Да, если можно.

— Ура! — мальчишка со всех ног побежал по дорожке в глубь сада, крича на ходу: — Мама, папа, Марва, Сью, у нас гость!

К калитке подошел высокий рыжеволосый мужчина с трубкой во рту. Он смотрел на гостя спокойно и чуть насмешливо.

Человек вынул изо рта трубку и сказал:

— Я Джек Мередит. Входите, пожалуйста. — Отступив в сторону и пропустив гостя, он крикнул: — Мэри, Мэри, приготовь гостю поесть с дороги.

— Сейчас, — откликнулся откуда-то звонкий, веселый голос.

— Идемте, — пригласил Мередит гостя и повел его на веранду. Подвинув ему кресло, сказал: — Отдохните, пока готовится обед. Мэри в пять минут не уложится. Она довольна только тогда, когда ножки у стола готовы обломиться под тяжестью снеди. Горе тому, кто оставит хотя бы кусочек.

— Спасибо, — сказал гость, вытягивая усталые ноги, и, глубоко вздохнув, оглядел окружавшую его мирную картину. Мередит сел рядом и разжег трубку.

— Вы видели почтовый корабль?

— Да, вчера утром. Мне повезло — он пролетел прямо над моей головой.

— Вам действительно повезло. Ведь он появляется один раз в четыре года. Я сам видел его лишь дважды. Он проплыл прямо над нашим домом. Внушительное зрелище.

— Да, внушительное, — подтвердил гость с неожиданным волнением. — Мне показалось, что он в пять миль длиной. Грандиозное сооружение. Его масса, должно быть, во много раз больше, чем все чужеземные корабли из соседней долины, вместе взятые.

— Да, во много, — согласился Мередит.

— Я часто спрашивал себя, — начал гость, чуть подавшись вперед и не отрывая взгляда от лица хозяина, — как чужеземцы объясняли такую малую численность населения. Скорее всего — мором или войной, не допуская мысли об эмиграции в таких широких масштабах и обо всем, что из этого вытекает.

— Сомневаюсь, чтобы это очень их волновало, поскольку они сожгли за собой мосты и поселились среди нас. — Мередит кончиком трубки указал на соседний дом. — Один из них живет в соседнем коттедже. Его зовут Джусик. Славный парень. Женился на местной девушке. Они очень счастливы.

— Не сомневаюсь.

Оба помолчали, затем Мередит проговорил отрешенно, точно думая вслух:

— Они привезли с собой мощнейшее оружие, не зная, что у нас тоже есть оружие, которое поистине несокрушимо. — Мередит неопределенно взмахнул рукой, как бы охватывая этим взмахом весь мир. — Нам понадобились тысячелетия, чтобы понять, что единственным непобедимым оружием является идея. Идею никто не может взорвать, сжечь, раздавить. Идею может победить только другая идея, более высокая, более разумная.

Он опять сунул трубку в рот.

— Да, — продолжал Мередит, — они прилетели слишком поздно. Опоздали на десять тысяч лет. — Искоса взглянув на собеседника, он заключил: — Наша история — это долгий, долгий день. Она была такой неспокойной, что перемены происходили ежеминутно. Ежеминутно — новый выпуск последних известий. А теперь вот финал — конец долгой ночи.

— Философствуем? — добродушно спросил гость.

Мередит улыбнулся.

— Я часто сижу здесь, наслаждаясь покоем. Сижу и думаю. И каждый раз неизбежно прихожу к одному выводу.

— К какому же?

— А вот к какому. Если бы я лично владел всеми видимыми звездами и бесчисленным количеством обращающихся вокруг них планет, я все равно был бы ограничен в одном, — наклонившись, Мередит выбил трубку о каблук. — Я не мог бы, как и все остальные люди, съесть больше того, что вмещает желудок.

Мередит встал, высокий, широкоплечий.

— Сюда идет моя дочь Марва. Вы не возражаете, если она покажет вам ваше жилье?

Гость окинул комнату оценивающим взглядом. Удобная постель, изящная мебель.

— Вам нравится здесь? — спросила Марва.

— Да, конечно. — Его серые глаза внимательно рассматривали девушку: она была высокая, стройная, рыжеволосая, с зелеными глазами и изящной, вполне оформившейся фигурой.

Потерев рукой массивный подбородок, он спросил:

— Вы не находите, что я похож на Круина?

— На Круина? — Ее тонкие, изогнутые брови поползли вверх от удивления.

— На командора Круина, начальника чужеземной космической экспедиции.

— А, на него. — Глаза ее засмеялись, на щеках обозначились ямочки. — Какие глупости! Вы ни капельки на него не похожи. Он был старый, злой, с глубокими морщинами на лице. А вы молодой и гораздо красивее Круина.

— Вы очень добры, — тихо проговорил он и вдруг, волнуясь, растерянно зашагал по комнате, провожаемый спокойным, открытым взглядом ее ярко-зеленых глаз.

Потом подошел к рюкзаку, развязал его.

— Есть обычай, чтобы гость дарил что-нибудь хозяевам, — в голове его зазвучали горделивые нотки. — Вот и я принес вам подарок. Я его сделал сам. Мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться… несколько лет… Вот этими неумелыми руками. Я мастерил его долго, почти три года.

Марва взглянула на подарок и побежала из комнаты в сад. На площадке, облокотившись на перила, она закричала:

— Мама, папа, наш гость принес нам подарок! Часы, чудесные часы с птичкой. Она будет куковать и показывать, который час.

Внизу послышались быстрые шаги и затем голос Мэри:

— А мне можно посмотреть? Пожалуйста, я очень хочу посмотреть подарок.

Запыхавшаяся, с блестящими глазами, она чуть не бегом поднималась по лестнице.

Он ждал их в комнате с подарком, сделанным собственными руками. Плечи его распрямились, он весь приосанился, точно принимал парад. Часы, чуть вздрагивая, тикали в его руках. Птичка начала куковать. Раз, два…

Перевод М. Литвиновой

…И никого не стало

Космический линкор был восемьсот футов в диаметре и чуть больше мили в длину. Для маневра такой махине требовалось большое пространство. Корабль протянулся через все поле и занял половину соседнего, под его весом в земле образовалось углубление в двадцать футов глубиной, которому предстояло остаться там надолго.

Две тысячи человек на борту можно было разделить на три категории. Высокие, худые, с морщинками вокруг глаз — члены экипажа. Коротко стриженные, с квадратными подбородками — военные. И наконец, безликие, лысеющие и близорукие — бюрократы, которые на корабле были чем-то вроде живого груза.

Представители первой группы смотрели на этот мир с холодным интересом профессионалов: бросили на планету беглый взгляд и уже готовы отправиться на поиски новой. Военные — со смесью грубого презрения и скуки. Бюрократы же глядели с надменным видом людей, облеченных властью, каждый — в соответствии со своими полномочиями.

Эти люди привыкли к новым планетам, посетив несколько дюжин таких же миров, и весь процесс давно уже превратился для них в рутину. Им предстояло выполнить задачу, заключавшуюся в повторении хорошо отработанных и безотказно действующих приемов, однако на этот раз у них возникло неожиданное затруднение, о котором они еще не догадывались.

Высадка происходила в строго установленном порядке и очередности. Сначала выходил Императорский посол. Затем — капитан корабля. После — командующий наземными войсками. За ним — высшее должностное лицо.

После наступала очередь нижних чинов, но в той же последовательности: личный секретарь Его Превосходительства, старпом, заместитель командира, второй по значимости чинуша.

Потом приходила очередь тех, кто был еще ниже рангом, и так продолжалось до тех пор, пока на борту оставались только парикмахер, чистильщик сапог и дворецкий Его Превосходительства, а также члены экипажа, обладавшие скромным статусом ОК (обычных космонавтов), самые низшие по званию военные и несколько мелких канцелярских сошек, выполнявших разные поручения вроде заполнения чернильниц, — они работали по временному контракту и мечтали однажды получить постоянные должности. Всему этому сборищу бедолаг было приказано привести корабль в надлежащий вид и строго воздерживаться от курения.

Если бы это была чуждая, враждебная планета с хорошо вооруженным населением, то порядок высадки был бы обратным, в подтверждение библейского зарока о том, что последние станут первыми, а первые — последними. Но эта планета, хоть официально и считалась только что открытой, среди заинтересованных лиц о ней давно уже было известно, и уж чуждой ее точно назвать было нельзя. В бухгалтерских книгах и пыльных архивных документах, находившихся в двух сотнях световых лет отсюда, она была зарегистрирована под загадочными цифрами и описана как спелый лакомый плод, который давно просился в хозяйские руки. Однако сбор урожая был отложен на довольно долгий срок из-за переизбытка других спелых фруктов, также нуждавшихся в сборе.

Согласно официальным данным, эта планета находилась на границе большого скопления других таких же планет, заселенных сразу после Великого Взрыва. Про Великий Взрыв знал каждый школьник, под этим эффектным термином подразумевалось массовое переселение, случившееся после того, как на смену ракетам с ядерными боеголовками пришли блидерские двигатели, и люди буквально получили космос на блюдечке.

Тогда, в промежутке между тремя и пятью столетиями тому назад, каждая семья, группа, секта или клика, решившая отправиться на поиски лучшей жизни, улетала к звездам. Неприкаянные, амбициозные, мятежные, эксцентричные, асоциальные, непоседливые и просто любопытные, они уносились прочь десятками, сотнями, тысячами.

На эту планету прилетело около двухсот тысяч, последние переселенцы появились здесь три столетия назад. Как обычно, девяносто процентов людского потока составляли друзья, родственники и знакомые тех, кто прибыл сюда первым; их убеждали последовать примеру таких храбрецов, как «дядя Эдди» или «добрый старина Джо».

Если за это время их численность увеличилась в шесть или семь раз, значит, теперь здесь проживало несколько миллионов. То, что теперь население планеты значительно возросло, выяснилось еще на подлете — крупных городов они не заметили, зато было немало средних и маленьких поселков, а также множество деревень.

Его Превосходительство с одобрением посмотрел на почву у него под ногами, с кряхтением нагнулся, чтобы сорвать травинку. При его комплекции подобные упражнения были сравнимы с настоящим спортивным рекордом, даже живот свело от спазма.

— Земная трава. Вы заметили, капитан? Это совпадение или они привезли с собой семена?

— Думаю, что совпадение, — ответил капитан Грейдер. — Я уже встречал четыре планеты с точно такой же травой. Не вижу причин, по которым трава не может оказаться и на этой.

— Да, вероятно. — Его Превосходительство посмотрел вдаль с видом рачительного хозяина, горделиво обозревающего свои владения. — Похоже, там кто-то возделывает землю. Он использует маленький двигатель между двумя толстыми колесами. Неужели они настолько отстали от завоеваний цивилизации? Хм… — Он потер ладонью оба своих подбородка. — Приведите его сюда. Мы с ним пообщаемся и выясним, с чего нам следует начать.

— Есть! — Капитан Грейдер повернулся к полковнику Шелтону, под командованием которого были военные: — Его Превосходительство желает побеседовать с тем фермером. — Он указал на фигуру вдали.

— Тот фермер, — сказал Шелтон майору Хейму. — Его Превосходительство хочет немедленно видеть его.

— Привести сюда фермера, — скомандовал Хейм лейтенанту Дикону. — Живо!

— Ступайте и приведите фермера, — велел Дикон сержанту-майору Бидуорси. — И побыстрее… Его Превосходительство не должен ждать!

Сержант-майор — крупный мужчина с багровым лицом — начал было озираться по сторонам в поисках кого-нибудь, кто оказался бы ниже его по чину, но потом вспомнил, что всем им было поручено убирать корабль и воздержаться от курения. Так что, судя по всему, выполнять приказ предстояло именно ему.

Грузной тяжелой поступью он прошел через четыре поля, а когда подобрался к цели на расстояние окрика, замер на месте, продемонстрировав военную выправку, по-казарменному громко проорал: «Приветствую!» — и стал яростно размахивать руками.

Фермер оторвался от работы, вытер пот со лба и огляделся. Он вел себя так, словно в этих местах довольно часто появлялись миражи в виде огромных военных кораблей. Бидуорси снова замахал руками, стараясь властными жестами привлечь его внимание. Фермер помахал ему в ответ и продолжил вспахивать землю.

Сержант-майор Бидуорси пустил в ход крепкое выражение, которое в более спокойном душевном состоянии заменил бы словами «Вот те раз!» и уверенно приблизился к фермеру еще на пятьдесят шагов. Теперь он разглядел, что у фермера были густые лохматые брови и загорелое лицо.

— Приветствую!

Фермер снова прекратил вспахивать землю, облокотился на рукоятку плуга и стал ковырять в зубах.

До Бидуорси вдруг дошло, что, возможно, за прошедшие три столетия земной язык заменил какой-нибудь местный диалект, поэтому он спросил:

— Ты меня понимаешь?

— Может ли один человек понять другого? — вопросом на вопрос ответил фермер. Произношение у него было идеальным, как у урожденного землянина. После этого фермер возобновил работу.

На мгновение Бидуорси пришел в замешательство, а затем быстро сообщил:

— Его Превосходительство, посол Земли, желает немедленно побеседовать с тобой.

— Правда? — Фермер посмотрел на него с задумчивым видом. — И что же в нем такого превосходительного?

— Он — невероятно важная особа, — ответил Бидуорси, не понимая, пытается ли фермер подшутить над ним или же таким образом проявляет свой характер. Среди таких вот любителей копаться в земле на изолированных планетах было полно умников, считавших себя центром вселенной.

— Невероятно важная особа, — повторил фермер и, прищурившись, посмотрел в сторону горизонта, вероятно, пытаясь осознать это инопланетное понятие. Через какое-то время он спросил: — Что случится с вашим миром после того, как этот человек умрет?

— Ничего, — признался Бидуорси.

— Планета будет вращаться, как и раньше?

— Разумеется.

— В таком случае, — равнодушным тоном заявил фермер, — в нем нет ничего важного. — После этих слов маленький мотор его плуга снова запыхтел, колеса закрутились, а работа продолжилась.

Ногти Бидуорси впились в ладони, он еще с полминуты набирал в легкие кислород, прежде чем смог хрипло проговорить:

— Я не могу вернуться к Его Превосходительству, не передав ему от тебя хоть какое-нибудь сообщение.

— Правда? — с недоверием в голосе удивился фермер. — И это вас останавливает? — Потом, заметив, что лицо Бидуорси побагровело еще сильнее, он сжалился над ним и добавил: — Ладно, можете передать ему то, что я сейчас скажу. — Потом сделал паузу, задумался и проговорил: — Прощайте, и да хранит вас Господь!

Сержант-майор Бидуорси был сильным мужчиной, весившим двести двадцать фунтов, он уже двадцать лет мотался по космосу и ничего не боялся. Его сердце ни разу не дрогнуло в минуты опасности, однако теперь, возвращаясь к кораблю, он не в силах был унять бившую его дрожь.

Его Превосходительство вперил в Бидуорси свой холодный взгляд и требовательным тоном спросил:

— Ну?

— Он не придет. — На лбу у Бидуорси проступили вены. — Сэр, определить бы его в мой отряд на несколько месяцев, я научил бы его уму-разуму, он бы у меня как миленький прибежал!

— Не сомневаюсь в этом, сержант-майор, — спокойным голосом ответил Его Превосходительство, а затем шепотом обратился к полковнику Шелтону: — Он хороший парень, но не дипломат. Слишком резок и несдержан на язык. Ступайте-ка лучше вы и приведите того фермера. Не можем же мы здесь вечно торчать и ждать, пока выясним, с чего нам начинать.

— Так точно, Ваше Превосходительство.

Полковник Шелтон пробрался через поля и поравнялся с плугом. Приветливо улыбаясь, он сказал:

— Доброе утро, мой дорогой человек!

Фермер со вздохом остановил плуг, похоже, смирившись с тем, что день у него не задался. Когда он поднял глаза, они оказались темно-карими, почти черными.

— С чего вы взяли, что я ваш человек? — поинтересовался он.

— Это такая фигура речи, — объяснил Шелтон. Теперь он понял, в чем было дело. Бидуорси повздорил с этим строптивым типом, и они сцепились, как два пса. Шелтон продолжил: — Я лишь пытаюсь быть вежливым.

— Что ж, — задумчиво проговорил фермер, — думаю, это достойная попытка.

Щеки Шелтона слегка порозовели, но он заявил с непреклонным видом:

— Мне поручено просить вас оказать нам честь и почтить своим присутствием наш корабль.

— Думаете, мое присутствие окажет им честь? — спросил фермер с обескураживающей невозмутимостью.

— Я в этом уверен, — ответил Шелтон.

— Вы — лжец, — возразил фермер.

Румянец на щеках Шелтона стал гуще.

— Я никому не позволяю называть меня лжецом! — резко бросил он.

— Но вы же только что позволили, — заметил фермер.

Пропустив эту реплику мимо ушей, Шелтон продолжил настаивать:

— Так вы пойдете к нам на корабль?

— Нет, не пойду.

— Почему же?

— Невуд! — ответил фермер.

— Что это значит?

— Невуд! — повторил он.

В звучании этого слова слышалось нечто оскорбительное.

Полковник Шелтон вернулся обратно ни с чем.

— Этот парень — один из тех самых умников, — сказал он послу. — Под конец нашего разговора он сказал мне только одно слово: «Невуд!», и больше ничего от него не удалось добиться. И я понятия не имею, что это означает.

— Местной сленг, — вмешался в разговор капитан Грейдер. — За последние три или четыре столетия он здорово развился. На паре планет, где я побывал, он пустил корни так глубоко, что практически приходится учить новый язык.

— Он понял вашу речь? — спросил посол, глядя на Шелтона.

— Да, Ваше Превосходительство. И сам он говорит достаточно хорошо. Но не желает отвлекаться от пахоты. — На мгновение Шелтон задумался, после чего предложил: — Если хотите знать мое мнение, я бы привел его сюда силой под вооруженным конвоем.

— И после этого он, конечно, с удовольствием поделился бы с нами ценной информацией! — с неприкрытым сарказмом в голосе заметил посол. Он похлопал себя по животу, разгладил свой пиджак и посмотрел вниз на свои блестящие лакированные ботинки. — Мне ничего не остается, как самому пойти и поговорить с ним.

Слова посла потрясли полковника Шелтона.

— Ваше Превосходительство, вы не можете так поступить!

— Почему?

— Это может подорвать ваш авторитет.

— Я знаю, — сухо ответил посол. — Но что еще вы можете предложить?

— Можем отправить разведгруппу, чтобы они нашли кого-нибудь посговорчивее.

— И более информированного, — уточнил капитан Грейдер. — В любом случае, мы все равно мало чего смогли бы добиться от этой грубой деревенщины. Полагаю, он не обладает и четвертью необходимой нам информации.

— Ну хорошо. — Его Превосходительство отказался от идеи выполнять всю работу самостоятельно. — Соберите разведотряд. Нужны же нам хоть какие-нибудь результаты!

— Разведотряд, — сказал полковник Шелтон майору Хейму. — Срочно подберите нужных людей.

— Собрать разведотряд, — скомандовал Хейм лейтенанту Дикону. — Срочно!

— Сержант-майор, незамедлительно приведите сюда разведотряд! — сказал Дикон.

Бидуорси поднялся по лестнице на корабль, просунул голову в люк и рявкнул:

— Сержант Глид, бегом сюда вместе со всей командой!

Он подозрительно принюхался и забрался поглубже в люк. Его голос зазвучал на несколько децибел мощнее:

— Кто курил? Черный мешок мне на голову, если я узнаю…

Над полем слышалось тихое пыхтение и шуршание шин.

Разведотряд, состоявший из двух шеренг по восемь человек в каждой, развернулся по громкой команде и замаршировал от носа корабля. Сапоги синхронно постукивали по земле, личное снаряжение позвякивало, а металл поблескивал под лучами оранжевого солнца.

Сержанту Глиду не пришлось далеко уводить своих людей. Они отошли от носа корабля всего на сто ярдов, когда заметили человека, который легким неторопливым шагом двигался через поле справа от них. Не обращая никакого внимания на корабль, этот вновь прибывший направлялся к фермеру, который продолжал пахать поле слева от них.

— Отряд, напра-во! — крикнул Глид. Солдаты промаршировали мимо путника, после чего сержант громко скомандовал им: «Кру-гом!» — и подал условный сигнал.

Группа ускорила шаг и разомкнула ряды, и теперь по обе стороны от одинокого пешехода вышагивали шеренги солдат. А он, не обращая никакого внимания на этот неожиданный конвой, продолжал двигаться своей дорогой, словно давно уже привык к подобным миражам.

— Нале-во! — прорычал Глид, пытаясь развернуть всю эту пылящую кучку в сторону ожидавшего их посла.

Обе шеренги тут же выполнили приказ и направились влево: раз-два-три — и все готово! Маневр был выполнен на загляденье чисто и точно. Картину подпортил только один момент: человек, который находился посередине, продолжал следовать выбранным курсом и спокойно прошел между четвертым и пятым солдатами в правой шеренге.

Это сильно расстроило Глида, тем более что его разведгруппа продолжала маршировать в сторону посла, так как новых приказов не поступало. Его Превосходительство стал свидетелем сцены, недостойной настоящих военных: конвой тупо чеканил шаг в одну сторону, пока их пленник преспокойненько уходил в другую. Полковника Шелтона распирало от желания высказаться по поводу происходящего, и он решил, что непременно сделает это в свое время, а если что-то и забудет, то Бидуорси напомнит.

— Отряд! — прохрипел Глид, в ярости тыча пальцем в беглеца. В эту секунду все строевые команды вылетели у него из головы. — Взять этого мерзавца!

Разомкнув ряды, солдаты стремительно бросились к путнику и окружили его тесным кольцом, воспрепятствовав дальнейшему передвижению. Ему волей-неволей пришлось остановиться.

Глид, запыхавшись, подбежал и проговорил:

— Послушайте, посол Земли всего лишь хочет с вами поговорить.

Незнакомец ничего не ответил, только посмотрел на него своими ясными голубыми глазами. Вид у этого недотепы был весьма забавный — ему давно уже не мешало побриться, а рыжеватые бакенбарды, словно бахрома, обрамляли круглую физиономию, придавая ей сходство с подсолнухом.

— Ты пойдешь и побеседуешь с Его Превосходительством? — продолжал допытываться Глид.

— Не-а. — Человек кивнул в сторону фермера: — Я шел поговорить с Зиком.

— Сначала пообщаешься с послом, — резко возразил Глид. — Он — важная шишка.

— Даже не сомневаюсь, — отозвался подсолнух.

— А ты у нас умник, да? — спросил Глид, наклонившись к нему и скорчив недовольную гримасу. Затем он махнул рукой своим солдатам: — Ладно, подтолкните-ка его! Сейчас мы ему покажем.

Умник уселся с основательным видом статуи, навеки прикованной к земле. Рыжеватые бакенбарды, правда, придавали его облику некоторое неряшество. Но сержанту Глиду уже приходилось иметь дело с такими вот сидельцами, единственная разница заключалась в том, что этот конкретный индивид был трезв как стеклышко.

— Поднять его, — скомандовал Глид, — и нести!

Его подняли и понесли ногами вперед, бакенбардами назад. Он не сопротивлялся и обвис в их руках мертвым грузом. В таком неблагообразном виде он и предстал перед послом Земли, когда конвой наконец поставил его на ноги.

После этого человек незамедлительно направился к Зику.

— Держите его, черт бы вас подрал! — завыл Глид.

Солдаты схватили его и крепко удерживали, пока Его Превосходительство, скрывая свое отвращение, как и надлежало хорошо воспитанному человеку, осмотрел этого типа с бакенбардами, слегка откашлялся и сказал:

— Мне искренне жаль, что вас доставили ко мне подобным образом.

— В таком случае, — предложил пленник, — вы могли бы избавить себя от моральных терзаний, если бы не допустили подобного.

— Другого выхода не было. Так или иначе, мы должны установить контакт.

— Не понимаю, — сказал Рыжеватые Бакенбарды. — Сегодня что, какая-то особенная дата?

— Дата? — Его Превосходительство в недоумении нахмурился. — С чего вы взяли?

— Я и сам хотел бы это знать.

— Смысл ваших слов мне неясен. — Посол повернулся к полковнику Шелтону: — Вы понимаете, что он имеет в виду?

— Рискну высказать одно предположение, Ваше Превосходительство. Мне кажется, он считает, что раз мы не поддерживали с ними контакт больше трехсот лет, то нет никакой особой срочности устанавливать его именно сегодня. — Он взглянул на аборигена, надеясь получить подтверждение своих слов.

Этот тип высказал свою поддержку следующим образом:

— Неплохой вывод для такого полудурка.

В этот момент важна была не столько реакция Шелтона, сколько побагровевшего Бидуорси, который стоял неподалеку. Его грудь раздувалась, в глазах полыхало пламя, а голос стал хриплым и властным.

— Не сметь так неуважительно обращаться к вышестоящим офицерам!

Ясные голубые глаза пленника уставились на него с выражением детского изумления. Он окинул сержанта-майора взглядом с ног до головы и в обратном направлении, а затем снова посмотрел на посла:

— Это что за недотепа?

Посол лишь нетерпеливо отмахнулся от его вопроса и сказал:

— Послушайте, мы не стали бы беспокоить вас из чистого упрямства, даже если у вас и сложилось подобное мнение. Мы также не собираемся задерживать вас дольше необходимого. Все, что нам…

Подергивая бахрому на своем лице, словно стараясь еще больше подчеркнуть дерзость своих слов, пленник перебил его:

— А длительность этой необходимости определяете, разумеется, вы?

— Напротив. Вы можете определить ее сами, — сказал посол, проявляя завидную выдержку. — Вам нужно только сказать…

— Ну все, я определил. И этот момент наступил прямо сейчас! — встрял пленник. Он попытался высвободиться из рук державших его солдат. — Отпустите, мне нужно поговорить с Зиком.

— Все, что вам действительно нужно, — продолжал стоять на своем посол, — это рассказать нам, где мы можем найти представителей местных властей, которые помогли бы нам связаться с центральным правительством. — Затем с суровым и грозным видом он добавил: — К примеру, где здесь ближайший полицейский участок?

— Невуд, — ответил пленник.

— И вам того же, — бросил посол, начиная терять терпение.

— Я-то как раз стараюсь этому принципу следовать, — загадочным тоном заверил его пленник. — Только вы мне мешаете.

— Ваше Превосходительство, если позволите, у меня есть одно предложение, — вмешался полковник Шелтон. — Разрешите мне…

— Мне не нужны предложения, и я не позволю вам их высказывать, — возразил посол, тон его голоса быстро сменился на грубый и бесцеремонный. — Мне надоело это фиглярство! Кажется, нам посчастливилось приземлиться в резервации для идиотов. Так что, пожалуй, стоит признать этот факт и убраться отсюда как можно скорее.

— Полностью с вами согласен, — поддержал посла Рыжеватые Бакенбарды. — И чем дальше, тем лучше.

— Я не собираюсь улетать с этой планеты, даже если такая мысль и пришла в ваш недалекий умишко, — заявил посол с изрядной долей сарказма. Он по-хозяйски топнул ногой. — Эта планета — часть Земной империи. Следовательно, необходимо составить подробную карту местности, провести инвентаризацию и организационные мероприятия.

— Воистину, воистину! — вмешался высокопоставленный чиновник, стремившийся снискать себя славу мастера ораторского искусства.

Его Превосходительство сдержал свое недовольство и продолжил:

— Мы переместим корабль в другой регион с более светлыми умами. — Он сделал знак конвойным: — Отпустите его. Без сомнения, ему не терпится поскорее побриться.

Солдаты ослабили хватку. Рыжеватые Бакенбарды тут же устремился к работавшему в поле фермеру, словно намагниченная иголка, которую неумолимо притягивало к Зику. Пленник удалился молча, все тем же неспешным шагом. Глид и Бидуорси смотрели ему вслед с разочарованием и отвращением.

— Немедленно переместите корабль, — приказал посол капитану Грейдеру. — Посадите его около приличного города, а не в каких-нибудь дебрях, где деревенщина принимает всех незнакомцев в штыки, считая шарлатанами.

С важным видом посол поднялся по трапу. За ним последовал капитан Грейдер, затем — полковник Шелтон, а после — мастер художественного слова. Потом пришла очередь их заместителей в порядке старшинства. Замыкали шествие Глид и его люди.

Трап поднялся, шлюз закрылся. Несмотря на свои габариты и огромную массу, корабль лишь слегка вздрогнул всем корпусом и поднялся в воздух без оглушительного рева или эффектного выброса пламени.

Тишину нарушало только пыхтение плуга и бормотание двух мужчин, оставшихся в поле. Ни один из них не удосужился обернуться, чтобы посмотреть, что происходит.

— Семь фунтов первоклассного табака — это чертовски много за один ящик бренди, — возмущался Рыжеватые Бакенбарды.

— Только не за мой бренди, — сказал Зик. — Он крепче тысячи гандов, а удовольствия от питья получаешь больше, чем когда поставишь на место землянина.

Вторую посадку огромный линкор совершил на широкой равнине в миле к северу от города, численность населения которого, по предварительной оценке, составляла от двенадцати до пятнадцати тысяч человек. Капитан Грейдер хотел сначала зависнуть на небольшой высоте и изучить местность перед посадкой, но гигантским космолетом невозможно было маневрировать с такой же легкостью, как каким-нибудь атмосферным буксиром. На столь близком от поверхности планеты расстоянии можно было либо сажать корабль, либо поднимать его в воздух, других вариантов просто не оставалось.

Поэтому Грейдер плюхнул свой корабль в самое подходящее для этого место, которое ему удалось найти, потратив на поиски долю секунды. На этот раз глубина колеи оказалась не больше двенадцати футов — грунт здесь был тверже, а под ним залегали скалистые породы. Трап спустили; процессия вышла в той же последовательности, что и раньше.

Его Превосходительство сразу же окинул город взглядом, изобразил на лице разочарование и заметил:

— Что-то здесь не так. Город прямо перед нами. Мы с нашим кораблем, похожим на гору из металла, находимся у них на виду. Нас должны были заметить не меньше тысячи человек, даже если предположить, что все остальные сейчас проводят спиритические сеансы за закрытыми шторами или играют в «пинокль» в подвалах. Можно ли сказать, что они взволнованы?

— Непохоже на то, — признался полковник Шелтон. Он яростно тер веко, чтобы после проморгаться со всем своим удовольствием.

— Это был не вопрос. Я пытаюсь вам сказать, что они не взволнованы. Они не удивлены! Они даже не проявляют интереса. Можно подумать, что к ним уже прилетали подобные корабли и эти корабли завезли сюда оспу, или облапошили их по-крупному, или произошло что-нибудь еще в том же духе. Да что с ними такое?

— Возможно, они просто лишены любопытства, — предположил Шелтон.

— Возможно. Или напуганы. Или все здесь просто рехнулись. Многие достаточно хорошие планеты были захвачены кучками умалишенных, резвящихся там вовсю и дающих волю своим чудачествам. А после трехсот лет жизни в изоляции безумные идеи стали считаться чем-то обыденным. В какой-то момент, даже если ты будешь нянчиться с летучими мышами на чердаке твоего дедушки, все сочтут это нормальным и достойным поведением. Подобные взгляды, а также кровосмешение в течение многих поколений могут привести к появлению весьма странных субъектов. Но мы их вылечим!

— Согласен, Ваше Превосходительство, именно так мы и поступим.

— Да у вас у самого тот еще видок, оставьте же в покое свой глаз! — попенял ему посол. Он указал в сторону юго-востока, а Шелтон нервно засунул руку в карман. — Вон та дорога. Широкая и хорошо мощенная, судя по всему. Пошлите туда разведотряд. Если в разумный срок они не приведут языка, который добровольно захочет с нами поговорить, тогда пошлем батальон уже в город.

— Разведотряд, — повторил полковник Шелтон майору Хейму.

— Подготовить разведотряд, — распорядился Хейм лейтенанту Дикону.

— Снова соберите разведотряд, сержант-майор, — сказал Дикон.

Бидуорси разыскал Глида и его людей, указал на дорогу, покричал и отправил их на задание.

Солдаты замаршировали. Глид шел впереди. Дорога находилась в полумиле и под небольшим углом вела к городу. Солдаты в левой шеренге имели возможность хорошо рассмотреть ближайшие окрестности и взирали на них с тоской, мысленно желая Глиду провалиться ко всем чертям и чтобы Бидуорси, не отлынивая, почаще подбрасывал дровишек в котел, в котором он будет вариться.

Едва они добрались до места, как появилась подходящая цель. Субъект быстро двигался со стороны городской окраины на транспортном средстве, напоминающем мотоцикл: два больших резиновых шара приводились в действие вентилятором в зарешеченной коробке. Глид приказал солдатам рассредоточиться на дороге.

Машина новоприбывшего внезапно издала резкий пронзительный звук, который отдаленно напомнил солдатам вопли Бидуорси, увидевшего грязные сапоги.

— Всем оставаться на местах! — предупредил Глид. — Я спущу шкуру с того, кто выйдет из строя.

Снова послышался пронзительный металлический сигнал. Никто не шелохнулся. Машина замедлила ход, а подъехав к ним, и вовсе остановилась. Вентилятор продолжал вращаться на низкой скорости, так что можно было рассмотреть лопасти, издававшие непрерывное шипение.

— В чем дело? — поинтересовался водитель. Это был мужчина лет тридцати пяти с худым вытянутым лицом, золотым кольцом в носу и волосами, заплетенными в косу в четыре фута длиной.

От такого ошеломляющего зрелища Глид удивленно заморгал, но все же сумел найти в себе силы, чтобы ткнуть большим пальцем в сторону металлической горы и проговорить:

— Корабль с Земли.

— И что вы от меня хотите?

— Сотрудничества, — ответил Глид, по-прежнему потрясенный видом косы. Она вовсе не показалась ему женственной, скорее, напротив, придавала своему хозяину свирепый вид — похожие носили аборигены Северной Америки в стародавние времена. По крайней мере, об этом рассказывалось в детских книжках с картинками.

— Сотрудничество, — задумчиво проговорил водитель. — Какое красивое слово. Вы, разумеется, знаете, что оно означает?

— Я же не дурак.

— Мы сейчас не обсуждаем степень вашего слабоумия, — заметил водитель. Кольцо в его носу покачивалось, пока он говорил. — Мы говорим о сотрудничестве. Полагаю, вы и сами готовы на него пойти?

— Можете не сомневаться, — заверил его Глид. — Как и любой человек, которому не нужны неприятности.

— Давайте не будем уходить от темы. Никакой праздной болтовни, вернемся к сути вопроса. — Он немного ускорил работу вентилятора, а потом снова замедлил ее. — Вам отдают приказы и вы их выполняете?

— Конечно. Мне не поздоровится, если…

— Так это вы и называете сотрудничеством? — перебил его водитель. Он пожал плечами и смиренно вздохнул. — Что ж, приятно было удостовериться в правдивости исторических фактов. Книги ведь могли и ошибаться. — Вентилятор завертелся с бешеной скоростью, и машина устремилась вперед. — Прошу прощения.

Передний резиновый шар протиснулся между двух солдат, раскидав их в разные стороны, но не причинив вреда. Машина с пронзительным визгом понеслась по дороге, и от резкого рывка коса водителя взлетела, вытянувшись параллельно земле.

— Жалкие недоумки! — бушевал Глид, пока упавшие солдаты вставали и отряхивались. — Я приказал стоять на месте. Почему вы позволили ему просто взять и уехать?

— У нас не было выбора, сержант, — ответил один из солдат, бросив на него угрюмый взгляд.

— Мне не нужны ваши возражения! Вы могли выстрелить в этот шар, если бы вовремя подготовили оружие. Его бы это задержало.

— Но вы не приказывали нам достать оружие.

— И, кстати, где было ваше? — добавил чей-то голос позади него.

Глид резко развернулся и рявкнул:

— Кто это сказал? — Его полные ярости глаза принялись тщательно прощупывать ряд бесстрастных, ничего не выражающих лиц. Но найти провинившегося не представлялось возможным. — Вы у меня попляшете! Я устрою вам наряды вне очереди! — пообещал он. — Можете не сомневаться…

— Сержант-майор идет, — предупредил один из солдат.

Бидуорси был уже в четырех ярдах и с неумолимым видом продолжал надвигаться на них. Подойдя ближе, он окинул отряд холодным презрительным взглядом:

— Что произошло?

Глид коротко отчитался и закончил свой рассказ жалобным голосом:

— Он был похож на парня из племени чикасо, который нашел нефтяную скважину.

— Что еще за чикасо? — удивился Бидуорси.

— Я читал про них в детстве, — объяснил Глид, радуясь возможности поделиться крупицей своих знаний. — Они носили длинные волосы, заматывались в одеяла и ездили на автомобилях, обитых золотыми пластинами.

— Звучит бредово, — сказал Бидуорси. — Я перестал верить во всякие ковры-самолеты, когда мне было семь лет. К двенадцати я уже хорошенько изучил баллистику, а к четырнадцати знал все про обеспечение тыла. — Он громко фыркнул и с пренебрежением посмотрел на сержанта: — Но у некоторых бывают задержки в развитии.

— Они в самом деле существуют. — Глид продолжал настаивать на своем. — Они…

— Ага, и феи тоже, — презрительно бросил Бидуорси. — Моя мать так говорила. Она была славной женщиной и не забивала мне голову всякими нелепыми враками… слишком часто. — Он сплюнула на дорогу. — Хватит дурака валять! — Затем он грозно посмотрел на солдат: — Ну ладно, доставайте оружие, если вы, конечно, взяли его с собой, помните, где оно у вас находится, и знаете, в какой руке его держать. Приказы будете получать от меня. Со следующим объектом я буду разбираться сам.

Бидуорси сел на большой камень у дороги и стал ждать, не сводя глаз с города. Глид расположился рядом, тяжело сопя, с несколько уязвленным видом. Солдаты продолжали стоять поперек дороги с бластерами наготове. Проползло полчаса, но так ничего и не случилось.

Один из солдат спросил:

— Сержант-майор, можно закурить?

— Нет.

В печальном молчании они смотрели на город, облизывали губы и думали. А мыслей было много. Город — любой город, населенный людьми, обладал теми притягательными свойствами, которые невозможно было найти в космосе. Огни, людская суета, свобода, смех — все то, из чего складывалась нормальная жизнь, по которой они так истосковались.

Наконец из города на шоссе выехала большая машина и покатилась в их сторону. Это было длинное блестящее транспортное средство обтекаемой формы на двадцати шарах — по десять с каждой стороны, оно издавало такой же пронзительный визг, как и его предшественник, только еще громче, но при этом вентиляторов нигде не было видно. Машина была до отказа забита людьми.

Ярдах в двухстах от импровизированного блокпоста из громкоговорителя под капотом автомобиля заревел настойчивый голос: «Дайте дорогу! Дайте дорогу!»

— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Бидуорси. — Теперь у нас тут целая толпа. Один из них точно нам все расскажет, или я уйду со службы. — Он встал с камня и приготовился.

— Дайте дорогу! Дайте дорогу!

— Стреляйте по колесам, если он попытается прорваться! — приказал Бидуорси солдатам.

Но стрелять не пришлось. Машина сбавила скорость и остановилась в ярде от ожидавшей ее шеренги. Водитель высунул голову из кабины. Пассажиры тоже с любопытством выглянули из салона.

Собравшись с духом, Бидуорси решил произвести впечатление своего в доску. Он подошел к водителю и сказал:

— Доброе утро.

— Что-то плоховато у вас с чувством времени, — заметил тот. У водителя был синий подбородок, сломанный нос и деформированные уши, похожие на цветную капусту. Он выглядел как один из тех водил, которые обожают устраивать яростные гонки на трассе. — Вам что, часы не по карману?

— Хм?

— Сейчас не утро, а самый что ни на есть конец дня.

— Ах, вот, значит, как, — проговорил Бидуорси, натянуто улыбаясь. — Добрый день.

— Я в этом не уверен, — задумчиво проговорил водитель. Он облокотился на руль и с угрюмым видом принялся ковырять в зубах. — Одним днем ближе к могиле.

— Может быть, — согласился Бидуорси, мрачные слова не произвели на него особого впечатления. — Но меня сейчас тревожит совсем другое и…

— И без толку тревожиться о том, что было раньше или происходит сейчас, — посоветовал водитель. — Ведь впереди нас ждут куда более серьезные заботы.

— Может, и так, — согласился Бидуорси, в глубине души чувствуя, что время и место для размышления о темной стороне бытия было выбрано не самое удачное. — Но я предпочел бы решать свои собственные проблемы, когда захочу и так, как сочту нужным.

— Проблемы каждого человека — это не только его проблемы. А кроме того, время и методы, которые он выбирает, ему тоже не принадлежат, — заметил суровый оракул. — И про нынешний момент можно сказать то же самое, правда?

— Не знаю, и мне плевать, — ответил Бидуорси. Его самообладание таяло по мере того, как поднималось давление. Он понимал, что Глид и солдаты наблюдают за ним, все слышат и, возможно, улыбаются про себя. А еще тут был целый автобус глазевших на них пассажиров. — Мне кажется, вы просто переливаете из пустого в порожнее, чтобы потянуть время. Посол Земли ждет…

— Мы тоже, — многозначительно заметил водитель.

— Он хочет поговорить с вами, — продолжил Бидуорси, — и он будет с вами говорить!

— Я никоим образом не стану ему в этом препятствовать. У нас здесь свобода слова. Пусть придет сюда и скажет все, что сочтет нужным, чтобы мы могли поехать дальше.

— Вы, — заявил Бидуорси, — отправитесь к нему. — Он махнул рукой в сторону салона: — И все ваши пассажиры тоже.

— Только не я! — возразил толстяк, высунувший голову из бокового окошка. На нем были очки с такими толстыми линзами, что глаза за ними напоминали яйца-пашот. Кроме того, на голове у него громоздился цилиндр с белыми и розовыми полосками, как на леденцах. — Не я! — повторило это создание с твердостью в голосе.

— И не я, — подхватил водитель.

— Ну ладно, — с угрозой заявил Бидуорси. — Сдвинешь эту птичью клетку хоть на дюйм, не важно, вперед или назад, и мы в клочья распотрошим твои толстопузые шины. Вылезай из кабины.

— И не подумаю. Мне и здесь хорошо. Попробуйте меня вытащить.

Бидуорси подал знак ближайшим к нему шести солдатам:

— Вы слышали, что он сказал? Вытащите его!

Солдаты распахнули дверь кабины и набросились на водителя. Если они ожидали, что их жертва окажет им тщетное сопротивление, то их постигло разочарование. Водитель и не думал сопротивляться. Они схватили его и потащили, а он сдался и сполз набок, так что им удалось наполовину выволочь его тело из кабины.

Но дальше дело застопорилось.

— Ну давайте же, — с нетерпением подгонял их Бидуорси. — Покажите ему, что почем! Не привязан же он к своему месту.

Один из солдат перебрался через тело, заглянул в кабину и сказал:

— А знаете, так и есть.

— Что это значит?

— Он прикован к рулевой колонке.

— Что? Дайте посмотреть! — Бидуорси заглянул в кабину и убедился, что именно так и обстояло дело. Цепь была маленькой, но тяжелой и с мудреным навесным замком, который надежно приковывал ногу водителя к машине. — Где ключ?

— Обыщите меня, — с улыбкой предложил водитель.

Они так и поступили. Однако обыск не принес результатов. Ключа не было.

— У кого он?

— Невуд!

— Затолкайте его обратно в кабину, — дико сверкая глазами, приказал Бидуорси. — Мы заберем пассажиров. Нам подойдет любой из этих недоумков. — Он подошел к дверям в салон и распахнул их. — Вылезайте, и поживее!

Никто не двинулся с места. Пассажиры молча изучали его, выражения их лиц были разными, но ни одно из них не могло удовлетворить эго сержанта-майора. Толстяк в полосатом цилиндре взирал на него с сарказмом. Бидуорси поймал себя на мысли, что ему не нравится этот толстяк и что строгий курс боевой подготовки мог бы привести его в более-менее надлежащую форму.

— Вы можете выйти сами, — предложил он всем пассажирам в целом и толстяку в частности, — или же вас вытащат за шкирку. Выбирайте, как вам больше нравится.

— Если вы не способны использовать по назначению голову, задействуйте хотя бы ваши глаза, — заметил толстяк. Он поерзал на своем месте под аккомпанемент металлического звона.

Бидуорси прислушался к совету и зашел в салон. Оказавшись внутри, он внимательно изучил каждого пассажира. Когда он вернулся к сержанту Глиду, его и без того пунцовое лицо стало на два тона темнее.

— Они прикованы. Все до единого. — Он бросил злобный взгляд на водителя: — Кто придумал эту гениальную идею — приковывать людей?

— Невуд! — беспечно ответил водитель.

— У кого ключи?

— Невуд!

Глубоко вздохнув, Бидуорси обратился в пустоту:

— Время от времени до меня доходили истории о ребятах, которые съезжают с катушек и начинают убивать всех вокруг. Я никогда не понимал, почему они так поступают… но теперь мне стало ясно. — Он вцепился зубами в костяшки своих пальцев, а затем обратился к Глиду: — Мы не сможем подогнать этот транспорт к кораблю из-за того олуха, который сидит на водительском месте. Нужно найти ключи или какие-то инструменты, чтобы освободить их.

— А еще вы можете отпустить нас на все четыре стороны и немного успокоиться, — предложил водитель.

— Заткнись! Если мне суждено застрять здесь еще на миллион лет, я позабочусь о том, чтобы…

— Сюда идет полковник, — пробормотал Глид, легонько толкнув его локтем.

Полковник Шелтон прибыл на место и медленно с важным видом обошел вокруг автобуса, изучая его устройство и сидевших в нем пассажиров. Он отшатнулся, увидев полосатый цилиндр, хозяин которого злобно глядел на полковника сквозь стекла своих очков. Затем Шелтон подошел к возмущенным сержантам и солдатам.

— Что на этот раз стряслось, сержант-майор?

— Сэр, они такие же психи, как и остальные. Хамят и все время повторяют «Невуд!», к тому же им нет никакого дела до Его Превосходительства. Они не желают выходить, а мы не можем вытащить их, так как они прикованы к своим сиденьям.

— Прикованы? — Шелтон удивленно приподнял брови. — Для чего?

— Я не знаю, сэр. Но они все в кандалах, как пожизненно осужденные преступники, которых везут в тюрьму, и…

Шелтон не стал выслушивать его до конца, а решил сам во всем удостовериться. Вернувшись обратно, он заявил:

— Знаете, сержант-майор, может, в чем-то вы и правы. Но я сомневаюсь, что они преступники.

— Нет, сэр?

— Нет. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону толстяка в разноцветной шляпе и еще нескольких пассажиров, одетых весьма странно, в том числе на одного рыжеволосого мужчину, на шее у которого был огромный галстук-бабочка в горошек. — Скорее они похожи на кучку психов, которых везут в сумасшедший дом. Я спрошу у водителя. — Подойдя к кабине, он поинтересовался: — Вы не возражаете, если я спрошу вас, куда вы держите путь?

— Да, — ответил водитель.

— Хорошо, так куда же?

— Слушайте, — сказал водитель, — мы с вами на одном языке разговариваем?

— Что?

— Вы спросили, не возражаю ли я, и я сказал «да». — Он развел руками: — Я возражаю.

— Вы отказываетесь отвечать?

— О, так уже намного лучше, сынок.

— Сынок? — вмешался Бидуорси, дрожа от ярости. — Да ты хоть понимаешь, что разговариваешь с полковником?

— Предоставьте это мне, — настоял Шелтон, отмахиваясь от своего подчиненного. С холодным выражением лица он снова обратился к водителю: — Поезжайте. Прошу прощения, что мы вас задержали.

— Не стоит извинений, — ответил водитель с подчеркнутой вежливостью. — Когда-нибудь я отплачу вам сполна.

После этой загадочной реплики он двинулся с места. Солдаты расступились, пропуская его. Визг машины достиг верхней ноты, она быстро набрала скорость и скрылась вдали.

— Черный мешок мне на голову! — выругался Бидуорси, его лицо снова приобрело багровый оттенок. — Я еще не встречал планеты, где было бы столько шалопутов, не имеющих ни малейшего представления о дисциплине…

— Успокойтесь, сержант-майор, — посоветовал Шелтон. — Я разделаю ваши чувства… но берегу свои сосуды. Если они начнут вздуваться и бугриться, как водоросли, это никак не поможет решить наши проблемы.

— Может, и так, сэр, но…

— Мы столкнулись здесь с чем-то странным, — продолжал Шелтон. — Нужно выяснить, что все это значит и как с этим справиться. Возможно, придется выработать новую тактику. Пока что идея с разведотрядом не принесла никаких плодов. Мы только теряем время. Нужно разработать новый и более эффективный метод, как наладить связь с местными властями. Сержант-майор, отправьте ваших людей обратно на корабль.

— Слушаюсь, сэр! — Бидуорси отдал честь, развернулся и разинул свой похожий на пещеру рот:

— Отря-я-яд!.. Напра-во!

Совещание длилось до глубокой ночи, а затем продолжалось все утро. В течение этого времени, проведенного за жаркими спорами, по дороге проезжали различные транспортные средств, в основном механизированные. Но никто не подумал остановиться, чтобы посмотреть на чудовищных размеров космический корабль, никто не подошел к нему, чтобы переброситься парой словечек с экипажем. Странные обитатели этой планеты, судя по всему, страдали особой формой умственной слепоты и неспособны были что-либо разглядеть, пока не столкнутся с этим предметом нос к носу, но и тогда будут взирать на него с неодобрением.

Ближе к полудню мимо проехал грузовик на паре дюжин резиновых шаров, в его кузове сидели девушки, чьи головы были повязаны цветными платками. Девушки пели что-то про легкий поцелуй перед расставанием с милым. С полдюжины солдат, прохлаждавшихся около трапа, мигом оживились, стали махать руками, свистеть и улюлюкать. Но все их старания оказались тщетными, пение продолжилось без перерывов или пауз, и ни одна девушка не помахала им в ответ.

Бидуорси подлил масла в огонь, еще больше расстроив изголодавшихся по любви солдат, когда высунул голову из люка и хрипло прокричал:

— Если вам, макаки, некуда девать энергию, я найду, чем вас занять. Подберу работенку погрязнее! — Он еще раз злобно зыркнул на них и исчез.

На корабле высокое начальство расположилось за столом в форме подковы в штурманской рубке, которая находилась в носовом отсеке, и обсуждало сложившуюся ситуацию. Большинство упрямо повторяли то, что уже было сказано прошлым вечером, никаких новых предложений так и не поступило.

— Вы уверены, — спросил посол Земли капитана Грейдера, — что эту планету никто не посещал с того самого момента, как здесь высадили последних эмигрантов три сотни лет назад?

— Абсолютно уверен, Ваше Превосходительство. О подобном визите должны были сохраниться сведения.

— Да, в случае если бы сюда прилетел корабль с Земли. Но что, если речь идет о ком-нибудь еще? Я нутром чую, что в какой-то момент эти люди уже сталкивались с судами, которые прибывали сюда неофициально, после чего они стали с большой настороженностью относиться ко всем космическим кораблям. Возможно, с ними грубо обошлись, посягали на их территорию. Или на них напала банда пиратов. Или их обманули бесчестные космические торговцы.

— Быть этого не может, Ваше Превосходительство, — заявил Грейдер. — Эмигранты рассредоточились по множеству различных планет, и даже сейчас большинство этих планет по-прежнему остаются малонаселенными, лишь одна сотая от общего их числа в достаточной мере развита, и нигде еще не могут строить космические корабли, даже самые примитивные. Возможно, некоторые планеты и располагают достаточными технологиями, однако у них нет предприятий, необходимых для изготовления подобной техники.

— Да, все это мне известно.

— Все корабли с блидерским двигателем были построены в пределах Солнечной системы. Они зарегистрированы как часть земного флота, и нам известно об их местонахождении. Помимо них существует еще от восьмидесяти до девяноста устаревших ракет, которые по бросовым ценам скупила «Эпсилон-систем» для осуществления грузовых перевозок между принадлежащими компании четырнадцатью планетами, располагающимися на близком друг от друга расстоянии. Но до этой планеты ракета старого типа не долетит и за сотню лет.

— Разумеется, не долетит.

— Космических кораблей, которые не были бы зарегистрированы официально, но при этом могли пролетать подобные расстояния, просто не существует в природе, — заверил его Грейдер. — Поэтому нет никаких космических пиратов. Корабли с блидерскими двигателями невероятно дороги, и чтобы податься в пираты, для начала нужно стать миллиардером.

— В таком случае, — медленно проговорил посол, — нам придется вернуться к моей первоначальной гипотезе — что в этой планете есть нечто особенное и в результате кровосмешения здешние жители постепенно деградировали.

— И у этой гипотезы есть достаточно подтверждений, — вмешался полковник Шелтон. — Видели бы вы пассажиров автобуса, который мне довелось проинспектировать! Там был человек, напоминавший своим костюмом гробовщика, при этом один ботинок у него был коричневый, другой — желтый. А еще там был один болван с круглым, словно луна, лицом, и на нем была шляпа, полосатая, как цирюльничий столб[2]. Ему не хватало только трубки, чтобы пускать из нее мыльные пузыри! Но, возможно, там, куда его везли, ему эту трубку дадут.

— А куда он ехал?

— Я не знаю, Ваше Превосходительство. Они отказались говорить.

Бросив на него полный сарказма взгляд, посол заметил:

— Что ж, это было ценное дополнение к уже имеющимся у нас сведениям. Мы существенно обогатили наш кругозор информацией о том, что неизвестный индивид может получить в подарок бесполезный предмет, который он будет непонятно как использовать после того, как неизвестно куда приедет.

Шелтон расстроился и пожалел о том, что вообще столкнулся с этим толстяком и его абсурдным миром.

— Где-то же у них должна быть столица, администрация, центр управления, в котором находятся люди, наделенные властью, — заявил посол. — Нам необходимо найти это место, после чего мы возьмем управление на себя и реорганизуем все в соответствии с современными требованиями, невзирая на тот уклад, которого они сейчас придерживаются. Столица должна быть большим городом в соответствии с масштабами данного региона. Разумеется, она не может располагаться в обычном и неприметном месте. Наверняка у нее есть какие-то отличительные признаки, выделяющие ее на общем фоне. Такой город, должно быть, хорошо видно с воздуха. Нужно его найти. По правде говоря, нам стоило заняться этим с самого начала. Столицы других планет мы находили без особых проблем. Что же случилось в этот раз? Какое заклятие наложено на это место?

— Взгляните сами, Ваше Превосходительство. — Капитан Грейдер указал пальцем на пару фотографий на столе. — Вот снимки обоих полушарий, мы сделали их на подлете к планете. И на них нет ничего, что напоминало бы главный город. Нет даже городов, которые выделялись бы размерами или обладали особенными признаками, отличающими их от остальных.

— Я не очень доверяю фотографиям, тем более сделанным с большого расстояния. Невооруженным глазом все лучше видно. У нас есть четыре спасательных судна, которые могут прочесать эти места от полюса до полюса. Почему бы не воспользоваться ими?

— Потому, Ваше Превосходительство, что они не предназначены для подобных задач.

— Какая разница? Главное, получить результат.

Грейдер принялся терпеливо объяснять:

— Они были сконструированы для перемещения в космическом пространстве и способны развивать скорость до сорока тысяч миль в час. Это обычные, старомодные ракеты, которые используются исключительно в аварийных целях. Эффективную наземную разведку можно проводить на скорости, не превышающей четыреста миль в час. Если спасательные суда будут двигаться со скоростью атмосферного транспорта с заглушками на соплах, двигатель начнет засоряться, топливо неэффективно расходоваться, и, скорее всего, это закончится крушением, прежде чем мы успеем завершить работу.

— В таком случае нам пора снабдить корабли с блидерскими двигателями спасательными судами с блидерскими двигателями.

— Я согласен, Ваше Превосходительство. Но самый маленький блидерский двигатель по земным меркам, конечно же, весит более трехсот тонн — а это слишком много для наших небольших судов. — Грейдер собрал фотографии и убрал их в ящик стола. — Нам бы сейчас пригодился старинный аэроплан с пропеллером. Они могут перемещаться так, как не способны летать мы, — медленно.

— Вы бы еще пожалели об отсутствии велосипеда, — фыркнул посол, возмущенный тем, что ему осмелились возразить.

— У нас есть велосипед, — сообщил ему Грейдер. — У десятого инженера Харрисона.

— И он взял его с собой?

— Он повсюду его таскает. Поговаривают, что даже спит с ним.

— Космонавт с велосипедом! — Посол высморкался, издав звук, напоминавший громкий автомобильный гудок. — Как я понимаю, он пребывает в восторге от той бешеной скорости, которую на нем развивает, прямо-таки в экстазе, что крутит педали в космической пустоте?

— Понятия не имею, Ваше Превосходительство.

— Хм-хм! Приведите ко мне это Харрисона. Отправим психа ловить другого психа.

Грейдер удивленно моргнул, подошел к панели вызовов и обратился через переговорную систему корабля:

— Десятый инженер Харрисон, немедленно пройдите в штурманскую рубку.

Харрисон появился через десять минут. Ему пришлось поспешить, чтобы преодолеть три четверти мили, отделявшие штурманскую рубку от машинного отсека. Он был худым и жилистым, с темными, как у обезьянки, глазами и такими ушами, что при ветре в спину ему даже не пришлось бы крутить педали своего велосипеда. Посол рассматривал его с любопытством зоолога, увидевшего розового жирафа.

— Мистер, как я понимаю, у вас есть велосипед?

С опаской в голосе Харрисон ответил:

— Сэр, это не противоречит никаким правилам, а следовательно…

— К дьяволу правила! — с нетерпением отмахнулся посол. — Мы попали в безумное положение, поэтому вынуждены прибегнуть к безумным методам.

— Ясно, сэр,

— Так вот, я хочу, чтобы вы выполнили для меня одну работенку. Возьмите ваш велосипед, поезжайте в город, найдите там мэра, шерифа, самую большую шишку, верховного увальня, или как там у них это называется, и передайте ему, что я официально приглашаю его сегодня вечером на ужин вместе с другими представителями городской администрации, которых он сочтет нужным взять с собой, и, разумеется, в сопровождении их жен.

— Слушаюсь, сэр,

— Форма одежды — свободная.

Харрисон приподнял одно ухо, чуть опустил другое и спросил:

— Прошу прощения, сэр?

— Они могут одеться так, как сами захотят.

— Понял. Мне прямо сейчас идти, сэр?

— Немедленно. Возвращайтесь как можно скорее и доставьте мне ответ.

Небрежно отдав честь, Харрисон вышел. Его Превосходительство выбрал себе мягкое кресло и растянулся в нем, игнорируя взгляды всех остальных.

— Как же все оказывается просто! — Он вытащил длинную сигару и осторожно отгрыз ее кончик. — Если мы не можем достучаться до их умов, придется обратиться к их желудкам. — Он поднял лукавый взгляд на Грейдера: — Капитан, позаботьтесь, чтобы было побольше выпивки. И покрепче. Венерианский коньяк или что-нибудь такое же убойное. После часа за хорошим столом они живенько разговорятся. Так, что и за целый вечер не заткнуть. — Он закурил сигару и с наслаждением выпустил облако дыма. — Это беспроигрышный дипломатический прием — гости постепенно поддаются твоему обаянию по мере того, как набиваются их животы. Вот увидите, это никогда не подводит.

Быстро крутя педали, десятый инженер Харрисон добрался по шоссе до ближайшей городской улицы, по обе стороны от которой располагались маленькие домики, впереди и позади каждого из них были разбиты аккуратные ухоженные сады. В середине улицы полная, добродушного вида женщина подстригала живую изгородь. Он остановился перед ней и вежливо приложил руку к фуражке:

— Прошу прощения, мэм, но я ищу самого большого человека в этом городе.

Она слегка обернулась, мельком взглянула на него и указала ножницами на юг:

— Это Джефф Бейнс. Сначала поезжайте направо, потом — налево. Пока не увидите маленький магазинчик деликатесов.

— Спасибо.

Харрисон поехал дальше, слыша, как щелкали ножницы у него за спиной. Сначала свернул направо и обогнул длинный невысокий грузовик с резиновыми шарами вместо колес, который был припаркован на углу. Затем — повернул налево. Трое ребятишек стали показывать на него пальцами и кричать, что его заднее колесо вот-вот спустит. Он нашел деликатесную лавку, прислонил педаль к краю тротуара, похлопал свой велосипед, словно желая его приободрить, и вошел внутрь, чтобы взглянуть на Джеффа.

А зрелище это оказалось весьма примечательным. У Джеффа было четыре подбородка, шея в двадцать два дюйма толщиной и пузо, которое занимало с пол-ярда. Простой смертный легко мог бы нырнуть в любую из штанин его брюк, не снимая костюма для подводного плавания. Он весил не меньше трехсот фунтов и, без сомнения, был самым большим человеком в городе.

— Хотите что-нибудь купить? — поинтересовался Джефф низким голосом с протяжными деревенскими нотками.

— Честно говоря, нет. — Десятый инженер Харрисон обвел взглядом выложенные на прилавки сочные мясные деликатесы и поймал себя на мысли, что непроданные до вечера продукты здесь вряд ли отдают кошкам. — Я ищу одного специфического человека.

— Так вот в чем дело! Сам я обычно избегаю подобных типов, но, как говорится, каждому свое. — Он прикусил толстую губу, задумался на минуту, а потом предложил: — Поищите Сида Уилкока с Дейн-авеню. Он самый специфический изо всех, кого я знаю.

— Да я не это имел в виду, — уточнил Харрисон. — Я хотел сказать, что мне нужен кто-то особенный.

— Что же вы, черт возьми, так сразу не сказали? — Джефф стал размышлять над новой задачей и наконец предложил: — Тод Грин вам точно подойдет. Вы найдете его в обувной лавке в конце улицы. Он кому угодно покажется особенным. Такого чудака еще поискать!

— Вы меня не поняли, — объяснил Харрисон. — Я разыскиваю здешнего большого воротилу, чтобы пригласить его поесть.

Джефф Бейнс уселся на высокий табурет, и его тело обвисло со всех сторон от сиденья примерно на фут. Пристально посмотрев на Харрисона, он сказал:

— Вот ведь незадача! Начнем с того, что вам придется потратить значительный кусок жизни, чтобы найти человека, который что-то там ворочает. Тем более вам нужен тот, кто ворочает нечто большое. Да и какой смысл иметь перед ним об только потому, что у него подобный род деятельности?

— Что?

— Новое об стоит возлагать на себя лишь в том случае, если оно освобождает тебя от старого, так ведь?

— Неужели? — Харрисон так и остался сидеть с раскрытым ртом, мысленно пытаясь разобраться в этом странном вопросе: как возложить на себя об.

— Так вы не знаете? — Джефф Бейнс потер свой толстый подбородок и вздохнул. Указав на грудь собеседника, он спросил: — Это на вас униформа?

— Да.

— Самая что ни на есть настоящая всамделишная униформа?

— Разумеется.

— А! — сказал Джефф. — Вот почему вам удалось меня одурачить — вы пришли сами, один. Если бы вы заявились сюда всей оравой в одинаковой одежде, я бы сразу распознал, что это униформа. Ведь для того она и предназначена — чтобы все выглядели одинаково. Так ведь?

— Думаю, да, — согласился Харрисон, который никогда не задумывался о подобных вещах.

— Значит, вы с того корабля. Я должен был сразу догадаться. Что-то я сегодня туго соображаю. Но я просто не ожидал увидеть всего лишь одного, да еще разъезжающего на этой педальной штуковине. Поэтому так и вышло, правда?

— Да, — Харрисон оглянулся, убедился, что никто из сообщников его собеседника не умыкнул велосипед, пока он был занят разговором. Машина стояла на месте. — В этом все и дело.

— Ну ладно, выкладывайте… зачем вы здесь?

— Я с самого начала пытался вам это объяснить. Меня послали, чтобы…

— Послали? — Джефф слегка выпучил глаза. — Хотите сказать, что вы позволили себя послать?

Харрисон уставился на него, открыв от изумления рот:

— Разумеется. А почему нет?

— Ох, теперь я понял, — сказал Джефф Бейнс, и его удивленное лицо внезапно просветлело. — Вы просто сбили меня с толку своими чудными разговорами. Хотите сказать, у вас перед кем-то об?

— Что такое об? — в отчаянии спросил Харрисон.

— Он не знает, — проговорил Джефф Бейнс и молитвенно возвел глаза к потолку. — Даже этого он не знает! — Он смиренно вздохнул. — Вы, часом, не голодны?

— Есть немного.

— Хорошо. Я мог бы объяснить, что такое об, но у меня есть идея получше — я вам это покажу. — Тяжело поднявшись с табурета, он направился к двери в глубине помещения. — Даже не знаю, почему я решил заняться образованием человека в униформе? Наверное, мне просто скучно. Пойдемте со мной.

Харрисон покорно зашел за прилавок, остановился, кивнул своему велосипеду, словно приободряя его, и вышел во двор вслед за хозяином лавки.

Джефф Бейнс указал на кучу ящиков:

— Там консервы. — Затем он указал на находившуюся рядом складскую пристройку: — Вскроете их и отнесете то, что находится внутри, вон туда. Пустые ящики сложите у двери снаружи. Хотите делайте, хотите нет. У нас ведь свобода, правда? — С этими словами он неуклюжей поступью направился обратно в магазин.

Оставшись в одиночестве, Харрисон почесал за ушами и задумался. Он чувствовал, что здесь явно назревал какой-то розыгрыш. Соискатель Харрисон должен был доказать, что обладает достаточной квалификацией для звания простофили. Но если этот фокус развлечет того, кто его придумал, то, возможно, стоит запомнить его, а потом самому кого-нибудь так же разыграть? Иногда, чтобы получить что-то, нужно рискнуть и сделать ставку.

Поэтому он разобрал ящики, как ему и поручили. После двадцати минут энергичной работы Харрисон вернулся в магазин.

— Вот теперь, — объяснил Бейнс, — вы для меня кое-что сделали. Это означает, вы наложили на меня об. Я не буду благодарить вас за сделанное. В этом нет необходимости. Мне нужно только ликвидировать это об.

— Об?

— Обязательство. Зачем использовать длинные термины, когда достаточно коротких. Обязательство — это и есть об. У меня, к примеру, вот как бывает: у моего соседа Сета Уорбертона передо мной с полдюжины обов. Так вот я избавлюсь от моего об перед вами и освобожу его от одного передо мной, отправив вас к нему за едой. — Он быстро нацарапал что-то на клочке бумаги. — Передадите ему это.

Харрисон посмотрел на листок. Там небрежным почерком было написано: «Накорми этого недотепу. Джефф Бейнс».

Немного растерянный, Харрисон вышел из магазина, остановился около велосипеда и снова посмотрел на листок. Ну да, так и было написано: «Недотепа». Он поймал себя на мысли, что некоторые ребята на корабле пришли бы в ярость, если бы их так назвали. Затем его внимание привлекло еще одно заведение неподалеку. Витрина была заполнена разными продуктами, а сверху на вывеске большими буквами было написано два слова: «Сет-Большерот».

Приняв решение, которое полностью поддержал его желудок, он вошел в ресторан Сета, сжимая в руках лист бумаги, словно это был смертный приговор. Внутри он увидел длинный прилавок, в воздухе клубился пар и слышался звон посуды. Харрисон присел за столик с мраморной столешницей, за которым уже расположилась сероглазая брюнетка.

— Вы не возражаете? — вежливо поинтересовался он, опускаясь на стул.

— Не возражаю против чего? — Она стала рассматривать его уши с таким видом, словно это была какая-то немыслимая диковинка. — Детей, собак, пожилых родственников или прогулок под дождем?

— Вы не против, что я здесь нахожусь?

— Я найду чем себя развлечь, даже если мне это придется не по душе. В этом ведь и заключается свобода, правда?

— Да, — согласился Харрисон. — Конечно. — Он заерзал на стуле, чувствуя себя так, словно сделал первый ход и сразу же потерял пешку. Харрисон стал размышлять, что бы еще ему сказать, но в этот момент перед ним появился худой мужчина в белой куртке и поставил перед ним тарелку с жареным цыпленком и тремя видами неизвестных овощей.

Это зрелище взволновало Харрисона. Он уже забыл, сколько лет назад в последний раз видел жареного цыпленка и сколько месяцев ел овощи только в виде порошка.

— Ну так как, — сказал официант, неправильно истолковав удивленный взгляд Харрисона, с которым тот рассматривал еду, — вас это устроит?

— Да. — Харрисон протянул ему клочок бумаги. — Более чем.

Взглянув на записку, официант обратился к кому-то, почти невидимому за клубами пара в конце длинного прилавка:

— Ты только что избавился от еще одного оба перед Джеффом.

После этого он ушел, разорвав бумагу на мелкие клочки.

— Как вы живенько со всем разобрались, — заметила брюнетка, кивая на его заполненную едой тарелку. — У него перед вами было об накормить вас, и вы сразу же освободили его от него. А мне вот придется мыть посуду, чтобы избавиться от моего оба, или выполнять об Сета перед кем-нибудь еще.

— Я разгрузил ящики с консервами. — Харрисон взял нож и вилку, его рот наполнился слюной. На корабле они не пользовались ножами и вилками. Для порошков и пилюлей в них попросту не было необходимости. — Тут ведь особо не приходится выбирать, правда? Берешь, что дают.

— Если только у Сета нет обов перед тобой, — сообщила она. — Тогда он ради тебя в лепешку расшибется. Так что лучше сделать ему какое-нибудь одолжение, чем надеяться на судьбу, а потом жаловаться.

— А я и не жалуюсь.

— Твое право. В этом и заключается свобода, не так ли? — Она на мгновение задумалась, а затем продолжила: — Иногда Сет оказывается у меня в долгу, и тогда я требую, чтобы он подал мне ананас со льдом, и он бежит выполнять мое поручение. А когда я должна ему, то бегать уже приходится мне. — Неожиданно она с подозрением сощурила свои серые глаза и добавила: — Слушаешь с таким видом, словно ты тут в первый раз. Ты не отсюда?

Харрисон кивнул с набитым курицей ртом. Прожевав, он сказал:

— Я с того корабля.

— Святые угодники! — В ее взгляде словно появились льдинки. — Антиганд! Кто бы мог подумать. Тебя не отличишь от человека.

— Я давно уже горжусь этим сходством. — Его остроумие возвращалось вместе с ощущением сытости. Он жевал, глотал и осматривался по сторонам. Снова появился человек в белой куртке.

— Что у вас из напитков? — спросил Харрисон.

— Дит, двойной дит, шемак или кофе.

— Кофе. Большой и черный.

— Шемак вкуснее, — посоветовала брюнетка, когда официант удалился. — Но зачем я тебе вообще это говорю?

Подали кофе в кружке размером с пинту. Поставив ее на стол, официант сказал:

— Раз уж вы решили освободить Сета от одного из обов, то скажите, что предпочитаете на десерт: яблочный пай, йимпикские конфеты, тертый тарфельсуфер или канидыню в сахарном сиропе?

— Ананас со льдом.

— Мф! — фыркнул официант и удивленно посмотрел на Харрисона, затем с укором — на брюнетку, ушел и принес ананас.

Харрисон подвинул его к соседке:

— Угощайся и приятного аппетита!

— Но он твой.

— В меня он все равно уже не влезет. — Он проглотил еще один кусок курицы, помешал кофе и почувствовал, как умиротворение наполняет его душу. — Да ладно, ешь, не стесняйся, и к черту талию!

— Нет. — Она с решительным видом снова подвинула к нему ананас. — Если я съем его, то у меня перед тобой появится об.

— Что с того?

— Я не хочу иметь обы перед незнакомцами.

— И то верно. Весьма разумно с твоей стороны, — поддержал ее Харрисон. — У незнакомцев часто бывают такие чудные идеи.

— Вижу, вы в этом знаток, — поддержала его она. — Хотя не понимаю, что чудного может быть в идеях.

— Все дело в цинизме, — пояснил он. — Знаешь, ведь даже посуду можно мыть с особым цинизмом. — Ананас снова совершил путешествие по столу и оказался около брюнетки. — Но если ты считаешь, что у тебя передо мной появится об, которое ты должна будешь выполнить, так можешь сделать это прямо сейчас. Мне нужна только информация. Скажи мне, где тут у вас самый важный фрукт.

— Ой, ну это легко. Тебе нужно к Алексу Питерсу, это посередине Десятой улицы. — С этими словами она принялась за ананас.

— Спасибо. А я уже начал думать, что все здесь либо совсем бестолковые, либо помешаны на шутках.

Харрисон продолжил трапезу, а закончив ее, откинулся на спинку стула. Непривычное чувство сытости немного ускорило его мыслительный процесс, и через минуту на его лице появилось выражение серьезного подозрения, и тогда он спросил:

— А у этого Питерса что, фруктовый сад?

— Конечно, — вздохнув от удовольствия, она отодвинула пустую тарелку.

Харрисон тихо застонал, а затем сказал:

— Я разыскиваю мэра.

— Что это такое?

— Номер один. Большой босс. Шериф, пахан, ну, как у вас это называется?

— Понятия не имею, — с неподдельным удивлением ответила она.

— Человека, который управляет городом. Руководителя.

— Можно изъясняться попонятнее? — попросила брюнетка, искренне стараясь помочь ему. — Кем или чем он должен руководить?

— Тобой, Сетом и всеми остальными. Вести вас за собой. — Он развел руками, словно хотел охватить весь город.

Нахмурившись, она спросила:

— Куда он должен нас вести?

— Туда, куда вы идете.

Она сдалась и жестом подозвала на помощь официанта в белой куртке.

— Мэтт, мы куда-нибудь собираемся идти?

— Откуда я знаю?

— Ну так спроси у Сета.

Он ушел, затем вернулся и выдал:

— Сет сказал, что в шесть часов он идет домой, а тебе это зачем?

— Кто-нибудь поведет его туда? — продолжала она расспрашивать его.

— Не говори ерунды, — посоветовал ей Мэтт. — Он знает дорогу и к тому же трезв как стеклышко.

— Не понимаю, почему это вызывает у вас такие затруднения, — вставил свое слово Харрисон. — Просто скажите мне, где я могу найти официальных лиц? Любых! Шефа полиции, городского казначея, заведующего моргом или, на худой конец, мирового судью.

— Что такое официальное лицо? — спросил Мэтт с неподдельным удивлением.

— Что такое мировой судья? — добавила брюнетка.

Харрисон почувствовал, что мозги у него съезжают набекрень, а голова идет кругом. Собравшись с мыслями, он решил испробовать другую тактику.

— Предположим, — сказал он Мэтту, — здесь случится пожар. Что вы будете делать?

— Начну раздувать его, чтобы горело посильнее, — ответил Мэтт, не скрывая своего раздражения. Он вернулся за прилавок с видом человека, не желавшего тратить время на всяких недоумков.

— Он его потушит, — сообщила брюнетка. — Что еще ему останется делать?

— А если он сам не справится?

— Позовет на помощь остальных.

— И они откликнутся?

— Разумеется, — заверила она Харрисона, глядя на него с сожалением. — Кто же откажется от возможности наложить на другого твердые обязательства?

— Да, наверное. — Харрисон почувствовал, что безнадежно увяз в загадках, но все же решил предпринять еще попытку: — А если пожар будет сильный и пламя начнет так быстро распространяться, что побороть его не удастся?

— В таком случае Сет вызовет пожарную бригаду.

Ощущение полного провала сменил триумф.

— А, у вас все-таки есть пожарная бригада! Вот что я имел в виду под официальными лицами. Вот ради чего я сюда приехал. Скорее скажи мне, где я могу найти пожарную часть?

— В конце Двенадцатой улицы. Ты ее не пропустишь.

— Спасибо. — Харрисон вскочил из-за стола. — Может, еще свидимся. — Он быстро вышел, взял велосипед и помчался по мостовой.

Пожарная часть располагалась в большом здании, там было четыре телескопические лестницы, водонапорная башня и два пожарных многоступенчатых насоса. Вся техника была моторизованной, на уже ставших привычными взгляду резиновых шарах. Войдя внутрь, Харрисон столкнулся нос к носу с маленьким человечком в невероятно широких штанах.

— Ищете кого-то? — спросил человечек.

— Начальника пожарной части, — ответил Харрисон.

— Кто это?

Теперь Харрисон был готов к подобному повороту событий, поэтому ответил так, словно перед ним находился ребенок:

— Видите ли, мистер, здесь ведь у вас пожарная станция. И кто-то должен ею руководить. Кто-то организует все дела, заполняет документы, решает, кого повысить, а кому сделать выговор за лень, присваивает себе все заслуги, сваливает на других всю вину и, в общем, всем тут заправляет. Это такой очень важный парень, и все об этом знают. — Он ткнул в человечка указательным пальцем в грудь. — И вот с этим парнем мне очень нужно побеседовать.

— Все люди одинаково важны. Да разве может быть иначе? Это же безумие какое-то.

— Вы можете считать что угодно, но я сказал…

Пронзительный звон колокола не дал ему договорить. Словно по волшебству откуда ни возьмись появилось двадцать человек. Погрузили на машину лестницу и пожарный насос и с шумом выехали на улицу.

Приплюснутые, похожие на тазы, каски были единственной одинаковой деталью их экипировки. В остальном же их одежда представляла собой настоящий разгул портновского произвола. Человечек в широких штанах одним мощным прыжком взлетел на машину и оказался рядом с насосом между толстым пожарником, на котором был пояс, раскрашенный во все цвета радуги, и худым — в килте канареечной расцветки. Запоздавший пожарный в сережках в форме маленьких колокольчиков отчаянно преследовал пожарную машину. Он цеплялся за заднюю платформу, но так и не смог забраться и с безутешным видом проводил скрывающуюся из вида машину, а затем побрел обратно, помахивая каской.

— Вот досада! — сказал он глядевшему на него Харрисону. — Это ведь самый удачный вызов за весь год. Горит большой пивной завод. Чем быстрее они туда доберутся, тем больше обов им будут должны. — Он задумчиво облизнул губы и сел на свернутый в катушку брезентовый пожарный рукав. — Ну и что, зато, может, здоровье крепче будет.

— Объясните мне, — поинтересовался Харрисон, — как вы зарабатываете себе на жизнь?

— Что за дурацкий вопрос? Вы же сами видите. Я состою в пожарной бригаде.

— Знаю. Но я хотел узнать, кто вам платит?

— Платит мне?

— Дает деньги за все это.

— Странные вещи вы говорите. Что такое деньги?

Харрисон помассировал голову, чтобы улучшить приток крови к мозгу. Что такое деньги? Ну и ну! Он решил испробовать другую тактику.

— Представьте, что вашей жене нужно новое пальто. Как она сможет его получить?

— Ну как, пойдет в магазин, у которого есть обы перед пожарниками. За один или два оба ей дадут пальто.

— А если не найдется магазинов одежды, где был пожар?

— Что-то вы тормозите, братишка. Откуда вы вообще взялись? — Колокольчики в его ушах покачивались, пока пожарный изучал Харрисона, затем он продолжил: — Почти у всех магазинов есть обы перед пожарными. Если их владельцы достаточно дальновидны, то каждый месяц резервируют много обов для страховки. Они стараются все предусмотреть, понимаете? Так что они сами накладывают на себя обы перед нами, и, когда мы приезжаем на выручку, мы эти обы с них снимаем, а потом можем наложить еще несколько новых. Это позволяет нам не переусердствовать и не зарваться. И так вроде бы сокращается задолженность магазинов. Вполне разумный подход, правда?

— Возможно, но…

— Теперь я понял, — перебил его пожарный и прищурился. — Вы с того корабля. Вы — антиганд!

— Я — землянин, — ответил Харрисон с чувством собственного достоинства. — Более того, изначально все жители этой планеты тоже были землянами.

— Вы пытаетесь учить меня истории? — Он резко рассмеялся. — Ошибаетесь. Пять процентов прилетели с Марса.

— Марсиане также были потомками переселенцев с Земли, — парировал Харрисон.

— Что с того? Это было черт знает сколько лет назад. Все уже изменилось, если вы еще не в курсе. На этой планете больше нет ни землян, ни марсиан. Не считая ваших ребят, которые явились сюда без приглашения. Мы здесь все ганды. А вы, любопытные ротозеи, антиганды.

— Никакие мы не «анти»-чего-то там! Откуда у вас вообще возникла эта идея?

— Невуд! — сказал пожарник и неожиданно отказался от дальнейшего участия в дискуссии. Он отбросил каску в сторону и плюнул на пол.

— Хм?

— Вы слышали, что я сказал? Катитесь отсюда на своем самокате.

Харрисон сдался и поступил так, как ему посоветовали. Мрачнее грозовой тучи, он поехал обратно к кораблю.

Его Превосходительство смерил Харрисона властным взглядом:

— Наконец-то вы вернулись, мистер. Сколько человек придет и в какое время?

— Ни одного, сэр, — ответил Харрисон, ощущая себя полным ничтожеством.

— Ни одного? — Посол с величественным видом приподнял брови. — Хотите сказать, они отказались от моего приглашения?

— Нет, сэр.

Посол выждал немного, а затем сказал:

— Так объяснитесь, мистер. Не стойте здесь вытаращив глаза, как будто эта ваша штуковина с педалями только что произвела на свет пару роликовых коньков. Вы сказали, что они не отказались от моего приглашения и все равно никто не придет. Как мне это понимать?

— Я никого не пригласил.

— Так вы никого не пригласили? — Повернувшись, посол сообщил Грейдеру, Шелтону и остальным: — Он никого не пригласил! — После чего снова сосредоточил свое внимание на Харрисоне: — Полагаю, вы просто забыли об этом? Вы были настолько опьянены свободой и собственной властью над машиной, что просто гоняли по городу со скоростью не меньше восемнадцати миль в час, приводили горожан в ужас, наплевав на правила дорожного движения, подвергали жизни людей опасности, даже не утруждая себя позвонить в звонок или…

— У меня нет звонка, сэр, — возразил Харрисон, внутренне протестуя против этого перечня гнусных преступлений. — У меня есть свисток, который приводится в действие вращением заднего колеса.

— Вот как! — сказал посол тоном человека, потерявшего всякую надежду. Он сел и несколько раз шлепнул себя по лбу. — Кому-то дадут трубку, чтобы пускать мыльные пузыри. — Жестом актера-трагика он указал на Харрисона. — А ему дали свисток.

— Я сам его изобрел, сэр, — проинформировал его Харрисон.

— Кто бы сомневался. Ничего другого я от вас и не ожидал. — Посол снова взял себя в руки. — Послушайте, мистер, скажите мне, и пусть это останется строго между нами. — Он наклонился и задал вопрос шепотом, который семикратным эхом отозвался по всей комнате. — Почему вы никого не пригласили?

— Сэр, я никого не смог найти. Я, со своей стороны, сделал все возможное, но они, похоже, просто не поняли меня. Или притворились, что не поняли.

— Хмф! — фыркнул Его Превосходительство и посмотрел в ближайший иллюминатор, а затем — на свои часы. — Уже смеркается. Скоро стемнеет. Слишком поздно что-либо предпринимать. — Он раздраженно закряхтел. — Еще один день прошел впустую. Мы провели здесь два дня, но так и не сдвинулись с мертвой точки. — Его глаза были полны ехидства, когда он остановил свой взгляд на Харрисоне. — Ну хорошо, мистер, все равно нам нужно как-то убить время, так что давайте выслушаем вашу историю целиком. Расскажите нам подробнее, что произошло. Возможно, в таком случае нам удастся отыскать хоть какой-то смысл в происходящем.

Харрисон все рассказал ему и закончил словами:

— Мне кажется, сэр, я мог бы недели напролет спорить с этими людьми, чей разум направлен на восток и запад, в то время как мой — на север и юг. С ними можно говорить до Судного дня, и это будет приятная, даже дружественная беседа, но при этом вы все равно не поймете смысл сказанного другой стороной.

— Похоже, что вы правы, — сухо заметил посол. Он обратился к капитану Грейдеру: — За свою службу вы посетили множество новых миров. Что вы думаете обо всей этой чепухе?

— Проблема заключается в терминологии, — сказал Грейдер, который в свое время уже был вынужден изучать подобный вопрос. — Такое встречается почти во всех мирах, которые долгое время существовали изолированно, хотя обычно эти различия не были настолько вескими, чтобы вызывать серьезные затруднения. — Он сделал паузу и задумался. — Первый человек, которого мы встретили на Басилевсе, ласково обратился к нам на идеальном, как ему казалось, английском: «А теперь живо радуйся, что ты без обуви!»

— Правда? И что это означало?

— Заходите, надевайте тапочки и будьте счастливы. Иными словами, добро пожаловать! Это несложно было понять, Ваше Превосходительство, особенно если вы готовы к подобным вещам. — Грейдер бросил задумчивый взгляд на Харрисона и продолжил: — Но здесь, судя по всему, эта проблема приняла невиданные прежде масштабы. Они по-прежнему говорят складно, на первый взгляд их речь мало отличается от нашей, и это не позволяет нам сразу заметить серьезные перемены: как изменились значения слов, как отдельные слова утратили прежние смыслы и вместо них обрели новые, как трансформируется образ мысли, и, разумеется, язык неизбежно подвергается влиянию местного сленга.

— Взять, к примеру, это словечко — «невуд», — предложил Его Превосходительство. — Оно такое странное и не имеет аналогов среди земных понятий. К тому же мне не нравится то, как они его используют. Звучит как форменное оскорбление. Возможно, оно как-то связано с этими «обами», которые они друг на друга накладывают, хотя я и не могу установить прямой связи.

— Никакой связи нет, — возразил Харрисон. Он запнулся, но, заметив, что все ждали его разъяснений, набрался храбрости и промямлил: — На обратном пути я встретил леди, которая рассказала мне, где найти Бейнса. Она спросила, нашел ли я его, я ответил, что нашел, и поблагодарил ее. Мы слегка поболтали. Я спросил ее, что означает «невуд». Она подтвердила, что это действительно сленговое словечко. — Он снова запнулся.

— Продолжайте, — попросил посол. — После тех крепких словечек, которые доносятся по вентиляционной шахте из моторного отсека, меня ничем не удивишь. Так что же это значит?

— Не-в-у-д, — сказал по буквам Харрисон, яростно моргая. — Не вашего ума дело.

— Вот оно что! — Его Превосходительство побагровел. — Так вот что они пытались мне сказать?

— Боюсь, что да, сэр.

— Очевидно, что их нужно хорошенько проучить. — Его шея раздулась от неожиданного и абсолютно недипломатичного приступа ярости. Он хлопнул своей здоровенной ручищей по столу и громко произнес: — И мы их проучим!

— Да, сэр, — согласился Харрисон. Ему сделалось не по себе и захотелось поскорее смыться. — Я могу уйти и заняться своим велосипедом?

— Убирайтесь с глаз моих! — крикнул посол. Он сделал пару бессмысленных жестов руками, а затем повернул свое раскрасневшееся лицо к капитану Грейдеру: — Велосипед! А рогатки ни у кого на корабле не завалялось?

— Сомневаюсь, Ваше Превосходительство. Но, если желаете, я могу навести справки.

— Не будьте идиотом, — приказал Его Превосходительство. — Мы уже десятикратно перевыполнили план по тупости!

Следующее совещание отложили до утра, оно было достаточно коротким и продуктивным. Его Превосходительство занял свое место, хмыкнул, расправил жилет и обвел всех сидящих за столом хмурым взглядом.

— Давайте попробуем взглянуть на имеющуюся у нас ситуацию с другой стороны. Мы знаем, что упрямцы, населяющие эту планету, именуют себя «гандами», не интересуются своим земным происхождением, а нас называют «антигандами». Это говорит о том, что у них наличествует образование, в результате которого и развилось это враждебное к нам отношение. Им с детства внушали, что мы, едва появившись на их планете, начнем выступать против всего, что для них важно и дорого.

— А мы не имеем ни малейшего представления, что для них дорого и важно, — вмешался полковник Шелтон. В его реплике не было особой необходимости, но он напомнил о своем присутствии и привлек к себе внимание.

— К моему прискорбию, мне известно об этом пробеле в наших знаниях, — заметил посол. — Они не желают распространяться об основных мотивах, которые движут ими, и держат это в секрете. Мы должны каким-то образом выведать этот секрет. — Он откашлялся и продолжил: — У них особенная безденежная экономическая система, которая, по моему мнению, способна функционировать только благодаря значительному переизбытку продукции. После того как из-за перенаселения возникнет серьезная нехватка продовольствия, эта система мгновенно рухнет. Судя по всему, их экономическая структура основывается на принципах взаимопомощи, частного предпринимательства, совершенно детсадовской системы доверия друг к другу и чистого неприкрытого «ты мне, я тебе». И все это выглядит еще безумнее, чем та чокнутая идея с хранением продовольствия в банке, как на четырех планетах системы Эпсилона.

— Но этот принцип работает, — многозначительно заметил Грейдер.

— В какой-то мере. Велосипед того лопоухого инженера тоже работает, как и он сам! Однако моторизованное транспортное средство в значительной степени облегчило бы ему жизнь. — Послу понравилось это сравнение, и он, задумавшись на секунду, продолжил: — Подобная экономическая система, если здесь вообще можно говорить о какой-либо системе, возникла вследствие хаотичного распространения различных провинциальных чудачеств, которым были подвержены первые переселенцы. Если так можно выразиться, то им тоже не повредила бы своего рода моторизация. Они осознают это, но не желают ничего менять, так как в умственном плане остаются такими же, какими мы были триста лет назад. Они боятся перемен, улучшений, эффективности, как и все отсталые народы. Более того, многие из них заинтересованы в неизменном положении вещей. — Он фыркнул, выражая свое презрение. — Их антагонизм по отношению к нам объясняется просто — они не хотят, чтобы их тревожили.

С важным видом он обвел взглядом всех присутствующих, ожидая услышать от кого-нибудь возражение о том, что существуют и другие, не менее объективные причины. Но все присутствующие были достаточно дисциплинированны и не попались в его ловушку. Помолчав пару секунд, посол продолжил:

— В свое время, после того как мы возьмем ситуацию под контроль, нам предстоит долгая и скучная работа. Мы должны будем тщательно изучить их систему образования, а затем изменить ее, устранить все предрассудки относительно землян и научить их жить в соответствии с современными жизненными реалиями. Мы уже проделывали нечто подобное на некоторых других планетах, хотя и не в таких масштабах, которые ожидают нас здесь.

— Мы справимся, — пообещал кто-то из присутствующих.

Не обращая на него внимания, посол закончил свою мысль:

— Однако все это — планы на будущее. Сначала мы должны решить текущие проблемы. И прежде всего нам необходимо выяснить, где находятся бразды их правления и у кого они в руках? Мы должны узнать это, прежде чем перейдем к дальнейшим действиям. Но как мы это сделаем? — Он откинулся на спинку кресла и добавил: — Подумайте хорошенько и выскажите ваши блестящие предложения.

Капитан Грейдер встал, держа в руках большую книгу в кожаном переплете.

— Ваше Превосходительство, я не думаю, что нам стоит ломать голову над новыми планами и над тем, как установить контакт и получить необходимую информацию. Судя по всему, наш следующий шаг уже предопределен.

— Что вы хотите этим сказать?

— В моей команде много представителей старой гвардии. И все до единого отлично разбираются в космических законах. — Он похлопал по книге. — Они знают официальный «Космический устав» не хуже меня. Иногда мне кажется, что они вообще знают слишком много.

— И что из этого?..

Грейдер открыл книгу.

— В пункте 127 говорится о том, что на враждебной планете команда должна находиться в боевой готовности до отлета в космос. В то же время на невраждебной планете она работает в соответствии с положением о мирном несении службы.

— Так что все это значит?

— В пункте 131-А говорится, что при мирном несении службы вся команда — за исключением минимального количества персонала, необходимого для обеспечения функционирования корабля, — имеет право на увольнение сразу же после разгрузки либо в течение семидесяти двух земных часов после прибытия, в зависимости от того, какой из периодов окажется короче. — Он поднял глаза. — К середине дня мои люди должны отправиться в увольнение, и им не терпится поскорее сделать это. Если же им этого не позволят, можно ожидать проявлений недовольства.

— Да что вы говорите? — спросил с кривой усмешкой посол. — А если я объявлю планету враждебной? Это поставит их на место?

Грейдер с бесстрастным видом заглянул в книгу и ответил:

— Согласно пункту 148, враждебной является любая планета, которая систематически оказывает силовое сопротивление Империи. — Он перевернул страницу. — Под силовым сопротивлением в данном уставе подразумеваются любые действия, направленные на причинение физического вреда, независимо от того, был ли этот вред нанесен в действительности или нет.

— Я возражаю, — посол нахмурился. — Планета может проявлять психологическую враждебность без применения силы. У нас здесь как раз такой случай. Этот мир нельзя назвать дружественным.

— В «Космическом уставе» нет определения дружественных миров, — сообщил Грейдер. — Там есть лишь две категории планет: враждебные и невраждебные. — Он похлопал по кожаной обложке: — В этой книге вся — исчерпывающая! — информация.

— Мы станем кончеными идиотами, если будем слепо следовать какой-то книжонке или если позволим, чтобы нами командовал экипаж! Выкиньте ее в иллюминатор. Отправьте в дезинтегратор. Избавьтесь от нее как угодно и забудьте о ее существовании.

— Прошу прощения, Ваше Превосходительство, но я не могу так поступить. — Грейдер открыл книгу в самом начале. — В пунктах 1-А, 1-В и 1-С общих положений содержится следующая информация: в космосе или на Земле команда корабля подчиняется непосредственно приказам капитана либо назначенного им лица, которое будет действовать в соответствии с «Космическим уставом» и отвечать только перед Космической комиссией, находящейся на Терре. То же самое касается всех солдат, должностных лиц и гражданских пассажиров на борту космолета, находящегося как в космическом пространстве, так и на поверхности какой-либо планеты, и независимо от звания и полномочий вышеуказанных лиц они обязаны подчиняться капитану либо назначенному им лицу. Под назначенным лицом подразумевается офицер экипажа, который исполняет обязанности непосредственного руководителя в случае отсутствия последнего или же его неспособности выполнять свои обязанности.

— Иными словами, вы — король вашего замка, — недовольным тоном подытожил посол. — И если нам это не по нраву, мы должны покинуть корабль.

— При всем моем уважении к вам, я вынужден согласиться с этим утверждением. Ничего не поделаешь: устав есть устав. И все это знают! — Он с шумом бросил книгу на стол и слегка отодвинул от себя. — Ставлю десять против одного, что мои люди с нетерпением ждут полудня, гладят брюки, причесываются, приводят себя в порядок. Затем они обратятся ко мне в соответствии с уставом, и я не смогу им отказать. Они попросят старпома представить мне список очередности на увольнения, и я должен буду утвердить его. — Он тяжело вздохнул. — Самое большее, что я могу сделать, это отказать отдельным членам экипажа и поменять некоторых местами, но я не могу лишить увольнения их всех.

— Может, это и неплохо, если они смогут немного развлечься в городе, — предположил полковник Шелтон, который и сам был не прочь слегка гульнуть. — Такие захолустные городки мигом пробуждаются, когда в них высаживается целая команда. Мы сможем установить десятки контактов. Ведь мы здесь ради этого, не так ли?

— Мы здесь, чтобы найти лидеров этой планеты, — уточнил посол. — И не думаю, что они начнут наводить лоск, выбирать свои лучшие шляпы и торопиться приглашать к себе в гости горлопанов из числа голодной матросни. — На его толстом лице появилось ехидное выражение. — Нам предстоит искать иголку в стоге сена. И эта работа не для буйного рядового состава.

Слово снова взял Грейдер:

— Я вынужден согласиться с вами, Ваше Превосходительство, однако мы должны использовать этот шанс. Если мои люди хотят уйти в увольнение, я не в силах им в этом помешать. И воспрепятствовать им я смогу лишь в одном случае.

— В каком же?

— Если у меня появится основание признать этот мир враждебным в соответствии с «Космическим уставом».

— Мы можем это как-нибудь организовать? — Не желая дожидаться ответа, посол продолжил: — В каждой команде есть свой заводила. Найдите его, дайте ему двойную порцию венерианского коньяка, скажите, что он может немедленно покинуть корабль, только ему вряд ли понравится на этой планете, ведь, по мнению гандов, мы пригодны лишь для того, чтобы вычищать сточные канавы. После этого вытолкайте его взашей из люка. Когда он вернется с подбитым глазом и будет хвастаться рассказами о том, что сделал со своим противником, мы объявим планету враждебной. — Он выразительно взмахнул рукой: — Вот оно, физическое насилие, все в соответствии с вашей книгой.

— В пункте 148-А подчеркивается, что силовое противодействие должно носить систематический характер, и содержится предупреждение о том, что единичные стычки не могут расцениваться как доказательства враждебности планеты.

С раздраженным видом посол повернулся к высшему должностному лицу:

— Когда вы вернетесь на Терру, если вы туда вообще когда-нибудь вернетесь, то сможете сообщить в соответствующий департамент, что космические службы испытывают большие затруднения, связаны по рукам и ногам, почти полностью парализованы и в целом крайне ограничены в своих возможностях из-за бюрократов, пишущих такие вот книги.

Прежде чем должностное лицо успело придумать достойный его статусу ответ, который при всем при этом не содержал бы возражений по поводу сказанного послом, дверь распахнулась. На пороге возник старпом Морган, он лихо козырнул и протянул капитану Грейдеру лист бумаги.

— Первая очередь на увольнение, сэр. Вы одобряете?

В начале дня четыреста двадцать человек вошли в город. Они спешили с видом людей, соскучившихся по нормальной жизни, то есть с величайшим нетерпением и предвкушением, и сбивались в небольшие группки из двух, трех, шести или десяти товарищей.

Глид держался рядом с Харрисоном. Каждый из них был единственным представителем своего чина. Глид — единственным сержантом, которого отпустили в увольнение, а Харрисон — единственным десятым инженером. А еще им обоим было не по себе, так как они единственные были в штатском. Глид скучал по своей армейской форме, а Харрисон чувствовал себя голым без своего велосипеда. Этих мелких деталей оказалось достаточно, чтобы у них хотя бы на один день возникли товарищеские отношения.

— Вот красота-то! — с нескрываемым энтузиазмом заявил Глид. — Мне много раз доводилось ходить в увольнения, но сейчас — особый случай. Во всех таких вылазках у ребят возникала одна загвоздка — чем заменить деньги? Поэтому они высаживались как батальон санта-клаусов, нагруженных разным барахлом, которое можно было на что-то обменять. Правда, примерно девяносто процентов из всего этого оказывалось совершенно бесполезным и нам приходилось тащить вещички обратно.

— На Персефоне, — рассказал Харрисон, — один голенастый милик предлагал мне чистейший двадцатикаратный голубой алмаз в обмен на мой велосипед.

— Ничего себе! И ты не согласился?

— А какой мне от этого прок? Мне бы пришлось возвращаться на шестнадцать световых лет, чтобы достать еще один такой же.

— Мог бы и обойтись на какое-то время без велосипеда.

— Я могу обойтись без алмаза. На нем ведь нельзя ездить.

— Зато ты не сможешь продать свой велосипед по цене спортивного лунолета.

— Почему, еще как могу! Я же сказал тебе, что этот милик предлагал мне камень, словно то было обычное яйцо.

— Какая жалость! Ты ведь мог получить двести или даже двести пятьдесят тысяч кредитов за такой камешек, если он был настолько безупречным. — Сержант Глид даже причмокнул при мысли о том, каково это — разом огрести такие деньжищи. — Чем больше кредитов, тем лучше. Я это люблю. Вот почему эта наша вылазка такая чудесная. В предыдущие разы Грейдер всегда читал нам сначала лекцию о том, что мы должны произвести хорошее впечатление на местных, вести себя, как цивилизованные космонавты, и все в таком духе. В этот раз он говорил только о кредитах.

— Это посол его надоумил.

— Все равно мне это нравится, — сказал Глид. — Десять кредитов, бутылка коньяка и внеочередное увольнение за каждого взрослого ганда, мужчину или женщину, которые согласятся с нами общаться.

— Эту награду будет не так-то просто заслужить.

— Сто кредитов тому, кто разузнает имя и адрес городского чиновника. Тысяча кредитов за название и точное расположение столицы этой планеты. — Он радостно присвистнул и добавил: — Кто-то будет купаться в деньгах, и этим человеком точно будет не Бидуорси! Ему такие фокусы не по зубам, нет, ни в коем разе!

Он замолчал и посмотрел вслед проходившей мимо высокой грациозной блондинке. Харрисон дернул его за рукав:

— Вот магазинчик Бейнса, про который я тебе рассказывал. Давай зайдем туда?

— Давай. — Глид неохотно последовал за ним, продолжая смотреть на улицу.

— Добрый день, — весело сказал Харрисон.

— Не такой уж он и добрый, — возразил Джефф Бейнс. — Торговля идет из рук вон плохо. Сегодня полуфинал и половина города там. О своих желудках они вспомнят, когда я уже закроюсь. Наверняка завтра с утра выстроится огромная очередь, и я не успею быстро всех обслужить.

— Как вы можете говорить о плохой торговле, если не берете денег, даже когда дела идут хорошо? — поинтересовался Глид, сделав разумный вывод из тех сведений, которые сообщил ему Харрисон.

Джефф медленно смерил его взглядом своих больших и круглых, как луны, глаз, а затем обратился к Харрисону:

— Еще один недотепа с вашего корыта? О чем он говорит?

— О деньгах, — объяснил Харрисон. — Мы используем их, чтобы упростить процесс обмена. Их печатают на бумаге, это как задокументированные обы разного достоинства.

— Да, теперь многое прояснилось, — заметил Джефф Бейнс. — Мне стало ясно, что людям, которые печатают документы на каждый об, не стоит доверять, потому что они не доверяют даже друг другу. — Переваливаясь с ноги на ногу, он подошел к своему высокому табурету и забрался на него. Дыхание у него было тяжелым и хриплым. — Верно нас учили в школе — антиганд облапошит даже свою овдовевшую мать.

— Ваши учителя все неправильно поняли, — заверил его Харрисон.

— Может, и так. — У Джеффа, судя по всему, не было никакого желания вступать с ними в спор. — Но мы предпочитаем проявлять осторожность до тех пор, пока не сможем убедиться в обратном. — Он окинул их взглядом. — Так что вам двоим нужно?

— Совет, — быстро вмешался Глид. — Мы в увольнении. Где тут можно хорошо поесть и развлечься?

— Сколько у вас времени?

— До завтрашней ночи.

— Тогда все бесполезно. — Джефф Бейнс с сожалением покачал головой. — Вы просто не сможете наложить столько обов, чтобы получить желаемое. Кроме того, большинство здешних жителей не захотят нести обы перед антигандами. Они в этом плане очень придирчивы.

— Послушайте, — сказал Харрисон, — мы сможем хотя бы заработать себе на сытный обед?

— Даже не знаю. — Джефф задумчиво потер несколько своих подбородков. — Может, у вас и получится, но я вам на этот раз не смогу помочь. Мне от вас ничего не нужно, так что и вы не сможете воспользоваться обами, которые кто-то имеет передо мной.

— Можете хотя бы что-нибудь посоветовать?

— Если бы вы были местными, все обстояло бы иначе. Вы могли бы прямо сейчас взять все, что захотите, а потом исполнить свои обы в будущем, когда представится подходящий случай. Но сомневаюсь, что кто-нибудь рискнет дать кредит антигандам, которые сегодня здесь, а завтра и след их простыл.

— Никуда мы завтра не полетим, — заметил Глид. — Когда Имперского посла отправляют на какую-нибудь планету, это означает, что земляне тут надолго.

— Кто это сказал?

— Империя. И вы ее часть, ведь так?

— Не-а, — возразил Джефф. — Мы не являемся чьей-либо частью и не желаем ею быть. И более того, никто не заставит нас этой частью стать.

Глид оперся о прилавок и рассеянно уставился на большую банку со свиной тушенкой.

— Видите ли, я сейчас не в форме и не при исполнении, так что могу посочувствовать вам, хотя и не должен об этом говорить. Мне и самому бы не понравилось, если бы моим телом и душой стали распоряжаться какие-нибудь инопланетные бюрократы. Но вы, ребята, так просто от нас не отделаетесь. И ничего тут не попишешь.

— Ничего у вас не выйдет, вы не знаете, что у нас есть, — заметил Джефф. Вид у него был весьма самоуверенный.

— Да нет у вас ничего особенного, — фыркнул Глид, но его слова прозвучали скорее как дружеское замечание, чем откровенно презрительный выпад. Он обратился к Харрисону: — Ведь нет же?

— Судя по всему, нет, — рискнул предположить Харрисон.

— Внешний вид бывает обманчивым, — сообщил Джефф. — У нас есть много такого, о чем вам никогда не догадаться!

— Что же, например?

— Ну, для начала, мы обладаем самым могущественным оружием, какое только может изобрести человек. Мы ведь ганды, понимаете? Нам не нужны корабли, пушки и тому подобные игрушки. У нас есть кое-что получше. И намного эффективнее. То, против чего невозможно защититься.

— Хотелось бы взглянуть на это, — с вызовом сказал Глид. Информация о новом и невероятно мощном оружии была бы намного ценнее, чем адрес мэра. На Грейдера это произвело бы такое сильное впечатление, что он без труда повысил бы вознаграждение до пяти тысяч кредитов. С легким сарказмом в голосе он добавил: — Но, разумеется, я и не надеюсь, что вы выдадите свои секреты.

— Нет здесь ничего секретного, — с нескрываемым удивлением ответил Джефф. — Вы можете получить это совершенно бесплатно, когда только захотите. Любой ганд отдаст вам это, стоит только попросить. И знаете почему?

— Почему же?

— Потому что это оружие действует только в одном направлении. Мы можем использовать его против вас, но вы не сможете воспользоваться им против нас.

— Этого не может быть! Не изобрели еще такого оружия, которым ты не мог бы воспользоваться, если оно попало тебе в руки и ты знаешь, как им управлять.

— Уверены?

— Абсолютно, — без колебаний ответил Глид. — Я прослужил в космических войсках двадцать лет, а за это время, хочешь не хочешь, научишься разбираться в любом оружии: от луков до водородных бомб. Вы пытаетесь меня одурачить, но ничего не выйдет. Не существует такого однонаправленного оружия.

— Не спорьте с ним, — посоветовал Бейнсу Харрисон. — Его невозможно убедить, пока он не увидит все своими глазами.

— Понятно. — Лицо Джеффа Бейнса медленно расплылось в улыбке. — Я же сказал, что вы можете получить наше чудо-оружие, если только попросите. Так почему бы вам не сделать этого?

— Ну хорошо. Я прошу вас, — сказал без особого энтузиазма Глид. Оружие, которое выдают по обычной просьбе, даже не имея перед тобой самого пустячного оба, вряд ли может быть таким уж могущественным. Он мысленно представил себе, как пять тысяч кредитов сокращаются до пяти, а потом и вовсе превращаются в ничто. — Дайте мне это оружие, я хочу его испробовать.

Тяжело повернувшись на своем табурете, Джефф потянулся к стене, снял с крючка висевшую там маленькую блестящую табличку и протянул ее через прилавок.

— Можете оставить это себе, — сообщил он. — Вдруг да принесет вам пользу.

Глид рассматривал ее, вертя в пальцах. Это был всего лишь продолговатый кусок материала, напоминающего слоновую кость. Одна из его сторон была гладкой, старательно отполированной. На другой были выгравированы три крупные буквы: «С. — Н. Б.».

Подняв удивленный взгляд, он спросил:

— И это вы называете оружием?

— Разумеется.

— Я не понимаю. — Он передал табличку Харрисону. — А ты?

— И я тоже. — Харрисон внимательно рассмотрел табличку, а затем спросил у Бейнса: — Что означают эти буквы: «С. — Н. Б.»?

— Это сленговая аббревиатура, — сообщил Бейнс. — Она вошла в повсеместное употребление. Стала чем-то вроде девиза, распространившись по всей планете. Он тут повсюду, возможно, вы просто не обращали на него внимания.

— Я замечал такие надписи, но не придавал им значения, так как они не показались мне чем-то важным. Теперь я вспоминаю, что видел их в нескольких местах, в том числе в ресторане Сета и в пожарной части.

— Такие же буквы были на автобусе, пассажиров которого нам так и не удалось вывести наружу, — добавил Глид. — Но мне это ни о чем не говорило.

— Это говорит об очень многом, — сказал Джефф. — «Свобода — не буду».

— С ума сойти! — сказал ему Глид. — Я сейчас умру со смеху! Вы меня убили наповал! — Он заметил, что Харрисон с задумчивым видом убрал табличку в карман. — Абракадабра какая-то! И это вы называете оружием?

— Неведение — это счастье, — заметил Бейнс с на удивление уверенным видом. — Особенно когда не знаешь, что играешь с предохранителем штуковины, которая в любой момент может выстрелить.

— Ну ладно. — Глид решил спровоцировать его, поймав на слове. — Расскажи мне, как это оружие устроено.

— Не буду. — Бейнс снова улыбнулся, казалось, он был чем-то очень доволен.

— И вот это называется помощью! — Глид чувствовал, как его охватывает разочарование, особенно из-за тех кредитов, которые он так надеялся получить. — Сначала хвастались оружием однонаправленного действия, потом швырнули нам какую-то штуковину с тремя буквами на ней, а теперь словно язык проглотили? Сморозить чушь может каждый. А как насчет того, чтобы подтвердить правдивость ваших слов?

— Не буду, — сказал Бейнс, улыбаясь еще шире, а затем многозначительно и нарочито подмигнул не сводившему с него глаз Харрисону.

В голове у Харрисона словно пробежала искра. У него отвисла челюсть, он вытащил табличку из кармана и уставился на нее так, словно видел впервые.

— Отдай ее мне, — потребовал Бейнс, глядя на нее.

Убрав табличку в карман, Харрисон твердо ответил:

— Не буду отдавать.

Бейнс усмехнулся.

— Некоторые схватывают все на лету.

Глид, возмущенный этим комментарием, протянул Харрисону руку:

— Покажи мне еще раз эту штуку?

— Не буду показывать, — ответил Харрисон, встречаясь с ним взглядом.

— Эй, так дело не пойдет… — возмутился было Глид, но не закончил свою мысль. Он постоял какое-то время молча, его взгляд слегка остекленел, а мысли, словно безумные шестеренки, крутились в голове. Затем он сказал тихим голосом: — Вот это да!

— Так и есть, — поддержал его Бейнс. — Да еще какое! Как же медленно до тебя доходит.

Не в силах совладать с потоком свободолюбивых мыслей, полностью захлестнувших его, Глид хрипло сказал Харрисону:

— Давай-ка выйдем отсюда. Я должен подумать. Нужно найти какое-нибудь тихое местечко и все обдумать.

Там был крошечный парк со скамейками, газонами, цветами и маленьким фонтаном, вокруг которого играло несколько ребятишек. Выбрав место напротив пестрого ковра из экзотических неземных цветов, они некоторое время сидели в размышлениях.

Наконец Глид проговорил:

— Для одного упрямца это обернулось бы мученичеством, но для целой планеты… — Его голос дрогнул, но он продолжил: — Я пытаюсь осознать все это и прихожу к выводам, от которых меня бросает в дрожь.

Харрисон ничего не сказал.

— К примеру, — продолжал Глид, — представь, я вернусь на корабль и этот хрюкающий носорог Бидуорси отдаст мне какой-нибудь приказ. А я смерю его ледяным взглядом и отвечу: «Не буду!» Он либо сразу концы отдаст, либо бросит меня в карцер.

— Да уж, ничего хорошего тебе не светит!

— Подожди минутку, я еще не договорил. Вот сижу я в карцере, а работу все равно кто-то должен делать. Значит, Бидуорси выбирает кого-нибудь еще. И эта его жертва оказывается моим единомышленником. И он тоже смотрит на него холодным взглядом и говорит: «Не буду!» Его тоже отправляют в карцер, и я уже там не один. Бидуорси предпринимает еще одну попытку. И еще. И в карцере прохлаждается все больше людей. Но он рассчитан только на двадцать человек. И тогда под карцер отводят столовую для инженеров.

— Оставь нашу столовую в покое, — попросил Харрисон.

— Они занимают столовую, — настойчиво продолжил Глид с явным намерением наказать за что-то инженеров. — В конце концов и столовая набьется до отказа теми, кто не желает подчиняться. Бидуорси продолжает стремительно загребать одного за другим, если, конечно, к тому времени у него, бедолаги, не полопается с дюжину сосудов. И тогда он захватывает каюты для инженеров, обслуживающих блидерский двигатель.

— Да что ж ты к нам прицепился?

— И укладывает там провинившихся штабелями до потолка, — сказал Глид, испытывая садистское удовольствие от своей выдумки. — И так будет продолжаться до того момента, пока Бидуорси самому не придется взять ведра и швабры, встать на карачки и драить палубу, а Грейдер, Шелтон и остальные будут охранять карцер. В то же время Его Высокоблагородие посол будет готовить в бортовой кухне еду для нас с тобой, а все эти услужливые канцелярские крысы перепугаются и станут ему помогать. — Он еще раз мысленно подивился картине, которую только что нарисовал, и закончил: — Ты можешь себе представить?!

К ним под ноги прикатился разноцветный шар. Глид наклонился и поднял его. В ту же минуту к нему подбежал мальчик лет семи и с мрачным видом попросил:

— Пожалуйста, отдайте мне мяч.

— Не буду я тебе его отдавать, — сказал Глид и крепко сжал мяч в руках.

Не было ни возражений, ни криков, ни слез. С разочарованным лицом мальчик повернулся и пошел прочь.

— Держи, сынок. — Он бросил ему мяч.

— Спасибо! — Мальчик поймал мяч и убежал.

В этот момент заговорил Харрисон:

— Представь, что произойдет, если все население империи на протяжении космического пространства в восемнадцать световых лет от Прометея до Калдорской Четверки, получив уведомления на уплату подоходного налога, порвет их и скажет: «Не буду!» Что тогда случится?

— Нам потребуется дополнительная вселенная, чтобы организовать тюрьму, и еще одна — чтобы было откуда брать охрану.

— Начнется настоящий хаос, — продолжал Харрисон. Он кивнул в сторону фонтана, вокруг которого играли дети. — Однако не похоже, чтобы здесь был хаос. По крайней мере, я ничего такого не вижу. Это означает, что они не злоупотребляют постоянными отказами. А пользуются ими рассудительно, на основании каких-то общепризнанных правил. Только вот я не могу понять, каких именно.

— Я тоже.

Неподалеку остановился пожилой мужчина. Он в нерешительности посмотрел на них, но затем обратился к проходившему мимо юноше:

— Вы не подскажете, где здесь останавливается роллер на Мартинстаун?

— На том конце Восьмой улицы, — ответил молодой человек. — Он ходит раз в час. Перед отправлением на вас наденут кандалы.

— Кандалы? — Старик удивленно поднял свои седые брови. — Для чего?

— Эта дорога проходит мимо космического корабля. Антиганды могут вытащить вас.

— Ах да, конечно. — Он засеменил прочь и снова бросил взгляд на Глида и Харрисона, а когда проходил мимо них, заметил:

— Эти антиганды такие назойливые.

— И не говорите, — поддержал Глид. — Мы просим их, улетайте отсюда, а они отвечают: «Не будем улетать!»

Пожилой джентльмен даже оступился, но затем пошел дальше, смерив их странным взглядом.

— Кажется, они все-таки замечают наш акцент, — поделился своим наблюдением Харрисон. — Хотя на мой никто не обращал внимания, пока я ел у Сета.

Глид неожиданно оживился.

— Там, где удалось поесть один раз, может, удастся поесть еще? Пошли, хотя бы попробуем. Что мы теряем?

— Разве что наше терпение, — отозвался Харрисон. Он встал. — Пойдем к Сету. Если с ним ничего не выйдет, попробуем еще что-нибудь найти. А если нигде не повезет, то быстро похудеем, а потом умрем голодной смертью.

— Судя по всему, именно этого они и хотят, — предположил Глид и нахмурился своим мыслям. — Но ничего, своего они добьются только через мой труп.

— Именно так, — согласился Харрисон. — Только через твой труп.

Мэтт подошел к ним с перекинутой через руку салфеткой.

— Я не обслуживаю антигандов.

— Ты обслужил меня в прошлый раз, — сказал ему Харрисон.

— Возможно, но тогда я не знал, что ты с того корабля. А теперь знаю. — Он махнул салфеткой по краю стола. — Я не буду обслуживать антигандов.

— Здесь есть какое-нибудь место, где мы могли бы поесть?

— Нет, если только кто-нибудь не позволит вам наложить на себя об. Но они не станут этого делать, как только поймут, кто вы такие. Впрочем, есть вероятность, что они обознаются, как и я в свое время. — И он снова махнул салфеткой над столом. — Но дважды я одних и тех же ошибок не совершаю.

— Сейчас ты совершаешь другую, — сказал Глид низким и грозным голосом. Он легонько толкнул Харрисона локтем в бок: — Посмотри-ка на это! — С этими словами Глид вытащил из кармана руку, в которой сжимал маленький бластер. Направив оружие Мэтту в живот, он продолжал: — При других обстоятельствах у меня из-за этого могли бы возникнуть проблемы, если те, на корабле, захотели бы разбираться в этом деле. Но они не хотят. Вы, двуногие мулы, их здорово разозлили. — Он махнул оружием. — Так что пошевеливайся и принеси нам две большие тарелки.

— Не буду, — процедил сквозь зубы Мэтт, даже не глядя на бластер.

Глид положил большой палец на предохранитель и снял его с громким щелчком.

— Смотри, теперь ему выстрелить — раз плюнуть. Так что шевелись.

— Не буду, — продолжал стоять на своем Мэтт.

Глид с отвращением убрал оружие обратно в карман.

— Я просто пошутил. Он не заряжен.

— Даже если бы он был заряжен, это ничего бы не изменило, — заверил его Мэтт. — Я все равно не обслуживаю антигандов.

— А если бы я разозлился и разрезал тебя лучом пополам?

— И как, в таком случае, я мог бы вас обслужить? — спросил Мэтт. — От мертвеца нет никакого прока. Вам, антигандам, пора немного поучиться логике.

Бросив на прощание этот язвительный комментарий, он удалился.

— В чем-то он прав, — заметил Харрисон с явно удрученным видом. — Что бы ты стал делать с мертвецом? Да ничего! Своим поступком ты лишил бы себя возможности хоть как-то на него повлиять.

— Ну, даже не знаю. Пара жмуриков могла бы немного расшевелить остальных. Они бы стали посговорчивее.

— Ты оцениваешь их с точки зрения землянина, — сказал Харрисон. — А это ошибка. Они ведь не земляне, и не важно, откуда они прибыли изначально. Они — ганды. — Он на мгновение задумался. — Я не имею представления о том, какими должны быть ганды, но мне кажется, что они в своем роде фанатики. Во время Великого Взрыва Терру покинули миллионы людей, отличавшихся весьма ограниченным мышлением. Ты вспомни, какие безумцы населяют Гигию.

— Я был там всего один раз и поначалу старался особенно не приглядываться к тамошнему населению, — признался Глид, углубившись в воспоминания. — А потом я просто уже не мог отвести от них глаз. Этот народец бегал голышом, прикрываясь только фиговыми листочками. При этом они считали, что мы выглядели непристойно, ведь на нас была одежда. Поэтому в конце концов нам пришлось ее снять. Знаешь, что я все еще продолжал носить к тому моменту, когда мы покинули планету?

— Чувство собственного достоинства? — предположил Харрисон.

— Да, а еще именной жетон из сплава меди и серебра, выданный мне официально как космонавту, — сообщил Глид. — Плюс три полоски, нарисованные краской на моей левой руке, — знак того, что я сержант. И да, я, черт возьми, выглядел как настоящий сержант!

— Знаю. Я сам провел неделю в этом месте.

— С нами на борту был контр-адмирал, — продолжал свой рассказ Глид. — Так вот, тело у него напоминало старые поношенные подтяжки. И пока он ходил в чем мать родила, ему не удавалось никому внушить благоговейный страх. Гигийцы же увидели в утрате его авторитета доказательство того, что их демократия была настоящей, а наша — просто фальшивкой. — Он цокнул языком. — И, надо признать, в чем-то они были правы.

— Создание Империи привело к возникновению весьма странного утверждения, — задумчиво проговорил Харрисон. — Что якобы Терра всегда права, в то время как тысяча шестьсот сорок две планеты неизменно неправы.

— У тебя какие-то бунтарские мысли, как я посмотрю.

Харрисон ничего не ответил. Глид заметил, что его приятель на что-то отвлекся, проследил за его взглядом и увидел только что вошедшую брюнетку.

— Хорошенькая, — с одобрением сказал Глид. — Не слишком юная, не слишком старая, не слишком толстая, не слишком худая. То, что надо.

— Я ее знаю. — Харрисон махнул рукой, чтобы привлечь ее внимание.

Она легкой походкой прошла через зал и уселась за их столик.

— Мой друг. Сержант Глид.

— Артур, — поправил его Глид, не сводя с брюнетки глаз.

— Я — Элисса, — сказала она ему. — А что такое сержант?

— Тот, кто чуть выше самых низов, — объяснил Глид. — Я передаю приказы ребятам, которые их выполняют.

Она удивленно округлила глаза:

— Хотите сказать, что люди и в самом деле позволяют себе приказывать?

— Конечно. А что такого?

— Мне кажется это полным безумием. — Она перевела взгляд на Харрисона: — Твое имя мне, похоже, так и не суждено узнать?

Он поспешил восполнить этот пробел и тут же добавил:

— Но только мне не нравится имя Джеймс. Предпочитаю, чтобы ко мне обращались «Джим».

— Хорошо, пусть будет так, Джим. — Она обвела заведение взглядом, посмотрела на прилавок и другие столики.

— Мэтт уже подходил к вам?

— Да. Он отказался нас обслужить.

Она пожала нежными плечиками.

— Это его право. Каждый имеет право отказаться. В этом ведь и заключается свобода, правда?

— Мы называем это бунтом, — уточнил Глид.

— Это как-то по-детски, — упрекнула она его, а потом встала и, уходя, добавила: — Подождите здесь. Я найду Сета.

— Я не понял, — признался Глид, когда она отошла достаточно далеко и не могла их услышать. — Тот толстяк в деликатесной лавке утверждал, что все местные будут оказывать нам холодный прием, пока мы не разозлимся и не сбежим отсюда. Но эта дамочка ведет себя дружелюбно. Она… она… — Он сделал паузу, подыскивая подходящее слово, а когда нашел его, сказал: — Она — неганд.

— Да нет же, — возразил Харрисон. — Они все имеют право сказать: «Не буду!» И она тоже этим правом пользуется. По-своему.

— Ну да, конечно! Я и не подумал об этом. Они могут использовать этот принцип как угодно.

— Разумеется. — Он понизил голос: — Она возвращается.

Снова усевшись на свое место и пригладив волосы, она сказала:

— Сет вас лично обслужит.

— Еще один предатель, — усмехнулся Глид.

— Но при одном условии, — продолжала она. — Вы двое должны потом остаться и поговорить с ним перед тем, как уйдете.

— Цена невелика, — решил Харрисон. Внезапно его осенило, и он спросил: — Но это означает, что вам придется выполнять перед ним несколько обов за нас троих?

— Только один об за меня.

— Как это так получается?

— У Сета свои резоны. Антиганды ему не нравятся точно так же, как и всем остальным здесь.

— И что дальше?

— Все дело в его миссионерских наклонностях. Он не согласен с тем, что ко всем антигандам нужно относиться как к пустому месту. Считает, что такого обхождения достойны лишь самые упрямые и глупые, кого невозможно переубедить. — Она улыбнулась Глиду так, что у того по телу пробежали мурашки. — Сет считает, что любой разумный антиганд может стать гандом.

— А кто такие ганды? — спросил Харрисон.

— Обитатели этой планеты, кто же еще?

— Но откуда взялось такое название?

— От Ганди, — объяснила она.

Харрисон удивленно нахмурил брови:

— Кто это еще, черт возьми, такой?

— Житель древней Терры. Тот, кто изобрел Оружие.

— Никогда о нем не слышал.

— Меня это не удивляет, — заметила она.

— Правда? — Он испытал легкое раздражение. — Позволь объяснить тебе, что сейчас на Терре мы получаем достаточно хорошее образование…

— Джим, успокойся. — Было в ее голосе нечто убаюкивающее, особенно в том, как она протяжно произнесла его имя: «Джииим». — Я просто хотела сказать, что, скорее всего, его имя было вымарано из ваших учебников по истории. Понимаешь, иначе у вас могли появиться нежелательные идеи. Так что ты никак не можешь знать о том, о чем тебе не дозволено было узнать.

— Если ты намекаешь на то, что история Терры подверглась цензуре, то я тебе не поверю, — заявил он.

— Ты имеешь полное право отказаться во что-либо верить. В этом ведь и заключается свобода, не так ли?

— До определенной степени. У человека есть обязанности. Он не имеет права отказываться от них.

— Правда? — Она с насмешкой подняла свои изящно изогнутые брови. — А кто определяет эти обязанности: сам человек или кто-либо еще?

— В большинстве случаев — те, кто находится выше его.

— Никто не может находиться выше других людей. Никто не имеет права определять обязанности других. — Она замолчала и задумчиво посмотрела на него. — Если на Терре кто-то обладает подобной идиотской властью, то лишь потому, что остальные идиоты позволяют ему это. Они боятся свободы. Предпочитают, чтобы им указывали. Им нравится выполнять чужие приказы. Что за люди?!

— Зачем я только вас слушаю! — возмутился Глид. Его темное обветренное лицо покраснело. — У вас милое личико, но отвратительные мысли!

— Боитесь своих собственных мыслей? — усмехнулась она, игнорируя его комплимент.

Он покраснел еще больше.

— Ни в коем разе! Но я… — Он не договорил, так как в эту минуту появился Сет с тремя полными тарелками, которые он поставил перед ними на стол.

— Потом поговорим, — напомнил Сет. Это был мужчина средней комплекции, с тонкими чертами лица и колючими бегающими глазами. — Я должен вам кое-что сказать.

Сет присоединился к ним вскоре после того, как они закончили есть. Усевшись, он вытер испарину с лица и внимательно посмотрел на них.

— Как много вам двоим уже известно?

— Достаточно, чтобы вести спор, — вмешалась Элисса. — Они переживают по поводу обязанностей и того, кто их распределяет и кто исполняет.

— И на то у нас есть свои основания, — парировал Харрисон. — От себя не убежишь.

— В каком смысле?.. — спросил Сет.

— Ваша планета живет по какой-то странной системе обмена обязательствами. Но как человек может выполнить свои обязательства перед другими, если он не осознает, что это его долг?

— Долг здесь совершенно ни при чем, — возразил Сет. — Впрочем, даже если речь и идет о долге, каждый сам должен это осознавать. И возмутительной наглостью будет напоминать человеку об этом, а уж приказывать — это вообще немыслимо.

— В таком случае некоторым тут обеспечена легкая жизнь, — вмешался Глид. — И, как я понимаю, ничто им не сможет помешать. — Он бросил на Сета быстрый взгляд, а затем продолжил: — Как вы будете разбираться с гражданами, у которых нет совести?

— Да проще простого.

— Расскажи ему историю про Джека Бездельника, — предложила Элисса.

— Это детская сказка, — объяснил Сет. — Все дети знают ее наизусть. Что-то вроде классического фольклора, как… как… — Он сморщился. — Я уже не помню, какие сказки привезли сюда первые переселенцы с Терры.

— Как сказка про Красную Шапочку, — предложил Харрисон.

— Да. — Сет с благодарностью ухватился за подсказку. — Вроде того. История для самых маленьких. — Он облизнул губы и начал рассказ: — Джек Бездельник прилетел сюда с Терры еще ребенком, он вырос на новой планете, изучил нашу экономическую систему и решил, что он очень умен. Джек захотел стать загребалой.

— Что такое загребала? — поинтересовался Глид.

— Тот, кто набирает обов и даже не думает их возвращать и не делает ничего, чтобы у других были обы перед ним. Тот, кто берет все, что может дать, и ничего не отдает взамен.

— Ясно. В свое время я знавал парочку таких людей.

— До шестнадцати лет Джеку все сходило с рук. Он ведь был еще ребенком. Все дети в какой-то мере склонны к тому, чтобы брать просто так. Мы это учитываем и делаем им поблажки. Но после шестнадцати у него начались большие неприятности.

— Какие же? — поинтересовался Харрисон, которого эта история заинтересовала намного сильнее, чем он готов был в этом признаться.

— Он ходил по городу и набирал обы горстями. Еда, одежда, все, о чем он только мог попросить. Город был небольшим. На нашей планете вообще нет крупных городов. Они все достаточно маленькие, поэтому в каждом городе все друг друга знают и все друг с другом общаются. Так что месяца через три или четыре всем стало известно, что Джек — настоящий загребала.

— И что же дальше? — с нетерпением спросил Харрисон.

— А дальше халява кончилась, — сказал Сет. — Куда бы Джек ни приходил, везде слышал только: «Не буду!» Это ведь и есть свобода, правда? Ни еды, ни одежды, ни развлечений, ни общения, ничего! В скором времени он так сильно проголодался, что пробрался в чью-то кладовку и впервые за неделю нормально поел.

— И что после этого с ним сделали?

— Да ничего. Вообще ничего.

— Но ведь они так поощряли его продолжать в том же духе?

— С чего бы? — спросил Сет с натянутой улыбкой. — Ничего хорошего у него из этого не вышло. На следующий день его желудок снова опустел. И ему пришлось повторить свой поступок. И через день — тоже. И еще через день. Люди стали осторожнее, начали запирать свои запасы еды, следить за ними. Воровать становилось все труднее и труднее. Наконец, это стало настолько невыносимо сложно, что проще оказалось уйти из города и попытать счастье где-нибудь еще. Так Джек Бездельник и поступил.

— И занялся тем же самым, — предположил Харрисон.

— С теми же самыми результатами и по той же самой причине, — тут же ответил Сет. — Тогда он пошел в третий город, в четвертый, в пятый, в двадцатый. Он был слишком упрям, чтобы образумиться.

— Но он как-то выходил из положения, — заметил Харрисон. — Стоило ему перебраться на новое место, как он снова мог брать все, что захочет.

— Нет, все было не так. Как я уже сказал, города у нас маленькие. И люди часто путешествуют из одного города в другой. Поэтому во втором городе Джек рисковал тем, что жители первого города могут его увидеть и всем о нем рассказать. А со временем все стало еще хуже. В двадцатом городе его уже встречали словоохотливые люди, приехавшие из девятнадцати предыдущих. — Сет наклонился вперед и особо подчеркнул голосом следующую фразу: — До двадцать восьмого города он так и не добрался.

— Не добрался?

— В двадцать пятом он протянул две недели, в двадцать шестом — восемь дней и один день — в двадцать седьмом. На этом, по сути, все и закончилось.

— Что же он потом сделал?

— Ушел в чистое поле, пытался питаться кореньями и ягодами. Потом он исчез, пока однажды гулявшие в лесу люди не увидели его висящим на дереве: тощий как скелет и в жалких лохмотьях. Одиночество и пренебрежение к самому себе погубили его. Таким был загребала Джек Бездельник. А ведь ему не исполнилось и двадцати лет!

— На Терре, — сообщил Глид, — мы не вешаем за одну лишь лень.

— Мы тоже, — сказал Сет. — Мы предоставили ему свободу сделать это самостоятельно. — Он внимательно посмотрел на них, а потом продолжил: — Но пусть вас это не тревожит. За всю свою жизнь я не помню случая, чтобы к кому-нибудь применяли столь жестокие меры. По крайней мере, я не слышал ничего подобного. Люди уважительно относятся к своим обам из экономической необходимости, а не из чувства долга. Никто никому не отдает приказов, никто никого не третирует. Однако в том, как существует эта планета, присутствует некоторая доля принуждения. Людям надлежит быть честными, иначе они пострадают. А страдать никто не любит, даже полные остолопы.

— Да, думаю, вы правы, — проговорил Харрисон, пытаясь осмыслить все услышанное.

— Еще как прав! — заверил его Сет. — Но я хотел поговорить с вами двумя кое о чем более важном. А именно: чего вы на самом деле хотите от жизни?

Глид без промедления ответил:

— Путешествовать по космосу и при этом оставаться целым и невредимым.

— И я того же, — поддержал его Харрисон.

— Примерно так я и думал. Вы не поступили бы на космическую службу, если бы не хотели этого. Но вы не можете заниматься этим вечно. Все хорошее рано или поздно заканчивается. И что тогда?

Харрисон смущенно заерзал на стуле.

— Мне не хочется думать об этом.

— Но когда-нибудь придется, — напомнил Сет. — Сколько вам еще осталось служить?

— Четыре с половиной земных года.

Сет перевел взгляд на Глида.

— Три земных года.

— Немного, — заметил Сет. — Как я понимаю, времени у вас, что называется, в обрез. И можно смело предположить, что на корабле, который залетел так далеко в космос, команда состоит преимущественно из старослужащих и до отставки им остается всего ничего. Для выполнения трудной работы нужен опытный персонал. К тому времени, когда ваш корабль вернется на Терру, для многих из них это станет концом пути, не так ли?

— Для меня — да, — признался Глид, и эта мысль не принесла ему особой радости.

— Чем старше становишься, тем быстрее летит время. Когда вы уйдете со службы, то будете все еще относительно молоды. — На его губах появилась легкая ехидная улыбка. — Вероятно, вы купите частный космический корабль и продолжите самостоятельно путешествовать по космосу?

— Это невозможно, — ответил Глид. — Лунолет — это самое большее, что может позволить себе человек с деньгами. Да и мотаться между спутником и планетой — это совсем не весело после того, как полетаешь по всей галактике. Но блидерские корабли не по карману даже богатейшим из нас. Только правительство может себе это позволить.

— Под правительством вы имеете в виду общины?

— Вроде того.

— И что же вы будете делать, когда вашим космическим странствиям придет конец?

— Я ведь не такой, как Большие уши. — Глид показал большим пальцем на Харрисона. — Я солдат, а не инженер, особой квалификации у меня нет, так что выбор невелик. — Он почесал подбородок с печальным видом. — Я родился и вырос на ферме. И все еще помню, как заниматься сельским хозяйством. Так что хотелось бы завести свою ферму и осесть там.

— Думаете, у вас получится? — спросил Сет, внимательно рассматривая его.

— На Фалдере, или Гигии, или в Розовом раю Нортона, или на какой-нибудь другой неразвитой планете — вполне. Но не на Терре. Мои сбережения мне этого не позволят. У меня не наберется и половины суммы, чтобы нормально жить при земных расценках.

— Это означает, что вы не можете скопить достаточно обов?

— Не могу, — мрачно ответил Глид. — Даже если я буду копить до той поры, пока у меня не вырастет седая борода длиной в четыре фута.

— Вот, значит, как на Терре награждают за долгую и преданную службу: откажись от мечты своей жизни или уезжай куда-нибудь еще?

— Помолчите уж!

— Не буду, — сказал Сет и наклонился к нему поближе. — Как вы думаете, почему на эту планету прилетели двести тысяч гандов, почему на Гигию полетели духоборы, на Центавр B. — квакеры? Почему были заселены другие планеты? Потому что в награду за верную службу Терра ставила нам жесткие условия: либо работай на износ, либо убирайся прочь. Вот мы и убрались.

— Оно было и к лучшему, — вмешалась Элисса. — В книгах по истории пишут, что Терра была перенаселена. Мы улетели, и проблема разрешилась.

— Это к делу не относится, — упрекнул ее Сет. Он снова обратился к Глиду: — Вы мечтаете о собственной ферме. Но не можете купить ее на Терре, как бы вам того ни хотелось. Терра говорит вам: «Нет! Убирайся!» Поэтому вам приходится искать еще какое-нибудь место. — Он замолк, ожидая, пока Глид все осознает, а затем сказал: — Так вот здесь вы можете получить желаемое за просто так. — Он щелкнул пальцами. — Взять, и все.

— Вам меня не провести, — возразил Глид с выражением лица человека, который был бы не против, если бы его обманули. — Где-то здесь скрыт подвох!

— На этой планете вся земля принадлежит тем, кто занимается земледелием. Никто не станет оспаривать право на участок до тех пор, пока ты используешь его по назначению. Все, что нужно, — это осмотреться по сторонам и найти кусок свободной территории — а такого здесь в избытке — и начать им заниматься. С этого момента он будет принадлежать вам. Как только вы перестанете его возделывать и уйдете куда-нибудь еще, его сможет занять кто-то другой.

— Метеор меня расшиби! — не веря своим ушам, воскликнул Глид.

— Более того, если будете очень внимательно смотреть по сторонам, вам может улыбнуться удача, — продолжал Сет, — и вы отыщете ферму, которая оказалась заброшенной из-за смерти, или болезни предыдущего хозяина, или из-за его желания уехать куда-нибудь, найти что-то получше, или по какой-нибудь другой причине. И тогда вы получите уже частично подготовленную землю с домом, скотным двором, амбарами и тому подобным. И все это полностью станет вашим.

— А что я должен буду предыдущим жильцам? — спросил Глид.

— Ничего. Ни единого оба. Да и с какой стати? Если хозяин еще жив, значит, он ушел куда-то, чтобы точно так же бесплатно получить что-то еще. Не может же он одновременно извлекать выгоду из двух мест, постоянно путешествуя между ними.

— Мне это кажется какой-то бессмыслицей. Здесь явно таятся какие-то подводные камни. В какой-то момент мне придется серьезно раскошелиться или набрать кучу обов.

— Разумеется, так и будет. Вы начнете заниматься фермой. Местные будут помогать вам строить дом. И у вас появится много обов перед ними. Плотник захочет, чтобы вы обеспечивали его семью фермерскими продуктами в течение пары лет. Вы ему их предоставите и выполните перед ним все обы. А потом будете снабжать его еще пару лет и, таким образом, наложите обы на него. И как только вам понадобится починить забор или сделать еще какую-нибудь подобную работу, он придет к вам и выполнит перед вами свои обы. То же самое касается и остальных людей, в том числе тех, кто будет поставлять вам материалы, семена и технику, а также помогать с перевозками.

— Не всем же им нужны будут молоко и картошка, — заметил Глид.

— Не знаю, что вы имели в виду под картошкой. Никогда не слышал о такой.

— Как я смогу расплатиться с теми, кто уже получает все продукты от других фермеров?

— Легко, — ответил Сет. — Предположим, жестянщик изготовит для вас несколько маслобоек. Продукты ему не нужны. У него уже есть постоянный поставщик. Его жена и три дочери страдают ожирением и сидят на диете. Одна только мысль об изобилии всего, что производит ваша ферма, повергает их в ужас.

— И что же?

— Но портной этого жестянщика или его сапожник наложили на него обы, которые он никак не может перед ними выполнить. Поэтому он перекладывает эту обязанность на вас. И как только вы дадите портному или сапожнику все им необходимое, вы поможете жестянщику отдать все долги. — Он улыбнулся своей обычной полуулыбкой и добавил: — И все будут счастливы.

Глид с хмурым видом обдумывал его слова.

— Вы меня искушаете. Не стоит так поступать. Подстрекательство к измене — это уголовное преступление. Это призыв к бунту. А такие вещи на Терре строго наказываются.

— Да что вы говорите! — презрительно фыркнул Сет. — Мы тут живем по законам гандов.

— Все, что вам нужно, — нежно, но очень убедительно предложила Элисса, — это сказать себе, что вы должны вернуться на корабль, что это ваш долг, что ни ваш корабль, ни Терра не смогут без вас обойтись. — Она поправила выбившийся локон. — А потом стать свободной личностью и произнести: «Не буду!»

— Да они с меня живого шкуру сдерут. И Бидуорси будет в первых рядах.

— Не думаю, — предположил Сет. — Этот Бидуорси, который, как я понимаю, не отличается приятным нравом, оказался на том же перепутье, что и вы и вся ваша команда. Дорога перед ним разделяется надвое. И он должен выбрать один из двух путей, третьего не дано. Рано или поздно он либо затоскует по дому, хотя, как всегда, не подаст виду и улетит, либо будет развозить на грузовике ваше молоко, потому что в глубине души именно этим он и хотел всю жизнь заниматься.

— Вы не знаете его так хорошо, как я, — скорбно вздохнул Глид. — У него вместо души — старая железяка.

— Забавно, — заметил Харрисон. — До сегодняшнего дня я то же самое думал о тебе.

— Я сейчас не при исполнении, — сказал Глид, видимо, решив, что такого объяснения будет достаточно. — Могу расслабиться и позволить себе думать о делах, не связанных с работой. — Он встал и крепко сжал челюсти. — Но я должен вернуться к своим обязанностям. Прямо сейчас!

— У тебя же увольнение до завтрашнего вечера! — запротестовал Харрисон.

— Возможно. Но я все равно должен вернуться.

Элисса открыла рот, но закрыла его, когда Сет толкнул ее локтем. Они молча сидели и смотрели вслед Глиду, который уходил прочь с решительным видом.

— Это хороший знак, — на удивление уверенно заявил Сет. — Нам удалось нащупать его уязвимое место. — Он тихо усмехнулся и обратился к Харрисону: — А к чему стремитесь вы?

— Спасибо за еду. Все было очень вкусно, и я наелся. — Харрисон встал, даже не пытаясь скрыть своего смущения. Он указал в сторону двери: — Я пойду за ним. Если он вернется на корабль, то я последую его примеру.

И снова Сет толкнул Элиссу. Они ничего не сказали, когда Харрисон вышел из ресторана, тихо закрыв за собой дверь.

— Как овцы, — с разочарованием в голосе заявила Элисса. — Ходят друг за другом. Ну прямо как овцы.

— Нет, не так, — возразил Сет. — Они — люди, которыми движут те же мысли и те же эмоции, что и нашими праотцами, которые вовсе не были похожи на овец. — Повернувшись на стуле, он махнул рукой Мэтту: — Принеси два шемака. — А затем снова обратился к Элиссе: — Думаю, если корабль здесь задержится надолго, то ничего хорошего для Терры из этого не выйдет.

Через судовую систему оповещения слышались громкие и настойчивые выкрики: «Финшоу, Фолсом, Фуллер, Хейнс, Харрисон, Хоуп…» — и далее по алфавиту.

Люди тонким ручейком двигались по коридорам, мостикам и переходам в сторону штурманской рубки. Они собирались небольшими группками, тихо переговаривались, а по коридору разносились обрывки их бесед.

— Они только и делают, что твердят: «Невуд!» В какой-то момент мне это до тошноты надоело.

— Вам надо было разделиться, как сделали мы. В том театре на окраине города даже не знали, как выглядят земляне. Я просто вошел и занял место.

— Слышал про Микина? Он починил протекающую крышу, взял в качестве уплаты бутылку двойного дита и наклюкался до отключки. Назад его пришлось тащить.

— Везет же некоторым! А нас, куда бы мы ни приходили, всюду отшивали. И знаете, бодрости духа это не прибавляет.

— Я же говорил, что вам нужно было разделиться.

— Половина ребят еще, наверное, валяются где-нибудь в канавах. Они все еще не появились.

— Грейдер будет злым как черт. Если бы он знал об этом заранее, то не отпустил бы сегодня в увольнение вторую очередь.

Время от времени старпом Морган высовывал голову из штурманской рубки и повторял фамилию, которая уже звучала по громкоговорителю. Ответные голоса слышались, увы, не часто.

— Харрисон! — заорал он.

С недоумением на лице Харрисон вошел внутрь. Капитан Грейдер сидел за столом и в задумчивости рассматривал лежащий перед ним листок. Сбоку от него по стойке «смирно» стоял полковник Шелтон, а позади — майор Хейм. У обоих лица были искажены мучительными гримасами, как у людей, вынужденных терпеть отвратительный запах, пока сантехник пытается ликвидировать протечку.

Его Превосходительство расхаживал туда-сюда перед столом и бормотал в свои подбородки:

— Прошло всего пять дней, а все уже катится к черту! — Он повернулся к Харрисону и резко выпалил: — Ах вот и вы, мистер. Давно вернулись из увольнения?

— Вчера вечером, сэр.

— Хм, раньше времени? Как странно. Вам проткнули колесо или еще что-нибудь стряслось?

— Нет, сэр. Я не брал с собой велосипед.

— Весьма кстати, — одобрительно покивал посол. — Иначе вы сейчас были бы в тысячах миль отсюда и крутили бы педали как сумасшедший?

— Почему?

— Почему? Он еще спрашивает почему! Я сам хотел бы знать — почему! — Немного отдышавшись от охватившей его злости, посол спросил: — Вы ходили в город один или с кем-то?

— С сержантом Глидом, сэр,

— Вызовите его, — сказал посол, глядя на Моргана.

Морган послушно открыл дверь и прокричал:

— Глид! Глид!

Ответа не последовало.

Он снова позвал его, и опять безрезультатно. Подключили систему оповещения, но Глид так и не изъявил желания прийти.

— Он отметился в табеле?

Грейдер заглянул в свой список:

— Раньше остальных. За двадцать четыре часа до установленного времени. Он мог незаметно выскользнуть сегодня утром вместе со второй сменой отправившихся в увольнение и нигде не отметиться. Это двойное правонарушение.

— Если его нет на корабле, значит, он за его пределами. Не важно, нарушение это или нет.

— Да, Ваше Превосходительство, — немного устало подтвердил капитан Грейдер.

— ГЛИИИД! — завыл Морган, выйдя в коридор. Через мгновение он снова просунул голову в штурманскую рубку и проговорил: — Ваше Превосходительство, один из солдат говорит, что сержанта Глида на борту нет, потому что совсем недавно он видел его в городе.

— Пригласите его сюда. — Посол с нетерпением махнул Харрисону рукой: — Подождите здесь и постарайтесь не хлопать своими злосчастными ушами. Мы с вами еще не закончили.

Вошел высокий долговязый механик. Быстро моргая, он опасливо осмотрелся по сторонам и слегка струхнул при виде хмурого высокого начальства.

— Что вам известно о сержанте Глиде? — спросил его посол.

Механик облизал губы и, судя по всему, уже пожалел о том, что рассказал о пропавшем сержанте.

— Видите ли, ваша честь, я…

— Обращайтесь ко мне «сэр».

— Так точно, сэр. — Он снова в замешательстве заморгал. — Я ушел вместе со второй сменой сегодня рано утром, а вернулся пару часов назад, потому что у меня желудок свело от голода. Так вот, по дороге я встретил сержанта Глида и поговорил с ним.

— Где? Когда?

— В городе, сэр. Он сидел в одной из тех машин, которые путешествуют на большие расстояния. Мне это показалось странным.

— Переходите сразу к сути. Он вам что-нибудь сказал?

— Немногое, сэр. Вид у него был очень радостный. Он упомянул молодую вдову, которой тяжело в одиночку возделывать двести акров земли. Ему кто-то рассказал про нее, и он решил съездить посмотреть. — Он запнулся, попятился назад, а потом добавил: — Еще он сказал, что назад вернется разве что в кандалах.

— Он — один из ваших людей, — сказал посол полковнику Шелтону. — Вояка, который вроде бы должен быть отменно дисциплинирован. Прослужил столько лет, имеет три нашивки, и до пенсии оставалось всего ничего. — Он снова сосредоточил внимание на механике: — Глид хотя бы сказал, куда именно направляется?

— Нет, сэр. Я спросил его, но он только улыбнулся и сказал: «Невуд!» И я вернулся на корабль.

— Ну хорошо. Можете идти. — Его Превосходительство посмотрел вслед уходящему механику, после чего возобновил беседу с Харрисоном:

— Вы ушли в увольнение с первой группой.

— Так точно, сэр.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, мистер. Всего корабль покинуло четыреста двадцать человек. Из них вернулись только двести. Около сорока пребывали в разной степени алкогольного опьянения. Десять из них сейчас сидят в карцере и вопят «Не буду!» дружным хором. Я не сомневаюсь, что они продолжат орать то же самое, когда протрезвеют.

Посол уставился на Харрисона так, словно тот был лично виновен в происходящем.

— Во всем этом есть нечто парадоксальное. Я еще могу понять пьянство. Всегда найдутся отдельные индивидуумы, которые теряют голову, высадившись с корабля. Но из двухсот человек, которые все-таки соизволили вернуться обратно, примерно половина сделала это раньше времени, как и вы. По той же причине: атмосфера в городе далека от дружелюбной, все обращались с ними, как с пустым местом, и под конец им это просто надоело.

Харрисон ничего не ответил.

— Таким образом, мы имеем дело с двумя диаметрально противоположными реакциями, — пожаловался посол. — Одни говорят, что планета настолько отвратительная, что лучше они вернутся на корабль. Другие же находят ее настолько гостеприимной, что либо напиваются вусмерть каким-то пойлом под названием «двойной дит», либо остаются трезвыми и дезертируют со службы. Я хочу выслушать объяснения. А они должны быть. Вы дважды бывали в городе. Что вы можете нам сказать?

Харрисон осторожно ответил:

— Все зависит от того, опознают в вас жителя Терры или нет. А еще от того, каких гандов вы встретите: тех, кто решит заманить вас к себе, или тех, кто попросту от вас отмахнется. — Он слегка поразмыслил и уверенно закончил: — Нас выдает униформа!

— Хотите сказать, у них аллергия на униформу?

— В какой-то степени, сэр.

— Есть соображения почему?

— Не могу точно знать, сэр. Мне пока мало о них известно. Думаю, им внушают, что униформа ассоциируется с режимом Терры, от которого сбежали их предки.

— Ни от чего они не бежали! — фыркнул посол. — Они воспользовались теми преимуществами, которые давали им изобретения Терры, ее технологиями и производственными мощностями, чтобы улететь туда, где было больше свободного места. — Он смерил Харрисона мрачным взглядом: — Неужели у них никто не носит униформу?

— Я никого не видел. Похоже, им нравится подчеркивать свою индивидуальность и носить что-нибудь необычное: от косичек до розовых сапог. Нелепая одежда — норма для гандов. А вот униформа представляется им чем-то странным — они считают, что она является признаком покорности и унижения.

— Вы называете их гандами. Откуда они взяли это имя?

Харрисон объяснил послу, вспомнив рассказ Элиссы. Она даже возникла перед его мысленным взором. Вместе с ресторанчиком Сета, со всеми столиками, с паром, поднимающимся над прилавком, с аппетитными запахами, доносящимися с кухни. Теперь, когда он так ясно представил себе эту картину, она показалась ему воплощением чего-то неуловимого, но очень важного — того, что он никогда не сможет получить на корабле.

— И этот человек, — подытожил Харрисон, — изобрел то, что они называют Оружием.

— Хм-м! И они утверждают, что он был с Терры? Как хоть он выглядел? Вы видели фотографии или памятники?

— Они не воздвигают памятников. Они считают, что все люди одинаково важны.

— Какой вздор! — бросил посол, инстинктивно отвергая подобную точку зрения. — Вам не пришло в голову спросить их, в какой период их истории они проводили испытание этого чудесного оружия?

— Никак нет, сэр, — признался Харрисон. — Я не счел это важным.

— Ну конечно! Среди вашего брата попадаются такие медлительные экземпляры, что не способны поймать даже каллистрианского ленивца, застывшего в спячке. Я далек от критики ваших профессиональных способностей, но разведчик из вас никудышный.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Харрисон.

«Прощения? Какой же ты жалкий! — послышался шепот где-то в глубине его сознания. — Почему ты должен извиняться? Да еще перед этим напыщенным толстяком, который не сможет выполнить ни одного оба, даже если попытается. Он ничем не лучше тебя. Те дикари, которые бегают по Гигии, сказали бы, что он даже хуже тебя, потому что у него огромное пузо. А ты продолжаешь смотреть на его пузо и повторять: «Да, сэр» и «Прошу прощения». Если бы он попытался прокатиться на твоем велосипеде, то упал бы, не проехав и десяти ярдов. Давай же, плюнь ему в глаза и скажи: «Не буду!» Ты ведь не боишься, правда?»

— Нет! — громко и твердо объявил Харрисон.

Капитан Грейдер поднял глаза:

— Если вы торопитесь отвечать, прежде чем вам зададут вопрос, то лучше сходите к врачу. Или у нас на борту объявился телепат?

— Я задумался, — объяснил Харрисон.

— Это весьма похвально, — вмешался Его Превосходительство. Он взял с книжной полки два увесистых тома и стал быстро пролистывать их. — Думайте больше, думайте и размышляйте, как только представляется такая возможность, и это войдет в привычку. Со временем вам будет все проще и проще это делать. И однажды наступит день, когда вы сможете думать абсолютно безболезненно.

Он поставил книги на место, взял еще две и обратился к майору Хейму, стоявшему неподалеку:

— Не стойте со стеклянными глазами, как какое-нибудь чучело из военного музея. Помогите мне разобраться с этим массивом информации. Мне нужны любые упоминания о Ганди за период от тысячи и до трехсот лет тому назад по земному исчислению.

Хейм оживился и начал быстро доставать с полок книги. Полковник Шелтон поспешил помочь ему. Капитан Грейдер остался сидеть за столом и продолжил горевать о без вести пропавших.

— Ага, вот, это было четыреста семьдесят лет назад! — Его Превосходительство стал водить пухлым пальцем по строкам. — Ганди, его еще иногда называли «Бапу», или «Отцом», гражданин Индии. Политик и философ. Противостоял властям с помощью хитроумной системы гражданского неповиновения. Последователи этого течения окончательно исчезли после Великого Взрыва, но многие из них все еще продолжают существовать на планетах, с которыми мы утратили связь.

— Еще как существуют, мы сами в этом смогли убедиться, — сухо заметил Грейдер.

— Гражданское неповиновение, — повторил посол, щуря глаза. У него был вид человека, который пытался осознать нечто, неподвластное его восприятию. — Но они не могли сделать его своей социальной основой! Это абсолютно нерабочий принцип.

— Еще какой рабочий, — возразил Харрисон, забыв добавить обращение «сэр».

— Мистер, вы пытаетесь противоречить мне?

— Я констатирую факт.

— Ваше Превосходительство, — начал Грейдер, — я предлагаю…

— Предоставьте это мне. — Краснея, посол отмахнулся от него. Он сердито посмотрел на Харрисона: — Вы ни в коей мере не эксперт в области социально-экономических проблем. И зарубите себе это на носу, мистер. Людишек вроде вас очень просто обмануть внешней мишурой.

— Он работает, — продолжал стоять на своем Харрисон, удивляясь тому, откуда у него взялось это упрямство.

— Как и ваш велосипед. У вас велосипедное мышление.

В этот момент что-то словно сломалось, и голос, очень похожий на голос Харрисона, проговорил:

— Как бы не так!

Потрясенный этим феноменом, Харрисон даже зашевелил ушами.

— Что вы сейчас сказали, мистер?

— Как бы не так! — повторил он, чувствуя, что совершает нечто непоправимое.

Посол побагровел, но не успел ничего ответить, так как в эту минуту капитан Грейдер встал со своего места и применил свои полномочия:

— Независимо от очередности дальнейших увольнений, если мы вообще решим еще кого-нибудь отпустить, вы должны оставаться на корабле до дальнейших распоряжений. А теперь — убирайтесь!

Харрисон вышел, голова у него кружилась, но в душе он чувствовал странное удовлетворение. В коридоре старпом Морган смерил его сердитым взглядом.

— Как ты думаешь, сколько мне понадобится времени, чтобы дойти до конца этого списка, если вы, ребята, будете торчать там по неделе каждый? — Он недовольно закряхтел, сложил руки рупором около рта и заорал: — Хоуп! Хоуп!

Ответа не последовало.

— Хоуп нас покинул[3], — заметил какой-то остряк.

— Очень смешно, — ядовито усмехнулся Морган. — Сейчас прям живот надорву от хохота. — Он снова поднес сложенные рупором ладони к лицу и выкрикнул следующую фамилию: — Хэланд! Хэланд!

И вновь — никакого ответа.

Прошло еще четыре дня, которые тянулись долго и мучительно. Всего девять дней с того момента, как корабль проделал рытвину в земле и больше не поднимался в воздух.

На борту было неспокойно. Сроки увольнения третьей и четвертой очередей постоянно переносились, что вызывало у людей беспокойство и раздражение.

— Сегодня утром Морган принес ему третий список на увольнение. И все — то же самое. Грейдер признал, что этот мир нельзя назвать враждебным и мы имеем право идти куда захотим.

— Тогда почему же, черт возьми, он не следует букве закона? Космическая комиссия с него три шкуры спустит за такое нарушение!

— Предлог все тот же. Он говорит, что не отказывает нам в увольнении, просто откладывает его. Хитрая отговорка, правда? Он утверждает, что отпустит нас сразу же, как только вернутся пропавшие члены экипажа.

— Но они могут никогда не вернуться. Черт возьми, да он просто использует их как предлог, чтобы подольше потянуть время!

Жалоба была серьезной и обоснованной. После недель, месяцев и даже лет, проведенных в замкнутом пространстве постоянно дрожащей бутылки, неважно, какого размера, людям требовался выходной, пусть и на относительно короткий период. Они испытывали огромную потребность в свежем воздухе, твердой почве под ногами, широких, ясно очерченных горизонтах, хорошей еде, женском обществе, новых лицах.

— Он прекратил отпускать нас в увольнение как раз в тот момент, когда мы поняли, что надо делать — одеваться в гражданское и вести себе как ганды, вот и весь секрет! Сейчас даже ребята из первой очереди не прочь еще раз попытать удачу.

— Грейдер не станет рисковать. Он и так уже слишком многих потерял. Если из очередного увольнения вернется только половина, ему придется набирать новую команду, чтобы взлететь и вернуться в порт назначения. Тогда мы застрянем здесь намертво. Как тебе это понравится?

— Лично я горевать не стану.

— Он мог бы обучить чиновников. Пора этим ребятам заняться честным трудом.

— На это уйдет года три, не меньше. Тебе ведь столько времени понадобилось?

К ним подошел Харрисон с маленьким конвертом в руках. Все трое тут же начали подтрунивать над ним.

— Глядите-ка, он надерзил Его Высокоблагородию и теперь обречен безвылазно сидеть на корабле, как и мы.

— Меня это устраивает, — заметил Харрисон, — уж лучше сидеть взаперти за дело, чем просто так.

— Это долго не продлится, вот увидишь! Мы не станем тут вечно торчать и ныть. Совсем скоро мы что-нибудь предпримем.

— Что же, например?

— Мы как раз думаем об этом, — уклончиво ответил второй матрос. Он заметил конверт: — Что это у тебя? Дневная корреспонденция?

— Она самая, — согласился Харрисон.

— Ладно, читай, не буду мешать. Я не любопытный. Просто думал, может, случилось чего. Вы, инженеры, обычно получаете всякие письменные распоряжения.

— Это в самом деле письмо, — ответил Харрисон.

— Да брось, в этой части космоса никто не получает писем.

— Я получаю.

— И каким же образом?

— Уоррелл принес мне его из города час назад. Мой друг угостил его обедом и попросил отнести это письмо, чтобы выполнить перед ним свой об. — Харрисон почесал свое большое ухо. — Вам, ребята, недостает хорошего примера для подражания.

Один из матросов с раздражением спросил:

— А почему Уоррелл не на борту? У него какие-то привилегии?

— Вроде того. У него жена и трое детей.

— И что с того?

— Посол считает, что некоторым людям можно доверять больше, чем остальным. Они вряд ли просто так возьмут да исчезнут, ведь им есть что терять. Поэтому они отобрали несколько человек и послали их в город, чтобы собрать информацию об исчезнувших.

— И они что-то выяснили?

— Немногое. Уоррелл сказал, что это была пустая трата времени. Он нашел некоторых наших ребят, пытался убедить их вернуться, но все они отвечали лишь: «Не буду». А ганды наперебой твердили: «Невуд!» Вот и все.

— Наверняка в этом что-то есть, — задумчиво проговорил один из них. — Как бы мне хотелось самому все посмотреть.

— Как раз этого и боится Грейдер.

— Если он в ближайшее время не образумится, у него появится намного больше оснований для переживаний. Наше терпение на исходе.

— Какие бунтарские мысли! — упрекнул его Харрисон. Он покачал головой с грустным видом: — Вы меня удивляете.

Он пошел дальше по коридору, добрался до своей каюты и вскрыл конверт. Письмо могло быть написано и женской рукой. По крайней мере, он надеялся на это. Достав письмо, он быстро просмотрел его. Нет, его написала не женщина.

Внизу стояла подпись Глида, Харрисон быстро прочитал послание:

«Не важно, где я и чем занимаюсь, ведь эта записка может попасть не в те руки. Я только скажу тебе, что пока все складывается замечательно, остается только дождаться подходящего момента и расширить круг знакомств. Все остальное касается тебя».

— Хм. — Харрисон лег на койку и поднес письмо ближе к свету.

«Я встретил одного толстяка, у которого совершенно пустой магазин. Он все время только и делает, что сидит и ждет. Дальше я узнал, что он просто застолбил это помещение. Он — представитель фабрики, производящей двухколесные роллеры, те самые мотоциклы с двигателями-вентиляторами. Им нужен человек, который продавал бы там роллеры и занимался их обслуживанием. Коротышка толстяк уже беседовал с четырьмя соискателями, но ни у кого из них нет инженерных навыков. Тот, кто наконец получит это место, наложит на весь город функциональное об. Понятия не имею, что это означает. Как бы там ни было, но эта работа просто создана для тебя. Не будь дураком. Прыгай — водичка тут отличная!»

— Метеор меня расшиби! — проговорил Харрисон и опустил взгляд в самый низ письма.

«P.S. Сет даст тебе адрес. P.P.S. Это в том городке, откуда родом твоя брюнетка, и она хочет вернуться обратно, чтобы быть поближе к сестре. Мне тоже этого хочется. Ее сестричка — такая милашка!»

Харрисон заерзал на своей койке, прочитал письмо еще раз, затем встал и начал ходить по своей крошечной каюте. Империя включала в себя более тысячи шестисот обитаемых планет. Он видел примерно одну десятую их часть. Ни одному космонавту не хватило бы жизни, чтобы побывать на них на всех. Поэтому все планеты были поделены на секторы, и в каждом работали свои космические группы.

О том, какая райская или псевдорайская жизнь была на планетах других секторов, Харрисон знал лишь понаслышке — причем эти слухи были многочисленны и большинство из них казались изрядно приукрашенными. В любом случае, выбирать планету для постоянной жизни, основываясь лишь на чьих-то рекомендациях, было слишком рискованно. Все люди разные, и вкусы у них тоже отличаются. То, что хорошо для одного, для другого может быть смерти подобно.

После отставки — а под этим не слишком приятным словом скрывалось начало новой, совершенно непохожей, но активной и полной бурной деятельности жизни — можно было либо остаться на безумно дорогой Терре, либо отправиться на более доступную планету в своем секторе. К примеру, на Эпсилон — группу из четырнадцати планет, — и все они выглядят достаточно привлекательными для того, кто готов смириться с гравитацией и тем, что тебе придется передвигаться так, словно ты — усталый слон. Был Розовый рай Нортона, но там, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь, ты должен был заискивать перед Септимом Нортоном, страдающим комплексом раджи, и мириться с его манией величия.

На границе Млечного Пути находилась одна планета, где царил матриархат и правили ею белокурые амазонки, а еще была планета волшебников, планета пятидесятников и планета, где обладавшие зачатками разума овощи сами себя культивировали под руководством своих хозяев-людей. Все эти миры были разбросаны на промежутке длиной в сорок световых лет, однако корабль с блидерским двигателем легко мог добраться до каждой из них.

Харрисон лично посетил более сотни планет, хотя они и были лишь десятой долей от общего числа. Повсюду кипела жизнь и все, что ей сопутствовало. Но этот мир гандов был особенным, он обладал особой чертой, которой не было у других. Это была та самая планета, на которой Харрисон находился здесь и сейчас. Он знал о нынешнем состоянии дел на этой планете и на основании этого мог принимать решение. У остальных планет ничего подобного не было. Они утратили это достоинство, так как находились слишком далеко от него.

Харрисон тихонько пробрался в камеру хранения для багажа и целый час чистил и смазывал свой велосипед. Когда он вернулся, уже смеркалось. Вытащив из кармана тонкую табличку, он повесил ее на стену, лег на койку и стал смотреть на нее: «С. — Н. Б.».

Динамик защелкал, закашлял, а затем объявил:

— Всем членам команды — будьте готовы к инструктажу завтра в восемь утра.

— Не буду, — сказал Харрисон и закрыл глаза.

Было семь двадцать утра, но никому на корабле не приходило в голову, насколько это ранний час. У космических путешественников такие понятия, как «рано» или «поздно», стираются напрочь и чувство времени возвращается лишь после того, как проведешь на какой-нибудь планете не меньше месяца, наблюдая за рассветами и закатами.

В штурманской рубке никого не было, зато в кабине управления царило оживление. Там собрались Грейдер с Шелтоном и Хеймом, а также штурманы Адамсон, Верт и Йетс и, разумеется, Его Превосходительство.

— Я никогда не думал, что настанет такой день, — проворчал последний, хмуро глядя на карту звездного неба, которую внимательно изучали штурманы. — Всего пара недель, и мы улетаем, признав свое полное поражение.

— При всем моем уважении к вам, Ваше Превосходительство, мне так не кажется, — возразил капитан Грейдер. — Поражение можно признать только перед врагами. Эти люди не враги. Именно поэтому им и удалось поставить нас в тупик. Их нельзя расценивать как враждебно настроенных.

— Возможно. Но все равно я считаю это поражением. А как иначе это можно определить?

— Нас переиграли наши несуразные собратья. И мы ничего не можем тут поделать. Вы же не станете бить своих племянников и племянниц только потому, что они отказываются с вами разговаривать.

— Вы сейчас рассуждаете с точки зрения командира корабля. От вас в данной ситуации требуется лишь вернуться на базу и отчитаться обо всем. Это обычная рутина. Служба — это вообще сплошная рутина. — Посол снова уставился на карту звездного неба с таким видом, словно находил ее отвратительной. — У меня совсем иное положение. Если я улечу, это будет дипломатическим поражением, оскорблением достоинства и престижа Терры. Я не уверен, что мне стоит покинуть это место. Возможно, будет лучше, если я останусь, пусть это и даст им возможность вновь подвергать меня унижениям.

— Я ни в коем разе не смею давать вам советы, как лучше поступить, — сказал Грейдер. — Но я знаю одно: мы привезли сюда солдат и оружие для охраны правопорядка, а также в целях защиты, если таковая нам потребуется. Но я не могу использовать их для проведения военных действий против этих гандов, ведь они не дали нам для этого повода, кроме того, в любом случае всех наших ресурсов будет недостаточно, чтобы справиться с двенадцатью миллионами местных жителей. Здесь потребуется целая армада. Нам придется сражаться на пределе наших возможностей, а наградой в случае победы станет абсолютно бесполезная планета.

— Ох, не напоминайте. Я все думал, думал, размышлял, и меня уже тошнит от этих мыслей!

Грейдер пожал плечами. Он был человеком действия. По крайней мере, в отношении того, что происходило в космосе. Всякие махинации с планетами его совершенно не касались. И теперь, когда приближался решающий момент, когда ему предстояло вернуться в более привычную для него стихию, он стал вести себя флегматично. Для него планета гандов была лишь одной из сотен, и впереди его ждало еще множество таких же.

— Ваше Превосходительство, поскольку вы сомневаетесь насчет того, стоит ли вам остаться или же лететь с нами, я был бы признателен, если бы вы приняли решение как можно скорее. Морган намекнул, что если до десяти утра я не одобрю список третьей очереди на увольнение, то экипаж возьмет дело в свои руки и уйдет без моего разрешения.

— Но у них ведь возникнут из-за этого серьезные проблемы, не так ли?

— Кое-какие проблемы будут, — согласился Грейдер, — но не настолько серьезные. Они собираются использовать против меня мои же собственные уловки. Поскольку я официально не запретил им покидать корабль, их уход нельзя счесть мятежом. Я ведь просто отложил их увольнение. Они могут пожаловаться в Космическую комиссию, что я намеренно проигнорировал правила. И тогда это может сойти им с рук, если члены комитета будут в настроении продемонстрировать свой авторитет.

— Членов этой комиссии стоило бы взять с собой в пару длительных перелетов, — предложил Его Превосходительство. — Они узнали бы много такого, чего не способны понять, сидя в своих кабинетах. — Он взглянул на капитана с насмешливым оптимизмом: — Кстати, как насчет того, чтобы на обратном пути нечаянно сбросить за борт наш балласт в виде мертвого груза из чиновников? Подобный несчастный случай принесет пользу не только человечеству, но и всему космосу в целом.

— Мне кажется, что эта идея вполне в духе гандов, — заметил Грейдер.

— Они бы до такого не додумались. У них один метод — говорить «нет», «нет» и еще тысячу раз «нет». Вот и все. Впрочем, судя по тому, что здесь случилось, этого оказалось достаточно. — Посол обдумал свое положение и принял решение: — Я лечу с вами. Мне это не по душе, потому что попахивает поражением. Остаться здесь было бы дерзким жестом, но я отдаю себе отчет в том, что на данном этапе это не принесет никакой пользы.

— Вот и славно, Ваше Превосходительство. — Грейдер подошел к иллюминатору и посмотрел на город. — Я потерял почти четыреста человек. Некоторые дезертировали навсегда. Остальные вернулись бы, если бы я согласился ждать их достаточно долго. Они считают, что им повезло, что можно воспользоваться чужим гостеприимством, уйти в самоволку и веселиться, пока есть возможность, все равно хуже уже не будет. Такие неприятности случаются у меня в каждом длинном маршруте. На коротких перелетах обычно бывает полегче. — Он сделал паузу и с мрачным видом посмотрел на пустую дорогу, на которой не было видно ни одного возвращающегося блудного сына. — Но мы не можем их ждать. Только не здесь.

— Нет, ждать не стоит.

— Если мы задержимся здесь чуть дольше, то потеряем еще сотню, а то и две. В таком случае, из-за нехватки людей мы вообще не сможем поднять корабль. Единственное, как я смогу подогнать их, — это дать приказ о подготовке к отлету. После этого на них будут распространяться все правила Космического устава. — Он криво усмехнулся. — Так что этим знатокам космических законов будет о чем поразмыслить на досуге!

— И чем скорее вы это сделаете, тем лучше, — поддержал его посол. Он тоже подошел к иллюминатору и посмотрел на дорогу — вдалеке ехали три машины гандов. Посол нахмурил брови, он все еще был расстроен из-того, как они игнорируют присутствие металлической горы рядом с ними. Затем он перевел взгляд в сторону хвостовой части корабля и замер: — Что эти люди делают там, снаружи?

Грейдер быстро проследил за взглядом посла, схватил микрофон и резко скомандовал:

— Всей команде приготовиться к немедленному отлету! — Нажав на несколько кнопок, он переключился на другую линию и сказал: — Кто это? Сержант-майор Бидуорси? Послушайте, сержант-майор, там около люка в середине корабля собралось с полдюжины людей. Прикажите им немедленно подняться на борт — мы вылетаем, как только все будет готово.

Все трапы у носа и в хвостовой части были заблаговременно подняты и убраны. Один находчивый старшина стал поднимать трап и в середине корабля, чтобы предотвратить очередное бегство членов команды, отрезав путь наружу Бидуорси и несостоявшимся дезертирам.

Осознав, что выбраться не получится, Бидуорси встал на краю люка и злобно посмотрел на тех, кто оставался внизу. Его усы не просто щетинились, они еще и дрожали. Пятеро провинившихся были из первой очереди на увольнение. Один из них был солдатом. Бидуорси это особенно возмутило. Шестым оказался Харрисон вместе со своим отполированным до блеска велосипедом.

Буравя злобным взглядом всех шестерых, а в особенности солдата, Бидуорси хрипло прокричал:

— Возвращайтесь на борт! Никаких возражений. Никаких шуток. Мы улетаем.

— Ты слышал? — спросил один из дезертиров, толкая локтем другого. — Возвращаемся на борт. Если не можешь подпрыгнуть вверх на тридцать футов, придется махать руками, пока не взлетишь.

— Не сметь дерзить! — зарычал Бидуорси. — Я выполняю приказы.

— Он слушается приказов, — заметил солдат. — В его-то возрасте!

— Не понимаю я этого, — проговорил другой дезертир, печально качая головой.

Бидуорси шарил рукой по гладкому краю люка, тщетно пытаясь найти, за что бы ему ухватиться: борозду, ручку, какой-нибудь выступ — что угодно, лишь бы обрести дополнительную точку опоры.

— Я предупреждаю вас, если вы попытаетесь…

— Побереги силы, Бидди, — перебил его солдат. — С этого момента я — ганд. — Затем он повернулся и быстро пошел прочь по дороге. Остальные четверо последовали за ним.

Харрисон оседлал свой велосипед, поставив ногу на педаль. Заднее колесо сдулось с громким протяжным стоном.

— Вернитесь! — завыл Бидуорси вслед пятерым дезертирам. Он делал странные жесты руками, пытался оторвать трап от металлических креплений. На корабле тонко запищала сирена. От этого он еще больше впал в раж.

— Вы слышали? — В диком приступе ярости он смотрел, как Харрисон накачивает заднее колесо велосипеда с помощью ручного насоса. — Мы сейчас взлетаем. В последний раз…

И снова сработала сирена. На этот раз это была серия пронзительных гудков. Бидуорси отпрыгнул назад, когда люк стал закрываться. Харрисон снова сел на свой велосипед, поставил ногу на педаль, по-прежнему не сводя взгляд с корабля.

Металлический монстр задрожал от носа до хвоста, затем стал медленно и бесшумно взлетать. Было нечто великолепное в том, как эта махина поднималась в воздух. Корабль начал постепенно набирать скорость, пока не сделался маленьким, как игрушечный самолетик, потом и вовсе превратился в точку и наконец исчез.

На мгновение Харрисон почувствовал легкую щекотку сомнения и даже некоторого сожаления. Но вскоре это чувство прошло. Он посмотрел на дорогу.

Пять самопровозглашенных гандов остановили роллер, который подобрал их. Такое содействие явно было связано с отлетом корабля. Местные вовремя подсуетились. Он увидел, как уезжает роллер, вращая своими огромными резиновыми шарами, и увозит всех пятерых. Вентилятор загудел и закрутился, и они умчались вдаль.

«Твоя брюнетка», — написал про нее Глид. С чего он взял? Возможно, она что-то такое сказала и он счел это комплиментом в адрес Харрисона только потому, что она ни словом не обмолвилась о его огромных ушах.

Харрисон в последний раз огляделся по сторонам. В земле слева от него виднелась огромная изогнутая рытвина в милю длиной и двенадцать футов глубиной. Здесь было две тысячи пришельцев с Терры.

Потом осталось примерно тысяча восемьсот.

Затем — тысяча шестьсот.

Потом ушло еще пять человек.

«Остался я один!» — подумал Харрисон про себя.

Обреченно пожав плечами, он закрутил педалями и направился в город.

И никого не стало.

Перевод Н. Нестеровой

И раздался голос

Их было девять. Они выбирались из потрепанной спасательной шлюпки, кто как мог — ползком, шагом, ковыляя и пошатываясь, вприпрыжку. Из двадцатиместной шлюпки вышло только девять пассажиров. Двое остались внутри.

Вокруг стояла сплошная стена непроходимых джунглей, таящих в себе невидимую угрозу. Пылающее высоко в небе ослепительно-голубое солнце чужой планеты придавало лицам мертвенную бледность и жестоко слепило глаза, заставляя щуриться. Тяжелый, сырой воздух был насыщен запахами тропических растений с неуловимой примесью какого-то первобытного зловония. Погрузившись в тягостное безмолвие, джунгли затаились и ждали.

Командование взял на себя первый помощник капитана Алекс Саймс, и никому не пришло в голову спорить. Высокого роста, седой и немногословный, он был старшим по рангу. Правда, в теперешних обстоятельствах ранг едва ли что-то значил. Труп теряет шансы на продвижение по службе. Саймс бросил короткий прищуренный взгляд на пылающий в небе огненный шар.

— Насколько я понимаю, мы на Вальмии, шестой планете системы ZM17. И не надейтесь, что нам повезло. В космосе есть места и получше.

— Мы живы, — заметил капитан третьей вахты Макс Кесслер, — а это уже кое-что.

— Пока живы, а вот надолго ли, — хмыкнул Саймс. — Наша единственная надежда — спасательная станция под куполом, где-то на сороковой параллели.

Помедлив, он добавил:

— По моим расчетам, нам нужно преодолеть от тысячи семисот до двух тысяч миль.

— Скажем, сорок миль в день… — прикинул Кесслер, — всего пятьдесят дней. Справимся.

— Зорок мильей! — с ужасом повторила приземистая и широколицая миссис Михайлик, хватая за руку своего мужа. — Григор, эдо невозможно, зорок мильей!

Такой же коренастый и плотный Григор ласково погладил ее толстые пальцы.

— Подождем и позмодрим, милая.

Глядя на эту парочку, Билл Моллет подумал, что судьба могла бы распорядиться и поумнее. Похоже, их спасением руководил больше слепой случай, чем справедливость. Когда здоровенный метеорит шандарахнул в «Стар Куин», в мгновение ока распоров обшивку от носа до хвоста, погибло много стоящих людей. Адский грохот, пронзительный свист уходящего воздуха — и где они? Эйнсворт, Олкок, Бэнкс, Балмер, Блэндел, Касартелли, Кейси, Корриган — все отдали концы… Какие люди были!

А уцелел один сброд. Из всех выживших чего-то стоят только трое. Максимум четверо, если считать Фини, ирландского терьера покойного капитана Риджуэя. Как бы там ни было, он, Билл Моллет, — помощник инженера первой вахты, двести фунтов покрытых татуировками мышц — вполне заслуживал спасения. И еще Саймс с Кесслером, оба отличные парни: белые, грамотные, прекрасные специалисты. Что касается остальных, то где-то в космосе сейчас плыли раздувшиеся трупы куда более достойных кандидатов.

Взять хотя бы этих Михайликов. Ничем не примечательные беженцы из какой-то глухой деревни — безобразные, подслеповатые, бестолковые. Простые землепашцы, ни на что не годное старичье. Даже по-английски говорить не умеют. В первый день полета он встретил миссис Михайлик в отсеке. Услышав за переборкой стук и грохот, женщина испуганно вздрогнула:

— Ждо эдо?

— Эдо, — ответил он с издевкой, которую та даже не заметила, — водяные бомбы, годорые гачаюд воду.

— Ах, вод ждо! — она расплылась в идиотской улыбке. — Больжое збазибо!

— Не здоид збазиба, — фыркнул он.

Эта жалкая парочка вырвана из лап смерти, хотя Вселенная отлично обошлась бы без них. Такие только обуза в предстоящем походе, тогда как любой член экипажа стал бы в помощь.

Еще один счастливчик — долговязый тихоня Ганнибал Пейтон, моторист третьей вахты. Единственный черномазый на борту космолета. Моллет считал вопиющей несправедливостью, что куда более достойные люди навсегда вычеркнуты из жизни, а какой-то ниггер взял да и спасся!

Примерно такие же чувства вызывал у него Малыш Ку — макака желтолицая. Тощий, узкоглазый, зубы торчат. До катастрофы чистил картошку в офицерской столовой. Скрытный, слова не вытянешь… даже имени его настоящего никто не знал. Куок Синг какой-нибудь, но все звали Малыш Ку.

Ну и последний — пассажир с Земли Сэмми Файнстоун — смуглый, черноволосый, крикливо одетый, по слухам, мелкий торговец редкими минералами. Моллет сразу его раскусил. Сэмми — типичный иудей, который не привык пачкать руки честным трудом. Ясное дело, первым залез в шлюпку и занял самое лучшее место, небось и мошну свою с бриллиантами не забыл прихватить!

Короче, шуты гороховые, которые правдами и неправдами пролезают на космические корабли, стремясь в далекие и, как им кажется, лучшие миры. Закаленные астронавты стараются держаться от таких подальше, разве что уж совсем припечет.

Тем временем Саймс продолжал:

— О Вальмии я толком ничего не знаю. Справочников у нас нет. — Он со слабой надеждой обвел взглядом лица. — Может, кому-то известно больше, чем мне?

Все угрюмо молчали, один Моллет буркнул:

— Только слыхал, что такая есть.

— Ну что ж, — нахмурился Саймс, — я помню, что есть спасательная станция и что планета не планировалась к заселению. Значит, условия здесь признаны непригодными для жизни человека.

— А не знаете почему? — поинтересовался Кесслер.

— К сожалению, нет. Полагаю, причины обычные: опасные формы жизни, отсутствие пригодной для человека пищи, атмосфера, которая быстро или медленно убивает человека, такое же солнце…

— А на Вальмии действуют все эти факторы или только один?

— Откуда мне знать? — мрачно ответил Саймс. — Впрочем, если не ошибаюсь, над станцией возведен воздухонепроницаемый купол. Как известно, это дорогое удовольствие, а значит, без него не обойтись.

— Вы хотите сказать, — Кесслер поймал его взгляд, — что у нас совсем мало времени?

— Да.

— И сколько нам осталось жить, неизвестно?

Саймс наморщил лоб, пытаясь найти в дальних уголках памяти необходимую информацию. Знать бы заранее, что она ему понадобится!

— Здесь вроде бы что-то не так с атмосферой, но я не уверен. Когда тебя пичкают данными о десятках тысяч планет, на которые ты в жизни не попадешь… Человек не может помнить все.

— На запах и вкус — воздух как воздух, — заметил Билл Моллет, сделав глубокий вдох, — тяжеловат, но дышать можно.

— Состав воздуха по запаху не определишь, — усмехнулся Саймс, — то, чем мы дышим, может убить через полгода, а может и значительно раньше.

— Стало быть, нам надо быстрей отсюда выбираться, — вздохнул Сэмми Файнстоун.

— Причем всем, не одному тебе, — ядовито прищурился Моллет.

— Он згазал «нам», а не «мне», — заступилась миссис Михайлик.

— Ну и ждо? — окрысился на нее Моллет.

— Тихо, вы! — раздраженно бросил Саймс. — Будете выяснять отношения, когда окажемся в безопасности. Займемся лучше делом. Прежде всего надо похоронить погибших.

Все умолкли. Кесслер и Пейтон вынесли оба тела из шлюпки и положили на фиолетовый мох. Кесслер втащил их в шлюз перед самым стартом, но этим двоим уже ничем нельзя было помочь. Теперь они лежали на жестком мху чужой планеты, под недобрым голубым солнцем, придававшим коже жуткий зеленоватый оттенок. В числе немногих аварийных инструментов в шлюпке нашлась лопата. Сменяя друг друга, они вырыли в темно-красной почве, пахнущей ржавым железом, две могилы и опустили туда тела. Малыш Ку смотрел безучастно, а миссис Михайлик громко сморкалась в тряпку, которая заменяла ей носовой платок. Саймс, сжимавший в руке фуражку с глянцевым козырьком, поднял взгляд к пылающему небу и сказал:

— Флаэрти был католиком. Он умер без священника, но ты ведь не станешь винить его, Господи? У него не было выбора.

Он смущенно замолк, пережидая громкие всхлипывания миссис Михайлик, и продолжал, не опуская глаз:

— Что касается Мердока, то он не верил в Бога, но был честным, порядочным человеком, как и Флаэрти. Господь, прости им те мелкие прегрешения, которые могут быть использованы против них, и даруй отдохновение в последней гавани славных путешественников.

Мистер Михайлик утешал свою жену, похлопывая ее по плечу и приговаривая:

— Ну, полно, мамушка!

Саймс немного помолчал и надел фуражку.

— Аминь.

— Аминь, — тихо повторили остальные.

— Аминь! — произнес и Малыш Ку. Видно было, что он изо всех сил старается вести себя как должно.

Фини обнюхал могилы и тоскливо завыл.

Снаряжение крохотного спасательного суденышка было безнадежно скудным — во время катастрофы оно как раз проходило еженедельную ревизию и большая часть инвентаря лежала в коридоре. Даже запас топлива не успели пополнить. В момент крушения Фини и Пейтон находились в самой шлюпке. На бесформенном обломке, который представлял собой треть кормы звездолета, оказалось еще семь человек. Они запрыгнули внутрь, втащили раненых и улетели, оставив на полу маски, баллоны с кислородом и портативные лучевики. У них имелись карманный компас с треснувшим стеклом, радиопередатчик, бесполезный из-за мелкой неисправности, которую в два счета устранил бы Томасон, останься жив, три самострельных пистолета с коробкой патронов, солидный запас сухих пайков, несколько металлических инструментов, в том числе полдюжины тяжелых и острых мачете. Больше ничего.

Саймс поправил пояс с кобурой и сказал:

— Я возьму один пистолет и компас и пойду впереди. Если что, первый удар приму на себя и могу погибнуть. Тогда руководство отрядом перейдет к Максу.

И бросил Кесслеру второй пистолет.

— А пока пойдешь последним и будешь охранять нас с тыла.

Он задумчиво оглядел остальных, прикидывая, кому отдать третий. Здоровяк Моллет нуждается в оружии меньше всех — ему хватит мачете, как и Пейтону. Михайлики, даже если умеют стрелять, едва ли способны сориентироваться в боевой обстановке. Фини точно стрелять не умеет. Остаются Сэмми Файнстоун и Малыш Ку. Последний был меньше ростом и, как член экипажа, наверняка умел обращаться с оружием, поэтому третий пистолет достался ему.

Остальные взяли мачете. Провизию поделили так, чтобы на долю каждого пришлось, сколько он может нести. Наполнили фляги водой из шлюпки и тронулись в путь. Каждый взял свой вещмешок, с тревогой посматривая на джунгли и в душе протестуя против необходимости покинуть убежище. Всю эту жуткую неделю небольшой металлический цилиндр был их домом, крепостью, единственной защитой от космической стихии, столь внезапно обрушившей на них свой гнев. Казалось черной неблагодарностью покинуть его, обрекая на медленное разрушение. Почувствовав настроение, Саймс сказал:

— Если доберемся до спасательной станции, сюда отправят вертолет с запасом горючего и заберут шлюпку. Она слишком дорого стоит, чтобы бросить ее здесь.

Немного успокоившись, они зашагали по тропинке на север. Саймс с пистолетом в руке шел впереди. За ним — Ганнибал Пейтон и Фини, Малыш Ку, Михайлики, Сэмми Файнстоун, Билл Моллет и Макс Кесслер. Джунгли окружили их оглушительным буйством красок с преобладанием темно-зеленого цвета. Обвитые лианами ветви деревьев защищали путников от обжигающих лучей голубого солнца, которые лишь изредка пробивались сквозь редкие просветы, словно гигантскими прожекторами освещая сцену для невообразимых чудовищ, готовых выскочить из зарослей. Так прошли около мили, спотыкаясь о корни деревьев и прорубая дорогу сквозь заросшие участки тропы с помощью мачете. Обрубленные куски лиан, извиваясь, уползали прочь, словно гигантские черви.

Саймс вдруг остановился и крикнул:

— Осторожнее с этой орхидеей — она меня чуть не укусила!

На углу перед поворотом стоял гигантский куст с кроваво-красными зевчатыми цветами. Перепуганная миссис Михайлик обходила растение очень осторожно. Она вытаращила глаза от страха, очки сползли на нос. Муж ее подбадривал, хотя боялся не меньше:

— Не бойзя, мамушка, ды уже прожла.

— Я боюзь за дебя, Григор. Иди бызтро!

Михайлик бочком обошел куст, не отводя от него взгляда, держась подальше и в то же время не сходя с тропинки. Сэмми Файнстоун осторожно приблизился к повороту, замедлил шаг и обогнул куст одним отчаянным скачком. Презрительно фыркнув, Моллет занес над головой мачете и смело направился к кусту. Несколько красных граммофонов, напрягая стебли, хищно потянулись к тропинке. Цветок, сраженный ножом Пейтона в тот миг, когда пытался напасть на Саймса, лежал на земле. Моллет поравнялся с кустом и остановился почти в пределах досягаемости, провоцируя растение. Один из раструбов рванулся к нему. Моллет на мгновение задержал взгляд на широко раскрытой пасти, усеянной тонкими иглами, взмахнул ножом и перерубил стебель. Цветок упал с жутким всхлипом.

— Не надо было, — сухо сказал идущий следом Кесслер.

— Почему? Я же не тратил патроны.

— Зато ты потратил силы и нервы, а это более ценный ресурс.

— Скажи это Сэмми. Заметил, как он шпарил мимо куста? Словно перепуганный заяц! — Моллет громко хохотнул и разрубил ножом кусок лианы, извивавшийся на тропинке.

— Сэмми заботит только благополучие сыночка миссис Файнстоун да его мешок с бриллиантами.

— У него есть мешок с бриллиантами? — удивился Кесслер.

— А ты знаешь хоть одного еврея, у которого его нет?

— Тише, он услышит.

— Ну и что?

Ускорив шаг, Моллет поравнялся с предметом разговора. Встревоженный Сэмми ждал на следующем повороте.

— Мне показалось, что-то произошло.

— И ты бросился на помощь, — язвительно заметил Моллет.

— Я как раз собирался вернуться и посмотреть, в чем дело, но услышал ваши голоса.

— А уши у тебя не горели?

— Нет, а что?

— Да мы тут смеялись, как ты проскакал мимо этого…

— Что вы там застряли? — раздался далеко впереди сердитый голос Саймса.

— Идем! — отозвался Кесслер, и они молча двинулись вперед.

Смерть пришла ночью, когда голубое солнце уступило место трем карликовым лунам, за одной из которых тянулся туманный хвост, похожий на крадущегося во тьме бледного призрака в тонкой вуали. На небе, упорно не желавшем чернеть, еще долго виднелись следы опустившегося за горизонт пылающего шара, а звезды казались жалкими и болезненными.

Путники разложили костер на небольшой поляне. Семеро устроились вокруг огня, а двое несли вахту, бдительно вглядываясь в полумрак. Фини тщетно пытался уснуть: положив морду на лапы, начинал дремать, но то и дело вскакивал, навострив уши. Его тревога передавалась людям, у которых и без того хватало причин для уныния. За день прошли не больше десяти миль. А поскольку тропа постоянно петляла, продвижение на север составило всего пять-шесть. Такими темпами они дойдут до сороковой параллели примерно через год — если доживут. Смогут ли они выйти в нужное место, полагаясь на карманный компас и память одного-единственного человека? А сколько придется идти вдоль самой параллели?

Если бы в шлюпке было чуть больше топлива, хоть на один виток вокруг планеты! Если бы не сломался радиопередатчик! Если бы выжили Томасон или младший радист, они починили бы аппарат и остались в шлюпке ждать помощи. Сплошные «если бы».

В книгах часто встречаются герои, которые знают и умеют все. На самом деле таких людей не бывает. Опытный инженер обычно не разбирается в космонавигации, а первоклассный навигатор ничего не понимает в радиотехнике. Каждый должен как можно лучше делать то, что ему дано. А что, спрашивается, дано Ганнибалу Пейтону, кроме большого толстогубого рта, которым он пожирает драгоценные запасы еды? Что дано парочке Михайликов, кроме коротких толстых ножек, из-за которых все они еле плетутся? Какая польза от Сэмми и Малыша Ку? Ничего не знают и не умеют, а только хотят, чтоб их за ручку отвели в безопасное место.

Лежа у костра, Билл Моллет прокручивал в уме эти мрачные мысли, а сон все не шел. Пламя осветило полуголую танцовщицу, вытатуированную на его волосатой руке. Поиграв мышцами, он заставил девушку пару раз соблазнительно вильнуть бедрами. Под рукой успокаивающе поблескивало мачете. Чуть поодаль время от времени вспыхивали два крошечных красных огонька — Фини боролся со сном. С другой стороны костра неуклюже развалились мистер и миссис Михайлик с зажмуренными глазами и разинутыми ртами. Если бы не треск и шипение огня, он точно слышал бы их храп. Чисто тебе свиньи у корыта, подумал Билл.

Из полумрака тихо вынырнул Кесслер, подбросил в костер охапку хвороста и пару сырых веток. Огонь зашипел, посыпались искры, и Макс вернулся на свой пост. Время ползло медленно, две луны опустились совсем низко, а третья лениво тянула свой шлейф через зенит.

В ветвях что-то зашуршало. На поляну просочился слабый, но едкий дух, напоминающий запах козьего стада в жаркий летний день. Звуки стали громче, они слышались совсем близко и одновременно вдалеке, как будто их издавало нечто чудовищно огромное.

Потом воцарилась тишина, лишь трещал огонь да поскуливал сквозь сон Фини. Затаившаяся в темноте тварь незримо обследовала поляну, огонь, спящих и неспящих… и приняла решение.

Стремительный бросок, треск сломанной ветки и примятых к земле кустов, отчаянный крик Кесслера и резкий щелчок выстрела. На протяжении трехсот ярдов от края поляны в глубь леса закачались деревья.

Лишь обнаружив, что стоит на ногах с мачете в руке, Моллет понял, что ему все же удалось заснуть, а проснулся он от крика и выстрела. Мгновение спустя мимо него пронеслась гибкая черная фигура со стиснутым в кулаке ножом. Моллет бросился следом, даже не посмотрев, что делают остальные.

Бледно-желтые вспышки выстрелов озарили темноту, из которой раздавались хриплый кашель, треск веток и шорох листвы. Потом, словно в кошмарном сне, Моллет вдруг увидел Саймса с пылающим факелом в руке. Омерзительно извивающееся чудовище толщиной фута в четыре быстро уползало в темноту. Из ран на огромной безглазой голове, напоминавшей гигантскую бородавчатую тыкву, сочилась молочно-белая жидкость. В нескольких шагах над неподвижным телом Пейтона сыпал проклятиями Кесслер. Моллет помог ему отнести Ганнибала на поляну и положить у костра, Саймс опустился на колени и принялся его осматривать.

— Эта зверюга потихоньку подкралась, — возбужденно объяснял Кесслер, еще не оправившийся от потрясения, — схватила меня и поволокла в джунгли… я закричал и выстрелил… Тут подоспел Ганни — перепрыгнул через костер и, как безумный, набросился на чудовище. Хотел отрубить ему голову. Тогда оно отпустило меня и принялось за него, — проволокло его ярдов двадцать, бросило — и снова ко мне. Я выстрелил еще два раза, прямо в морду, но ему хоть бы что.

Дрожащей рукой он смахнул пот со лба.

— Если б не Ганни, я был бы уже давно в миле отсюда, у этой твари в брюхе.

Миссис Михайлик начала перевязывать огромную рану на правой руке Пейтона. Где она взяла бинт? Во всяком случае, не в походной аптечке. Видно, пустила в ход свою нижнюю юбку. Раскачивалась взад-вперед и напевала распростертому на земле чернокожему что-то утешительное.

Саймс деликатно тронул ее за плечо:

— Очень сожалею, но вы зря тратите время. Он мертв. Кажется, у него перелом шейных позвонков.

Она медленно поднялась, оглянулась и перевела взгляд на неподвижное тело Пейтона. В глазах за толстыми стеклами очков отразилось недоверие, а потом из них вдруг хлынули слезы. Она пыталась совладать с собой, но не могла. Сняла очки, вытерла глаза. Саймс взял ее за руку и отвел к костру. Моллет повернулся к Кесслеру:

— Да, повезло тебе!

— При чем тут везение? — буркнул Кесслер, взял лопату и принялся копать могилу.

Они обыскали Пейтона, чтобы узнать имена и адреса ближайших родственников, и похоронили. Кесслер вырезал грубый деревянный крест. Саймс, стоя с фуражкой в руке, попросил небо принять душу одного из своих сыновей.

— Аминь! — прогремел Моллет.

— Аминь! — эхом откликнулся Малыш Ку. И все остальные. Миссис Михайлик снова зашмыгала носом.

На следующий день тропинка стала отклоняться к западу, пришлось свернуть на другую, которая вела севернее. Скоро путь стал пошире, и отряд пошел быстрее. Притихшие после ночной трагедии, люди жались друг к другу и шли в том же порядке, что и раньше, только Фини бежал теперь впереди, рядом с Саймсом. Дорога потихоньку поднималась в гору. Деревьев с пышными кронами стало меньше, и в листве все чаще появлялись просветы, сквозь которые нещадно палило злобное голубое солнце. Путники обливались потом, одежда прилипла к телу, волосы склеились. Воздух еще больше уплотнился, стало нестерпимо душно. Незадолго до полудня миссис Михайлик решила, что с нее хватит. Она присела на ствол упавшего дерева, очки затуманились, лицо выражало тупую покорность судьбе.

— Мои ноги.

— Болеть ноги, мамушка? — обеспокоенно спросил Григор.

— Зовсем больже не можу, — тяжело вздохнула она.

Подошли Кесслер, Саймс и остальные.

— Что случилось? — спросил Саймс.

— У нее ноги разболелись, — ответил Моллет.

— Значит, сделаем остановку, — твердо сказал Саймс, стараясь не показывать, что его тревожит вынужденная задержка. Может, это и к лучшему, все устали.

— Без меня лудше, — заявила миссис Михайлик, — вы идете, я оздавайсь.

— Что? Бросить вас здесь одну?

— Не одну, — вмешался Григор и решительно уселся рядом с женой, — я оздавайсь доже.

— И обречете себя на верную смерть, — с сарказмом заметил Саймс.

— Умирадь вмезде, — резко возразил Григор, как будто это все решало.

Пухлые пальцы с нежностью погладили руку супруга.

— Не нужно оздавайсь для меня, Григор. Эдо глубо, иди дальже.

— Я оздавайсь, — упрямо повторил Григор.

— Мы останемся все, — безапелляционно заявил Саймс. Он взглянул на часы. — Посмотрим, что вы скажете через час. А пока можно перекусить.

Его взгляд скользнул по спутникам и остановился на Моллете.

— Что тебя гложет, Билл? Ты сам не свой.

Моллет неуверенно переминался с ноги на ногу. Все посмотрели на него.

— Я… Я..

— Послушай, Билл, если хочешь сказать что-то умное — выкладывай. А если чепуха какая, лучше помолчи.

Моллет наконец решился:

— В спортивной школе меня считали хорошим массажистом.

— И что?

Стараясь не встретиться взглядом с миссис Михайлик, он быстро сказал:

— Я умею снимать усталость ног.

— Правда? — лицо Саймса просветлело. — Так это же выход. Сможешь ей помочь?

— Если она захочет.

— Конечно, захочет. Вы ведь не против?

— Мамушка, ды ведь не бротив? — умоляюще спросил Григор.

— Я доздавлять много друднозди! — запротестовала она.

— Этих трудностей станет еще больше, если мы будем сидеть на месте, вместо того чтобы идти вперед. Займись ею, Билл.

— Для начала нужна теплая вода, — сказал Моллет, — думаю…

— Там сзади остался ручей, пойду принесу воды, — перебил его Сэмми Файнстоун, разыскивая в куче мешков брезентовое ведро.

— Нет, один ты не пойдешь! — одернул его Саймс. — Ведро воды не стоит человеческой жизни. Сходи с ним, Макс. У тебя хотя бы пистолет.

Они ушли и вскоре вернулись с водой, уже нагревшейся на солнце. Миссис Михайлик робко опустила в ведерко свои распухшие ноги, чтобы они отмокли. Потом старательно вытерла их, и Билл Моллет зажал одну ее ногу между коленями, точно собирался подковывать лошадь. Размяв пальцы, он принялся за работу. Сгибал и скручивал ногу, прорабатывал связки и мышцы. Потом проделал то же самое с другой.

— У кого есть аптечка?

Сэмми передал ему набор первой помощи. Моллет порылся среди баночек и пакетиков, достал эфир и плеснул на каждую ногу.

— Ой, холодная! — вздрогнула миссис Михайлик.

— Сейчас испарится, — пояснил Моллет и занялся ее туфлями. Смазал вазелином, постучал по ним палкой, еще раз смазал и начал сгибать и разгибать толстые подошвы, стараясь свести носы с пятками. Потом отдал туфли миссис Михайлик.

— Надевайте. Туго не зашнуровывайте.

Она обулась, встала и прошлась по тропинке. Ее глаза засияли детским восторгом, и Моллет впервые заметил, что они у нее ярко-голубые, как у фарфоровой куклы.

— Брегразно! — сообщила она и сделала еще несколько шагов, радуясь, словно получила новенькие ноги.

— Больжое збазибо!

— Мой доже, — подхватил Григор.

— Пустяки, — ответил Моллет, — не за что.

Еще дня два назад он бы рявкнул: «Не здоид збазиба!» А сейчас почему-то не мог: простодушные крестьянские лица светились такой благодарностью. В голове Моллета снова и снова звучали недавно услышанные фразы: «Удача тут ни при чем», «Ведро воды не стоит человеческой жизни», «Без меня лудше», «Я оздавайсь». И они действительно остались бы умирать одни посреди джунглей. Вместе.

День четвертый, пятый, шестой, седьмой. Общее расстояние неизвестно. Продвинулись на север от силы на пятьдесят миль. Прошла всего неделя, но казалось, что они бредут так уже больше месяца. Брошенная шлюпка и могилы погибших товарищей с таким же успехом могли находиться где-нибудь на другой планете.

А на восьмой день Саймс заставил их пуститься в путь с рассветом, еще не зная, что пробил его час. Руководствуясь компасом, он опять свернул на боковую тропинку. Путники спешили пройти как можно больше, пока пекло не стало невыносимым. Во время обеда Малыш Ку вдруг перестал есть, вышел из-под дерева и поднял глаза в невыносимо сияющее небо. Фини сел, навострил уши и заскулил.

— Что случилось? — спросил Саймс, хватаясь за пистолет.

— Слышаль звук, далеко в небо, — Малыш Ку вернулся под дерево и вновь принялся за еду, — вчера или позавчера тоже, но не точно.

— Какой звук?

— Йоум-йоум-йоум! — продемонстрировал тот.

— Что? А ну-ка, еще раз.

— Йоум-йоум!

— А почему я не слышал? — удивился Саймс.

— И я, — поддержал его Кесслер, — впрочем, слух у него лучше, чем у нас.

— Очень хороший ухо, — заверил Малыш Ку.

Билл Моллет вышел из-под дерева, посмотрел через ладонь в небо и разочарованно вернулся назад.

— Показалось, что он подражает звуку летящего вертолета.

— Я тоже об этом подумал. — Саймс смотрел в слепящее небо, пока не заслезились глаза.

— Нам только галлюцинаций не хватало, — отозвался Кесслер, — откуда тут взяться вертолету? Мы ведь не подавали сигналов бедствия.

— А может, это успел сделать Томасон?

— Не мог он. Все случилось за доли секунды.

— Никакой это не вертолет, — решительно сказал Саймс и вернулся к еде.

— Я тоже так думаю.

— А я слышаль, — настаивал Малыш Ку, — йоум-йоум.

Но звук больше не повторялся, во всяком случае никто его не слышал. Билл Моллет провел с миссис Михайлик очередной сеанс массажа, который превратился в ежедневный ритуал. Сэмми обеспечивал им воду, мазь и эфир. Григор благодарил Билла взглядом, а его жена всякий раз восклицала: «Больжое збазибо!»

Ближе к вечеру цепочка путников неожиданно задержалась в месте, где заросли лиан сплелись над тропинкой особенно густо. Фини надрывался от лая. Они с Саймсом уже скрылись за крутым поворотом, а Малыш Ку вдруг встал и замер.

— В чем дело, Алекс? — крикнул Кесслер, который шел последним.

— Да вот, Фини с ума сходит. — В голосе Саймса слышалась тревога. — Успокойся, дурень, штаны мне порвешь!

— Будь осторожен, Алекс, этот пес не дурак.

— Знаю. Только не могу понять, чего он так расходился.

— Ничего впереди не видно?

— В том-то и дело, до следующего поворота путь свободен.

— Подожди нас, пойдем все вместе, — предложил Макс.

— Нет смысла, — отозвался Саймс, — тропинка узкая, пойду уж один.

— Может, опасность миновала, Фини вроде успокоился.

Но тут снова раздался отчаянный лай собаки.

— Ну да, успокоился, — мрачно хмыкнул Саймс, — это я попытался шагнуть вперед.

— Эдо блого, — заявила опытная путешественница миссис Михайлик, — лудше…

Не дослушав, Саймс обратился к Малышу Ку, находившемуся ближе всех:

— Подстрахуй меня. Пойду вперед, а Фини как хочет.

Пес снова зашелся лаем, который перешел в жуткий вой. И тут они услышали какой-то треск и короткий вскрик Саймса. Потом наступила тишина, нарушаемая только жалобным визгом собаки. Малыш Ку с пистолетом в руке выглянул из-за угла и сказал:

— Упаль в яму.

Протянув Сэмми пистолет, Кесслер прохрипел:

— Охраняй нас с тыла.

Они с Моллетом обогнали остальных и пошли вперед. В четырех-пяти ярдах от поворота тропинку пересекала огромная яма. Вдоль ее края, скуля и рыча, сновал Фини. Веки его покраснели, шерсть на загривке встала дыбом. Бросив на землю мачете, Моллет лег на живот и осторожно пополз к неровному краю. Он потихоньку продвигался вперед, отталкивая от себя Фини, и наконец подполз к провалу, края которого начали осыпаться под его тяжестью. Глянув вниз, он увидел лишь беспросветный мрак.

— Алекс!

Тишина.

— Алекс!

Молчание.

— Алекс, ты жив?

Из глубины слышалось какое-то странное постукивание и шуршание. Моллет нащупал рядом с собой камень, бросил в яму и начал медленно считать. Пока он упал на дно, прошла целая вечность. Стук и шорохи стали громче. Эти звуки навели его на мысль о чем-то огромном, одетом в твердый панцирь, вроде гигантского краба.

— Может, он потерял сознание от удара, — предположил Кесслер, вцепившийся в ботинки Моллета.

— Боюсь, все еще хуже.

— Он мертв?

— Надеюсь.

— Ты с ума сошел? Как это ты надеешься?

— Это не просто яма, — ответил Моллет, — а ловушка. Могу только представить, какое чудовище поджидает добычу на дне.

— Не может быть! — Кесслер тяжело дышал.

— Оно там скребется.

— Я тоже слышать, — невозмутимо подтвердил Малыш Ку, — стук-стук-стук.

Кесслер оттащил Моллета назад, тот встал и отряхнулся.

— Чтобы спуститься в яму, нужен большой моток веревки.

— Теперь ты меня подержи. — Кесслер пополз вперед, свесил голову в яму и во весь голос крикнул вниз: — Алекс! Ты меня слышишь?

Ему никто не ответил, из глубины слышались только звуки, которые издает при движении существо, одетое в панцирь. Кесслер вернулся, встал на ноги и вытер пот. Казалось, ему приснился кошмарный сон.

— Мы не можем так просто уйти.

— Связать веревка из лиан, — предложил Малыш Ку, — я пойдет вниз.

— Тебе даже из бумажного пакета не выбраться, — презрительно буркнул Моллет, — если уж кто спустится, так это я.

— Слишком большой, — возразил Малыш Ку, бесстрашно взирая на волосатую грудь Моллета, — много вес.

— Он прав, — сказал Кесслер, — ты в два раза тяжелей его. Если кому-то и спускаться в эту чертову яму, то самому легкому из нас.

— Это я, — с вежливым безразличием пояснил Малыш Ку.

Кесслер был на грани отчаяния.

— Если Алекс погиб, командовать теперь мне, но я совсем не уверен, что Малышу Ку стоит спускаться в эту яму.

— Почему? — спросил Моллет.

— Зачем множить несчастья? Кроме того, если на дне сидит какая-то тварь, тому, кто спустится, нужен пистолет. Один мы уже потеряли, он внизу, у Алекса. А если потеряем и второй…

— Останется только один, у Сэмми, — подсказал Моллет.

Кесслер удрученно кивнул.

— С одним пистолетом и без компаса наши и без того мизерные шансы добраться до станции сведутся к нулю.

— Есть компас, — сообщил Малыш Ку, — нашель возле ямы.

Вид компаса успокоил Кесслера, и тот наконец принял решение:

— Рискнем. Спустим Малыша в яму с горящим факелом, но не до конца, а только посмотреть, что там на дне. Тогда поймем, можно ли что-то сделать.

Обливаясь потом, они стали торопливо рубить и вытягивать из ветвей тонкие, крепкие стебли лиан. Времени ушло больше, чем рассчитывали, потому что надо было выбирать неподвижные. Михайлики рвались помогать, но Кесслер оставил их на тропе под присмотром Сэмми. Неприятностей и без них хватало.

Опоясанный веревкой, с пистолетом в правой руке и пучком горящих прутьев в левой, Малыш Ку невозмутимо перешагнул через край ямы, как будто всю жизнь только этим и занимался. Веревка медленно поползла вниз, потрескивая и начиная угрожающе расслаиваться на узлах. Мерцающий свет факела утонул в глубине. Фини бродил вокруг ямы, рыча и скаля зубы, когда его чуткие уши улавливали движения возившегося на дне чудовища. Они приостановили спуск и крикнули вниз:

— Видно что-нибудь?

— Нет, совсем темно, надо вниз, — бесстрастно отозвался из темноты Малыш Ку.

Они осторожно отмотали еще кусок веревки, предчувствуя недоброе.

— Быстро! — поторопил их голос из ямы. — Огонь скоро жжет пальцы.

Еще несколько ярдов. И вдруг из глубины раздалась пальба. Они насчитали шестнадцать выстрелов — весь магазин. Моллет и Кесслер рванули на себя веревку, Михайлики схватились за ее конец и принялись помогать. Они старались как можно быстрее вытащить Малыша Ку на поверхность. С лица Кесслера ручьями стекал пот, могучие мускулы Моллета вздулись. Веревка расслаивалась от трения и зловеще трещала. Внезапно из ямы показался Малыш Ку, спокойный и невозмутимый. Он сбросил петлю, вытащил из пистолета пустой магазин и вставил новый.

— Что с Алексом? — нетерпеливо выдохнул Кесслер.

— Нет голова, — безо всяких эмоций ответил Малыш Ку, — оно откусило.

Кесслер, борясь с тошнотой, спросил:

— А ты разглядел, что это?

Малыш Ку кивнул:

— Большое, красное, толстый панцирь. Много ног, как паук. Два глаза — вот такие! — он развел руки дюймов на двадцать. — Плохие глаза. Смотрели на меня как на кусок мяса. Он благодарно взглянул на пистолет. Я их выбил.

— Ты убил его?

— Нет, только глаза выбил.

Он указал на яму:

— Ползает. Слышите?

Прислушавшись, они уловили постукивание и глухое царапанье, словно нечто громоздкое и неуклюжее пытается выкарабкаться из ямы и каждый раз падает обратно.

— Какой страшный конец! — воскликнул глубоко потрясенный Кесслер. — Какой страшный конец!

Он пнул в яму кусок гнилого бревна. И тут его осенило:

— Надо отомстить за Алекса.

— Уже отомстил, — заметил Малыш Ку, — выбиль глаз.

— Этого мало. Тварь может сожрать Алекса и вслепую. Мы должны ее убить. Накидаем в яму сухой травы, потом бросим хворост и факел. И поджарим ее заживо.

— А вдруг там есть другой выход? — спросил Моллет.

— Об этом я не подумал, — признал Кесслер, — но у нас нет времени искать другую нору. Давайте все-таки попробуем.

— Есть способ получше. — Моллет указал на гигантский валун, видневшийся из зарослей. — Если мы сможем сдвинуть этот камень и перевалить через край, он ее расплющит.

Они срубили преграждавшие путь растения, зашли за камень и навалились на него. Глыба дрогнула, приподнялась и перевернулась. На обнажившейся земле извивались толстые ярко-желтые черви. Еще одно усилие, и камень оказался в футе от ямы. Прислушались. Шорохи и стук продолжались. Валун перевалился через край ямы, увлекая за собой комья грязи. Казалось, он летит невероятно долго, но в конце концов они услышали звук падения, сопровождавшийся громким хрустом и всплеском. Потом наступила тишина. Кесслер торжественно потер руки: теперь чудищу конец! Он взглянул на компас и скрылся за поворотом тропинки, чтобы позвать остальных.

— Чего она снова плачет? — спросил он.

— Оплакивает Саймса, — ответил Сэмми.

Теперь впереди шел Кесслер, рядом с которым бежал Фини. За ними — Малыш Ку, потом Михайлики и Сэмми Файнстоун. Вооруженный мачете Билл Моллет шагал последним.

К вечеру десятого дня упала миссис Михайлик. Свалилась как подкошенная, не проронив ни звука. Только что ковыляла по тропе своей тяжелой неуклюжей походкой — и вот уже лежит неподвижно, точно куча тряпья. Их остановил отчаянный крик Григора:

— Мамушка!

Ее подняли, отнесли на небольшую поляну и стали рыться в походной аптечке. Глаза женщины были закрыты, широкое крестьянское лицо побагровело, дыхания не слышно. Кесслер взял ее запястье и не смог нащупать пульс. Все обменялись беспомощными взглядами. Кто-то положил ей на лоб мокрую салфетку, кто-то поднес к носу баночку с ароматической солью. Хлопали по щекам, растирали короткопалые, натруженные руки. Однако все попытки вернуть ее в полный трудностей мир, который она так внезапно покинула, оказались напрасными. Наконец Кесслер снял фуражку и обратился к бледному, онемевшему Григору:

— Сочувствую вам! Мне так жаль!

— Мамушка! — душераздирающим тоном вымолвил Григор. — Бедная моя замученная… — он перешел на какой-то непонятный для остальных гортанный язык, упал на колени, обнял жену за плечи и прижал к себе. На земле валялись не нужные больше сломанные очки, а Григор обнимал ее так, словно никогда не собирался выпустить из рук.

— Моя маленькая Герда!

Пока мистер Михайлик, сломленный горем, навсегда прощался с половиной своей жизни, своей души, самого себя, остальные отошли в сторону и, держа наготове оружие, повернулись лицом к джунглям. Потом они бережно отвели Григора в сторону, а Герду похоронили под тенистым деревом и поставили на могиле крест. Часа через два, пройдя еще семь миль, расположились на ночлег. За все это время Григор не проронил ни слова. Он шагал по тропе, как робот, ничего не слыша и не видя, безразличный к тому, куда и зачем идет.

Сидевший рядом с ним у костра Сэмми сказал:

— Не надо так убиваться. Ей бы это не понравилось.

Григор ничего не ответил. Он смотрел на огонь, но перед глазами у него было темно.

— Она ушла быстро, не мучилась, — утешал его Сэмми, — у нее ведь было больное сердце? Идя следом, я не раз замечал, как она вдруг начинает задыхаться и держится за бок. Думал, у нее невралгия. А оказывается, это сердце. Почему она ничего не сказала?

— Не ходела создавадь друднозди, — тупо сказал Григор.

Это были его первые слова после погребения. И последние. К четырем часам утра выяснилось, что он исчез. Две луны стояли еще высоко, а третья склонилась к самому горизонту. Кесслеру надоело неподвижно стоять на посту, он тихонько обошел вокруг лагеря и заметил, что Григора нет на месте. Макс не стал поднимать тревогу: отдых и сон в походе так важны, что нельзя будить людей зря. Поэтому он вначале обыскал лагерь самостоятельно. Но Григора нигде не было.

Джунгли угрожающе затаились. Над верхушками деревьев, раскинув крылья, пронеслось молчаливым призраком какое-то фосфоресцирующее существо. Кесслер обдумал сложившееся положение. Когда и как ушел Григор, неизвестно. Он может находиться в нескольких милях от лагеря, если еще жив. Зато куда он пошел, совершенно ясно. Так что же делать? Если идти одному, надо разбудить кого-то себе на смену. Они разделятся, вдвое увеличив вероятность нападения каких-нибудь существ, которые, возможно, все это время незаметно следят за людьми в ожидании благоприятного случая. Сейчас их сила в единстве, иначе конец. И Кесслер принял единственно верное решение: разбудить всех.

— Григор пошел назад.

— Когда?

— Не знаю. Либо тихонько уполз, когда я стоял спиной, либо я не заметил его отсутствия, когда заступил на вахту. — Он угрюмо уставился в огонь. — Мы не можем бросить его на произвол судьбы.

— Я схожу за ним, — вызвался Сэмми, поднимая мачете.

— Слишком большая роскошь — рисковать жизнью поодиночке, — ответил Кесслер, — вперед или назад, надо идти вместе.

Билл Моллет поднялся на ноги, забросил за спину мешок, широко зевнул и схватил мачете.

— Назад так назад. Тут всего каких-то миль семь. А что такое семь миль?

Он снова зевнул и сам ответил на свой вопрос:

— Ночью это все семьдесят. Ну и что? Пошли.

Они отправились в путь, держа наготове оружие. Костер померк вдали. Тропинка была с трудом различима в тусклом сиянии трех лун. Фини бежал впереди, к чему-то недоверчиво принюхиваясь и утробно рыча.

Григор лежал на могиле, уткнувшись лицом в землю у основания креста. Тело сведено судорогой, ноги подтянуты к подбородку, одна рука обхватила могильный холмик, в другой зажат полупустой пузырек из походной аптечки. Они выкопали яму и опустили его в землю рядом с «маленькой Гердой». Ведь именно за этим он шел сюда сквозь страшную ночь чужой планеты. За эти несколько часов он все обдумал и решил.

Кесслер записал в дневнике: «День тринадцатый. К северу продвинулись миль на сто с небольшим. Последние два дня идем быстрее».

Он не писал почему, но все и так знали. Во-первых, они избавились от тихоходов. А во-вторых, всем стало ясно, что при таких темпах им не хватит еды, хотя людей стало меньше. Около ста миль за тринадцать дней — слишком мало. Неужели эти проклятые джунгли никогда не кончатся? Кесслер вскрыл пакет с концентратом, бросил его Фини, открыл второй для себя и принялся медленно жевать.

— Одно утешение — после каждой еды груз становится легче.

— А вокруг полно всяких кореньев и плодов, — заметил Моллет, — но на незнакомых планетах нельзя ничего есть, если не уверен, что это съедобно. Наказание бывает ужасным, однако рано или поздно нам придется рискнуть.

— Не есть — умирать медленно, — философски заметил Малыш Ку, — есть не то — умирать быстро.

— Да ты еще рад будешь быстрей подохнуть, дружище! Бывают фрукты — слюнки текут, а съешь — как скрутит, ноги под мышки завернутся.

— Покойнику в такой позе нужна могила покороче, — подключился к беседе Сэмми Файнстоун, — работы вдвое меньше. Экономия.

Моллет смерил его взглядом:

— Не думал, что ты способен шутить, пусть и так мрачно!

— Почему?

— Мне казалось, к этому времени ты будешь весь на нервах или вообще склеишь ласты.

— А я и есть весь на нервах, — признался Сэмми. — Цепляюсь за жизнь всеми оставшимися силами.

— Молодец! — похвалил его Моллет. — Продолжай цепляться, может, и выкарабкаешься.

Кесслер раздраженно подергал густую бороду и сказал Сэмми:

— Не думайте, что вам одному приходится уговаривать себя. Каждый из нас занимается тем же, за исключением Фини.

Услышав свое имя, пес завилял обрубком хвоста. Кесслер ласково потрепал его за уши.

— И как ему только удается находить эти ямы-ловушки, вроде той, куда упал Саймс! Он уже четыре раза предупреждал нас об опасности. Если б не он, в такую яму мог провалиться еще кто-нибудь, — сказал Сэмми.

Кесслер чесал Фини за ушами, гладил по лохматой спине и размышлял. Их стало вдвое меньше. Они потеряли четверых, и каждую смерть оставшиеся в живых переживали как невосполнимую потерю. Если вдруг что-то случится с Фини, это будет страшный удар. Всего лишь небольшая собака, но как она нужна! Если бы не Фини, им приходилось бы ощупывать дорогу перед собой длинными палками, и это замедлило бы продвижение раза в четыре. Они и так идут слишком медленно. Фини незаменим, как и все остальные, ушедшие и выжившие. Он встал. Какой смысл заранее размышлять о будущих бедах? Что будет, то будет.

Они пошли дальше: впереди Кесслер, последний в цепочке Моллет. Ни тот, ни другой не догадывались, что думают примерно об одном. Правда, Моллет был занят переоценкой ценностей. Он замыкал строй и видел перед собой всех остальных, а поэтому хорошо представлял масштаб потерь. В первый день трагического паломничества цепочка была вдвое длиннее. С ними шел Саймс. Энергичный, образованный, опытный космонавт. Но разве только Саймса ему не хватает? Нет. Ему не хватает и «черномазого». И чудаковатых тугодумов с Балкан. А если судьба ударит снова, ему наверняка будет не хватать и этого иудея. И косоглазого дистрофика. И остроухого лохматого пса. Он будет тосковать по этому «сброду».

— Запомни это, Моллет! — приказал он себе. — Навсегда запомни!

Сэмми оглянулся через плечо:

— Ты что-то сказал?

— Я, так сказать, надираю себе задницу, — объяснил Моллет.

— Ты тоже? — Сэмми искренне удивился. — На моей уже не осталось живого места.

Это признание заняло в мозгу Моллета место рядом с другими недавно сделанными открытиями. Значит, не только у него есть причины казнить себя. Другие тоже делают ошибки и раскаиваются. Просто удивительно, как много у людей общего. Надо при жизни проявлять терпимость, а смерть встретить с достоинством. Сейчас он учится первому. А как справится со вторым, покажет время.

Тропа взобралась на голую вершину холма, и перед их взорами впервые открылась уходящая вдаль панорама планеты. Куда ни глянь, повсюду расстилались нетронутые джунгли, только на востоке чернел на фоне пылающего неба горный хребет. Вытирая тряпкой потное лицо, Кесслер проворчал:

— Я так мечтал выбраться из этих чертовых джунглей. А теперь что-то назад хочется. Там хоть солнце не так печет.

— Звук, — объявил Малыш Ку, протянув руку к северо-западу, — высоко-высоко. Йоум-йоум!

— Ничего не слышу. — Прикрыв глаза ладонью, Кесслер посмотрел в ту сторону. — И не вижу.

Он взглянул на остальных:

— А вы?

— Ничегошеньки, — сказал Сэмми.

— На секунду показалось, что вижу черную точку, — неуверенно произнес Моллет, — но могло и померещиться.

— А сейчас она есть?

— Нет. Показалась и почти сразу исчезла.

— Мне надоели ваши фантазии, — заявил обливающийся потом Кесслер, — еще час под этим проклятым солнцем, и у нас начнутся галлюцинации почище. Давайте лучше спустимся в тень.

Фини вдруг залаял и ощетинился на стоящую в стороне скалу. Кесслер начал огибать ее, держа наготове пистолет. Фини обогнал его и зарычал, как лев. Из-за скалы выскочило какое-то странное существо, похожее на десятиногую ящерицу, и длинными прыжками умчалось прочь. Фини разочарованно заворчал.

— Восемь футов длиной, из них половина — зубы, а удирает от маленькой собачки, — презрительно фыркнул Кесслер.

— А может, оно просто не переносит резких звуков, — предположил Сэмми, — и если б Фини так не разорялся, оно бы его уже съело.

— Что меня бесит на этой чертовой планете, так это тишина, — сказал Кесслер, — у нас на Земле в джунглях такой гвалт стоит, оглохнуть можно. Стрекочут кузнечики, верещат обезьяны, разоряются попугаи. А здесь все затаились и выслеживают друг друга. Огромные змеи ползают совершенно беззвучно. Гигантские пауки сидят в норах и не шелохнутся. Во время ночных дежурств я замечал множество каких-то тварей, и все они ползли или крались с такой осторожностью, что ветка не треснет и лист не зашуршит. Это противоестественно. Меня это угнетает.

— Давайте тогда споем, — предложил Сэмми, — это поднимет нам дух и распугает всякую нечисть.

— А что будем петь? — спросил Кесслер.

Сэмми долго думал и наконец предложил:

— «Долгий, долгий путь». Подойдет?

Все запели, кроме Малыша Ку: он не знал слов. «Путь» сменила «Уложи меня среди клевера», за которой последовали «Песня легионеров» и еще с полдюжины других. Пение ускорило спуск в джунгли и продвижение сквозь заросли. Моллет хриплым басом исполнил соло старинную австралийскую песенку «Клэнси из Оверфлоу». Допев последний куплет, он взялся за Малыша Ку:

— А ты почему не поешь? Ну-ка, спой нам что-нибудь свое!

Малыш Ку застеснялся.

— Да не бойся, — уговаривал Моллет, — все равно хуже моего не выйдет.

Преодолевая смущение, тот неохотно повиновался. Послышались какие-то резкие немелодичные сочетания визгливых, воющих полутонов, похожие на вой страдающей от боли кошки. Агония продолжалась несколько минут и вдруг оборвалась, как им показалось, на середине такта.

— А о чем эта песня? — заинтересовался Моллет.

— Лепестки цветов медленно падают с неба, словно снежинки, и нежно приникают к бледной руке моей любимой, — с удивившей всех беглостью перевел Малыш Ку.

— Надо же! — воскликнул Моллет. — Как красиво!

Подумать только, Малышу Ку есть о ком петь песни! Моллету раньше такое и в голову бы не пришло. Он попытался представить себе эту женщину. Лицо у нее оливковое, глаза миндалевидные, она смешливая, пухленькая, вкусно готовит, и у нее семеро толстеньких ребятишек. Не исключено, что она вдвое крупнее Малыша Ку, твердой рукой управляет хозяйством, а зовут ее Тончайший Аромат или как-нибудь еще в таком роде.

— Очень красиво! — повторил Моллет, к вящему удовольствию смущенного Малыша Ку.

— Может, споем теперь «Мы идем по Джорджии»? — предложил Сэмми, которому хотелось еще подрать глотку.

— Я уже задыхаюсь, — Кесслер яростно рубанул мачете по сплетению лиан высотой в половину человеческого роста, перекрывшему дорогу, — идущему впереди достается вся работа.

— И весь риск, — подхватил Сэмми. — А не идти ли нам во главе отряда по очереди?

Кесслер прошел через отверстие, по краям которого извивались обрубки лиан.

— Неплохая идея. Обдумаю на досуге. Напомните месяца через два.

Напомнить не получилось. Он так долго не прожил. Тремя днями позже путники наконец узнали, кто проложил в джунглях тропы. Они часто задумывались, кто мог проделать эти дороги в непроходимых зарослях. Уж, конечно, не огромные змееподобные твари вроде той, в схватке с которой погиб Ганнибал Пейтон. Они попадались на глаза, но ни разу больше не приближались и не нападали. И не те, похожие на зубастых ящериц, они слишком маленькие и легкие. Было ясно, что дорогу протоптали более редкие, крупные и тяжелые животные. Местами тропы уже зарастали: джунгли постепенно отвоевывали территорию, однако длинные куски пути, не считая мест, где затаились цветы-хищники, были плотно утрамбованы чьими-то гигантскими конечностями.

Дойдя до поворота, они вдруг услышали громкий гул. Фини навострил уши и забеспокоился. В мире вечной тишины звук казался неуместным и странным, он словно отменял существующие законы природы. Грохот усилился, низкий и тяжелый, сотрясающий землю, словно топот многотысячного стада бизонов. Фини возбужденно взвизгнул и быстро забегал кругами.

— По-моему, нам лучше убраться с тропы.

Кесслер посмотрел вокруг. Звук приближался.

— Туда!

В одном месте заросли казались чуть реже, а ветки переплетены не так тесно. Все принялись яростно прорубать проход. Когда продвинулись ярдов на тридцать вглубь, из-за поворота послышался оглушительный топот. Моллет схватил Фини и сжал ему пасть, чтобы тот не залаял.

Они стояли в прилипших к спинам рубашках посреди зеленого ада и смотрели. По тропе, точно сошедшие с рельсов локомотивы, мчались одно за другим громадные животные. У них была толстая темная кожа и уродливые трехрогие головы с маленькими свиными глазками. Казалось, их вес не соответствует размеру, словно пятьдесят тонн костей и мышц втиснули в шкуру, рассчитанную на двадцать. У каждого было четыре пары массивных слоновьих ног, которые вдавливали в почву все, что попадалось на их пути. Земля тряслась. Ударная волна достигла верхних слоев почвы и поднялась по стволам деревьев, верхушки которых закачались. Животные, напоминающие гигантских трехрогих носорогов, бежали без единого звука, если не считать топота и сопения. Их было десятков шесть-семь. Они промчались мимо бешеным галопом, сметая все на своем пути, проламывая замаскированные покрытия ям-ловушек, на дне которых затаились крабы-хищники.

Выбираясь из укрытия, люди прислушивались, не грозит ли им еще одно такое нашествие, но глухой топот затих вдали. Кесслер посмотрел на свой пистолет и сказал:

— От него никакого толку. Тут нужна семидесятипятимиллиметровая базука.

— Кто это? — поинтересовался Моллет, выпуская Фини на тропинку.

— Не имею ни малейшего представления. Один Алекс знал хоть что-то об этой планете, да и то не много.

Тропинка снова повернула, Кесслер вышел на развилку и сверился с компасом.

— Нам сюда.

Тропа упиралась в берег реки, начисто вытоптанный с обеих сторон ярдов на сто. Сюда приходили на водопой трехрогие чудовища. Вода в реке была желтая и мутная, течение быстрое, ширина — ярдов тридцать, а глубина неизвестна. Компас показал, что противоположный берег лежит по прямой к северу. Кесслер хмуро взглянул на быстрое течение и решительно заявил:

— Нечего и пытаться переплыть эту реку. В ней могут быть сильные подводные течения. — Он вытер пот с лица и какое-то время безнадежно рассматривал зеленоватые блики на грязно-желтой поверхности. От реки несло гнилыми яблоками и еще каким-то противным едким запахом.

— Тогда надо вернуться к развилке и пойти по другой тропе, — сказал Моллет, — она, правда, вела на запад, но может потом повернуть.

— Лучше бы не возвращаться, если можно обойтись без этого. Частые отклонения от курса нас прикончат.

Кесслер внимательно оглядел берег и росшие поблизости деревья.

— Если бы найти большое бревно…

— Сомневаюсь, что сможем найти подходящее, — возразил Моллет.

— Жители земных джунглей плетут мосты из лиан, и на сооружение такого моста уходит совсем немного времени. Кто-нибудь знает, как это делается?

Никто не знал.

— Сдается мне, что люди, которые это делают, должны находиться по обе стороны реки. Чтобы построить мост, по которому мы перейдем реку, нужно сначала перебраться на тот берег, — высказался Моллет.

— Перелететь, как обезьяна, — догадался Малыш Ку.

— Ты что, мысли читаешь? — воскликнул Кесслер. — Я как раз об этом думал.

Он еще раз внимательно оглядел деревья.

— Только бы найти подходящую лиану…

Они прошлись вдоль берега и вскоре обнаружили то, что искали. С высокого дерева, раскинувшего ветви над водой, свисало несколько толстых стеблей. Подтянуть один из них к берегу было не трудно. Они срезали в джунглях длинную тонкую лиану, привязали к ее концу овальный камень и, раскручивая его в воздухе, стали забрасывать в сторону висевших над водой стеблей. С десятой попытки лиана обмоталась вокруг одного из них. Они потянули стебель на себя, но его конец взметнулся над берегом и зацепился за дерево на большой высоте. Чтобы достать его, Моллету пришлось лезть на дерево.

— Я переправлюсь первым, — сказал Кесслер.

Он привязал обмотанный лианой камень к концу свисавшего с дерева стебля, швырнул его через реку и с помощью тонкой лианы вернул назад. Камень пролетел в двух футах над противоположным, более высоким берегом. Довольный результатом, Кесслер подтянул лямки вещмешка, проверил, надежно ли закреплены пистолет и патроны, и отдал Моллету компас.

— Слишком ценный прибор, чтобы им рисковать.

Не сознавая пророческого смысла этих своих слов, Кесслер с помощью остальных поднялся на несколько футов вверх по стволу, схватил толстую лиану и изо всех сил потянул на себя, испытывая на прочность.

— Камень был брошен с большой силой, — обеспокоенно сказал Сэмми. — А ты такой мощный толчок не получишь. Что, если не долетишь до того берега?

— Долечу. Эта лиана свисает с ветви, по крайней мере, футов на пять дальше середины реки, а значит, ближе к противоположному берегу, который к тому же значительно выше.

Он ухватился за стебель, оттолкнулся ногами от ствола и ринулся вперед. Под тяжестью его тела лиана протестующе затрещала. Она не лопнула, но сорвалась с ветви, за которую держалась, и Кесслер полетел вниз. Вода в месте его падения забурлила, словно под поверхностью что-то быстро двигалось. Когда Кесслер упал в реку и рядом с ним возник этот странный водоворот, Сэмми Файнстоун, стоявший ближе всех к кромке воды, громко вскрикнул и, сбросив вещмешок, поднял руки над головой.

— Стой, дурак! — заорал Моллет, стоявший под деревом, и рванулся к Сэмми, чтобы удержать его. — Ты же не знаешь, что…

Но Сэмми уже бросился в воду. На середине реки бесновался водоворот. Голова Кесслера показалась из воды, но тут же скрылась вновь. Вода вспенилась и порозовела, взметнулся невысокий смерч. Еще на миг показалась судорожно вытянутая окровавленная рука, и Кесслер навсегда исчез. Тут вынырнул Сэмми, которого мощной подводной волной отшвырнуло назад к берегу. Борясь с течением, он вдруг громко вскрикнул. Моллет прыгнул в реку, погрузился по пояс в воду и за волосы потащил Сэмми к берегу. Потом нагнулся, подхватил его под мышки и вытащил из воды. Но не всего Сэмми, а лишь его часть, потому что ниже колен были только фонтаны крови, бьющие из перерезанных сосудов.

— О господи! — выдохнул Моллет.

Осторожно положив Сэмми на землю, он нашел походную аптечку и с чувством полной беспомощности начал перебирать ее содержимое. В ней не было никаких хирургических инструментов, да и он все равно не умел ими пользоваться. Шприц, иглы, флаконы с какими-то порошками и жидкостями. Какое нужно лекарство? Как делать укол?

Сэмми зашевелился и попытался сесть, лицо у него было бледное и сонное, как у человека, еще не вернувшегося к действительности.

— А Макс, — прошептал он, — где Макс?..

— Он погибать, — сообщил Малыш Ку, участливо глядя на Сэмми глазами-щелочками, — а ты лежать тихо.

— Почему?

Сэмми напрягся, стараясь подчинить своей воле нижние конечности, а потом глянул вниз. Вернулся Моллет, и Малыш Ку сказал:

— Она терять сознание.

— Все равно. У нас ничего нет, кроме этих лекарств. Подержи ногу.

Тонкими пластиковыми трубочками он быстро соединил главные кровеносные сосуды, а потом залепил их и обнаженные ткани на срезе густой клейкой массой. Накладывать клей было трудно, он быстро затвердевал, создавая прочный защитный колпак. Так же он обработал вторую ногу. Этот грубый способ оказания срочной помощи годился лишь как временная мера, чтобы раненый продержался, пока его не доставят в больницу. Моллет потянулся к аптечке за бинтами и ватой, чтобы поудобнее уложить обрубки ног Сэмми. Его протянутая рука замерла в воздухе, так как в этот момент Малыш Ку схватил пистолет — единственное оставшееся у них оружие — и проговорил:

— Водяная дьявол!

Оглянувшись через плечо, Моллет увидел торчащую из воды плоскую голову в форме сердца, размером с небольшую лодку, с двумя огромными белыми глазами, похожими на блюдца, которые немигающе смотрели на них. С рогоподобных выступов этой уродливой морды свисали водоросли. Челюсти чудовища совершали медленные жевательные движения, словно оно продолжало наслаждаться вкусом изысканного блюда. Один за другим раздались выстрелы. Одно блюдце лопнуло, и из него потекла густая зеленая жидкость. Голова скрылась под водой, которая пришла в движение — животное заметалось по дну. Сэмми пришел в себя от грохота выстрелов, шевельнулся и поднял глаза на Моллета и Малыша Ку.

— Мои ноги! Что-то оттяпало мне ноги! А я ведь почти ничего не почувствовал, только заболело, как будто судорога схватила. И я остался без ног!

— Поправишься. — Моллет продолжал бинтовать культю.

— Нет, мне конец. — Сэмми вздрогнул, словно из жарких джунглей на него вдруг повеяло холодом. — Вам лучше меня здесь оставить.

— То, что ты временно вышел из строя, не дает тебе права молоть чушь. Так что заткнись! — резко оборвал его Моллет.

Сэмми слабо улыбнулся:

— Меня не проведешь. Придется вам пустить в ход лопату.

— Мы понесем тебя, — отрезал Моллет, — для разнообразия. Надоело ямы копать. И ты не заставишь меня выкопать еще одну!

Моллет, который теперь был за старшего, рассудил, что они не смогут преодолеть реку. Будь их только двое, они рискнули бы еще раз попытать счастья с лианой. Но переправить таким способом Фини и Сэмми было невозможно. Проще вернуться к тропе, что ведет на запад, и поискать там другую, которая, может, потом повернет к северу. Конечно, это лишние мили, а дорога и так кажется бесконечной, но ничего не поделать. Выше головы не прыгнешь.

Они срубили и обтесали две прямые ветки, и Малыш Ку натянул между ними мягкую циновку, сплетенную им из камышовой травы. Моллета поразила ловкость и быстрота, с которой двигались его длинные пальцы.

На этих самодельных носилках Сэмми отправился в путь. Сначала он слабо протестовал, но потом сдался. Рядом с ним лежало мачете. Сэмми вряд ли мог им воспользоваться, но само присутствие оружия как бы означало, что остальные по-прежнему считают его полноценной боевой единицей. Он прекрасно понимал, насколько это далеко от истины. Человек без ног — все равно что муха без крыльев. Тем не менее нож, лежащий в успокоительной близости, словно говорил ему: «С тобой все хорошо, Сэмми, иначе я бы не лежал здесь. Я — продолжение твоей правой руки, ведь у тебя есть руки, Сэмми!»

Он беспомощно лежал на носилках, ловил успокаивающие отблески солнца на лезвии, смотрел, как над ним проплывают ветви деревьев, кусал нижнюю губу, чтобы не стонать, и старался как-то отвлечься от жгучей боли в обрубках ног. Благодаря стекловидным оболочкам, непроницаемым для микробов, он не терял крови. Но в организм проникли бактерии из реки и началось воспаление. К середине второй ночи нестерпимое жжение дошло до бедер. Не в силах заснуть от боли, Сэмми лежал у костра. Билл нес очередную вахту. Фини, дремавший на мешках с поклажей, тихонько поскуливал. Сэмми вздохнул и попытался сесть. В его темных глазах мерцали отблески пламени. Подошел Моллет, присел рядом и шепотом, чтобы не разбудить Малыша Ку, спросил:

— Ну, как ты?

— Что-то не очень…

— Погоди-ка.

Моллет направился к мешкам, порылся в своем и вернулся к Сэмми.

— Я прихватил их со спасательной шлюпки. Хотел приберечь…

— Какой шлюпки? — непонимающе спросил Сэмми.

— В которой мы прилетели.

Сэмми сморщился от боли, собрался с мыслями и проговорил:

— Точно, шлюпка. Господи, это ведь было миллион лет назад.

— Хотел приберечь их до торжественной минуты, когда мы увидим купол спасательной станции. Но теперь нам столько не понадобится. — Моллет показал ему небольшую запечатанную жестянку с сигаретами.

— Убери их, — выдохнул Сэмми. Он безуспешно старался не показывать, как ему плохо. — Не стоит открывать. Ведь сигареты не смогут долго храниться, если в банку попадет воздух.

— Малыш не курит. Остаемся мы с тобой. — Моллет дал сигарету Сэмми и закурил сам.

— Может, уколоть тебе морфий?

— А ты умеешь?

— Нет.

Опершись на руку, Сэмми с трудом наклонился к Моллету и тихо сказал:

— Вы тащите меня на руках два дня. Сколько прошли за это время?

— Миль семь, — наугад ответил Моллет.

— Получается три с половиной мили в день. Не густо. И всякий раз, когда путь преграждают лианы, вам приходится класть меня на землю, чтобы прорубить проход. Потом вы снова беретесь за носилки. У вас только по две руки, а не по шесть. И по две ноги. Вы не можете долго идти с таким грузом.

— Ну и что? — настороженно спросил Моллет.

— У Малыша Ку есть пистолет.

— Ну и что?

— Сам знаешь.

Моллет выпустил тонкую струйку дыма и понаблюдал, как она тает в воздухе.

— Я, наверное, кажусь гадом. Быть может, ты меня таким и считаешь. Допускаю, что ты прав. Но я не убийца.

— Взгляни на это иначе, — взмолился Сэмми.

Он опять сморщился от боли, на лбу выступили капли пота.

— Я все равно умру. Это вопрос времени. И я прошу тебя сделать так, чтобы мне было легче.

— На самом деле ты хочешь, чтобы мы облегчили существование себе, — прервал его Моллет. Он плюнул в костер, и огонь зашипел.

— Еще слово, и я оторву твою безмозглую башку!

Приподнявшись на локте, Сэмми слабо улыбнулся:

— Да, Билл, умеешь ты успокоить человека с помощью угроз.

— Схожу за морфием. — Моллет обогнул костер и стал рыться в запасах.

Билл, думал он. Кажется, Сэмми впервые назвал его по имени. Очень может быть, что так обращались бы к нему сейчас и другие, доживи они до этого дня. К примеру, Пейтон. Может, сегодня они уже выросли бы из таких фраз, как «Пейтон, подними эту штуку!» и «Слушаюсь, мистер Моллет», а разговаривали бы между собой совсем по-другому: «Возьми-ка, Ганни!» и «Конечно, Билл». Возможно, что миссис Михайлик называла бы его Би, а он обращался бы к ней «Герда» или «мамочка» или придумал бы смешное прозвище, что-нибудь вроде Тутси.

Еще совсем недавно такая мысль даже не пришла бы ему в голову, а если бы и пришла, он бы возмутился. Но не сейчас. Времена меняются, а вместе с ними и люди. Пока он искал лекарство, в голове вертелась гадкая мыслишка: жиденыш Сэмми сам виноват, что умирает. Он прогнал ее громким ругательством. Сэмми, не раздумывая, прыгнул за Кесслером, а теперь просит застрелить его, чтобы им было легче идти. Пейтон, не думая о себе, бросился к черту в зубы, чтобы спасти остальных. Герда и Григор согласны были умереть, только бы не задерживать всех. Даже Фини кинулся бы на этих пятидесятитонных носорогов, если бы его не удержали. Каждый проявил мужество, хладнокровное или безрассудное, инстинктивно или осознанно.

А чем может похвастаться он, Моллет? Танцовщицей на предплечье да россыпью метеоритов на широкой спине? Волосатой грудью. Мощным телом и выносливостью, благодаря которой может идти, пока не свалится. Все остальное — сплошная глупость. Его инженерные познания — бесполезный хлам. Он ничего не понимает в хирургии и не разбирается в лекарствах. У него нет чутких ушей и тонкого обоняния, как у Фини. Нет ловких пальцев, как у Малыша Ку, и невозмутимого спокойствия, с которым тот приемлет будущее. Даже плавать, как Сэмми, он не может. Вообще ни черта не умеет. Если не считать умения успокаивать людей с помощью угроз. Но хоть что-то в его пользу, крошечный плюсик против его имени.

Как у большинства людей, глубоко переживающих свои заблуждения, у Моллета была до нелепости заниженная самооценка. Его психика напоминала маятник, который качается из одной крайней точки в другую, пока не остановится посередине. И на то была причина. Из глубины его существа… или откуда-то извне, из немыслимой дали?.. ему слышался голос.

Он вернулся к Сэмми с лекарством и сказал:

— Думаю, полный шприц — максимально допустимая доза. Надеюсь, я прав. Рискнем?

Лицо Сэмми перекосилось от боли, он выронил недокуренную сигарету.

— Что угодно, только бы стало полегче.

— Наверное, лучше колоть в бедра. По полдозы в каждое?

Сэмми согласился. Опустившись рядом с ним на колени, Моллет впрыснул морфий. Он никогда в жизни так не волновался, но усилием воли заставил себя проделать все четко и аккуратно.

— Ну как, тебе лучше?

— Пока еще нет. Должно быть, надо подождать.

Сэмми, обливаясь потом, прилег. Спустя целую вечность он проговорил:

— Боль стихает. Уже немного легче. Спасибо, Билл.

В бледном свете второй луны, пробивавшемся между ветвями, его лицо испускало призрачное сияние. Моллет немного подождал, потом наклонился и прислушался к его дыханию. Довольный, что раненый уснул, он вернулся на сторожевой пост.

Утром, когда они поднимались на небольшую горку, Моллет почувствовал, что носилки тянут его назад, и оглянулся. Малыш Ку остановился и опустил концы палок на землю. Моллет опустил свои.

— Что случилось?

— Не смотреть. Не двигаться. Чуть не падал с носилки. Умерла? — неуверенно предположил Малыш Ку.

Фини опасливо подошел к неподвижному телу, обнюхал его и пронзительно завыл. Моллет взглянул на Сэмми, пощупал пульс, приложил ухо к груди. И достал лопату…

Когда он закончил утаптывать могильный холмик, Малыш Ку уже протягивал ему вырезанный из дерева крест, готовый произнести неизбежное «Аминь!».

— Не уверен, что он бы этого хотел, — сказал Моллет.

— Не хотель? — Малыш Ку ошеломленно уставился на свое рукоделие с видом человека, совершившего ужасную глупость.

— Я не знаю. Может, хотел, а может, не хотел.

— А он не говориль?

— Помолчи, дай подумать.

Моллет копался в закоулках памяти. Почему мы так мало знаем о других людях? Наконец он сказал:

— Кажется, знаю. Если я не прав, он меня простит.

Он воткнул крест в землю на противоположной стороне тропы, вырезал шесть прямых веток, скрепил их в два треугольника, приладил друг к другу и водрузил на могилу. Посмотрел в небо.

— Не знаю, что надо говорить.

— Хорошая человек, — несмело предложил Малыш Ку, боясь снова совершить бестактность.

— Да, точно, лучше не скажешь.

Они взяли мешки и оружие и двинулись в путь, оставив на могиле звезду Давида. Двое мужчин и собака. День тридцать второй. А может, тридцать шестой или пятьдесят четвертый? Им было уже все равно. Они потеряли счет дням и милям. Триста или четыреста. В лучшем случае они прошли четверть пути, если Саймс не ошибся в расчетах. Оставалось в три раза больше. Слабым утешением стало то, что они смогли перейти реку — в узком месте, по большим валунам — и снова шли на север.

Мужчина, китаец и собака. Нет. Трое мужчин. Трое мужчин, которых звали Моллет, Малыш Ку и Фини. Один — здоровый как бык, второй — щуплый, маленький, с миндалевидными глазами. А у третьего было четыре лапы, и он не умел говорить. Но что с того? Трое мужчин шли навстречу гибели или спасению, трое мужчин с лопатой.

Как-то после привала на обед Моллет случайно взял вещмешок Малыша Ку. Мешки выглядели одинаково, но, подняв его, Моллет сразу понял, что ошибся. Ничего не сказав, он взял другой, но с этого момента начал исподтишка следить за своим компаньоном. Скоро он уже знал, какую хитрость задумал Малыш Ку. Он бы ни в жизнь не догадался, если бы не случайность. Во время еды они по очереди доставали из своих запасов пакет концентрата для Фини. Малыш Ку послушно делал это, но для себя пакет не открывал. Он доставал из вещмешка один и тот же открытый пакет и делал вид, что ест, а потом отправлял его обратно в мешок, чтобы на следующем привале разыграть такую же пантомиму. Судя по весу мешка, Малыш Ку проделывал этот фокус уже с неделю. Но он не голодал. Притворившись спящим, Моллет заметил, что он, готовясь к дневной голодовке, ест местные дары природы. Было ясно, зачем он это делает, но Моллет возмутился.

— У нас не хватает еды? Она закончится еще на полпути к куполу? — спросил он товарища.

— Не знать.

— Все ты знаешь! Не ври! Ты все давно просчитал своим маленьким подлым умишком! Понял, что нам никогда не добраться до станции, если не начнем питаться подножным кормом, и решил стать подопытным кроликом!

— Моя не понимать, — протестовал Малыш Ку, — уставившись на Моллета непроницаемыми черными глазами.

— Не придуривайся! Незнакомая еда очень опасна. Нельзя знать заранее, как она подействует. Вот ты и подумал: если с тобой ничего не случится, проблема решена. А если умрешь, останется больше еды для меня и Фини.

— Если умирать, моя все равно, — возразил поборник восточной философии.

— Зато мне не все равно! — взрычал Моллет. — С твоим проклятым мешком не поговоришь, если ты помрешь! И он не сможет дежурить за тебя по ночам. Кто будет охранять меня, когда я сплю?

— Хороший собака, — сказал Малыш Ку, взглянув на Фини.

— Собаки мне недостаточно.

Он толкнул Малыша Ку в грудь и, совершенно не соображая, что несет чушь, заявил:

— Если ты из-за этого умрешь, я убью тебя! Теперь я глава экспедиции, и я запрещаю тебе умирать, понял?

— Моя не умирать, — пообещал Малыш Ку и десять дней честно держал слово.

Первым признаком того, что он собирается нарушить свое обязательство, было его падение: он рухнул лицом вниз и вцепился ногтями в землю, потом заставил себя встать на ноги и с трудом побрел дальше. Пройдя так ярдов десять, он нагнал поджидавшего его Моллета и запретил себе упасть. Со стороны это выглядело странно. Он стоял, раскачиваясь, как тростинка на ветру, и лицо у него было цвета старой слоновой кости. Его колени медленно сгибались, словно что-то невидимое тянуло их вниз, преодолевая отчаянное сопротивление. Он все-таки опустился на колени и упал на руки подхватившего его Моллета, извиняющимся тоном пробормотав:

— Больше не может…

Сняв с обессиленного Малыша Ку пояс и вещмешок, Моллет положил его на заросший мхом пригорок. Фини бегал вокруг, взволнованно скуля. Когда Моллет наклонился над товарищем, пытаясь привести его в чувство, голубое солнце проникло в просвет между листьями и опалило ему шею.

— Не вздумай смыться, слышишь? Не смей уйти, как другие, я не стану рыть для тебя могилу. Не надейся!

Он схватил лопату и зашвырнул ее в кусты. Вена у него на лбу вздулась.

— Видишь, я выбросил эту проклятую железяку. Ею никто больше не выроет ни одной могилы. Никогда, никогда, никогда! Ни для тебя, ни для меня. Просыпайся, ладно? Ну, давай, просыпайся!

И Малыш Ку послушно проснулся, повернулся на бок и его вырвало. Когда рвота прекратилась, Моллет поднял его и поставил на ноги.

— Теперь порядок?

— Много больно.

— Тогда посидим.

Опустив его обратно на пригорок, Моллет присел рядом и положил голову Малыша Ку себе на колени. Фини тревожно залаял: в зарослях мелькнули огромные кольца змееподобного монстра. Моллет схватил пистолет и послал в ту сторону очередь из пяти выстрелов. Чудовище быстро заскользило назад, а Моллет снова занялся Малышом Ку, кляня собственное бессилие и взывая к лежащей у него на коленях голове:

— Ну, перебори себя, дружище. Нам еще идти да идти, и мы должны держаться вместе. Мы уже так много прошли. Не сдавайся, возьми себя в руки!

Солнце скрылось за горизонтом, жалобно заскулил Фини, сгустилась тьма, которую чуть позже рассеял тусклый свет появившихся на небе лун. А Моллет все сидел с Малышом Ку на руках и время от времени говорил ему какие-то слова, но тот их уже не слышал. Моллету казалось, что громадное голубое солнце выжгло ему мозг и он потерял власть над своими мыслями. У него появилось чувство, что руки его защищают не только Малыша Ку, а всех, кто некогда брел с ним по этим чужим тропам. Саймса и Пейтона, Сэмми и Кесслера, обоих Михайликов. И даже тех, кого знал в те давние времена, когда еще существовал большой серебристый цилиндр под названием «Стар Куин». И еще он слышал голос, который звучал теперь громче и настойчивей, чем прежде. Но, хоть убей, не мог разобрать, что пытается сказать ему этот голос.

Он просидел так до самого рассвета, одежда его промокла от росы, глаза отекли и покраснели. Малыш Ку был еще жив, но без сознания и ни на что не реагировал, как после большой дозы наркотика. Моллет вспомнил, что такие, как Малыш Ку, склонны к наркомании. А вдруг у него имелся тщательно запрятанный запас опиума — в мешке или при нем? Моллет обыскал все, но не нашел никакого опиума. Сколько-то дней назад он точно так же обыскал Сэмми. И не нашел никаких бриллиантов. Ни у кого из них не оказалось вещей, которые, по сложившимся представлениям, эти люди должны были иметь при себе.

Он пришел к выводу, что жизнь, в каком-то смысле, сплошное чертово вранье. А смерть, тоже в каком-то смысле, момент истины. Среди вещей Малыша Ку не оказалось ничего интересного, кроме выцветшей потрескавшейся фотографии, на которой была запечатлена деревенька с ветхими домишками на фоне какой-то горы. Только и всего. Его рай, его царство небесное на земле.

— Я доставлю тебя туда, — поклялся Моллет, — даже если на это уйдет десять лет.

Он застегнул пояс, набил до отказа один из мешков и закрепил его теперь не за спиной, а на груди. Часть содержимого походной аптечки рассовал по карманам, а что не поместилось, оставил на пригорке. Воткнул мачете в землю, чтобы вытащить его не сгибаясь, взвалил на спину Малыша Ку, захватив своей волосатой лапой оба его тощих запястья, другой рукой выдернул из земли мачете и пустился в путь.

Когда они двинулись дальше, Фини очень оживился. Он во весь дух помчался вперед, принюхиваясь и то и дело поглядывая, следует ли за ним Моллет. Полчаса ходьбы, пять минут отдыха, полчаса ходьбы, пять минут отдыха. Хорошо, что судьба наградила его таким сильным телом, а Малыш Ку такой хлипкий — кожа да кости. Тащась по тропе, Моллет начал разговаривать вслух. Иногда с Малышом Ку, неподвижное тело которого было перекинуто через его широкое плечо. Иногда — с Фини, принимавшим любое его чудачество как должное. Или просто выкрикивал гневные слова, порожденные голубым пеклом и чужим воздухом. Его тело еще действовало, а разум уже помутился, но он этого не понимал.

Во время восьмой остановки Малыш Ку захрипел горлом, впервые со вчерашнего дня открыл бездонные черные глаза, прошептал: «Моя так жаль» — и с присущей ему невозмутимостью тихо ускользнул туда, куда уходят Малыши Ку. А Моллет даже не заметил, что его уже нет. Он поднял тело и понес дальше сквозь зеленый ад, потом положил на землю, снова поднял и понес: миля за милей, час за часом изнуряющего пекла. Моллет часто разговаривал со своим другом, и почти всегда Малыш Ку отвечал ему вежливо и охотно.

— Мы все ближе к цели, малыш. Быстро продвигаемся вперед. Сегодня прошли пятьдесят миль. Что скажешь?

— Чудесно, — ободряюще отвечало мертвое лицо.

— А завтра пройдем все сто. Под этим голубым солнцем. Оно хочет меня сжечь, но я не дамся. Вонзается прямо в мозг и требует: «Падай, падай же, будь ты проклят!», но я не упаду. Ты имеешь дело с Биллом Моллетом. Плевать на голубое солнце.

И он для вящей убедительности плевал, а Малыш Ку замирал от восхищения.

— В четверг на следующей неделе дойдем до купола. Они там организуют для Сэмми новые ноги. И во вторник будем уже лететь к Земле. — Он торжествующе фыркал. — А Рождество встретим дома, а?

— Разумеется! — с подобающим восторгом отвечал Малыш Ку.

— А Фини купим говяжьих костей, — добавлял Моллет, обращаясь к собаке. — Как ты на это смотришь?

— Сгораю от нетерпения, — отвечал Фини и мчался вперед.

Как же здорово в минуты одиночества иметь настоящих друзей! Слышать, как они с тобой разговаривают — они и тот голос, который все продолжал звать…

В какой-то из дней он свернул на восток. Компас валялся там, где он обронил его два дня назад, — под вонючей орхидеей необычайной красоты. Он уже не отличал востока от запада и севера от юга, но продолжал идти, точно взбесившийся робот. И все это время Фини бежал впереди, помогая обходить ямы-ловушки, а ночью охранял его сон. Обожженное лицо Моллета стало кирпично-красным и покрылось глубокими морщинами, черными от пыли и пота. Свалявшаяся борода висела клочьями. Глаза налились кровью, зрачки расширились, но он продолжал целеустремленно шагать вперед.

Порой втыкал нож в землю, выхватывал пистолет и стрелял примерно в том направлении, где показывались какие-то животные, которые напали бы на него, если бы не шум выстрелов. Но они убегали, потому что не переносили шума. Раза два стрелял в драконов, которые существовали только в его воспаленном воображении. Останавливаясь передохнуть, он беседовал с Малышом Ку и Фини, развлекая их блестящими остротами, на которые они неизменно отвечали забавнейшими шутками. Как ни странно, он никогда не забывал покормить собаку. Иной раз, увлекшись интересной беседой, забывал поесть сам, но не было случая, чтобы он не вскрыл пакет с едой для Фини.

Когда Моллет дошел до крайнего отрога горной цепи, джунгли поредели и уступили место скалам, так что дальше он уже тащился по голым камням, и ничто не защищало его от свирепых лучей взбесившегося огненного шара. Выше, выше, выше, — упорно твердило то, что заменило ему разум. Он взбирался по склонам, оступался и падал, но вставал и продолжал идти. Вперед и вверх, сказал старик, «Стар Куин» взлетает через миг, нет, врешь, Билл Моллет не погиб! Эксельсиор!

Выше, выше, выше! Миля, ярд, дюйм или сколько выйдет вверх. Отдых и беседа. Еще миля, ярд или дюйм вверх. Дыхание стало тяжелым и прерывистым. Перед глазами все плыло, земля то неожиданно вздымалась, то опускалась под ногами, и он падал, застигнутый врасплох. Две костлявые руки оттягивали книзу его левое плечо, а что-то темное и надоедливое вертелось у спотыкающихся ног, обутых в грубые башмаки.

Звуки теперь слышались со всех четырех сторон, с неба, из самых глубин его существа. Они разрушали мертвую тишину этого мира и превращали ее в непрерывную невыносимую какофонию. О, этот лай и визг непонятного создания, что мечется у него под ногами, и это пульсирующее йоум-йоум, которое доносится откуда-то прямо из раскаленного жерла солнца! И этот голос, гремящий теперь в его душе подобно грому, так что впервые удается разобрать слова: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные…»

Плевать на голос. Он и раньше-то не больно к нему прислушивался. Может, он есть, а может, и нет. Но голос произнес одно слово, которое его чрезвычайно заинтересовало. Одно-единственное слово. «Все», — сказал голос. Он никого не выделил особо. Никому не отдал предпочтения. Он сказал: «Все».

Точно! — мысленно согласился Моллет и рухнул головой вперед, как поверженный бык, распластавшись на горячих камнях, и маленькое темное существо заскулило и принялось облизывать его грязное лицо, а свирепое голубое солнце продолжало яростно выжигать поверхность чужой планеты.

«Йоум-йоум» снизился и выбросил тонкую нить, на конце которой висел толстый черный паук. Он спустился на поверхность, разделился пополам и превратился в двоих мужчин, одетых в тускло-коричневую униформу. В их ноздри были вставлены миниатюрные фильтры. Бешено виляя обрубком хвоста, Фини прыгнул на первого, стремясь слизнуть кожу с его лица. Потерпевший взял Фини на руки, потрепал за уши и ласково похлопал по спине. Второй наклонился над телами, вернулся к нити и заговорил в болтавшийся на ее конце аппарат:

— Отдаю должное твоему зрению, Эл. Ты был прав. Их действительно двое — один парень тащил на себе другого. Им неоткуда здесь взяться, кроме как с той спасательной шлюпки. Жаль, что они не остались там, ведь мы засекли ее, когда она опускалась на поверхность.

— Однако же на ее поиски у нас ушло десять дней, — донесся сверху голос пилота. — За такое время они бы все равно устали ждать и ушли в джунгли.

Он помолчал и заговорил снова:

— Я свяжусь с куполом, пусть пришлют патруль прочесать дорогу отсюда до космошлюпки. Если выжил кто-нибудь еще, то наверняка прячется в кустах по этому маршруту.

— Что значит «кто-нибудь еще»? Эти двое явно мертвы. Выжила только собака.

— Все-таки надо проверить.

— Как хочешь.

Отойдя от аппарата, говоривший вернулся к напарнику.

— Этот верзила умер совсем недавно, — сказал тот, — просто не верится, что ему удалось сюда дойти. Мы опоздали всего на несколько минут. А другой — дней пять назад.

— Какого же дьявола он тащил на себе труп?

— А я откуда знаю? Может, он был его лучшим другом.

— Кто? Этот засушенный китаеза? Не смеши меня!

У него никогда в жизни не было причины услышать тот голос.

ОН сказал: ВСЕ.

Перевод Л. Таулевич

Плюс неизвестное

Одно он знал наверняка: отвоевался. Возможно, надолго, а может, и навсегда, если его убьют, тяжело ранят или возьмут в плен. Все решат ближайшие секунды.

Его маленький разведывательный корабль вновь бешено завертело по продольной оси. Серо-зеленая поверхность планеты качнулась в противоположную сторону. Похоже, вместе с кораблем завертелись и мозги самого Джона Лиминга, на время лишив его возможности соображать. За кораблем тянулась длинная приплюснутая огненная спираль.

Поверхность планеты стремительно приближалась. Складки и изгибы расправлялись, превращаясь в холмы и долины, зеленые пятна становились древесными зарослями. В иллюминаторе мелькнули опрокинутые вверх тормашками крыши домов. Вскоре они заняли правильное положение.

Выбор всегда требует времени, пусть даже минимального, а когда времени совсем нет, не может быть и выбора. Единственное, что заботило сейчас Лиминга, — это посадка. Он должен посадить корабль где угодно. Пусть даже перед носом у врагов. Это надо сделать как можно раньше, пока болтанка не разнесла корабль на куски.

И Лиминг посадил корабль. Неизвестно, что ему помогло: редкостное везение или отсутствие противодействующих факторов. Пологий склон холма был просто подарком судьбы. Одни небеса знали, как Лимингу еще удается маневрировать. Он сумел отшвырнуть поврежденную хвостовую часть и выключить двигатель. Корабль зарылся носом в рыхлую почву и скользнул вверх по склону. Недолгий подъем сопровождался отчаянным скрежетом и облаками пыли вперемешку с вылетающими из корабля снопами искр.

Первые тридцать секунд Лиминг просидел неподвижно, обливаясь потом, хотя ему было холодно. Потом он взглянул на атмосферный анализатор. Местный воздух оказался вполне пригодным для дыхания.

Выскочив из люка, Лиминг бросился осматривать искореженную хвостовую часть. Ничего утешительного. У пяти сопел двигателя выгорел защитный слой, и от высокой температуры их скрутило в жгуты. Еще четыре скривило до неузнаваемости. Он дотянул до поверхности на оставшихся семи, что граничило с чудом.

Перед отлетом Лиминга предупредили: корабль может не выдержать условий полета.

— Вы полетите на разведывательном корабле особой конструкции, — сказали ему. — Мы установили на нем сопла с военного корабля. Они прочнее и надежнее. Мы постарались сделать ваш корабль как можно более легким. На нем не будет бортового оружия. Главные его отличия — быстроходность и исключительная дальность полета. Как поведет себя корабль в полете и выдержит ли полет — это мы надеемся узнать от вас. Пока что лучшего корабля, чем этот, у нас нет. Возможно, года через четыре или пять у нас появится другая модель, в пятьдесят раз совершеннее. Однако мы не можем ждать так долго.

— Я понимаю, — ответил тогда командованию Лиминг.

— Ваша миссия сопряжена с риском, причем с громадным риском. Вы можете не вернуться обратно. Но и в таком случае мы получим ценные сведения. Мы узнаем, что творится в тылу врага, до каких пределов простирается его власть и насколько велики его скрытые резервы. Кто-то должен проникнуть во вражеский тыл и добыть эти сведения.

— Я готов.

Командование дружески похлопало его по плечу и пожелало удачи. Для пересечения линии фронта кораблю Лиминга дали солидный боевой эскорт. Дальше ему предстояло лететь самостоятельно. И он полетел — крошечная светящаяся точка, упрямо несущаяся сквозь необозримые глубины космоса.

Вскоре Лиминг потерял счет неделям. За это время он успел передать на базу множество самых разнообразных сведений о противнике. Корабль продолжал углубляться во вражеский тыл, когда не выдержало первое сопло двигателя. Слой внутренней изоляции выгорел полностью, превратившись в облачко пара. Лиминг не сразу повернул обратно, надеясь, что все обойдется. Но тут отказало второе сопло, а за ним и третье. Лиминг понял: нужно срочно садиться на ближайшей пригодной к жизни планете. Желательно свободной от разумных двуногих.

Этого условия выполнить не удалось: у подножия холма, в какой-то тысяче ярдов, находился крупный населенный пункт. Грохот и аварийная посадка неизвестного корабля явно всполошили его жителей. Весь небольшой тамошний гарнизон с оружием в руках бросился к кораблю.

Лиминг вбежал в тесную кабину, повернул на приборной доске нужный рычажок и опрометью кинулся вверх по склону, ведя мысленный отсчет времени. Вражеские солдаты приближались. Они что-то хрипло выкрикивали, но пока не стреляли.

«Шестьдесят девять, семьдесят!»

Лиминг упал и всем телом вдавился в рыхлую почву.

Корабль взорвался, еще раз заставив содрогнуться окрестные холмы. Взрывная волна породила сильный ветер, подувший сразу во всех направлениях. Вскоре с неба посыпался металлический дождь. Почти у самой головы Лиминга плюхнулся обезображенный кусок металла весом не менее семи фунтов. Он даже не стал гадать, чем был этот кусок еще совсем недавно, когда его корабль летел мимо чужих звезд и планет.

Лиминг встал и увидел, что враги успели окружить его с обеих сторон. Небольшой отряд перебрался через вершину холма и двигался к нему сверху. Их оружие было нацелено на Лиминга. Солдаты с опаской поглядывали на большую воронку, возникшую посреди склона. Основная часть вражеских сил оставалась у подножия. Взрывная волна или инстинкт бойца опрокинули их наземь, и теперь они поднимались, мотали головами и отряхивали форму. Насколько Лиминг мог судить, никто из них не пострадал. Впрочем, радости его появление у них тоже не вызвало.

Лиминг поднял руки — универсальный жест сдачи в плен, понятный во всей Вселенной. На душе у него было прескверно. Удача, так долго сопровождавшая его, дезертировала. Если бы только он сел на десять миль в стороне от этого проклятого поселка! В таких лесах можно прятаться неделями, месяцами. Если понадобится, годами.

Что теперь об этом говорить?

Враги окружили его. Раса была двуногой, не отличалась высоким ростом, но облик этих коренастых существ говорил об их большой физической силе. Под стать облику была и их тяжелая, топающая походка. У обитателей планеты оказалась чешуйчатая кожа, а глаза, лишенные век, прикрывал роговой нарост. Лимингу пришло в голову странное сравнение: наверное, так выглядела бы гремучая змея, если бы вдруг превратилась в обезьяну.

Вынужденная посадка и взрыв корабля изрядно взвинтили им нервы, но в поведении этих «змеевидных обезьян» Лиминг не заметил открытой враждебности. Оно скорее было настороженно-подозрительным. Немного подумав, он догадался о причине такого поведения. Просто они еще никогда не видели людей. Не зная, кто к ним явился — друг или враг, они пока воздерживались от активных действий.

Все это было вполне объяснимым. Космическая федерация, в которую входили земляне, состояла из восемнадцати разумных рас, четыре из которых были человекоподобными, а еще пять очень близки к ним. Федерации противостоял довольно противоречивый и шаткий альянс, куда входило не менее двадцати рас, включая и две человекоподобные. У этих псевдорептилий не было критериев, позволяющих им отличить врага от союзника. Что касалось столь впечатлившего их взрыва корабля, опять-таки они не знали, случайный он или намеренный.

Тем не менее они хотели застраховаться от неожиданностей. Несколько солдат держали Лиминга на прицеле, пока офицер осматривал место взрыва. Потом он подошел к Лимингу, уставился на землянина немигающими глазами и что-то произнес. В ответ Лиминг пожал плечами и беспомощно развел руками.

Незнание Лимингом местного языка еще ничего не доказывало и не говорило о его принадлежности к дружественному или враждебному лагерю. Поэтому офицер приказал солдатам построиться и вести пленного в поселок. Пока они шли, солдаты с нескрываемым подозрением поглядывали на Лиминга.

Лиминга привели в каменное строение и втолкнули в комнатенку, напоминающую тюремную камеру. Двое солдат уселись напротив него и еще двое остались сторожить у двери. Время еле тянулось. Пару часов Лиминг сидел на низкой жесткой скамейке, тупо уставившись в стену. Охранники тоже сидели и бесстрастно, точно змеи, глядели на него. За все это время они не произнесли ни слова.

Потом дверь открылась и вошел солдат, принесший пищу и воду. Вкус у здешней пищи был странный, но она оказалась вполне съедобной. Лиминг поел, утолил жажду, после чего еще два часа подряд созерцал стену.

Он догадывался, как и в каком направлении развиваются события, пока он сидит взаперти. Здешний офицер связался со своим непосредственным начальством в ближайшем штабе, гарнизоне, или как это у них называется. Там ответственность за принятие решений быстро перекинули более высокому начальству. Возможно, таких перебросок было несколько. Наконец какой-нибудь высокий военный чин с десятью звездами на погонах приказал направить по дальней космической связи запрос, и теперь оператор выясняет у тех двух человекоподобных рас, не их ли разведывательный корабль оказался в этой части Вселенной.

Если ответ будет отрицательным, местные умницы сообразят, что поймали редкую птицу, и не где-нибудь, а в своем глубоком тылу, в самом центре их империи. Есть от чего содрогнуться: до линии фронта — недели пути. Лиминг почти не сомневался, что ответ будет именно таким, из чего военные шишки сделают глубокомысленное заключение: свалившийся к ним с небес — враг. Не важно, что прежде ни один враг не забирался так далеко в их тыл. Главное — они схватили врага.

Когда они узнают правду, она им явно не понравится. Сидение в глубоком тылу имеет свои неоспоримые преимущества: почести те же, а забот почти никаких. И все — от десятизвездного генерала до последнего солдата — заинтересованы в сохранении такого положения. Неожиданное появление вражеского разведчика там, где он не должен был бы появляться даже в страшных снах, разом нарушит спокойное течение жизни. Вряд ли кто-то закричит «ура», предвкушая настоящие сражения. А мысль о возможных сражениях обязательно промелькнет в чешуйчатых головах. Сегодня пробрался один, завтра по его следам вторгнутся целые армии. Кому понравится перспектива удара в спину, да еще из собственного тыла?

Что будет с ним, когда эти чешуйчатые установят его принадлежность к Федерации? Полная неизвестность. Он никогда не сталкивался с этой расой и даже не слышал о ее существовании. Хочется думать, что просто так его не убьют. Если раса более или менее цивилизованная, он, скорее всего, угодит в тюрьму и проторчит там до конца войны. Считай, всю оставшуюся жизнь. Если цивилизованность расы оставляет желать лучшего, они найдут кого-нибудь из числа союзников, знающих язык землян, и попытаются выбить из пленного все, что ему известно. В таком случае жестокость и кровопускание ему обеспечены.

В давние времена, когда земляне еще не летали в космос и все войны велись лишь на территории планеты, существовало важное международное соглашение — Женевские конвенции[4]. Они предусматривали проверки тюрем и лагерей для военнопленных представителями нейтральных стран. Пленные получали письма из дома и посылки по линии Красного Креста[5]. Все это спасло жизнь многим пленным.

Теперь ничего подобного нет. У военнопленного есть лишь два вида защиты: собственные силы и ответный удар его соратников и союзников по тем, кто взял его в плен. Последнее по большей части существует лишь теоретически. Ну кто знает о его судьбе? А если командование и догадывается, там все равно толком не знают, где он и что с ним.

Размышления Лиминга прервала очередная смена часовых. Вот и еще шесть часов прошло. За единственным окошком камеры спускались сумерки. Лиминг украдкой осмотрел окошко и понял: выпрыгнуть и убежать не удастся. На глазах у двоих солдат это было бы равносильно самоубийству. К тому же маленькое окошко находилось достаточно высоко от пола.

Побег — это первейшая обязанность военнопленного. Чтобы его совершить, нужно терпеливо и хладнокровно ждать благоприятного случая, а когда он подвернется — выжать из него все, что можно. Или создать благоприятный случай самому, используя силу мышц и мозгов. Прежде всего мозгов.

Положение, в котором очутился Лиминг, уже нельзя было назвать благоприятным. Дальше, скорее всего, оно станет только хуже. Наибольшие шансы для побега были у него сразу после посадки. Знай он местный язык, он попытался бы внушить чешуйчатым, что черное — это белое. Гладкая, убедительная речь, непрошибаемая уверенность в жестах и манере держаться и некоторая доля высокомерия, возможно, сделали бы свое дело. Местные жители отремонтировали бы его корабль да еще пожелали бы счастливого пути, так и не узнав, что собственными руками помогли врагу.

Мало ли что могло бы произойти, но не произошло? Лиминг отогнал эти мысли. Он не знает местного языка, а слова не заменишь никакими жестами. Теперь нужно дожидаться другой благоприятной ситуации и хватать ее обеими руками. Но это при условии, если чешуйчатые по своей глупости позволят ей возникнуть.

Только едва ли они настолько глупы.

Его продержали в камере три дня, принося через равные промежутки времени невкусную пищу и воду. Когда за окошком темнело, Лиминг ложился спать. Он много думал, думал часами напролет, изредка поглядывая на бесстрастных часовых.

Однажды он попробовал взглядом загипнотизировать чешуйчатых. Лиминг, не отрываясь, смотрел на них до рези в глазах. На солдат его усилия не оказали ни малейшего влияния. Они, словно ящерицы, умели застывать неподвижно и сидеть так сколько угодно. Если понадобится — хоть до скончания времен. И в этом Лимингу было их не переиграть.

Утром четвертого дня, ближе к полудню, в камеру ворвался офицер.

— Амаш! Амаш! — заорал он, показывая на дверь.

Тон и облик офицера были враждебными. Значит, чешуйчатые получили ответ на запрос и убедились, что захватили в плен шпиона Федерации.

Лиминг встал и двинулся к выходу. Офицер шел впереди, за ним двое часовых, потом пленник. Вторая пара часовых замыкала шествие. На дороге стоял бронированный автомобиль. Солдаты впихнули Лиминга внутрь и защелкнули двери. Двое охранников встали на задней площадке, один уселся рядом с водителем. Поездка длилась тринадцать часов, и все это время пленный трясся и подпрыгивал, находясь в полной темноте бронированного пространства.

К концу путешествия Лиминг придумал новое слово. Слово было крайне неблагозвучным и даже у самого Лиминга вызывало отвращение. Свое изобретение он испробовал сразу же, как только открылись двери.

— Амаш! — прорычал охранник, равнодушный к лингвистическим упражнениям врага.

Уставший от темноты и тряски, Лиминг кое-как «амашился». Снаружи тоже было темно. Перед тем как его втолкнули в металлическую дверь, он успел заметить высоченные стены, над которыми сияло яркое зарево. Лиминг оказался в просторном помещении, представ перед чем-то вроде приемной комиссии. Она состояла из шестерых чешуйчатых, похожих на громил. Его уже ждали. Один «приемщик» подписал какие-то бумаги и передал охранникам. Те удалились. Дверь закрылась. Шестерка разглядывала Лиминга. В застывших глазах не было ни проблеска симпатии.

Кто-то из шестерых властно произнес несколько слов и жестом велел Лимингу раздеться.

Лиминг произнес придуманное им слово.

Бесполезно. Чешуйчатые схватили его, раздели догола и тщательно обыскали всю одежду, уделив особое внимание швам и подкладкам. Телосложение землянина, наоборот, оставило их абсолютно равнодушными.

На стол чешуйчатые выложили все личные вещи Лиминга: авторучку, компас, перочинный нож, зажигалку, талисман и так далее. Одежду они швырнули ему назад. Пока он одевался, шестерка вертела в руках трофеи и оживленно переговаривалась. Набор вещей несколько озадачил их. Вероятно, их удивило отсутствие у Лиминга оружия или какой-нибудь ампулы, чтобы покончить с собой и не достаться врагу живым.

В числе изъятых у него вещей была и миниатюрная фотокамера размером не более спичечного коробка. У любого тупицы она непременно вызвала бы подозрение. Но этим чешуйчатым понадобилось не более двух минут, чтобы разобраться в назначении и принципе действия незнакомого предмета. Да, глупыми их никак не назовешь, отметил про себя Лиминг.

Довольные тем, что у пленника не осталось ничего опаснее измятой и испачканной одежды, шестеро чешуйчатых вывели его через другую дверь. Там оказалась лестница с тяжелыми каменными ступенями. Поднявшись по ней, Лиминг увидел каменные стены коридора. Путь по коридору был недолгим. Вскоре пленника привели в камеру. Дверь шумно захлопнулась, и звук этот был чем-то похож на приговор судьбы.

Лиминг огляделся. На противоположной стене, почти под потолком, он заметил небольшое, крепко зарешеченное окошко. В ночном небе мигали четыре звездочки. Нижний край окошка был залит бледно-желтым светом искусственного освещения.

Осторожно двигаясь впотьмах, Лиминг наткнулся на стоявшую у стены деревянную скамейку. К счастью, она не была намертво приделана к полу. Лиминг подтащил скамейку к окошку и встал на нее. Для обзора ему не хватало двух футов. Тогда Лиминг перевернул скамейку вверх ногами и кое-как сумел вскарабкаться на ее торец. Теперь можно было заняться наблюдением.

От двора, покрытого каменными плитами, его отделяло сорок футов. Сам двор имел в ширину футов сорок пять и из окошка просматривался в обе стороны. Длину двора Лиминг определить не сумел. Двор со всех сторон окаймляла ровная каменная стена, высота которой тоже была где-то около сорока футов. Верхняя кромка стены была остроконечной. Над нею, на расстоянии десяти дюймов, поблескивала туго натянутая проволока. Проволока была гладкой, без шипов и колючек.

Пространство между камерой Лиминга и стеной было ярко освещено лучами невидимых прожекторов. Таким же образом освещалось и пространство по внешнюю сторону стены. И нигде никакого движения, никаких признаков жизни. Только стена, зарево прожекторов, гнетущая ночь и четыре далекие звезды.

— Они запихнули меня в настоящий каменный мешок, — произнес вслух Лиминг. — Теперь всему конец!

Он спрыгнул на невидимый пол. Прыгая, Лиминг слегка задел ногами скамейку, и та упала с оглушительным грохотом.

В коридоре послышался топот бегущих ног. В тяжелой двери открылся глазок, и оттуда полился свет. Затем в круглом отверстии показался немигающий глаз надзирателя.

— Сэч инвигия, фаплап! — закричал охранник.

Лиминг ответил изобретенным словом, добавив к нему еще шесть древних, но не потерявших своей силы. Глазок захлопнулся. Пленный землянин улегся на скамью и попытался заснуть.

Проворочавшись около часа, Лиминг вскочил и начал дубасить в дверь. Когда глазок открылся, он крикнул:

— Сам ты фаплап!

После этого Лиминг заснул.

Тюремный завтрак состоял из миски теплого разварного зерна, напоминающего просо, и кружки воды. И то и другое было подано Лимингу с нескрываемым презрением. Вскоре в сопровождении двух охранников появился какой-то чешуйчатый с тонкими губами. С помощью множества хитроумных жестов пришедший объяснил, что пленный должен изучать местный язык, причем как можно быстрее, ибо так приказало начальство. Сразу после этой пантомимы начался урок.

Преподаватель извлек пачку детских книжек с картинками и начал объяснять произношение разных звуков. Охранники подпирали стенку. Даже по их непроницаемым лицам было видно, что им скучно. Лиминг проявлял редкостное усердие, достойное врагов. Он ничего не понимал, добросовестно перевирал произношение и вообще всячески старался заслужить репутацию полного тупицы, не способного к языкам.

К полудню урок закончился, после чего Лимингу принесли еще одну миску каши, в которой торчал кусок чего-то жилистого и резиноподобного, по виду похожего на заднюю лапу крысы. Лиминг съел жидкую кашу, пожевал так называемое мясо и отставил миску.

Почему чешуйчатые так спешат научить его своему языку? Причин могло быть как минимум три. Во-первых, у них нет устройств, аналогичных земным сканерам мозга, поэтому они вынуждены пользоваться традиционными методами допроса, добавляя какие-то свои формы убеждения и принуждения. Во-вторых, чешуйчатые нуждаются в сведениях и будут пытаться вызнать у него все, что только можно. В-третьих, чем медленнее он будет осваивать язык, тем дольше отсрочит свою гибель, если таково конечное намерение его пленителей.

Размышления Лиминга были прерваны. Дверь открылась, и ему велели выходить. Охранники провели его тем же путем, что и вчера, и вывели во двор, залитый тусклым солнцем. Двор был полон пленных, вяло переставлявших ноги.

Лиминг удивленно замер. Ригелианцы![6] Их было не менее двух тысяч. Ригелианцы тоже входили в Федерацию и являлись союзниками землян. Лиминг с нарастающим волнением вглядывался в толпу гуляющих: вдруг среди них мелькнут фигуры землян или человекоподобных центурианцев.

Увы, никого. Только пучеглазые ригелианцы с необычайно гибкими, словно лишенными костей, руками и ногами. Они бесцельно семенили по двору. Похоже, они смирились со своей участью и время потеряло для них всякую ценность. Монотонная череда впустую прожитых лет и никаких надежд на будущее.

Лиминга поразила одна странность. Ригелианцы наверняка видели его. Среди пленных он был единственным землянином, а значит — их другом и союзником. Казалось бы, они должны окружить его со всех сторон, забросать вопросами о последних новостях с фронта и рассказать о себе.

Но пленные словно не замечали его. Лиминг специально шел медленными шагами, по самому центру двора. Ригелианцы молча отходили в сторону. Редкие смельчаки поглядывали на него украдкой, остальные делали вид, будто его не существует. Никто не сказал ему ни слова. Пленные подчеркнуто не обращали на него внимания.

Подойдя к группке ригелианцев, стоявших в углу у стены, Лиминг спросил:

— Кто-нибудь из вас говорит на языке землян?

Они глядели куда угодно: в небо, на стену, вниз, друг на друга — и молчали.

— Кто-нибудь знает центурианский?

Никакого ответа.

— Ну а как насчет космоглотты — нашего общего языка?

Снова никакого ответа.

Чувствуя нараставшее раздражение, Лиминг подошел к другой группке и повторил свои расспросы. То же самое. Он двинулся дальше, нашел третью группку, однако и там ничего не добился. За час он пробовал заговорить с несколькими сотнями ригелианцев, не услышав ни слова в ответ.

Оставив это занятие, Лиминг уселся на каменную ступеньку и сердито глядел на живых безгласных кукол. Неужели чешуйчатые держат их в таком страхе, что те даже не осмеливаются заговорить с ним? В это время раздался протяжный вой сирены, означавший конец прогулки. Ригелианцы выстроились в длинные шеренги, готовые разойтись по камерам. Охранники пнули Лиминга под зад и увели.

Ломать голову над странной необщительностью союзников он будет потом. Для этого есть темное время суток, когда все равно нечем заняться, кроме размышлений. А светлые часы надо использовать для изучения местного языка. Пусть преподаватель считает его тупицей. У Лиминга были свои соображения. Когда-нибудь умение бегло говорить на этом языке ему очень пригодится. Жаль, что в свое время он не удосужился изучить ригелианский.

Лиминг целиком ушел в учебу и штудировал новый язык, пока сумерки не сделали текст и картинки неразличимыми. Вскоре ему принесли вечернюю порцию бурды. Поужинав, Лиминг лег на скамью, закрыл глаза и принялся думать.

За всю жизнь он встречал не более двух десятков ригелианцев и ни разу не был на их планетах. Его знания об этой расе строились на чужих рассказах и мнениях. Ригелианцев считали смышлеными, развитыми в техническом отношении. С самых первых контактов они отнеслись к землянам по-дружески. Не менее половины ригелианцев владели космоглоттой, а примерно один процент знал язык землян. Из гулявших в тюремном дворе ригелианцев многие, если не все, наверняка поняли его вопросы. Тогда почему они не захотели ответить? И почему с таким упорством пытались его не замечать?

Лиминг нашел добрый десяток возможных объяснений, которые после обдумывания был вынужден отбросить. Он бился несколько часов и, похоже, нашел причину.

Эти ригелианцы были пленными, обреченными на годы заточения. Должно быть, кто-то из них когда-то и видел землян. Однако все они знали, что среди союзников врага есть две достаточно похожие на людей расы. Следовательно, ригелианцы заподозрили в нем подсадную утку, тайного осведомителя, которого внедрили в их ряды, чтобы вынюхивать и доносить.

Тут наверняка было что-то еще. Если сотни заключенных боятся, как бы среди них не затесался шпион, значит, им есть что скрывать. Вот она, причина! Лиминг радостно ударил себя по коленке. Ригелианцы готовят побег и не хотят рисковать.

Но как доказать им, что он не является осведомителем чешуйчатых?

На следующий день, когда кончилось время прогулки, охранник вновь пинком заставил Лиминга подняться. Лиминг встал и со всей силой ударил его в челюсть. К нему сразу же подбежали четверо охранников. Они знали свое дело и били весьма профессионально. Помимо наказания Лиминга, это был наглядный урок, предназначенный всем ригелианцам. Закончив урок, бездыханное тело землянина поволокли в камеру. Лицо Лиминга превратилось в кровавое месиво.

Только через неделю Лиминг вновь смог выйти во двор. Лицо его и сейчас еще было в синяках. Ригелианцы по-прежнему старались не замечать землянина. Лиминг отыскал себе освещенный солнцем уголок и сел.

Вскоре в двух ярдах от него на каменный пол устало опустился ригелианец. Косясь на стоявших вдали охранников, пленный едва слышно спросил:

— Как ты здесь оказался?

Лиминг рассказал.

— А каковы наши успехи на войне?

— Мы медленно, но неотвратимо оттесняем их обратно. Но победа требует времени. Долгого времени.

— И сколько, по-твоему?

— Не знаю. Просто так считают.

Лиминг с любопытством поглядел на ригелианца:

— А как здесь оказалась такая пропасть твоих соплеменников?

— Мы — колонисты. Входили в передовые отряды, поэтому среди нас не было женщин. Нам предстояло заселить четыре новые планеты. Наша раса их открыла, и потому они на законных основаниях принадлежали нам. Нас было двенадцать тысяч.

Ригелианец умолк и вновь огляделся по сторонам.

— Они взяли нас силой. Это было два года назад. Они застигли нас врасплох. Мы даже не знали, что идет война.

— Чешуйчатые захватили все эти планеты?

— Кто ж откажется от легкой добычи? И потом еще смеялись нам в лицо.

Лиминг понимающе кивал. Причиной вспыхнувшей войны как раз и был спор из-за новых планет. Все началось с того, что на одной планете колонисты оказали героическое сопротивление захватчикам и сражались до последнего. Их гибель вызвала вполне понятный всплеск ярости. Федерация нанесла по захватчикам ответный удар. Конфликт быстро разросся, и обширная часть галактики превратилась в театр военных действий.

— Говоришь, двенадцать тысяч? Где же остальные?

— Разбросаны по таким же тюрьмам, как эта. Хорошее местечко ты выбрал для своей аварийной посадки. Теперь долго просидишь. Враги всю эту планету превратили в одну большую тюрьму. До линии фронта отсюда далеко. Вряд ли Федерация вообще знает об этой дыре.

— Значит, вы здесь уже почти два года?

— Да.

— И просто сидите сложа руки?

— Представь себе, — ответил ригелианец. — Хватит того, что попытки бунтовать стоили жизни сорока моим товарищам.

— Прости, я этого не знал.

— Ты и не мог знать. Ты ничем меня не оскорбил. Я вполне понимаю, каково тебе сейчас. Первые недели — самые тяжелые.

Ригелианец украдкой посмотрел на здоровенного охранника, развалившегося у дальней стены.

— Два дня назад эта гнусная тварь хвасталась, что в здешних тюрьмах уже собрано двести тысяч пленных Федерации. А через год, добавил он, их будет два миллиона. Надеюсь, он сдохнет раньше, чем такое случится.

— Я все равно выберусь из этого каменного мешка.

— Как?

— Пока не знаю. Но выберусь. Я не намерен тут гнить.

Лиминг рассчитывал услышать хоть какой-то намек, что и ригелианцы не превратились в покорное стадо. Вдруг, убедившись, что он — не доносчик чешуйчатых, ему дадут понять: ты тоже можешь примкнуть к нам.

Вместо этого ригелианец встал и торопливо прошептал:

— Что ж, я искренне желаю тебе удачи. Особого везения.

Ригелианец ушел. Вскоре завыла сирена, и охранники закричали:

— Мерсе, фаплапан! Амаш!

Назад, в камеру, к своим мыслям.

За прошедший месяц Лиминг часто перебрасывался словами и с этим ригелианцем, и с парой десятков других. Обрывочные сведения были, конечно, лучше, чем ничего, но о главном пленные предпочитали молчать. Едва он заводил разговор о побеге, ригелианцы либо молчали, либо отделывались общими фразами.

Лиминг не выдержал и как-то без обиняков спросил у одного из них:

— Почему вы все говорите со мной шепотом и всегда пугливо озираетесь? По-моему, охранникам наплевать на разговоры пленных.

— Ты еще не прошел перекрестный допрос. Если охрана вдруг заметит, что мы охотно беседуем с тобой, она попытается выбить из тебя все, что ты от нас узнал. Тюремные власти, как и ты, решат, будто мы готовим побег и делимся с тобой своими планами.

Хоть одно стоящее слово! Лиминг ухватился за него и сказал:

— Побег — единственное, ради чего еще можно жить. Если кто-то из ваших действительно всерьез думает о побеге, мы могли бы взаимно помочь друг другу. Я — опытный пилот и штурман, и это не стоит сбрасывать со счетов.

Ригелианец сразу сник.

— Ни о чем таком мы не думаем.

— Почему?

— Мы уже давно заперты в этих стенах. Разного насмотрелись и на собственном горьком опыте убедились, насколько опасно, когда о побеге знают многие. Враги могут внедрить предателя, или у какого-то самонадеянного дурака не хватит терпения и выдержки.

— Понимаю.

— В неволе вырабатываются свои правила, — продолжал ригелианец. — И вот одно из них: все замыслы и планы побегов касаются исключительно тех, кто их обдумывает, готовит и пытается осуществить. Другим об этом не рассказывают. Все становится известным после, по результатам.

— Значит, я должен рассчитывать только на себя?

— Думаю, что да. Ты так и так изолирован от остальных. Нас в каждой камере по пятьдесят, а тебя держат в одиночке. Кому и как ты поможешь?

— Не волнуйтесь, я прекрасно обойдусь и без вас! — сердито ответил Лиминг.

Теперь настал его черед повернуться и уйти.

На четырнадцатой неделе заточения преподаватель, что называется, вставил ему петарду в зад. Закончив очередной урок, чешуйчатый поджал губы и сурово поглядел на Лиминга.

— Тебе нравится разыгрывать из себя полного идиота. Но со мной этот номер не пройдет. Я давно разгадал твои фокусы. Ты хорошо усвоил наш язык, только не хочешь этого показывать. Я доложу коменданту, что через неделю тебя вполне можно допрашивать.

— Не понимать. Повторить снова, — наморщил лоб Лиминг.

— Ты прекрасно понял все мои слова.

Преподаватель удалился. Следом пришел надзиратель и принес в миске кусок какой-то жесткой гадости. Затем наступило время прогулки.

— Мне пообещали, что на следующей неделе они пропустят меня через свои жернова, — сообщил знакомому ригелианцу Лиминг.

— Только не позволяй им себя запугать, — посоветовал ригелианец. — Им ничего не стоило бы убить тебя, причем уже давно. Но кое-что их удерживает.

— Что именно?

— У Федерации тоже есть пленные, в том числе и из их расы.

— Но Федерация ничего не знает об этой тюремной планете. Чешуйчатым ничего не грозит.

— Будет грозить, и еще как, когда победитель вдруг обнаружит, что обменивает живых пленных на трупы.

— Здесь ты совершенно прав, — согласился Лиминг. — Мне бы сейчас футов девять хорошей веревки, чтобы помахать ею перед носом коменданта.

— А я бы сейчас предпочел большую бутылку вица и хорошую порцию женских ласк, — вздохнул ригелианец.

И снова сирена. И снова усердные (теперь еще более усердные) занятия местным языком, пока позволяет дневной свет. Вечерняя миска тюремного варева. Темнота и четыре звездочки, мигающие сквозь зарешеченное окошко.

Лиминг лежал на скамье. Мыслей было много, но все они напоминали пузыри на воде. Он заставил себя думать упорядоченно. Нет таких тюрем, откуда нельзя сбежать. Имея достаточно сноровки, мозгов и времени, обязательно найдешь оптимальный способ побега. Беглецы гибнут в основном потому, что неправильно выбирают время и место или правильно выбирают что-то одно и ошибаются в другом. Бывает, они полагаются лишь на разум, забывая про силу. Такое свойственно порывистым, нетерпеливым натурам. Случается и наоборот: беглецы уповают лишь на силу мускулов, забывая как следует все продумать. Этим страдают беспечные и излишне самоуверенные.

Он закрыл глаза и стал беспристрастно оценивать свое нынешнее положение. Его держат в одиночке с прочными каменными стенами толщиной не менее четырех футов. Единственное окошко находится почти под самым потолком. Оно совсем узкое и вдобавок закрыто пятью толстыми стальными прутьями. Мало того, надзиратель может в любую секунду открыть глазок в массивной бронированной двери и увидеть, чем занят пленный.

Лиминг рассуждал дальше. У него ведь нет ни пилки, ни отмычки и вообще никаких инструментов. Единственное его имущество — одежда. Если даже он ухитрится, не поднимая особого шума, разломать скамью, что это ему даст? Несколько деревяшек, дюжину шестидюймовых гвоздей и пару стальных болтов? С такими «инструментами» дверь не откроешь и оконные прутья за ночь не перепилишь.

Но даже если допустить, что он выбрался из камеры, — куда теперь? Внизу — залитое ярким светом пространство двора, упирающегося в высокую гладкую стену. Сорок футов — и никаких скоб, никаких выступов и выбоин, чтобы зацепиться рукой или ногой. А ведь еще нужно преодолеть остроконечную верхушку с натянутой проволокой. Стоит задеть или перерезать проволоку, как отовсюду завоют сирены.

Стена окружала тюремные строения со всех сторон. В каждом углу ее правильного восьмиугольника торчала сторожевая вышка с охранниками, пулеметами и прожекторами. Чтобы выбраться наружу, нужно ухитриться перелезть через стену под носом у бдительной охраны, не задев проволоки и оказавшись незамеченным в зареве прожекторов.

Нет, здесь нужны не только воля и решимость. Здесь нужны профессиональные знания, знание обстановки и предельно точный расчет. Побег через стену почти невозможен. Почти. Если бы какой-нибудь пленный сумел выбраться из камеры, имея полсотни футов прочной веревки с крючьями и сообщника, который, в свою очередь, сумел бы проникнуть в тюремную щитовую и в нужный момент отключить электричество, побег через стену вполне удался бы. Но только в полной темноте и при молчащих сиренах.

Только вот где в одиночной камере раздобыть пятьдесят футов веревки с крючком-тройчаткой? И где найти такого сообщника?

Значит, надо отбросить почти несбыточные варианты и сосредоточиться на обдумывании более реалистичных. Лиминг едва ли не в сотый раз начал перебирать в мозгу более реалистичные варианты. К двум часам ночи он перебрал и пересмотрел все, что только приходило ему в голову, в том числе и весьма безумные затеи.

Например, можно оторвать от куртки пластиковую пуговицу и проглотить в расчете, что его отправят в тюремную больницу. Больница тоже находилась внутри восьмиугольника, но вдруг оттуда легче сбежать? Лиминг еще раз оценил этот вариант и отбросил за несостоятельностью. С чего он решил, что его обязательно отправят в больницу? Скорее всего, ему дадут какое-нибудь сильнодействующее слабительное, которое вывернет ему все кишки наизнанку и только добавит страданий.

На рассвете Лиминг подвел итоги своих ночных размышлений. Тридцать, сорок или пятьдесят ригелианцев, действуя тихо и сплоченно, могли бы, скажем, прорыть туннель под двором и стеной и устроить побег. Но у него есть одно, и только одно средство: хитрость. Больше ему рассчитывать не на что.

— Можно подумать, что у меня две головы! — простонал Лиминг, жалуясь сумеречному пространству камеры.

Однако через пару минут он вдруг вскочил, взглянул на клочок светлеющего неба и воскликнул:

— Да, так оно и есть! Две головы!

Ко времени прогулки Лиминг решил, что ему необходимо обзавестись какой-нибудь вещицей. Идеально, если бы у него было миниатюрное распятие или хрустальный шарик — это дало бы ему психологическое преимущество. Но чего нет, того нет, будем думать о реальном. Итак, ему нужна некая штучка. По виду, величине и конструкции она может быть любой. Материал, из которого она сделана, тоже не имеет значения. Для его замысла сгодится все. Еще лучше, если штучка будет изготовлена не из лоскутков его одежды и не из скамеечных щепок. Предпочтительнее сделать ее из чего-то такого, чего в камере нет и быть никак не может.

Вряд ли здесь ему помогут ригелианцы. По шесть часов в день они гнули спину в тюремных мастерских. После допроса, когда чешуйчатые решат, на что он годен, такая же участь ждет и его. Ригелианцы шили военную форму и обувь, делали ремни и кое-какие мелкие детали и электронные компоненты для военной техники. Им был ненавистен труд на врага, но от этой работы зависело их существование. Отказывающихся работать не били и не принуждали насильно. Их просто переставали кормить.

Из разговоров с ригелианцами Лиминг узнал, что шанс вынести из мастерских нож, зубило, молоток или пилку почти равен нулю. В конце смены пленных выстраивали и заставляли стоять до тех пор, пока охранники не проверят каждый станок и не уберут все инструменты, пересчитав их количество.

Первые пятнадцать минут прогулочного времени Лиминг тщательно обшаривал глазами тюремный двор — не найдется ли под ногами чего-нибудь годного для его замысла. Он был похож на маленького мальчишку, сосредоточенно ищущего оброненную монету. Единственной находкой Лиминга стали две четырехдюймовые квадратные палочки. Толщина их была не более дюйма. Лиминг торопливо сунул палочки в карман, даже отдаленно не представляя, на что их употребить.

После этого он присел на корточки у стены и шепотом повел разговор с двумя ригелианцами. Правда, сейчас он не был настроен говорить и даже обрадовался, когда ригелианцы, завидев дежурного надзирателя, растворились в толпе. Через какое-то время к нему подошел еще один ригелианец.

— Слушай, землянин, ты всерьез решил выбраться отсюда?

— Да, и своего решения не меняю.

Ригелианец усмехнулся и почесал себе ухо. Это было вежливым выражением сомнения.

— По-моему, у нас больше возможностей, чем у тебя.

— Это почему? — спросил Лиминг, полоснув по нему взглядом.

— Да потому, что нас самих больше, — уклончиво ответил ригелианец, будто испугавшись своей излишней болтливости. — Ну чего можно добиться в одиночку?

— Удрать, едва подвернется случай.

Лиминг вдруг заметил на пальце ригелианца простенькое кольцо. Он уже видел десятки таких колец на пальцах не только пленных, но и охранников. Все они были сделаны из четырех-пяти витков проволоки. Концы проволоки были изогнуты в форме букв, означавших инициалы владельца.

— Откуда вы достаете эти драгоценности?

Ригелианец не понял иронии и вопросительно уставился на Лиминга.

— Я спрашиваю про кольцо.

— A-а. — Ригелианец с нескрываемым удовлетворением посмотрел на свое кольцо. — Мы делаем их сами. В мастерских. Надо же чем-то разнообразить отупляющую работу.

— И что же, охранники позволяют вам этим заниматься?

— Они не вмешиваются. Считают это безобидным развлечением. К тому же мы сделали немало колец и для самих охранников. А еще мы сделали им автоматические зажигалки. Могли бы сделать несколько сотен и себе, но нам эти игрушки ни к чему.

Он немного помолчал.

— Мы подозреваем, что эти кольца и зажигалки охранники продают.

— Зачем им это нужно?

— Жалованье жалованьем, а лишние деньги не помешают. Когда они наладят сбыт, мы возьмем и перестанем снабжать их товаром, после чего потребуем свою долю в виде дополнительных пайков и кое-каких негласных привилегий.

— Это вы здорово придумали, — похвалил Лиминг. — Вам бы не помешал торговый представитель, разъезжающий по планете в поисках новых рынков сбыта. Предлагаю свою кандидатуру.

Ригелианец едва заметно улыбнулся.

— Поделки у охранников подозрения не вызывают. Но стоит им обнаружить пропажу плохонькой отвертки — тут такой шум поднимется. Всех разденут догола и обыщут, а виновному достанется так, что в другой раз подумает, стоит ли рисковать.

— А если стащить небольшой моток такой проволоки, они тоже хватятся?

— Сомневаюсь. Не припомню, чтобы когда-нибудь охранники пересчитывали мотки проволоки. А зачем она тебе?

— Сам не знаю, — честно ответил Лиминг. — Но нужна.

— Ты и за миллион ночей не откроешь ею замок, — предупредил ригелианец, — проволока слишком тонкая и мягкая.

— Стащи для меня такую проволоку, — попросил Лиминг. — Я хочу сделать парочку зулусских браслетов. Обожаю зулусские браслеты.

— Скоро ты и сам сумеешь ее украсть. После допроса тебя, скорее всего, отправят в мастерские.

— Но я не хочу ждать. Чем раньше проволока окажется у меня, тем лучше.

Ригелианец задумался над его словами и наконец сказал:

— Если ты что-то задумал, держи свой план при себе. Не выдай себя даже легким намеком. Малейшая неосторожность может тебе дорого стоить.

— Спасибо за дельный совет, приятель, — сказал Лиминг. — Так как насчет проволоки?

— Встретимся завтра.

Ригелианец отошел и смешался с толпой.

Назавтра Лиминг получил моточек тонкой луженой проволоки. Вечером в темноте камеры Лиминг размотал проволоку и измерил ее длину. Оказалось, шесть футов, как и его рост. Он сложил проволоку пополам. Отломив одну половину, Лиминг спрятал ее под скамью. Затем больше часа провозился, вытаскивая шатающийся гвоздь возле торца скамьи.

Достав из кармана квадратную палочку, Лиминг на ощупь отмерил ее середину, вставил туда острие гвоздя и стал давить каблуком на шляпку. В коридоре послышались шаги. Прежде чем охранник подошел к его камере и открыл глазок, Лиминг успел все спрятать под скамью и лечь. Из глазка брызнул свет, сменившийся немигающим глазом караульного. Тот что-то пробубнил. Вскоре глазок закрылся и свет погас.

Лиминг возобновил работу. Он крутил гвоздь ладонями и периодически давил на него ногой. Гвоздь и дерево упрямились, но Лиминг все же добился желаемого: он просверлил в палочке аккуратную дырку.

После этого он взял оставленную проволоку и разломил ее на две неравные части. Меньшую ее часть Лиминг превратил в петлю с двумя ножками, длина которых была примерно четыре дюйма. Он тщательно изгибал петлю, стремясь придать ей форму безупречной окружности. Больший кусок проволоки он плотно навил на петлю, а концы тоже изогнул в виде ножек, равных по длине ножкам петли.

Чтобы лучше разглядеть свою поделку, Лиминг вскарабкался на опрокинутую скамью к окошку. Повертев ее в отблеске прожекторов, он кое-что подправил и остался вполне доволен. Потом Лиминг вернул скамейку на место, приложил петлю к торцу и гвоздем прочертил две бороздки, отметив ее диаметр. Он пересчитал число витков на петле. Их было двадцать семь.

Все это требовалось Лимингу отнюдь не для развлечений. Велика вероятность, что ему придется мастерить вторую безделушку, которая обязательно должна стать точной копией первой. Враги обязательно заметят их сходство и, скорее всего, насторожатся. Если пленный делает две совершенно одинаковые вещицы, за этим явно что-то кроется.

Гвоздь Лиминг вернул на место: возможно, тот еще пригодится. Оставался сущий пустяк. Он взял палочку, соединил все четыре проволочные ножки и воткнул их в дырку. Теперь его проволочная конструкция обрела нечто вроде подставки. Итак, у него появилась некая вещица, некая безделушка, она же — средство для достижения цели. Лиминг был изобретателем, создателем и единоличным владельцем странного предмета под названием «нитонисей Лиминга».

Спать не хотелось. Чтобы скоротать время, Лиминг растянулся на скамье и стал размышлять… Есть химические реакции, протекающие только в присутствии катализатора. Есть действия, приобретающие законную силу только при определенных условиях: например, заключение брака. Для подтверждения его законности обязательно нужен мировой судья. В математике почти любое уравнение решается с помощью неизвестной величины, именуемой иксом. В жизни для достижения цели иногда тоже требуется свой катализатор. Если тебе нужна помощь извне, а ее нет, значит, нужно сделать так, чтобы она появилась.

В незапамятные времена, продолжал свои рассуждения Лиминг, человек убедился: голыми руками окружающий мир не завоюешь. Для этого человеку понадобилось, что называется, «ввести неизвестное». Иными словами, приобрести дополнительные возможности и стать сильнее. Так было испокон веков: человек плюс еще что-то. Когда — орудие труда, когда — оружие. Правда, чаще — и то и другое одновременно.

Но это «что-то» вовсе не обязательно должно иметь зримую форму или убойную силу. Оно может быть невидимым и неосязаемым, как, например, мечта, идея, иллюзия, ошеломляющая ложь. «Что-то» — понятие необычайно широкое.

Лимингу оставалось лишь проверить свой нитонисей на практике.

Если его замысел удастся, это будет иметь далеко идущие последствия.

До первого испытания оставалось совсем немного времени.

Вначале Лиминг решил обращаться к нитонисею на родном языке, но быстро понял свою ошибку. Родной язык подойдет лишь для произнесения «заклинаний», иначе на его затею не обратят внимания. К тому же пора перестать разыгрывать из себя тупицу, неспособного к языкам. Чешуйчатые раскусили его тактику и убедились, что он вполне овладел их языком.

Держа подставку с нитонисеем в левой руке, Лиминг подошел к двери и приложил ухо к закрытому глазку. Ему не терпелось услышать шаги охранника, однако тот будто намеренно запаздывал. Прошло минут двадцать. Наконец Лиминг услышал тяжелый топот армейских ботинок.

— Ты здесь? — спросил Лиминг, обращаясь к нитонисею. Он говорил достаточно громко, чтобы услышал охранник. — Ты здесь?

Отпрянув от двери, Лиминг распластался на каменном полу, поставив нитонисей вблизи лица.

— Ты здесь?

Глазок распахнулся. В камеру упал луч света, тут же заслоненный заспанным глазом охранника.

Всем своим видом показывая, что окружающий мир для него не существует, Лиминг говорил в обвитую проволокой петлю:

— Ты здесь?

— Чем это ты там занят? — сердито спросил охранник.

Лиминг узнал по голосу, кто это, и решил, что удача поворачивается в его сторону. Сейчас дежурил тип по имени Марсин. У этого чешуйчатого хватало мозгов лишь на то, чтобы целиться, стрелять и, если понадобится, позвать на помощь. В остальном он являл собой пример редкостного тупицы. Лиминг удивлялся, почему Марсина не уволят из армии за слабоумие.

— Я спрашиваю, чем ты занимаешься? — уже громче повторил Марсин.

Лиминг ответил не сразу, как и должен вести себя погруженный в транс.

— Я?.. Разговариваю.

— С кем разговариваешь?

— Отстань и не мешай мне, — с неподдельным раздражением потребовал Лиминг. Он чуть повернул подставку с нитонисеем и опять спросил: — Ты здесь?

— Запрещено! — прорычал Марсин.

Лиминг громко вздохнул, показывая охраннику, до чего тяжело объясняться с дураками.

— Что запрещено?

— Разговаривать.

— Ну разве можно быть таким непроходимым невеждой? — осуждающе спросил Лиминг. — Моему народу всегда разрешено говорить. Где бы мы тогда были, если бы нам этого не разрешалось?

Сказанное сильно озадачило Марсина. Он ничего не знал ни о землянах, ни о каких-то вольностях, которые они называли жизненно важными. И уж тем более он не знал, где бы они оказались без этих вольностей.

Более того, Марсин не осмеливался ворваться в камеру и положить конец странному поведению пленного. Вооруженному охраннику запрещалось входить в камеру по собственному усмотрению, и это правило строго соблюдалось. В особенности после того, как однажды ригелианец напал на вошедшего охранника, завладел его оружием и попытался бежать, застрелив при этом шестерых чешуйчатых.

Если Марсин хотел вмешаться, он должен был действовать по предписанию: пойти к дежурному сержанту и доложить о том, что землянин ведет недозволенные разговоры с какой-то проволочной петлей. Но как раз с этим сержантом Марсин предпочитал не связываться, зная его скверный характер и непредсказуемость. Особенно в четыре утра. Сержант и так часто награждал Марсина всевозможными эпитетами, и «незаконнорожденный фаплап» был еще не самым сильным из них.

— Давай прекращай свои разговоры и ложись спать, — с некоторой долей отчаяния произнес Марсин. — Будешь еще шуметь — завтра доложу о тебе дежурному офицеру.

— Иди покатайся на верблюде, — предложил ему Лиминг.

Он еще немного повернул подставку, как будто добивался точной настройки.

— Ты здесь?

— Я тебя предупредил, — крикнул Марсин, пялясь в глазок.

— Исчезни! — рявкнул в ответ Лиминг.

Марсин шумно захлопнул глазок и исчез.

Сон все же сморил Лиминга, и он проспал дольше обычного. Однако проснулся он не сам. Его грубо разбудили. Дверь широко распахнулась, и в камеру ворвались трое охранников. За ними проследовал офицер.

Пленного бесцеремонно столкнули со скамьи, раздели догола и голым вытолкнули в коридор. Охранники принялись рыться в его одежде. Офицер переминался с ноги на ногу, ожидая результатов.

Не найдя ничего в одежде, чешуйчатые стали обыскивать камеру. Один из них сразу же обнаружил нитонисея и передал офицеру. Тот с опаской взял проволочную конструкцию, точно в ней была спрятана бомба.

Другой охранник поддел носком ботинка вторую палочку, но даже не обратил на нее внимания. Охранники простукивали пол и стены, ища несуществующие пустоты. Потом они отодвинули скамью и наклонились, оглядывая ее кромку. Охранники уже собирались перевернуть скамью, когда Лиминг решил, что теперь самое время прогуляться. Он шагнул за порог и двинулся по коридору, совершенно равнодушный к своей наготе.

Офицер что-то прорычал, указывая на дерзкого землянина. Охранники выбежали из камеры и стали кричать Лимингу, требуя остановиться. Из-за поворота показался четвертый охранник. Он ничего не сказал, лишь нахмурился и навел на Лиминга револьвер. Лиминг повернулся и не спеша пошел обратно.

Подойдя к рассерженному офицеру, он остановился. Встав и изобразив на лице полнейшее смирение, Лиминг произнес:

— Посмотри на сентябрьское утро.

Офицер не пожелал этого сделать. Он поднес нитонисей к самому носу Лиминга и завопил:

— Это что?

— Мое имущество, — ответил Лиминг с достоинством голого землянина.

— У тебя не должно быть никакого имущества. Военнопленным запрещено иметь личные вещи.

— Кто это сказал?

— Я! — свирепо ответил офицер.

— А ты кто? — спросил Лиминг.

— Клянусь мечом Ламиссима, ты узнаешь, кто я! — пообещал офицер. — Эй, охрана, тащите его в камеру и…

— Ты здесь не главный, — с непоколебимой уверенностью произнес Лиминг. — Главным здесь является комендант. Я так считаю, и он тоже. Если ты в этом сомневаешься, пойдем и спросим у него.

Охранники смешались, впав в свое привычное состояние хронической нерешительности. Офицер тоже опешил.

— Ты утверждаешь, что комендант дал тебе разрешение держать в камере этот предмет?

— Я утверждаю, что он не отказал мне в разрешении. И ты не вправе мне что-то разрешать или запрещать.

— Я обязательно спрошу об этом у коменданта, — сказал сникший и заметно растерянный офицер. — Отведите пленного обратно в камеру и принесите ему завтрак, — велел он охранникам.

— Верни мне мое имущество, — потребовал Лиминг.

— Не раньше чем я переговорю с комендантом.

Лиминга вернули в камеру. Он оделся. Принесли завтрак — обычное утреннее пойло. Лиминг отчитал охранников и спросил, почему ему не подали яичницу с беконом. Это было частью его стратегии. Чтобы игра набрала обороты, он должен держаться самоуверенно и даже вызывающе.

Преподаватель сегодня не пришел. Лиминг не стал тратить время попусту и взялся за совершенствование своих познаний в местном языке. В полдень его вывели на прогулку. Лиминг приглядывался к охранникам — после стычки с офицером он вполне мог ожидать, что его возьмут под особое наблюдение. Но нет, он интересовал охранников не больше, чем любой из пленных.

Из толпы к Лимингу подошел знакомый ригелианец.

— Мне удалось стащить для тебя еще немного проволоки, — прошептал он. — Вот, держи.

Лиминг молча опустил проволоку в карман.

— Это все, что было в моих силах, — добавил ригелианец. — Больше не проси.

— А в чем дело? Чешуйчатые забеспокоились? Они тебя подозревают?

— Пока все обстоит нормально, — ответил ригелианец, бросая по сторонам осторожные взгляды. — Но если пленные увидят, что я краду проволоку, они начнут делать то же самое. Они будут воровать проволоку, надеясь узнать, зачем она мне понадобилась.

— И что это им даст?

— Они решат, что я что-то задумал. А раз так, попытаются последовать моему примеру. Понимаешь, в тюрьме каждый держит уши торчком. Все стараются подсмотреть чужие хитрости, чтобы применить самим.

— И подсматривают? — спросил Лиминг.

— Бывает, подсматривают. А иногда выдумывают то, чего на самом деле нет. Тюремная жизнь — она каждого пленного выворачивает наизнанку. Вылезает все: и лучшее, и худшее.

— Понимаю.

— Двух моточков проволоки никто не хватится, — продолжал ригелианец. — Но если все дружно примутся красть проволоку, ее запасы моментально исчезнут. Тогда тюремные власти устроят здесь такое, что лучше и не думать. Сам понимаешь, я не хочу, чтобы по моей вине охранники начали перетрясать каждую камеру.

— Иными словами, ты и твои товарищи опасаетесь повальных обысков. Особенно сейчас, — предположил Лиминг, сделав упор на последнем слове.

Ригелианец дернулся, будто испуганная лошадь.

— Я такого не говорил.

— Я тоже умею улавливать то, о чем не говорят, — подмигнул ему Лиминг и ободряюще добавил: — А еще я умею держать язык за зубами.

Лиминг обошел весь двор — не найдется ли где еще каких-нибудь деревяшек. На этот раз ему не повезло, но он не слишком огорчился. Можно обойтись и без деревяшек. Главное, он начал игру. Возможно, дальше ему вообще не понадобится проволока.

Вторую половину дня, вплоть до сумерек, Лиминг снова потратил на занятия местным языком. Когда достаточно стемнело и в окошке камеры робко блеснули знакомые звезды, Лиминг принялся что есть силы колотить ногами в дверь. Грохот стоял на весь коридор, если не на весь тюремный блок.

Вскоре он добился желаемого: по коридору бежал охранник. Лязгнула заглушка глазка. Это опять был Марсин.

— А, это ты, — приветствовал его Лиминг и презрительно хмыкнул. — Я так и знал, что ты проболтаешься офицеру. Подлизываешься к нему, рассчитываешь на повышение?

Лиминг выпрямился в полный рост.

— Жаль мне тебя, Марсин. Тебе в пятьдесят раз хуже, чем мне.

— Тебе меня жаль? — оторопело переспросил охранник. — С чего?

— Тебя ждут большие мучения. Нет, не сразу. Нужно, чтобы ты свыкся с этой жуткой мыслью, чтобы терзался ожиданием. А потом тебе станет невыносимо тошно.

— Я был обязан доложить, — почти извиняющимся тоном объяснил Марсин.

— Знаю, и это немного смягчит твою вину, — пообещал Лиминг. — Тебе будут сделаны некоторые послабления, но не надейся на полное освобождение от наказания.

В мозгу, слабо изборожденном извилинами, зашевелилась тревога.

— Я чего-то не пойму тебя, — признался Марсин.

— Подожди, наступит страшный день, и ты все поймешь. И не только ты, но и те четверо вонючих фаплапов, которые имели наглость разбудить меня и устроить обыск. Так и передай им. Пусть знают заранее о том, что их ждет.

Что-то внутри Марсина подсказывало ему: дальнейший разговор с землянином ни к чему хорошему не приведет.

— Некогда мне тут болтать с тобой, — буркнул надзиратель, собираясь опустить заглушку глазка.

— Я тебя не держу. Но мне кое-что от тебя нужно.

— Чего еще?

— Я хочу, чтобы мне вернули нитонисей. Тот предмет, что у меня забрал ваш офицер.

— Тебе его отдадут только с разрешения коменданта. А коменданта сейчас нет. Он уехал и вернется завтра утром.

— Я не собираюсь ждать до утра. Нитонисей нужен мне сейчас.

Лиминг наморщил лоб, имитируя глубокое раздумье, потом равнодушно махнул рукой:

— Ладно, Марсин. Не трудись. Я позову себе нового нитонисея.

— Запрещено, — вяло напомнил ему надзиратель.

В ответ Лиминг громко расхохотался.

Дождавшись, пока совсем стемнеет, он достал из-под койки припрятанную проволоку и стал мастерить второго нитонисея, стремясь придать тому полное сходство с первым.

Марсин дважды заглядывал в глазок, но Лиминг успевал его опередить и притвориться спящим.

Закончив работу, Лиминг перевернул скамью и влез к окошку. Достав из кармана полученный от ригелианца моток проволоки, он плотно привязал один конец к основанию среднего прута решетки, а сам моток пропихнул наружу.

Блестящую проволоку легко могли заметить со двора. С помощью скопившейся на оконной кромке пыли и собственной слюны Лиминг погасил этот блеск. Потом он спустился вниз и вернул скамью на прежнее место. Окошко находилось на такой высоте, что снизу было невозможно увидеть ни его кромку, ни основание прутьев.

Подойдя к двери, Лиминг дождался шагов охранника и произнес:

— Ты здесь?

Заглушка глазка не замедлила подняться. Лиминг инстинктивно почувствовал, что сейчас за ним наблюдает не один Марсин. Их там наверняка было несколько.

Не обращая внимания на открытый глазок, Лиминг медленно и осторожно поворачивал своего нитонисея, повторяя снова и снова:

— Ты здесь?

Повернув подставку градусов на сорок, Лиминг остановился и с явным удовлетворением сказал:

— Ну наконец-то ты здесь! Где тебя носило до сих пор? Неужели ты не мог быть где-нибудь поближе? А то мне пришлось вызывать тебя через петлю.

Лиминг умолк, делая вид, что внимательно слушает. Глаз охранника округлился от любопытства. За дверью послышалась возня, и место у глазка занял новый наблюдатель.

— Так вот, — проговорил Лиминг, поудобнее устраиваясь на полу, — я при первом же удобном случае покажу тебе их всех, и ты сам решишь, как с ними поступить. А теперь давай перейдем на наш язык. Вокруг хватает любопытных ушей, и мне это очень не нравится.

Лиминг глубоко вздохнул, задержал воздух и единым духом выпалил:

— Когда ж прорвался я сквозь паутину, увидел жуткую картину: большое зеркало. Оно все трещинами изборождено. Следы давнишнего проклятья…

Трудно сказать, какую картину ожидали увидеть в камере чешуйчатые, но едва дверь распахнулась, сквозь нее одновременно прорвались два охранника. Им не терпелось схватить нитонисея. Еще двое вместе с офицером остались на пороге. За их головами Лиминг увидел опасливо съежившегося Марсина.

Один из охранников быстро нагнулся и зажал в руке изобретение Лиминга.

— Вот он! — крикнул охранник и выбежал наружу.

Его напарник тоже не стал задерживаться в камере. Чувствовалось, что оба взвинчены до предела. Однако дверь закрылась не сразу. Лиминг тут же воспользовался этим. Он сжал руки в кулаки, выставил средние пальцы и начал тыкать ими в невидимую преграду. Отправить к черту на рога — так это называлось в его детстве. Мальчишкой он верил, что этот жест насылает разные беды на того, кому хочешь отомстить.

— Вот они, — с пафосом объявил Лиминг, обращаясь к невидимому собеседнику. — Взгляни на это стадо идиотов, покрытых чешуйчатой кожей. Они сами напросились на беду. Позаботься, чтобы каждый из них получил сполна.

Прежде чем дверь поспешно захлопнулась, Лиминг успел заметить не на шутку встревоженные лица охранников. Потом он услышал, как они уходят, не переставая взволнованно шептаться.

Лимингу хватило десяти минут, чтобы забраться к окну, отломить еще один кусок проволоки и восстановить маскировку оставшегося мотка. Еще через полчаса он смастерил себе нового нитонисея. Этот получился даже удачнее первых двух.

Поскольку палочек у него больше не было, Лиминг гвоздем проделал лунку между каменными плитами пола. Вставив туда все четыре ножки нитонисея, он добился свободного вращения проволочной петли.

Дождавшись нужного момента, Лиминг лег на живот и стал повторять вызубренный намертво третий параграф правила № 27 подраздела В Устава Военно-космических сил. Он намеренно выбрал этот шедевр бюрократической фразеологии, где одно предложение состояло из тысячи слов, а общий смысл был ведом только Богу.

«Там, где заправка топливом должна осуществляться в качестве чрезвычайной меры на базе, не являющейся официальной базой приписки или определенной как официальная база приписки для особых надобностей, что явствует из Раздела А (5), поправка А (5) В, такую базу следует считать как бы являющейся официальной базой приписки, определенной Разделом А (5), поправкой А (5) В, при условии, что чрезвычайные обстоятельства, повлекшие за собой необходимость заправки, обозначены в официальном списке технически необходимых мероприятий, перечисленном в Разделе J (29.33) с соответствующими приложениями, имеющими непосредственное отношение к базам приписки там, где таковые имеются, и включающими в себя…»

Заглушка глазка поднялась и тут же с шумом опустилась. Кто-то стремглав понесся по коридору. Еще через минуту тюремный коридор наполнился таким грохотом, словно по нему шел кавалерийский полк. Заглушка еще раз взлетела и опустилась. Дверь камеры настежь распахнулась.

На этот раз охранники не ограничились изъятием нитонисея. Лиминга, как и утром, раздели догола, тщательно осмотрев и едва ли не обнюхав его одежду. Тщательному обыску подверглась и сама камера. Наверное, если бы им позволили, они с удовольствием разорвали бы Лиминга на куски. Пока что досталось лишь его скамье, которую перевернули вверх дном, простучали и с досады начали пинать ногами. Для полного идиотизма не хватало лишь ползать по ней с лупой в руках.

Наблюдая за бесчинством чешуйчатых, Лиминг подбадривал их, злорадно посмеиваясь. Он вспоминал себя в прошлом. Робкий мальчишка, неспособный даже на спор повести себя нагло и самоуверенно. Теперь он мог, поскольку и ставки, и обстоятельства были совсем иными.

Бросив на Лиминга уничтожающий взгляд, один из охранников вышел и вернулся с лестницей. Приставив ее к стене, он полез осматривать окошко. У Лиминга замерло сердце. К счастью, охраннику вовсе не улыбалось балансировать на шаткой лестнице. Его главной заботой было проверить, целы ли прутья решетки. За каждый из них он хватался обеими руками и пытался трясти. Удостоверившись в целости прутьев, охранник быстро слез и унес лестницу.

Наконец они убрались. Лиминг оделся, приложил ухо к двери вблизи глазка и прислушался. Охранников выдавал пусть слабый, но все же уловимый звук их дыхания и шуршание одежды. Лиминг сел на скамью и стал ждать. Он не ошибся: вскоре глазок открылся и в нем появился чей-то глаз. Лиминг незамедлительно выставил средние пальцы и отправил смотрящего «к черту на рога».

Звякнула опущенная заглушка. Топот удаляющихся ног показался Лимингу подозрительно громким. Они решили обмануть его? Нет, ребята, это вам не скамейки переворачивать. Лиминг продолжал терпеливо ждать. Где-то через полчаса заглушка поднялась снова и смотрящий получил очередную порцию «рогов». Через пять минут все повторилось. Если это был один и тот же охранник, похоже, он упорно зарабатывал себе полный набор адских мучений.

Игра длилась три часа, после чего заглушка перестала звякать. Наелся, подумал Лиминг и принялся сооружать четвертого по счету нитонисея. Укрепив его в лунке между плитами, повторив всю процедуру, Лиминг спровоцировал новое вторжение охранников. Они больше не раздевали пленного и не рыскали по камере, а ограничились изъятием опасной штучки. Судя по их лицам, эти чешуйчатые тупицы давно так не уставали.

Из оставшейся проволоки можно было бы смастерить еще одного нитонисея, однако Лиминг решил не передергивать в игре и лечь спать. Если к скверной пище добавится недосыпание, его внутренние резервы быстро сойдут на нет.

Лиминг повалился на скамью, закрыл воспаленные глаза и вскоре заснул. Его храп удивительно напоминал звук пилки, вгрызающейся в прутья решетки, и охранники не выдержали. Они в очередной раз ворвались к нему в камеру. Разбуженный Лиминг пообещал им вечные муки в аду и повернулся на другой бок. Он был измотан до предела, но зато и охранники находились не в лучшем состоянии.

Лиминг проспал до самого полудня, если не считать короткого пробуждения на завтрак. Есть утреннее пойло не хотелось, однако он заставил себя проглотить это варево и снова уснул. К полудню Лиминг почувствовал, что спать больше не хочет. Вскоре принесли еще одну порцию пойла, называемую обедом. Наступило время прогулки, но охранники и не подумали открыть дверь камеры. Лиминг стучал ногами по полу и требовал объяснить, почему его не выпускают во двор. Охранники никак не реагировали.

Лиминг уселся на скамью с ногами и занялся анализом событий. Итак, его не пустили гулять, лишив единственного жалкого глотка свободы. Одно из двух: либо это месть за то, что ночью он гонял их, как блох. Хуже, если чешуйчатые в чем-то заподозрили ригелианца и решили оборвать его контакты с землянином.

Как бы там ни было, но он уже лишил врагов спокойной жизни. Он внес достаточно сумятицы в их рутинное существование. Один, далеко от своих, не имея ничего, кроме тонкой луженой проволоки. Пусть маленькая, но победа. Если воин находится в плену, это еще не значит, что он не может сражаться. Даже за внешне неприступными стенами тюрьмы можно теснить врага, оттягивая на себя его время и силы и подрывая его боевой дух.

Затея удалась. Следующий шаг — придать ей дополнительную силу. Нужно до такой степени убедить чешуйчатых, чтобы они ждали грядущих бед и страданий с обреченностью приговоренного к смертной казни. Чем более туманными и запутанными будут его объяснения, тем легче враги поверят в неотвратимость расплаты. Пусть сживутся с мыслью, что кара их обязательно настигнет. Неделей раньше или позже, но настигнет.

Тактика Лиминга, по сути, ничем не отличалась от цыганских предсказаний. Он знал, насколько сильна в людях склонность придавать особое значение всякого рода расплывчатым заявлениям или предостережениям. Стоило в их жизни произойти какому-то событию, как оно тут же подгонялось под то или иное «предупреждение». И дело здесь не в чьей-то легковерности или излишней доверчивости. Людей настраивали на ожидание, и это срабатывало. Потом оставалось лишь хлопать себя по лбу и восклицать: «Надо же, все так и случилось!» Предположим, цыганка говорила какую-нибудь совершенно банальную фразу вроде: «В скором будущем на твоем пути окажется высокий смуглый мужчина». И попадала пальцем в небо, поскольку под такое описание подходил любой мужчина выше среднего роста, отличавшийся цветом волос от блондина. А слова «скорое будущее» позволяли толковать их в очень широких временных рамках. И ближайшие пять минут, и ближайший год — все годилось. Неудивительно, что потом какая-нибудь девчонка-подросток сообщала матери:

— Мама, представляешь, страховой агент, который к нам приходил, и в самом деле мне улыбнулся. Разве ты не помнишь, что сказала цыганка?

Лиминг улыбнулся сам себе. Сейчас ему требовалось все, что он знал и помнил, поскольку нельзя упускать ни одной возможности. Должно быть, где-то неподалеку группка ригелианцев рыла подземный ход. Возможно, таких группок несколько. О лопатах нечего и мечтать: роют голыми руками. В лучшем случае — ложками. Много ли так нароешь? Наверное, пара жалких дюймов за ночь упорной работы. А ведь еще надо куда-то девать вырытую почву. Вероятнее всего, ригелианцы выносят ее в карманах и незаметно рассыпают по двору. Нескончаемый риск, постоянная опасность попасть в ловушку и быть застреленным на месте. Малейшая случайность, и год кропотливый работы пойдет насмарку.

Это их путь. Но чтобы выбраться из каменного мешка, совсем не обязательно устраивать побег. Если быть достаточно терпеливым, решительным, хитрым и не терять присутствия духа, враги сами откроют двери тюрьмы и вытолкнут тебя на свободу. Не зря же Бог наделил его, Лиминга, мозгами.

Тюрьма — часть мира чешуйчатых. В ней и за ее пределами происходят разные события, в том числе неприятные или даже трагические (вряд ли теория вероятностей сделала исключение для этой цивилизации). Допустим, у какого-то офицера может прихватить живот. Или часовой, спускаясь с вышки, поскользнется и сломает ногу. Кто-то потеряет деньги, штаны или разум. Да мало ли что еще может произойти? Где-то поблизости обрушится мост. Поезд сойдет с рельсов. Космический корабль при старте распадется на куски. Особо важный военный завод вдруг взлетит на воздух. Или скоропостижно умрет кто-нибудь из правящей военной верхушки.

Вот тут-то и нужно разыграть свою козырную карту, убеждая чешуйчатых, что они сами накликали все эти беды на свою голову, о чем он предупреждал их с самого начала. Тут главное — не переиграть, иначе блестящий замысел вместе с автором могут оказаться в пыточной камере.

Идеальная стратегия — заставить чешуйчатых поверить, что он вовсе не желает им зла. Он бы и рад остановить все эти бедствия, но такое выше его сил. Вторая часть стратегии — убедить чешуйчатых в их собственном бессилии, внушить им, что, даже если они его убьют, это их не спасет. Враги должны сами сделать вывод: единственный способ избавиться от дальнейших неприятностей — это избавиться от самого Лиминга, но живого и невредимого.

Легко сказать — «заставить поверить». Только как? Год назад эта задача показалась бы ему чудовищно неразрешимой. Но три месяца он только тем и занимается, что ищет решение неразрешимой задачи. И жестокая необходимость подхлестывает мозг лучше любого стимулятора.

Когда Лиминг нащупал решение, он не знал, что уже через десять минут ему придется проверять свою идею на прочность. Дверь распахнулась. На пороге стояли трое охранников.

— Комендант немедленно требует тебя к себе. Амаш!

Комендант восседал за столом. Справа и слева от него сидело по офицеру чином помладше. Это был дородный, крепко сбитый чешуйчатый. Из-под роговых наростов на пленного смотрели абсолютно неподвижные глаза.

Лиминг спокойно уселся на ближайший стул. Офицер справа сразу же рявкнул:

— Ублюдок Федерации! В присутствии коменданта ты обязан стоять!

— Пусть сидит, — возразил комендант.

Ага, уже с самого начала они делают мне уступку, мысленно отметил Лиминг. Он перевел глаза на заваленный бумагами стол. Десять против одного, что коменданту успели донести обо всех проделках землянина, но тюремный повелитель решил не выносить поспешных решений, а докопаться до сути происходящего.

Что ж, похвально. Федерация ничего не знала о расе, захватившей Лиминга в плен, как и чешуйчатые не знали о некоторых расах, входящих в состав Федерации. В частности, о землянах. Вот и решили познакомиться поближе, раз представилась возможность.

Правильно, чешуйчатые! Только учтите: вы видите не одного человека, а человека плюс икс. Плюс неизвестное.

— Насколько я понимаю, ты научился говорить на нашем языке, — начал комендант.

— Не стану отрицать, — признался Лиминг.

— Отлично. Сначала ты расскажешь нам о себе.

Комендант вытащил из-под бумаг какой-то официальный бланк и взял ручку.

— Название планеты твоего рождения.

— Земля.

Комендант записал так, как услышал, и задал новый вопрос:

— Название твоей расы?

— Земляне.

— Наименование вида?

— Homo nosipaca, — не моргнув глазом, ответил Лиминг.

Комендант записал оба слова, поморщился и спросил:

— А что это значит?

— Человек межзвездный, — пояснил Лиминг.

— Хм-мм, — с невольным удивлением пробормотал комендант. — А как твое личное имя?

— Джон Лиминг.

— Джон Лиминг, — повторил комендант, по слуху записывая незнакомые слова.

— И Юстас Фенакертибан, — небрежно добавил Лиминг.

Комендант записал и это, хотя ему не сразу удалось составить из крючков и завитушек местного алфавита фамилию Фенакертибан. Дважды ему пришлось просить Лиминга повторить трудное слово.

Разглядывая запись, похожую на китайский рецепт супа из тухлых яиц, комендант спросил:

— У вас принято иметь два имени?

— Да, господин комендант, — заверил Лиминг. — Иначе и быть не может, поскольку нас двое.

Комендант шевельнул роговыми наростами. Лиминг уловил его удивление.

— Ты хочешь сказать, что вашей расе свойственно двойное зачатие и двойное рождение? То есть у вас каждый раз рождаются две совершенно одинаковые мужские или женские особи?

— Совсем не так, — возразил Лиминг, всем видом показывая, до чего ему скучно говорить об очевидных вещах. — Когда человек рождается, он немедленно получает своего Юстаса.

— Юстаса?

— Да.

Комендант нахмурился, поковырял в зубах и посмотрел на своих офицеров. Оба сидели так, будто происходящее их не касалось и они просто пришли сюда составить компанию начальству.

— Что такое Юстас? — после долгой паузы спросил комендант.

— Нечто невидимое, являющееся частью личности, — ответил Лиминг, зримо раздосадованный столь вопиющим невежеством.

Кажется, до коменданта дошло.

— А, так ты говорил о душе? У вас душа получает отдельное имя. Я правильно понял?

— Нет, господин комендант, вы совсем ничего не поняли. У меня своя душа, а у Юстаса — своя. По крайней мере, я надеюсь, что это так, — добавил Лиминг.

Комендант откинулся на спинку стула. Вторая пауза была длиннее первой.

— Я не понимаю, — наконец выдавил из себя хозяин тюрьмы.

— Просто у вашей расы нет своих Юстасов, — внутренне торжествуя, объявил Лиминг. — Вы, как бы поточнее выразиться на вашем языке… одноживущие. Тут вам не позавидуешь.

Комендант вдруг ударил кулаком по столу и уже иным, командирским тоном спросил:

— Кто такой или что такое этот Юстас? Я требую простого и понятного объяснения.

— В ваших силах заставить меня говорить, — сказал Лиминг, притворяясь, будто ему не хочется трогать тему Юстаса. — Но дело не в этом. Даже если вы и получите полное представление о Юстасе, оно будет для вас бесполезным.

— Там посмотрим, — пообещал комендант. — А теперь давай рассказывай про своих Юстасов.

— Каждый землянин с самого рождения и до смерти живет не один, — начал Лиминг. — Его жизнь протекает в союзе с сущностью, которую неизменно зовут Юстасом. Например, мой Юстас — Фенакертибан. Юстасы других людей называются другими дополнительными именами.

— И ты видишь эту сущность?

— Нет, никогда. Юстаса невозможно ни увидеть, ни услышать, ни даже унюхать.

— Так откуда ты знаешь, что твой Юстас — не просто предрассудок твоей расы?

— Во-первых, каждый человек способен слышать своего Юстаса. Когда мой Юстас находится в пределах досягаемости, я могу подолгу беседовать с ним. Его речь поступает мне прямо в мозг, и она не менее последовательна и логична, чем ваша.

— Стало быть, ушами ты ее не слышишь?

— Нет, только мозгом.

Лиминг намеренно замолчал, потом продолжил объяснения:

— Я назвал первое доказательство реальности Юстаса. Теперь второе. Юстас обладает силой совершать определенные поступки, результаты которых налицо.

Кивком головы Лиминг указал на офицера, что сидел слева от коменданта и внимательно слушал.

— Например, если мой Юстас затаит злобу на этого офицера, он сообщит мне о своем намерении сделать так, чтобы офицер упал с лестницы. И если вскоре этот офицер действительно упадет с лестницы и сломает шею…

— Но бывают и совпадения, — перебил его комендант.

— Бывают, — согласился Лиминг. — Но когда их становится слишком много, поневоле задумаешься. Предположим, Юстас говорит, что хочет совершить двадцать или пятьдесят разнообразных поступков, и они действительно совершаются в той последовательности, в какой он их перечислил. Что прикажете после этого думать? Одно из двух: либо Юстас совершил их сам, либо он — непревзойденный пророк. Однако Юстасы себя пророками не считают, да и я в это не верю. Никто, видимый он или невидимый, не в состоянии точно предугадать будущее.

— Справедливо, — согласился комендант.

— Скажите, господин комендант, вы признаете тот факт, что родились от отца и матери?

— Разумеется.

— И вы не считаете это странным или ненормальным?

— Ни в коей мере. Я даже представить не могу, как можно родиться без участия родителей.

— Вот и земляне считают наличие Юстасов очевидным фактом и тоже не могут представить, как можно жить без них.

Комендант долго обдумывал услышанное, затем сказал сидящему справа офицеру:

— Смахивает на обоюдный паразитизм. Интересно знать, какую пользу извлекает из него каждая сторона.

Хотя эти слова не были обращены к Лимингу, он посчитал необходимым вмешаться.

— Я не могу сказать, какую пользу получает от меня мой Юстас. Я этого попросту не знаю.

— Думаешь, я в это поверю? — недоверчиво усмехнулся комендант. Он приоткрыл рот, обнажив зубы. — Ты сам недавно утверждал, что можешь переговариваться со своим Юстасом. Так что же ты не спросишь его, какая ему от тебя польза?

— Мы, земляне, еще очень давно устали от подобных вопросов и перестали их задавать. Мы вообще прекратили говорить на эту тему и признали существующее положение вещей.

— Почему?

— Потому что всегда получали один и тот же ответ. Юстасы охотно признавали, что мы жизненно необходимы для их существования, но как и почему — этого они объяснить не могли, поскольку мы не обладаем их пониманием.

— А тебе не кажется, что Юстасы водят вас за нос? — подсказал комендант. — Они ничего не говорят вам об этом, поскольку не хотят, чтобы вы знали.

— Даже если это и так, что нам, по-вашему, делать?

Пропустив вопрос пленного мимо ушей, комендант задал свой:

— А какая тебе польза от Юстаса?

— Юстас дает мне общение, помогает сохранить душевное равновесие, рассказывает много интересного, советует, и еще…

— Что еще?

Сложив руки на коленях, Лиминг привстал со стула, наклонился в сторону коменданта и произнес, едва не забрызгав того слюной:

— Если надо, Юстас способен отомстить за меня.

Эти слова потрясли чешуйчатых. Комендант отпрянул. Офицеры были хорошо вымуштрованы, но чувствовалось, что и им стало не по себе. Вот он, идиотизм войны: призрак страшнее оружия.

Комендант совладал с собой и мрачно улыбнулся.

— Ты у нас в плену, причем уже достаточно давно. Что же твой Юстас не поспешил тебе на помощь? Похоже, ему наплевать на тебя.

— Это вы так думаете. Он много делает для меня. И сделает еще больше. Он сам выберет время и способы действия.

— Например?

— Дождитесь и сами увидите, — предложил Лиминг, демонстрируя непоколебимую уверенность.

Сказанное, естественно, не прибавило им оптимизма.

— Невозможно взять в плен больше половины землянина, — продолжал Лиминг. — Да-да, вы взяли в плен лишь мою телесную, осязаемую половину. Вторую половину пленить невозможно, как бы вы ни старались. Она — вне вашего контроля. Юстас свободно разгуливает, где ему вздумается, собирает ценные сведения военного характера, устраивает мелкий саботаж и вообще делает все, что хочет. Вы создали эту ситуацию, взяв меня в плен, а теперь она берет в плен вас.

— Ошибаешься. Мы убьем тебя — вот и весь плен кончится, — угрюмо пообещал комендант.

Лиминг громко расхохотался.

— Это вы ошибаетесь. Все станет в пятьдесят раз хуже.

— Чем нам опасен мертвый землянин и мертвый Юстас?

— Дело в том, что Юстасы живут дольше землян. Обычно Юстас умирает лишь через пять-десять лет после смерти человека, с которым был связан. У нас даже есть древняя песня о Юстасах. Там говорится, что старые Юстасы не умирают, а постепенно растворяются в космических просторах. В нашем мире есть тысячи одиноких, разъединившихся Юстасов, которые мало-помалу угасают.

— Ты не ответил. Чем нам опасен твой Юстас?

— Убейте меня, и мой Юстас останется совершенно один в чужом мире. Вокруг — ни людей, ни других Юстасов, чтобы скрашивать его одинокие дни. Причем он знает, что его дни сочтены. До сих пор моего Юстаса сдерживала забота о моей безопасности. Но тогда это ограничение исчезнет. Подумайте сами: я перестану входить в его планы.

Лиминг глядел чешуйчатым прямо в глаза, стараясь не мигать.

— Юстас обезумеет и все свои силы обратит на разрушение и уничтожение окружающей жизни. Не забывайте: вы для него враждебная форма жизни. Он не испытывает к вам ни жалости, ни сострадания.

Лиминг замолчал. Комендант тоже сидел молча, раздумывая над словами пленного землянина. Все, что он услышал, казалось невероятным. Но ведь когда-то и возможность космических полетов казалась еще более невероятной. Комендант не мог себе позволить просто отмахнуться от слов пленного. Глупые верят всему, поскольку доверчивы. Умные не торопятся верить, но и не спешат отрицать то, о чем ничего не знают. Пока комендант тюрьмы мог сказать с уверенностью лишь одно: ему ничего не известно о расе землян.

— Не буду утверждать, что все это невозможно, — наконец прервал молчание комендант, — но сомнения у меня все равно остаются. В наш альянс входит двадцать семь рас. Я не слышал, чтобы хоть одна из них отличалась таким вот… сосуществованием с невидимой формой жизни.

— Тогда странно, что вы не знаете об особенностях латианцев. В этом они схожи с землянами, — безапелляционно заявил Лиминг.

Латианцы были ведущей расой вражеского альянса и главным противником сил Федерации.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у латианцев тоже есть Юстасы? — оторопело спросил комендант.

— Нет. Каждый латианец управляется сущностью, которая называет себя Дрожалкой с добавлением еще какого-нибудь имени. Просто латианцы об этом не знают. Мы бы тоже не знали, если бы не наши Юстасы. Они-то нам и рассказали.

— А они сами как узнали?

— Думаю, вам известно, что наиболее крупные сражения до сих происходили в латианской части Вселенной. Обе стороны брали пленных. После этого мы и узнали от Юстасов, что каждый пленный латианец управляется своей Дрожалкой и даже не подозревает об этом.

Лиминг усмехнулся.

— Правда, Юстасы невысокого мнения о Дрожалках. Скорее всего, Дрожалки являются более низкой формой невидимой жизни.

Комендант нахмурился.

— По крайней мере, это что-то определенное, что теоретически поддается проверке. Только как проверить, если сами латианцы не подозревают о том, что у них есть невидимые двойники?

— Проще простого, — подсказал Лиминг. — Латианцы держат в плену землян. Пусть кто-нибудь спросит этих землян, есть ли у латианцев Дрожалки.

— Так мы и сделаем, — согласился комендант, всем своим видом показывая, что скоро он выведет Лиминга на чистую воду.

Комендант обратился к офицеру, сидевшему справа:

— Бамашим, отправь по дальней связи запрос нашему старшему представителю при верховном командовании латианцев. Пусть допросит пленных землян.

— Вы можете еще доскональнее проверить мои слова, — вмешался Лиминг. — У нас каждый, кто связан с невидимой сущностью, называется чокнутым. Чокнутым, запомните это слово. Спросите у пленных землян: правда ли, что все латианцы чокнутые?

— Узнай и об этом, — приказал офицеру комендант и снова сосредоточил внимание на Лиминге. — Рассуждаем так. Ты ведь не знал, что совершишь вынужденную посадку и попадешь в плен. Так? Дальше. Ты сидишь в нашей тюрьме, а те пленные земляне — в латианской. Поэтому ты никак не мог заранее с ними сговориться.

— Все правильно, — подтвердил Лиминг.

— Когда придет ответ на запрос, тогда и увидим, правдивы ли твои показания.

Комендант свирепо взглянул на пленного землянина.

— Если ответ не подтвердит твоих слов, я сразу пойму, что здесь ты мне наврал. Возможно, ты вообще все наврал, от начала до конца. Так и знай: у нас есть особые и весьма эффективные способы обращения с врунами.

— Не сомневаюсь, что есть. Но если полученные ответы подтвердят мои слова, вы убедитесь, что я говорил правду. Вы согласны?

— Нет! — огрызнулся комендант.

Впервые за время допроса Лимингу стало не по себе.

— Почему?

Комендант поджал губы.

— Я прекрасно знаю: прямые контакты между тобой и другими пленными землянами невозможны. Но это еще ничего не значит. Твой Юстас вполне мог сговориться с их Юстасами.

Лиминг попытался улыбнуться.

— Такое просто невозможно.

Вместо ответа комендант нагнулся, выдвинул ящик и один за другим бросил на стол всех нитонисеев Лиминга.

— Как видишь, возможно, — торжествующе произнес он. — Выкладывай, что ты им говорил?

А комендант не дурак, и рассуждения у него вполне логичные. Лиминг общался со своим Юстасом, тот вступил в контакты с Юстасами пленных землян… дальше понятно. Давай теперь, выпутывайся из комендантской ловушки. Времени — не больше двух минут.

Выпутывайся, Лиминг, твердил он себе, иначе сейчас ты погубишь все, что так тщательно строил.

Комендант и офицеры ждали ответа и следили за лицом пленного, подсчитывая время. Чем позже Лиминг даст ответ, тем менее убедительным он будет. Нужно отвечать. Сказать им первое, что придет в голову, но только не молчать.

Отчаяние внутри наползало, разрасталось. Спасительная мысль, как часто бывает, явилась в самый последний момент.

— В своих рассуждениях вы допустили две ошибки, — сказал Лиминг.

— Назови какие.

— Во-первых, моего Юстаса от тех Юстасов отделяет громадное расстояние, что исключает возможность их непосредственного общения. Чтобы войти в сговор, Юстасу понадобилась бы моя помощь, а мне — мощный передатчик. И вначале я должен был бы войти в контакт с кем-то из землян, которые затем передали бы сведения своим Юстасам.

— Это ты так утверждаешь, — заметил ему комендант. — А в действительности все может обстоять наоборот. Юстасы способны общаться между собой вне зависимости от расстояний, и ты по понятным причинам стараешься скрыть это от нас. Мы что, должны верить тебе на слово?

— Другого я сказать не могу. Верить или не верить мне на слово — это уж вам решать.

— Я не верю. Давай называй вторую ошибку. Может, здесь ты скажешь что-то более убедительное.

— Конечно, — пообещал Лиминг, — поскольку здесь вам уже придется поверить не моим словам, а своим собственным.

— Чепуха! — загремел комендант. — Я не пытался убедить тебя в существовании Юстасов.

— Разрешите вам напомнить, господин комендант, что это вы сказали мне о возможности сговора между Юстасами.

— Ну и что?

— Сговор возможен лишь в том случае, если Юстасы действительно существуют, что доказывает правдивость моих слов. Но если мои утверждения — сплошное вранье и никаких Юстасов нет, как же будут сговариваться те, кого не существует?

Комендант сидел, не шелохнувшись. Его лицо слегка побагровело. Он был похож на охотника, попавшего в свой же капкан. Лиминг представлял, какая буря бушевала внутри у этого бедняги. Офицер, сидевший слева, изо всех сил старался подавить оскорбительный смешок.

Вдоволь насладившись этим зрелищем, Лиминг как ни в чем не бывало продолжал:

— Если вы не верите в существование Юстасов, то вы никак не можете верить в какой-либо сговор между ними. Однако если вы все-таки верите в возможность сговора, значит, тем самым вы признаете существование Юстасов. Разумеется, если сейчас вы находитесь в добром здравии и ясном уме.

— Охрана! — заорал комендант и сердито ткнул пальцем в сторону Лиминга. — Увести его!

Охранники поспешили исполнить приказ и погнали Лиминга к двери, когда последовало новое распоряжение:

— Стойте!

Комендант размахивал проволочным нитонисеем.

— Где ты достал проволоку, чтобы наделать столько своих поганых штучек?

— Мне ее принес Юстас. Кто же еще?

— Прочь с моих глаз!

— Мерсе, фаплап, — повторяли охранники, тыкая Лимингу в спину прикладами. — Амаш! Амаш!

Остаток этого дня и весь следующий Лиминг провел в камере. Он то сидел, то лежал на скамье, мысленно прокручивая разговор с комендантом и намечая свои дальнейшие шаги. Иногда Лиминг ненадолго разрешал себе повосхищаться собственным наглым и на удивление складным враньем. И какой врун до сих пор пропадал во мне, думал Лиминг.

Проще ли пробиваться к свободе языком, а не голыми руками, как ригелианцы? Кто продвигается успешнее? И вопрос вопросов: кто, вырвавшись из этой тюрьмы, никогда уже в нее не попадет? Его способ менее утомителен для тела, зато требует несравненно большего нервного напряжения, чем рытье подземного хода. И это пока все, что знал Лиминг.

Он отметил еще одно преимущество своей линии поведения: на какое-то время чешуйчатые оставили свои попытки выжать из него сведения военного характера. Но надолго ли? Возможно, с их точки зрения, сейчас куда важнее узнать о двойственной природе землян, чем получить данные о противнике. К тому же эти данные вполне могут оказаться ложными. После Юстасов коменданту стало не до того, иначе Лиминга ожидал бы допрос с пристрастием и рукоприкладством.

Устав выстраивать ходы и думать над возможными ответными ходами чешуйчатых, Лиминг решил немного поразвлечься. Заслышав в коридоре шаги охранника, он приготовился к маленькому спектаклю. Как только поднялась заглушка глазка, Лиминг опустился на колени и нарочито громко произнес:

— Благодарю, тебя, Юстас! Еще и еще раз спасибо тебе!

Марсин и так уже изрядно перетрусил. Лишняя доза страха не помешает. Пусть знает, что Юстас не дремлет, и помнит, какие беды ждут его в будущем.

Ближе к полуночи, перед тем как уснуть, Лиминг едва не хлопнул себя по лбу. Мысль была предельно простой. Странно, что он не додумался до этого раньше. Мелкие пакости, устраиваемые врагам, приятно щекочут нервы. Можно понимающе улыбаться и всем своим видом показывать: ну вот, что я вам говорил? Но чтобы не выпустить инициативу из рук, этого мало. Теперь его действиям нужна масштабность.

Как бы чешуйчатые ни отпирались, они поверили в существование Юстаса. Пора разворачиваться. Ни одна разумная форма жизни не застрахована от превратностей судьбы. Судьба преподносит как приятные, так и неприятные сюрпризы. Так почему бы и то и другое не связать с действиями Юстаса? Разве есть причины, мешающие Лимингу наделить себя воображаемой властью награждать и наказывать?

Здесь у него нет и не может быть никаких ограничений. По сути, удача и неудача — это позитивная и негативная стороны единого жизненного процесса. Присвоив себе подобное могущество, Лиминг сможет пересекать «нейтральную полосу» и «изымать» те или иные негативные проявления. Таким образом, влияние Юстаса станет причиной не только уже произошедших событий (дурных или хороших — не имеет значения), но и тех, что могли бы произойти, однако не произошли. Тогда любые события в мире чешуйчатых будут играть Лимингу на руку.

Ему не терпелось поскорее превратить теорию в практику. Лиминг не стал дожидаться утра. Спрыгнув со скамьи, он принялся изо всех сил колотить в дверь камеры. Марсин успел смениться с дежурства, и теперь, подняв заглушку, на Лиминга уставился охранник по имени Колум. Не так давно он наградил землянина ударом под ребра. Колум был смышленее Марсина и при должном сосредоточении мог пересчитать все двенадцать пальцев на руках.

— Так это ты, — с деланым облегчением произнес Лиминг. — Я просил его не трогать тебя. Оставить тебя в покое, хотя бы на время. Понимаешь, он слишком скор на решения и любит применять, так сказать, сильнодействующие средства. Но я-то вижу, что ты умнее других и потому способен измениться в лучшую сторону. У кого есть мозги, тот не безнадежен.

— Ну и?.. — спросил наполовину испуганный, наполовину польщенный Колум.

— Он оставил тебя в покое, — сообщил Лиминг. — Тебе ничего не угрожает. Во всяком случае пока.

Лиминг решил еще немного подсластить пилюлю:

— Думаю, я смогу и дальше сдерживать его. Это ведь только неисправимые злодеи и глупцы заслуживают медленной смерти.

— Правильно сказано, — согласился Колум. — И теперь, значит…

— А теперь, — уже жестче продолжал Лиминг, — сам решай, как и чем ты оправдаешь мое доверие к тебе. Пока что я прошу тебя передать коменданту мое послание.

— Я не осмелюсь беспокоить коменданта в такое время. Меня не пропустят. У коменданта есть своя охрана, и сержант…

— Тогда пусть ему передадут мое послание сразу же, как только он проснется.

— Это другое дело, — обрадовался малость вспотевший Колум. — Но если коменданту не понравится твое послание, он накажет нас обоих.

— Пиши, — приказал Лиминг.

Колум прислонил винтовку к противоположной стене, достал из кармана блокнот и карандаш.

— Его всевшивейшему раздолбайству, — начал диктовать Лиминг.

— Что такое «всевшивейшее раздолбайство»? — спросил Колум, пытаясь записать по слуху два странных земных слова.

— Титул. Примерный перевод — «ваше высочество», но еще более уважительнее, поскольку ваш комендант достоин самого высочайшего уважения.

Лиминг ущипнул себя за нос, чтобы не прыснуть со смеху, и продолжал диктовать корпевшему над блокнотом Колуму:

— Меня кормят мало и плохо. Я с трудом могу назвать пищей то, что наливают или накладывают мне в миску. Я значительно потерял в весе и превращаюсь в живой скелет. Моему Юстасу это очень не нравится. Как вы понимаете, я не в состоянии нести ответственность за его действия. Поэтому я прошу ваше всевшивейшее раздолбайство обратить на это самое серьезное внимание.

— Как много слов, — пожаловался взмокший от умственной натуги Колум. — Когда я сменюсь с дежурства, надо будет переписать поразборчивее.

— Знаю и потому ценю твои усилия, — тоном щедрого и заботливого отца ответил Лиминг. — Я уверен, ты доживешь до того, чтобы передать мое послание.

— Я… я должен жить и потом, — выпучив глаза, стал торговаться Колум. — Разве у меня нет права жить?

— В этом-то я и пытался его убедить, — устало проговорил Лиминг, будто он ночь напролет взывал к милосердию неумолимого Юстаса, но все еще не был уверен в успехе.

Лиминг вернулся на скамью. Тяжело опустилась заглушка, и в камере стало темно. В окошке перемигивались четыре звезды, уже не казавшиеся пленному недосягаемыми.

Завтрак ему принесли на полчаса позже, зато вместо обычного варева Лиминг получил миску какого-то теплого пюре, два толстых ломтя черного хлеба, обильно намазанных чем-то вроде топленого масла, и большую кружку жидкости, отдаленно напоминавшей кофе. Он ел, не столько наслаждаясь пищей, сколько торжествуя очередную победу.

День прошел без вызова на допрос. Следующий день — тоже. Целую неделю Лиминг был предоставлен самому себе. Значит, его всевшивейшее раздолбайство все еще ждал ответа от латианцев и пока не предпринимал никаких шагов. Но Лиминга теперь кормили больше и лучше, и это убедительно доказывало действенность его стратегии. Если бы комендант раскусил уловку, разве он стал бы церемониться с дерзким пленным?

А потом ригелианцы устроили нечто вроде бунта. Каждое утро, едва рассветет, Лиминг слышал, как две тысячи пар ног шаркали по двору. Постепенно звук слабел и совсем исчезал в дальнем конце двора, где находились мастерские.

В то утро ригелианцы, выйдя во двор, вдруг запели, и голоса их звучали громко и вызывающе. Они пели про какого-то Асту Зангасту — грязного блохастого старикашку, у которого вся морда в коросте. Послышались крики охранников: те требовали прекратить пение. В ответ ригелианцы запели еще громче, откровенно не желая подчиняться. Стоя под окном, Лиминг вслушивался в слова оскорбительных куплетов. Кто же он, столь ненавистный ригелианцам Аста Зангаста? Наверное, какая-то очень крупная шишка в цивилизации чешуйчатых. Возможно даже, их верховный правитель.

От двух тысяч непокорных голосов гудел весь двор. Пение заглушало выкрики охрипших охранников. Потом раздались предупредительные выстрелы с вышек. Лиминг замер: неужели они будут стрелять по ригелианцам из пулеметов?

Снизу доносились звуки ударов, одиночные выстрелы, шарканье ног, чьи-то неистовые крики. Где-то под окнами раздался топот кованых сапог. Бегущих было не менее двух десятков. Охранники. Побежали на подмогу, догадался Лиминг. Бунт длился около двадцати минут. Потом все стихло. Тишина была пронзительной и физически ощутимой.

Сегодня Лиминг гулял по двору в полном одиночестве. Никого, ни единой души. Лиминг угрюмо побродил взад-вперед и, заметив среди дворовой охраны Марсина, направился к нему.

— Что случилось?

— Ригелианцы взбесились. Нарушили распорядок. Себе же хуже сделали. Раз позже начали работать, будем держать их в мастерских, пока не выполнят всю норму. Мы сегодня даже не сумели их пересчитать.

Лиминг многозначительно усмехнулся.

— Кто-то из охранников пострадал. Я прав? Пока не слишком серьезно. Но теперь они понимают, чего ждать дальше. Подумай об этом, Марсин.

— Чего?

— Подумай о том, что я сейчас сказал. Ты, как вижу, не пострадал. И об этом тоже хорошенько подумай.

Лиминг отошел, оставив Марсина озадаченно пускать слюни. Не успев пройти и нескольких шагов, он вдруг вспомнил произнесенную охранником фразу: Мы сегодня даже не сумели их пересчитать. Лиминг тут же вернулся и объявил Марсину:

— Завтра кое-кто пожалеет, что появился на свет.

— Ты нам угрожаешь?

— Нет. Я предостерегаю. Передай своему офицеру. И обязательно поставь в известность коменданта. Это поможет тебе не вляпаться самому.

— Я обязательно им скажу, — пообещал обрадованный Марсин.

На сей раз Лиминг не тыкал пальцем в небо. Ригелианцы — отнюдь не стадо баранов. Не будь у них серьезной причины, они ни за что не устроили бы эту заваруху. Чтобы прийти к аналогичному выводу, чешуйчатым понадобился целый день.

Вечером ригелианцев вывели во двор и велели строиться не общей массой, а покамерно. Чешуйчатые решили облегчить себе подсчет, считая полусотнями. Все шло гладко, пока в одной группе не оказалось двенадцать пленных вместо пятидесяти. Причем эти двенадцать были как на подбор слабыми, больными, ранеными или имели еще какой-то дефект.

Разъяренные охранники бросились в камеру, чтобы выволочь оттуда остальных тридцать восемь упрямцев. Но пленных внутри не оказалось. На двери камеры не было никаких следов взлома, на прутья оконной решетки тоже никто не покушался. Охранники, суетясь и мешая друг другу, стали просматривать, простукивать и прощупывать каждый клочок пространства камеры. Далеко не сразу они обнаружили под одной из каменных плит пола узкий лаз. Лаз вел в туннель. Туннель был пуст.

Над двором истошно завыли сирены, забегали очумевшие охранники, не зная, чьи команды слушать, ибо каждый офицер орал и требовал выполнения его приказа. Тюрьма превратилась в громадный сумасшедший дом. Больше всего чешуйчатых бесило упущенное время. Ригелианцы своим продуманным утренним бунтом сбили пересчет, дав беглецам почти целый день форы. Теперь охранники спешили отыграться на пленных. Их беспощадно били сапогами и прикладами. Ригелианцы едва успевали оттаскивать тела покалеченных соплеменников.

Но этого чешуйчатым было мало. Из оставшихся пленных мятежной камеры они выбрали самого старшего по званию — хромого ригелианского лейтенанта — и поставили его к тюремной стене. Самого расстрела Лиминг не видел, а слышал лишь отрывистые слова команды:

— На караул!.. Целься!.. Огонь!

Вслед за ними раздался винтовочный залп.

Лиминг мерил шагами камеру, то стискивая кулаки до побеления, то разжимая пальцы. Он громко ругался последними словами. Дверной глазок приоткрылся, однако сразу же закрылся, и Лиминг не успел туда плюнуть.

Безумие во дворе продолжилось в камерах ригелианцев. Взбешенные охранники осматривали двери камер, проверяли целость решеток, простукивали полы и стены. Стоило кому-то из пленных недостаточно быстро выполнить приказ, как офицеры разражались потоком брани и угроз.

Когда совсем стемнело, поисковый отряд приволок в тюрьму семерых уставших и измученных беглецов. И снова во дворе зазвучало:

— На караул!.. Целься!.. Огонь!

Лиминг молотил кулаками в дверь, но заглушка глазка не шевелилась. Коридор напротив его камеры был пуст. Проведя еще пару часов в тупом оцепенении, Лиминг слазил за последним куском проволоки и сделал нового нитонисея. Половину ночи он «беседовал» с Юстасом, говоря нарочито громким, угрожающим голосом. Все было напрасно.

Ночь сменилась утром, а воинственность Лиминга — подавленностью. Он лежал на скамье. Даже думать не хотелось. Наверное, ригелианцы готовили свой побег не меньше года, если не больше. А результат? Восемь убитых. Тридцать один беглец пока еще на свободе, но сколько она продлится? Они бежали из тюрьмы, а как сбежишь с планеты? Скорее всего, беглецов схватят и расстреляют. Участь большинства остальных пленных станет еще тяжелее. Побег серьезно угрожал и его замыслам. Нет, Лиминг ничуть не злился на беглецов и искренне желал им удачи. И все-таки… ну что бы им устроить этот побег двумя месяцами раньше или позже?

Сразу после обеда за ним пришли четверо охранников.

— Комендант требует к себе. Шевелись!

Чувствовалось, что все четверо еще не остыли после вчерашнего. Чешуйчатую голову одного из них украшала тонкая повязка, у второго заплыл подбитый глаз.

Выбрал же времечко его всевшивейшее раздолбайство, угрюмо подумал Лиминг. Сорваться на мне хочет, что ли? Он сейчас в таком настроении: чуть что — и пошли сопла гореть. Какая там логика рассуждений! Какие доводы, если его распирает от гнева? Когда эмоции хлещут через край, слова пропускаются мимо ушей, а аргументы попросту отбрасываются. Не исключено, что его «контраргументы» останутся на моем теле.

Как и в прошлый раз, комендант сидел за столом, но офицеров по бокам не было. Рядом с ним сидел пожилой чешуйчатый в гражданской одежде. Едва увидев землянина, незнакомец с нескрываемым любопытством принялся его разглядывать.

— Это Паллам, — представил гостя комендант. — Его прислал сюда сам Зангаста.

Комендант был сама любезность и дружелюбие. Лиминг ожидал чего угодно, только не такого приема. Быстро оправившись, он внутренне собрался. Неизвестно, чем вызвана учтивость коменданта. Скорее всего, хочет произвести впечатление на важного гостя.

— Вы специалист в области работы мозга? — хмурясь, предположил Лиминг.

Он не знал местного эквивалента слова «психоаналитик».

— Ничего подобного, — тихо возразил Паллам. — Меня чрезвычайно интересует все, что связано с симбиозом.

Лиминг насторожился. Значит, комендант его перехитрил и притащил сюда довольно опасного для Лиминга специалиста.

С этим говорить будет куда труднее. Гражданские лишены прямолинейного мышления военных, зато здорово умеют выкапывать противоречия.

— Паллам хочет задать тебе несколько вопросов, — объявил комендант. — Но вопросы немного обождут.

Он откинулся на спинку стула и самодовольно улыбнулся.

— А пока что хочу искренне тебя поблагодарить за сведения, которые ты сообщил нам в прошлый раз.

— Так значит, они оказались для вас полезными? — спросил Лиминг, не веря своим ушам.

— На редкость полезными. Охранники, отвечавшие за порядок в четырнадцатой камере ригелианцев, отправлены в зону боевых действий за преступную невнимательность при выполнении своих обязанностей. Теперь им придется служить в космопортах, подвергающихся вражеским атакам.

Комендант задумчиво посмотрел на Лиминга.

— Этот массовый побег отозвался бы и на моей судьбе, если бы не великодушие Зангасты. Важность того, что я узнал от тебя, перевесила степень моей виновности. Так решил Зангаста.

— Я не вижу в этом ничего удивительного. Вы же приняли меры, когда я написал вам о плохом питании. Разве странно, что ваше доброе участие было вознаграждено?

— Что? — Комендант удивился, и хоть не сразу, но понял. — Я даже и не думал об этом.

— Тем лучше, — расплылся в улыбке Лиминг. — Добрый поступок становится добрым вдвойне, когда его совершают бескорыстно. Юстас обязательно это учтет.

— Ты хочешь сказать, что его этические принципы идентичны твоим? — включился в разговор Паллам.

«Зачем этот чешуйчатый старикан вдруг встрял со своим вопросом? — внутренне насторожился Лиминг. — Надо держать с ним ухо востро».

— Они достаточно схожи, но не идентичны.

— И в чем же их существенное различие?

— Видите ли, мне в двух словах не ответить на ваш вопрос, — сказал Лиминг, стремясь выиграть время. Его мозг вновь разогнался до бешеных оборотов. — Прежде всего мы по-разному относимся к возмездию.

— Постарайся быть более точным в своих определениях, — попросил Паллам.

Он чем-то напоминал принюхивающуюся гончую, готовую вот-вот взять след.

— С моей точки зрения, — медленно произнес Лиминг, думая над каждым словом, — Юстасу свойствен чрезмерный садизм.

Так, вроде он выбрал надежное прикрытие для любых туманных и расплывчатых заявлений, которые ему понадобится сделать по ходу этой игры интеллектов.

— Я просил точнее, — напирал Паллам.

— Я привык действовать быстро, добиваться нужного результата, после чего считать действие законченным и больше о нем не думать. Поясню на примере. Можно застрелить врага из огнестрельного оружия. А можно убивать его постепенно, наслаждаясь мучениями жертвы.

— Продолжай, — потребовал Паллам.

Неисправимый зануда!

— Я просто сражаюсь с врагами. Юстас превращает сражение в медленную подготовку жертвы к смерти.

— Опиши способы, которыми действует твой Юстас.

— Прежде всего он сообщает жертве, что она им избрана. Потом словно отступает и выжидает, пока жертва успокоится и решит, что ей просто показалось. Затем Юстас наносит малый предупреждающий удар. Жертва настораживается. Юстас снова ждет. Когда острота тревоги у жертвы сглаживается, он наносит следующий, уже более сильный удар. Юстасу свойственны терпение и постепенность. Сила его ударов постоянно возрастает. Это может длиться месяцами, а если понадобится — то и годами. Так продолжается до тех пор, пока жертва не поймет свою обреченность и жизнь не станет для нее невыносимой.

Лиминг наморщил лоб, будто подыскивая слова, и добавил:

— Прошу отметить, что ни один Юстас не в состоянии сам убить свою жертву. Если кто-то погибает, то не от руки Юстаса. Ведь у него и рук нет.

— Иными словами, он доводит свою жертву до самоубийства?

— Да.

— И жертва уже ничего не в силах изменить?

— Самое удивительное, что жертва вовсе не так беспомощна, как могло бы вам показаться, — сделал новый зигзаг Лиминг. — Жертва в любое время может освободиться от страха, компенсировав все зло, которое она причинила осязаемой половине данного Юстаса. То есть — человеку.

— И подобная компенсация немедленно прекращает процесс возмездия? — спросил Паллам.

— Именно так.

— И твоему Юстасу при этом все равно, согласен ли ты с его решением прекратить возмездие или нет?

— Да. Тут я должен сделать одно важное пояснение. Я не случайно говорил о врагах. Юстас сам никогда не выбирает себе врагов. Его выбор ограничен кругом тех, кто причинил мне зло или доставил неприятность. Поэтому, если кто-то компенсировал причиненное мне зло, Юстасу все равно, продолжаю я обижаться или нет. Для него обида перестает быть реальной и превращается в плод моего воображения. И тогда Юстас перестает обращать внимание на мою обиду и больше не преследует обидчика.

— Подытоживая твои слова, делаем вывод: действия Юстаса имеют мотивировку и оставляют возможность для покаяния, а твои действия — нет. Я правильно понял?

— Полагаю, что да.

— Можно ли считать, что Юстас обладает более зрелым чувством справедливости?

— Иногда он бывает предельно беспощадным, — резко свернул в сторону Лиминг.

— Твое замечание не по существу, — отрезал Паллам, затем обратился к коменданту: — Насколько могу судить, это взаимосуществование нельзя назвать союзом равных. Невидимая часть по своему развитию превосходит видимую.

Хитрый старый лис, подумал Лиминг. Ну ничего, чешуйчатый гений. Если ты хочешь заставить меня броситься отрицать твои слова и запутаться, тебя ждет разочарование.

Лиминг не торопился продолжать разговор. Он заглатывал наживку того, кто занимал в обществе чешуйчатых определенное положение и считался большим авторитетом. Ты начал стряпать теорию? Хорошо, сейчас подыграем твоей теории. Побудем менее развитой видимой частью.

Паллам внешне преобразился и довольно резким, назидательным тоном продолжал:

— Я предполагаю следующее. Когда твой Юстас решается наказать твоего обидчика, он поступает так лишь потому, что ты или общество не в состоянии сделать это сами. Я прав?

— Вы совершенно правы, господин Паллам, — осторожно подтвердил Лиминг, не зная, куда клонит хитрый старый лис.

— Иными словами, он включается в действие только в том случае, когда и ты, и закон вашего общества бессильны. Ты согласен?

— Юстас включается в действие, когда возникает необходимость его вмешательства, — сказал Лиминг, стремясь скрыться за расплывчатыми словами.

— О чем я и говорил, — довольно холодно напомнил Паллам.

Он подался вперед и устремил на землянина свои змеиные немигающие глаза. Лимингу стало не по себе.

— А теперь предположим, что твой Юстас нашел вескую причину наказать какого-нибудь другого землянина. Но у того землянина есть свой Юстас. Как этот Юстас отнесется к перспективе наказания?

— Да никак, — выпалил Лиминг, не успев даже подумать над ответом.

Ему вдруг показалось, будто Юстас и впрямь незримо присоединился к их разговору. Только мне еще не хватает свихнуться, мысленно одернул себя Лиминг.

— Почему никак? — упорствовал Паллам.

— Я уже говорил вам и могу повторить: если кому-то только кажется, что его обидели, Юстас не станет вмешиваться. Но если землянин виновен, он не вправе жаловаться. Он сам навлек на себя беду, и избавление от нее тоже находится в его руках. Если он не желает страдать, нужно поскорее исправить все, что случилось по его вине.

— Так это Юстас виновного заставляет его исправить дело, пока оно не зашло далеко и есть возможность предотвратить наказание?

— Вот об этом я не могу вам ничего сказать, — скромно, как и подобает кладезю добродетели, ответил Лиминг. — Мне ни разу не доводилось быть в положении жертвы. Думаю, я не слишком ошибусь, если скажу так: поведение людей и каждого человека в отдельности определяется взаимоотношениями между человеком и его Юстасом. И здесь наш выбор невелик.

— Что ж, вполне приемлемое объяснение, — признал Паллам. — Во всяком случае последовательное. Точнее, пока последовательное.

— Как вас понимать, господин Паллам? — спросил Лиминг.

— Возьмем наихудшее развитие событий. Я не вижу никакой разумной причины, заставляющей Юстаса жертвы допустить самоубийство своего партнера. Это противоречит основному закону выживания.

— Самоубийство совершается уже после того, как человек свихнулся, но никак не раньше.

— Не понимаю.

— А что тут не понимать? Сумасшедшие Юстасам не нужны. Для Юстасов они — все равно что мертвые, которых бесполезно оберегать. Юстасы имеют дело лишь с теми, у кого здравый рассудок.

— Выходит, для Юстасов выгода их, так сказать, симбиоза с людьми обусловлена разумом последних! — воскликнул Паллам, охотно уцепившись за слова Лиминга.

— Не знаю, — только и ответил Лиминг.

— А Юстас способен тебя утомить, вызвать оцепенение или что-то в этом роде?

— Да.

«Еще как способен, чешуйчатая ты задница!» — мысленно прибавил Лиминг. Ему сейчас хотелось задушить свое детище.

— Какая интересная и содержательная беседа, — восхищенно сказал Паллам, обращаясь к коменданту. — Я мог бы продолжать ее не один месяц. Это крайне увлекательный и совершенно неисследованный вопрос. До сих пор нам было известно о симбиотическом существовании лишь у низших форм жизни — растений, а также у шести низших видов эламов. И вдруг — симбиоз у разумных существ! Мало того — один из партнеров абсолютно невидим. Вы представляете, комендант? Это же величайшее научное открытие!

Комендант благоговейно молчал.

— Ознакомьте его с содержанием беседы, — потребовал Паллам, как будто главным здесь был он.

— Мы получили ответ из латианского сектора от полковника Шомута — нашего старшего офицера связи, — пояснил Лимингу комендант. — Он хорошо владеет космоглоттой, так что для него не составило труда опросить множество пленных землян. Мы послали ему кое-какие дополнительные сведения и получили великолепный результат.

— А разве вы ожидали чего-то иного? — спросил Лиминг.

Комендант не почувствовал издевки и воодушевленно продолжал:

— По данным Шомута, большинство пленных отказывалось говорить с ним на эту тему и что-либо признавать. Их можно понять. Ваши пленные решили, что из них обманным путем хотят вытянуть секретные сведения. Повторяю, большинство предпочли молчать. Однако некоторые оказались весьма словоохотливыми.

Комендант подмигнул Лимингу.

— Желающие потрепаться есть везде, — пожал плечами Лиминг.

— Шомуту удалось побеседовать с несколькими пленными офицерами, в том числе с капитаном Томпассом… Нет, вроде… Томусом?

— Может, Томасом?

— Правильно, Шомут говорил с капитаном Томасом.

Комендант повернулся к стене и нажал какую-то кнопку.

— Мы получили по дальней связи полную запись этого разговора.

Над кнопкой находился вделанный в стену динамик, скрытый за дырчатой решеткой. Оттуда послышался щелчок, потом шипение. Постепенно шипение стихло, и из динамика зазвучали голоса.

Шомут: Капитан Томас, мне приказано проверить ряд сведений, которыми мы располагаем. Наш разговор с вами — это беседа, а не допрос. Ваше право — согласиться говорить со мной или отказаться. В любом случае это никак не скажется на вашем положении пленного. Как видите, мы с вами беседуем с глазу на глаз. Можете говорить свободно. Я не собираюсь разглашать латианцам содержание нашей беседы.

Томас: Что вас интересует?

Шомут: Скажите, правда ли, что наши союзники-латианцы — все чокнутые?

Томас (после некоторого молчания): Хотите знать голую правду?

Шомут: Да, хотим.

Томас: Ваши сведения правильны. Они все — чокнутые.

Шомут: И у них есть Дрожалки?

Томас: Откуда вы об этом узнали?

Шомут: Это уже наше дело. Я прошу вас ответить на вопрос.

Томас (сердито): Есть. Но это еще не все Дрожалки[7]. В ближайшее время прибавится много новых.

Шомут (с нескрываемым удивлением): Как такое возможно? Мы знаем, что каждый латианец бессознательно управляется одной Дрожалкой. Следовательно, число Дрожалок ограничено и может увеличиваться лишь с рождением новых латианцев.

Томас (перебивая его): У вас ошибочные данные. Стоит только хорошенько ударить по латианцам — как мигом новые дрожалки повылезают. Могу вам сказать: скоро каждый оставшийся в живых латианец будет весь в дрожалках.

Шомут: Понимаю. И здесь возникает довольно серьезная психологическая проблема. (Пауза.) Капитан Томас, есть ли у вас веские основания предполагать, что возросшее число Дрожалок способно распространить свое воздействие на другие разумные расы? Например, на мою?

Томас (с оттенком злорадства): Я бы этому не удивился.

«Молодец, капитан!» — мысленно похвалил пленного Лиминг.

Была бы моя воля, наградил бы тебя медалью «За храбрость в космических войнах».

Шомут: То есть полной уверенности у вас нет?

Томас: Нет.

Шомут: А правда ли, что вы узнали об истинной природе латианцев только благодаря своему Юстасу?

Томас: Кому-кому?

Шомут: Вашему Юстасу. Что вас тут удивило?

Томас: Да ничего. Просто мне показалось, что вы произнесли другое слово. Сам виноват, надо внимательно слушать. А насчет Юстаса вы правы. Это он мне рассказал про латианцев. Я и не догадывался.

Умница, капитан Томас. Вовремя загладил свою оплошность.

Шомут (понизив голос): На этой планете находится четыреста двадцать пленных землян. Следовательно, четыреста двадцать Юстасов разгуливают, где им вздумается. Вы согласны?

Томас: Не стану отрицать.

Шомут: Думаю, вы слышали о катастрофе латианского тяжелого космического крейсера «Ведер». Он разбился при посадке. Весь экипаж погиб. Латианцы считают, что причиной гибели стали ошибочные действия части экипажа. Однако катастрофа произошла всего через три дня после появления на планете пленных землян. Считаете ли вы, что это — просто совпадение?

Томас: А это уж вам решать.

«Замечательно, капитан!» — подумал Лиминг, стремясь внешне никак не показывать своего торжества.

Шомут: Хорошо. Тогда еще такой вопрос. В шестидесяти милях отсюда находится крупнейшая в этой части галактики заправочная база. Неделю назад она была полностью уничтожена. Ущерб настолько велик, что в течение какого-то времени он будет сказываться на боеспособности кораблей наших союзников. По мнению специалистов, причиной взрыва могла послужить искра статического электричества. От нее мог взорваться один из резервуаров, после чего пожар охватил и уничтожил все остальные. У нас нет оснований сомневаться в правдоподобности их версии.

Томас: В таком случае зачем вы меня спрашиваете?

Шомут: База построена более четырех лет назад. За все это время там не было ни одного взрыва, вызванного статическим электричеством.

Томас: Куда вы клоните?

Шомут: Вы совсем недавно подтвердили, что на планете находится четыреста двадцать Юстасов, способных на любые поступки.

Томас (сурово, как и надлежит настоящему патриоту): Не надо переиначивать мои слова! Ничего такого я не утверждал и не подтверждал. Я отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы.

Шомут: Эти слова вам подсказал ваш Юстас?

Капитан Томас не произнес больше ни слова. Комендант выключил запись.

— Полковник Шомут говорил еще с восьмерыми пленными землянами. В целом их показания совпадают. Зангаста лично прослушивал все записи. Он глубоко озабочен сложившейся ситуацией.

— Передайте вашему Зангасте, пусть не ломает голову, — небрежно бросил коменданту Лиминг. — К чему строить догадки, если все здесь и так ясно? Мой Юстас вступил в сговор с их Юстасами.

Комендант чуть не поперхнулся. Лицо его, как и тогда, приобрело красноватый оттенок. Каким-то образом комендант все же догадался, что Лиминг пошутил.

— Ты сам утверждал, что без участия Юстасов никакой сговор невозможен.

— Я рад, что вы наконец-то это поняли.

— Давайте оставим это латианцам, — вклинился нетерпеливый Паллам. — Причастность Юстасов все равно недоказуема. Тем более что у латианцев есть свои, вполне устраивающие их объяснения обеих этих катастроф.

По-видимому, коменданту тоже не было особого дела до бед союзников, и он быстро согласился.

— Я решил провести свое расследование, — сообщил он Лимингу. — Я знаю, что восемь наших охранников грубо обращались с тобой и ты на них сильно разозлился. Четверо из них серьезно пострадали во вчерашних беспорядках и находятся в больнице. Еще двоих я приказал отправить на фронт как проштрафившихся.

— И еще двое получили прощение, — досказал за него Лиминг. — С ними не случилось никаких неприятностей. Так?

— Да. Никаких неприятностей.

— Но я не могу гарантировать того же охранникам, расстреливавшим пленных, офицеру, который командовал расстрелом, и его начальнику, отдавшему приказ уничтожить безоружных ригелианцев. Все зависит от моего Юстаса.

— А с чего ему волноваться? — удивился Паллам. — Это же были не земляне. Всего-навсего ригелианцы.

— Ригелианцы — наши союзники, а союзников мы считаем друзьями. Мне стало очень не по себе от этой жестокой и бессмысленной бойни. А Юстас восприимчив к моим чувствам.

— Но ведь он не обязан им подчиняться? — спросил Паллам.

— Нет.

— Уж если говорить о том, кто кому подчиняется, так это ты подчиняешься своему Юстасу, — напомнил чешуйчатый специалист по симбиозу.

— В большинстве случаев да.

— Это подтверждает все, что мы от тебя услышали, — жидко улыбнувшись, заключил Паллам. — Главное различие между землянами и латианцами состоит в том, что вы знаете о своей управляемости, а они даже не подозревают.

— Здесь вы меня опять не поняли. Мы не являемся управляемыми, будь то на сознательном или бессознательном уровне, — возразил Лиминг. — Я называю отношения с Юстасом взаимным партнерством. Где-то это похоже на отношения между мужем и женой в хорошей семье. Никто не стремится управлять своим партнером.

— Не знаю. Я никогда не был женат, — сказал Паллам. — Продолжайте, комендант.

— Могу тебе сообщить, что наше командование решило сделать эту планету тюремной. — Комендант выразительно посмотрел на Лиминга. — На территории планеты уже содержится большое число пленных. В основном это ригелианцы.

— Ну и что? — спросил Лиминг, не совсем понимая, зачем ему это рассказывают.

— Вскоре сюда прибудут новые партии пленных. На следующей неделе мы ожидаем две тысячи центурианцев и шестьсот тетанцев. Они заполнят новую тюрьму. Как только у наших союзников освободятся транспортные корабли, на планету начнут доставлять и пленных других рас, входящих в вашу Федерацию.

Комендант сощурился.

— Появление здесь пленных землян — это тоже лишь вопрос времени.

— Вы довольны? — спросил коменданта Лиминг.

— Дело в том, что Зангаста решил не принимать землян.

— Ему виднее, — с полнейшим равнодушием ответил Лиминг.

— Зангаста — крупный стратег, — начал петь дифирамбы начальству комендант. — По его мнению, если на планете, где уже собрано достаточно пленных из других рас, появится несколько тысяч землян, может возникнуть опасная ситуация. Нам остается лишь завидовать способности Зангасты смотреть далеко вперед. Он раньше нас понял: разместив на планете пленных землян, мы можем ее потерять. Лишиться стратегически важной точки в глубоком тылу и подвергнуться яростным атакам наших же союзников.

— Как я понимаю, обо всем этом Зангаста объявил во всеуслышание. Однако в его стратегии есть еще один, секретный пункт, — усмехнувшись, объявил Лиминг.

Комендант и Паллам вытаращили глаза. Лиминг нахмурился.

— Сначала Зангаста приказал расстрелять бежавших пленных сразу же после их поимки. Это мог быть только его приказ и больше ничей, потому что в ином случае их просто бы избили, посадили в карцер, но оставили в живых. Теперь ваш Зангаста дергается, опасаясь возмездия одного Юстаса. Он думает, что несколько тысяч Юстасов увеличат угрозу в несколько тысяч раз. Но он ошибается.

— Почему ты так думаешь? — спросил комендант.

— Потому что только у тех, кто раскаивается в своих злодеяниях, нет причин для страха. И еще у мертвых. Если Зангаста хочет жить, пусть лучше поскорее отменит свой приказ.

— Я передам ему твои слова. Но очень может быть, что отмены приказа и не понадобится. Как я уже говорил, Зангаста — мудрый стратег. Он разработал очень тонкую стратегию. Она позволит окончательно проверить правдивость всех твоих показаний и в то же время позволит Зангасте разобраться с его сложностями.

Внутри Лиминга шевельнулась тревога.

— Можно мне узнать, в чем заключается стратегия Зангасты?

— Он даже велел тебе рассказать. Более того, Зангаста уже начал осуществлять свою стратегию.

Здесь комендант для большего эффекта приумолк.

— Зангаста предложил Федерации обмен пленными.

Лиминг заерзал на сиденье. Ну и ну! Похоже, его желание отомстить чешуйчатым становится реальностью. Самое большее, на что он рассчитывал с первых минут плена, — это вырваться самому. А получается, его история разрослась до галактических масштабов. Ну и кашу он заварил, делая первые шаги в искусстве вранья.

— Я тебе еще не все сказал. Федерация приняла предложение, но при условии равноценного обмена. То есть капитанов на капитанов, штурманов на штурманов и так далее.

— Вполне разумно.

Комендант посмотрел на Лиминга и оскалился. Ни дать ни взять волчище. Только чешуйчатый.

— Зангаста согласился и выдвинул встречное условие: вначале Федерация принимает всех пленных землян, после чего производит обмен из расчета два к одному. Сейчас Зангаста ждет ответа Федерации.

— Два к одному? — повторил Лиминг. — Вы хотите получить за каждого землянина по двое своих пленных?

— Ни в коем случае.

Наверное, волчий оскал означал у чешуйчатых особо благоприятное расположение духа. Комендант оскалился еще сильнее.

— Двое наших пленных на одного землянина и его Юстаса. Это ведь по-честному, как ты считаешь?

— Не мне об этом судить. Здесь решает Федерация, — с трудом ворочая языком, ответил Лиминг.

— Зангаста желает, чтобы на все то время, пока идет ответ и улаживаются процедурные формальности, ты бы жил в достойных условиях. Я могу переселить тебя в офицерскую казарму. Она находится за пределами тюрьмы. Там ты будешь жить и питаться вместе с нашими офицерами. Временно ты получишь статус нестроевого офицера и фактически будешь предоставлен сам себе. Единственно, ты должен дать мне честное слово, что не убежишь.

Только еще этого не хватало — поменять убогую камеру на более комфортабельную. Судьба подстроила ему новое искушение. Или новую ловушку? Да, он только и мечтал о побеге, и все его действия до сих пор были нацелены только на побег. И все же Лимингу не хотелось давать честное слово, чтобы потом цинично его нарушить.

— Я не могу дать вам честное слово, — отчеканил Лиминг.

Комендант опешил. Он явно ожидал услышать что угодно, только не это.

— Ты серьезно?

— Да. У меня нет выбора. Наш боевой устав запрещает пленным давать подобные обещания.

— Но почему?

— Потому что ни один землянин не может взять на себя ответственность за действия своего Юстаса. Как я могу давать честное слово не совершать побег, если я и так наполовину нахожусь в побеге?

— Эй, охрана! — крикнул явно раздосадованный комендант.

Всю следующую неделю Лиминг мерил шагами камеру. Иногда по ночам он вел беседы с Юстасом, чтобы дать пищу глазам и ушам охранников. Кормить его стали намного лучше. Охранники держались с ним неуверенно, однако прежняя грубость исчезла. За это время чешуйчатые схватили еще четверых беглых ригелианцев, но их не расстреляли. Все явные и тайные знаки свидетельствовали о том, что Лиминг по-прежнему держал судьбу в своих руках.

Тем не менее его не покидала тревога. Ни Федерация, ни Земля абсолютно ничего не знали о его эпопее с Юстасами. Предложение Зангасты они явно встретят в штыки. Если Федерация откажется, для Лиминга начнется новая череда вопросов, на которые он вряд ли сумеет ответить.

Дальнейший разворот событий предугадать нетрудно. Рано или поздно чешуйчатые и их союзники поймут, что имеют дело с первостатейным космическим лгуном, каких еще не знала Вселенная. Тогда его начнут не расспрашивать, а допрашивать, и, скорее всего, очень изощренно. Трудно сказать, сколько удастся ему продержаться. Но из таких передряг ему уже не выйти победителем.

Лиминг не переоценивал своих способностей обманщика. Надолго его не хватит. Из местных книг он узнал, что религия чешуйчатых строилась на почитании духов предков. Здесь тоже были семьи, связанные с местной разновидностью полтергейста. Поэтому почва для россказней о Юстасах была солидно подготовлена. Лиминг лишь вспахал ее, разбросал семена и снял урожай. Когда жертва верит в два вида незримых сущностей, не слишком трудно заставить ее поверить и в третий.

Но когда Федерация пришлет ответ и надо будет пошевеливаться, чешуйчатые могут зло и остервенело вырвать из своего сознания веру в этот третий тип. Исторгнуть, как полупереваренную пищу. Единственный выход — запутать их сознание в нужную ему сторону. Наплести им такого, что ответ Федерации не покажется им громом среди ясного неба. Это надо делать быстро, невероятно быстро. Весь вопрос — что именно делать?

Лиминг опять гонял мозг на бешеных скоростях, когда в его камеру вдруг явились охранники и повели к коменданту. Комендант был не один, но вместо Паллама в его кабинете сидела дюжина чешуйчатых в гражданском. Они с любопытством разглядывали Лиминга. Двенадцать. Вместе с комендантом получается чертова дюжина. Весьма подходящее число, чтобы отправить его под расстрел.

Ощущая себя центром внимания, словно шестихвостый вомбат[8] в зоопарке, Лиминг сел. И сейчас же четверо гражданских чешуйчатых накинулись на него с расспросами, передавая друг другу эстафету. Всех их интересовало только одно — нитонисеи. Похоже, эти спецы часами забавлялись с его проволочными штучками и не достигли ничего, кроме прогулки по лабиринтам идиотизма.

У Лиминга голова гудела от их вопросов. Каков принцип действия нитонисея? Собирают ли нитонисеи «волны» сознания в узкий пучок, чтобы передавать их Юстасам? На каком расстоянии находился его Юстас, если для вызова понадобился нитонисей? Почему нитонисей требует пространственной ориентации? Означает ли это обстоятельство, что петля подобна антенне направленного действия? В каком возрасте Лиминг впервые научился делать нитонисеев?

— Я не в состоянии объяснить, — разводил руками Лиминг. — А кто и в каком возрасте учит птицу вить гнездо? Я считаю эти знания инстинктивными. Я научился вызывать Юстаса с тех самых пор, когда мои руки научились сгибать проволоку в петлю.

— Для петли подходит любая проволока?

— Главное условие — она должна быть из цветного металла.

— Имеют ли все нитонисеи одинаковые размеры и конструкцию?

— Нет. И то и другое зависит от личности и характера каждого человека.

Лимингу каким-то образом удалось отбить все их вопросы. Его лоб пылал, а в желудке ощущался ледяной холод. Затем в разговор включился комендант.

— Федерация отказалась принимать пленных землян раньше остальных рас. Федерация также отказалась производить обмен из расчета два к одному и вообще больше не намерена обсуждать эту тему. Они обвинили Зангасту в недобросовестности. Что ты скажешь по этому поводу?

Призвав на помощь все свое самообладание, Лиминг заставит себя улыбнуться и сказал:

— Увы, в чем-то все разумные расы удивительно похожи. В ваш альянс входит двадцать семь рас, и самые могущественные из них сегодня — латианцы и зэбы. Если бы Федерация сама предложила обмен пленными и назвала расу, чьи пленные будут обменены первыми, как это восприняли бы остальные расы? Думаете, охотно согласились? Сомневаюсь. Допустим, Федерация предложила бы первыми обменивать пленных танзитов. Неужели латианцы и зэбы с готовностью проголосовали бы за такой обмен?

Лиминга перебил высокий, властного вида чешуйчатый:

— Меня зовут Даверд. Я — личный помощник Зангасты. Он придерживается такого же мнения, что и ты. Он считает, что при голосовании земляне остались в меньшинстве. Зангаста направил меня сюда, чтобы задать тебе один вопрос.

— Я слушаю.

— Союзники землян по Федерации знают о Юстасах?

— Нет.

— Вам удается скрывать такие факты от них?

— Речь вовсе не о сокрытии фактов. Мы бы и рады им рассказать, но относительно наших друзей Юстасы себя никак не проявляют. Какую репутацию мы заработали бы среди союзников, не имеющих своих Юстасов, если бы начали рассказывать им о подобных вещах? С врагами дело обстоит иначе. Там действия Юстасов становятся очевидными, и их уже не скроешь.

— Убедительно. — Даверд встал и приблизился к Лимингу. Остальные сидели и внимательно наблюдали. — Эту войну начали латианцы. Потом к ним в качестве союзников примкнули зэбы. Все остальные расы по тем или иным причинам были просто втянуты в войну. Не спорю, латианцы — могущественная раса. Однако они не желают отвечать за свои действия.

— А мне-то что от этого? — с напускным равнодушием спросил Лиминг.

— Каждая из остальных двадцати пяти рас уступает латианцам и зэбам по численности и могуществу. Однако все вместе мы достаточно сильны, чтобы выйти из войны и заявить о своем нейтралитете. Зангаста уже совещался с представителями других рас.

Вот тебе и безделушка из нескольких футов луженой проволоки!

— Сегодня Зангаста получил их ответы, — продолжал Даверд. — Остальные расы, как и наша, полны решимости выйти из войны при условии, что Федерация признает их нейтралитет и согласится на обмен пленными.

— Такое внезапное единодушие говорит мне кое о каких приятных событиях, — сказал довольный Лиминг.

— О каких же?

— Скорее всего, силы Федерации недавно одержали крупную победу. И кому-то здорово влепили.

Даверд не стал ни подтверждать, ни отрицать слова Лиминга.

— В настоящее время ты — единственный землянин, находящийся в плену на этой планете. Зангаста считает, что ты заслуживаешь пощады.

— Как это понимать?

— Зангаста решил отпустить тебя с посланием к Федерации. Твоя задача — убедить Федерацию принять наши планы. Если не сумеешь — двести тысяч пленных будут обречены на дальнейшие страдания.

— За что Федерация может вам отомстить, — напомнил Лиминг.

— Они не узнают. Здесь больше нет ни землян, ни Юстасов, чтобы тайно предупредить силы Федерации. Землян мы держим в другом месте. Чтобы действовать, надо знать, куда направлять свои действия. А Федерация об этом даже не догадывается.

— Вы правы, — согласился Лиминг. — Чтобы действовать, надо знать, куда направлять свои действия.

Лиминг вылетел на легком истребителе, экипаж которого состоял из десяти лучших воинов личного батальона Зангасты. Их путь лежал к одной из небольших планет вблизи зоны боевых действий. Планета являлась латианским форпостом, но могущественных и самоуверенных латианцев ничуть не интересовали дела и планы их более слабых союзников. Экипаж Зангасты заявил, что им необходимо поменять изоляцию сопел. Пока длился этот вымышленный ремонт, Лиминга посадили в одноместный латианский корабль-разведчик. Воины Зангасты пожелали ему удачи и…

Сбылось то, о чем он мечтал в каменном мешке камеры. Он был свободен, он летел к своим. Однако теперь Лиминга подстерегали трудности иного свойства. Никогда еще ему не было так худо при старте. Кресло пилота, сделанное в расчете на латианца, совершенно не годилось землянину. Вскоре у Лиминга заломило спину. Все приборы и рычаги управления размещались совсем не так и совсем не там, где он привык. Корабль был мощным и быстроходным, но кардинально отличался от кораблей, на которых ему доводилось летать. Лиминг сам толком не знал, как ему удалось приноровиться к управлению.

Но на этом его страхи не кончились. Корабль Лиминга все еще находился в том секторе Вселенной, где Федерация имела достаточно густую сеть станций слежения. Можно было нарваться и на патрульный отряд.

Лиминг летел прямо к Земле. Он спал урывками, ненадолго проваливаясь в забытье и тут же снова просыпаясь. Он не доверял соплам двигателя, хотя они были в три раза прочнее тех, с которыми он залетел в гости к чешуйчатым. Лиминг не доверял автопилоту, поскольку так и не разобрался в чужой конструкции. По тем же причинам он не доверял всему кораблю. Вдобавок он не доверял союзническим силам, поскольку они имели обыкновение сначала стрелять и только потом задавать вопросы.

Когда он опустился, на этой стороне Земли была ночь. Лимингу удалось сесть в паре миль к западу от основного космопорта.

Городок, куда он вскоре добрался пешком, назывался Уобаш[9]. Ярко светила луна. Лиминг подошел к знакомым воротам и услышал окрик часового:

— Стой! Кто идет?

— Лейтенант Лиминг и Юстас Фенакертибан.

— Проходите. Сейчас вы будете идентифицированы.

Лиминг шагнул вперед. Будете идентифицированы, подумал он и усмехнулся. Какой идиотизм. Этот часовой ни разу его не видел и вряд ли сумеет отличить Джона Лиминга от Микки-Мауса.

Лиминг ступил в круг яркого света, распространяемого прожектором. Из ближайшего здания появился некто с тремя нашивками на рукаве. В руках у заспанного сержанта был сканер, от которого тянулся черный кабель. Сержант провел сканером по всем частям тела Лиминга, с особым усердием идентифицируя лицо.

— Отведи его в штаб разведки, — послышался голос из невидимого динамика.

Лиминг двинулся вслед за сержантом.

— Эй, а где второй парень? — крикнул вдогонку насторожившийся часовой.

— Какой еще парень? — спросил, оборачиваясь, сержант.

— Да он просто чокнулся на посту, — подмигнул сержанту Лиминг.

— Вы называли мне два имени, — упирался воинственно настроенный часовой.

— Если ты вежливо попросишь сержанта, он назовет тебе еще два, — пообещал Лиминг. — Правда, сержант?

— Отстань. Нам некогда, — равнодушно бросил часовому сержант.

Вскоре Лиминг переступил порог штаба разведки. Дежурным офицером в ту ночь был полковник Фармер. Лимингу уже не раз доводилось встречаться с этим напыщенным, любящим покрасоваться типом. Фармер недоверчиво уставился на прибывшего:

— Ну?

Свое «ну» он повторил раз семь, не меньше.

— Чем вызван отказ обменивать пленных землян из расчета два к одному? — без обиняков выпалил Лиминг.

— Вы уже знаете? — оторопел Фармер.

— А стал бы я спрашивать, если бы не знал?

— Разумеется. Но почему мы должны соглашаться? Они что, издеваются над нами или считают полными кретинами?

Лиминг уперся руками в стол и сказал:

— Нам обязательно нужно согласиться, но при одном условии.

— Что это за условие?

— Они должны заключить такое же соглашение с латианцами. Два пленных Федерации в обмен на одного латианца и его Дрожалку.

— Как вы сказали?

— Дрожалку. Латианцы охотно согласятся. Они ведь орут по всей Вселенной, что один латианец стоит двух воинов любой другой расы. Они настолько горды собой, что не посмеют отказаться. Наоборот, примутся трезвонить: смотрите, даже враги признали наше превосходство!

— Но… — начал ошеломленный Фармер.

— Никаких «но». Их союзники тоже согласятся на такой обмен. У тех свои причины, однако нас это не касается. Вас устраивает соотношение? Два пленных Федерации в обмен на одного латианца и его Дрожалку.

— Потрудитесь наконец объяснить, что такое дрожалка! — выпятив брюхо, рявкнул Фармер.

— Нет ничего проще, — заверил его Лиминг. — Спросите у своего Юстаса. Он вам все объяснит.

Обеспокоенный Фармер моментально сменил тон и со всей мягкостью, на какую только был способен, сказал:

— Вы числились в списке пропавших без вести. По правде сказать, мы считали вас погибшим.

— Я чуть не погиб при вынужденной посадке, но пронесло. Зато прямиком угодил в тюрьму. У них там целая планета отведена под тюрьмы.

— Понимаю, понимаю, — сладким голосом твердил Фармер, делая успокаивающие жесты. — И как вам удалось оттуда выбраться?

— Фармер, я никогда не был вруном. Но меня спасла наглая ложь. И еще — нитонисей.

— Простите, я что-то не понял.

— Тут нечего понимать. Главное, они выпустили меня. И не просто выпустили. Когда я улетал, десять фаплапов стояли, взяв под козырек.

После такого заявления полковник Фармер мог только тупо моргать, глядя на явившегося с того света лейтенанта. Некоторое время Лиминг смотрел на него, потом вдруг хватил обеими кулаками по столу. Чернильница боязливо подпрыгнула, усеяв пресс-папье блестящими капельками чернил.

— А теперь посмотрим, хватит ли у нашей разведки мозгов, чтобы называться разведкой[10]. Немедленно отправьте по дальней связи сообщение. Предложите обмен: два пленных Федерации на одного латианца и его пупырчатую Дрожалку.

Весь всклокоченный, Лиминг несколько раз обвел глазами кабинет.

— И еще, Фармер. Найдите мне кровать. Я безумно хочу спать.

— Лейтенант, вы отдаете себе отчет в том, что разговариваете с полковником? — едва сдерживаясь, процедил Фармер.

И тогда Лиминг произнес слово, придуманное им по дороге в тюрьму.

Перевод И. Иванова

Будничная работа

В той мере, в какой андромедскую мысль-импульс можно выразить буквами, его звали Хараша Вэнеш. Основой основ его существа было самомнение, тем более опасное, что оно было вполне оправданно. Хараша Вэнеш испытал свои природные дарования на пятидесяти враждебных мирах и оказался непобедимым.

Мозг, наделенный способностью к воображению, — вот величайшее преимущество, которым может обладать живое существо. Это его главная опора, средоточие его силы. Однако для Вэнеша именно сознание противника было наиболее уязвимым местом, брешью в броне, средством его покорения.

Но и ему было доступно не все. Он не мог воздействовать на сознание тех, кто принадлежал к тому же биологическому виду, что и он сам, и был наделен теми же способностями. Существу без разума он тоже не мог причинить особого вреда — разве что дать ему хорошего пинка. Однако если чуждая форма жизни умела мыслить и обладала воображением, она становилась его добычей.

Вэнеш был гипнотистом самой высшей пробы и работал без осечки. Он воздействовал на мыслящий мозг с любого расстояния и за тысячную долю секунды успевал убедить его в чем угодно: что черное — это белое, что правда — это ложь, что солнце позеленело, а движение на перекрестке регулирует фараон Хеопс. И внушенное им не стиралось, если только он сам не считал нужным его стереть. В какое бы вопиющее противоречие со здравым смыслом это ни вступало, жертва продолжала бы твердить свое, присягать, клясться на Библии или на Коране и в конце концов очутилась бы в психиатрической лечебнице.

Было только одно ограничение, действенное, по-видимому, для любого места в космосе: он не мог принудить живое существо к самоубийству. Тут в дело вступал вселенский инстинкт самосохранения, который не поддавался никакому воздействию.

Впрочем, в запасе у Вэнеша оставалось средство почти столь же действенное. Он мог проделать со своей жертвой то же, что змея проделывает с кроликом: внушить ей, будто она парализована и не в состоянии бежать от верной смерти. Он не мог заставить апполана, обитавшего на планетах Арктура, самому перерезать себе горло, но апполан покорно ждал, чтобы Вэнеш подошел к нему и сделал это собственноручно.

Да, Хараше Вэнешу было за что себя уважать. Обработав пятьдесят миров, можно считать, что пятьдесят первый уже у тебя в кармане. Опыт — это верный и преданный слуга, всегда готовый поднести чашу самоупоения.

И на Землю он опустился в самом беззаботном настроении. Накануне он произвел разведку с воздуха, вызвав обычные слухи о летающих блюдцах, хотя его корабль совсем не напоминал никакую посудину.

Он приземлился среди холмов никем не замеченный, вышел из корабля, включил автопилот, который должен был вывести корабль на отдаленную орбиту, и спрятал между камней маленький компактный прибор — с его помощью корабль можно было вызвать в любую минуту.

Там, в вышине, кораблю ничто не грозило. А если бы земляне и обнаружили его с помощью телескопа, что представлялось весьма маловероятным, то сделать они все равно ничего не сумели бы. Ракетных кораблей у них нет. Так пусть себе смотрят, гадают, что же это такое, и терзаются тревогой.

Предварительная разведка не дала ему никаких интересных сведений о внешнем облике и строении высшей формы жизни на планете. Настолько он к ее поверхности не приближался. Впрочем, он намеревался установить только, заслуживает ли эта планета внимания и в достаточной ли степени развито сознание у наиболее разумных из населяющих ее существ. И очень скоро стало ясно, что он наткнулся на весьма лакомый кусочек — на мир, который вполне заслуживает, чтобы андромедские полчища прибрали его к рукам.

Физические же возможности будущих рабов в данную минуту существенного интереса не представляли. Хотя различия между Вэнешем и землянами не были такими уж разительными, однако при виде его любой из них завопил бы от ужаса. Но, впрочем, это им не грозило. Таким, как он есть, они его никогда не увидят. Им он будет представляться таким же, как они сами: в их сознании он мог придать себе какое угодно обличье.

А потому для начала следовало найти наиболее заурядного туземца, который ничем не выделялся бы в толпе ему подобных, создать видеограмму его внешности и запечатлеть ее во всех сознаниях, с которыми ему придется вступать в контакт до тех пор, пока не настанет время сменить один облик на другой.

Процесс общения также не сулил никаких трудностей. Он будет читать вопросы и проецировать ответы, лексическое и грамматическое оформление они обретут в сознании того, с кем он будет общаться. А общаются ли они с помощью звуков, которые издают ртом, или жестикулируя гибкими хвостами, значения не имеет. Подчиненное сознание воспримет его мысль, а соответствующие звуки и движения рта или подергивания хвоста отыщет уже оно само.

Он повернулся и пошел напрямик, туда, где пролегала оживленная дорога, которую он заметил еще во время спуска. На юге небо прочертили несколько примитивных самолетов реактивного типа, и он остановился, одобрительно провожая их взглядом. Главным недостатком пригодных к делу рабов была тупость, которая снижала коэффициент их полезности. Но тут этого опасаться нечего.

Он шел между холмами, вооруженный только крохотным компасом, без которого не сумел бы вернуться к посадочному прибору. Больше он ничего с собой не взял — никакого оружия, ни ножа, ни пистолета. Зачем обременять себя лишней тяжестью? Если ему понадобится орудие уничтожения, первый же подвернувшийся под руку простак туземец отдаст ему свое и еще спасибо скажет. Только и всего. Он уже десятки раз так делал.

У шоссе стояла небольшая бензозаправочная станция с четырьмя колонками. Спрятавшись в кустах ярдах в пятидесяти от нее, Вэнеш вел наблюдения. Гм-м-м… Двуногие, карикатурно похожие на него, но конечности сгибаются только в одну сторону и волос несравненно больше. Один включал насос, другой сидел в машине. Он не мог создать цельный образ этого последнего, так как видел только его голову и плечи. На первом же была фуражка с лакированным козырьком и металлической бляхой и форменный комбинезон с алой цифрой на кармане.

Он решил, что ни тот ни другой не подходит для создания мысленной видеограммы. Один дает для нее слишком мало материала, второй — слишком много. Те, кто носит форму, обычно находятся на службе, имеют строго определенный круг обязанностей и вызовут недоумение, а то и подвергнутся допросу, если окажутся там, где им быть не положено. Лучше выбрать объект, обладающий полной свободой передвижения.

Машина отъехала. Форменная фуражка вытер руки о кусок ветоши и уставился на шоссе. Вэнеш продолжал наблюдать. Несколько минут спустя к колонке подъехала еще одна машина. Из ее крыши торчала антенна, а внутри сидели двое туземцев, одетых совершенно одинаково: фуражки с козырьками, металлические пуговицы, бляхи. Лица у них были грубые, глаза холодные и безжалостные — несомненно, представители власти. Тоже не подходят, решил Вэнеш. Слишком заметны.

Не подозревая об этом осмотре, один из полицейских спросил заправщика:

— Видел что-нибудь интересное, Джо?

— Ничего такого. Все тихо.

Патрульная машина покатила дальше, а Джо вошел внутрь станции. Вэнеш вытащил из тюбика душистый боб и принялся задумчиво его жевать, ожидая появления новой машины. Итак, они разговаривают посредством ротового аппарата, лишены телепатических свойств, мыслят по стандарту — короче говоря, готовые марионетки для любого гипнотиста, который вздумает подергать их за ниточки.

Тем не менее их автомобили, реактивные самолеты и другие технические игрушки показывали, что туземцев время от времени посещало вдохновение. Согласно андромедской теории, единственной реальной опасностью для гипнотиста было гениальное прозрение, ибо только так иные формы жизни способны обнаружить существование гипнотиста, разобраться в его действиях и расставить ему ловушку.

Это было вполне логично — согласно логике андромедян. Их собственная культура создавалась благодаря отдельным озарениям, которые из века в век добавляли к ней все новые и новые факторы, возникая из ничего каким-то необъяснимым образом. Но озарения происходят спонтанно, сами по себе. Их нельзя искусственно вызвать, какой бы острой ни была потребность в них. А потому тот, у кого не было этой искры, оказывался бессилен, и ему оставалось только покорно ждать своей очереди.

Но скрытая опасность, которую таит в себе всякая чужая культура, заключается в том, что никакой пришелец не в состоянии узнать про нее все, охватить в ней все, разгадать все. Например, кто бы мог предположить, что местные мыслящие существа отличаются интеллектуальной нетерпеливостью? И что из-за этого они никогда не умели сидеть сложа руки и ждать озарения? Вэнеш не знал и даже не мог бы вообразить, что гениальные озарения землянам заменяет скучная, рутинная и, как правило, недооцениваемая работа. Велась она медленно, неуклонно, выматывающе и без внешних эффектов, но ее всегда можно было пустить в ход по мере надобности, и она давала результаты.

Называли это по-разному: «тянуть лямку», «бить в одну точку», «не искать легких путей» или же попросту «паршивой будничной работой». Ну где еще кто-нибудь об этом слышал?

Во всяком случае, не Вэнеш и его сородичи. А потому он продолжал ждать в своей засаде, пока наконец какой-то серенький, ничем не примечательный индивид не вылез из своей машины и не начал прогуливаться взад-вперед, услужливо предоставляя Вэнешу для копирования все частности своего облика, манеру держаться и одежду. По-видимому, он принадлежал к породе невидных и неслышных особей без глубоких корней, каких можно встретить десятками на любой улице. Вэнеш мысленно сфотографировал его со всех возможных точек, зафиксировал во всех деталях и решил, что больше ждать ему нечего.

Во время спуска Вэнеш заметил, что в пяти милях к северу по шоссе расположено маленькое селение, а в сорока милях от него — большой город, и решил сначала задержаться в селении, набить там руку на туземных обычаях и уж потом отправиться в город. Теперь он мог бы смело выйти из кустов и принудить свою модель отвезти его туда, куда ему было нужно. Это была соблазнительная мысль, но неразумная. Прежде чем он покинет эту планету, ее обитатели начнут ломать голову над множеством необъяснимых происшествий, и не нужно, чтобы первое из них произошло в непосредственной близости от его стартовой площадки. Форменная фуражка наверняка начнет рассказывать всем и каждому об удивительном случае: его клиент взялся подвезти какого-то человека, а он оказался его двойником. Да и сама модель, возможно, будет жаловаться: «Еду — и все время такое ощущение, будто я в зеркало смотрюсь». Несколько таких фактов, и гениальное озарение составит из них верную картину ужасной истины.

А потому Вэнеш подождал, чтобы его модель отъехала, а Джо ушел внутрь станции. Тогда он выбрался на шоссе, прошел полмили на север и остановился, повернувшись к югу.

За рулем первого нагнавшего его автомобиля сидел коммивояжер, который никогда, никогда, никогда не подвозил «голосующих». Он наслушался достаточно историй о том, как добросердечных автомобилистов грабили и убивали, и не собирался подставлять голову под кастет. Если вон тот рассчитывает на него, то так и простоит тут с задранной рукой до будущего четверга.

Он остановился и взял Вэнеша в машину, не понимая, что его на это толкнуло. Он сознавал только, что ни с того ни с сего отступил от своего твердого принципа и согласился подвезти худого, унылого, молчаливого типа, который больше всего смахивал на пожилого гробовщика.

— Далеко едете? — спросил коммивояжер, немного встревоженный своим слабоволием.

— До ближайшего городка, — ответил Вэнеш. Вернее, коммивояжеру почудилось, что он так ответил: он ясно расслышал эти слова и даже на смертном одре поклялся бы, что слышал их. Уловив в его мозгу название городка, Вэнеш спроецировал его обратно, и коммивояжер услышал: — В Нортвуд.

— А где вас там высадить?

— Не важно. Городок маленький. Остановитесь, где вам будет удобнее.

Коммивояжер хмыкнул в знак согласия и больше не заговаривал со своим пассажиром. Мысли его мешались: с чего это он вдруг разыграл из себя доброго самаритянина? В Нортвуде он остановил машину.

— Это вам подойдет?

— Спасибо, — сказал Вэнеш, вылезая. — Очень вам благодарен.

— Не за что, — ответил коммивояжер и поехал дальше, не убитый и не ограбленный.

Вэнеш проводил его взглядом и начал знакомиться с Нортвудом.

Городок оказался даже меньше, чем он предполагал. Магазины на длинной главной улице и на двух коротких боковых. Железнодорожная станция с депо. Четыре небольших промышленных предприятия. Три банка, почта, пожарное депо, два-три муниципальных здания. Вэнеш прикинул, что в Нортвуде живет тысяч пять землян, причем не меньше трети из них работает на окрестных фермах.

Он неторопливо шел по главной улице, и туземцы не обращали на него ни малейшего внимания, хотя сталкивались с ним буквально нос к носу. Но это не щекотало ему нервы: он столько раз находился в подобной же ситуации на других планетах, что давно перестал извлекать из этого удовольствие. Ему было попросту скучно. Тут его увидела собака, испуганно взвыла и бросилась наутек. Никто этого не заметил, и он тоже.

Первый урок он получил внутри магазина. Желая узнать, как туземцы приобретают то, что им требуется, он вошел туда вместе с компанией землян. Оказалось, что они пользуются меновым средством в форме печатных бумажек и металлических дисков. Следовательно, он избавит себя от многих хлопот, если сразу же обзаведется запасом этих бумажек и дисков.

Зайдя затем в переполненный магазин самообслуживания, он быстро разобрался в относительной стоимости денег и составил довольно верное представление об их покупательной способности. Затем он прикарманил небольшую сумму и позаботился сделать это не своими руками. Операция была проще простого.

Стоя в стороне, он сосредоточился на дородной покупательнице, настоящем воплощении добропорядочности. Повинуясь его сигналу, она вытащила кошелек у соседки, рассматривавшей пакеты, вышла из магазина, бросила кошелек на пустыре, даже не заглянув в него, вернулась домой, обдумала случившееся и решила держать язык за зубами.

Улов составил сорок два доллара. Вэнеш их тщательно пересчитал, направился в кафетерий и израсходовал часть их на плотный обед. Ему ничего не стоило бы пообедать даром, но это значило бы обнаружить себя и дать тот материал, который в миг озарения может быть правильно истолкован. Одни блюда показались ему отвратительными, другие были сносны, но в первый раз ничего другого ждать и не следовало, а дальше он научится выбирать.

Нерешенной оставалась проблема ночлега. Сон ему требовался не меньше, чем низшим формам жизни, и для него нужно было найти место. О том, чтобы всхрапнуть под чистым небом или в каком-нибудь сарае, не могло быть и речи: с какой стати он будет спать на сене, если туземцы нежатся на пуховиках?

Присматриваясь, читая мысли, справляясь у прохожих, он мало-помалу выяснил, что может поселиться в отеле или в меблированных комнатах. Первый вариант его не прельстил: это значило почти все время быть на людях и перенапрягаться. В отеле будет опасно на время отключиться и стать самим собой, а он нуждается в таком отдыхе.

Вот в собственной комнате, где ему не будет постоянно грозить вторжение горничной, имеющей второй ключ, он сможет вернуться в нормальное состояние, выспаться и спокойно на досуге обдумать дальнейшие планы.

Он без особого труда отыскал подходящие меблированные комнаты. Неряшливая толстуха с четырьмя бородавками на багровом лице показала ему его будущий приют и потребовала двенадцать долларов задатку, потому что у него не было багажа. Уплатив, он сообщил ей, что его зовут Уильям Джонс, что он приехал сюда на неделю по делам и не любит, чтобы ему мешали.

В ответ она дала ему понять, что ее заведение — истинная обитель мира для приличных людей, а если какой-нибудь забулдыга вздумает привести к себе девку, он в два счета отсюда вылетит. Он заверил ее, что ему ничего подобного в голову не приходило, — и это было чистой правдой, так как нечто подобное могло ему привидеться только в кошмаре. Удовлетворенная его заверениями, она удалилась.

Вэнеш присел на край кровати и начал обдумывать положение. Конечно, ему ничего не стоило бы рассчитаться с ней полностью, не уплатив при этом ни единого реального цента. Она ушла бы, глубоко убежденная, что получила с него то, что ей причитается. Но двенадцати долларов у нее все равно не хватало бы, и их таинственная пропажа не могла бы ее не озадачить. И если он останется тут, значит, ему придется снова и снова ее обманывать, и в конце концов только клинический идиот не заметил бы, что ее убытки точно соответствуют сумме, которую она должна получать с него.

Можно было бы заплатить из чужого кармана, а через неделю переехать и повторить все на новом месте. Но такой способ имел свои теневые стороны. Если это станет известно, мошенника начнут разыскивать, и ему придется сменить личность.

Ни кражи, ни смена личности его не смущали — при условии, что в них существует реальная необходимость. Но он не любил размениваться по мелочам. Это его раздражало. Идти на поводу у второстепенных обстоятельств — значило как бы принимать условия игры, навязываемые ему туземцами, а это оскорбляло его самолюбие.

Тем не менее он не мог не признать очевидной предпосылки и неизбежного вывода: на этой планете, чтобы действовать спокойно, без неприятных осложнений, нужны были деньги. Следовательно, он должен либо раздобыть достаточный запас реальных денег, либо постоянно создавать иллюзию, будто они у него есть. Для того чтобы решить, что проще, особого ума не требовалось.

На других планетах жизненные формы оказывались такими медлительными и тупыми, а их цивилизации — такими примитивными, что для достаточно точной оценки их как будущих противников, а затем рабов много времени не потребовалось. Здесь же положение было гораздо сложнее и требовало более длительной и тщательной разведки. Судя по всему, ему предстоит провести тут довольно много времени. А потому нужно раздобыть денег в количестве, заметно большем, чем суммы, которые обычно носят при себе отдельные индивиды. Когда же запас иссякнет, его придется пополнить.

На следующий день он занялся тем, что проследил движение денег до обильного их источника. Обнаружив этот источник, он начал тщательно его изучать. Говоря на жаргоне преступного мира, он примеривался к банку.

Человек, который, переваливаясь, шел по коридору, весил центнера полтора, о чем свидетельствовал двойной подбородок и внушительный живот. На первый взгляд — просто неуклюжий толстяк. Но первое впечатление бывает обманчиво. Таким телосложением, например, обладал не один чемпион мира по классической борьбе в тяжелом весе. Эдвард Райдер, правда, чемпионом не был, но при случае мог бы расшвырять десяток нападающих в таком стиле, что, окажись там случайно владелец спортивного зала, он сразу же предложил бы Эдварду ангажемент.

Он остановился перед дверью из матового стекла с надписью: «Следственный отдел министерства финансов США». Постучав по стеклу тяжелым кулаком, он вошел и, не дожидаясь ответа, сел без приглашения.

Остролицый субъект, сидевший за большим письменным столом, выразил легкое неудовольствие, но сказал только:

— Эдди, у меня есть для вас довольно паршивое дельце.

— Другого от вас и не дождешься! — Райдер уперся большими руками в большие колени. — И что на этот раз? Еще один незарегистрированный гравер наводнил рынок своими изделиями?

— Нет. Ограбление банка.

Райдер нахмурился. Его густые брови задергались.

— А я думал, что нас интересуют только фальшивые деньги и незаконные валютные операции. Какое нам дело до медвежатников? Ими, по-моему, занимается полиция.

— Они увязли.

— Если банк застрахован, они могут обратиться в ФБР.

— Он не застрахован. Мы предложили им руку помощи. Вашу руку.

— С какой, собственно, стати?

Его собеседник сделал глубокий вдох и принялся быстро объяснять:

— Какой-то ловкач нагрел Первый нортвудский банк на двенадцать тысяч долларов — и никто не знает как. Начальник нортвудской полиции капитан Гаррисон утверждает, что тут сам черт ногу сломит. По его словам выходит, что кому-то в конце концов удалось разработать методику нераскрываемого преступления.

— Ясно, он другого не скажет, если встал в тупик. Ну а нас почему приплели?

— В ходе следствия Гаррисон обнаружил, что в одной из похищенных пачек было сорок стодолларовых бумажек с последовательными номерами. Эти номера известны. Остальные — нет. Он позвонил нам в надежде, что грабитель начнет ими расплачиваться и мы сможем их проследить. С ним разговаривал Эмблтон, и его заинтересовала идея нераскрываемого преступления.

— Ну и…

— Он посоветовался со мной, и мы оба согласились, что, если кто-то и правда научился шить без нитки, для экономики он окажется опаснее, чем крупный фальшивомонетчик.

— Ах так! — с сомнением протянул Райдер.

— Тогда я посоветовался в верхах. И Баллантайн решил, что нам имеет смысл вмешаться — на всякий случай. Я выбрал вас. Человеку с вашим весом полезно поразмяться. — Он пододвинул к себе папку и взял ручку. — Поезжайте в Нортвуд и подсобите капитану Гаррисону.

— Сегодня?

— А у вас есть причина отложить до завтра или до будущей недели?

— Сегодня я обещал пестовать младенца.

— Не говорите глупостей!

— Это не глупость. Это очень серьезно.

— И вам не стыдно? Женились совсем недавно. У вас милая, верящая вам жена…

— О ней и речь. Я дал ей честное слово, что я…

— А я дал слово Баллантайну и Гаррисону, что вы разберетесь в этом деле с обычной своей слоновьей результативностью, — нахмурясь, перебил начальник. — Хотите сохранить свою работу или нет? Ну так позвоните жене и скажите ей, что служебный долг — прежде всего.

— А, ладно! — Райдер вышел, хлопнув дверью, свирепо протопал по коридору, вошел в телефонную будку и двадцать две минуты объяснял жене про служебный долг.

Высокий, сухопарый начальник нортвудской полиции Гаррисон был сыт этим делом по горло. Он сказал:

— Зачем я буду вам все это рассказывать? Свидетельские показания лучше сведений, полученных из вторых рук. А у меня тут ждет очевидец. Я послал за ним, когда узнал, что вы едете. — Он нажал кнопку селектора. — Пошлите ко мне Эшкрофта.

— А кто он такой?

— Старший кассир Первого банка и довольно-таки перепуганная личность. — И, обращаясь к вошедшему свидетелю, он пояснил: — Это мистер Райдер, следователь по особо важным делам. Он хотел бы выслушать вашу историю.

Эшкрофт сел, устало потирая лоб. Седой, подтянутый, элегантно одетый человек лет шестидесяти. Райдер мысленно отнес его к тому типу педантичных, немного брюзгливых, но в целом надежных людей, которых принято называть столпами общества.

— Я уже рассказывал ее не меньше двадцати раз, — пожаловался Эшкрофт. — И с каждым разом она выглядит все более нелепо. У меня голова кругом идет. Я не в состоянии найти мало-мальски правдоподобного…

— Не волнуйтесь, — мягко сказал Райдер. — Просто изложите мне факты, которые вам известны.

— Каждую неделю мы выплачиваем фабрике стеклянной посуды компании «Дакин» что-то между десятью и пятнадцатью тысячами долларов — общую сумму заработной платы ее рабочих и служащих. Накануне фабрика присылает нам распоряжение о выплате с точным указанием суммы и купюр, в которых она хочет ее получить. И к следующему утру у нас все бывает готово.

— А утром?

— С фабрики приезжает кассир с двумя охранниками. Приезжает он всегда около одиннадцати. Не раньше чем без десяти одиннадцать и не позже чем в десять минут двенадцатого.

— Вы знаете его в лицо?

— У них два кассира. Мистер Суэйн и мистер Летерен. За деньгами приезжает иногда тот, иногда другой. Попеременно. То один уходит в отпуск, то заболевает, то занят на фабрике — тогда его подменяет другой. Я хорошо знаю их обоих уже несколько лет.

— Хорошо, продолжайте.

— Кассир привозит с собой запертый кожаный чемоданчик и ключ от него. Он отпирает чемоданчик и отдает его мне. Я кладу деньги в чемоданчик так, что он их считает, и возвращаю его вместе с квитанцией. Он запирает чемоданчик, кладет ключ в карман, расписывается в квитанции и уходит. Я подшиваю квитанцию, на чем все дело и кончается.

— Это небрежность, — заметил Райдер, — что и чемоданчик и ключ находятся у одного человека.

Ему ответил Гаррисон:

— Мы это проверяли. Ключ находится у охранника. Он отдает его кассиру, когда они приезжают в банк, и забирает обратно после того, как кассир получит деньги.

Проведя языком по пересохшим губам, Эшкрофт продолжал:

— В прошлую пятницу мы приготовили для фабрики двенадцать тысяч сто восемьдесят два доллара. В зал вошел мистер Летерен с чемоданчиком. Ровно в половине одиннадцатого.

— Откуда вы это знаете? — перебил Райдер. — Вы посмотрели на часы? Почему?

— Я посмотрел на часы потому, что немного удивился. Он приехал раньше обычного. Я ждал его только минут через двадцать.

— И было половина одиннадцатого? Вы уверены?

— Абсолютно уверен, — ответил Эшкрофт так, словно это было единственное, в чем он не сомневался. — Мистер Летерен подошел к барьеру и протянул мне чемоданчик. Я поздоровался с ним и сказал, что сегодня он что-то рано к нам выбрался.

— И что он ответил?

— Точных слов я не помню. У меня не было причин запоминать его ответ, а к тому же я в тот момент укладывал деньги в чемоданчик. — Эшкрофт сдвинул брови, напрягая память. — Он сказал что-то банальное — что лучше прийти рано, чем опоздать.

— Что было дальше?

— Я отдал ему чемоданчик и квитанцию. Он запер чемоданчик, расписался и вышел.

— И все? — спросил Райдер.

— Если бы! — ответил Гаррисон и подбодряюще кивнул Эшкрофту. — Ну-ка расскажите ему остальное.

— Без пяти одиннадцать, — продолжал кассир, растерянно глядя перед собой, — мистер Летерен вернулся, положил чемоданчик на барьер и вопросительно посмотрел на меня. Поэтому я спросил: «Что-нибудь случилось, мистер Летерен?» А он ответил: «Насколько мне известно, нет. А что?»

Эшкрофт смолк и снова потер лоб. Райдер сказал:

— Не торопитесь. Мне нужно, чтобы вы изложили все как можно подробнее и точнее.

Эшкрофт взял себя в руки.

— Я ответил, что все должно быть в порядке, так как деньги пересчитывались трижды. Тогда он с некоторым нетерпением заявил, что это его не интересует: пусть их пересчитывали хоть пятьдесят раз, но не могу ли я поторопиться, потому что его ждут на фабрике.

— И это вас слегка ошарашило? — предположил Райдер с угрюмой улыбкой.

— Я совершенно растерялся. Мне показалось, что он шутит, хотя он не производит впечатления человека, находящего удовольствие в глупых розыгрышах. Я сказал, что уже отдал ему деньги полчаса назад. Он спросил, не свихнулся ли я. Тогда я позвал Джексона, младшего кассира, и он подтвердил мои слова. Он видел, как я укладывал деньги в чемоданчик.

— А он видел, как Летерен их унес?

— Да. И сразу об этом сказал.

— И что же ответил Летерен?

— Он сказал, что хочет видеть управляющего. Я проводил его к мистеру Олсену. Через минуту мистер Олсен позвонил, чтобы я принес ему квитанцию. Я вынул ее из папки и обнаружил, что на ней нет никакой подписи.

— Совсем никакой?

— Да. Я ничего не мог понять. Я же своими глазами видел, как он расписывался на этой квитанции. И все-таки в этой строке ничего не было. Ни малейшей черточки. — Он расстроенно помолчал и докончил: — Мистер Летерен потребовал, чтобы мистер Олсен кончил меня расспрашивать и вызвал полицию. Я оставался в кабинете управляющего до прибытия мистера Гаррисона.

Райдер, подумав, спросил:

— А Летерена оба раза сопровождали одни и те же охранники?

— Не знаю. Я их вообще не видел.

— То есть вы хотите сказать, что он был без охраны?

— Они не всегда входят в зал, — ответил за кассира Гаррисон. — Я проверял и перепроверял, пока не зашел в тупик.

— И что же вы узнали по дороге туда?

— Охранники сознательно меняют свое поведение так, чтобы тот, кто задумал ограбление, не знал, где они будут находиться в ту или иную поездку. Иногда они оба сопровождают кассира до барьера и назад. Иногда они ждут у входа и наблюдают за улицей. Или же один остается в машине, а другой расхаживает перед банком…

— Я полагаю, они вооружены?

— Конечно. — Гаррисон посмотрел на Райдера с легкой усмешкой. — Оба охранника клянутся, что в прошлую пятницу они сопровождали Летерена в банк один раз. И приехали туда без пяти минут одиннадцать.

— Но ведь он был в банке в половине одиннадцатого! — возразил Эшкрофт.

— Он это отрицает, — сказал Гаррисон. — И охранники тоже.

— По словам охранников, они вошли в банк? — спросил Райдер, выискивая дополнительные противоречия.

— Не сразу. Они ждали у входа, пока длительное отсутствие Летерена их не встревожило. Они вошли в зал, держа руки на пистолетах. Но Эшкрофт их увидеть не мог, так как он уже был в кабинете Олсена.

— Ну, вы сами видите, как обстоит дело, — сказал Райдер, внимательно глядя на злополучного Эшкрофта. — Вы утверждаете, что Летерен получил деньги в половине одиннадцатого. Он утверждает, что не получал их. Одно исключает другое. У вас есть какие-нибудь объяснения?

— Вы мне не верите, ведь так?

— Почему же? Я пока не делаю выводов. Мы столкнулись с противоречивыми показаниями. Но отсюда вовсе не следует, что один из свидетелей сознательно лжет и что именно в нем следует заподозрить преступника. Кто-то из них может говорить, как ему кажется, совершенную правду — и искренне заблуждаться.

— Вы имеете в виду меня?

— Не исключено. Вы ведь не непогрешимы. Непогрешимых людей не бывает. — Райдер наклонился вперед, придавая особый смысл своим словам. — Будем считать, что факты верны. Если вы сказали правду, значит, деньги были взяты в половине одиннадцатого. Если Летерен сказал правду, значит, он их не брал. Соединим эти факты, и что же мы получим? Ответ: деньги унес кто-то, кто не был Летереном. И если это окажется так, значит, вы впали в заблуждение.

— Нет! Я не обознался, — возразил Эшкрофт. — Я знаю, кого я видел. Я видел Летерена, и только его. Или я должен допустить, что не могу доверять собственным глазам!

— Вы ведь это уже допустили, — заметил Райдер.

— Ничего подобного.

— Вы сказали нам, что смотрели, как он подписывает квитанцию. Вы собственными глазами видели, как он ставил свою подпись. — Райдер сделал выжидательную паузу, но кассир не сказал ни слова. — Однако никакой подписи на квитанции не оказалось.

Эшкрофт угрюмо молчал.

— Если вы могли заблуждаться относительно подписи, то вы могли заблуждаться и относительно того, кто подписывался.

— Я не страдаю галлюцинациями.

— Да? — сухо сказал Райдер. — Ну а квитанция, как вы это объясните?

— Я ничего не обязан объяснять, — внезапно вспылил Эшкрофт. — Я изложил вам факты. А объяснить их — ваше дело.

— Справедливо, — согласился Райдер. — И мы не обижаемся, когда нам об этом напоминают. Надеюсь, вы не обидитесь, что вас так долго расспрашивали об одном и том же? Спасибо, что вы согласились прийти.

— Рад быть полезным! — И Эшкрофт с видимым облегчением вышел из комнаты.

Гаррисон сунул в рот зубочистку, пожевал ее и объяснил:

— Не дело, а черт знает что. Еще день-другой, и вы пожалеете, что вас прислали сюда учить меня уму-разуму.

Задумчиво разглядывая начальника полиции, Райдер процедил:

— Я приехал не для того, чтобы учить вас, а чтобы помочь вам, так как вы заявили, что вам нужна помощь. Ум хорошо, а два — лучше. Сто умов лучше десяти. Но если вы предпочтете, чтобы я отправился восвояси…

— Ерунда, — сказал Гаррисон. — В такие моменты я на всех огрызаюсь. Мое положение не похоже на ваше. Если кто-то грабит банк у меня под носом, он делает из меня идиота. А вам понравилось бы быть и начальником полиции и идиотом?

— Последнее определение я принял бы, только если бы признал, что потерпел полное поражение. Вы это признаете?

— И не думаю.

— Так хватит кусаться. Нам есть над чем подумать. В этой истории с квитанцией кроется что-то очень странное. Ни с чем не сообразное.

— По-моему, все ясно как день, — возразил Гаррисон. — Либо Эшкрофт был обманут, либо обманулся сам.

— Не в этом дело, — сказал Райдер. — Непонятно другое. Если считать, что они с Летереном оба говорят правду, то деньги забрал кто-то еще, какой-то неизвестный. И я не могу понять, зачем было преступнику отдавать квитанцию неподписанной с риском, что его тут же разоблачат? Не проще ли ему было расписаться за Летерена? Так почему же он этого не сделал?

Гаррисон задумался.

— Может быть, он боялся — а вдруг Эшкрофт заметит, что подпись подделана, вглядится в него повнимательнее и поднимет тревогу?

— Если он сумел выдать себя за Летерена, то, наверное, мог бы научиться подделывать его подпись.

— Ну а если он не подписался, потому что неграмотен? — предположил Гаррисон. — Я знавал бандитов, которые научились писать только за решеткой.

— Может быть, — согласился Райдер. — Но в любом случае главное подозрение пока падает на Эшкрофта и Летерена. И следует точно установить, виновны они или нет, прежде чем мы начнем дальнейшие розыски. Я думаю, вы обоих уже проверили?

— Еще бы! — воскликнул Гаррисон и скомандовал в селектор: — Пришлите мне папку по Первому банку. Начнем с Эшкрофта. Финансовое положение хорошее, в прошлом все чисто, превосходная репутация, никаких оснований стать банковским грабителем. Джексон, младший кассир, в какой-то мере подтверждает его показания. И спрятать деньги Эшкрофт нигде не мог. Мы обыскали банк сверху донизу, и в течение этого времени Эшкрофт все время был под наблюдением. И ничего не нашли. Дальнейшее следствие выявило ряд обстоятельств, говорящих в его пользу… Подробности я расскажу вам позже.

— Вы убеждены в его невиновности?

— Почти, но не совсем, — ответил Гаррисон. — Он мог отдать деньги сообщнику, загримированному под Летерена. В таком случае в банке их прятать бы не пришлось. Эх, если бы обыскать его дом как следует! Одна бумажка с известным номером сразу все поставила бы на свое место! Но судья Мексон отказался подписать ордер на обыск за недостаточностью оснований. Сказал, что для этого требуются более веские подозрения. И, вообще-то говоря, он прав.

— А фабричный кассир Летерен?

— Ему пятьдесят восемь лет. Убежденный холостяк. Ну, я не стану пересказывать вам его биографию. Ведь он никак не может быть виновным.

— Вы уверены?

— Судите сами. Фабричная машина стояла перед конторой все утро до десяти часов тридцати пяти минут. Затем в нее сели Летерен и охранники, чтобы ехать в банк. Раньше чем за двадцать минут они добраться до банка не могли. У Летерена просто не было времени, чтобы заехать в банк раньше на каком-то другом автомобиле, вернуться на фабрику, взять охранников и снова туда отправиться.

— Не говоря уж о необходимости успеть в промежутке где-то спрятать добычу, — вставил Райдер.

— Нет, сделать этого он не мог. Кроме того, сорок свидетелей на фабрике подтверждают, что Летерен был там все время с той минуты, как пришел на работу в девять, и до десяти тридцати пяти, пока он не уехал в банк. Полное алиби.

— По-видимому, его сразу можно сбросить со счетов.

Гаррисон скривил губу и сказал:

— Так-то оно так, но с тех пор мы нашли пятерых свидетелей, которые видели, как в десять тридцать он входил в банк.

— Другими словами, они подтверждают показания Эшкрофта и Джексона?

— Да. Я сразу же послал всех своих людей прочесать улицу до конца и ближайшую поперечную улицу. Ну, обычная паршивая будничная работа. Они разыскали троих свидетелей, готовых показать под присягой, что видели, как Летерен входил в банк в десять тридцать. Они его не знают, но опознали по фотографии.

— А его машину они заметили? Описали ее?

— Машину они не видели. Он шел пешком, неся чемоданчик. И заметили они его только потому, что какая-то дворняжка вдруг взвыла и бросилась от него со всех ног. Ну, они и подумали, что он ее пнул, только не поняли — за что.

— Они утверждали, что он ее пнул?

— Нет.

Райдер задумчиво потер оба своих подбородка.

— Так чего же она взвыла и удрала? Просто так собаки этого не делают. Либо ее ударили, либо она чего-то испугалась.

— Ну и что? — Гаррисону было не до дворняжек. — Еще ребята разыскали человека, который говорит, что видел, как Летерен несколько минут спустя выходил из банка с чемоданчиком. Никаких охранников он не заметил. Он говорит, что Летерен пошел по улице так, словно ни о чем не беспокоился, но потом остановил такси и уехал.

— Вы нашли шофера?

— Да. Он тоже узнал его по фотографии, которую мы ему показали. Заявил, что отвез Летерена к кинотеатру «Камея» на Четвертой улице, но не видел, вошел он туда или нет. Просто высадил его, получил деньги и уехал. Мы допросили служащих «Камеи», обыскали там все. И ничего не нашли. Но рядом — автобусная станция. Мы вымотали там у них все жилы, но ничего не узнали.

— И это пока все?

— Не совсем. Я позвонил в министерство финансов и сообщил им номера банкнот. В восьми штатах я объявил розыск человека с приметами Летерена. Пока мы разговариваем, мои ребята с его фото прочесывают все отели и меблирашки. Он где-то притаился — возможно, у нас же в городе. Но что еще предпринять, я не знаю.

Райдер откинулся на спинку кресла, которое протестующе скрипнуло. Он думал, а Гаррисон неторопливо жевал зубочистку.

Затем Райдер заговорил:

— Превосходная репутация, финансовое благосостояние и отсутствие явного мотива — все это стоит куда меньше свидетельских показаний. У человека могут быть тайные причины. Например, ему почему-то необходимо сейчас же раздобыть двенадцать тысяч долларов, а времени получить их законным путем под страховку, акции или облигации у него нет. Скажем, ему дано только двадцать четыре часа, чтобы раздобыть выкуп.

Глаза Гаррисона выпучились:

— Вы считаете, что нам следует проверить, все ли родственники Эшкрофта и Летерена живы и здоровы и не исчезал ли кто-нибудь из них в последние дни?

— Как сочтете нужным. Сам я считаю, что ничего, кроме лишних хлопот, это не даст. Похититель знает, что ему грозит смертная казнь. Так станет ли он рисковать из-за каких-то жалких двенадцати тысяч, когда может с тем же успехом выбрать жертву побогаче и назначить выкуп побольше? К тому же, даже если проверка принесет положительные результаты, это не объяснит, как был осуществлен грабеж, и не даст нам доказательств, которые суд и присяжные могли бы счесть убедительными.

— Пожалуй, — согласился Гаррисон. — Тем не менее проверка не помешает. Мне самому ничего и делать не придется. Если не считать жены Эшкрофта, все их родственники живут в других городах. Надо будет просто связаться с тамошней полицией.

— Как хотите. И раз уж мы принялись шарить впотьмах, так поручите кому-нибудь узнать, нет ли у Летерена на заднем плане бездельника братца, способного извлечь выгоду из их сходства. А вдруг Летерен — многострадальная половина пары близнецов-двойников?

— В этом случае, — проворчал Гаррисон, — он стал его сообщником с той минуты, как утаил от нас существование такого брата.

— С юридической точки зрения, конечно. Но ведь можно взглянуть на дело и по-человечески. Человек, который боится позора, сам на него напрашиваться не станет. Будь у вас брат — матерый рецидивист, стали бы вы разглашать это?

— Просто так — нет. В интересах правосудия — да.

— Люди же не одинаковы. И слава богу, что так. — Райдер нетерпеливо пожал плечами. — Ну, с теми, на кого прямо падает подозрение, мы покончили. Посмотрим, что можно сказать о третьем и неизвестном.

— Я уже говорил вам, что объявил розыск человека с приметами Летерена, — ответил Гаррисон.

— Да, я помню. По-вашему, это может что-то дать?

— Трудно сказать. Возможно, он мастер переодевания. В этом случае сейчас он уже совсем не похож на того человека, которого видели свидетели. Если же сходство это — настоящее, большое и не поддающееся маскировке, розыск, скорее всего, даст результаты.

— Пожалуй. Однако если речь идет не о кровном родстве — а этот вариант вы все равно проверяете, — то сходство, скорее всего, искусственное. Слишком уж велико было бы совпадение. Будем исходить из того, что оно искусственное. Какие мы можем сделать из этого выводы?

— Оно было слишком уж большим, — заметил Гаррисон. — Настолько большим, что обмануло нескольких свидетелей. Таким большим, что становится немного не по себе.

— Вот именно, — подхватил Райдер. — И ведь столь одаренный художник своего дела сможет повторить то же самое снова и снова, разыскивая подходящую жертву примерно одного с собой сложения. Следовательно, сходство между ним и Летереном может быть не больше, чем между мной и цирковым тюленем. У нас нет его настоящих примет, и это серьезная помеха. И пока мне не приходит в голову, как мы могли бы установить его подлинный облик.

— Мне тоже, — сказал Гаррисон уныло.

— Впрочем, у нас еще есть шанс: десять против одного, но сейчас он выглядит так, как раньше — до своего трюка. Ему незачем было прибегать к маскараду, пока он проводил примерку и разрабатывал свой план. Грабеж прошел гладко, как по расписанию, и, значит, все до последней мелочи было предусмотрено заранее. А такого рода работа требует долгих предварительных наблюдений. Он не мог за один раз выяснить, каков порядок получения денег, и запомнить наружность Летерена. Разве что он чтец мыслей на расстоянии.

— Я в это не верю, — объявил Гаррисон. — Как в астрологов и ясновидящих.

Не слушая, Райдер продолжал:

— Следовательно, некоторое время до грабежа он жил в городе или в его окрестностях. Довольно много людей должны были его постоянно видеть и могли бы его описать. Ваши ребята, бегая по пивным с фотографиями, его не найдут, потому что он не похож на эту фотографию. Нам нужно установить, где он жил, и узнать, как он выглядит.

— Легче сказать, чем сделать!

— Вариант не из простых, но возьмемся за него. В конце концов мы чего-нибудь добьемся — хотя бы места в сумасшедшем доме… — Он умолк и задумался.

Гаррисон сосредоточенно уставился в потолок. Не подозревая об этом, оба прибегли к обычной для Земли замене гениального прозрения, которое случается так редко. Раза два Райдер открывал рот, словно собирался что-то сказать, но тут же снова его закрывал и опять погружался в размышления. Наконец он все-таки сказал:

— Чтобы с такой уверенностью выдавать себя за Летерена, он ведь должен был не только придать себе внешнее сходство с ним, но и одеться точно так же, ходить той же походкой, вести себя точно так же, пахнуть так же…

— Он ничем не отличался от Летерена, — ответил Гаррисон. — Я допрашивал Эшкрофта, пока нам обоим не стало тошно. У него все было как у Летерена, вплоть до ботинок.

— А чемоданчик? — спросил Райдер.

— Чемоданчик? — На худом лице Гаррисона мелькнуло недоумение, тотчас сменившееся злостью на себя. — Тут вы меня поймали. Про чемоданчик-то я и не спросил. Тут я дал маху.

— Не обязательно. Возможно, и он тот же самый, но лучше бы проверить.

— Сейчас и проверим. — Гаррисон взял телефонную трубку, набрал номер и сказал: — Мистер Эшкрофт, у меня к вам есть еще один вопрос. Чемоданчик, в который вы укладывали деньги, он был тот же, с которым всегда приезжали кассиры с фабрики?

Райдер тоже услышал решительный ответ:

— Нет, мистер Гаррисон, это был новый чемоданчик.

— Что?! — взревел Гаррисон, багровея. — Почему же вы раньше молчали?

— Вы меня не спросили, а я не вспомнил. Но если бы и вспомнил, то не придал бы этому никакой важности.

— Послушайте, решать, что важно, а что нет, это моя обязанность, а не ваша. — Он бросил на Райдера мученический взгляд и продолжал раздраженно: — Так давайте выясним все раз и навсегда. Если не считать его новизны, чемоданчик был точно таким же, как тот, с которым приезжали кассиры?

— Нет, сэр. Но очень похожим. Такая же форма, такой же латунный замок, почти такие же размеры. Но он был чуть длиннее и на дюйм глубже. Я помню, что, укладывая деньги, удивился, зачем им понадобилось покупать второй чемоданчик, но потом решил, что они хотят, чтобы мистер Летерен и мистер Суэйн ездили каждый со своим чемоданчиком.

— А вы не заметили какого-нибудь отличительного признака? Ярлычок с ценой, марка фирмы, инициалы или еще что-нибудь?

— Ничего. Я ведь не смотрел специально. Не предвидя дальнейшего, я не мог…

Голос Эшкрофта оборвался на середине фразы, так как Гаррисон раздраженно швырнул трубку на рычаг. Он уставился на Райдера, который ничего не сказал.

— К вашему сведению, — заявил Гаррисон, — я пришел к выводу, что профессия уборщика общественных туалетов имеет множество преимуществ, и бывают времена, когда я испытываю большое искушение… — Он задохнулся и включил селектор.

— Есть там кто-нибудь свободный?

— Кастнер, шеф.

— Ну так пошлите его сюда.

Вошел сыщик Кастнер. Он был одет весьма элегантно и явно знал, как ориентироваться в пучине порока.

— Джим! — распорядился Гаррисон. — Слетайте-ка на стекольную фабрику и возьмите чемоданчик кассира. Только убедитесь, что это тот, который они берут с собой в банк. Побывайте с ним во всех галантерейных магазинах города и установите, кому и когда за последний месяц были проданы такие же чемоданчики. Если отыщете покупателя, то пусть он предъявит вам свой чемоданчик и скажет, где он был и что делал в половине одиннадцатого в прошлую пятницу.

— Будет сделано, шеф.

— Звоните мне, как только что-нибудь выясните.

После ухода Кастнера Гаррисон сказал:

— Чемоданчик был куплен специально для этого ограбления. Следовательно, приобретен он, скорее всего, недавно и, вероятно, у нас в городе. Если в городских магазинах ничего выяснить не удастся, займемся соседними городами.

— Вы займитесь этим, — согласился Райдер, — а я тем временем тоже кое-что предприму.

— А что именно?

— Мы ведь живем в век науки и передовой техники. Мы располагаем широко развитыми и отлично действующими средствами связи, а также действенными системами сбора и хранения информации. Так воспользуемся же тем, что у нас есть.

— Что вы задумали? — спросил Гаррисон.

— Такой ловкий и легкий грабеж просто напрашивается на повторение. Не исключено, что преступник уже не раз пользовался своим способом, и уж, во всяком случае, этим банком он не ограничился.

— Ну и…

— У вас есть его описание, хотя вряд ли оно даст нам много. Но, — Райдер подался вперед, — мы знаем его методы, и вот из них мы можем исходить.

— Да, верно.

— А потому сведем его описание к особенностям, замаскировать которые трудно, к таким как рост, вес, тип фигуры, цвет глаз. Остальное можно отбросить. И сжато опишем его метод, указывая только факты. Все это мы можем уложить слов в пятьсот.

— А потом?

— В нашей стране имеется шесть тысяч двести восемь банков, из них шесть тысяч с лишним входят в Банковскую ассоциацию. Наш департамент снабдит ассоциацию циркулярным письмом в количестве экземпляров, достаточном, чтобы разослать его всем ее членам. Они будут предупреждены о возможности грабежа, а если он все-таки повторится или что-то подобное уже имело место, мы сразу узнаем об этом во всех подробностях.

— Хорошая мысль! — одобрил Гаррисон. — Возможно, где-то начальник полиции ломает голову над двумя-тремя данными, которых не хватает нам, а мы в свою очередь могли бы сообщить ему кое-что интересное. И обмен сведениями даст и нам и ему все, что нужно для поимки преступника.

— Не исключено, что нам удастся значительно упростить процедуру, — сказал Райдер. — При условии, что мы имеем дело с рецидивистом. Если же нет, тогда ничего не выйдет. Но если он был прежде арестован за что-нибудь подобное, мы найдем его карточку в один момент. — Мечтательно посмотрев на потолок, он добавил: — Вашингтонская картотека — это что-то!

— Конечно, я про нее знаю, — сказал Гаррисон, — но видеть не видел.

— Одному моему приятелю, почтовому инспектору, она недавно сослужила неплохую службу. Он разыскивал типа, который продавал по почте фальшивые нефтяные акции. Он обморочил уже пятьдесят простаков с помощью отлично сработанных документов — заключения геологической разведки, лицензий и так далее. Никто из пострадавших его никогда не видел и потому не мог описать.

— Маловато для следствия!

— Конечно, но и этого хватило. Попытки почтовых властей расставить ему ловушку потерпели неудачу. Он был большой ловкач, а это уже само по себе улика. Несомненно, такой искушенный мошенник не мог не значиться в картотеке.

— И что было дальше?

— Его данные закодировали и вложили в скоростной экстрактор. Ну, словно дали ищейке понюхать платок. Вы и высморкаться бы не успели, как электронные пальцы уже ощупали сотни тысяч перфорированных карточек. Не тронув профессиональных убийц, грабителей и взломщиков разных категорий, они выбрали примерно четыре тысячи мошенников. Из них они отсортировали, скажем, шестьсот аферистов, специализирующихся на всучении несуществующих ценных бумаг. А из этих отобрали сотню оперирующих нефтяными псевдоакциями, после чего выделили тех двенадцать, кто ограничивал свою деятельность почтовыми отправлениями.

— Да, это заметно сузило поиски, — согласился Гаррисон.

— Машина выбросила двенадцать карточек, — продолжал Райдер. — Будь данных больше, она бы сразу выдала одну-единственную карточку. А так их оказалось двенадцать. Впрочем, никакого значения это уже не имело. Быстрая проверка установила, что из этих двенадцати четверо уже умерли, а шестеро сидели за решеткой. Из оставшихся двух одного сразу нашли, и было точно установлено, что он тут ни при чем. Итак, остался только один. Почтовые власти теперь располагали его фамилией, фотографией, отпечатками пальцев, сведениями о его привычках, связях и обо всем прочем, кроме разве что брачного свидетельства его мамаши. Он был арестован через три недели.

— Неплохо. Но я не понимаю, почему они сохраняют в картотеке тех, кто умер.

— Иногда новые данные позволяют установить, что давние преступления, оставшиеся нераскрытыми, — это дело их рук. А рабы картотек терпеть не могут незаконченных дел. Они готовы ждать хоть полжизни, лишь бы пометить их как закрытые. Обожают аккуратность, понимаете?

— Понимаю, — задумчиво ответил Гаррисон. — Казалось бы, преступник, попавший в картотеку, мог бы сообразить, что теперь следует начать честную жизнь или хотя бы изменить методы.

— Нет, они всегда повторяются. Попадают в колею и уже не могут из нее выбраться. Мне еще не приходилось слышать, чтобы фальшивомонетчик пошел в наемные убийцы или стал бы красть велосипеды. И наш молодчик снова проделает тот же трюк и практически теми же методами. Вот увидите! — Он кивнул в сторону телефона: — Не возражаете, если я закажу парочку междугородних разговоров?

— Сколько хотите. Я ведь их не оплачиваю.

— Ну, в таком случае я закажу и третий. Женушка имеет право на то, чтобы о ней вспоминали.

— Валяйте! — Гаррисон встал и направился к двери, всем своим видом выражая глубочайшее отвращение. — А я поработаю где-нибудь еще. Меня всегда мутит, когда взрослый мужчина начинает ворковать и сюсюкать.

Посмеиваясь, Райдер взял телефонную трубку:

— Соедините меня с министерством финансов, Вашингтон, добавочный четыреста семнадцать, мистер О’Киф.

Следующие двадцать четыре часа земные методы продолжали применяться с тем же утомительным упорством. Полицейские задавали вопросы владельцам магазинов, местным сплетницам, барменам, бывшим уголовникам, тайным осведомителям — короче говоря, всем тем, кто мог случайно что-то знать или что-то услышать. Сыщики в штатском стучали в двери, допрашивали тех, кто им отвечал, наводили справки о тех, кто отвечать отказался. Дорожная полиция проверяла мотели и кемпинги, допрашивала владельцев, управляющих, помощников. Шерифы объезжали фермы, где иногда сдавались комнаты.

В Вашингтоне одна машина выбросила шесть тысяч экземпляров циркулярного письма, а неподалеку другая машина печатала адреса на шести тысячах конвертов. Рядом с ней электронные пальцы, прощупывая миллионы перфорированных карточек, отыскивали специфическое расположение отверстий. В десятке больших и маленьких городов полицейские навели справки о некоторых людях, сообщили то, что узнали, по телефону в Нортвуд и занялись текущими делами.

Как обычно, прежде всего была получена стопка отрицательных ответов. Все родственники Эшкрофта были целы и невредимы, и никто из них в последнее время не исчезал из дому. В семье Летерена не имелось ни одной черной овцы, брата-близнеца у него не было, а единственный брат, моложе его на десять лет и не особенно на него похожий, обладал безупречной репутацией, да и все утро пятницы провел у себя в конторе, что подтверждали надежные свидетели.

Ни один банк не сообщил о похищении денег ловким жуликом, загримированным под уважаемого клиента. Ни в меблированных комнатах, ни в отелях, ни в кемпингах не удалось обнаружить постояльца, хотя бы отдаленно похожего на Летерена.

В картотеке имелось сорок два мошенника, живых и мертвых, хитро ограбивших банки. Но их способы совсем не походили на примененный в этот раз. Машина с сожалением выдала ответ: «Не значится».

Однако достаточное число негативных факторов позволило прийти к некоторым позитивным выводам. Обдумав полученные ответы, Гаррисон и Райдер сошлись на том, что Эшкрофта и Летерена можно считать непричастными к грабежу, что неизвестный преступник еще только начинает свою карьеру и первый успех побудит его повторить удавшуюся операцию и что, используя свой особый талант, он скрывается теперь под совсем другой личиной.

Первая удача выпала им в конце дня. В кабинет вошел Кастнер, сдвинул шляпу на затылок и сказал:

— Возможно, я кое на что набрел.

— А именно? — спросил Гаррисон, настораживаясь.

— Такие чемоданчики особым спросом не пользуются, и продает их только один магазин. За последний месяц им удалось сбыть три.

— Оплачивались чеками?

— Наличными, — и, угрюмо улыбнувшись разочарованию своего начальника, Кастнер продолжал: — Но двое были давними уважаемыми клиентами. Оба купили свои чемоданчики недели три назад. Чемоданчики они мне предъявили и рассказали, как провели утро пятницы. Я проверил их истории — все совершенно верно.

— Ну а третий покупатель?

— К этому я и веду, шеф. По-моему, он нам и требуется. Чемоданчик он купил накануне ограбления. И его никто не знает.

— Приезжий?

— Не совсем. Хильда Кассиди, продавщица, которая его обслуживала, подробно описала его. Говорит, что это пожилой тихий человечек с острым лицом. Похож на бальзамировщика, у которого болят зубы.

— Ну а почему вы думаете, что он не приезжий?

— А потому, шеф, что кожаными изделиями в городе торгуют одиннадцать магазинов. Я ведь здешний, но и мне пришлось порыскать, прежде чем я отыскал тот, где имелись эти чемоданчики. Ну, и этот служитель морга — решил я — тоже не сразу нашел то, что ему требовалось. А потому я еще раз прошелся по магазинам, спрашивая их уже прямо о нем.

В трех вспомнили, что похожий по описанию человек спрашивал товар, которого они не держат, — он сделал многозначительную паузу. — Сол Бергмен из «Туриста» говорит, что его физиономия показалась ему знакомой. Кто он, Бергмен не знает и ничего к этому добавить не может. Но он уверен, что видел его раза два раньше.

— Может быть, он время от времени приезжает в город, а живет где-то не очень близко.

— И я так думаю, шеф.

— «Не очень близко» может означать любое место в радиусе ста миль, а то и дальше, — проворчал Гаррисон. Он кисло посмотрел на Кастнера: — Кто из них лучше всех его разглядел?

— Хильда Кассиди.

— Ну так привезите ее сюда, и поживее!

— Уже привез, шеф. Дожидается в приемной.

— Молодец, Джим! — сказал Гаррисон, повеселев. — Давайте ее сюда!

Кастнер вышел и вернулся с продавщицей. Это была высокая стройная девушка лет двадцати с умным лицом. Она сидела, положив руки на колени, и со спокойной деловитостью отвечала на вопросы Гаррисона, который старался как можно полнее выяснить, что еще она может вспомнить о внешности подозрительного покупателя.

— Опять то же! — пожаловался Гаррисон, когда она замолчала. — Ребятам придется еще раз обойти город и проверить, не знает ли кто-нибудь этого типа.

— Если он только приезжает в город, вам нужно будет заручиться содействием полиции других городов, — вмешался Райдер.

— Да, конечно.

— Но, возможно, мы сумеем облегчить им задачу. — Райдер посмотрел через стол на девушку. — Если мисс Кассиди согласится нам помочь.

— С удовольствием, если только сумею.

— Что вы еще придумали? — поинтересовался Гаррисон.

— Думаю заручиться услугами Роджера Кинга.

— А кто он такой?

— Художник в штате нашего департамента. Подрабатывает на стороне карикатурами. Он настоящий мастер. — Райдер снова повернулся к девушке: — Не могли бы вы завтра прийти сюда пораньше на все утро?

— Если управляющий разрешит.

— Он разрешит. Это я беру на себя, — объявил Гаррисон.

— Вот и прекрасно, — сказал Райдер девушке. — Когда вы придете, мистер Кинг покажет вам фотографии разных людей. Вам нужно будет внимательно их рассмотреть и указать на те черты, которые напомнят вам лицо человека, купившего этот чемоданчик. Тут подбородок, там нос, еще где-то — рот. А мистер Кинг нарисует по ним словесный портрет и будет изменять его по вашим указаниям, пока сходство не станет полным. Ну как, справитесь?

— Конечно.

— Можно сделать даже лучше, — вмешался Кастнер. — Сол Бергмен до смерти обрадуется, если и его попросить помочь. Он такие штуки любит.

— Ну так пригласите его назавтра.

Когда Кастнер и девушка ушли, Райдер спросил у Гаррисона:

— У вас тут найдется кто-нибудь, чтобы размножить портрет?

— Конечно.

— Вот и хорошо. — Райдер повернулся к телефону. — Можно я добавлю к счету еще цифру-другую?

— Мне-то все равно, пусть даже мэр при виде этого счета в обморок хлопнется, — ответил Гаррисон. — Но если вы намерены изливать в трубку первобытную страсть, так и скажите, чтобы я успел загодя убраться.

— На этот раз — нет. Возможно, она и тоскует, но долг прежде всего! — Он взял трубку. — Министерство финансов, Вашингтон, добавочный триста тридцать восемь. Попросите Роджера Кинга.

Рисунок Кинга был разослан вместе с описанием и просьбой задержать человека, ему отвечающего. Всего через несколько минут после того, как они попали к адресатам, в кабинете Гаррисона зазвонил телефон. Он схватил трубку.

— Казармы полиции штата. Говорит сержант Уилкинс. Мы только что получили ваш пакет. Я знаю этого типа, он живет на моем участке.

— Кто он такой?

— Уильям Джонс. Владелец небольшого питомника на шоссе номер четыре, часах в двух езды от вашего города. Довольно унылая личность, но ничего дурного о нем неизвестно. Я бы сказал, что он отъявленный пессимист, но человек честный. Хотите, чтобы мы его задержали?

— А вы уверены, что это он?

— На вашем рисунке его лицо, а больше я ничего утверждать не берусь. В полиции я служу столько же, сколько и вы, и при опознании ошибок не делаю.

— Конечно, сержант. Мы будем очень вам благодарны, если вы пришлете его к нам для выяснения.

— Хорошо.

Он повесил трубку. Гаррисон откинулся на спинку стула и вперил взгляд в стол, взвешивая то, что услышал. Через несколько минут он сказал:

— Все-таки меня бы больше устроило, если бы этот Джонс в прошлом был, скажем, цирковым клоуном или эстрадным имитатором. Владелец питомника в двух часах езды от ближайшего города больше смахивает на простака фермера, чем на ловкача, способного провернуть такое дело.

— Возможно, он только сообщник. Купил чемоданчик перед ограблением, потом спрятал деньги или стоял на стреме, пока грабитель был в банке.

Гаррисон кивнул:

— Ну, мы все выясним, когда он придет. И если он не сумеет доказать, что купил чемоданчик без всякой задней мысли, ему придется плохо.

— А если сумеет?

— Тогда мы вернемся к тому, с чего начали. — Гаррисон помрачнел, подумав об этом, но тут зазвонил телефон и он схватил трубку: — Нортвудский полицейский участок.

— Говорит полицейский Клинтон, шеф. Я только что показал этот рисунок миссис Бастико. Она содержит меблированные комнаты. Дом сто пятьдесят семь по Стивенс-стрит. Она клянется, что это Уильям Джонс, который жил у нее десять дней. Он явился к ней без багажа, но позже купил себе чемоданчик вроде того, кассирского. В субботу утром он уехал, захватив чемоданчик. У него было уплачено вперед за четыре дня, но он ни слова про это не сказал и больше не возвращался.

— Подождите там, Клинтон. Мы сейчас подъедем. — Гаррисон причмокнул и сказал Райдеру: — Ну, поехали!

Полицейская машина быстро доставила их к дому 157 по Стивенс-стрит. Это было ветхое кирпичное здание с каменной лестницей, истертой тысячами подошв.

Миссис Бастико, чье топорное лицо украшали бородавки, воскликнула в добродетельном негодовании:

— У меня в доме еще никогда не бывало полиции. За все двадцать лет!

— Ну, зато в нем хотя бы теперь побывали порядочные люди, — утешил ее Гаррисон. — Так что вы можете сказать про этого Джонса?

— Да ничего особенного, — ответила она, все еще кипя. — Он почти все время запирался у себя. А у меня нет привычки вступать в разговоры с жильцами, если они ведут себя прилично.

— Он упоминал что-нибудь о том, откуда он приехал, или куда намерен отправиться дальше, или еще что-нибудь в том же роде?

— Нет. Он уплатил вперед, сказал мне свою фамилию, объяснил, что приехал по делам, а больше ничего. Он каждое утро куда-то уходил, вечером возвращался рано, всегда был трезвым и ни к кому не приставал.

— А к нему кто-нибудь приходил? — Гаррисон вытащил фотографию Летерена. — Вот этот человек, например?

— Ваш полицейский вчера показывал мне эту карточку. Я его не знаю. Я ни разу не видела, чтобы мистер Джонс с кем-то разговаривал.

— Гм-м-м… — разочарованно протянул Гаррисон. — Ну, мы осмотрим его комнату. Вы не против?

Она неохотно провела их наверх, отперла дверь и предоставила им перерыть комнату, как им вздумается. Судя по лицу миссис Бастико, полиция вызывала у нее аллергию.

Они тщательно обыскали комнату — сняли с кровати простыни и матрас, передвинули всю мебель, перевернули коврики и даже отвинтили отстойник раковины и исследовали его содержимое. Полицейский Клинтон извлек из узкой щели между половицами маленький кусочек прозрачной розовой обертки и два странных семечка, похожих на удлиненные миндалины, с сильным своеобразным запахом.

Убедившись, что в комнате больше нет ничего интересного, они увезли эти скудные результаты обыска в участок, откуда отправили их в криминалистическую лабораторию штата для анализа.

Три часа спустя в кабинет вошел Уильям Джонс. Он посмотрел мимо Райдера и, сердито уставившись на Гаррисона, который был в форме, спросил раздраженно:

— С какой это стати вы меня сюда приволокли? Я ничего не сделал!

— В таком случае чего же вам беспокоиться? — Гаррисон напустил на себя самый грозный вид, — Где вы были утром в прошлую пятницу?

— Это я вам сразу скажу, — с ехидством в голосе ответил Джонс. — Я был в Смоки-Фолсе, покупал запасные части для культиватора.

— Это же в восьмидесяти милях отсюда!

— Ну и что? От моего дома туда гораздо ближе. А запасных частей к культиватору здесь больше нигде не купишь. Может, вы знаете агента в Нортвуде? Назовите его мне, и я вам спасибо скажу.

— Ну, довольно об этом. Сколько времени вы там пробыли?

— Приехал туда в десять, уехал днем.

— Так вам понадобилось около пяти часов, чтобы купить какие-то запасные части?

— А я никуда не торопился! Купил еще кое-каких продуктов. Пообедал там. Ну и выпил.

— Значит, найдется много людей, которые смогут подтвердить, что видели вас там?

— А как же! — согласился Джонс с обескураживающей решительностью.

Гаррисон включил селектор и сказал кому-то:

— Привезите сюда миссис Бастико, Кассиди и Сола Бергмена. — Затем он снова вернулся к Джонсу: — Скажите мне точно, куда именно вы заходили, пока находились в Смоки-Фолсе, и кто вас видел в каждом из этих мест.

Он принялся быстро записывать все, что сообщал ему Джонс о своих покупках утром в пятницу. Кончив, он позвонил в полицейский участок Смоки-Фолса, быстро изложил суть дела, сообщил данные, полученные от Джонса, и попросил как следует их проверить.

Услышав его просьбу, Джонс вдруг встревожился:

— Можно мне теперь уйти? Мне работать нужно.

— Мне тоже, — сказал Гаррисон — А куда вы запрятали кожаный чемоданчик?

— Какой чемоданчик?

— Новый, который вы купили днем в четверг.

Растерянно глядя на него, Джонс выкрикнул:

— Что это вы мне приписываете? Никаких чемоданчиков я не покупал! На черта мне сдался ваш чемоданчик!

— Вы еще скажете, что не жили в меблированных комнатах на Стивенс-стрит!

— И не жил. На вашей Стивенс-стрит мне делать нечего. Я туда и за деньги не пошел бы!

Спор продолжался двадцать минут. Джонс с ослиным упрямством утверждал, что весь четверг работал у себя в питомнике — как и все то время, когда он якобы жил в меблированных комнатах. Никакой миссис Бастико он не знает и не желает знать. Никогда в жизни никаких кожаных чемоданчиков он не покупал. Пусть устроят у него обыск — он ничего против не имеет, но если там окажется чемоданчик, значит, они сами его подбросили.

В дверь просунулась голова полицейского:

— Они здесь, шеф.

— Ладно. Приготовьте все для опознания.

Через десять минут Гаррисон провел Уильяма Джонса в заднюю комнату и поставил его в ряд вместе с четырьмя сыщиками и пятью добровольцами с улицы. Затем в комнату вошли Сол Бергмен, Хильда Кассиди и миссис Бастико. Они посмотрели на шеренгу и одновременно показали на одного и того же человека.

— Он самый, — сказала миссис Бастико.

— Это он, — подтвердила продавщица.

— И никто другой, — подхватил Сол Бергмен.

— Они у вас тут все с приветом! — объявил Джонс в полной растерянности.

Гаррисон увел троих свидетелей к себе в кабинет и попробовал установить, не допустили ли они ошибки. Они утверждали, что нет, что они абсолютно уверены: Уильям Джонс — это тот самый человек.

Гаррисон отпустил их, а Уильяма Джонса задержал до получения сведений из Смоки-Фолса. Результаты проверки пришли, когда двадцать четыре часа — максимальный срок, на который закон разрешает задерживать подозреваемого без предъявления ему обвинения, — уже почти истекли. Показания тридцати двух человек полностью подтверждали, что Джонс действительно был в Смоки-Фолсе с десяти до пятнадцати тридцати. Проверки на дорогах помогли установить весь его путь до этого городка и обратно. Несколько свидетелей показали, что видели его в питомнике в те часы, когда он якобы был в доме миссис Бастико. В доме и в питомнике Джонса был произведен обыск — ни чемоданчика, ни похищенных денег обнаружено не было.

— Ну все! — проворчал Гаррисон. — Мне остается только выпустить его с самыми нижайшими извинениями. Что за паршивое, что за гнусное дело, где все принимают всех за кого-то еще?

Массируя свои подбородки, Райдер предложил:

— А не проверить ли нам и это? Давайте-ка поговорим с Джонсом еще раз, прежде чем вы его отпустите.

Джонс вошел, сгорбившись и сильно попритихнув: он был готов отвечать на любые вопросы, лишь бы скорее вернуться домой.

— Мы очень сожалеем, что причинили вам столько неудобств, — вежливо сказал Райдер. — Но при сложившихся обстоятельствах это было неизбежно. Мы столкнулись с чрезвычайно сложной проблемой. — Наклонившись вперед, он пристально посмотрел на Джонса: — Постарайтесь вспомнить, не было ли случая, когда вас приняли за кого-то другого?

Джонс открыл было рот, снова его закрыл и наконец сказал:

— Ах, черт! Был такой случай. Недели две назад.

— Ну-ка, расскажите, — попросил Райдер, и его глаза заблестели.

— Я проехал Нортвуд не останавливаясь — мне нужно было в Саутвуд. Пробыл там около часу, как вдруг какой-то тип окликнул меня с той стороны улицы. Совсем незнакомый. Я даже подумал, что он зовет кого-то другого. Но только он меня окликнул.

— А дальше что было? — нетерпеливо проговорил Гаррисон.

— Он меня спросил, как это я очутился тут. И вид у него был ошарашенный. Я ответил, что приехал на своей машине. Но он мне не поверил.

— Почему?

— Он сказал, что я шел пешком и голосовал. Он это знал потому, что сам подвез меня до Нортвуда. И добавил, что, высадив меня там, дальше нигде не останавливался и гнал так, что до Саутвуда его никто не обгонял. Он только сейчас поставил машину, пошел по улице и — бац! — я иду ему навстречу по другой стороне.

— А вы ему что сказали?

— Я сказал, что подвозил он не меня, а кого-то другого. Его же собственные слова это доказывают.

— Это поставило его в тупик, э?

— Он совсем растерялся. Подвел меня к своей машине и говорит: «Что же, значит, вы в ней не ехали?» Конечно, я сказал, что нет, и пошел своей дорогой. Сначала я подумал, что это какой-то розыгрыш. А потом решил, что у него не все дома.

— Нам придется найти этого человека, — раздельно сказал Райдер. — Расскажите все, что можете о нем вспомнить.

Джонс задумался.

— Ему под сорок. Одет хорошо, разговаривает гладко, смахивает на коммивояжера. В машине у него полно проспектов, цветных таблиц и жестянок с красками.

— В багажнике? Вы туда заглядывали?

— Нет, на заднем сиденье. Словно у него привычка хватать их в спешке, а потом бросать.

— Ну а машина?

— «Флэш» последней модели. Двухцветный — зеленый с белыми крыльями. Радиоприемник. Номера я не заметил.

Они расспрашивали Джонса еще десять минут, выясняя в подробностях, как выглядел и как был одет этот человек. Затем Гаррисон позвонил в полицию города и попросил произвести розыск.

— Начните с москательных магазинов. Судя по всему, он коммивояжер какой-то фирмы, производящей краски. Наверное, там смогут сказать, кто у них был в тот день.

Ему обещали, что это будет сделано немедленно. Джонс отправился домой, сердясь, но и испытывая большое облегчение. Не прошло и двух часов, как его рассказ принес плоды. Гаррисону позвонили из города.

— В четвертом же магазине мы узнали все, что вас интересует. В торговле красками это личность известная. Бердж Киммелмен, представитель лакокрасочной компании «Акме» в Мэрионе, штат Иллинойс. Местопребывание в настоящее время неизвестно. Но, конечно, вы сможете отыскать его через «Акме».

— Огромное спасибо! — Гаррисон положил трубку и тут же начал звонить в «Акме».

После недолгого разговора он снова положил трубку и повернулся к Райдеру:

— Он сейчас едет где-то по шоссе милях в двухстах к югу. Вечером они созвонятся с ним, и завтра он будет здесь.

— Прекрасно.

— Да? — спросил Гаррисон с раздражением. — Мы сбиваемся с ног, разыскивая то одного, то другого, только чтобы тут же погнаться за третьим. Так может продолжаться без конца.

— Или же до чьего-то конца! — возразил Райдер. — Жернова человеческие мелют медленно, но очень тщательно.

Совсем в другом месте, на семьсот миль западнее, еще один человек занимался своей будничной работой. Организованные усилия могут быть очень внушительными, но действенность их удваивается, когда они вбирают в себя результаты индивидуальных трудов.

Человек, о котором идет речь, был остролицым и остроносым, жил в мансарде, питался в закусочных-автоматах, стучал на машинке бурыми от никотина пальцами, двадцать лет лелеял мечту написать Великий Американский Роман, но все не мог собраться.

Звали его Артур Килкард, что, естественно, сократилось в «Кильку», и был он репортером. Хуже того — репортером бульварной газетенки. Он беззаботно вошел в редакцию, но тут некто с язвой желудка и кислым лицом сунул ему листок.

— Вот, Килька. Еще один псих с летающим блюдцем. Отправляйся.

Килкард недовольно отправился выполнять поручение. Он отыскал указанный в записке дом и постучал. Дверь открыл юноша лет восемнадцати-двадцати с умным энергичным лицом.

— Вы Джордж Леймот?

— Совершенно верно.

— Я из «Звонка». Вы сообщили, что у вас имеется материал про блюдечко. Так?

Леймот брезгливо поморщился.

— Это вовсе не блюдце, и я этого слова не употреблял. Это сферический предмет искусственного происхождения.

— Предположим, что так. Где и когда вы его видели?

— В прошлую ночь и в позапрошлую. В небе.

— Прямо над городом?

— Нет, но его видно отсюда.

— Я вот его не видел. И, насколько мне известно, вы — единственный, кто его видел. Как вы это объясните?

— Рассмотреть его вооруженным глазом почти невозможно. У меня есть восьмидюймовый телескоп.

— Сами собрали?

— Да.

— Это дело не простое! — похвалил Арт Килкард. — А вы мне его не покажете?

После некоторых колебаний Леймот сказал «ладно» и повел его на чердак. И действительно, там стоял самый настоящий телескоп, задирая любопытный нос к раздвижной дверце в крыше.

— И вы видели ваш сферический предмет в эту штуку?

— Две ночи подряд, — подтвердил Леймот. — Надеюсь и сегодня за ним понаблюдать.

— Ну и что он такое, по-вашему?

— Это ведь одни догадки, — уклончиво ответил юноша. — Я могу сказать только, что он движется вокруг Земли по замкнутой орбите, имеет строго сферическую форму и, по-видимому, представляет собой искусственное сооружение из металла.

— А фотографии его у вас нет?

— К сожалению, я не располагаю необходимой аппаратурой.

— А не может тут вам помочь наш фотограф?

— Если у него есть подходящая камера.

Килкард задал еще десятка два вопросов и под конец сказал с сомнением в голосе:

— То, что вы видели, может увидеть в телескоп кто угодно. А в мире полно телескопов, и некоторые такие громадные, что сквозь них тепловоз проедет. Так почему же еще никто не прокричал об этом на весь мир? Как по-вашему?

Леймот ответил с легкой улыбкой:

— Те, у кого есть телескопы, не смотрят в них круглые сутки. А когда смотрят, то обычно изучают какие-то отдельные участки звездного неба. К тому же кто-то должен крикнуть первым. Потому-то я и позвонил в «Звонок».

— И правильно сделали! — одобрил Килкард, предвкушая собственный успех.

— Тем более, — продолжал Леймот, — что его видели и другие. Вчера вечером я позвонил трем знакомым астрономам. Они поглядели и тоже его увидели. Двое сказали, что позвонят в ближайшие обсерватории. Сегодня я отправил в обсерваторию полный отчет о своих наблюдениях и еще один — в научный журнал.

— О черт! — сказал Килкард, встревожившись. — Надо поторопиться, прежде чем какая-нибудь другая газетенка тиснет статеечку… — На его лице вдруг появилось подозрительное выражение. — Поскольку я сам этой сферической штуки не видел, мне надо проверить материал по другому источнику. Это вовсе не значит, что я думаю, что вы врете. Но если я не буду проверять материал, мне придется искать другую работу. Не можете ли вы мне дать фамилию и адрес одного из ваших приятелей-астрономов?

Леймот сообщил ему адрес и проводил до дверей. Когда Килкард торопливо направился к телефонной будке, у дома Леймота резко затормозила патрульная полицейская машина. Килкард узнал полицейского в форме, сидевшего за рулем, но два дюжих субъекта в штатском на заднем сиденье были ему незнакомы. Это его удивило — как репортер с большим стажем, он знал всех местных сыщиков и фамильярно называл их по имени. Издали он увидел, как двое незнакомых вылезли из машины, подошли к двери Леймота и позвонили.

Шмыгнув за угол, Килкард зашел в будку и набросал в аппарат побольше монет для междугородного разговора.

— Алан Рид? Моя фамилия Килкард. Я пишу на астрономические темы. Если не ошибаюсь, вы видели на небе неизвестный металлический предмет. Что-что? — Он нахмурился. — Бросьте! Ваш приятель Джордж Леймот тоже его видел. Он сам мне сказал, что звонил вам вчера насчет этой штуки. — Он замолчал, прижимая трубку к уху. — Какой смысл повторять «ничего не могу сказать по этому поводу»? Послушайте, либо вы его видели, либо нет. А пока вы еще не сказали, что нет. — После новой паузы он спросил язвительно: — Мистер Рид, вам кто-нибудь приказал держать язык за зубами?

Он дернул рычаг, опасливо поглядел на угол, бросил в автомат несколько монет и сказал кому-то:

— Говорит Арт. Если решите тиснуть этот материальчик, то вам придется торопиться, и как! Он проскочит, только если вас не успеют остановить! — Он подождал, услышал щелчок подключенного диктофона и начал поспешно наговаривать ленту. Через пять минут он кончил, вышел из будки и осторожно заглянул за угол. Патрульная машина все еще стояла возле дома Джорджа Леймота.

Вскоре улицы наводнили газетчики с экстренным выпуском «Звонка». И сразу же множество газет в маленьких городах, получив с телетайпа ту же новость, запестрели сыпью двухдюймовых заголовков:

КОСМИЧЕСКАЯ СТАНЦИЯ В НЕБЕ — ЧЬЯ?

На исходе следующего утра Гаррисон упрямо занимался текущими делами. В углу его кабинета Райдер, вытянув бревноподобные ноги, медленно и внимательно читал пачку напечатанных на машинке листов.

Пачка эта была плодом будничной работы очень многих людей. В ней, исключая немногие пробелы, час за часом прослеживались передвижения некоего Уильяма Джонса, о котором было известно, что он — не настоящий Уильям Джонс. Его видели, когда он бродил по Нортвуду, тараща глаза, как провинциальный турист. Его много раз видели на главной улице, где он изучал расположенные там торговые заведения. Его видели в магазине самообслуживания примерно в то время, когда там у покупательницы был украден кошелек. Он обедал в кафе и ресторанах, пил пиво в барах и пивных.

Эшкрофт, Джонсон и еще один кассир вспомнили, что какой-то похожий на Джонса человек за неделю до ограбления несколько раз заходил в банк и задавал праздные вопросы. Летерен и его охранники припомнили, что некто, как две капли воды похожий на Уильяма Джонса, стоял поблизости, когда Летерен брал деньги в предыдущий раз. В целом эти по крохам собранные сведения покрывали почти все время, которое предполагаемый преступник провел в Нортвуде, — период, равный десяти дням.

Кончив читать, Райдер закрыл глаза и принялся вновь и вновь продумывать все подробности в надежде натолкнуться на новую идею. Тем временем включенный приемник на полке продолжал извергать приглушенную, но негодующую речь радиокомментатора:

— …Теперь уже всему миру известно, что кому-то удалось запустить на орбиту космическую станцию. Всякий, у кого есть телескоп или даже сильный бинокль, может сам наблюдать ее по ночам. Так с какой же стати наше правительство делает вид, будто этой станции не существует? Если ее запустили не мы, так объявите об этом во всеуслышание: тем, кто ее запустил, это ведь все равно известно. Если же она принадлежит нам, если ее туда забросили мы, то почему от нас это скрывают, когда она сама уже давно перестала быть тайной? Может быть, кто-то считает нас неразумными младенцами? Какие бюрократы присвоили себе право решать, о чем нас можно ставить в известность, а о чем нет? С этим надо покончить! Правительству пора прервать молчание!

— Тут я с ним согласен, — сказал Гаррисон, поднимая голову от бумаг. — Почему они не желают прямо сказать, наша она или не наша? Кое-кто там слишком много на себя берет. Хороший пинок… — Он замолчал и схватил телефонную трубку: — Нортвудский полицейский участок. — Пока он слушал, на его худом лице промелькнула целая гамма странных выражений, затем он положил трубку и сказал: — С каждой минутой это дело становится все более дурацким.

— Что на этот раз?

— Семена. Лаборатория не смогла установить, что это такое.

— Не вижу ничего странного. Не могут же они знать все!

— Во всяком случае, они знают, когда орешек оказывается им не по зубам, — возразил Гаррисон. — А потому послали наши семечки какой-то нью-йоркской фирме, где про семена знают все. И только что получили ответ.

— Ну?

— Все то же: науке неизвестны. В Нью-Йорке пошли даже дальше: отжали масла, а остаток подвергли всем возможным анализам. Результат: семена, не значащиеся ни в одном каталоге. — Он испустил смешок, похожий на стон. — Они просят нас прислать им еще десяток этих неизвестных семян, чтобы они смогли их прорастить. Им интересно было бы узнать, что вырастет.

— Выбросьте все это из головы, — посоветовал Райдер. — Семян у нас больше нет, и мы не знаем, где их можно достать.

— Но у нас есть кое-что поинтереснее, — продолжал Гаррисон. — С семенами мы послали розовую прозрачную обертку, помните? Я тогда думал, что это цветной целлофан. А лаборатория сообщает, что это вовсе не искусственная пленка. Она органического происхождения, имеет клетки и прожилки и, по-видимому, представляет собой кожицу неизвестного плода.

— …давно известно в теории и, как предполагают, разрабатывается в условиях строгой секретности, — бубнило радио. — Тот, кто осуществит это первым, получит неоспоримое стратегическое преимущество с военной точки зрения.

— Порой я перестаю понимать, какой был смысл рождаться, — пробормотал Гаррисон.

Селектор квакнул и объявил:

— Шеф, вас спрашивает какой-то Бердж Киммелмен.

— Давайте его сюда.

Вошел Киммелмен, щеголеватый, самоуверенный. По-видимому, он только обрадовался возможности отдохнуть от обычных дел, поспешив на помощь закону и порядку. Он сел, закинул ногу за ногу, расположился как дома и принялся рассказывать свою историю:

— Просто черт знает что, капитан. Начать с того, что я никогда не беру в машину незнакомых людей. Но я остановился и подвез этого типа, хотя до сих пор не пойму, как это произошло.

— А где вы его подобрали?

— Примерно в полумиле за колонкой Сигера, если ехать в этом направлении. Он стоял на обочине, и я вдруг затормозил и распахнул перед ним дверцу. Я подвез его до Нортвуда, высадил, а сам рванул вперед в Саутвуд. Только я там отошел от автомобильной стоянки, как вижу: он идет по той стороне улицы. — Киммелмен умолк и выжидательно посмотрел на них.

— Продолжайте, — сказал Райдер.

— Я его тут же окликнул и спросил, как это он очутился в городе раньше меня. А он сделал такие глаза, будто не понимал, о чем я говорю. — Киммелмен недоуменно пожал плечами: — Я над этим без конца ломал голову, но так ничего и не смог придумать. Я знаю, что подвез этого типа или его брата-близнеца. Но второго быть не может: ведь в таком случае он понял бы, почему я ошибся, и объяснил бы, что я, очевидно, подвез его брата, но он ничего подобного не сказал. И постарался вежливо прекратить разговор, как будто имел дело с ненормальным.

— Пока он ехал с вами, не говорил ли он чего-нибудь? — спросил Гаррисон. — Что-нибудь о себе, своей профессии, цели своей поездки?

— Ничего. Он на меня прямо как с неба упал.

— Тут все словно с неба упало, — кисло проворчал Гаррисон. — Неизвестные семена, кожица неведомых плодов и… — Он внезапно умолк. Рот его остался раскрытым, глаза выпучились.

— …подобной базой, любая страна окажется в положении, позволяющем диктовать…

Райдер подошел к приемнику, выключил его и сказал:

— Будьте любезны, подождите немного в приемной, мистер Киммелмен.

Когда коммивояжер вышел, он продолжал, обращаясь к Гаррисону:

— Ну, решайте же наконец, хватит вас удар или нет?!

Гаррисон закрыл рот, снова открыл, но не сумел издать ни звука. Его выпученные глаза, казалось, не могли вернуться в исходную позицию. Правой рукой он бессильно помахал в воздухе. Райдер взял телефонную трубку и, когда его соединили, сказал:

— О’Киф, что у вас там слышно по поводу этой космической станции?

— Вы мне только из-за этого звоните? А я как раз брался за трубку, чтоб связаться с вами.

— По какому поводу?

— Пришло одиннадцать ответов на циркулярное письмо. Первые десять из двух больших городов, а последние два — из Нью-Йорка. Ваш подопечный на месте не сидит. Держу пари на десять кокосовых орехов против одного, что следующий банк, который он попробует ограбить, будет в Нью-Йорке или его окрестностях.

— Вполне возможно. Но пока забудьте про него. Я вас спросил про станцию. Как у вас там реагируют на это?

— Гудят, как потревоженный улей. По слухам, астрономы заметили эту штуку и сообщили о ней еще за неделю до того, как газеты подняли шум. Если это так, значит, кто-то наверху пытался засекретить эти сведения.

— Зачем?

— А я откуда знаю! — вспылил О’Киф. — Как я могу ответить, почему кто-то делает глупости!

— Значит, вы считаете, что они должны были прямо сказать, наша это станция или нет, поскольку правда рано или поздно все равно выйдет на поверхность?

— Вот именно. Но вы-то чего этим так интересуетесь, Эдди? Какое отношение станция имеет к нашему делу?

— Я просто выражаю вслух мысль, которая произвела на Гаррисона противоположное действие. Он лишился дара речи.

— Какую еще мысль?

— Что эта космическая станция вовсе не станция. И что официальных сообщений не поступило потому, что специалисты встали в тупик. Они же не могут что-нибудь сказать, если им нечего сказать, верно?

— Зато мне есть что сказать, — объявил О’Киф. — Займитесь делом! Если вы больше не нужны Гаррисону, то возвращайтесь. Хватит отдыхать на казенный счет!

— Послушайте, у меня нет привычки развлекаться междугородными телефонными разговорами. С одной стороны, в небе болтается нечто, и никто не знает, что это такое. С другой стороны, здесь, внизу, нечто имитирует людей, грабит банки, выбрасывает объедки неземного происхождения, и никто опять-таки не знает, что это такое. Два плюс два равняется четырем. Попробуйте сами сложить.

— Эдди, вы свихнулись?

— Дайте я вам изложу все подробности, а потом судите сами. — Он быстро перечислил факты и закончил: — Постарайтесь заинтересовать тех, к кому это имеет прямое отношение. Нам одним такое дело не по зубам. Обратитесь к тем, у кого есть власть и возможности справиться с такой проблемой. Заставьте их понять!

Он положил трубку и посмотрел на Гаррисона, который мгновенно обрел способность говорить:

— А я все-таки не в силах поверить. Какая-то фантастика. В тот день, когда я доложу мэру, что банк ограбил марсианин, в Нортвуде будет новый начальник полиции. А меня он отправит к психиатру.

— А у вас есть другое объяснение?

— Нет. Это-то и хуже всего!

Выразительно пожав плечами, Райдер снова взял трубку и позвонил в лакокрасочную компанию «Акме». Затем вызвал из приемной Киммелмена.

— Очень вероятно, что вы нам завтра понадобитесь, а возможно, и в следующие дни тоже. Я только что звонил в вашу контору и договорился с ними.

— Не возражаю, — сказал коммивояжер, довольный возможностью побездельничать с разрешения начальства. — Тогда я отправлюсь снять номер.

— Но сперва скажите: этот ваш пассажир… был у него какой-нибудь багаж?

— Нет.

— Ни пакета, ни маленького свертка?

— Ничего, — решительно ответил Киммелмен.

Глаза Райдера заблестели.

— Возможно, нам повезло.

На следующий день по разным шоссе, успешно избежав внимания прессы, в Нортвуд приехали важные люди. Кабинет Гаррисона оказался битком набитым.

Среди приехавших были шишки из министерства финансов, генерал, адмирал, глава секретной службы, один из руководителей военной разведки, три директора ФБР, начальник контрразведки, а также их помощники, секретари и технические советники плюс букет ученых, включавший двух астрономов, специалиста по радиолокации, специалиста по управляемым снарядам и несколько растерянного старца, знатока муравьев с международной репутацией.

Они молча — одни с интересом, другие скептически — выслушали исчерпывающий доклад Гаррисона. Он закончил и сел, выжидающе глядя на слушателя.

Первым заговорил представительный седой человек:

— Я склонен согласиться с вами, что вы разыскиваете существо из иного мира. Я не берусь говорить от лица присутствующих. Возможно, у них сложилось иное мнение. Однако, мне кажется, нет смысла тратить время на споры. Проще решить вопрос, поймав преступника. В этом и заключается стоящая перед нами задача. Каким способом мы бы могли его схватить?

— Обычные методы тут не подходят, — объявил директор ФБР. — Того, кто способен изменить свою внешность настолько убедительно, что и стоя с ним рядом заметить подделку невозможно, изловить не так-то просто. Мы способны отыскать любого человека, если в нашем распоряжении будет достаточно времени, но не вижу, как мы можем выследить индивида, меняющего личности.

— Даже пришелец из другого мира не стал бы красть деньги, если бы они ему не были нужны, — заметил человек с пронзительными глазами. — Ведь больше нигде в космосе они хождения не имеют. Таким образом, можно предположить, что они ему были нужны. Однако деньги, кто бы их ни тратил, имеют тенденцию иссякать. Когда он их израсходует, ему придется пополнить запас. И он попробует ограбить еще один банк. Если все банки страны превратить в ловушки, он будет пойман.

— Как это вы расставите ловушку тому, кого сами будете считать лучшим и наиболее уважаемым своим клиентом? — спросил директор ФБР и с ехидной усмешкой добавил: — Если уж на то пошло, откуда вы знаете, что я — это не он?

Это предположение никого не обрадовало. Все тревожно переглянулись и умолкли, тщетно пытаясь найти решение проблемы.

Молчание нарушил Райдер:

— Откровенно говоря, я считаю, что искать по всему миру существо, которое способно выдавать себя за кого угодно, значит, попусту терять время. Если он сумел в совершенстве скопировать двоих, то скопирует и двадцать, и двести человек. Я думал об этом, пока у меня голова кругом не пошла, но не вижу, каким способом его можно опознать и схватить. Он же практически неуловим!

— Возможно, если бы мы могли точнее узнать, как он это делает, нам было бы легче составить какой-нибудь план, — перебил один из ученых. — У вас нет никаких данных о его методах?

— Нет, сэр.

— На мой взгляд, речь идет о гипнозе, — сказал тот же ученый.

— Возможно, вы правы, — признал Райдер. — Но пока у нас нет никаких доказательств. — После некоторых колебаний он продолжал: — Насколько я могу судить, есть только один способ поймать его.

— Какой же?

— Вряд ли он явился к нам навсегда. Да и эта штуковина в небе свидетельствует о том же. Для чего она? Я думаю, для того, чтобы доставить его обратно, когда он будет готов убраться восвояси.

— Ну? — нетерпеливо спросил кто-то.

— Чтобы забрать его, эта штука должна спуститься с высоты в несколько тысяч миль. Следовательно, ее нужно будет вызвать: ему придется дать сигнал своей команде, если она у него есть. Или же, если она управляется автоматически, посадить ее с помощью дистанционного управления. В любом случае ему будет нужен передатчик.

— Если передача будет продолжаться недолго, мы не успеем засечь ее и… — начал какой-то скептик.

Райдер отмахнулся от него:

— Я имею в виду совсем другое. Нам известно, что он явился в Нортвуд без багажа. Это утверждает Киммелмен. Это утверждает миссис Бастико. Его неоднократно в различное время видели многочисленные свидетели, но, если не считать чемоданчика с деньгами, он никогда ничего с собой не носил. Даже если его цивилизация создала электронное оборудование, в десять раз более компактное и легкое, чем наше, все-таки передатчик дальнего действия будет слишком велик, чтобы носить его в кармане.

— Вы полагаете, что он его где-то спрятал? — спросил человек с пронзительным взглядом.

— Мне это кажется более чем вероятным. Но если он его спрятал, тем самым он ограничил свою свободу действий. Он не может посадить корабль там, где ему вздумается. Для этого ему надо будет вернуться к спрятанному передатчику.

— Но он мог спрятать передатчик где угодно. Не вижу, чем это нам поможет.

— Наоборот! — Райдер взял доклад Гаррисона и прочел несколько выдержек, делая ударения на самом важном. — Возможно, я ошибаюсь, но надеюсь, что нет. Какой бы облик ни принимал, одного он замаскировать не мог — своего поведения. Если бы он замаскировался под слона и начал проявлять любопытство, он был бы очень правдоподобным слоном, но слоном любопытным.

— К чему вы клоните? — спросил генерал с четырьмя звездами на погонах.

— Судя по его промахам, он только-только явился на Землю. Если бы он провел где-то еще хотя бы пару дней, в Нортвуде он вел бы себя совсем по-другому. Ведь большинство свидетелей подчеркивают, что он все время что-то выглядывал и высматривал. Он совершенно не знал обстановки. Он держался как чужак, которому все в новинку. Если я прав, то Нортвуд был его первой остановкой. А это в свою очередь означает, что место посадки — и, следовательно, место взлета! — должно находиться где-то поблизости. И скорее всего, возле шоссе, где его подобрал Киммелмен.

Споры продолжались около получаса, а затем было принято решение, в результате которого развернулись поиски, которые возможны, только если за ними стоит вся государственная машина. Киммелмен проехал по шоссе пять миль и указал точное место, которое и стало исходной точкой всех операций.

Заправщиков на колонке Сигера допрашивали с величайшей тщательностью, но безрезультатно. Были найдены и допрошены шоферы, часто пользующиеся этим шоссе, — местные жители, водители автобусов и грузовиков. Немногочисленные обитатели редконаселенных холмов — мелкие фермеры, бродяги, любители уединения и случайно оказавшиеся там люди — были разысканы и подробно допрошены.

За четыре дня напряженной работы и бесконечных расспросов в круге диаметром в десять миль были обнаружены три человека, которые смутно припомнили, что вроде бы недели три назад они видели, как что-то упало с неба, а может, наоборот, и унеслось в него. Фермеру померещилось, что он видит вдали летающее блюдце, но он никому про это не сказал, опасаясь насмешек. Еще один фермер наблюдал странный свет над холмами, который тут же исчез, а шофер грузовика краешком глаза заметил непонятный предмет, но когда повернул голову, там уже ничего не было.

Каждый из троих показал место, где это произошло, и с помощью теодолита постарался поточнее установить, в какой точке неба он видел непонятное явление.

В результате на карте появился удлиненный треугольник площадью почти в квадратную милю. Теперь все внимание сосредоточилось на нем. Из его центра была описана окружность радиусом в две мили, после чего полицейские, помощники шерифов, национальная гвардия и многие другие принялись обыскивать местность внутри этой окружности фут за футом. Это была настоящая армия, вооруженная миноискателями и другими приборами, реагирующими на металлы.

За час до сумерек Райдер, Гаррисон и несколько высокопоставленных лиц услышали возбужденный крик и поспешили туда, где уже столпились все члены этой поисковой группы. Кто-то, подчиняясь тихому тиканью своего миноискателя, отвалил большой валун и увидел в яме под ним металлическую коробочку.

Коробочка была сделана из сизого металла. Длина ее равнялась двенадцати дюймам, ширина — десяти, а высота — восьми. В ее верхнюю грань было вделано шесть серебристых колец, по-видимому, служивших направленной антенной. Кроме того, на ней имелись четыре циферблата, установленных в разных позициях. И еще — небольшая кнопка.

Специалисты, уже готовые к такой находке, сразу принялись за работу. Они сняли коробочку на цветную пленку во всех радиусах, измерили ее, взвесили, положили обратно в яму и опять прикрыли валуном.

На максимальной дистанции остались в засаде снайперы, снабженные ночными прицелами и скорострельными винтовками. Данные о внешнем виде передатчика были спешно отправлены в город, а между шоссе и тайником на земле были установлены микрофоны, провода которых вели туда, где снайперы ждали, не раздадутся ли во мраке крадущиеся шаги.

До рассвета в холмах заняли позицию и замаскировались четыре прожекторные команды и шесть зенитных батарей. Заброшенная ферма была использована под командный пост, а в амбаре расположилась радиолокационная установка.

Для всякого другого хватило бы засады с десятком дюжих полицейских. Но не для этого существа, которое могло явиться в любом, самом неожиданном виде, например епископом в полном облачении. Однако если он пойдет к передатчику и достанет его…

Через два дня из города пришла машина и забрала передатчик. На его место была положена точнейшая его копия, однако не способная ничего призвать с неба. Земляне тоже умели неплохо имитировать.

Но на кнопку настоящего передатчика никто нажимать не стал. Время для этого еще не пришло. До тех пор пока корабль остается на орбите, его загадочный пассажир будет тешиться обманчивым сознанием своей безопасности и рано или поздно угодит в расставленную для него ловушку.

Земля была готова терпеливо ждать. И ждала четыре месяца.

Банк на Лонг-Айленде лишился восемнадцати тысяч долларов. Метод был тот же самый — вошел, получил, ушел, исчез. Известный сенатор осмотрел бруклинские военно-морские верфи, одновременно присутствуя на конференции в Ньюпорт-Ньюсе. Управляющий обошел телевизионные студии, размещенные на шести этажах небоскреба, с двадцатого по двадцать пятый, все время оставаясь в своем кабинете на десятом этаже. Пришелец успел уже узнать так много, что наглел все больше.

Переснимались чертежи, вскрывались сейфы, обследовались лаборатории. Сталелитейные и военные заводы подверглись неторопливому осмотру. Начальник большого инструментального цеха сам водил по заводу самозваного гостя и давал ему необходимые объяснения.

Но даже у того, кто практически неуязвим, не все сходит гладко. Самый большой ум не гарантирует от ошибок. Хараша Вэнеш сделал большую глупость, когда в сомнительном баре достал из кармана плотную пачку крупных купюр. Его выследили до отеля. На следующий день, когда он вышел, за ним никто не следил, но, пока он вынюхивал очередные секреты Земли, в его номере произошла кража. Вернувшись, он обнаружил, что от денег, взятых в лонг-айлендском банке, не осталось ничего. Это означало перерыв в шпионаже: нужно было подоить третий банк.

И наконец он завершил свою работу. Обследовав одну из наиболее развитых областей этой планеты, он не счел нужным знакомиться с остальными. Все, что требовалось для целей андромедян, он уже узнал. Располагая собранной им информацией, гипнотисты империи, включающей двести планет, могли в любую минуту без всякого труда прибавить к ней еще одну.

Неподалеку от колонки Сигера он вылез из машины и вежливо поблагодарил автомобилиста, который никак не мог понять, с какой стати он сделал такой большой крюк ради совершенно незнакомого человека. Стоя у обочины, Вэнеш смотрел вслед машине. Она уносилась прочь на бешеной скорости, словно водитель был очень зол на себя.

Крепко держа чемоданчик, набитый заметками и набросками, он оглядел местность и увидел то же, что видел четыре с лишним месяца назад. Тем, кто находился в пределах его гипнотического воздействия, он представлялся дородным и несколько самодовольным коммерсантом, который лениво осматривал холмы. Те же, кто находился вне этих пределов, были слишком далеко, чтобы невооруженным глазом увидеть что-либо, кроме неясной фигуры, издали напоминающей человека.

Но те, кто смотрел в подзорные трубы и бинокли с расстояния свыше мили, видели то, чем он был на самом деле. Существо не из этого мира. Нечто. Они могли бы сразу же его захватить. Но сочли это излишним: ведь все уже было давно готово к его приему.

Крепко прижимая к себе чемоданчик, он быстро пошел от шоссе прямо к тому месту, где был спрятан передатчик. Оставалось только нажать кнопку, вернуться в Нортвуд, заглянуть в какую-нибудь забегаловку, выспаться и вернуться сюда. Корабль, следуя по лучу передатчика, приземлится здесь, но это займет ровно восемнадцать часов двадцать минут.

Подойдя к валуну, Вэнеш в последний раз настороженно осмотрелся. Нигде ни души. Он откатил валун и почувствовал легкое облегчение, увидев, что его прибор лежит в яме — так, как он его и оставил. Нагнувшись, Вэнеш нажал на кнопку.

Из коробки с шипением вырвался одуряющий газ. Тут люди допустили ошибку. Они были убеждены, что он потеряет сознание по меньшей мере на сутки. Но ничего подобного не произошло. Его организм не был похож на человеческий, а потому он только закашлялся и кинулся бежать.

В шестистах ярдах от него из-за скалы выскочили четыре человека. Наведя на него винтовки, они крикнули, чтобы он остановился. Слева из-под земли выскочили еще десятеро и закричали то же самое. Он ухмыльнулся, показывая им зубы, которых на самом деле у него не было.

Он не мог заставить их сунуть дуло себе в рот. Но зато с его помощью они могли изрешетить друг друга. Не замедляя бега, он метнулся в сторону, чтобы уйти с линии огня. Четверо справа услужливо подождали, пока он не оказался в безопасном месте, а затем начали палить в десятерых. Те в свою очередь принялись поливать их свинцом.

Вэнеш продолжал бежать изо всех сил. Он мог бы с удобством развалиться на скале и просто подождать, пока люди не перестреляют друг друга, — при условии, что вне зоны его гипнотического воздействия не скрывается еще засада с оружием дальнего действия. Он не мог рисковать.

Разумнее всего было следующее: как можно скорее покинуть опасное место, вновь выйти на шоссе, забрать первый же автомобиль и опять исчезнуть в гуще многомиллионного населения этой страны. О том, как подать сигнал кораблю, он подумает на досуге в безопасном месте. Задача не была неразрешимой — ведь в случае необходимости он может стать и здешним президентом.

Опасения Вэнеша были вполне оправданны: в полумиле от него прятался плотный толстяк по имени Хэнк, который не стерпел такого трусливого и наглого бегства с фронта гражданской войны. Вспыльчивый Хэнк лежал за тяжелым пулеметом. Видел он не то, что видели те, кто находился ближе к беглецу, и, не слыша команды «отставить!», Хэнк повернул свой пулемет, хмуро посмотрел в прорезь прицела и нажал спуск. Пулемет оглушительно затрещал, его лента задергалась и загремела.

Несмотря на расстояние, он точно попал в цель. Хараша Вэнеш опрокинулся на бок, дернулся и больше не встал. Его неподвижное тело продолжало сотрясаться от ударов все новых и новых пуль. Он был мертв.

Гаррисон поспешил к телефону, чтобы скорее сообщить новость. Ему ответил О’Киф:

— Его тут нет. У него сегодня выходной день.

— А где я мог бы его найти?

— У него дома. Я дам вам номер. Он там пестует младенца.

Гаррисон позвонил по указанному номеру:

— Он… вернее, оно убито. Примерно час назад.

— Гм-м-м… Жаль! Надо было бы взять его живьем.

— Легче сказать, чем сделать! Да и как бы вы держали в заключении существо, которое могло бы заставить вас снять с него наручники и надеть их на себя?

— Над этим пусть ломают головы службы безопасности и полиция. А я работаю в министерстве финансов.

Положив трубку, Гаррисон хмуро уставился на стену. За стеной, в нескольких сотнях миль к югу, люди вышли на взлетную дорожку аэродрома, положили на бетон бурую коробочку и нажали кнопку, после чего начали ждать, наблюдая за небом.

Перевод И. Гуровой

Ниточка к сердцу

Ниточка к сердцу

Стрелка измерителя выхода прыгнула, замерла на миг, дрожа, и упала. Через тридцать секунд снова скачок, снова остановка в середине шкалы, падение… Еще тридцать секунд — и опять все сначала… И так недели, месяцы, годы.

Вершина легкой металлической мачты возле здания, сложенного из каменных глыб, уходила высоко в небо, подымая к звездам плоскую металлическую чашу. Из этой чаши два раза в минуту выплескивался беззвучный, пронизывающий пространство крик:

— Бунда-1! Бип-бип-боп!.. Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Его повторяли восемь синхронизированных репитеров на пустынных островках залитой водой планеты — восемь спиц гигантского колеса — мира, медленно поворачивающегося вокруг своей оси.

В черной пустоте бессолнечных миров, среди мертвых, погасших звезд одинокий корабль ловил голос Бунды, корректировал свой вертикальный и горизонтальный курс и уверенно летел дальше. Сколько этих кораблей прошло мимо! А он по-прежнему один, по-прежнему указывает путь людям, от которых никогда не слышит в ответ: «Спасибо, друг!» Далекие, неразличимые глазом ракеты прочерчивали темноту провалов между завитками галактик мгновенными вспышками выброшенного пламени и исчезали. «Корабли, проходящие ночью…»

Бунда-1… Маяк в глубине Вселенной, мирок с почти земной атмосферой и почти лишенный почвы, планета бесконечных океанов, с крошечными скалистыми островками, на которых нет ни одного живого существа, с кем мог бы подружиться человек, но сущий рай для рыб и прочих водных тварей.

Этот островок был самым большим клочком суши среди бесконечной водной пустыни: двадцать две мили в длину, семь миль в ширину для планеты Бунда-1 — настоящий континент. Континент, на котором нет ни животных, ни птиц, ни деревьев, ни цветов, только низкие, карабкающиеся по камням кустики с узловатыми скрюченными ветками, лишайники и грибы да с полсотни видов насекомых, которые пожирают друг друга и потому не могут расплодиться в слишком большом количестве. И все — больше ничего здесь нет.

Над планетой застыла тишина, и это было самое страшное — тишина, в которой нет никаких звуков. Легкий ветерок никогда не вздыхал, затихая, никогда не ревела, негодуя, буря. Море во время прилива нехотя наползало на скалы и потом бессильно опадало — десять дюймов вверх, десять дюймов вниз, точное, как часы, без единого всплеска, без шума, без шипения лопающейся пены. Насекомые были немы; из пятидесяти видов ни одно не умело ни жужжать, ни стрекотать, ни щелкать. Бледные тела лишайников и корявые руки кустов никогда не шевелились. Казалось, это не растения, а причудливые живые существа, коченеющие в вечном безмолвии.

За домом был огород. Строители маяка превратили в подобие почвы пол-акра скалистой поверхности острова на три фута в глубину и посадили земные растения. Из цветочных семян не взошло ни одно, а вот некоторые сорта овощей оказались более неприхотливыми. У него было пятьдесят грядок свеклы, шпината, капусты и лука. Луковицы вырастали с футбольный мяч. Он не ел лука, потому что терпеть не мог эту вонючую гадость, но все равно постоянно сажал его и ухаживал за ним так же заботливо, как за другими овощами, — все-таки занятие, и потом ведь приятно же слышать знакомый звук лопаты, входящей в грунт…

Стрелка дернулась, замерла и упала. Если смотреть на нее часто и подолгу, то словно попадаешь под гипноз. Иногда у него появлялось сумасшедшее желание изменить привычный ход стрелки, нарушить код передачи и услыхать что-то новое, отрадно-бессмысленное — пусть чаша выплеснет в изумленные звезды тарабарщину: «Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом! Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом!»

Так бывало уже не раз. Возможно, это повторится снова. Совсем недавно легкий крейсер чуть не врезался в одну из планет системы Волка, потому что тамошний маяк стал передавать что-то невразумительное. Безумие одного человека едва не стоило жизни двум тысячам пассажиров межпланетного лайнера. Если задуешь свечу, трудно не сбиться с пути во мраке.

Работа на маяке означала десять лет полного одиночества, очень высокое жалованье и гордое сознание, что делаешь важное для общества дело. Все это очень заманчиво, когда ты молод, легок на подъем и под ногами у тебя надежная твердь планеты Земля. Действительность оказывается жестокой, беспощадной и для многих невыносимой. Человек не может быть один.

— Вы с Гебридских островов? Превосходно! Нам требуется смотритель маяка на станцию Бунда-1, и вы — как раз тот человек, который нам нужен. Вам будет там гораздо легче, чем другим. Представьте, что вы очутились в полном одиночестве на острове Бенбекула: примерно то же самое ждет вас на Бунде. А городских жителей посылать туда бессмысленно: со всей своей технической подготовкой они там рано или поздно сходят с ума из-за одного только отсутствия фонарей. Уроженец Гебридских островов просто создан для Бунды. Человек ведь не тоскует о том, чего у него никогда не было, а на Бунде-1 вы увидите то, что вас всю жизнь окружало, — скалистые острова, морские просторы. Совсем как у вас на родине!

Совсем как на родине!

На родине…

Здесь — берег, который никогда не лижут волны, галька, пестрые ракушки, крошечные существа, похожие на крабов. Под водой сонно колышутся поля водорослей, стайками проплывают рыбы, совсем такие, как на Земле. Он не раз закидывал с берега удочку и ловил их, а потом снимал с крючка и кидал в море, на свободу, которой у него самого нет.

Здесь не встают из зеленой воды старые плиты каменного мола, не снуют по заливу озабоченно пыхтящие буксиры, никто не смолит баркасы на берегу, не чинит сети. Не катятся с грохотом бочки по булыжникам мостовой, краны не поднимают в воздух сверкающие глыбы льда, не выскакивает из полного трюма на палубу серебряная бьющаяся рыбина. И в воскресный вечер никто не думает о тех, кто в море.

Ученые Земли творят чудеса, когда перед ними ставят какую-нибудь техническую задачу. Например, главная станция Бунды-1 полуавтоматическая, ее восемь репитеров полностью автоматизированы, их питают атомные генераторы, рассчитанные на сто лет работы без подзарядки. Могучий голос станции летит в астральную бездну, к звездной пыли бесчисленных миров. Единственное, чего не хватало Бунде-1 для обеспечения стопроцентной надежности, было контрольное устройство, умное, энергичное и решительное, аварийный механизм, который превратил бы станцию в абсолютно самоуправляемую систему. Иными словами, нужен был человек.

Вот здесь-то ученые мужи и дали осечку. Нужен человек. Но ведь человек — не деталь, его нельзя рассчитать, обработать и соединить с другими деталями — пусть функционирует! Они поняли это с некоторым опозданием, после того как сошел с ума третий смотритель маяка и его пришлось увезти на Землю. Три случая психического расстройства на организацию, ведающую четырьмястами станциями на необитаемых планетах, — сравнительно немного, меньше одного процента. Но три — на три единицы больше нуля, и никто не может дать гарантии, что число это не увеличится: кого-то безумие настигает скорее, кто-то противится ему дольше. И тогда ученые переменили тактику. Кандидатов стали подвергать беспощадным экспериментам, пропуская через жесточайшие испытания, в которых должны были сломиться слабые и закалиться сильные — те, кто годен для работы на маяках. Но скоро от проверки пришлось отказаться. Слишком нужны были люди, слишком немногих соблазняла должность смотрителя маяка, слишком многие выходили из игры во время проверки.

Ученые предлагали то один выход, то другой, но все их теории терпели крах.

Последним их изобретением была так называемая «ниточка к сердцу».

Человек, рассуждали они, дитя Земли, от его сердца к сердцу Земли должна тянуться ниточка. Пока эта ниточка существует, его разум ясен. Он проживет десять лет в одиночестве и ни разу не ощутит приступа тоски.

Но как найти эту ниточку к сердцу?

— Cherchez la femme, — заявил один из них, торжествующе глядя на своих коллег поверх очков.

Стали обсуждать этот вариант и отклонили: воображению ученых представились самые ужасные последствия такого шага — от убийства до рождения младенцев. Кроме того, ради неслужебной единицы потребовалось бы удвоить запас продуктов, которые приходится доставлять на такое огромное расстояние.

Исключено!

Может быть, собака? Для многих планет, где собака сама сумеет найти себе пищу, это, пожалуй, хорошо. Но как быть с Бундой и другими планетами, подобными Бунде? Груз космических кораблей рассчитывается до грамма, и не пришло еще время развозить по просторам Вселенной корм для псов.

Первая «ниточка к сердцу» оказалась жалким механическим эрзацем, хотя и обладала одним бесспорным достоинством: она нарушила безмолвие, проклятием тяготеющее над Бундой. Корабль, привозящий раз в год запас продуктов, сбросил ему магнитофон и пятьдесят катушек с пленками. Два месяца он слушал звуки — не только музыку и человеческую речь, но и родные голоса Земли: рев пригородного шоссе у заставы в субботний вечер, грохот поездов, колокольный перезвон церквей, веселый шум школьного двора в перемену — слабое эхо жизни, которая идет где-то недостижимо далеко. Когда он в первый раз включил магнитофон, он был счастлив. Десятый раз навел на него скуку, двадцатый привел в отчаяние. Тридцатого раза не было.

Стрелка прибора прыгнула, задрожала и успокоилась.

— Бунда-1. Бип-бип-боп!..

Магнитофон пылится в углу. Где-то там, за звездными туманностями, живут его братья, такие же одинокие, как и он. Они не слышат его, и он не слышит их. Они недосягаемы, их миры движутся, вращаясь по своим орбитам, проходя назначенный им путь. А он сидит, глядя на стрелку, оглушенный противоестественной тишиной.

Восемь месяцев назад, если мерить мерой земного времени, ракета принесла ему доказательство того, что ученые мужи на Земле все еще порываются протянуть к его сердцу ниточку. В грузе, который сбросил на поверхность Бунды корабль, прежде чем кануть в пустоту, оказался небольшой ящичек и книжка. Освободив ящичек от маленького парашюта, он открыл крышку и увидел чудовище с выпученными глазами. Оно повернуло треугольную головку и впилось в него холодным неподвижным взглядом. Потом зашевелило длинными, нелепыми конечностями — хотело вылезти. Он поспешно захлопнул крышку и взял руководство.

Там говорилось, что его нового друга зовут Джейсон, это прирученный богомол, на редкость смирное существо, которое само будет находить себе пищу: когда ему на Земле в виде проверки предложили нескольких насекомых из фауны Бунды, он их с удовольствием съел. В заключение авторы руководства радостно сообщали, что во многих странах на Земле дети очень любят богомолов и играют с ними.

Значит, вот куда завели ученых упорные поиски: они решили, что ниточкой к сердцу должно быть живое существо, рожденное на Земле и способное жить в чужом мире. Но при этом они не учли одного: на чужбине человек тоскует о том, к чему он привык. Уж лучше бы они прислали ему кота! Правда, на Бунде нет молока, зато моря полны рыбой. Не то чтобы он любил кошек, но ведь коты умеют мяукать. Они мурлыкают и воют. А это ужасное существо в коробке не издает ни звука. Господи, ну кто из жителей Гебридских островов хоть раз в жизни видел богомола, это похожее на крошечного марсианина чудовище, какие преследуют тебя в кошмарном сне! Ему, во всяком случае, не приходилось, и он об этом ничуть не жалеет.

Он ни разу не взял Джейсона в руки, ни разу не выпустил его из ящика. Богомол стоял на своих длинных тонких ножках, следил за ним ледяным взглядом, зловеще поворачивал голову и молчал. В первый день он дал богомолу кузнечика, которого поймал среди лишайников. Когда Джейсон оторвал своей жертве голову и стал ее пожирать, к его горлу подкатила тошнота. По ночам ему стал сниться гигантских размеров богомол, раскрывающий над ним хищную голодную пасть.

Через две недели он почувствовал, что больше не выдержит. Он отнес коробку за несколько миль от дома, открыл ее и выбросил богомола. Джейсон поглядел на него взглядом василиска и исчез в кустах. Теперь на Бунде было двое землян, но помочь друг другу они не могли.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Скачок, остановка в середине шкалы, падение… И ни слова привета от летящего в темноте корабля, ни звука вокруг, только пятьдесят молчащих механических записей в углу. Чуждая, призрачная жизнь в чуждом, призрачном мире, который с каждым днем становится все более неправдоподобным.

Может, привести станцию в негодность и заняться починкой, чтобы создать хоть видимость работы, оправдывающей человеческое существование? Нет, за это заплатят жизнью тысячи людей там, среди звезд, — слишком дорогая цена за лекарство от скуки.

А можно, когда он отсидит возле приборов положенное время, пойти на север искать крошечного уродца и звать, звать его, надеясь, что он никогда не прибежит на крик:

— Джейсон! Джейсо-о-он!..

Где-нибудь в расщелине, среди камней, повернется острая треугольная головка с огромными завораживающими глазами. Если бы Джейсон хоть умел трещать, как цикада, он, может быть, смирился бы с ним, даже привязался к нему, зная, что это смешное стрекотание — богомолий язык. Но Джейсон молчал так же враждебно и непроницаемо, как замкнутый, настороженный мир Бунды.

Он проверил передатчик и автоматы восьми рявкающих в пустоту репитеров, лег в постель и в тысячный раз стал думать, выдержит он эти десять лет или сойдет с ума.

Если он сойдет с ума, врачи вцепятся в него и станут мудрить, пытаясь найти причину болезни и лекарство от нее. Они хитрые, ох какие хитрые! Но где-то их хваленая хитрость оказывается бессильной…

Он заснул тяжелым, мучительным сном.

То, что сначала принимаешь за глупость, иной раз оборачивается неторопливой мудростью. Самую сложную проблему можно решить, если раздумывать над ней неделю, месяц, год, десять лет, хотя ответ нам, может быть, нужен сегодня, сейчас, немедленно. Настал черед и того, что называли «ниточкой к сердцу».

Грузовой корабль «Хендерсон» вынырнул из звездных россыпей, стал расти, увеличиваться, загудели включившиеся антигравитаторы, и он повис над главным передатчиком на высоте двух тысяч футов. На посадку и взлет ему не хватило бы горючего, поэтому он просто остановился на минуту, сбросил то, что было результатом последнего достижения ученых, протягивающих ниточку к сердцу, и снова взмыл в черный провал. Груз полетел в окутывающую Бунду темноту вихрем больших серых снежинок…

Он проснулся на рассвете, не зная о ночном госте. Ракету, завозящую ему раз в год продукты, он ждал только через четыре месяца. Он взглянул ослепшими со сна глазами на часы у кровати, наморщил лоб, пытаясь понять, что разбудило его так рано. Какая-то смутная тень вползла в его сон.

Что это было?

Звук… Звук!

Он сел, прислушался. Снова звук, приглушенный расстоянием и толщей стен, похожий на крик бездомного котенка… на горький детский плач…

Нет, послышалось. Видно, он уже начал сходить с ума. Четыре года он продержался, остальные шесть придется коротать здесь тому добровольному узнику, который займет его место. Он слышит звуки, которых нет, — это верный признак душевного расстройства.

Но звук прилетел снова.

Он встал, оделся, подошел к зеркалу. Нет, лицо, которое глянуло на него оттуда, нельзя назвать лицом маньяка: оно взволнованное, осунувшееся, но не тупое, не искажено безумием.

Опять заплакал ребенок.

Он пошел в аппаратную, поглядел на пульт. Стрелка все так же методично дергалась, застывала на секунду и падала.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Здесь все в порядке. Он вернулся в спальню и стал напряженно слушать. Что-то… кто-то рыдал в рассветных сумерках над беззвучно подымающейся водой. Что это, что?

Отомкнув запор непослушными пальцами, он толкнул дверь и встал на пороге, дрожа. Звук кинулся к нему, налетел, прильнул, хлынул в сердце. Он задохнулся. С трудом оторвавшись наконец от косяка, он бросился в кладовую и принялся совать в карманы печенье.

В дверях он упал, но не почувствовал боли, вскочил и побежал не разбирая дороги, не замечая, что всхлипывает от счастья, туда, где белела галька прибрежной полосы. У самой кромки воды, лениво наползающей на камни, он остановился, широко раскинув руки, с сияющими глазами, и чайки, сотни чаек закружились, заметались над ним. Они выхватывали протянутое им печенье, суетились у его ног на песке, шумели крыльями, пронзительно кричали…

В их крике он слышал песню пустынных островов, гимн вечного моря, дикую ликующую мелодию — голос родной Земли.

Перевод Ю. Жуковой

Мы с моей тенью

Тримбл опустил дрожащую ложку, мигая водянистыми виноватыми глазами.

— Ну, Марта, Марта! Не надо так.

Положив мясистую руку на свой конец столика, за которым они завтракали, Марта, багровая и осипшая от злости, говорила медленно и ядовито:

— Пятнадцать лет я наставляла тебя, учила уму-разуму. Семьсот восемьдесят недель — по семь дней каждая — я старалась исполнить свой долг жены и сделать мужчину из тебя, тряпки. — Она хлопнула широкой мозолистой ладонью по столу так, что молоко в молочнике заплясало. — И чего я добилась?

— Марта, ну будет же!

— Ровнехонько ничего! — кричала она. — Ты все такой же: ползучий, плюгавый, бесхребетный, трусливый заяц и слизняк!

— Нет, я все-таки не такой, — слабо запротестовал Тримбл.

— Докажи! — загремела она. — Докажи это! Пойди и сделай то, на что у тебя все пятнадцать лет не хватало духу! Пойди и скажи этому своему директору, что тебе полагается прибавка.

— Сказать ему? — Тримбл в ужасе заморгал. — Ты имеешь в виду — попросить его?

— Нет, сказать! — В ее голосе прозвучал жгучий сарказм. Она по-прежнему кричала.

— Он меня уволит.

— Так я и знала! — И ладонь снова хлопнула об стол. Молоко выпрыгнуло из молочника и расплескалось по столу. — Пусть увольняет. Тем лучше. Скажи ему, что ты этого пятнадцать лет ждал, и пни его в брюхо. Найдешь другое место.

— А вдруг нет? — спросил он чуть ли не со слезами.

— Ну, мест повсюду полно! Десятки! — Марта встала, и при виде ее могучей фигуры он ощутил обычный боязливый трепет, хотя, казалось бы, за пятнадцать лет мог привыкнуть к ее внушительным пропорциям. — Но, к несчастью, они для мужчин!

Тримбл поежился и взял шляпу.

— Ну, я посмотрю, — пробормотал он.

— Ты посмотришь! Ты уже год назад собирался посмотреть. И два года назад…

Он вышел, но ее голос продолжал преследовать его и на улице.

— …и три года назад, и четыре… Тьфу!

Он увидел свое отражение в витрине: низенький человечек с брюшком, робко горбящийся. Пожалуй, все они правы: сморчок — и ничего больше.

Подошел автобус. Тримбл занес ногу на ступеньку, но его тут же втолкнул внутрь подошедший сзади мускулистый детина, а когда он робко протянул шоферу бумажку, детина оттолкнул его, чтобы пройти к свободному сиденью.

Тяжелый жесткий локоть нанес ему чувствительный удар по ребрам, но Тримбл смолчал. Он уже давно свыкся с такими толчками.

Шофер презрительно ссыпал мелочь ему на ладонь, насупился и включил скорость. Тримбл бросил пятицентовик в кассу и побрел по проходу. У окна было свободное место, отгороженное плотной тушей сизощекого толстяка. Толстяк смерил Тримбла пренебрежительным взглядом и не подумал подвинуться.

Привстав на цыпочки, Тримбл вдел пухлые пальцы в ременную петлю и повис на ней, так ничего и не сказав.

Через десять остановок он слез, перешел улицу, привычно описав крутую петлю, чтобы пройти подальше от крупа полицейского коня, затрусил по тротуару и благополучно добрался до конторы.

Уотсон уже сидел за своим столом и на «доброе утро» Тримбла проворчал «хрр». Это повторялось каждый божий день — «доброе утро» и «хрр».

Потом начали подходить остальные. Кто-то буркнул Тримблу в ответ на его «здравствуйте» что-то вроде «приветик», прочие же хмыкали, фыркали или ехидно усмехались.

В десять прибыл директор. Он никогда не приезжал и не являлся, а только прибывал. И на этот раз тоже. Директор прошествовал к себе в кабинет, точно там ему предстояло заложить первый камень памятника, окрестить линейный корабль или совершить еще какой-нибудь высокоторжественный ритуал. Никто не смел с ним здороваться. Все старались придать себе чрезвычайно почтительный и одновременно чрезвычайно занятый вид. Но Тримбл, как ни тщился, выглядел только ухмыляющимся бездельником.

Подождав около часа, чтобы директор успел справиться с утренней почтой, Тримбл судорожно сглотнул, постучался и вошел.

— Прошу прощения, сэр…

— Э? — Бычья голова вскинулась, свирепые глазки парализовали просителя. — Что вам еще надо?

— Ничего, сэр, ничего, — робко заверил Тримбл, похолодев. — Какой-то пустяк, и я уже забыл…

— Ну так убирайтесь вон!

Тримбл убрался. В двенадцать он попробовал пробудить в себе стальную решимость, но стали явно не хватило, и он со вздохом вновь опустился на стул.

Без десяти час он рискнул сделать еще одну попытку: встал перед директорской дверью, поднес к филенке согнутый указательный палец — и передумал. Лучше попробовать после обеденного перерыва. На сытый желудок он станет смелее.

По дороге в кафетерий ему предстояло пройти мимо бара. Он проходил мимо этого бара тысячи раз, но внутри не бывал никогда. Однако теперь ему пришло в голову, что глоток виски мог бы его подбодрить. Он настороженно огляделся. Если Марта увидит его на пороге этого злачного места, ему придется плохо. Однако Марты в окрестностях не наблюдалось, и, дивясь собственной храбрости, Тримбл вошел в бар.

Клиенты, или завсегдатаи, или как они там называются, проводили его откровенно подозрительными взглядами. Вдоль длинной стойки их сидело шестеро, и все шестеро, несомненно, сразу распознали в нем любителя минеральной воды. Он хотел ретироваться, но было уже поздно.

— Что угодно? — спросил бармен.

— Выпить.

Чей-то хриплый смешок подсказал Тримблу, что его ответ был излишне общим. Требовалось назвать конкретный напиток. Но, кроме пива, он ничего вспомнить не сумел. А пиво ему ничем помочь не могло.

— А что лучше? — находчиво спросил он.

— Смотря для чего.

— Это как же?

— Ну, с радости вы пьете, с горя или просто так.

— С горя! — пылко объявил Тримбл. — Только с горя!

— Один момент. — И, взмахнув салфеткой, бармен отвернулся. Несколько секунд он жонглировал бутылками, а потом поставил перед Тримблом бокал с мутноватой желтой жидкостью. — С вас сорок центов.

Тримбл заплатил и завороженно уставился на бокал. Бокал манил его. И пугал. Он чаровал и внушал ужас, как вставшая на хвост кобра. Тримбл все еще смотрел на желтую жидкость, когда пять минут спустя его сосед, широкоплечий верзила, небрежно протянул волосатую лапу, взял бокал и одним махом осушил его. Только Тримбл мог стать жертвой подобного нарушения кабацкой этики.

— Всегда рад услужить другу, — сладким голосом сказал верзила, а глаза его добавили: «Только пикни у меня!»

Не возразив, не запротестовав, Тримбл понуро вышел из бара. Презрительный взгляд бармена жег ему спину. Хриплый хохот завсегдатаев огнем опалял его затылок и уши.

Благополучно выбравшись на улицу, он предался тоскливым размышлениям. Почему, ну почему все пинки и тычки выпадают на его долю? Разве он виноват, что не родился дюжим хулиганом? Он уж такой, какой есть. И главное, что ему теперь делать?

Конечно, он мог бы обратиться к этим… к психологам. Но ведь они же — доктора. А он смертельно боялся докторов, которые в его сознании ассоциировались с больницами и операциями. К тому же они, наверное, просто его высмеют. Над ним всегда смеялись с тех пор, как он себя помнил. Есть ли хоть что-нибудь в мире, чего он не боялся бы? Хоть что-нибудь?

Рядом кто-то сказал:

— Только не пугайтесь. Я думаю, что смогу вам помочь.

Обернувшись, Тримбл увидел невысокого иссохшего старичка с белоснежными волосами и пергаментным морщинистым лицом. Старик смотрел на него удивительно ясными синими глазами. Одет он был старомодно и чудаковато, но от этого казался только более ласковым и доброжелательным.

— Я видел, что произошло там. — Старичок кивнул в сторону бара. — Я вполне понимаю ваше состояние.

— Почему это я вас заинтересовал? — настороженно спросил Тримбл.

— Меня всегда интересуют люди. — Он дружески взял Тримбла под руку, и они пошли по улице. — Люди ведь куда интереснее неодушевленных предметов. — Синие глаза ласково посмеивались. — Существует непреложное правило, что у каждого есть какой-то выдающийся недостаток, или, если вам угодно, какая-то главная слабость. И чаще всего это — страх. Человек, не боящийся других людей, может испытывать смертельный ужас перед раком. Многие люди страшатся смерти, а другие, наоборот, пугаются жизни.

— Это верно, — согласился Тримбл, невольно оттаивая.

— Вы — раб собственных страхов, — продолжал старик. — Положение усугубляется еще и тем, что вы отдаете себе в этом полный отчет. Вы слишком ясно сознаете свою слабость.

— Еще как!

— Об этом я и говорю. Вы знаете о ней. Она постоянно присутствует в вашем сознании. Вы неспособны забыть про нее хотя бы на минуту.

— Да, к сожалению, — сказал Тримбл. — Но, возможно, когда-нибудь я сумею ее преодолеть. Может быть, я обрету смелость. Бог свидетель, я сотни раз пробовал…

— Ну разумеется. — Морщинистое лицо расплылось в веселой улыбке. — И вам недоставало только одного — постоянной поддержки верного друга, который никогда не покидал бы вас. Человек нуждается в ободрении, а иной раз и в прямом содействии. И ведь у каждого человека есть такой друг.

— А мой где же? — мрачно осведомился Тримбл. — Сам себе я друг — хуже некуда.

— Вы обретете поддержку, которая дается лишь немногим избранным, — пообещал старец.

Он опасливо оглянулся по сторонам и опустил руку в карман.

— Вам будет дано испить из источника, скрытого в самых недрах земли.

Он достал узкий длинный флакон, в котором искрилась зеленая жидкость.

— Благодаря вот этому вы обретете уши, способные слышать голос тьмы, и язык, способный говорить с ее порождениями.

— Что-что?

— Возьмите, — настойчиво сказал старец. — Я даю вам этот напиток, ибо высший закон гласит, что милость порождает милость, а из силы родится сила. — Он вновь ласково улыбнулся. — Вам теперь остается победить только один страх. Страх, который мешает вам осушить этот фиал.

Старец исчез. Тримбл никак не мог сообразить, что, собственно, произошло: только секунду назад его странный собеседник стоял перед ним, и вот уже сгорбленная фигура исчезла среди пешеходов в дальнем конце улицы. Тримбл постоял, посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на свои пухлые пальцы, на зажатый в них флакон. И спрятал его в карман.

Тримбл вышел из кафетерия на десять минут раньше, чем требовалось для того, чтобы вернуться в контору вовремя. Его желудок не был ублаготворен, а душу грызла тоска. Ему предстояло выдержать либо объяснение с директором, либо объяснение с Мартой. Он находился между молотом и наковальней, и это обстоятельство совсем лишило его аппетита.

Он свернул с улицы в проулок, заканчивавшийся пустырем, где не было снующих взад-вперед прохожих. Отойдя в дальний конец пустыря, он достал сверкающий флакон и принялся его разглядывать.

Содержимое флакона было ярко-зеленым и на вид маслянистым. Какой-нибудь наркотик, а то и яд. Гангстеры перед тем, как грабить банк, накачиваются наркотиками, так как же подействует такое снадобье на него? А если это яд, то смерть его, быть может, будет тихой и безболезненной? Будет ли плакать Марта, увидев его застывший труп с благостной улыбкой на восковом лице?

Откупорив флакон, он поднес его к носу и ощутил сладостный, почти неуловимый аромат. Лизнув пробку, он провел кончиком языка по небу. Жидкость оказалась крепкой, душистой и удивительно приятной. Тримбл поднес флакон к губам и выпил его содержимое до последней капли. Впервые в жизни он решился рискнуть, добровольно сделать шаг в неизвестное.

— Мог бы и не тянуть так! — заметил нечеловеческий голос.

Тримбл оглянулся. На пустыре никого не было. Он бросил флакон, не сомневаясь, что голос ему почудился.

— Смотри вниз! — подсказал голос.

Тримбл оглядел пустырь. Никого. Ну и зелье! У него уже начинаются галлюцинации.

— Смотри вниз! — повторил голос с раздражением. — Себе под ноги, дурак ты круглый! — И после паузы обиженно добавил: — Я же твоя тень!

— О господи! — простонал Тримбл, пряча лицо в ладонях. — Я разговариваю с собственной тенью! С одного раза допился до розовых слонов!

— Пошевели, пошевели мозгами! — негодующе посоветовала тень. — Черный призрак есть у каждого человека, только не каждый олух говорит на языке тьмы. — Несколько секунд тень размышляла, а потом скомандовала: — Ну ладно, пошли!

— Куда?

— Начнем с того, что вздуем ту мокрицу в баре.

— Что?! — возопил Тримбл.

Двое прохожих на тротуаре остановились и стали с удивлением оглядывать пустырь. Но Тримбл этого даже не заметил. Мысли у него мешались, он ничего не сознавал, кроме дикого страха: вот-вот на него наденут смирительную рубашку и запрут в отделение для буйнопомешанных!

— Да перестань ты драть глотку!

Тень поблекла, потому что небольшое облачко заслонило солнце, но вскоре обрела прежнюю черноту.

— Ну, раз уж мы начали разговаривать, я, пожалуй, обзаведусь именем. Можешь звать меня Кларенсом.

— Кл… Ют… Кл…

— А что? Разве плохое имечко? — воинственно осведомилась тень. — А ну, заткнись. Подойди-ка к стене. Вот так. Видишь, как я поднялся? Видишь, насколько я тебя больше? Согни правую руку. Чудненько. А теперь погляди на мою руку. Хороша, а? Да чемпион мира в тяжелом весе полжизни за нее отдал бы!

— Господи! — простонал Тримбл, напрягая бицепс и умоляюще возводя глаза к небу.

— Мы с тобой можем теперь работать заодно, — продолжал Кларенс. — Ты только прицелься, а уж удар я беру на себя. Только становись против света, так, чтобы я был большим и сильным, а дальше все пойдет как по маслу. Бей в точку и помни, что я с тобой. Только ткни его кулаком, а уж я так ему врежу, что он об потолок треснется. Понял?

— Д-д-да, — еле слышно пробормотал Тримбл. Пугливо покосившись через плечо, он обнаружил, что число зрителей увеличилось до десяти.

— Повернись так, чтобы я был позади, — скомандовала тень. — Сначала сам размахнись, а второй раз я тебя поддержу. Вот увидишь, какая будет разница.

Тримбл покорно повернулся к ухмыляющимся зевакам и взмахнул пухлым кулаком. Как он и ожидал, никакого удара не получилось. Он отступил на шаг и снова замахнулся, напрягая все силы. Его рука рванулась вперед, как поршень, увлекая за собой тело, и он еле удержался на ногах. Зрители захохотали.

— Видал? Что я тебе говорил? Не найдется и одного человека на десять, чтобы он знал свою настоящую силу. — Кларенс испустил призрачный смешок. — Ну, вот мы и готовы. Может, посшибаем с ног этих типчиков, чтобы набить руку?

— Нет! — крикнул Тримбл и утер пот с багрового полубезумного лица. К зрителям присоединилось еще пять человек.

— Ладно, как хочешь. А теперь пошли в бар, и помни, что я всегда рядом с тобой.

Все больше и больше замедляя шаг, Тримбл наконец добрался до бара. Он остановился перед входом, чувствуя, как трясутся у него поджилки, а его драчливая тень торопливо давала ему последние наставления:

— Меня никто не слышит, кроме тебя. Ты принадлежишь к немногим счастливцам, которым открылся язык тьмы. Мы войдем вместе, и ты будешь говорить и делать то, что я тебе скажу.

И что бы ни случилось, не дрейфь — я с тобой, а я могу свалить с ног бешеного слона.

— По-понятно, — согласился Тримбл без всякого восторга.

— Ну и чудненько. Так какого же черта ты топчешься на месте?

Тримбл открыл дверь и вошел в бар походкой преступника, поднимающегося на эшафот. Там сидела все та же компания во главе с дюжим верзилой.

Бармен взглянул на вошедшего, гаденько ухмыльнулся и многозначительно ткнул в его сторону большим пальцем. Верзила выпрямился и нахмурил брови. Продолжая ухмыляться, бармен осведомился:

— Чем могу служить?

— Зажги-ка свет, — потусторонним голосом прошипел Тримбл, — и я тебе кое-что покажу.

Ну вот! Он отрезал себе пути к отступлению. И теперь придется претерпеть все до конца, пока санитары не вынесут его отсюда на носилках.

Бармен прикинул. В любом случае шутка обещала выйти занимательной, и он решил исполнить просьбу этого коротышки.

— Будьте любезны! — сказал он и щелкнул выключателем.

Тримбл оглянулся и несколько воспрянул духом. Рядом с ним высился Кларенс, уходя под потолок, точно сказочный джинн.

— Валяй, — скомандовала гигантская тень. — Приступай к делу.

Тримбл шагнул вперед, схватил рюмку верзилы и выплеснул содержимое ему в физиономию.

Верзила встал, точно во сне, крякнул, утер лицо и снова крякнул. Потом снял пиджак, аккуратно сложил его и бережно опустил на стойку. Медленно, внятно и очень вежливо он сказал своему противнику:

— Богатым меня не назовешь, но сердце у меня на редкость доброе. Уж я позабочусь, чтобы тебя схоронили поприличнее.

И могучий кулак описал в воздухе стремительную дугу.

— Пригнись! — рявкнул Кларенс.

Тримбл втянул голову в ботинки и почувствовал, как по его волосам промчался экспресс.

— Давай! — исступленно скомандовал Кларенс.

Подпрыгнув, Тримбл выбросил кулак вперед. Он вложил в это движение весь свой вес и всю свою силу, целясь в кадык верзилы. На мгновение ему показалось, что его рука пробила шею противника насквозь. Он снова ударил по шестидесятому этажу небоскреба, и результат получился не менее эффективный. Верзила рухнул, как бык под обухом. Ого! И мы кое-что можем!

— Еще раз! — неистовствовал Кларенс. — Дай я ему еще врежу, пусть только встанет!

Верзила пытался подняться на ноги. На его лице было написано недоумение. Он почти выпрямился, неуверенно поводя руками и стараясь разогнуть подгибающиеся ноги.

Тримбл завел правый кулак как мог дальше, так что у него хрустнул сустав. А потом дал волю руке, целясь противнику по сопатке. Раздался чмокающий удар, точно лопнул слишком сильно надутый мяч. Голова верзилы мотнулась, грозя вот-вот отделиться от плеч, он зашатался, упал и прокатился по полу.

Кто-то благоговейно охнул.

Дрожа от возбуждения, Тримбл повернулся спиной к поверженному противнику и направился к стойке. Бармен тотчас подскочил к нему с самым почтительным видом. Тримбл послюнил палец и нарисовал на стойке круглую рожицу.

— Ну-ка, подрисуй к ней кудряшки!

Бармен заколебался, поглядел по сторонам с умоляющим видом и судорожно сглотнул. Потом покорно облизал палец и подрисовал кудряшки.

Тримбл выхватил у него салфетку.

— Попробуй еще раз состроить мне гримасу, и с тобой вот что будет! — Энергичным движением он стер рожицу.

— Да ладно вам, мистер, — умоляюще пробормотал бармен.

— А пошел ты… — Тримбл впервые в жизни употребил крепкое выражение. Он швырнул салфетку бармену, оглянулся на свою хрипящую жертву и вышел.

Когда его короткая округлая фигура исчезла за дверью, кто-то из завсегдатаев сказал:

— Это надо же! Набрался наркотиков и теперь, того и гляди, пристукнет кого-нибудь.

— Не скажи. — Бармен был напуган и смущен. — По виду разве разберешь? Возьми Улитку Маккифа — он в своем весе мировой чемпион, а с виду мозгляк мозгляком. Мне этот типчик сразу не понравился. Может, он брат Улитки?

— Не исключено, — задумчиво согласился его собеседник.

Верзила на полу перестал хрипеть, икнул, охнул и выругался. Перекатившись на живот, он попробовал встать.

— А теперь к директору! — со смаком сказал Кларенс.

— Нет, нет, нет, только не это! — Кроткое лицо Тримбла еще багровело от недавнего напряжения. Он то и дело опасливо косился через плечо в ожидании грозной и, как он полагал, неизбежной погони. Ему не верилось, что он действительно сделал то, что сделал, и он не понимал, как ему удалось выйти из такой передряги живым.

— Я сказал — к директору, тыква ты ходячая! — раздраженно повторила тень.

— Но не могу же я бить директора! — пронзительно запротестовал Тримбл. — Эдак я за решетку попаду.

— За что бы это? — поинтересовался прохожий, останавливаясь и с любопытством разглядывая толстячка, который рассуждал вслух.

— Ни за что. Я разговаривал сам с собой… — Тримбл умолк, так как его тени очень не понравилось, что их перебили. Ему вовсе не хотелось следовать ее совету, но другого выхода не оставалось.

— Э-эй! — крикнул он вслед отошедшему прохожему. Тот вернулся.

— Не суй нос в чужие дела, ясно? — грубо сказал Тримбл.

— Ладно, ладно, не лезьте в бутылку, — испуганно отозвался прохожий и торопливо зашагал прочь.

— Видал? — буркнул Кларенс. — Ну а теперь к директору. Зря мы задираться не станем, будь спок.

— Будь спокоен, — поправил Тримбл.

— Будь спок, — не отступал Кларенс. — Сначала мы поговорим. А если он не пойдет нам навстречу, ну, тогда мы прибегнем к силе. — Немного помолчав, он добавил: — Только не забудь включить свет.

— Ладно, не забуду. — Тримбл смирился с тем, что еще до вечера угодит в тюрьму, если не в морг. С мученическим видом он вошел в подъезд и поднялся в контору.

— Добрый день!

— Хрр, — отозвался Уотсон.

Тримбл зажег свет, повернулся, поглядел, где находится его темный союзник, подошел вплотную к Уотсону и сказал очень громко:

— От свиньи я ничего, кроме хрюканья, и не жду. Разрешите привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что я сказал вам «добрый день».

— А? Что? Э-э… — Уотсон растерялся от неожиданности и испуга. — A-а! Ну конечно. Добрый день!

— То-то! И учтите на будущее.

С трудом волоча непослушные ноги, ничего не соображая, Тримбл направился к директорской двери. Он поднял согнутый палец, готовясь постучать.

— И не думай, — заявил Кларенс.

Тримбл содрогнулся, схватил дверную ручку и деликатно ее повернул. Глубоко вздохнув, он так ударил по двери, что она с оглушительным треском распахнулась, едва не слетев с петель. Директор взвился над своим столом. Тримбл вошел.

— Вы! — взревел директор, трясясь от ярости. — Вы уволены!

Тримбл повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой злополучную дверь. Он не произнес ни слова.

— Тримбл! — закричал директор, и голос его громом прокатился по кабинету. — Идите сюда!

Тримбл снова вошел в кабинет. Плотно прикрыв дверь, за которой остались настороженные уши всей конторы, он смерил директора свирепым взглядом, подошел к стене и щелкнул выключателем. Затем описал несколько зигзагов, пока не обнаружил, в каком именно месте Кларенс вырастает до потолка. Директор следил за его маневрами, упершись ладонями в стол. Глаза на его полиловевшем лице совсем вылезли из орбит.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и тишину нарушало только тяжелое астматическое дыхание директора. Наконец директор просипел:

— Вы напились, Тримбл?

— Мой вкус в отношении освежающих напитков обсуждению не подлежит, — категорическим тоном сказал Тримбл — Я пришел сообщить, что ухожу от вас.

— Уходите? — Директор выговорил это слово так, словно оно было ему незнакомо.

— Вот именно. Я вашей лавочкой сыт по горло. Я намерен предложить свои услуги Робинсону и Флэнагану. — Директор вскинулся, как испуганная лошадь, а Тримбл продолжал очертя голову: — Они мне хорошо заплатят за те знания, которыми я располагаю. Мне надоело жить на эти нищенские крохи.

— Послушайте, Тримбл, — сказал директор, с трудом переводя дух. — Мне не хотелось бы терять вас, вы ведь столько лет служите здесь. Мне не хотелось бы, чтобы ваши бесспорно незаурядные способности пропадали зря, а что вам могут предложить такие мелкие мошенники, как Робинсон и Флэнаган? Я прибавлю вам два доллара в неделю.

— Дай я ему съезжу в рыло! — упоенно предложил Кларенс.

— Нет! — крикнул Тримбл.

— Три доллара, — сказал директор.

— Ну чего тебе стоит! Один разочек! — не отступал Кларенс.

— Нет! — возопил Тримбл, обливаясь потом.

— Ну хорошо, я дам вам пять. — Лицо директора перекосилось, — Но это мое последнее слово.

Тримбл вытер вспотевший лоб. Пот струйками стекал по его спине, ноги подгибались…

— Мне самым наглым образом недоплачивали целых десять лет, и я не соглашусь остаться у вас меньше чем за дополнительных двенадцать долларов в неделю. Вы наживали на мне чистых двадцать, но так уж и быть — я оставлю вам восемь долларов на сигары и обойдусь двенадцатью.

— С-с-сигары?!

— Робинсон и Флэнаган дадут мне на двенадцать больше. Ну а вы — как хотите. Но без этого я не останусь.

— Двенадцать! — Директор растерялся, потом разъярился, потом задумался. В конце концов он принял решение.

— По-видимому, Тримбл, я действительно недооценивал ваши способности. Я вам дам прибавку, которую вы просите… — он перегнулся через стол и свирепо уставился на Тримбла, — но вы подпишете обязательство не уходить от нас.

— Идет. Я, так и быть, останусь. — Уже в дверях он добавил: — Весьма обязан.

— Видал? — сказал Кларенс.

Ничего не ответив назойливой тени, Тримбл сел за свой стол. И, повернувшись к Уотсону, сказал голосом, который разнесся по всей комнате:

— А приятная стоит погодка.

— Хрр.

— Что? — рявкнул Тримбл.

— Очень, очень приятная, — кротко согласился Уотсон.

До самого конца рабочего дня сердце Тримбла пело, как соловьиная роща. Каким-то образом вся контора узнала подробности его объяснения с директором. И теперь в тоне тех, кто с ним заговаривал, звучало нечто новое. Впервые в жизни — ему даже не верилось! — он чувствовал, что его уважают.

Когда он убрал счетные книги и вышел из конторы, накрапывал дождь. Но это его нисколько не смутило. Холодные капли приятно освежали его разгоряченное сияющее лицо, влажный воздух пьянил, как старое вино. Презрев автобус, он бодро зашагал по мокрому тротуару. Ему рисовалось ошеломленное лицо Марты, и он принялся насвистывать веселый мотивчик.

Из-за угла впереди донесся резкий звук, словно лопнула шина. И еще, и еще, и еще. Раздался топот бегущих ног, и, завернув за угол, Тримбл увидел, что навстречу ему бегут два человека. Один опережал другого шагов на шесть, и оба держали в руках пистолеты. Когда до бегущего впереди оставалось шагов тридцать, Тримбл узнал в нем верзилу из бара!

Он похолодел. Дальше по улице слышались крики, и он сообразил, что эти двое спасаются бегством. Если верзила его узнает, он прикончит его на месте, не замедлив бега. И негде спрятаться. Негде укрыться за остающиеся считаные секунды! Хуже того — небо затягивали черные тучи и его бесценной тени нигде не было видно.

— Кларенс! — в испуге пискнул он.

Ответа не последовало. Но его вопль привлек внимание верзилы, который, тотчас узнав его, оскалил зубы в мертвящей усмешке и поднял пистолет. От дрожащей жертвы его отделяло не более трех шагов — промахнуться на таком расстоянии было невозможно.

Тримбл ударил верзилу носком ботинка в коленную чашечку.

Он сделал это не под влиянием отчаяния, как загнанная в угол крыса. Нет, его поступок был продиктован логичным выводом, что спастись он может, только если будет действовать так, словно его исчезнувшая тень все еще рядом. И он выбросил вперед ногу, целясь в колено, вкладывая в этот пинок всю свою силу.

Верзила ввинтился головой в тротуар, словно намереваясь поглядеть, что делается в метро. При виде этого приятного зрелища Тримбл заподозрил, что его тень, возможно, все-таки находится где-то поблизости, хотя и остается невидимой. Эта мысль его ободрила.

Тем временем перед ним вырос второй беглец, глядевший на него с таким изумлением, словно он только что видел, как муравей преобразился в льва. Это был высокий долговязый субъект, и Тримблу нечего было и думать дотянуться до его кадыка. Он наклонил голову и боднул его в живот. Субъект ойкнул и услужливо согнулся пополам, а Тримбл ударил его по кадыку. Однако тот не принял ожидаемого горизонтального положения. Его зеленовато-бледное лицо покраснело от боли и злости, и он замахнулся на Тримбла рукояткой пистолета.

Но Тримбл не стал дожидаться удара. Используя прежний опыт, он втянул голову в плечи, снова выбросил ее вперед и боднул противника в солнечное сплетение. Тот снова согнулся пополам, и Тримбл что было силы ударил его в нос.

Позади него что-то треснуло, и раскаленный вихрь царапнул мочку его левого уха. Но Тримбл не обратил на это внимания, думая только о лице, которое продолжал видеть перед собой. Там, где послышался треск, теперь раздавались грязные ругательства, кругом кричали люди, приближался топот тяжелых ног.

Тримбл ничего не слышал. Он не осознал, что его первый противник очнулся. Для него сейчас существовала только злобно оскаленная рожа перед ним. И он бил по ней что есть мочи, запрокидывал ее, пригибал книзу. Что-то жесткое и шишковатое обрушилось из пустоты на его собственную левую скулу, а затем, казалось, принялось ломать ему ребра. Но Тримбл продолжал молотить по роже, только по роже.

Его сердце плясало в груди, он уже не дышал, а хрипел, но тут между ним и ненавистной рожей мелькнуло что-то черное и продолговатое, опустилось на нее, опрокинуло вниз. Тримбл нанес еще два удара по воздуху и опустил руки, дрожа всем телом и растерянно моргая.

Постепенно у него в глазах прояснилось. Полицейский сказал:

— Мистер, хоть вы ростом и не вышли, но деретесь прямо насмерть.

Осмотревшись, Тримбл увидел, что его недавних противников со всех сторон окружили полицейские.

— Первый — это Хэм Карлотти, — продолжал его собеседник. — Мы за ним давно уже охотились. — Он окинул Тримбла восхищенным взглядом. — Тут мы у вас в долгу. Если вам понадобится от нас помощь, так не стесняйтесь.

Тримбл вытащил платок, прижал его к уху, потом поднес к глазам. Платок покраснел от крови. Господи, да из него кровь фонтаном хлещет! И тут Тримбл почувствовал, что его левый глаз заплыл, скула отчаянно болит, а ребра как будто все переломаны. Ну и вид у него, наверное!

— Вы можете оказать мне услугу теперь же, — сказал он. — Я еще мальчишкой мечтал прокатиться домой в полицейской машине. Так, может, сейчас…

— О чем речь! — весело воскликнул полицейский. — С удовольствием. — Он крикнул шоферу подъехавшей машины: — Надо бы подвезти этого джентльмена. Он нам здорово помог.

— Куда вам?

Тримбл удобно откинулся на спинку сиденья. Они рванулись с места, завыла сирена, машины на улицах шарахнулись в стороны. Вот это жизнь!

Солнце вырвалось из-за облаков и засияло во всю мочь. Тримбл вдруг увидел, что рядом с ним едет его тень.

— Кларенс!

— Слушаю, господин, — смиренно отозвалась тень.

— В будущем можешь все предоставлять мне.

— Хорошо, господин. Но…

— Заткнись! — скомандовал Тримбл.

— Это вы кому? — спросил шофер, удивленно поглядев на него.

— Жене, — находчиво ответил Тримбл. — Готовлюсь к бою.

Улыбаясь до ушей, шофер лихо остановил машину и проводил своего пассажира до дверей. Когда Марта открыла, он приложил руку к фуражке и сказал:

— Сударыня, ваш муж — герой!

И удалился.

— Герой! — фыркнула Марта.

Скрестив могучие руки на пышной груди, она приготовилась разразиться назидательной речью, но тут ее взгляд упал на разбитую физиономию спутника ее жизни. Она выпучила глаза:

— Где это тебя так разукрасили?

Не снизойдя до ответа, Тримбл оттолкнул ее и вошел в переднюю. Он подождал, чтобы она закрыла дверь, а потом упер разбитые костяшки пальцев в бока, набычился и уставился на нее. Он был добрым человеком и не хотел причинять ей боли, но она должна была понять, что имеет дело с мужчиной.

— Марта, я уложил пару гангстеров и вышиб из директора еще двенадцать долларов в неделю. — Он замигал, а она бессильно оперлась о стену. — Много лет я терпеливо сносил твои выходки, но теперь с меня довольно: больше и не пытайся меня пилить.

— Пилить… — тупо повторила она, не веря своим ушам.

— Иначе я так тебе врежу, что ты пожалеешь, что не обзавелась парашютом.

— Гораций! — Она, пошатываясь, сделала шаг к нему, вне себя от изумления. — Неужели ты способен ударить женщину?

— Еще как! — ответил он, поплевывая на ноющий кулак.

— Ах, Гораций! — Она стремительно обвила руками его шею и запечатлела на его губах звонкий поцелуй.

Черт, ну кто их разберет, женщин? Одни ценят нежность, а другие — вот как Марта — предпочитают что-нибудь погрубее. Ну, он пойдет ей навстречу!

Ухватив жену за волосы, Тримбл запрокинул ее голову, точно выбрал цель, рассчитал вес и силу и чмокнул ее так, что вокруг все зазвенело.

С торжествующей усмешкой он взглянул через плечо на свою смирившуюся тень — что она теперь скажет? Но Кларенсу было не до него. Ведь у Марты тоже была тень.

Перевод И. Гуровой

Мыслитель

Высокий крутой холм, вершина которого поросла лесом, возвышался над равниной в лучах палящего солнца, отбрасывая густую тень на полоску земли, за которой начинались джунгли.

На почти отвесном его склоне, как раз посередине, прилепился огромный серый утес, напоминавший фигуру великана, погруженного в размышления. Этот утес, неровный, щербатый, изъеденный водой и ветром, так разительно походил на гигантскую статую человека, занятого решением мировых загадок, что еще со времен исчезнувших чиапасеков назывался «Мыслитель» и внушал суеверный страх.

Медно-красное небо Чиапаса заливало раскаленными лучами горы, долину и джунгли. В нескольких милях к югу расположился городок Паленке, вблизи которого покоятся оплетенные вьющимися растениями руины — остатки позабытой цивилизации. Там, в Паленке, — ближайший кабачок, где бедный пеон мог утолить жажду, а также стряхнуть с себя мистический страх, внушаемый этим колоссом, погруженным в вековечные думы.

Неуклюже развернув мула в конце борозды и перенеся вслед за ним соху, Хосе Фелипе Эгуерола остановился и отер платком пот с худого, дочерна загорелого лица, облизнул потрескавшиеся губы и отогнал тучу москитов. Слева, в зарослях джунглей, насмешливо тявкали, пищали и выли невидимые твари. Справа вздымался крутой холм с выступающим каменным чудовищем. Тень огромной головы падала наискось, доставая самые дальние борозды, — так высоко в небо возносилась голова гиганта.

Хосе Фелипе Эгуерола старался не смотреть на мрачную фигуру Мыслителя. Ни разу еще он не взглянул ей прямо в лицо. Это считалось опасным. Он не имел ни малейшего понятия почему, но испытывать судьбу не решался. И так уже, по мнению многих, он вел себя слишком неосторожно.

Только брат Бенедиктус со святой водой да несколько сумасшедших янки могли следовать пословице, что и кошке дозволено глядеть на царя. И, насколько ему было известно, ничего плохого с ними не случилось. Но у него, Хосе Фелипе, не было сандалий из сыромятной кожи, никогда в жизни не удавалось ему пленить пухленькую сеньориту и никогда не выигрывал он в лотерею ни единого песо. Вся его собственность состояла из семи акров болотистой, нагоняющей лихорадку земли, соломенной хижины, расположенной по соседству с кабачком, сохи, мула и пары драных штанов. Но вопреки всему он был одержим стремлением во что бы то ни стало жить.

В двадцатый раз в тот день перекатил он языком во рту от щеки к щеке кусочек смолы, отогнал москитов и, сойдя с борозды, уголком черного влажного глаза искоса взглянул на каменного гиганта. Несмотря на палящий зной, по спине его пробежал холодок — так громаден был гигант, так величав, так царственно равнодушен к возне крошечных существ, копошащихся внизу у его исполинских ног.

Сдвинув вперед соломенное, плетенное вручную сомбреро, чтобы солнце не било в глаза, Хосе Фелипе хлестнул крепкие грязно-серые ягодицы мула и громко закричал: «Н-но, мул, но, но!» Мул послушно поплелся. Налегши всей тяжестью тела на соху, Хосе Фелипе пошел за ним, неуклюже ступая по свежевспаханной земле босыми ногами.

Высоко в небе Мыслитель продолжал думать свою думу, не замечая крошечных букашек внизу — двуногую и четвероногую, — медленно приближавшихся к его тени. Он восседал на этой скале так давно и был так сильно изъеден временем, ливнями и ветром, что никто не мог с уверенностью сказать, вытесала его в стародавние времена рука искусного мастера или он был всего-навсего причудливым порождением стихий.

Но истина заключалась в том, что он не был ни игрой природы, ни древним идолом. Те немногие, кто видел его и пытался научно объяснить факт его существования, совершали ошибку, отбрасывая очевидное в угоду собственным фантазиям. Он был именно тем, чем казался: мыслителем. В этом отношении шестое чувство Хосе Фелипе, внушавшее ему безотчетный страх, явилось более верным судьей, чем эрудиция его образованных соплеменников.

Человек и скотина с замиранием сердца вступили в полосу тени, отбрасываемой каменным изваянием. Снова выйдя на свет, Хосе Фелипе, прокашлявшись от пыли, с облегчением вздохнул. В любом другом месте тень радовала его, как всякого пеона: в тени — спасение от жгучего солнца, в тени можно предаться безделью, поваляться на земле, блаженно вытянув голые до колен ноги, и слушать умные речи жирного, ленивого сеньора Антонио Мигеля Гаутисоло-и-Ласареса, который умел не только читать, но и писать. Любимым его изречением было: «Пусть работают янки, они более развитый народ».

Но сейчас тень не радовала его. Не вообще тень, а именно эта, короткая, густая тень колосса, который гнал отсюда прочь индейцев и пеонов, охраняя этот клочок земли от всех, кроме самых храбрых, таких как Хосе Фелипе. Он даже частенько жалел, что храбрость его так велика. Им восхищались в Паленке. О нем говорили даже в далеком Вилье-Эрмосе. Очень приятно, когда тобой восхищаются, особенно в родном Паленке, за стойкой в шумном веселом кабачке. Но платить за похвалы приходилось дьяволу на этом поле, осененном зловещей тенью, и цена с каждым днем становилась выше. Здесь не было восхищенных зрителей, здесь только он сам, его бессловесный мул и каменный истукан, к подножию которого не смеют выбегать даже голодные обитатели джунглей.

Дойдя до конца поля, он развернул мула, перенес соху, вытер платком лицо, отогнал москитов, поправил сомбреро и с опаской взглянул на скалу. «Н-но, мул, но!» Его голос уносился к каменной крепости, эхом завывал в ней, проваливаясь в расщелины, прыгая с одного отрога на другой. «Н-но, мул, но!» В непроницаемой гуще джунглей верещали попугаи, кто-то тяжело ухал в самых недрах зеленого ада. Где-то в отдалении треснула ветка. «Н-но, мул, но!»

Мыслитель очнулся.

Неторопливым, титаническим усилием, как в кошмарном сне, Мыслитель приподнял руку, подпиравшую голову, и снял локоть с бугра, изображавшего округлость колена. Весь его огромный торс пришел в движение, гора ожила, подножие содрогнулось, и две тысячи тонн камня обрушились вниз, разлетевшись на милю кругом. Грохот стоял такой, точно раскололись одновременно земля и небо. В джунглях залаяли, запищали, завыли, зарычали тысячи приглушенных голосов, выражая несказанное удивление.

Мул остановился, в испуге прядая ушами. Хосе Фелипе точно прирос к земле; он глядел не вверх, а вниз, себе под ноги, на борозды, которые затемняла гигантская тень. Он видел, как локоть оторвался от колена и начал подниматься вверх. Ладони Хосе Фелипе взмокли, пальцы, державшие соху, бессильно разжались. Медленно, против воли он обернулся.

Сердце его в мгновение ока обратилось в речного угря, бьющегося на крючке. По носу, за ушами, по икрам побежали тоненькие струйки пота. Мышцы челюсти, живота и бедер вдруг стали точно ватные. Голова закружилась, как будто он долго стоял нагнувшись под палящим солнцем. Он не мог сдвинуться с места, не мог шевельнуть ни единым мускулом. Он остолбенел, точно его на веки вечные установили здесь, подобно каменному изваянию, на которое он сейчас смотрел.

Оглашая воздух душераздирающим скрежетом, Мыслитель постепенно, могучим усилием отъединился от горы. Лавина камней, гальки, земли сыпалась по его бокам, густая пыль окутала ноги. Огромные валуны неслись вниз, подпрыгивая, катились по полю, иные падали в трех шагах от пригвожденного к земле свидетеля чуда. Загремев суставами, Мыслитель выпрямился и неподвижно замер, его выросшая тень упала на джунгли, и тревожный гомон в чаще стих. Умолкли птицы. Только медно-красное небо по-прежнему изливало на землю раскаленные лучи. Весь мир оцепенел, объятый изумлением и ужасом.

Мыслитель вздохнул. Точно взвыл ветер — искатель приключений, заблудившийся в незнакомых горах. Затем вдруг Мыслитель, ничем не обнаружив своего намерения, огромными пальцами осторожно взял мула. Сбруя натянулась и лопнула, и несчастное животное, перевернутое вниз головой и в мгновение ока вознесенное на стометровую высоту, задергало в воздухе всеми четырьмя конечностями. Какое-то время исполин изучал его со спокойным, чуть насмешливым интересом. Потом, презрительно хмыкнув, опустил на землю. Мул лежал на боку, тяжело дыша, глаза у него безумно вращались, из оскаленного рта вывалился язык.

Огромная ручища приблизилась к Хосе Фелипе. В отчаянии силился тот отодрать от земли ноги, ставшие непослушными. Но тщетно, ступни его точно приклеились. Рука сомкнулась вокруг него: огромная, жесткая, сильная — не рука, а каменная западня. Раскрыв рот, Хосе Фелипе издал вопль на такой высокой ноте, что сам не услыхал себя. И с леденящей душу быстротой стал возноситься вверх, замурованный в камень, издавая беззвучные вопли широко разинутым ртом.

Точно в кошмарном сне приблизился он, как на качелях, к гигантскому лицу. Оно изучающе глядело на него двумя каменными шарами. И Хосе Фелипе каким-то необъяснимым образом понял, что изваяние видит или, вернее, впитывает в себя его облик с помощью чувства, аналогичного зрению.

— Санта-Мария! — сорвалось с уст Хосе Фелипе. Ноги его, висящие над пропастью, судорожно задергались.

— Спокойно, — услышал Хосе Фелипе.

У Мыслителя не было рта, на каменном лице только явственно обозначались толстые губы, но вещал он внятно и членораздельно, как говорящий колосс Мемнон.

— Спокойно, букашка, жалкое мое подобие. — Исполин повертел Хосе Фелипе, чтобы лучше его рассмотреть.

У Хосе затрещали кости. Он опять завопил, обезумев от страха. Каменные пальцы чуть ослабили хватку.

— Ясно, — сказал Мыслитель, — эта тварь — хозяин той. Эта умеет думать. Так, так, — усмехнулся он. — Забавно. Значит, козявка, ты действительно умеешь думать? Это уже нечто. И я умею. Скажи, есть ли на свете более достойное, более сладостное занятие, чем глубокое, непрерывное размышление?

— Санта-Мария! — взвизгнул опять Хосе Фелипе.

Взгляд его оторвался от огромного лица и скользнул в бездну, разверзшуюся за краем ладони. С такой высоты мул показался ему не больше мыши. Стараясь держаться поближе к пальцам, Хосе Фелипе заполз в ямочку в центре ладони. Его драные, мокрые от пота штаны плотно облепили ноги.

— Только размышление спасает от нестерпимой пытки бесконечной вереницы лет, — продолжал Мыслитель. — Постоянная, напряженная работа мысли, решение сложнейших проблем — вот единственный источник истинного наслаждения. — Колосс согнул палец, оглушив Хосе Фелипе скрежетом, и легонько толкнул его в бок. — Верно, а?

— Нет! — завопил Хосе Фелипе, не понимая, что говорит, и не слыша слов ужасного собеседника. — Да-да, — поспешил он поправиться на всякий случай, зажмурившись, чтобы не видеть ни чудовищного лица, ни бездонной пропасти.

— Увы, — продолжал мрачно Мыслитель, — я только что решил увлекательнейшую проблему: задачу попарно вращающихся девяти тел, одно из которых вращается в противоположном направлении. Решение этой задачи доставило мне ни с чем не сравнимое блаженство — мыслить семьдесят тысяч лет. — Чудовище на секунду задумалось. — Или, может, семь тысяч? Не знаю. Не стоит и голову ломать над этой пустяковой задачей. — Мыслитель резко качнул ладонь. — Но для тебя, козявка, мне думается, даже такая задача была бы неразрешимой.

От толчка язык у несчастного Хосе отлип от гортани, он поспешил воспользоваться вновь обретенным даром речи.

— Опусти меня на землю! Опусти! Я оставлю твою тень в покое! Клянусь, я больше никогда не буду…

— Молчи! — Ладонь опять закачалась. — И вот я безумно страдаю. Мне нужна новая проблема, чтобы я опять замолчал на тысячелетие. Силикоид без пищи для размышления — самое жалкое на свете существо!

Большой палец огромной руки успел задержать Хосе Фелипе, который, беспомощно барахтаясь, покатился было к краю бездны.

— Ты крохотная козявка, жизнь твоя короче промежутка между двумя ударами моего пульса, и, по всей вероятности, любая придуманная тобой задача будет столь же ничтожна и столь же незамысловата. А я ищу проблему, для решения которой потребовалась бы вечность.

— Клянусь моим отцом и моей матерью, я никогда больше и близко не подойду к твоему подножию, не наступлю на твою тень, если только…

— Тише, козявка, не мешай мне. Я думаю, нельзя ли обратить тебя в хорошенькую задачку.

Каменная голова приблизилась к Хосе Фелипе и долго глядела на него пустыми каменными шарами.

— Допустим, я раздавлю тебя. Ты, конечно, умрешь. И конечно, рано или поздно твои сородичи придут сюда на поиски. Я их тоже раздавлю. И чем выше вырастет гора трупов, тем загадочнее будет их гибель. Молва об этом разойдется, как расходятся по воде круги от брошенного камня. В конце концов другие козявки, посообразительнее, чем ты, придут сюда и займутся расследованием. И если я вовремя не остановлюсь, то отыщется умник, который разгадает тайну, и уж тогда найдут способ стереть меня в порошок.

— Я не хочу умирать, — завывал Хосе Фелипе, — я ничем не заслужил безвременной смерти.

В джунглях между тем возобновилась жизнь, где-то в отдалении, точно сочувствуя ему, защебетали попугаи.

— А впрочем, это тоже проблема, — размышлял вслух колосс, пропуская мимо ушей мольбы пленника. — Она не потребует долгих размышлений, но зато сдобрена риском. И это придает ей особую прелесть. Пусть я брошу камень, тогда я должен высчитать скорость распространения волн, их частоту и расстояние, на котором они затухнут. Интересно, смогу ли я вовремя проснуться с готовым решением, чтобы отвратить собственную гибель? — Колосс опять усмехнулся. — В этом, несомненно, есть что-то оригинальное, что-то совсем новое. Ничего себе задача, от решения которой зависит вся моя жизнь! Она всерьез увлекает меня. Да-да, увлекает!

Каменные пальцы, хрустнув, стали сгибаться, приближаясь к Хосе Фелипе.

— Сжалься надо мной, — закричал человечек, едва дыша в каменных объятиях.

— Сжалиться? — Пальцы немного ослабили хватку. — Жалость? Что за туманное понятие! Заключена ли в нем имманентно какая-нибудь проблема? — Мыслитель помолчал. — Нет, ничего не вырисовывается. — Опять молчание. — Но я понимаю тебя, козявка. Допустим, я подарю тебе крупицу жалости, тогда, пожалуй, можно будет немного развлечься. Хорошо, я пойду на это. Так и быть, пожалею тебя. Сыграю с тобой в одну маленькую игру.

— Опусти меня на землю! Освободи меня!

— Погоди. Еще не время. Сначала поиграем. — Гранитные шары глядели на него, но взгляд их был пуст, безнадежно пуст. — Игра заключается в следующем: я пощажу тебя, если ты докажешь, что твой ум не уступает моему. Сумей обратить меня снова в камень, и ты получишь свободу. Так что думай, козявка, напряги свои жалкие мозги. Итак, начинаем: ты против силикоида!

— Обратить тебя в камень?

Для Хосе Фелипе эти слова были лишены всякого смысла. Страх все еще не покидал его, но в нем вдруг стала закипать злость, разъедающая страх.

— Да, придумай что-нибудь. Не какую-то пустяковую проблему, решить которую ничего не стоит в промежутке между ударами моего пульса. Мне нужна проблема одних со мной временных масштабов. — Каменная рука чуть наклонилась. — Ну, думай, изобретай, как погрузить меня в каменный сон и спасти себе жизнь.

Хосе Фелипе в отчаянии прижался к каменному пальцу, соскользнул вниз, уцепился, снова соскользнул. Стиснув зубы, тщетно заставлял мозг работать. Он не умел думать, и это ему было известно лучше других. Он был человеком храбрым, при обычных обстоятельствах, разумеется. Но мыслителем не был. Еще никто никогда не хвалил его за оригинальную мысль. Даже кроткий, безобидный брат Бенедиктус и тот однажды сказал, что Хосе Фелипе так глуп, что ему и жить-то незачем. По-видимому, преподобный отец был прав, ибо конец его близок.

Брат Бенедиктус…

Сказал, что он глуп.

Почему?

Брат…

— Скорее! — Рука еще сильнее наклонилась. — Только безмозглые идиоты так медленно думают!

Съехав на самый край, Хосе Фелипе невероятным усилием воли заставил себя не разжать рук, обхвативших каменный палец. Ноги его уже болтались в воздухе. Мысленным взором увидел он внизу мула величиной с мышь, а рядом исковерканный труп — начало длинной цепи убийств, первое звено адской затеи. Руки у него побелели от напряжения. Только бы не сорваться, только бы…

— Скорее!

Ладонь наклонилась еще.

Вдруг безумная ярость захлестнула все существо Хосе Фелипе, подавив страх, умножив стократ силы. Ловко изогнувшись, он одним махом перебросил тело на огромный палец, выпрямился во весь рост. Его яркие черные глаза горели от гнева, он потрясал перед каменной физиономией до смешного крошечным кулаком, первый раз открыто глядя в лицо врагу.

Сильным, звенящим от волнения голосом он крикнул, бросая истукану вызов:

— Ответь, кому сказал Бог: «Да будет свет!»

Кому?

И не заботясь о том, было ли это для человека проблемой, каменный монстр принял посылку, почуяв в ней возможность тысячелетней работы мысли. Его огромная длань медленно выпрямилась и стала опускаться. Она опускалась все ниже и ниже, странно подрагивая. В полутора метрах от земли Хосе Фелипе сорвался с нее. Он упал на колени, тяжело поднялся на ноги, пробежал шагов двадцать и потерял сознание. Откуда-то сверху, глухо, как сквозь сон, послышался скрежещущий голос:

— Кому?!

Небесный купол над Чиапасом по-прежнему пылал зноем, когда к Хосе Фелипе вернулось сознание, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Мул, целый и невредимый, стоял, как обычно, на четырех ногах, глядя на него большими печальными глазами. Хосе Фелипе припал щекой к его теплой шее, радуясь присутствию живого существа. Он не хотел смотреть назад. Но взгляд его как магнитом притягивало туда, где высился колосс. Он не выдержал и обернулся. Привычная, знакомая во всех подробностях картина открылась ему: высокий крутой холм с вершиной, одетой лесом, утес причудливых очертаний, разительно похожий на гиганта, погруженного в вековечное размышление.

Какое-то время он ошеломленно смотрел на скалу, чувствуя, что страх отпускает его. Потом принялся ругать себя на чем свет стоит. Где же твоя хваленая храбрость, о которой известно даже в Вилье-Эрмосе? Горький ты пьяница и больше никто. Протираешь штаны в кабачке. Безмозглый чурбан, такому и жить-то незачем. Сколько было мозгов и те проквасил вечером в кувшине с текилой. Неудивительно, что наутро упал за плугом и в беспамятстве сражался с ожившей горой.

Задумавшись, он взял в руки сбрую и вдруг увидел, что она порвана. Поискал глазами обрывки. Они были разбросаны по полю на расстоянии мили к северу от того места, где он стоял. Повсюду тут и там торчали валуны, которых утром не было, по обе стороны от Мыслителя выросли свежие бугры камней, а у подножия белело его, Хосе Фелипе, сомбреро. Он вскинул глаза вверх — большой обломок скалы сорвался с кручи, полетел вниз и с грохотом исчез в расщелине. Эхо дважды повторило грохот, и Хосе Фелипе различил в нем мощное приглушенное бормотание:

— Кому сказал? Кому?

— О боже, — прошептал Хосе Фелипе.

Трясясь всем телом, он кое-как сел на мула и, понукая, погнал его в сторону Паленке. Пот лил с него ручьями; москиты тучей вились над головой, он не замечал ничего, колотя пятками бока своего мула, пока тот наконец не затрусил ровной легкой рысцой.

— Н-но, мул, но, но!

Перевод М. Литвиновой

Лакмусовая бумажка

Три землянина, прилетевшие на Шаксембендер, подверглись испытанию — и если бы проиграли, лишились бы жизни! Перед вами стоит та же задача, что и перед ними. Разница лишь в том, что, если вы проиграете, мы вас не накажем; но, если выиграете, сорвете большой куш. Правила и список призов — в конце рассказа. Дело за вами.

Новая планета — сияющий сине-зеленый шар размером и массой примерно с Землю — оказалась точно такой, как в рапорте. Четвертая от солнца класса G7. Без сомнений, они искали именно ее. Безвестный, давно скончавшийся разведчик, впервые обнаруживший планету, определенно выбрал ту, что напоминала дом.

Пилот Гарри Бентон вывел сверхбыстрый эскадрильный крейсер на широкую орбиту, а двое его компаньонов провели предварительную разведку местности. Нашли крупнейший город в северном полушарии, в семи градусах над экватором, неподалеку от побережья огромного озера. Очевидно, он не переместился и не уступил первое по величине место другому городу, что вполне могло случиться за три сотни лет, прошедшие с написания рапорта. Время приносит множество значительных и иногда неожиданных перемен.

— Шаксембендер, — провозгласил навигатор Стив Рэндл. — Что за глупое название для планеты. — Он просматривал официальное заключение в послании древнего космического исследователя, которое — после стольких лет — заставило их выйти на охоту. — Хуже того, их солнце называется Гвилп.

— Я слышал историю о мире в секторе Волопаса, который называется Плаб, — заметил инженер Джо Гибберт. — Более того, это название произносится так, будто ты сморкаешься. Шаксембендер хотя бы можно выговорить.

— Тогда попробуй выговорить их столицу, — предложил Рэндл и медленно произнес: — Тщфлодриташаксембендер. — Он ухмыльнулся при виде лица инженера. — Что в буквальном смысле означает «величайший город маленького зеленого мира». Если тебя это утешит, согласно рапорту, аборигены берегут свои надгортанники и называют столицу Тафло.

— Держитесь крепче, — вмешался Бентон. — Мы снижаемся.

Он сражался с пультом управления, пытаясь следить за показаниями шести приборов одновременно. Крейсер покинул орбиту, штопором вошел в атмосферу и вскоре с ревом сделал круг низко над городом, оставляя четырехмильный след огня и перегретого воздуха. Посадка представляла собой затяжное, тряское скольжение на брюхе по лугам к востоку от столицы. Повернувшись в кресле, Бентон самодовольно произнес:

— Вот видите, ни одного трупа. Отличная работа!

— Тебе просто повезло, — презрительно фыркнул Гибберт. — Я видел, как ты все бросил и отчаянно схватился за кроличью лапку. До сих пор она работала, но однажды перестанет.

— Мы, пилоты, намного выше примитивных обычаев инженерной профессии — если, конечно, это можно назвать профессией, — высокопарно начал Бентон. — И не в нашей традиции в критические мгновения возиться с анатомическими частями кролика. А потому я сейчас объясню тебе…

— Вон они идут, — перебил Рэндл, смотревший в бортовой иллюминатор. — Не меньше десятка, и торопятся.

Гибберт присоединился к нему, выглянул сквозь стеклоброню.

— Как мило, когда тебя приветствуют дружелюбные гуманоиды. Приятное разнообразие по сравнению с тем, что мы обычно видим. Это вам не подозрительные или враждебные твари, напоминающие фантастические видения после венерианского ужина из десяти блюд.

— Они рядом с нами, — доложил Рэндл. Сосчитал гостей. — Двадцать голов. — Он протянул руку и открыл автоматический шлюз. — Впустим их.

Он не колебался, несмотря на горький опыт, полученный во многих других мирах. За века подобных исследований это была лишь третья планета, населенная гуманоидами, и, если ты повидал множество жизненных форм, каких не встретишь в ночных кошмарах, всегда радуешься привычным человекообразным. Это вселяет уверенность. Любая компания гуманоидов в дальнем космосе — все равно что колония соотечественников на чужбине.

* * *

Чуть больше половины гуманоидов вошли в корабль, меньшая группа осталась снаружи. На них было приятно смотреть: одна голова, два глаза, один нос, две руки, две ноги, десять пальцев, старые добрые суставы. Они почти не отличались от экипажа, разве что были чуть меньше, чуть изящней и обладали кожей насыщенного медного цвета. Да, это было самое большое отличие: темное сияние медной кожи и блеск угольно-черных глаз.

Их предводитель говорил на архаичной косморечи, выговаривая слова так, словно тщательно заучил их под руководством наставников, передававших язык из поколения в поколение.

— Вы земляне?

— Так точно, — радостно откликнулся Бентон. — Я Бентон, пилот. А на этих двух кретинов можете не обращать внимания, они тут для балласта.

Предводитель явно пришел в замешательство и немного смутился. С сомнением изучил двух кретинов, потом вновь переключился на Бентона.

— Я ученый Дорка, один из тех, кому доверили сохранить ваш язык ради сего дня. Мы вас ждали. Фрейзер заверил нас, что рано или поздно вы придете. Мы думали, вы придете намного раньше. — Его черные глаза не отрывались от Бентона, наблюдали за ним, изучали, пытались проникнуть в его сознание. В них не было радости встречи, скорее странная, тоскливая неловкость, смесь надежды и страха, которая каким-то образом передалась его спутникам и постепенно набрала силу. — Да, мы ждали вас давным-давно.

— Может, мы бы и прилетели сюда давным-давно, — признал Бентон, которого отрезвила неожиданная холодность встречи. Он коснулся стенной стойки, прислушался к едва различимому ответу скрытого за ней аппарата. — Но мы, флотские, летим туда, куда прикажут, а до недавнего времени нам не поступало приказов насчет Шаксембендера. Кто такой Фрейзер? Разведчик, который вас обнаружил?

— Разумеется.

— Хм! Надо полагать, его рапорт затерялся в бюрократических документах, где по сей день могут покоиться многие важные рапорты. Старые отчаянные космические разведчики вроде Фрейзера выходили далеко за официальные рамки своих полномочий, рисковали собственной шкурой, пока не собрали список жертв пять ярдов длиной. Престарелый очкастый бюрократ — вот единственная форма жизни, способная им помешать. Единственный способ остановить энтузиаста — принять его рапорт и забыть о нем.

— Возможно, это к лучшему, — предположил Дорка, еще неуверенней. Покосился на стенную стойку, однако не стал спрашивать о ее предназначении. — Фрейзер сказал нам, что чем больше пройдет времени, тем больше будет надежда.

— Сказал, значит? — Озадаченный Бентон вгляделся в медное лицо предводителя, но тщетно. — И что он имел в виду?

Дорка вздрогнул, облизнул губы, повел себя так, словно сказать больше означало сказать лишнее. Наконец уклонился от ответа:

— Откуда нам знать, что имеют в виду земляне? Они похожи на нас — и в то же время не похожи, ведь наши мыслительные процессы могут различаться.

Этого было недостаточно. Чтобы прийти к пониманию, истинной основе любого союза, требовалось расследовать вопрос до победного конца. Но Бентону было плевать. И не без причины. Она имела отношение к аппарату, продолжавшему тихо шипеть за стеной. Столетия космических путешествий вынудили человечество обзавестись самыми нужными инструментами.

Поэтому он приветливо, обезоруживающе сказал Дорке:

— Надо полагать, этот Фрейзер делал ставку на то, что корабли станут больше и быстрее, чем в его время. Тут он немного просчитался. Они стали больше — но не быстрее.

— Нет? — Судя по тону, Дорку не интересовали скорости космических кораблей; его терзало совсем другое. Это было вежливое, равнодушное «Нет?».

— Они могли бы стать намного быстрее, — продолжил Бентон, — если бы мы удовлетворились крайне низкой надежностью, как во времена Фрейзера. Но эпоха «смерти-или-славы» прошла. Мы больше не строим скорлупок для самоубийц. Перемещаемся от солнца к солнцу единым целым и в чистом белье.

Всем троим было очевидно, что Дорке все равно. Его занимало что-то иное, что-то неуловимое, невысказанное, некая загадочная одержимость непонятной природы. Она же отражалась на смуглых лицах гуманоидов, толпившихся за спиной Дорки. Дружелюбие, скованное смутным страхом. Приязнь, скрытая черным саваном сомнения, опасения. Они напоминали детей, которые хотят погладить незнакомое животное, но боятся, что их укусят.

* * *

Их общий настрой был столь очевиден — и столь противоречил ожиданиям, что Бентон невольно попытался найти объяснение. Его ум напряженно трудился, пока Бентона внезапно не осенило: быть может, Фрейзер — до сегодняшнего дня единственный виденный аборигенами землянин — поссорился с хозяевами после того, как отправил рапорт. Быть может, имели место противоречия, споры, угрозы и, наконец, столкновение между меднокожими гуманоидами и упрямым землянином. Быть может, Фрейзер попытался вырваться, и местные жители на три столетия запомнили эффективность земного оружия и его колоссальную убийственную мощь.

Очевидно, аналогичные мысли посетили Стива Рэндла, потому что не успел Бентон открыть рот, как Рэндл выпалил:

— От чего умер Фрейзер?

Результат был разочаровывающим. На лице Дорки не отразилось ни вины, ни тревоги, лишь задумчивость.

— Сэмюел Фрейзер был уже немолод, когда нашел нас. Он сказал, что мы — его последнее предприятие, что пришла пора осесть. Поэтому он остался и жил среди нас, пока не стал старым и усталым и не утратил дыхание жизни. Мы сожгли его тело, как он просил.

— А-а-а, — разочарованно протянул Рэндл.

Он не спросил, почему Фрейзер не вышел в отставку на Земле, своей родной планете. Все знали, что ныне распущенный Корпус космических разведчиков состоял исключительно из волков-одиночек.

— К тому времени мы уже переплавили и использовали металлические детали его корабля, как он сам нам посоветовал, — продолжил Дорка. — Когда он умер, мы поместили содержимое его судна в гробницу, вместе с посмертной маской и бюстом, который изготовил наш лучший скульптор, а также портретом в полный рост, который написал наш талантливейший художник. Они все там, эти реликвии, в Тафло их берегут и почитают. — Он пытливо оглядел землян и тихо спросил: — Хотите взглянуть?

Это было глупо, и неразумно, и совершенно безосновательно, однако в сознании Бентона тихо звякнул сигнал тревоги. Вопрос был совершенно невинным и вежливым, но у пилота возникло странное ощущение, будто где-то распахнулся люк, в который он вот-вот провалится. Плохо скрытое напряжение, с которым меднокожие ждали ответа, лишь усилило это ощущение.

Хотите взглянуть?

«Не желаете ли в гости?» — муху приглашал паук.

Этот странный предостерегающий инстинкт или интуиция заставила Бентона зевнуть, потянуться и устало сказать:

— Мы бы хотели, но путешествие было очень, очень долгим, и мы немного устали. Вот выспимся хорошенько — и будем как новенькие. Может, завтра утром?

Дорка поспешно начал извиняться:

— Прошу меня простить. Не стоило сразу по прибытии навязывать вам наше общество. Пожалуйста, простите нас. Мы так долго ждали и не догадались…

— Нечего прощать, — заверил Бентон, тщетно пытаясь примирить свое коварство с искренней, почти трогательной озабоченностью Дорки. — Мы бы не смогли спать без первого контакта. Не получилось бы. Так что ваш приход избавил нас от лишнего беспокойства, за что мы вам очень благодарны.

Немного успокоенный, но явно озабоченный тем, что ему самому казалось проявлением невежливости, Дорка попятился к шлюзу. Его спутники последовали за ним.

— Мы покинем вас, чтобы вы могли отдохнуть и выспаться, а я прослежу, чтобы вас никто не беспокоил. Утром мы придем снова и покажем вам наш город. — Он вновь проницательно оглядел землян. — И гробницу Фрейзера.

Он ушел. Шлюз закрылся. Сигнал тревоги в голове Бентона продолжал звенеть.

* * *

Усевшись на край пульта управления, Джо Гибберт потер уши и посетовал:

— Что мне не нравится в блистательных приемах, так это оглушительные овации и духовая музыка. Почему нельзя быть более сдержанными, говорить тихо, пригласить нас в мавзолей?

Нахмурившись, Стив Рэндл серьезно ответил:

— Есть в этом что-то подозрительное. Они вели себя так, словно встречали богатеньких дядюшек, больных оспой. Им страсть как хочется попасть в завещание, но вовсе не хочется заразиться. — Он посмотрел на Бентона: — Что думаешь, небритыш? Ты учуял сосульки?

— Я побреюсь, когда никчемный вор вернет мне бритву, мой нос недостаточно хорош, чтобы учуять отсутствие запаха, и я не думаю, не имея пищи для размышлений. — Бентон открыл нишу под стенной стойкой и достал оттуда шлем из платиновой сетки, подсоединенный к тонкому кабелю. — Которую я сейчас получу.

Он надел шлем на голову, аккуратно поправил, подкрутил пару дисков в нише, откинулся в кресле и погрузился в полутранс. Его спутники с интересом наблюдали. Бентон молча сидел, прикрыв глаза, и на его худом лице сменялись всевозможные эмоции. Наконец он снял шлем и убрал в нишу.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Рэндл.

— Его нейронная полоса совпадает с нашей, и аппарат записал его мысленные волны, — ответил Бентон. — Записал верно, однако… даже не знаю.

— Весьма информативно, — заметил Гибберт. — Он не знает.

Не обращая внимания, Бентон продолжил:

— Все его мысли сводятся к одному: они еще не решили, принять нас с распростертыми объятиями или убить.

— Что? — Стив Рэндл агрессивно напрягся. — С чего нас убивать? Мы не причинили им вреда.

— Мысли Дорки говорят о многом, но этого недостаточно. Они говорят, что поклонение Фрейзеру культивировалось долгие годы, пока не стало почти религией. Почти — но не совсем. Он единственный гость из другого мира, самая выдающаяся личность в их истории. Понимаете?

— Понимаем, — согласился Рэндл. — Но что с того?

— Три сотни лет окружили аурой почти-святости все, что делал и говорил Фрейзер. Вся предоставленная им информация сохраняется дословно, его советы ценят, предупреждения помнят. — Бентон на мгновение задумался. — А он предупредил их насчет Земли — такой, какой она была в его время.

— Велел при первой же возможности содрать с нас кожу живьем? — осведомился Гибберт.

— Нет, конечно, нет. Он предупредил, что земная психология — какой он ее знал — не пойдет им на пользу, приведет к боли и печалям, что они могут горько пожалеть о контакте, если только не сумеют разорвать его силой.

— Немолодой, в последней экспедиции, готовый осесть, — сказал Рэндл. — Знаю я таких. Шляются вокруг, вооруженные до зубов, и считают себя крутыми, даже когда становятся жидкими. Он слишком много времени провел в космосе и помешался на нем. Десять к одному, что он торчал от космоса.

— Возможно, — с сомнением ответил Бентон, — но не уверен. Жаль, что у нас нет информации об этом Фрейзере. Для нас он — лишь забытое имя, извлеченное из картотеки какого-то бюрократа.

— Подобная участь ждет и меня, — уныло согласился Гибберт.

— Как бы там ни было, это предупреждение он сопроводил вторым, а именно заявил, что не стоит сгоряча лезть в драку, потому что мы можем оказаться их лучшими друзьями. Человеческая природа меняется, сообщил он, и земная психология меняется вместе с ней. Любое такое изменение может быть к лучшему, и не исключено, что в некоем отдаленном будущем Шаксембендеру станет нечего бояться. Чем больше времени у нас уйдет на этот контакт, тем в более далеком будущем мы окажемся — и тем скорее изменимся. — Бентон выглядел немного встревоженным. — Имейте в виду, что, как я вам уже говорил, это мнение теперь приравнивается к божественным заповедям.

— Чертовски полезная запись, — проворчал Гибберт. — Судя по тому, что этот Дорка наивно считает своими тайными мыслями — и что, возможно, отражает мысли всех его товарищей, — нас погладят по головке или поколотят в зависимости о того, стали ли мы лучше по сравнению с неким воображаемым стандартом, который придумал мертвый псих. Какого черта он решал, сможем ли мы с ними союзничать? На каком нелепом основании они собираются определить это сегодня? Откуда им знать, изменились ли мы — и как мы изменились — за прошедшие три столетия? Не понимаю…

— Ты уловил своим недалеким мозгом самую суть, — перебил его Бентон. — Они думают, что смогут выяснить. Точнее, они в этом уверены.

— Как?

— Если мы скажем два определенных слова при определенных обстоятельствах — выдадим себя. Если не скажем — все будет хорошо.

Гибберт облегченно рассмеялся.

— Во времена Фрейзера на кораблях не было мыслеписцев. Их еще даже не изобрели. Он не мог этого предвидеть, верно?

— Не мог.

— Значит, — продолжил Гибберт, забавляясь абсурдом ситуации, — ты просто поведаешь нам судьбоносные слова и обстоятельства, что отразились в сознании Дорки, а мы будем держать рот на замке и проявим себя с лучшей стороны.

— По части обстоятельств записалась только смутная мыслекартинка. Судя по всему, они связаны с гробницей, в которую нас пригласили, — сказал Бентон. — Определенно, гробница — это место испытания.

— А слова?

— Не записались.

Немного побледнев, Гибберт спросил:

— Почему? Он их не знает?

— Этого я сказать не могу. — Бентон явно пребывал в унынии. — Сознание оперирует мыслеформами и смыслами, а не графическими изображениями слов. Смыслы превращаются в слова, когда задействована речь. Таким образом, он может не знать слов — или не знать их смысла. В последнем случае он не в состоянии думать о них так, чтобы они записались.

— Это может быть что угодно! Слов миллионы!

— Это было бы нам на руку, если бы не одно «но», — мрачно заметил Бентон.

— Какое?

— Фрейзер родился на Земле и знал землян. Разумеется, он выбрал два разоблачающих слова, которые счел наиболее вероятными, а потом понадеялся, что ошибся.

Гибберт в отчаянии шлепнул себя по лбу:

— Значит, с утра пораньше мы двинемся в этот музей, словно бычки на бойню. Потом я открою рот — и в следующее мгновение обзаведусь арфой. И все потому, что эти меднолицые поверили в ловушку, расставленную загадочным космопсихом. — Он раздраженно уставился на Бентона: — Что будем делать? Скроемся, пока можем, и вернемся на базу? Или останемся и попытаем судьбу?

— С каких это пор флотские бросают дело на полпути? — осведомился Бентон.

— Я знал, что ты это скажешь. — Гибберт сел, смирившись с неизбежным. — Не одолжишь свой кусочек кролика? Сейчас он бы мне пригодился.

* * *

Утро выдалось ясным и прохладным. Все трое были готовы, когда появился Дорка в сопровождении гуманоидов — вчерашних или новых. Они были слишком похожи друг на друга, чтобы сказать наверняка.

Войдя в корабль, Дорка произнес со сдержанной вежливостью:

— Надеюсь, вы отдохнули? Мы вас не потревожили?

— Не в том смысле, в котором ты думаешь, — пробормотал себе под нос Гибберт. Он следил за аборигенами, небрежно держа ладони рядом с рукоятями тяжелых пистолетов.

— Мы спали как убитые, — ответил Бентон с непреднамеренной мрачностью. — И теперь готовы ко всему.

— Это хорошо. Рад за вас. — Темные глаза Дорки впились в пояса землян. — Оружие? — Он моргнул, но выражение его лица осталось прежним. — Оно вам ни к чему. Ведь ваш Фрейзер мирно жил среди нас. Кроме того, сами видите, мы безоружны. У нас нет даже остроги.

— Мы не хотели проявить недоверие, — провозгласил Бентон. — Однако в космическом флоте мы — бесправные рабы многочисленных предписаний. Согласно одному из них, мы обязаны иметь при себе оружие во время всех официальных первых контактов. Поэтому мы его взяли. — Он примирительно улыбнулся. — Если бы правила предписывали нам надеть травяные юбки, цилиндры и накладные носы, перед вами предстало бы соответствующее зрелище.

Если Дорка и усомнился в столь нелепой истории о рабстве на таком расстоянии от штаба, он никак этого не проявил. Он смирился с тем, что земляне вооружены и не собираются расставаться с оружием, вне зависимости от того, какое впечатление это производит.

Тут он был на твердой почве — собственной почве, своей территории. Маленькие пистолеты даже при умелом обращении ничего не смогут поделать с большой толпой, если Дорка решит отдать приказ тайком, без предупреждения. В лучшем случае земляне дорого продадут свои жизни. Но иногда результат стоит любой цены.

— Леман, Хранитель гробницы, ждет вас, — сообщил Дорка. — Он тоже владеет вашей косморечью. Он очень образован. Сначала посетим его, а потом посмотрим город? Или у вас есть другие предложения?

Бентон помедлил. Жаль, что этот Леман не пришел к ним вчера. Скорее всего, ему известны два значимых слова. Мыслеписец мог вычленить их в его сознании, а затем преподнести им на тарелочке, тем самым обезвредив ловушку. Они не смогут изучить сознание Лемана в гробнице, потому что карманных мыслеписцев не существовало, а телепатией земляне не владели.

Гробница. Сосредоточение обстоятельств, установленных Фрейзером. Точка X.

Там бесчисленные аборигены столпятся вокруг, одержимые неведомым страхом неведомых вещей, готовые к действию, следящие за каждым их движением, прислушивающиеся к каждому их слову, ждущие, ждущие, пока один из них случайно не произнесет слоги, которые станут сигналом.

При таких условиях лучшее, на что они могут надеяться, — это сомнительное удовольствие захватить с собой нескольких аборигенов. Два слова — и слаженный прыжок, первое и единственное свидетельство того, что один из них ошибся. Удары, борьба, пот, проклятия, придушенные хрипы, быть может, бесплодный выстрел-другой, потом — забвение.

Два слова.

Смерть!

Впоследствии, чтобы примириться с совестью, над их телами проведут квазирелигиозную службу. Медные лица, искаженные печалью, но озаренные верой, песнопения в гробнице.

«Их испытали согласно твоим заветам — и поступили с ними согласно твоей мудрости. Их взвесили на весах и признали негодными. Благодарим тебя, Фрейзер, за избавление от наших недругов».

Та же судьба постигнет экипаж следующего корабля — и следующего, и следующего, пока Земля не пресечет все контакты межгалактической цивилизации с этим миром или не покарает его с особой жестокостью.

— Итак, чего вы желаете? — настаивал Дорка, глядя на Бентона с любопытством.

Вздрогнув, Бентон очнулся от мысленных блужданий и осознал, что все смотрят на него. Гибберт и Рэндл нервничали. Лицо Дорки отражало только вежливую, мягкую озабоченность, лишенную кровожадности или агрессии. Само собой, это ничего не значило. Тысячу лет назад китайские палачи казнили людей на общинной виселице, не выказывая никаких эмоций.

«С каких это пор флотские бросают дело на полпути?» — услышал он собственный голос. И громко и твердо произнес:

— Сначала пойдем в гробницу.

* * *

Ни внешностью, ни манерами Леман не напоминал верховного жреца странного звездного культа. Ростом выше среднего для своей расы, мягкий, серьезный и очень старый, он походил на безобидного пожилого библиотекаря, давным-давно променявшего будничную жизнь на пыльные книги.

— Это снимки земного дома Фрейзера, в котором он жил в детстве, — поведал Леман Бентону. — Это его мать, это его отец, а это странное мохнатое существо он называл своей собакой.

Бентон посмотрел, кивнул, ничего не сказал. Все это было обычным, банальным. У каждого парня когда-то был дом. У каждого были отец и мать, и у многих была собака. Он изображал пристальный интерес, которого не испытывал, одновременно украдкой пытаясь оценить число меднолицых в комнате. Шестьдесят или семьдесят — и толпа снаружи. Слишком много.

Леман продолжил с педантичной любознательностью:

— У нас подобных существ нет, и Фрейзер не упоминает их в своих записях. Что такое собака?

Вопрос! На него нужно ответить. Нужно открыть рот и заговорить. Не менее шестидесяти пар глаз уставились на губы Бентона. Не менее шестидесяти пар ушей выжидательно прислушались. Не это ли судьбоносный момент?

Его мускулы непроизвольно напряглись, ожидая удара в спину, и он ответил с жалкой пародией на небрежность:

— Низшее животное, разумное и одомашненное.

Ничего не произошло.

Ослабла ли напряженность — или она изначально существовала лишь в его воображении? Неизвестно.

Леман достал предмет и, обращаясь с ним, словно с драгоценной реликвией, произнес:

— Этот объект Фрейзер называл своим товарищем. Объект дарил ему утешение, хотя мы не понимаем, каким образом.

Предмет оказался старой, изношенной, потертой трубкой, чашечка которой с одной стороны наполовину прогорела. Очередное свидетельство того, какими никчемными кажутся личные сокровища, лишившись владельца. Бентону почудилось, что следует что-то сказать, но он не знал, что именно. Гибберт и Рэндл упорно изображали немых.

К облегчению землян, Леман убрал трубку, не задавая надоедливых вопросов. Следующим экспонатом был принадлежавший мертвому разведчику передатчик радиолуча, с любовно отполированным корпусом и безнадежно проржавевшей начинкой. Именно этот древний аппарат отправил рапорт Фрейзера в ближайший обитаемый сектор, откуда планеты по цепочке доставили его на земную базу.

Затем последовали складной нож, покрытый родием хронометр, бумажник, автоматическая зажигалка — кучка старых, мелких предметов. Четырнадцать раз Бентон холодел от ужаса, отвечая на вопросы или замечания. Четырнадцать раз напряжение — реальное или мнимое — достигало пика и медленно спадало.

— Что это? — спросил Леман, передавая Бентону сложенный документ.

Бентон осторожно развернул бумагу. Официальный бланк завещания и последней воли. На нем было написано несколько слов, торопливым, но аккуратным, твердым почерком.

«Я, Сэмюел Фрейзер из Земного корпуса космических разведчиков, личный номер 727, не владею никаким имуществом, кроме своего доброго имени».

Бентон сложил документ, вернул Леману, объяснил, что это, и перевел надпись на косморечь.

— Он был прав, — заметил Леман. — Но кто может пожелать большего? — Он повернулся к Дорке и произнес несколько текучих слов на местном языке, потом вновь обратился к Бентону: — Мы покажем вам облик Фрейзера. Вы увидите его таким, каким видели мы.

Гибберт толкнул Бентона локтем.

— Почему он залопотал на своем языке? — поинтересовался инженер, поступив аналогичным образом и перейдя на английский. — Я скажу тебе почему. Потому что не хотел, чтобы мы поняли. Готовься, брат, мы добрались до дела. Костями чую.

* * *

Бентон пожал плечами, повернулся. Аборигены обступили его, слишком плотно, чтобы он смог быстро отреагировать в нужный момент. На лицах собравшихся отражался странный пыл, все они смотрели на дальнюю стену, будто такой шанс выпадал лишь раз в жизни. Бентон ощущал волну эмоций, эмоций толпы, которые могли быть направлены куда угодно, могли привести к чему угодно — к вечному братству или мучительной гибели.

Оглушительный вздох сотряс толпу, когда престарелый Леман отдернул длинные портьеры и открыл Человека Извне. На сверкающем пьедестале стоял бюст в натуральную величину, рядом висела картина маслом высотой шесть-семь футов. Оба произведения отличали уверенные, но неуловимые штрихи, свидетельствующие о незаурядном таланте. Насколько можно было судить, оба великолепно передавали объект.

Молчание затянулось. Все словно ждали какого-то комментария землян. Повисла глубокая, выжидательная тишина, как в суде, когда старшина присяжных вот-вот произнесет приговор. Но здесь, в безумно неестественной и опасной ситуации, подсудимым предстояло самим огласить вердикт. Ни о чем не подозревая, они должны были назвать себя виновными или невиновными в неведомом преступлении, совершенном неведомым образом.

Трое землян не питали никаких иллюзий; они знали, что решающий момент наступил. Чувствовали это интуитивно, читали по меднокожим лицам аборигенов. Бентон стоял, мрачно сжав губы. Рэндл переступал с ноги на ногу, словно не мог решить, куда прыгать. Агрессивно-фаталистичный Гибберт широко расставил ноги, держа руки над поясом, готовясь дорого продать свою жизнь.

— Итак, — произнес Леман неожиданно суровым голосом. — Что вы о нем думаете?

Нет ответа. Они стояли вместе, плотной группкой, настороженные, готовые ко всему, и смотрели на портрет разведчика, скончавшегося триста лет назад. Никто не произнес ни слова.

Леман нахмурился, его голос стал резче:

— Вы же не лишились дара речи?

Он подстегивал события, торопил развязку. Раздражительный Гибберт не выдержал. Схватился за пистолеты и ответил, с возмущением и яростью:

— Не знаю, чего вы от нас ждете, да и не хочу знать. Но вот что я скажу: нравится вам это или нет, Фрейзер — не бог. Это очевидно. Он — обычный, ничем не примечательный космический разведчик-первопроходец, а ближе к богу человеку и не стать.

Если он ждал бурной реакции, ее не последовало. Все внимательно выслушали его слова, но никто не счел их оскорблением идола в собственном храме.

Напротив, пара слушателей кивнула с мягким одобрением.

— Космос творит характер, точно так же как творят характер великие океаны, — добавил в качестве объяснения Бентон. — Это относится к землянам, марсианам и любой другой форме жизни, странствующей по космосу. Их можно узнать с первого взгляда. — Он облизнул губы и закончил: — Поэтому Фрейзер, обладатель такого характера, кажется нам совершенно обычным. Мы ничего не можем о нем сказать.

— В современном космофлоте полно таких парней, — добавил Гибберт. — Всегда было полно, и всегда будет. Они страдают неизлечимым зудом. Иногда совершают удивительные вещи, иногда нет. Все отважны, но не все везучи. Этому Фрейзеру повезло, очень повезло. Он мог разнюхать пятьдесят стерильных планет — но наткнулся на планету, населенную гуманоидами. О такой удаче космолетчики молятся до сих пор. Так творится история.

Гибберт смолк, немного удивленный, что его бурный словесный поток не вызвал враждебности. Он испытал нечто сродни триумфу. Приятно, когда речь сходит тебе с рук в обстоятельствах, где одно движение языка может привести к внезапной, мучительной смерти. Два слова. Два обычных, распространенных слова — и каким-то чудом ему удалось их избежать.

— Больше вам нечего сказать? — осведомился Леман, глядя на них.

— Думаю, нечего, — дружелюбно ответил Бентон. — Разве что добавлю, что нам приятно было увидеть Фрейзера. Жаль, что он умер. Он бы обрадовался, что Земля наконец откликнулась на его призыв.

Улыбка медленно расплылась по смуглому лицу Лемана. Он сделал быстрое, странное движение, обращенное к собравшимся, и закрыл портьеры.

— Теперь, когда мы закончили, Дорка проводит вас в центр города. Высшим членам нашего правительства не терпится поговорить с вами. Я очень рад знакомству. Надеюсь, вскоре другие люди с вашей…

— Есть еще кое-что, — поспешно перебил Бентон. — Мы бы хотели побеседовать с вами наедине.

Немного удивленный, Лентон показал на ближайшую дверь:

— Хорошо. Прошу, идите за мной.

Бентон дернул Дорку за рукав:

— И с вами тоже. Это касается вас, и лучше вам присутствовать.

* * *

Когда они уединились в комнате, Леман предложил гостям сесть и сел сам.

— Итак, друзья, в чем дело?

— Среди новейших инструментов на нашем корабле есть некий робот-хранитель, который способен прочесть мысли любой жизненной формы, чей мыслительный процесс схож с нашим, — объяснил Бентон. — Быть может, это не слишком этичная, но необходимая и ценная защита. Предупрежден — значит, вооружен, понимаете? — Он лукаво улыбнулся. — Робот прочел мысли Дорки.

— Что? — воскликнул Дорка, вставая. Ошеломленно огляделся, смутился и снова сел.

— Он сообщил, что нам грозит неопределенная, но явная опасность, — продолжил Бентон. — Что по сути вы — наши друзья, хотите и надеетесь ими быть, однако два слова превратят нас во врагов, с которыми следует поступить соответствующим образом. Если мы произнесем эти два слова, нам конец. Теперь-то мы знаем, что не произнесли этих слов, иначе ситуация сложилась бы совсем иначе. Мы выдержали испытание. Тем не менее я хочу знать кое-что. — Он наклонился вперед, пристально вглядываясь в собеседника: — Что это за слова?

Задумчиво потирая подбородок, совершенно не встревоженный услышанным, Леман сказал:

— Совет Фрейзера был основан на знании, которым он не мог с нами поделиться. Мы приняли его, не задавая вопросов, не ведая ни причин, ни мотивов, но понимая, что ему доступна инопланетная мудрость, которой мы не обладаем. Он посоветовал показать вам его гробницу, вещи и портрет. И если бы вы произнесли два слова…

— Какие? — перебил Бентон.

Леман закрыл глаза и произнес их, отчетливо, старательно, словно старинный символ веры.

Бентон откинулся на спинку стула. Ошеломленно посмотрел на Рэндла и Гибберта, которые в ответ уставились на него. Все трое были изумлены, потрясены.

Наконец Бентон спросил:

— Что это за язык?

— Какой-то земной, — заверил его Леман. — Родной язык Фрейзера.

— И что означают эти слова?

— Этого я вам сказать не могу, — ответил не менее озадаченный Леман. — Я не имею ни малейшего представления, что они означают. Фрейзер не открыл нам их смысла, а никто из нас не попросил объяснить. Мы все запомнили и заучили их как предупреждение, которое он нам оставил. Не более того.

— Я в тупике, — признался Бентон и почесал голову. — За всю мою грешную жизнь никогда их не слышал.

— Если эти слова с Земли, возможно, они слишком древние и теперь известны только какому-нибудь патлатому профессору мертвых языков, — предположил Рэндл. Задумался и добавил: — Однажды я слышал, что во времена Фрейзера космос называли «пустотой», хотя в нем полно различных форм материи и он вовсе не пуст.

— Быть может, это даже не древний земной язык, — заметил Рэндл. — А старинный косможаргон или архаичная косморечь.

— Повторите, — попросил Бентон.

Леман повторил. Два простых слова, из трех и двух слогов, и никто из землян никогда их не слышал.

Бентон покачал головой:

— Триста лет — это очень долго. Без сомнения, во времена Фрейзера эти слова были распространены. Но теперь они выброшены, погребены, забыты — забыты так давно и так основательно, что я даже не берусь предположить, что они означают.

— Я тоже, — согласился Гибберт. — Хорошо, что никто из нас не злоупотреблял образованием. Обидно, когда космонавт преждевременно ложится в могилу лишь потому, что запомнил устаревшие звуки.

Бентон поднялся.

— Что ж, нет смысла обсуждать то, что сгинуло навеки. Давайте поглядим, похожи ли местные бюрократы на земных. — Он посмотрел на Дорку: — Готовы вести нас?

На мгновение замявшись, Дорка смущенно спросил:

— Вы захватили с собой приспособление для чтения мыслей?

— Оно закреплено на корабле. — Бентон со смехом хлопнул Дорку по плечу. — Слишком здоровое, чтобы таскать в кармане. Не переживайте, ваши мысли в целости и сохранности.

Они вышли из гробницы и направились в центр Тафло, где гигантский серебристый шпиль правительственного здания устремлялся к багрянистому небу.

— «Гребаный ниггер»! — повторил Бентон запретные слова. — Я не понимаю. Можно с тем же успехом сказать «пфорнид акшум». Не менее осмысленная фраза.

— Полная белиберда, — согласился Гибберт.

— Белиберда, — повторил Рэндл. — Вроде бы ее называли ужасно забавным словом, давным-давно. Я видел его в книге. — Он задумался. — Точно, вспомнил. Абракадабра.

Перевод К. Егоровой

Свидетель

Ни один еще суд в истории не привлекал к себе такого внимания мировой общественности. Шесть телевизионных камер, медленно поворачиваясь, следовали за облаченными в красные и черные мантии светочами юридического мира, пока те с торжественным видом шествовали к своим местам. Десять микрофонов транслировали через национальные сети скрип ботинок и шелестение бумаг. Две сотни репортеров и специальных корреспондентов заполнили галерею, выделенную исключительно для них. Сорок деятелей культуры не сводили глаз с членов правительства и дипломатов, превосходивших их в два раза по численности и расположившихся в противоположной части зала суда, где они сидели с бесстрастными, ничего не выражающими лицами.

Привычная традиция не соблюдалась; подобный процесс не имел еще прецедента в юридической практике, ведь речь шла об уникальном случае, требовавшем особого рассмотрения. Для работы с неведомым и необыкновенным обвиняемым применялась специальная методика, в то время как нарочитая помпезность обстановки должна была еще больше подчеркнуть верховенство закона.

В зале присутствовало пять судей и ни одного присяжного, но миллиард зрителей, которые прильнули к экранам телевизоров или слушали радио у себя дома, должны были стать очевидцами беспристрастности проведения процесса. Представления о том, что именно подразумевалось под этой «беспристрастностью», были весьма разнообразны, как и сами невидимые зрители, большая часть которых руководствовалась не разумом, а эмоциями. Лишь немногие надеялись, что обвиняемому сохранят жизнь, основная же масса жаждала смертного приговора, однако были и менее решительно настроенные граждане, согласные на изгнание по решению суда, — все зависело от того, насколько тот или иной человек подвергся воздействию потока цветистой и агрессивной пропаганды, предшествовавшей этому событию.

Судьи заняли свои места с привычным равнодушием к публичному вниманию, как и надлежало умудренным жизнью патриархам. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших часов над их столом. Было десять часов утра 17 мая 1977 года. Микрофоны передавали тиканье по всему миру. Камеры показали судей, часы и, наконец, остановились на персоне, привлекавшей к себе всеобщее внимание: на существе, сидевшем на скамье подсудимых.

Шесть месяцев назад его появление стало сенсацией века, породившей ряд безумных надежд и множество еще более безумных страхов. С того момента, оно стало так часто фигурировать на экранах телевизоров, на страницах журналов и газет, что чувство всеобщего изумления притупилось, однако надежды и опасения остались. Совсем скоро его стали воспринимать как некую карикатуру, с презрением называли «Шипастиком» и описывали как нечто среднее между безнадежным уродцем-дегенератом и хитроумным посланником еще более хитроумного инопланетного врага. Такое фамильярное отношение породило отвращение, но недостаточно сильное, чтобы уничтожить страх.

Существо звали Мает, оно прилетело с какой-то планеты из системы звезды Процион. Три фута высотой, ярко-зеленого цвета, со ступнями, напоминавшими подушки, коротенькими ручками и ножками, унизанными присосками и жгутиками, и телом, которое покрывали острые, как шипы, отростки, придававшие ему сходство с разумным кактусом. И только глаза — огромные золотые глаза — смотрели на людей с наивной надеждой на милосердие, ведь оно никому не причинило вреда. Существо походило на жабу, печальную жабу, с драгоценными каменьями на голове.

Сотрудник суда, одетый во все черное, с важным видом объявил:

— Заседание особого суда, действующего в соответствии с международным соглашением и созванного по инициативе федерального правительства Соединенных Штатов Америки, объявляется открытым! Прошу тишины!

Судья, сидевший посередине, посмотрел на своих товарищей, поправил очки и с мрачным видом уставился на жабу, или кактус, или кем бы там ни было это создание.

— Мает с Проциона, нам сообщили, что вы не можете ни слышать, ни говорить, однако понимаете нас с помощью телепатии и способны передавать свой ответ в визуальной форме.

Камеры зафиксировали, как Мает поворачивается к доске за своей спиной и мелком выводит одно-единственное слово: «Да».

— Прежде всего, вы обвиняетесь, — продолжал судья, — в незаконном проникновении на нашу планету, известную под названием Земля, а в частности — в Соединенные Штаты Америки. Вы готовы признать свою вину?

«Как еще можно было попасть сюда?» — вопрос пришельца был выведен белыми печатными буквами.

Судья нахмурился.

— Будьте добры, отвечайте на мой вопрос.

«Не признаю вины».

— Вам предоставили адвоката. У вас нет возражений по поводу его кандидатуры?

«Да будет благословен миротворец».

Лишь немногие оценили эту шутку. Впечатление было такое, словно сам дьявол пытался цитировать Священное писание.

Перекрестившись, судья откинулся на спинку своего кресла и протер очки. Обвинитель расправил мантию на плечах и поднялся со своего места. Он был высоким, длиннолицым, с проницательным взглядом.

— Первый свидетель!

Худой, как тростинка, мужчина вышел из зала и занял свое место, ерзая и нервно перебирая пальцами.

— Ваше имя?

— Самуэль Нолл.

— Ваша ферма расположена неподалеку от Дэнсвилла?

— Да, сэр. Я…

— Не называйте меня «сэром». Просто отвечайте на вопросы. Это существо произвело посадку на территории вашей фермы?

— Ваша честь, я протестую! — Господин Защитник поднялся со своего места. Этот тучный краснолицый мужчина отличался необычайной для своего внешнего вида быстротой реакции. — Мой клиент — личность, а не существо. Поэтому вы должны обращаться к нему как к «обвиняемому».

— Возражение отклоняется, — резко бросил сидевший посередине судья. — Продолжайте, господин Обвинитель.

— Так это существо приземлилось на вашей ферме?

— Да, — ответил Самуэль Нолл, с гордым видом глядя в объективы камер. — Оно появилось откуда ни возьмись и…

— Не отклоняйтесь от сути вопроса. Его появление привело к серьезным разрушениям?

— Да.

— Насколько серьезным?

— Два сарая и часть посевов. Я потерял три тысячи долларов.

— А это существо выразило как-то свои сожаления?

— Нет. — Нолл обвел зал суда хмурым взглядом. — Вело себя так, словно ему и дела до этого нет.

Господин Обвинитель уселся и одарил толстяка-адвоката ехидной усмешкой.

— Можете задать ваши вопросы свидетелю.

Защитник встал, дружелюбно посмотрел на Нолла и поинтересовался:

— Эти ваши сараи — восьмиугольные башни со стенами, оснащенными подвижными решетками для вентиляции, а крыши оборудованы барометрическими датчиками?

Самуэль Нолл удивленно приподнял брови и слабым голосом пробормотал:

— Ч-что?

— Ничего особенного. Не обращайте внимания на мой предыдущий вопрос, лучше ответьте на следующий: ваш урожай состоял из дуриков и двухцветных меркинов?

В отчаянии Нолл ответил:

— Посевы только начали всходить.

— Боже мой! Только начали… вот чудно! А вы знаете, что такое дурики и меркины? Вы смогли бы их распознать, если бы увидели?

— Думаю, что нет, — с большой неохотой сознался фермер Нолл.

— Позвольте заметить, что вы, судя по всему, не отличаетесь особой сообразительностью, — язвительным тоном заметил господин Защитник. — Поверьте, мне вас действительно очень жаль. Вы ведь заметили сожаление на моем лице?

— Даже не знаю, — ответил Нолл, чувствуя, как в глазах тележурналистов его трон превращается в ложе из гвоздей.

— Иными словами, вы не способны распознать сожаление, даже увидев его?

— Протестую! — багровея, заревел господин Обвинитель. — Нет никаких оснований ожидать от свидетеля, чтобы… — Он осекся, увидев, что его оппонент сел, но быстро взял себя в руки и прорычал: — Следующий свидетель!

Вторым номером оказался высокий крепкий мужчина в синем. Он держался уверенно и был явно хорошо знаком с судами и утомительной процедурой судопроизводства.

— Ваше имя?

— Джозеф Хиггинсон.

— Вы — офицер полиции Дэнсвилла?

— Так точно.

— Вас вызвал первый свидетель?

— Вызвал.

На губах господина Обвинителя появилась улыбка человека, полностью контролирующего обстановку, и он продолжил: — Когда вы поняли, что произошло, вы попытались выяснить причины, не так ли?

— Совершенно верно. — Офицер Хиггинсон повернулся и сердито взглянул на золотые глаза, с мольбой смотревшие на него со скамьи подсудимого.

— И что было дальше?

— Оно парализовало меня своим взглядом.

В этот момент вмешался судья, сидевший слева:

— Судя по всему, вы уже оправились. Насколько сильным был паралич и как долго он продолжался?

— Ваша честь, меня полностью парализовало, но через пару часов все прошло.

— К этому времени, — снова взял слово господин Обвинитель, — этот странный субъект успел убежать?

— Да, — с грустью ответил Хиггинсон.

— Таким образом, речь идет о препятствовании работе офицера полиции при исполнении, нападении на офицера полиции и сопротивлении аресту?

— Так и есть, — с уверенностью заявил Хиггинсон.

— Можете задать ваши вопросы свидетелю. — Господин Обвинитель уселся на свое место с удовлетворенным видом.

Господин Защитник встал, просунул большие пальцы рук в проймы своего жилета и с обескураживающей доброжелательностью поинтересовался:

— Вы сможете распознать офицера полиции, если увидите его?

— Разумеется.

— Очень хорошо. В зале среди зрителей находится один полицейский. Будьте так любезны показать нам его в интересах судебного разбирательства.

Хиггинсон внимательно обвел взглядом немногочисленных зрителей, которые являлись представителями куда более обширной аудитории, следившей за процессом. Камеры повернулись, имитируя его поиски. Судьи, репортеры и чиновники все разом посмотрели в ту же сторону.

— Вероятно, он сейчас в штатском, — заявил Хиггинсон, сдаваясь.

Средний судья осторожно заметил:

— Суд вряд ли сможет расценивать как улику неспособность свидетеля распознать офицера в штатском.

— Да, Ваша честь, — согласился господин Защитник. На его пухлом лице появилось выражение досады и разочарования, что порадовало сердце его оппонента. Затем, удовлетворенный тем, что его противник так воспрянул духом, адвокат сбросил его в самую глубь пучины, добавив с радостной улыбкой: — Но данный офицер сейчас находится при полном параде.

Лицо господина Обвинителя изменилось, как будто он быстро надел новую маску. У Хиггинсона затекла шея, пока он разглядывал присутствующих.

— Человек в форме оливкового цвета с красной окантовкой, — продолжал господин Защитник. — Это начальник отделения военной полиции.

— Вы мне этого не говорили, — возразил Хиггинсон, не скрывая своего расстройства.

— Вы сказали обвиняемому, что являетесь офицером полиции?

Лицо свидетеля покраснело, он раскрыл рот, затем закрыл его и с мольбой посмотрел на Обвинителя.

— Отвечайте на вопрос! — настойчиво потребовал судья.

— Нет, не говорил.

— Почему?

Промокнув лоб, Хиггинсон ответил хриплым голосом:

— Я не счел нужным. Это ведь и так было очевидно, правда?

— Сейчас я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. Согласитесь, то, что перед вами начальник военной полиции, это очевидно?

— Протестую! — Господин Обвинитель замахал руками, привлекая к себе внимание. — Личную точку зрения нельзя расценивать как доказательство.

— Поддерживаю, — ответил средний судья и посмотрел на Защитника поверх очков. — Суд принимает во внимание тот факт, что свидетелю не было необходимости представляться, так как подсудимый способен получать любую информацию с помощью телепатии. Продолжайте ваш допрос.

Господин Защитник снова обратился к Хиггинсону и спросил:

— Что именно вы делали в ту минуту, когда вас парализовало?

— Целился из своего пистолета.

— И собирались выстрелить?

— Да.

— В обвиняемого?

— Да.

— Для вас это в порядке вещей — сначала стрелять, а потом задавать вопросы?

— Привычки свидетеля не имеют к делу никакого отношения, — вмешался средний судья. Он посмотрел на Хиггинсона: — Можете проигнорировать этот вопрос.

Офицер Хиггинсон довольно ухмыльнулся и исправно проигнорировал вопрос.

— С какого расстояния вы собирались стрелять? — продолжил расспрос представитель защиты.

— Ярдов с пятидесяти или шестидесяти.

— С такого большого? Вы отличный стрелок?

Хиггинсон осторожно кивнул без капли гордости на лице. Он уже понял, что несносный толстяк оказался тем еще занудой.

— В какое, примерно, время вы рассчитываете вернуться домой к ужину?

Неожиданная смена тактики застала свидетеля врасплох, он удивлено раскрыл рот и ответил:

— Примерно, к полуночи.

— Ваша жена будет рада узнать об этом. Ведь если бы не радио и телевидение, вы не смогли бы сообщить ей, не так ли?

— Я не могу крикнуть так громко, чтобы меня было слышно отсюда в Дэнсвилле, — с легким сарказмом заметил Хиггинсон.

— Разумеется, не можете. На подобном расстоянии невозможно расслышать человеческий голос без помощи технических средств. — Господин Защитник потер подбородок, ненадолго задумался, после чего поинтересовался: — А вы способны прокричать телепатически на расстояние в пятьдесят или шестьдесят ярдов?

Ответа не последовало.

— Или предел ваших телепатических способностей соответствует средним показателям, которые, по словам обвиняемого, составляют от двадцати пяти до тридцати ярдов?

Хиггинсон зажмурился и ничего не ответил.

— Вы не знаете?

— Нет.

— Какая жалость! — с грустью заметил господин Защитник, качая головой и возвращаясь на свое место.

Третьим свидетелем был чернявый смуглый субъект, который не отрывал мрачного взгляда от своих ботинок, пока его расспрашивал представитель обвинения.

— Назовите ваше имя.

— Доминик Лолордо. — Он отвечал вполголоса, как будто не хотел, чтобы его имя прозвучало в тот момент, когда его показывают по телевидению.

— У вас рыбный ресторан?

— Да.

— Вам знакомо это существо на скамье подсудимых?

Свидетель слегка покосился в сторону.

— Да.

— При каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?

— В моем заведении после закрытия.

— Оно вломилось к вам перед самым рассветом, не так ли? И разбудило вас как раз в тот момент, когда приступило к ограблению?

— Совершенно верно.

— Почему вы не попытались поймать его?

Лолордо поморщился.

— Поймать это? Да вы посмотрите на него!

— Когда вас пытаются ограбить, внешний вид грабителя не так уж и важен, — многозначительно заметил господин Обвинитель. — Дело ведь было не только в этом?

— Оно пролезло через окно, — сказал Лолордо, повышая голос. — Прошло прямо сквозь стекло, оставив отверстие по форме своего тела. И обратно вылезло точно так же, проделав еще одну дыру. Не было никакого разбитого стекла, ни осколков, ничего. Разве можно сделать что-нибудь с зеленым ночным кошмаром, который проходит сквозь стекло, словно его там и нет вовсе?

— После того как вы стали свидетелем демонстрации этих паранормальных способностей, вы бросились за помощью?

— Разумеется!

— Но помощь пришла слишком поздно? К тому времени бессовестный грабитель уже скрылся?

— Да.

На этом Обвинитель завершил свой допрос и снова жестом передал полномочия стороне защиты.

— Вы заявляете, что вас ограбили. Что было украдено?

— Всякое разное.

— Это не ответ.

— Неужели? — Лолордо зевнул с нарочитым равнодушием.

Средний судья наклонился вперед и сердито сдвинул брови.

— Свидетель хочет, чтобы его заключили под стражу за неуважение к суду?

— Лобстеры и устрицы, — быстро и с неохотой ответил Лолордо.

— Иными словами, калорийная пища? — уточнил господин Защитник.

— Можно и так сказать.

— Обвиняемый поглощал ее так, словно был жутко голоден?

— Я его не рассматривал. Только глянул — и бежать.

— И даже если обвиняемый успел прочитать ваши мысли и осознать, что совершил противоправное действие, у него просто не было бы возможности извиниться или возместить причиненный вам ущерб?

Ответа не последовало.

— И, в любом случае, когда вы убегали, ваши мысли были крайне враждебными?

— Да уж, желания завалить его комплиментами я точно не испытывал.

Господин Защитник обратился к судьям:

— Свидетель отвечает не по существу. Не вижу смысла продолжать допрос.

Судьи посовещались, и средний холодным тоном объявил решение:

— Свидетель задержан и не покинет здания суда до тех пор, пока не будет вынесен приговор по этому делу.

Лолордо поплелся прочь, сердито оглядываясь по сторонам.

— Четвертый свидетель!

На стул уселся элегантный мужчина, выглядел он так, как обычно в кино изображают президентов банков или выдающихся хирургов. Судя по его виду, он мог бы сыграть обе эти роли.

— Назовите ваше имя?

— Уинтроп Аллейн.

— Вы профессор зоологии, не так ли? — спросил представитель стороны обвинения.

— Совершенно верно.

— Узнаете ли вы существо на скамье подсудимых?

— Как же не узнать? Я тесно общался с ним в течение многих недель.

Господин Обвинитель нетерпеливо взмахнул рукой.

— При каких обстоятельствах вы впервые встретились с ним?

В ответе на этот вопрос особой необходимости не было. Весь мир знал об этих обстоятельствах, их беспрестанно мусолили в новостях, причем всякий раз приукрашивали самым фантастическим образом.

Тем не менее Аллейн ответил:

— Оно появилось в зоопарке через два часа после его закрытия. Как оно туда проникло, мне неизвестно.

— Оно рыскало там, все рассматривало и стремилось запомнить?

— Ну… — нерешительным тоном протянул Аллейн.

— Так оно осматривало это место или нет?

— Без сомнения, оно увидело большую часть зоопарка, прежде чем его обнаружили смотрители, но…

— Я прошу вас, профессор Аллейн, отвечайте без прикрас, — твердо сказал господин Обвинитель. — Давайте продолжим: ввиду того, что появление и дальнейшие выходки этого субъекта наделали много шума в прессе, ваши смотрители без труда опознали его?

— Разумеется. Они сразу же сообщили мне.

— И что вы после этого сделали?

— Сам занялся этим. Нашел для него теплое и удобное жилище в пустующей части террариума.

Все присутствующие в суде, включая операторов телекамер, с уважением обратили свои взоры на эксперта, который относился к данному событию с такой невозмутимостью.

— Как вам удалось сделать все это, избежав паралича, дезинтеграции или какой-нибудь иной немыслимой участи? — с ехидством в голосе поинтересовался господин Обвинитель. — Вы просто любезно соблаговолили пригласить его к себе?

— Именно, — сухо ответил свидетель.

— Сейчас не самое подходящее время и место для шуток, профессор, — суровым тоном упрекнул его господин Обвинитель. — Однако суд понимает, что вы классифицировали это создание как рептилию и смогли поместить его в надлежащее место.

— Чушь! Дело в том, что в тот момент в террариуме оказалось свободное место, к тому же оно было удобным и вполне приемлемым для проживания. Обвиняемый не поддается классификации.

Представитель обвинения лишь презрительно отмахнулся от слов профессора.

— Вы не готовы сообщить суду, каким образом вам удалось справиться с угрожающими способностями этого существа и успешно поймать его в ловушку?

— Я не ловил его. Я понял, что это разумное существо, и обращался с ним соответственно.

— Если ориентироваться на показания других свидетелей, — с сарказмом заметил господин Обвинитель, — вам просто повезло, что у вас имелась возможность выбора. Почему эта ходячая карикатура позволила вам, в отличие от всех остальных, вступить с ней в контакт?

— Видите ли, оно изучило мой разум и поняло, что я привык иметь дело с нечеловеческими формами жизни. И оно, вполне логично, пришло к выводу, что со мной будет проще наладить контакт, чем с остальными.

— Вполне логично, — подхватил Обвинитель, поворачиваясь к судьям. — Ваша честь, я прошу вас обратить особое внимание на данное замечание, принимая во внимание почтенный статус данного свидетеля. — Он снова обратился к Аллейну: — Таким образом, вы хотите сказать, что оно разумное?

— Несомненно!

— У вас было несколько недель, чтобы изучить интеллект данного незваного пришельца. Насколько разумным, по вашему мнению, он является?

— Таким же, как и мы, хотя и немного в ином роде.

— Вы полагаете, что данный образец является типичным представителем своей расы?

— У меня нет причин считать иначе.

— В таком случае, можно ли сказать, что данная раса идентична нам по умственным способностям?

— Вполне вероятно. — Профессор Аллейн почесал подбородок и на мгновение задумался. — Да, я мог бы предположить, что они равны нам по степени развития интеллекта, насколько вообще возможно сопоставлять такие непохожие особенности.

— А может, они даже превосходят нас, причем не только по умственным способностям, но и по численности?

— Этого я не знаю. Но сомневаюсь.

— Однако такую возможность нельзя исключать? — продолжал настаивать господин Обвинитель.

— Имеющейся информации недостаточно, поэтому я…

— Не пытайтесь уйти от ответа. Существует ли вероятность, не важно, насколько она ничтожна, что форма жизни, представляемая чудовищем, которое тут находится, является самой жуткой угрозой, с какой только приходилось сталкиваться человечеству?

— Если вам будет угодно, то угрозу можно увидеть в чем угодно, однако…

— Так это угроза? Да или нет?

Сидящий посередине судья вставил веское замечание:

— От свидетеля нельзя требовать четкого ответа на гипотетический вопрос.

Ни капли не смутившись, господин Обвинитель поклонился.

— Хорошо, Ваша честь, я сформулирую его иначе. — Он опять обратился к Аллейну: — По вашей экспертной оценке, обладает ли данная форма жизни достаточно высоким уровнем интеллекта, чтобы завоевать, подчинить себе и поработить человечество, если у него возникнет подобное желание?

— Я не знаю.

— Это все, что вы можете сказать?

— Боюсь, что да.

— Этого вполне достаточно, — заметил господин Обвинитель, бросая через объективы камер многозначительный взгляд, предназначенный миллиарду невидимых присяжных, — поскольку вы, таким образом, признаете вероятность угрозы, причем весьма серьезной.

— Я не говорил этого! — возмутился Аллейн.

— Однако вы не сказали и обратного, — парировал представитель обвинения. Он уселся с уверенным и довольным видом. — Ваши вопросы свидетелю.

Господин Защитник сразу активно включился в допрос.

— Профессор Аллейн, информация, которой вы делились, получила фактическое освещение?

— Все факты без исключения были грубо искажены, — мрачно сказал Аллейн. Он бросил холодный взгляд на большую группу репортеров, которые самодовольно улыбнулись ему в ответ.

— Обвиняемого постоянно описывали как шпиона, с которым необходимо сурово обращаться, чтобы не случилось чего-нибудь действительно ужасного.

— У вас есть информация, подтверждающая данную теорию?

— Нет.

— Какой статус вы бы присвоили обвиняемому?

— Он — беженец, — ответил Аллейн.

— Есть ли вероятность, что мотивы обвиняемого являются враждебными?

— Все возможно, — признался профессор Аллейн, оставаясь честным, несмотря ни на что. — Даже самых умных из нас можно обвести вокруг пальца. Но не думаю, что меня обманули. Имею же я право на собственное мнение?

Господин Защитник вздохнул.

— Как мне уже здесь напомнили, личное мнение не является доказательством. — Он сел на свое место, бормоча под нос: — Как прискорбно! Как прискорбно!

— Пятый свидетель!

— Десятый свидетель!

— Шестнадцатый свидетель!

Шестнадцатый номер был последним свидетелем обвинения. Можно было вызвать и в четыре и даже в пять раз больше свидетелей, однако пришлось ограничиться лишь несколькими. Эти свидетели располагали убедительными доказательствами, которые должны были помочь людям раз и навсегда решить — руководствуясь если не умом, то хотя бы своими предрассудками — стоит ли им мириться с соседством подобной формы жизни или лучше выгнать ее пинком под зад, а то и приготовить ей участь похуже. На повестке дня стоял вопрос общественной безопасности, которая в любой момент могла оказаться под угрозой, и только общество должно было решать, стоит ли рисковать. Поэтому показания, предоставленные шестнадцатью свидетелями, стали серьезным обвинением против странного златоглазого подсудимого, и по итогам этого процесса его вполне могли лишить свободы или даже жизни.

Уверенный в своем лидирующем положении, господин Обвинитель расправил плечи и высокомерно посмотрел на обвиняемого.

— Скажите прямо, зачем вы прилетели на эту планету?

«Чтобы сбежать с моей планеты».

— И вы ждете, что мы этому поверим?

«Я ничего не жду, — старательно вывело мелком на доске существо по имени Мает. — Я просто надеюсь».

— На что вы надеетесь?

«На доброту».

Такой ответ смутил Обвинителя. Ему нечего было ответить на эту реплику, поэтому он на мгновение замолчал, размышляя, как подойти к теме с другой стороны.

— Значит, ваша родная планета вас чем-то не устраивала? Чем именно?

«Всем», — ответило Мает.

— Хотите сказать, что вы были изгоем?

«Да».

— В то же время вы считаете, что из этой планеты можно сделать свалку для всевозможных изгоев?

Ответа не последовало.

— Я считаю, что ваше заявление — полная чушь, и вся эта история сфабрикована. Я считаю, что мотивы, заставившие вас прибыть сюда, куда более сложные и зловещие, чем вы готовы в этом признаться. Более того, я хочу сказать, что вы прилетели не из системы Процион, а с планеты, которая находится намного ближе к нам, например с Марса.

И снова существо ничего не ответило.

— Вам известно, что наши инженеры в области космической техники тщательнейшим образом изучили ваш разбившийся корабль и составили отчет о проделанной работе?

Мает стояло с трогательным и терпеливым видом, его глаза были устремлены куда-то вдаль, словно пытались отыскать там умиротворение. Однако оно так ничего и не ответило.

— Вы знаете, что они сообщили? Несмотря на то что ваш корабль превосходит все, созданное нами на данный момент, и, без сомнения, способен совершать дальние путешествия за пределы Солнечной системы, он не может достигнуть Альфы Центавра, не говоря уж о Проционе.

«Это правда», — написало Мает на доске.

— И вы все равно утверждаете, что прилетели из системы Процион?

«Да».

Обвинитель лишь в отчаянии развел руками.

— Вы слышали ответ подсудимого, Ваша часть. Его корабль не мог прилететь сюда из системы Процион. И тем не менее, он прилетел именно оттуда. Это существо не способно быть последовательным. Оно либо страдает умственной отсталостью, либо умышленно лжет. По этой причине я не вижу смысла продолжать мой…

«Это было путешествие на камне», — нацарапало Мает.

— Ну конечно! — Господин Обвинитель с сарказмом указал на доску. — Обвиняемый летел на камне. Вот вам и выход из тупика, в который он сам себя загнал — камень, ни больше, ни меньше! — Он хмуро посмотрел на обвиняемого. — Вероятно, поездка была очень, очень долгой.

«Долгой».

— Значит, вы посадили ваш корабль на камень, который перенес вас на расстояние многих миллионов миль, и это помогло вам сэкономить топливо? Вы хотя бы представляете, насколько маловероятно, с математической точки зрения, найти блуждающий астероид в любой части космоса?

«Да, шансы невелики», — призналось Мает.

— Однако вам удалось отыскать астероид, который принес вас сюда? Похоже, что вы обладаете удивительными навыками в области космонавтики.

«Он не принес меня сюда. Но помог пролететь большую часть пути».

— Ну хорошо, — согласился господин Обвинитель с едва заметным презрением в голосе. — Девяносто девять миллионов миль вместо ста миллионов, или какое там расстояние вы пролетели. Но все равно это потрясающе!

«Более того, — спокойно продолжало писать Мает, — он принес меня сюда не по моей воле, как вы утверждаете. Мне повезло найти один камень, который мог меня куда-то унести. У меня не было конкретной цели. Мне пришлось лететь сквозь безвоздушное пространство наугад, навстречу неведомой судьбе».

— Значит, какой-нибудь другой камень мог отнести вас на другую планету?

«Или вообще в никуда, — мрачно заметило Мает. — Судьба была ко мне благосклонна».

— Напрасно вы так считаете. — Господин Обвинитель засунул большие пальцы в проймы своего жилета и стал со зловещим лицом изучать своего собеседника. — Если ваши истинные цели, ваши истинные мотивы — те самые, которые приписывает вам наша бдительная пресса, то вполне очевидно, что вам нужно было выдумать как можно более правдоподобную историю. Вы рассказали суду вашу историю, но не предоставили никаких доказательств ее достоверности. У нас нет ничего, кроме ваших ничем не подтвержденных слов — слов неведомого и странного вида инопланетянина! — Он сделал паузу, а потом закончил: — Неужели вы не можете представить суду нечто более существенное, нежели набор голословных утверждений?

«Я не знаю, как бороться с неверием, — медленно и устало написало Мает, — кроме как с помощью доверия».

Господин Обвинитель возразил на это заявление невероятно жестко и безжалостно:

— Сколько еще таких, как вы, находятся на этой планете и воплощают в жизнь ужасные планы, пока вы отвлекаете наше внимание на свою драгоценную персону?

Собравшиеся в этот день в суде, а также многочисленные невидимые зрители даже не задумывались об этом. С полдюжины репортеров тихонько ругали себя за то, что эта идея не пришла им в голову первым и прикидывали, что из нее могло бы выйти. С самого начала предполагалось, что инопланетянин, с которым они имели дело, был единственным на их планете. Но, не исключено, что их было больше: десяток или даже сотня, — они прятались в укромных уголках, скрывались в тени, ждали своего часа. Люди переглядывались и нервно ерзали на своих стульях.

«Со мной больше никого не было», — написало на доске Мает.

— Я готов согласиться с вашим утверждением. Возможно, это единственная правдивая информация, которую вы нам сообщили. По данным экспертов, вы прибыли на корабле-разведчике, рассчитанном всего на одно лицо, так что очевидно, что вы прилетели в одиночку. Но сколько еще кораблей прилетело сюда в то же самое время?

«Ни одного».

— Нам было бы намного спокойнее именно так и думать, — заметил господин Обвинитель, вызвав своим замечанием беспокойство у слушателей. — Без сомнения, на вашей планете есть и другие корабли, которые больше и мощнее вашего?

«Их много, — призналось Мает. — Но они не способны летать дальше и быстрее. Только перевозить более тяжелый груз».

— Как вы заполучили ваш корабль?

«Мне пришлось украсть его».

— Неужели? — Представитель обвинения, хохотнув, вскинул брови. — Вы сами сознались в краже? — Он обратился к подсудимому с пониманием в голосе: — Разумеется, признаться в воровстве не так рискованно, как в шпионаже. — Подождав, пока сказанное им не будет осмысленно, он попытался нанести еще один мощный удар: — Потрудитесь сказать нам, сколько еще отважных и предприимчивых мужчин вашего племени готовы последовать за вами и отправиться на завоевания чужих земель?

Защитник встал и сказал:

— Я советую моему клиенту не отвечать на этот вопрос.

Обвинитель отмахнулся от него и обратился к судьям:

— Ваша честь, я готов изложить мои доводы.

Судьи посмотрели на часы, тихо о чем-то переговорили между собой, а затем сказали:

— Приступайте.

Речь Обвинителя была искусной, сокрушительной и долгой. Он еще раз рассмотрел все доказательства, сделал мрачные заключения, намекнул на многие факты, на сновании которых незримая аудитория могла сделать новые, еще более жуткие выводы. Это не означало, что господин Обвинитель в самом деле ненавидел или боялся этого чужака, вторгшегося в наш мир; он просто выполнял свою работу и делал это с большим профессионализмом.

— Это дело со всеми его новыми и специфическими особенностями, — напомнил он, — войдет в историю юриспруденции. Ведь сегодня будет создан прецедент, на основании которого мы будем строить наше дальнейшее общение с пришельцами из космоса. И то, во что выльется это взаимоотношение, зависит в конечном счете именно от вас, от представителей общества, которое сможет либо пожать плоды инопланетного сотрудничества, либо… — в этот момент он сделал паузу, а когда заговорил, его голос уже звучал жестче, — переживет все горести инопланетной враждебности. И позвольте мне подчеркнуть, что награда может быть мала, ничтожно мала, а горести — колоссальны.

Откашлявшись, он глотнул воды и приступил непосредственно к рассмотрению дела.

— Пытаясь принять оптимальное решение, мы вынуждены руководствоваться лишь фактами, предоставленными нам этим фантастическим субъектом, которому вам придется вынести свой вердикт.

Повернувшись, он пристально посмотрел на Маета и продолжил:

— Мы не приводили это существо к присяге, так как не знаем, какую присягу оно могло бы принести. Его представления об этике — если таковые вообще наличествуют — весьма специфичны и имеют мало общего с нашими. Нам лишь известна его абсолютно неправдоподобная и явно выдуманная история. Вряд ли кто-нибудь сможет поверить в нее, поэтому любого, кто сочтет его бессовестным лжецом, не в чем упрекнуть.

Большие глаза Маета закрылись, на лице возникла гримаса боли, но господин Обвинитель решительно продолжил:

— И хотя вопрос о том, говорит ли оно нам правду или нет, может стать предметом для дальнейших дискуссий, у нас все же есть ряд доказательств, основанных на конкретных фактах. К примеру, мы знаем, что он не уважает частную собственность и закон, в то время как данные формы проявления уважения являются краеугольными камнями нашей цивилизации, которую мы строили веками и собираемся защищать от всяческих посягательств извне.

Здесь он явно перестарался. Мает было слишком маленьким, большеглазым и одиноким существом, чтобы в нем можно было увидеть безжалостного разрушителя цивилизаций. Тем не менее, нарисованная Обвинителем картина вполне могла повлиять на общественное мнение. Тысячи, а, возможно, и миллионы сказали бы, что при возникновении сомнений, лучше перестраховаться.

— Это вор. Более того, вор, который сам признался, что он обокрал не только нас, но и своих сородичей! — заявил представитель обвинения, практически неосознанно применяя к подсудимому местоимение уже не среднего, а мужского рода. — Разрушитель, причем наделенный интеллектом. Вполне возможно, что он — предвестник полчищ других разрушителей. Я отдаю себе отчет в своих словах, ведь за одним может последовать целая армия. — Отбросив вопрос о том, где эта предполагаемая армия отыщет немалое скопище блуждающих в космосе астероидов, он добавил: — Десятки армий!

Он говорил то громко, то тихо, то ужесточал, то смягчал голос, мастерски играя на эмоциях своих слушателей, как музыкант — на огромном органе. То взывал к мировому патриотизму, то потакал узости мышления, то оправдывал предрассудки, то усиливал страхи: страхи за себя, страхи перед другими, страхи перед всем, что кажется странным, страхи перед будущим, страхи перед неведомым. Серьезность, насмешки, высокопарность, сарказм, — он пустил в ход весь свой арсенал оратора.

— Он, — сказал господин Обвинитель, указывая на Маета и по-прежнему говоря о нем в мужском роде, — просит, чтобы его приняли здесь как гражданина этой планеты. Готовы ли мы сделать это, невзирая на все его недостатки и причуды, на все его сверхъестественные способности и эксцентричные наклонности, на все потаенные мотивы, которые могут всплыть на поверхность, когда уже будет слишком поздно? И даже если он в действительности так чист и непорочен, каким пытается выставить себя перед нами, не лучше ли будет проявить вопиющую несправедливость к нему одному, чем обречь на бесконечно более страшную несправедливость миллионы?

Он с вызовом огляделся по сторонам.

— Если мы примем его как беженца, то где он будет жить? Кто примет в свое общество существо, которое не в силах понять среднестатистический человек? — Он коротко и резко рассмеялся. — Ах да, некоторые люди предлагали поселить его у себя дома. Как бы невероятно это ни звучало, но нашлись те, кому оказалась небезразлична его судьба.

Подняв вверх письмо, чтобы его все видели, он продолжил:

— Этот человек предлагает ему жилье. Почему? Видите ли, автор письма заявляет, что он сам был шипастой тварью из системы Проциона в своем восьмом воплощении. — Обвинитель швырнул письмо на стол. — Среди нас всегда попадаются психи. К счастью, курс человеческой истории будут определять разумные граждане, а не конченые дегенераты.

Следующие полчаса его слова лились непрерывным потоком, а закончилось все так:

— По законам Земли, с человеком-шпионом не стали бы церемониться и быстро избавились от него, если бы заподозрили в шпионаже. Я не вижу никаких причин, почему инопланетная форма жизни заслуживает более снисходительного отношения, чем то, которое мы применяем к нашим соплеменникам-людям. Перед нами сейчас, в лучшем случае, находится неприятный субъект, в худшем — засланный агент грозного врага. По мнению обвинения, сейчас вы должны ответить вот на какой вопрос: стоит ли в интересах общественной безопасности казнить его или же немедленно выслать обратно в космос, откуда он явился? По совокупности имеющихся доказательств, другие альтернативы просто не рассматриваются. Вы должны были обратить внимание на то, что выступавшие здесь свидетели, все без исключения — со стороны обвинения. Разве не поразительно, что не нашлось ни одного свидетеля защиты? — Он подождал, пока смысл сказанного им дойдет до всех присутствующих, а затем для верности повторил еще раз: — Ни одного!

Сделав еще один глоток воды, представитель обвинения уселся и аккуратно расправил складки на брюках.

В одном теперь уже не оставалось сомнений: Мает — тот еще негодяй.

Господин Защитник немного взволновал всех, сходу заявив:

— Ваша честь, защита не будет излагать свои доводы.

Судьи уставились на него с таким видом, словно адвокат представлял собой зрелище в десять раз более диковинное, чем его клиент, затем принялись перебирать бумаги и о чем-то перешептываться.

Спустя некоторое время судья, сидевший посередине, спросил:

— Иными словами, вы хотите сказать, что готовы признать вердикт, который будет вынесен путем общественного голосования?

— В конечном итоге да, Ваша честь, но не сейчас. Я хотел бы представить дополнительные сведения в интересах моего подзащитного и на основании этого построить свою линию защиты.

— Приступайте, — распорядился судья, с недоверием хмуря брови.

Защитник обратился к Маету и спросил:

— На вашей родной планете все так же, как и вы, изъясняются с помощью телепатии и не разговаривают?

«Да, все».

— Их мыслительная деятельность настроена на один диапазон, проще говоря, у них у всех один коллективный разум?

«Да».

— В этом заключается существенное различие между вашим и нашим мирами: представители вашей расы обладают коллективным разумом, и вы мыслите одними и теми же категориями?

«Да», — написало на доске Мает.

— Расскажите суду о ваших родителях.

Мает закрыло на мгновение глаза и, казалось, мысленно унеслось куда-то очень далеко.

«Мои родители считались ошибками природы. Они не желали мыслить как все, и, в конце концов, утратили связь с коллективным разумом нашей расы».

— Но общественное сознание не смогло этого перенести? — мягко спросил господин Защитник.

«Не смогло».

— Поэтому их убили — за то, что они осмелились мыслить независимо?

После долгой паузы Мает медленно нацарапало на доске тонкими неровными линиями едва различимое «Да».

— После этого вы бежали в отчаянии, чтобы вас не постигла такая же участь?

«Да».

Господин Защитник посмотрел на судей.

— Я хотел бы задать еще несколько вопросов четвертому свидетелю.

Судьи дали согласие, и профессор Аллейн вернулся на место свидетеля.

— Профессор, вы — эксперт, который долгое время лично изучал моего подзащитного. Не могли бы вы сообщить суду, какого возраста подсудимый? Молодой или старый?

— Молодой, — тут же ответил Аллейн.

— Очень молодой?

— Достаточно юный, — ответил Аллейн. — Еще не взрослый.

— Спасибо. — Господин Защитник обвел зал суда кротким простодушным взглядом. Ничто на его полном лице не говорило о том, какой мощный удар он готовил. Понизив голос, он спросил: — Мужчина или женщина?

— Женщина, — ответил Аллейн.

Один из репортеров уронил блокнот. В тот миг это был единственный звук, нарушивший тишину. Затем послышалось шипение вздохов, быстрое пощелкивание фотокамер, спешно направленных на Мает, а по всему залу прокатился удивленный шепот.

А на галерее для зрителей самый язвительный из современных карикатуристов рвал на клочки свой последний набросок, на котором подсудимая была изображена привязанной к ракете, улетавшей прямиком на Луну. Под рисункам была подпись: «Прогулка Шипастика». И как теперь прикажете называть его, точнее, ее? Шипастина? Он ерошил волосы, пытался придумать новую идею, но понимал, что ничего из этого не выйдет. Не мог же он изображать мучения маленькой одинокой женщины.

Господин Обвинитель сидел, поджав губы, с видом человека, у которого из-под ног вот-вот уйдет земля, теперь ему не оставалось ничего, кроме как смириться с судьбой. Он хорошо знал свою публику. И мог предсказать ее реакцию с погрешностью в десять тысяч голосов или около того.

Все смотрели в золотые глаза подсудимой. Они по-прежнему были большими, но теперь в них появилась какая-то нежность и сияние, которых никто не замечал прежде. А сейчас увидели все. После того как об этом объявили вслух, стало видно, что они в самом деле выглядели женственными. И каким-то особенным, необъяснимым образом очертания ее «лица» приобрели куда большую мягкость, став не такими чужеродными и даже отдаленно похожими на лицо девушки.

Представитель защиты мастерски все рассчитал, предоставив всем достаточно времени, чтобы переварить эти мысли, а затем осторожно нанес следующий удар:

— Ваша честь, с моей стороны есть один свидетель.

Господин Обвинитель снова испытал немалое удивление и принялся рыскать глазами по всему залу суда. Судьи протерли свои очки и тоже огляделись. Один из них указал на сотрудника суда, который тут же заорал зычным голосом:

— Свидетель защиты!

По всему залу, словно эхо, прокатился шепот: «Свидетель защиты! У защиты есть свидетель!»

Лысый маленький человечек с уверенным видом покинул зрительскую зону, держа в руке внушительным конверт. Он подошел к стулу для свидетеля, но не стал садиться, а вместо этого положил на него большую фотографию размером три на четыре фута.

Стоило лишь всем, кто находился в суде, а также операторам телекамер взглянуть на фотографию, как они сразу же узнали изображенную на ней даму с факелом в руке.

Недовольно нахмурив брови, представитель обвинения пожаловался:

— Ваша честь, если моему всезнающему оппоненту позволят привлечь в качестве свидетеля статую Свободы, то он лишь станет объектом для всеобщего осмеяния…

Судья жестом велел ему сесть на место, присовокупив едкое замечание:

— Коллегии судей вполне по силам поддерживать порядок в этом суде. — Он переключил внимание на господина Защитника, глядя на него поверх своих очков. — Свидетелем считается лицо, способное оказать помощь присяжным в вынесении вердикта.

— Мне это известно, Ваша честь, — заверил его господин Защитник, не выражая ни малейшего беспокойства.

— Хорошо. — Судья откинулся на спинку кресла со слегка озадаченным видом. — Суд готов выслушать показания свидетеля.

Господин Защитник подал знак маленькому человечку, который тут же вытащил еще одну большую фотографию и положил ее поверх первой.

На ней был огромный постамент, наверху которого виднелся самый край бронзового одеяния статуи. На постаменте большими буквами были высечены слова. Некоторые в суде также удостоили фотографию лишь беглым взглядом, но другие прочитали написанное целиком по одному, по два или даже по три раза.

Многие уже видели этот текст прежде, были там и такие, что проходили мимо статуи по крайней мере дважды в день в течение многих лет. Камеры зафиксировали текст на фотографии и передали изображение миллионам зрителей, не знакомым с его содержанием. Диктор зачитал его по радио.

Пришлите мне всех нищих, всех усталых.

Изгоев, жаждущих дышать свободой,

Лишившихся щедрот ваших земель.

Бездомных, тех, кто пережил невзгоды —

Мой факел озарит им Золотую Дверь.

Затем воцарилась такая глубокая и пронзительная тишина, что никто не заметил, как господин Защитник низко поклонился судьям и вернулся на свое место. Представителю защиты больше нечего было добавить, и он закончил свое выступление.

Полночь. Просторная камера с каменными стенами и металлической решетчатой дверью, кровать, стол, два стула и радио в углу. Мает и толстяк сидели, общались, проверяли корреспонденцию и смотрели на часы.

— Мой оппонент совершил большую ошибку с этим письмом от «психа», — заметил господин Защитник. Он никак не мог удержаться от того, чтобы по-прежнему говорить вслух, хотя прекрасно понимал, что его собеседница легко читает его мысли. Постучав своим крупным указательным пальцем по стопке писем, которые они изучали, он добавил: — Я мог бы сразу же отразить его выпад, предъявив эти письма, некоторые из них были написаны только неделю назад, другие — довольно давно. Но какой в этом смысл? Они лишь доказывают, что люди не мыслят одинаково.

Он вздохнул, потянулся, широко раскинув руки, и зевнул, затем в двадцатый или в тридцатый раз посмотрел на часы, после чего взял в руки очередное послание.

— Послушайте вот это, — сказал он и зачитал письмо вслух:

«Мой тринадцатилетний сын без конца донимает нас просьбами предложить вашему клиенту пожить у нас хотя бы непродолжительное время. Уж не знаю, насколько разумно потакать его желанию, но если мы откажемся, нам солоно придется. У нас есть свободная комната, и если ваш клиент чистоплотен и не возражает против небольшого количества пара в дни, когда у нас обычно идет стирка…»

Не дочитав до конца, он снова зевнул.

— Говорят, что данные публичного голосования будут известны к шести часам утра. Но я готов биться об заклад, что их объявят не раньше восьми или даже десяти. В таких делах нередки проволочки. — Он поерзал на жестком стуле, напрасно пытаясь усесться поудобнее. — Тем не менее, я останусь с вами до тех пор, пока мы не узнаем результаты, какими бы они ни были. И не надо заблуждаться, будто я ваш единственный друг. — Он указал на письма. — У вас их много, и среди них нет умалишенных.

Мает оторвалась от чтения письма, написанного неровным неразборчивым почерком, взяла карандаш и бумагу и написала:

«Аллейн рассказал мне о значении далеко не всех слов. Что такое «ветеран»? — После того как адвокат объяснил ей, она сказала: — Это письмо понравилось мне больше других. Он был ранен. Если меня освободят, я приму его приглашение».

— Дайте-ка взглянуть. — Взяв у нее письмо, господин Защитник прочитал его, мыча что-то себе под нос, а потом вернул обратно. — Выбор за вами. У вас с ним есть что-то общее, по крайней мере, вы оба не слишком хорошо ладите с этим абсурдным миром. — Бросив взгляд на стену, он добавил: — Время ползет как улитка. Кажется, что утро настанет только через неделю.

Зазвенели ключи, решетчатая дверь открылась, и вошел господин Обвинитель. Улыбаясь своему оппоненту, он сказал:

— Эл, ты решил испытать все тяготы тюремной жизни и даже отказываешься от предоставленных удобств?

— Каких, например?

— Радио.

Господин Защитник презрительно усмехнулся.

— К черту радио. От него один шум и ничего больше. Мы тут читаем в тишине и покое. — Его широкое лицо вдруг исказилось от неожиданно возникшего подозрения: — Мы пропустили какой-то важный репортаж?

— Полуночный выпуск новостей. — Господин Обвинитель прислонился к краю стола, продолжая улыбаться. — Голосование прекращено.

— Они не могли так поступить! — Представитель защиты вскочил, с багровым от ярости лицом. — Было же международное соглашение, что это дело…

— Учитывая все обстоятельства, они имели на это право, — перебил его оппонент. — В пользу твоего подзащитного и так было отдано столько голосов, что дальнейшие подсчеты — просто бессмысленная трата времени. — Он повернулся к Мает и закончил: — Только между нами, милашка, но я никогда еще так не радовался тому, что проиграл дело.

В дальней комнате находился человек средних лет, преждевременно поседевший, с тонкими, длинными и чувствительными пальцами. Когда в дверь позвонили, он слушал радио. В комнате не было телевизора, а из репродуктора тихо звучала полинезийская мелодия. Пронзительный звонок заглушил музыку, вынудив его выключить радио и подняться со своего места. Он осторожно прошел через комнату в коридор.

Странно, что кто-то позвонил ему в дверь в начале вечера. В такое время у него нечасто бывали посетители. По утрам иногда появлялся почтальон, а к середине дня — парочка торговцев. Позже к нему редко кто-то заходил, очень редко. И он никого не ждал в тот день.

Опираясь правой рукой о стену, человек медленно шел по коридору к входной двери, его ноги бесшумно ступали по толстому ковру.

Было в этом визите нечто удивительное, потому что, приблизившись к двери, он испытал странное чувство, будто ему заранее стало известно, кто находился по другую сторону от нее. В его сознании появилась картина — нечеткая, но вполне различимая, точно ее передавал каким-то неведомым для него образом один из тех, кто с надеждой ожидал за дверью. Перед ним возникло изображение высокого полного уверенного в себе мужчины в сопровождении кого-то маленького, золотисто-зеленого цвета.

Несмотря на все пережитые невзгоды и испытания, которые и стали причиной его нынешнего состояния, на нервную систему он никогда не жаловался. Он не страдал галлюцинациями и не имел предрасположенности к чему-то подобному. Поэтому так удивился и немного расстроился из-за этого ничем не объяснимого явления. Даже в своей прежней, нормальной жизни он не знал того высокого полного мужчину, который возник в его воображении, что же до второго…

Разумеется, временами у людей обостряется восприятие, возникают невероятно развитые странные способности. Всегда хочется верить, что судьба сжалится над тобой и как-то компенсирует недостачу. Без этого трудно бывает жить. Но он знал, что никогда не обладал ничем подобным.

Его пальцы, обычно действовавшие с поразительной точностью, неловко шарили по двери в поисках замка, словно забыли, где он находится. Затем, отыскав замок, они стали отпирать его, и в эту минуту тоненький голосок зазвучал у него в голове, словно маленький колокольчик:

«Пожалуйста, откройте… я — ваши глаза!»

Перевод Н. Нестеровой

Аламагуса

Уже давно на борту космического корабля «Бастлер» не было такой тишины. Корабль стоял в космопорту Сириуса с холодными дюзами, корпус его был испещрен многочисленными шрамами — ни дать ни взять измученный бегун после марафонского бега. Впрочем, для такого вида у «Бастера» были все основания: он только что вернулся из продолжительного полета, где далеко не все шло гладко.

И вот теперь, в космопорту, гигантский корабль обрел заслуженный, хотя и временный покой. Тишина, наконец тишина. Нет больше ни тревог, ни беспокойств, ни огорчений, ни мучительных затруднений, возникающих в свободном полете по крайней мере два раза в сутки. Только тишина, тишина и покой.

Капитан Макнаут сидел в кресле, положив ноги на письменный стол и с наслаждением расслабившись. Атомные двигатели были выключены, и впервые за многие месяцы смолк адский грохот машин. Почти вся команда «Бастлера» — около четырехсот человек, получивших увольнение, — кутила напропалую в соседнем большом городе, залитом лучами яркого солнца. Вечером, как только первый помощник Грегори вернется на борт, капитан Макнаут сам отправится в благоухающие сумерки, чтобы приобщиться к сверкающей неоном цивилизации.

Как приятно наконец ступить на твердую землю! Команда получает возможность развлечься, так сказать, выпустить лишний пар, что каждый делает по-своему. Позади заботы, волнения, обязанности и тревоги. Комфорт и безопасность — награда усталым космическим скитальцам!

Старший радиоофицер Бурман вошел в каюту. Он был одним из шести членов экипажа, вынужденных остаться на борту корабля, и по лицу его было видно, что ему известно по крайней мере двадцать более приятных способов времяпрепровождения.

— Только что прибыла радиограмма, сэр, — сказал он, протянув листок бумаги, и остановился в ожидании ответа.

Капитан Макнаут взял радиограмму, снял ноги со стола, выпрямился и, заняв приличествующее командиру положение, прочитал вслух:

ЗЕМЛЯ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОСТАВАЙТЕСЬ СИРИПОРТУ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК КОНТР-АДМИРАЛ ВЭЙН У ТЧК КЭССИДИ ПРИБЫВАЕТ СЕМНАДЦАТОГО ТЧК ФЕЛДМАН ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР

Лицо капитана стало суровым. Он оторвал глаза от бумаги и громко застонал.

— Что-нибудь случилось? — спросил Бурман, чуя неладное.

Макнаут указал на три книжечки, лежавшие стопкой на столе:

— Средняя. Страница двадцатая.

Бурман перелистал несколько страниц и нашел нужный параграф: «Вэйн У. Кэссиди, контр-адмирал. Должность — главный инспектор кораблей и складов».

Бурман с трудом сглотнул слюну.

— Значит…

— Да, — недовольно подтвердил Макнаут. — Снова как в военном училище. Красить и драить, чистить и полировать. — Он придал лицу непроницаемое выражение и заговорил до тошноты официальным голосом: — Капитан, у вас в наличии всего семьсот девяносто девять аварийных пайков, а по списку числится восемьсот. Запись в вахтенном журнале о недостающем пайке отсутствует. Где он? Что с ним случилось? Почему у одного из членов экипажа отсутствует официально зарегистрированная пара казенных подтяжек? Вы сообщили об их исчезновении?

— Почему он взялся именно за нас? — спросил Бурман с выражением ужаса на лице. — Ведь никогда раньше он не обращал на нас внимания!

— Именно поэтому, — ответил Макнаут, глядя на стену с видом мученика. — Пришла наша очередь получить взбучку. — Отсутствующий взгляд капитана остановился наконец на календаре. — У нас еще три дня — за это время многое можно исправить. Ну-ка, вызови ко мне второго офицера Пайка.

Опечаленный Бурман ушел. Вскоре в дверях появился Пайк. Несчастное выражение его лица подтверждало старую истину, что плохие новости летят на крыльях.

— Выпиши требование на сто галлонов пластикраски, темно-серой, высшего качества. И второе — на тридцать галлонов белой эмали для внутренних помещений. Немедленно отправь их на склад космопорта и позаботься о том, чтобы краска вместе с необходимым количеством кистей и пульверизаторов была здесь к шести вечера. Прихвати весь протирочный материал, который у них плохо лежит.

— Команде это не понравится, — заметил Пайк, делая слабую попытку к сопротивлению.

— Ничего, стерпится — слюбится, — заверил его Макнаут. — Сверкающий, отдраенный до блеска корабль благотворно влияет на моральное состояние экипажа — именно так записано в Уставе космической службы. А теперь пошевеливайся и быстро отошли требования на краску. Потом принеси мне списки инвентарного имущества. Мы должны произвести инвентаризацию до прибытия Кэссиди. Когда он приедет, уже не удастся покрыть недостачу или сбагрить предметы, которые окажутся в избытке.

— Есть, сэр. — Пайк повернулся и вышел из каюты, волоча ноги, с таким же траурным выражением лица, как и у Бурмана.

Откинувшись на спинку кресла, Макнаут бормотал что-то себе под нос. Им владело смутное чувство, что в последнюю минуту все усилия пойдут прахом. Недостаток табельного имущества — дело достаточно серьезное, если только исчезновение не было отмечено в предыдущем отчете. Избыток — и того хуже. Если первое свидетельствует о небрежности или халатности при хранении, то второе может значить только преднамеренное хищение казенного имущества при попустительстве командира корабля.

Взять, например, случай с Уильямсом, командиром тяжелого космического крейсера «Свифт», — слухом космос полнится. Макнаут узнал об этом, когда «Бастлер» пролетал мимо Бутса. При инвентаризации табельного имущества у Уильямса на борту крейсера «Свифт» нашли одиннадцать катушек проводов для электрифицированных заграждений, тогда как по спискам полагалось только десять. В дело вмешался военный прокурор, и только тогда выяснилось, что этот лишний моток проволоки, которая, между прочим, пользовалась исключительным спросом на некоторых планетах, не был украден из складов космической службы и доставлен (на космическом жаргоне — телепортирован) на корабль. Тем не менее Уильямс получил нагоняй, что мало помогает продвижению по службе.

Макнаут все еще размышлял, ворча себе под нос, когда вернулся Пайк с толстенной папкой в руках.

— Собираетесь начать инвентаризацию немедленно, сэр?

— Ничего другого нам не остается, — вздохнул капитан, посылая последнее «прости» своему отдыху в городе и ярким праздничным огням. — Потребуется уйма времени, чтобы обшарить корабль от носа до кормы, поэтому осмотр личного имущества экипажа проведем напоследок.

Выйдя из каюты, капитан направился к носу «Бастлера»; за ним с видом мученика тащился Пайк.

Когда они проходили мимо главного входного люка, их заметил корабельный пес Пизлейк. В два прыжка Пизлейк взлетел по трапу и замкнул шествие. Этот огромный пес, родители которого обладали неисчерпаемым энтузиазмом, но мало заботились о чистоте породы, был полноправным членом экипажа и гордо носил ошейник с надписью «Пизлейк — имущество косм. кор. “Бастлер”». Основной обязанностью пса, с которой он превосходно справлялся, было не подпускать к трапу корабля местных грызунов и в редких случаях — обнаруживать опасность, не замеченную человеком.

Все трое шествовали по коридору — Макнаут и Пайк с мрачной решимостью людей, которые жертвуют собой во имя долга, а тяжело дышащий Пизлейк был преисполнен готовности начать любую игру, какую бы ему ни предложили.

Войдя в носовое помещение, Макнаут тяжело опустился в кресло пилота и взял папку из рук Пайка.

— Ты знаешь всю эту кухню лучше меня — мое место в штурманской рубке. Поэтому я буду читать, а ты — проверять наличие. — Капитан открыл папку и начал с первого листа: — К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.

— Есть, — сказал Пайк.

— К-2. Индикатор направления и расстояния, электронный, тип Джи-Джи, один.

— Есть.

— К-3. Гравиметрические измерители левого и правого бортов, модель Кэсини, одна пара.

— Есть.

Пизлейк положил голову на колени Макнаута, посмотрел ему в лицо понимающими глазами и негромко завыл. Он начал соображать, чем занимаются эти двое. Нудная перекличка была чертовски скучной игрой. Макнаут успокаивающим жестом положил руку на голову Пизлейка и стал играть песьими ушами, протяжно выкликивая предмет за предметом.

— К-187. Подушки из пенорезины, две, на креслах пилота и второго пилота.

— Есть.

К тому времени, когда первый офицер Грегори поднялся на борт корабля, они уже добрались до крохотной рубки внутренней радиосвязи и копались там в полумраке. Пизлейк, полный невыразимого отвращения, давно покинул их.

— М-24. Запасные громкоговорители, трехдюймовые, тип Т-2, комплект из шести штук, один.

— Есть.

Выпучив от удивления глаза, Грегори заглянул в рубку и спросил:

— Что здесь происходит?

— Скоро нам предстоит генеральная инспекция, — ответил Макнаут, поглядывая на часы. — Пойди-ка проверь, привезли краску или нет, и если нет, то почему. А потом приходи сюда и помоги мне с проверкой — Пайку надо заниматься другими делами.

— Значит, увольнение в город отменяется?

— Конечно, до тех пор пока не уберется этот начальник веников и заведующий кухнями. — Капитан повернулся к Пайку: — Когда будешь в городе, постарайся разыскать и отправить на корабль как можно больше ребят. Никакие причины или объяснения во внимание не принимаются. И чтобы без всяких там алиби или задержек. Это приказ!

Лицо Пайка приняло еще более несчастное выражение. Грегори сердито посмотрел на него, вышел, через минуту вернулся и доложил:

— Окрасочные материалы прибудут через двадцать минут. — С грустью на лице он посмотрел вслед уходящему Пайку.

— М-47. Телефонный кабель, витой, экранированный, три катушки.

— Есть, — сказал Грегори, проклиная себя. И угораздило же его вернуться на корабль именно сейчас!

Работа продолжалась до позднего вечера и возобновилась с восходом солнца. К этому времени уже три четверти команды трудилось в поте лица как внутри, так и снаружи корабля, с видом людей, приговоренных к каторге за преступления — задуманные, но еще не совершенные.

По узким коридорам и переходам пришлось передвигаться по-крабьи, на четвереньках — лишнее доказательство того, что представители высших форм земной жизни испытывают панический страх перед свежей краской. Капитан во всеуслышание объявил, что первый, кто посадит пятно на свежую краску, поплатится за это десятью годами жизни.

На исходе второго дня зловещие предчувствия капитана начали сбываться. Они уже заканчивали девятую страницу очередного инвентарного списка кухонного имущества, а шеф-повар Жан Бланшар подтверждал присутствие и действительное наличие перечисляемых предметов, когда они, пройдя две трети пути, образно говоря, натолкнулись на рифы и стремительно пошли ко дну.

Макнаут пробормотал скучным голосом:

— В-1097. Кувшин для питьевой воды, эмалированный, один.

— Здесь, — ответил Бланшар, постучав по кувшину пальцем.

— В-1098. Капес, один.

— Что? — спросил Бланшар, изумленно выпучив глаза.

— В-1098. Капес, один, — повторил Макнаут. — Ну, что смотришь, будто тебя громом ударило? Это корабельный камбуз, не правда ли? Ты шеф-повар, верно? Кому же еще знать, что находится в камбузе? Ну, где этот капес?

— Первый раз о нем слышу, — решительно заявил повар.

— Быть того не может. Он внесен вот в этот список табельного имущества камбуза, напечатано четко и ясно: капес, один. Список табельного имущества составлялся при приемке корабля четыре года назад. Мы сами проверили наличие капеса и расписались.

— Ни за какой капес я не расписывался. — Бланшар упрямо покачал головой: — В моем камбузе нет такой штуки.

— Посмотри сам! — С этими словами Макнаут сунул ему под нос инвентарный список.

Бланшар взглянул и презрительно фыркнул:

— У меня здесь есть электронная печь, одна. Кипятильники, покрытые кожухами, с мерным устройством, один комплект. Есть сковороды, шесть штук. А вот капеса нет. Я никогда даже не слышал о нем. Представления не имею, что это такое. — Он выразительно развел руками: — Нет у меня капеса!

— Но ведь должен же он где-то быть, — втолковывал ему Макнаут. — Если Кэссиди обнаружит, что капес пропал, поднимется черт знает какой тарарам!

— А вы его сами поищите, — язвительно посоветовал Бланшар.

— Послушай, Жан, у тебя диплом Кулинарной школы Международной ассоциации отелей, у тебя свидетельство Колледжа поваров Кордон Бле; наконец, ты награжден почетным дипломом с тремя похвальными отзывами Центра питания космического флота, — напомнил ему Макнаут. — И как же ты не знаешь, где у тебя капес!

— Черт возьми! — завопил Бланшар, всплеснув руками. — Сотый раз повторяю, что у меня нет никакого капеса. И никогда не было. Сам Эскуафье не смог бы его найти, так как в моем камбузе никакого капеса нет. Что я, волшебник, что ли?

— Этот капес — часть кухонного имущества, — стоял на своем Макнаут, — и он должен быть где-то, потому что он упоминается на девятой странице инвентарного списка камбуза. А это означает, что ему надлежит находиться здесь и что лицом, ответственным за его хранение, является шеф-повар.

— Черта с два! Усилитель внутренней связи, он что, тоже мой? — огрызнулся Бланшар, указывая на металлический ящик в углу под потолком. Макнаут немного подумал и ответил примирительно:

— Нет, это имущество Бурмана. Его хозяйство расползлось по всему кораблю.

— Вот и спросите его, куда он дел свой проклятый капес! — заявил Бланшар с нескрываемым триумфом.

— Я так и сделаю. Если капес не твой, он должен принадлежать Бурману. Давай только сначала разделаемся с кухней. Если Кэссиди не заметит в хранении системы и тщательности, он разжалует меня в рядовые. — Капитан опять уткнулся в список. — В-1099. Ошейник собачий с надписью, кожаный, с бронзовыми бляхами, один. Можешь не искать его, Жан. Я только что видел его на собаке. — Макнаут поставил аккуратную птичку около ошейника и продолжал: — В-1100. Корзина для собаки, плетеная, из прутьев, одна.

— Вот она, — сказал повар, пинком отшвыривая ее в угол.

— В-1101. Подушка из пенорезины, комплект с корзиной, одна.

— Половина подушки, — поправил его Бланшар. — За четыре года Пизлейк изжевал вторую половину.

— Может быть, Кэссиди позволит нам выписать со склада новую. Ну ладно, это не имеет значения. Пока налицо хотя бы половина, все в порядке. — Макнаут встал и закрыл папку. — Итак, с кухней покончено. Пойду поговорю с Бурманом насчет исчезнувшего табельного имущества.

Бурман выключил приемник УВЧ, снял наушники и вопросительно посмотрел на капитана.

— При осмотре камбуза выявилась недостача одного капеса, — объяснил Макнаут. — Как ты думаешь, где он может быть?

— Откуда мне знать? Камбуз — царство Бланшара.

— Не совсем так. Твои кабели проходят через камбуз. Там у тебя два конечных приемника, автоматический переключатель и усилитель внутренней связи. Так где же находится капес?

— В первый раз о нем слышу, — озадаченно проговорил Бурман.

— Перестань болтать глупости! — заорал Макнаут, теряя всяческое терпение. — Хватит с меня бредней Бланшара! Четыре года назад у нас был капес, это точно. Загляни в инвентарные списки! Это корабельная копия списка, все имущество проверено, и под этим стоит моя подпись. Значит, расписались и за капес. Поэтому он должен где-то быть, и его надо найти до приезда Кэссиди.

— Очень жаль, сэр, — выразил свое сочувствие Бурман, — но я ничем не могу вам помочь.

— Подумай еще, — посоветовал Макнаут. — В носу расположен указатель направления и расстояния. Как вы его называете?

— Напрас, — ответил Бурман, не понимая, куда клонит хитрый капитан.

— А как ты называешь вот эту штуку? — продолжал Макнаут, указывая на пульсовый передатчик.

— Пуль-пуль.

— Ребячьи словечки, а? Напрас и пуль-пуль. А теперь напряги свои извилины и вспомни, как назывался капес четыре года назад!

— Насколько мне известно, — ответил Бурман, подумав, — у нас никогда не было ничего похожего на капес.

— Тогда, — спросил Макнаут, — почему мы за него расписались?

— Я не расписывался. Это вы везде расписывались.

— Да, в то время как все вы проверяли наличие. Четыре года назад, очевидно в камбузе, я произнес: «Капес, один», и кто-то из вас, ты или Бланшар, ответил: «Есть». Я поверил вам на слово. Ведь мне приходится верить начальникам служб. Я специалист по штурманскому делу, знаком со всеми навигационными приборами, а других не знаю. Значит, мне пришлось положиться на слова кого-то, кто знал или должен был знать, что такое капес.

Внезапно Бурмана осенила превосходная мысль:

— Послушайте, когда производилось переоборудование корабля, множество самых разнообразных приборов и устройств было рассовано по коридорам, около главного входного люка и в кухне. Помните, сколько оборудования мы рассортировали, чтобы установить его в надлежащих местах? Этот самый капес может оказаться теперь где угодно, совсем не обязательно у меня или Бланшара.

— Я поговорю с другими офицерами, — согласился Макнаут. — Он может быть у Грегори, Уорта, Сандерсона или еще у кого-нибудь. Как бы то ни было, а капес должен быть найден. Или, если он отслужил положенный срок и пришел в негодность, об этом должен быть составлен соответствующий акт.

Капитан вышел. Бурман состроил вслед ему гримасу, надел на голову наушники и стал опять копаться в радиоприемнике. Примерно через час Макнаут вернулся с хмурым лицом.

— Несомненно, на борту корабля нет такого прибора, — заявил он с заметным раздражением. — Никто о нем не слышал, мало того, никто не может даже предположить, что это такое.

— А вы вычеркните его из инвентарных списков и доложите о его исчезновении, — предложил Бурман.

— Это когда мы находимся в космопорту? Ты знаешь не хуже меня, что обо всех случаях утраты или повреждения казенного имущества докладывают на базу тотчас после происшествия. Если я скажу Кэссиди, что капес был утрачен, когда корабль находился в полете, он сейчас же захочет узнать, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло и почему о случившемся не информировали базу. Представь себе, какой будет скандал, если вдруг выяснится, что эта штука стоит полмиллиона. Нет, я не могу так просто избавиться от этого капеса.

— Что же тогда делать? — простодушно спросил Бурман, шагнув прямо в ловушку, поставленную изобретательным капитаном.

— Нам остается только одно! — объявил Макнаут. — Ты должен изготовить капес!

— Кто, я? — испуганно спросил Бурман.

— Ты, и никто другой! Тем более что я почти уверен, что капес — это твое имущество.

— Почему вы так думаете?

— Потому что это типично детское словечко из числа тех, о которых ты мне уже говорил. Готов поспорить на месячный оклад, что капес — это какая-нибудь высоконаучная аламагуса. Может быть, он имеет отношение к туману. Скажем, прибор слепой посадки.

— Прибор слепой посадки называется щупак, — проинформировал капитана радиоофицер.

— Вот видишь! — воскликнул Макнаут, как будто слова Бурмана подтвердили его теорию. — Так что принимайся за работу и состряпай хороший капес. Он должен быть готов завтра к шести часам вечера и доставлен ко мне в каюту для осмотра. И позаботься о том, чтобы капес выглядел убедительно, более того, приятно. То есть я хочу сказать, чтобы он выглядел убедительно в момент работы.

Бурман встал, уронил руки и сказал хриплым голосом:

— Как я могу изготовить капес, когда даже не знаю, как он выглядит?

— Кэссиди тоже не знает этого, — напомнил ему Макнаут с радостной улыбкой. — Он интересуется скорее количеством, чем другими вопросами. Поэтому он считает предметы, смотрит на них, удостоверяет их наличие, соглашается с экспертами относительно степени их изношенности. Нам нужно всего-навсего состряпать убедительную аламагусу и сказать адмиралу, что это и есть капес.

— Святой Моисей! — проникновенно воскликнул Бурман.

— Давай не будем полагаться на сомнительную помощь библейских персонажей, — упрекнул его Макнаут. — Лучше воспользуемся серыми клетками, которыми нас наделил Господь Бог. Берись сейчас же за свой паяльник и состряпай к завтрашнему дню первоклассный капес. Это приказ!

Капитан отбыл, страшно довольный собой. Бурман, оставшись один в своей каюте, тусклым взглядом вперился в стену и тяжело вздохнул.

Контр-адмирал Вэйн У. Кэссиди прибыл точно в указанное радиограммой время. Это был краснолицый человек с брюшком и глазами снулой рыбы. Он не ходил, а выступал.

— Здравствуйте, капитан, я уверен, что у вас все в полном порядке.

— Как всегда, — заверил его Макнаут, не моргнув глазом. — Это мой долг. — В его голосе звучала непоколебимая уверенность.

— Отлично! — с одобрением отозвался Кэссиди. — Мне нравятся офицеры, серьезно относящиеся к своим хозяйственным обязанностям. К сожалению, некоторые не принадлежат к их числу.

Адмирал торжественно взошел по трапу и прошествовал через главный люк внутрь корабля. Его рыбьи глаза сейчас же обратили внимание на свежеокрашенную поверхность.

— С чего вы предпочитаете начать осмотр, капитан, с носа или с кормы?

— Инвентарные списки начинаются с носа и идут к корме, сэр. Поэтому лучше начать с носа, это упростит дело.

— Отлично. — И адмирал, повернувшись, торжественно зашагал к носу. По дороге он остановился потрепать по шее Пизлейка и попутно глянул на ошейник. — Хорошо ухоженная собака, капитан. Она приносит пользу на корабле?

— Пизлейк спас жизнь пяти членам экипажа на Мардни: он лаем дал сигнал тревоги, сэр.

— Я надеюсь, детали этого происшествия занесены в бортовой журнал?

— Так точно, сэр! Бортовой журнал находится в штурманской рубке в ожидании вашего осмотра.

— Мы проверим его в надлежащее время.

Войдя в носовую рубку, Кэссиди расположился в кресле первого пилота, взял протянутую капитаном папку и начал проверку.

— К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.

— Вот он, сэр, — сказал Макнаут, указывая на компас.

— Удовлетворены его работой?

— Так точно, сэр!

Инспекция продолжалась. Адмирал проверил оборудование в рубке внутренней связи, вычислительной рубке и других местах и добрался наконец до камбуза. У плиты в отутюженном ослепительно-белом халате стоял Бланшар и смотрел на адмирала с нескрываемым подозрением.

— В-147. Электрическая печь, одна.

— Вот она, — сказал повар, презрительно ткнув пальцем в плиту.

— Довольны ее работой? — спросил Кэссиди, глядя на повара рыбьими глазами.

— Слишком мала, — объявил Бланшар. Он развел руками, как бы охватывая весь камбуз. — Все слишком маленькое. Мало места. Негде повернуться. Этот камбуз похож скорее на чердак в собачьей конуре.

— Это — военный корабль, а не пассажирский лайнер, — огрызнулся Кэссиди. Нахмурившись, он заглянул в инвентарный список. — В-148. Автоматические часы и электрическая печь в единой установке, один комплект.

— Вот они, — фыркнул Бланшар, готовый выбросить их через ближайший иллюминатор, если, конечно, Кэссиди берется оплатить их стоимость.

Адмирал продвигался все дальше и дальше, приближаясь к концу списка, и нервное напряжение в кухне постепенно нарастало. Наконец Кэссиди произнес роковую фразу:

— В-1098. Капес, один.

— Черт побери! — в сердцах крикнул Бланшар. — Я уже говорил тысячу раз и снова повторяю, что…

— Капес находится в радиорубке, сэр, — поспешно вставил Макнаут.

— Вот как? — Кэссиди еще раз взглянул в список. — Тогда почему он числится в кухонном оборудовании?

— Во время последнего ремонта капес помещался в камбузе, сэр. Это один из портативных приборов, которые можно установить там, где для них находится местечко.

— Хм! Тогда он должен быть занесен в инвентарный список радиорубки. Почему это не сделано?

— Я хотел получить ваше указание, сэр.

Рыбьи глазки немного оживились, в них промелькнуло одобрение.

— Да, пожалуй, вы правы, капитан. Я сам перенесу капес в другой список. — Адмирал собственноручно вычеркнул прибор из списка номер девять, расписался, внес его в список номер шестнадцать и снова расписался. — Продолжим, капитан. В-1099. Ошейник с надписью, кожаный, с бронзо… Ну ладно, я сам только что видел его. Он был на собаке.

Адмирал поставил галочку возле ошейника. Через час он прошествовал в радиорубку. В середине ее стоял, расправив плечи, Бурман. Несмотря на то что поза у него была решительной, руки и ноги его мелко дрожали, а выпученные глаза неотступно следовали за Макнаутом. В них читалась немая мольба. Бурман был как на угольях.

— В-1098. Капес, один, — произнес Кэссиди голосом, не терпящим возражения.

Двигаясь с угловатостью плохо отрегулированного робота, Бурман дотронулся до небольшого ящичка с многочисленными шкалами, переключателями и цветными лампочками. По внешнему виду прибор напоминал соковыжималку, созданную радиолюбителем. Радиоофицер щелкнул двумя переключателями. Цветные лампочки ожили и заиграли разнообразными комбинациями огней.

— Вот он, сэр, — с трудом произнес Бурман.

— Ага! — прокаркал Кэссиди и нагнулся к прибору, чтобы рассмотреть его получше. — Что-то я не помню такого прибора. Впрочем, за последнее время наука идет вперед такими шагами, что всего не упомнишь. Он функционирует нормально?

— Так точно, сэр!

— Это один из наиболее нужных приборов на корабле, — прибавил Макнаут для пущей убедительности.

— Каково же его назначение? — спросил адмирал, давая возможность радиоофицеру метнуть перед ним бисер мудрости.

Бурман побледнел.

Макнаут поспешил к нему на помощь:

— Видите ли, адмирал, подробное объяснение потребует слишком много времени, так как прибор исключительно сложен, но вкратце — капес позволяет установить надлежащий баланс между противоположными гравитационными полями. Различные сочетания цветных огней указывают на степень и интенсивность разбалансировки гравитационных полей в любой заданный момент.

— Это очень тонкий прибор, основанный на константе Финагле, — добавил Бурман, внезапно исполнившись отчаянной смелости.

— Понимаю, — кивнул Кэссиди, не поняв ни единого слова. Он устроился поудобнее в кресле, поставил галочку около капеса и продолжал инвентаризацию. — Ц-44. Коммутатор, автоматический, на сорок номеров внутренней связи, один.

— Вот он, сэр.

Адмирал взглянул на коммутатор и опять углубился в список. Офицеры воспользовались этим мгновением, чтобы вытереть пот с липа.

Итак, победа одержана.

Все в порядке.

Контр-адмирал отбыл с к. к. «Бастлер» довольный, наговорив в адрес капитана кучу комплиментов. Не прошло и часа, как вся команда уже снова была в городе, наверстывая потерянное время. Макнаут наслаждался веселыми городскими огнями по очереди с Грегори. В течение следующих пяти дней мир и покой царили на корабле.

На шестой день Бурман принес радиограмму в каюту командира, положил ее на стол и остановился, ожидая реакции Макнаута. Лицо радиоофицера было довольным, как у человека, чью добродетель вознаградили по заслугам.

ШТАБ-КВАРТИРА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО ДЛЯ КАПИТАЛЬНОГО РЕМОНТА ПЕРЕОБОРУДОВАНИЯ ТЧК БУДЕТ УСТАНОВЛЕН НОВЕЙШИЙ ДВИГАТЕЛЬ ТЧК ФЕЛДМАН УПРАВЛЕНИЕ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР

— Назад на Землю, — прокомментировал Макнаут со счастливым лицом. — Капремонт — это по крайней мере месяц отпуска. — Он посмотрел на радиоофицера: — Передай дежурному офицеру мое приказание: немедленно вернуть весь личный состав на борт. Когда узнают причину вызова, они побегут сломя голову.

— Так точно, сэр, — ухмыльнулся Бурман.

Спустя две недели, когда Сирипорт остался далеко позади, а Солнце уже виднелось как крошечная звездочка в носовом секторе звездного неба, команда еще продолжала улыбаться. Предстояло одиннадцать недель полета, но на этот раз стоило подождать. Летим домой! Ура!

Улыбки исчезли, когда однажды вечером Бурман принес неприятное известие. Он вошел в рубку и остановился посреди комнаты, кусая нижнюю губу в ожидании, когда капитан кончит запись в бортовом журнале.

Наконец Макнаут отложил журнал в сторону, поднял глаза и, увидев Бурмана, нахмурился:

— Что случилось? Живот болит?

— Никак нет, сэр. Я просто думал.

— А что, это так болезненно?

— Я думал, — продолжал Бурман похоронным голосом. — Мы возвращаемся на Землю для капитального ремонта. Вы понимаете, что это значит? Мы уйдем с корабля, и орда экспертов оккупирует его. — Он бросил трагический взгляд на капитана. — Я сказал — экспертов.

— Конечно, экспертов, — согласился Макнаут. — Оборудование не может быть установлено и проверено группой кретинов.

— Потребуется нечто большее, чем знания и квалификация, чтобы установить и отрегулировать наш капес, — напомнил Бурман. — Для этого нужно быть гением.

Макнаут откинулся назад, как будто к его носу поднесли головешку.

— Боже мой! Я совсем забыл об этой штуке. Да, когда мы вернемся на Землю, вряд ли нам удастся потрясти этих парней своими научными достижениями.

— Нет, сэр, не удастся, — подтвердил Бурман. Он не прибавил слова «больше», но все его лицо красноречиво говорило: «Ты сам впутал меня в эту грязную историю. Теперь сам и выручай».

Он подождал несколько секунд, пока Макнаут что-то лихорадочно обдумывал, затем спросил:

— Так что вы предлагаете, сэр?

Внезапно лицо капитана расплылось в улыбке, и он ответил:

— Разбери этот дьявольский прибор и брось его в дезинтегратор.

— Это не решит проблемы, сэр. Все равно у нас не будет хватать одного капеса.

— Ничего подобного. Я собираюсь сообщить на Землю о его выходе из строя в трудных условиях космического полета. — Он выразительно подмигнул Бурману: — Ведь теперь мы в свободном полете, верно?

С этими словами он потянулся к блокноту радиограмм и начал писать, не замечая ликующего выражения на лице Бурмана.

К. К. БАСТЛЕР ШТАБУ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ТЧК ПРИБОР В-1098 КАПЕС ОДИН РАСПАЛСЯ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ВО ВРЕМЯ ПРОХОЖДЕНИЯ ЧЕРЕЗ ПОЛЕ ДВОЙНЫХ СОЛНЦ ГЕКТОР МЕЙДЖОР МАЙНОР ТЧК МАТЕРИАЛ БЫЛ ИСПОЛЬЗОВАН КАК ТОПЛИВО ДЛЯ РЕАКТОРА ТЧК ПРОСИМ СПИСАТЬ ТЧК МАКНАУТ КОМАНДИР БАСТЛЕРА

Бурман выбежал из капитанской рубки и немедленно радировал послание на Землю. Два дня прошли в полном спокойствии. На третий день он снова вошел к капитану с озабоченным и встревоженным видом.

— Циркулярная радиограмма, сэр, — объявил он, протягивая листок.

ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ВО ВСЕ СЕКТОРА ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ ТЧК ВСЕМ КОРАБЛЯМ НЕМЕДЛЕННО ПРИЗЕМЛИТЬСЯ БЛИЖАЙШИХ КОСМОПОРТАХ ТЧК НЕ ВЗЛЕТАТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК УЭЛЛИНГ КОМАНДИР СПАСАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ ЗЕМЛИ

— Что-то случилось, — заметил Макнаут, впрочем, ничуть не обеспокоенный.

Он поплелся в штурманскую рубку, Бурман за ним. Там он сверился с картами и набрал номер внутреннего телефона. Связавшись с Пайком, капитан сказал:

— Слушай, Пайк, принят сигнал тревоги. Всем кораблям немедленно вернуться в ближайшие космопорты. Нам придется сесть в Закстедпорте, примерно в трех летных днях отсюда. Немедленно измени курс, семнадцать градусов на правый борт, наклонение десять. — Он бросил трубку и проворчал: — Мне никогда не нравился Закстедпорт. Вонючая дыра. Пропал наш месячный отпуск. Представляю, какое настроение будет у команды. Впрочем, не могу винить их в этом.

— Как вы думаете, сэр, что случилось? — спросил Бурман. Он выглядел каким-то неспокойным и раздраженным.

— Одному богу известно. Последний раз циркулярная радиограмма была послана семь лет назад, когда «Старейдер» взорвался на полпути между Землей и Марсом. Штаб приказал всем кораблям оставаться в портах, пока не будет выяснена причина катастрофы. — Макнаут потер подбородок, подумал немного и продолжал: — А за год до этого была послана циркулярная радиограмма, когда вся команда к. к. «Блоуган» сошла с ума. В общем, что бы то ни было, это серьезно.

— Это не может быть началом космической войны?

— С кем? — Макнаут презрительно махнул рукой. — Ни у кого нет флота, равного нашему. Нет, это что-то техническое. Рано или поздно нам сообщат причину. Еще до того, как мы сядем в Закстеде.

Действительно, скоро им сообщили. Уже через шесть часов Бурман ворвался в капитанскую рубку с лицом, искаженным от ужаса.

— Ну а теперь что случилось? — спросил Макнаут, сердито глядя на взволнованного радиоофицера.

— Это капес, — едва выговорил Бурмак. Его руки конвульсивно дергались, как будто он сметал невидимых пауков.

— Ну и что?

— Это была опечатка. В инвентарном списке должно было быть написано «каз. пес».

Капитан продолжал смотреть на Бурмана непонимающим взглядом.

— Каз. пес? — переспросил он.

— Смотрите сами! — С этими словами Бурман бросил радиограмму на стол и стремительно выскочил из радиорубки, позабыв закрыть дверь. Макнаут недовольно хмыкнул и уставился на радиограмму:

ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОТНОСИТЕЛЬНО ВАШЕГО РАПОРТА ГИБЕЛИ В-1098 КАЗЕННОГО ПСА ПИЗЛЕЙКА ТЧК НЕМЕДЛЕННО РАДИРУЙТЕ ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ПРИ КОТОРЫХ ЖИВОТНОЕ РАСПАЛОСЬ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ТЧК ОПРОСИТЕ КОМАНДУ И РАДИРУЙТЕ СИМПТОМЫ ПОЯВИВШИЕСЯ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА МОМЕНТ НЕСЧАСТЬЯ ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО КРАЙНЕ ВАЖНО УЭЛЛИНГ СПАСАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ

Закрывшись в своей каюте, Макнаут начал грызть ногти. Время от времени он, скосив глаза, проверял, сколько осталось, и продолжал грызть.

Перевод И. Почиталина

Небо, небо…

Он широко распахнул литые чугунные дверцы, всмотрелся в открывшееся огнеупорное чрево печи и вздохнул полной грудью. Словно глядишь в машинный отсек космического корабля. Тут, за дверцами, должны быть пламя и грохот, а по другую сторону огня — звезды. Пол под ногами сотрясается. На куртке у него — серебряные пуговицы, на воротнике и погонах — маленькие серебряные кометы.

— Ну вот, — рявкнуло над ухом. — Опять ты как открыл дверцы, так сразу и остолбенел. Что же такого необыкновенного в этой печи?

Куртка с серебряными пуговицами и кометами исчезла, остался лишь замасленный белый халат. Пол под ногами больше не сотрясался, только скрипели половицы. Звезды погасли, точно их никогда и не было.

— Ничего, мосье Трабо.

— Тогда внимание! Разведи огонь, как тебя учили.

— Сейчас, мосье Трабо.

Он взял охапку душистых сосновых веток, сунул их в печь и длинной железной кочергой затолкал поглубже. Потом подобрал с пола десяток маленьких, клейких от смолы сосновых шишек и по одной закинул туда же, в самую середину. И задумчиво оглядел дело рук своих. Ракета, заряженная сосновыми иголками и шишками. Вот глупость-то!

— Жюль!

— Сейчас, мосье Трабо.

Он стал поспешно хватать сосновые ветки, сучки и крохотные поленца и засовывать их в печь, пока она не наполнилась до отказа. Ну вот, все готово.

Теперь, чтобы взлететь, кораблю нужна одна только искра. Кто-то на самом верху должен зорко следить, разбежалась ли вся наземная команда, не попадет ли кто под пламя, которое сейчас вырвется из дюз. Вот искусная многоопытная рука чуть тронула пурпурную кнопку. И сразу где-то под ногами рев, яростное содрогание и подъем, сначала медленный, потом быстрее, быстрее, быстрее…

— Вот горе-то! Опять он словно окаменел! И за что только судьба послала мне такого разиню!

Трабо рванулся мимо него к печи, сунул в нее пылающий бумажный жгут и захлопнул дверцы. Потом обернулся к своему помощнику, грозно сдвинул косматые черные брови.

— Жюль Риу, тебе уже шестнадцать. Так?

— Да, мосье Трабо.

— Значит, ты уже достаточно взрослый и должен понимать: для того чтобы хлеб испекся, в этом пекле должно быть по-настоящему жарко. А для этого нужен огонь. А для того чтобы был огонь, его нужно зажечь. Верно я говорю?

— Да, мосье Трабо, — пристыженно согласился он.

— Так почему же ты заставляешь меня повторять тебе все это тысячу раз подряд?

— Я болван, мосье Трабо.

— Если бы ты был просто болван, все было бы понятно и я бы тебя простил. Господь Бог для того и создает дураков, чтобы людям было кого жалеть.

Трабо уселся на доверху набитый, припорошенный мукой мешок, волосатой рукой притянул к себе мальчика и доверительно продолжал:

— Твои мысли блуждают, как отвергнутый влюбленный где-то в чужой стороне. Скажи мне, дружок, кто она?

— Она?

— Ну да, эта девушка, это божественное создание, которое тебе заморочило голову.

— Никакой девушки нет.

— Нет? — Трабо искренне изумился. — Ты томишься, страдаешь, и здесь не замешана девушка?

— Нет, мосье.

— Так о чем же ты мечтаешь?

— О звездах, мосье.

— Сто тысяч чертей! — Трабо беспомощно развел руками и с немой мольбой уставился в потолок. — Подмастерье пекаря. И о чем же он мечтает? О звездах!

— Я ничего не могу с собой поделать, мосье.

— Ясно, не можешь. Тебе всего шестнадцать. — Трабо выразительно пожал плечами. — Я задам тебе два вопроса: как жить людям, если никто не станет печь хлеб, и как лететь к звездам, если на свете не станет людей?

— Не знаю, мосье.

— Среди звезд летают космические корабли, — продолжал Трабо. — А почему? Да только потому, что на Земле есть жизнь. — Он наклонился и поднял длинный-предлинный отлично выпеченный хлеб с золотистой корочкой. — А жизнь поддерживает вот это!

— Да, мосье.

— Думаешь, мне бы не хотелось постранствовать среди звезд? — спросил Трабо.

— Вам, мосье? — Жюль вытаращил на него глаза.

— Разумеется. Но я уже старый и седой и по своей части тоже прославился. Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб.

— Да, мосье.

— И не забудь, — Трабо выразительно погрозил пальцем, — это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью — вот в чем секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно?

— Понятно, мосье.

— Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: «Пьер Трабо, булочник». Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность!

— Да, мосье Трабо.

— Только я открою печь, по всей улице пойдет дух горячего хлеба — и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдает электрическая пекарня. И они приходят сюда покупать плоды моего искусства. Верно я говорю?

— Да, мосье.

— Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звездах: они не про нас с тобой.

Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки.

Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри что-то гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы, и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты.

Небо, небо, я пройду из края в край,

я пройду из края в край, небо, небо…

Блеснув моноклем, полковник Пине перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень.

— И пожалуйста, один такой.

— Эти хлебцы не продаются, господин полковник, — объявил Трабо.

— Почему же?

— Это все промахи Жюля: еще минута — и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья?

— Мне, — сообщил Пине. — Тут мы с женой никак не сойдемся во вкусах. Вечно у нее недожарено и недопечено. Хоть бы раз в жизни полакомиться чем-нибудь эдаким, пропеченным до хруста! Так что уж позвольте мне насладиться одним из промахов Жюля.

— Но, мосье…

— И не спорьте!

— Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.

— У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне все покупки, — объяснил полковник. — И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголек, или мне придется пойти в электрическую пекарню?

Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.

— Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.

— Он вас огорчает? — осведомился Пине.

— С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, — Трабо показал, как именно, — и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звезд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.

— Среди звезд, говорите?

— Да, господин полковник. Мой Жюль — покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!

— Какие же это обстоятельства?

— Мать ему сказала: «В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем». И он пришел ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.

— Ох уж эти матери… — сказал Пине. Он протер свой монокль и опять вставил его в глаз. — Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У ее светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! — Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. — И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, ее чуть не хватил удар.

— Еще бы, — сочувственно вставил Трабо.

— А сегодня она гордится, что ее сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — заметил Трабо. — А иначе некоторые из нас никогда бы и не родились на свет.

— Покажите-ка мне этого звездного мечтателя, — приказал Пине.

— Жюль! — завопил Трабо, обернувшись к пекарне и приставив ладони рупором ко рту. — Жюль, поди сюда!

Никакого ответа.

— Видите? — Трабо беспомощно развел руками. — Просто не знаю, что и делать. — Он пошел в пекарню, и оттуда донесся его громкий, нетерпеливый голос: — Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.

Появился Жюль. Шел он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.

— Итак, ты тоскуешь по звездам, — сказал Пине, с интересом разглядывая юношу. — Почему бы это?

— Почему человеку чего-нибудь хочется? — отвечал Жюль и недоуменно пожал плечами. — Наверно, так уж я создан.

— Прекрасный ответ, — одобрил Пине. — Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан — пилотом. — Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. — И однако, ты печешь хлеб.

— Должен же кто-то и хлеб печь, — вмешался Трабо. — Не всем же летать к звездам.

— Молчать! — приказал Пине. — Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, — значит, вы убийца. Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.

— Господин полковник, я оскорблен…

— Хочешь ты и впредь служить этому убийце? — спросил полковник, обращаясь к Жюлю.

— Мосье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…

— Еще бы ему не быть добрым, — прервал Пине. — Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. — Он весело подмигнул пекарю. Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. — Но от всех новобранцев непременно требуется одно, — продолжал полковник уже более серьезным тоном. — Попробуй догадаться, что именно.

— Сообразительность, господин полковник? — рискнул Жюль.

— Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.

— Да ведь так и во всем, — опять вмешался Трабо. — Если любишь свое дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было все едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.

— Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, — сказал Пине Жюлю. — И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают его на полпути. Стыд и срам. Ты согласен?

— Да, господин полковник, стыд и срам, — подтвердил Жюль, сдвинув брови.

— Ха! — сказал Пине, очень довольный. — В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдем ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.

— Но, мосье…

— Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.

У Жюля перехватило дыхание.

— О, господин полковник! О чем же?

— Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!

Он сидел у себя в кабине, глаза его ввалились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряженных, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров Космической службы. И все это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

Его мать и полковник Пине давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.

Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звездный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведенные на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.

А теперь он променял все это на добровольное заключение в недрах корабля, и вокруг уже ничего не было — одни лишь тусклые стены из сплава титана да стол, заваленный бумагами.

Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…

Через час после ужина:

— Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зеленых чертиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.

— Разрешаю.

Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясет его за плечо:

— Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.

— Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полет.

Два часа спустя снова трясут за плечо:

— Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.

Вопросы.

Заполнение бланков.

Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя.

И опять бумаги.

— Прошу прощения, капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?

— Медицинское освидетельствование прошли?

— Да, капитан.

— Кольцо у жениха есть?

— Нет, капитан.

— Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене — двадцать долларов.

— А когда будет обряд, капитан?

— В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.

И опять бумаги. Два свидетельства о рождении и их копии, два удостоверения об эмиграции, два медицинских свидетельства, два разрешения на въезд. Свидетельства о браке в трех экземплярах — для правительства Земли, для правительства Сириуса и для Учетного отдела Управления космической службы. И один оригинальный экземпляр для новобрачной.

И так без конца, все дела, какие только можно вообразить, крупные и мелкие, в любое время дня и ночи, без всякой передышки. Когда корабль после долгого полета наконец приземлялся, один лишь капитан спускался вниз по трапу неверными шагами, голова у него кружилась от постоянного нервного напряжения и недосыпания, и это никого не удивляло, словно так и надо. Временами его одолевало искушение подать рапорт с просьбой понизить его в чине, но ведь:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

«Призрак» совершил посадку в Баталбаре, на планете Дейсед системы Сириуса. Полет продолжался двести восемьдесят пять земных суток.

Когда были закончены все формальности, связанные с посадкой, капитан Жюль Риу сошел с корабля и как в тумане побрел к гостинице мамаши Кречмер. Так было заведено, и так советовали поступать самые лучшие психологи.

Командиру корабля необходим глубокий освежающий сон, притом сон долгий и непрерывный. Но прежде всего ему нужно начисто избавиться от всяких мыслей о корабле, о полете и обо всем, что с этим связано. Он должен настроиться так, чтобы уснуть безмятежным младенческим сном и проспать по крайней мере сутки. Для этого надо первым делом выкинуть из головы все недавние заботы и укрыться в своем собственном уголке рая небесного.

Мамаша Кречмер, полногрудая хозяйка гостиницы, родом из Баварии, дружески кивнула ему.

— Герр капитан Риу. Я ошшен рат. Подать фам фее, как обышно?

— Да, пожалуйста, мадам Кречмер.

Он прошел в комнату за баром. В ресторане, большом, многолюдном и шумном, сидели командиры кораблей, которые приземлились уже несколько дней назад и успели совсем оправиться от полета. А комнатка позади была звуконепроницаемой, в заваленных подушками шезлонгах распростерлись в полузабытьи еще трое таких же, как он, капитанов. Он с ними не заговорил. И они с ним не поздоровались, видно, даже не заметили его прихода. Они уже стучались в двери рая.

Скоро мамаша Кречмер принесла ему стакан чистого крепкого рома, слегка подогретого и сдобренного несколькими каплями коричного масла. Жюль Риу откинулся в шезлонге, устроился поудобнее и предался долгожданному покою.

От приправленного пряностями рома внутри разливалось тепло и чуть кружилась голова. Тишина сомкнула ему веки. Медленно, очень медленно он отдалился от своей непомерной усталости и вступил в тот, другой мир.

Широколицые румяные крестьянки в кружевных чепцах, в руках корзинки. Длинные железные противни скользят по душистой сосновой золе и выплывают из печи, нагруженные хлебами — длинными, плоскими, фигурными, плетеными.

Звонкое щебетание женских голосов, перебирающих все деревенские новости, и непередаваемый аромат догорающих смолистых ветвей и свежеиспеченного хлеба.

Небо, небо…

Перевод Э. Кабалевской

Примечания

1

В. Шекспир. «Генрих IV» (в пер. Е. Бируковой).

2

В Европе, в том числе в Великобритании, у парикмахерских помещали небольшой столбик с красно-белыми, иногда — красно-бело-синими полосками, которые служили опознавательным знаком заведения. — Здесь и далее прим. пер.

3

Игра слов, hope по-английски — «надежда».

4

Подписанные в 1949 г. международные соглашения о защите жертв войны. В числе прочего устанавливали нормы гуманного обращения с военнопленными. Везде ли и всегда ли эти нормы соблюдались — уже другой вопрос. — Прим. перев.

5

Вообще-то, письма и посылки через Красный Крест военнопленные получали и до подписания Женевских конвенций, в частности во время Второй мировой войны. — Прим. перев.

6

Вероятно, эта раса населяла планеты, вращающиеся вокруг Ригеля — гигантской бело-голубой звезды в созвездии Ориона, которое находится к югу от эклиптики. Своими размерами Ригель в 33 раза превосходит наше Солнце и в 20 000 раз ярче его. От этой звезды нас отделяют 500 световых лет. — Прим. перев.

7

В оригинале все построено на игре слов. Там невидимый двойник латианцев назван Willy, а множественное число от этого имени — Willies — совпадает со словом willies, которое переводится как «нервная дрожь». — Прим. перев.

8

Вомбаты — млекопитающие семейства сумчатых. Длина их тела около 1 м. Считаются самыми крупными грызунами. Водятся в Австралии и на о. Тасмания. Из трех видов вомбатов один занесен в Красную книгу. — Прим. перев.

9

Уобаш — городок с населением менее 20 тыс. жителей. Расположен в центральной части штата Индиана. Знаменит тем, что здесь впервые в мире появилось электрическое освещение на улицах. — Прим. перев.

10

Здесь опять фраза строится на игре слов intelligence и Intelligence. В первом случае это означает ум, сообразительность, смышленость, а во втором — службу разведки. — Прим. перев.

Content

Эрик Фрэнк Расселл
Ниточка к сердцу
Сборник

Оса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Конец долгой ночи

…И никого не стало

И раздался голос

Плюс неизвестное

Будничная работа

Ниточка к сердцу

Ниточка к сердцу

Мы с моей тенью

Мыслитель

Лакмусовая бумажка

Свидетель

Аламагуса

Небо, небо…

Примечания