Алексей Волвенко

Казачество и власть накануне Великих реформ Александра II. Конец 1850-х – начало 1860-х гг

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Волвенко А.А, 2022

© «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

Введение

Во второй половине XIX века в Российской империи происходили масштабные политические и социально-экономические трансформации, вызванные поражением в Крымской войне и отменой крепостного права. Наличие в империи в достаточном количестве вооруженных подданных – казаков с особым социальным, правовым и военным статусом – придало свою специфику так называемым Великим реформам. Данные преобразования проводились в империи в 1860—1870-х годах, охватывая в том числе и регионы, часть из которых имела в своем составе казачье население или вообще представляла отдельные войсковые территориально-административные образования. Военное министерство, под непосредственным управлением которого находились казачьи части и иррегулярные формирования, разработало программу реформ в казачьих войсках, предусматривающую создание особых административно-юридических норм для регулирования сословно-правового положения казачества. Из-за признания недостаточной эффективности казачества как военной силы, а также архаичности казачьей военно-служилой системы и типа хозяйствования в Военном министерстве под руководством Д.А. Милютина в начале 1860-х годов решили обратить внимание преимущественно «на развитие гражданского быта казачьих войск и слияние их с прочим населением». Затем, в 1860—1870-х годах, осуществлялась целенаправленная правительственная политика, призванная адаптировать казачество к меняющимся общественно-политическим и социально-экономическим условиям после отмены крепостного права в ситуации кризиса статусного положения казачества и экономии военного бюджета империи. Внедрение в жизнь основных идей упомянутой программы сопровождалось определенной корректировкой курса из-за позиции казачьей элиты и части рядового казачества по принципиальным, с их точки зрения, вопросам военной службы, землевладения и управления. Опыт взаимодействия государства и казачества, фиксируемый в 1860—1870-х годах, на наш взгляд, демонстрировал желание центральных властей во главе с Александром II изменить «природу» казачества и направить если не всех казаков, то хотя бы какую-то их часть по пути постепенного освобождения от сословности. Первые шаги на пути к «гражданственности» были сделаны властью и казачеством в конце 1850-х – начале 1860-х годов. Именно в это время проявляются основные акторы казачьей политики, происходит обсуждение актуальных вопросов развития казачества и казачьих территорий в чиновной среде и в публичной сфере, вырабатывается конкретный план преобразований в казачьих войсках с гражданским уклоном и пр. Обо всем об этом и пойдет речь в нашей книге. Учитывая, что рассматриваемый период является неотъемлемой частью эпохи Великих реформ 1860—1870-х гг., историографический обзор мы осуществим именно в этом хронологическом диапазоне.

В историографии разные периоды во взаимоотношениях власти и казачества получили неодинаковое освещение как в количественном, так и в качественном выражении. В этом смысле 1860—1870-е годы оказались в ряду тех этапов в истории казачества, которым меньше всего досталось исследовательского внимания. Хотя, казалось бы, все должно быть ровно наоборот. Только в конце XX – начале XXI века, как уверяют авторы недавней историографической статьи, случился «настоящий перелом» в изучении, по крайней мере, истории донского казачества второй половины XIX века и 1860—1870-х годов в частности^1. Тем не менее исследовательский задел по данной теме все же имеется и в объеме, достаточном для того, чтобы стать предметом историографического анализа.

Позволим себе несколько предварительных рассуждений. На наш взгляд, большинство работ, близких к избранной тематике, выполнено преимущественно на местных архивных материалах, которые в лучшем случае иллюстрируют связи, складывавшиеся по вертикали, то есть снизу (регион) вверх (центр). Учитывалась деятельность различных местных комитетов и комиссий по подготовке или редакции проектов реформ, фиксировалось, каким образом в том или ином казачьем крае реализовывались уже принятые законы и их влияние на провинциальный уклад жизни, разбирались долговременные последствия той или иной реформы и т. д. Мы же предлагаем в изучении взаимоотношений власти и казачества в 1860—1870-х годах в качестве приоритетного избрать такой угол зрения, при котором акцент смещается в сторону центра. Главное для нас – вопросы о том, в каких условиях разрабатывались планируемые преобразования.

Какие силы и конкретные лица стояли за тем или иным проектом реформы? Под воздействием каких обстоятельств менялись первоначальные планы? Какова степень участия местных казачьих администраций и представителей казачества в готовившихся реформах? Насколько центральная власть учитывала пожелания, идущие снизу, как реагировала на протестное казачье движение и т. д.?

Такой подход не предполагает абсолютного доминирования точки зрения центра на казачью политику при ее анализе и описании, так как исследовательская практика показывает, что зачастую принятие того или иного важного решения даже на самых верхних этажах власти основывалось на многих факторах, в том числе и регионального характера. Тем не менее описанный выше подход станет для нас главным критерием при отборе и систематизации историографических источников.

Изучать взаимоотношения власти и казачества с точки зрения «центра» – довольно очевидный исследовательский прием, особенно применительно к эпохе Великих реформ. Почему же он оказался мало востребован в исторической литературе? Во второй половине XIX – начале XX века история казачьих войск успешно разрабатывалась краеведами, военными и гражданскими статистиками. Недавние же события правительственной политики не рассматривались ими в качестве объекта для изучения, хотя и упоминались^2. Профессиональные историки, в том числе специализирующиеся на военных вопросах, занимались преимущественно Средневековьем и ранним Новым временем, и тема казачества их интересовала исключительно в контексте становления Русского централизованного государства, расширения Российской империи, а также внешней политики и социального противостояния. История казачества, тем более отдельных войск, не разбиралась ими отдельно. Наиболее близко к этому подошел лишь Н.И. Костомаров. Видимо, недаром именно с ним по инициативе донского журналиста и общественного деятеля А.А. Карасева донская администрация вела переговоры о написании «Истории Донского войска», в итоге ничем не закончившиеся^3. К концу XIX века так никто и не задался вопросом, аналогичным тому, который поставил В.И. Семевский в своей известной статье «Не пора ли написать историю крестьянства в России?» (1881), но только по отношению к казачеству^4. В начале XX века настоящий прорыв в «казаковедении» был совершен в рамках реализации государственного проекта, приуроченного к столетию образования министерств в России. Его результатом стали внушительные четыре части 11-го тома «Столетия Военного министерства» о деятельности Главного управления казачьих войск^5. Содержание тома, основанное в том числе на соответствующих разделах о казачьих войсках из «Исторического очерка деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича»6, наиболее полно в дореволюционной литературе раскрывало правительственную политику в отношении казачества в 1860—1870-х годах. Кроме того, по инициативе военного министра А.Н. Куропаткина с 1902 года ряд местных «казачьих» авторов принялись за создание отдельных войсковых историй, наиболее успешными из которых оказались произведения Ф.А. Щербины (о Кубанском войске), В.А. Потто (о Терском войске), Н.В. Леденева (о Семиреченском войске), И.А. Бирюкова (об Астраханском войске) и др.7 Из них только Н.В. Леденеву и особенно И.А. Бирюкову удалось сосредоточиться на второй половине XIX века, у первых же двух историков этого в полной мере не получилось. История наиболее многочисленного Донского войска не была написана вообще, несмотря на масштабные подготовительные работы. В.О. Ключевский отказался от предложения донской администрации стать автором такой истории, как и не нашел себе замену даже при помощи декана историко-филологического факультета Московского университета М.К. Любавского^8. В данном случае нельзя исключать реальную занятость московских историков, но все же, думается, их отказ мог иметь и иную мотивацию. В начале XX века образ казака как воина, колонизатора и бунтаря существенно деформируется. В нем проявляются, а иногда и доминируют черты полицейского, преданного защитника самодержавия от внутренних врагов. В общественном мнении такой новый образ казака воспринимался в основном в негативном ключе^9. Тема казачества в публичной сфере стремительно политизировалась^10, усложняя задачу ее профессионального изучения со стороны академической и университетской науки. Выразительным примером такой политизированности стало рассмотрение итогов земской реформы 1876–1882 годов в Области войска Донского и возможности восстановления земства на Дону сначала в публицистике, а затем в стенах Государственной думы и в партийных программных документах^11. Безусловно, вмешательство политики не остановило издание различных работ по истории казачества. Наоборот, количество «казачьей» литературы в предреволюционный период еще более возросло. Однако содержание таких трудов по-прежнему находилось на уровне статистических обзоров, военной/полковой истории, различных «верноподданнических» текстов и пр., в которых если и имелись какие-то сведения об эпохе Великих реформ, то они, как правило, носили отрывочный характер. Иначе говоря, «казаковедение» так и осталось маргинальным направлением в историографии^12. На новый уровень в казачьих исследованиях вышел только С.Г. Сватиков в книге «Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону»13. Он показал возможность применения к истории казачества если не полноценной социальной теории, то хотя бы концепции колониального развития Донской земли через распространение имперского законодательства в ущерб автономистским казачьим правовым обычаям. Именно с такой точки зрения С.Г. Сватиков рассматривал реформы 1860—1870-х годов, реализуемые на Дону.

Для советской историографии были характерны следующие черты: повышенное внимание к социально-экономическим вопросам развития казачества, и особенно аграрным, к военным действиям казаков, к их участию в классовой борьбе и социальному расслоению внутри самого казачества с акцентом на революциях начала XX века и Гражданской войне. Преобразования же 1860—1870-х годов в казачьих краях оценивались советскими историками как «буржуазные» и использовались для иллюстрации кризиса казачества, сословная природа которого вступала в противоречие с утверждающимися «капиталистическими» порядками.

Феномен казачьего возрождения в современной России привлек внимание многих исследователей к истории казачества. Таким образом, был открыт новый этап в изучении правительственной политики в отношении казачьих войск, в том числе в эпоху Великих реформ.

О первоначальных планах Военного министерства по реформированию казачества в 1860-х годах можно узнать из двух документов – всеподданнейшего доклада военного министра Д.А. Милютина от 15 января 1862 года и «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках», подготовленного в Управлении иррегулярных войск. К докладу Милютина мы еще вернемся отдельно. Что касается «Соображений…», то первым, кто о них не только упомянул, но и практически полностью текстуально воспроизвел, снабдив небольшими комментариями и «послесловием», был Н.И. Краснов. Будущий донской генерал, статистик и казачий историк Н.И. Краснов в 1864 году опубликовал книгу «Военное обозрение Земли войска Донского»14. Данная работа являлась дополненным, «военным» вариантом его же одноименного труда, увидевшего свет годом ранее в многотомной серии «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба»15. В отличие от «гражданской» версии, «Военное обозрение…» предназначалось «собственно для сведения и употребления Военного министерства, военных управлений и штабов войск». Видимо, это обстоятельство позволило Краснову в параграфе «Проект преобразований в казачьих войсках», по сути, переписать «Соображения.», которые в 1862 году стали основанием для деятельности местных казачьих комитетов по пересмотру войсковых положений. Главные предложения «Соображений…», отражающие сущность планируемых в казачьих войсках реформ, можно свести к следующим четырем тезисам: 1) необходимо «ограничить численность военного сословия определенной нормой с тем, чтобы избыток казачьего населения был освобожден от обязательной службы. и, оставаясь в числе граждан своего края, мог свободно обратиться к другим занятиям»; 2) предоставить всем казакам право свободного выхода из войска и сословия; 3) разрешить продажу войсковой земли неслужащим казакам, которые, соответственно, должны быть лишены паевого земельного довольствия, а также открыть войсковые территории для иногороднего населения с правом покупки им казачьих земель и 4) привлечь неслужащих казаков к оплате государственных налогов. По мнению Н.И. Краснова, «выгоды государства» от исполнения перечисленных предложений будут состоять «в благоустройстве и промышленном развитии его отдельных частей, чего в казачьих войсках оно достигнет освобождением части населения от воинской повинности, а затем оно может воспользоваться выгодами от косвенных налогов; прямые же пошлины оно может взимать только тогда, когда. сольют совершенно казачьи населения с остальным государством»16. Н.И. Краснов подчеркнул «главную мысль преобразований», которая в его интерпретации выглядит как «желание правительства облегчить службу казаков, а не заменить их воинскую повинность какою-нибудь другой, более выгодной государству»17. Он также заострил внимание на том, что Управление иррегулярных войск «не навязывает насильно» свои «Соображения…», «предоставляя местным комитетам. право принять или не принять его, либо ограничиться своими замечаниями»18. Краснов затронул вопрос о реакции донского общества на планируемые преобразования. По его сведениям, «образованные люди» на Дону разделились на две партии: «русскую» и «казацкую». Причем если представители первой партии оказались «совершенно согласны с правительственными распоряжениями», то «противная ей казацкая партия с подозрительностью смотрит на все преобразования и полагает, что с уменьшением воинской повинности уничтожатся поземельные и другие права казаков…»19. При оценке взглядов Н.И. Краснова необходимо помнить, что он был не просто современником описываемых событий, но и непосредственным участником «межпартийных дебатов», являясь активным сторонником «русской» партии и идеи освобождения казаков от обязательной военной службы.

«Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича» стал первым трудом, содержащим подробное перечисление действий правительства в отношении казачества с 1856 по 1880 год. Авторы очерка известны как военные историки, среди них ответственным за разделы, посвященные казачьим и иррегулярным войскам, являлся казачий полковник М.П. Хорошхин. В отличие от Н.И. Краснова, М.П. Хорошхин являлся приверженцем идеи общеобязательности казачьей службы. В 1881 году М.П. Хорошхин из Главного штаба был переведен на должность начальника 2-го (законодательного) отделения Главного управления казачьих войск. В этом же году он издал книгу «Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания». Ее содержание представляет собой расширенную версию материалов, использованных в очерке, и к ее разбору мы вернемся позже.

Очерк является примером классического военно-статистического обзора с констатацией реализованных мероприятий, количественными данными до и после реформ, с минимальным анализом причин, их обусловивших. В нем приводится первая в историографии периодизация правительственной политики в отношении казачьих войск в царствование Александра II. Авторы очерка выделяют три этапа в действиях властей: первый – с 1856 по 1862 год; второй – с 1862 по начало 1871 года; третий – с 1871 по 1880 год.

На первом этапе отмечается реорганизация центрального управления иррегулярных войск^20, а с конца 1859 года начало процесса «коренных преобразований в казачьих войсках», так как «внутреннее устройство большей части этих войск основывалось на устарелых Положениях, изданных вскоре после 1835 года и в начале 1840-х годов»21. Образованные почти в каждом казачьем войске специальные комитеты должны были пересмотреть существующие войсковые положения. Одновременно Военным министерством предпринимаются меры по «преимущественно военному устройству казачьих войск»22. Но в целом в этот период, по мнению авторов очерка, «не произошло никаких существенных изменений… Казаки остались, как было и до 1855 года, замкнутым сословием»23.

В 1862 году в Военном министерстве пришли к выводу, что работы комитетов «велись без общего плана и представляли совершенное разнообразие во взглядах». Исправить данный недостаток должна была подготовленная в Управлении иррегулярных войск «Общая программа главных оснований войсковых положений». Под этим названием скрывались упомянутые Н.И. Красновым «Соображения.». Развивая основные идеи данного документа, авторы очерка специально подчеркнули ту его часть, которая касалась планов по устройству казачьего войскового управления, в частности предложений по разграничению «гражданской части от военной и судебной от административной, а относительно судоустройства, принять формы и порядки, готовящиеся для всего государства»24. Многолетние занятия местных комитетов не привели к «желаемым результатам». В связи с этим работу по совершенствованию казачьего законодательства было решено переместить в Военное министерство, в образованный в 1865 году «комитет по пересмотру казачьих законоположений». Однако, как считают авторы очерка, реформаторскую деятельность министерства на втором этапе нельзя сводить только к действиям данного комитета. Все последующие преобразования в отношении казачества они разделили на следующие группы: «1) изменения в числе и составе казачьих войск; 2) изменения в управлениях: военном и гражданском; 3) изменения в военной повинности казаков; 4) в организации казачьих частей; 5) в службе казачьих частей; 6) изменения в гражданском состоянии, в земельном и прочих довольствиях»25. Кроме того, необходимость преобразований в казачьих войсках была объяснена не только негативным влиянием устаревших положений, но и наличием проблем военного и экономического характера. Так, например, в очерке утверждается, что «находившиеся на внутренней службе казаки лишь в самой слабой степени могли подготовляться в чисто строевом отношении». Внешняя служба, особенно донских полков, была организована «также не вполне удовлетворительно. большая часть их несла кордонную службу или же служила для усиления полиции и пограничной стражи». Только кавказские войска «несли чисто боевую службу, а затем вместе с усмирением горских племен, прекратилась и боевая практика». В связи с этим Военное министерство, «сознавая вред такой службы как для казаков, так и для государства, напрасно тратившего значительные суммы на содержание казаков, принимало меры к тому, чтобы образовать из казачьих войск вполне боевые части, могущие заменить регулярную кавалерию, что позволило бы содержать ее в сравнительно ограниченном составе»26. В числе этих мер основной стало введение новых положений о казачьей службе, разделяющих казаков на служилых и неслужилых (или войсковых граждан) первоначально в Оренбургском казачьем войске, а затем в Кубанском и Терском казачьих войсках (1870), в Сибирском (1871), Астраханском и Забайкальском казачьих войсках (1872).

В очерке отмечается, что к началу 1871 года Военному министерству «удалось исполнить почти все задуманные преобразования, касающиеся гражданской части иррегулярных войск». Была разрушена «замкнутость» казачьих войск, узаконен выход из войскового сословия, в административном, судебном и полицейском отношениях казаки переподчинялись учреждениям или «общим с остальными сословиями, или же устроенным весьма сходным с действующими в остальных частях империи», наконец, лица других сословий получили право селиться и приобретать собственность в казачьих землях. Таким образом, совершился «громадный переворот, изменивший в большинстве казачьих войск веками сложившийся порядок и считавшийся прежде как правительством, так и казачьим населением необходимым условием существования казачьих войск». Но по военной части к началу 1871 года министерству так и «не удалось вполне осуществить свои предположения»27. Ситуация была исправлена на третьем этапе реформ с 1871 года. На казачьи войска обратили повышенное внимание в связи с тем, что в военном ведомстве пришли к выводу о необходимости увеличения кавалерийских частей для достижения паритета с европейскими армиями. Казачество было признано удобным средством для достижения поставленных целей. Создание новых казачьих войск с одновременным увеличением сроков казачьей службы признавалось неудобным для практического осуществления. Пополнить ряды кавалерии было решено за счет привлечения к службе всего казачьего населения и зачисления всех без исключения казаков в служилый разряд. Такое решение подкреплялось тем обстоятельством, что «общеобязательная служба 1874 года, не давала поводов к изъятию в этом отношении для казаков, у которых искони общеобязательная воинская повинность составляла основание устройства каждого войска»28. Благодаря предпринятым мерам, в первую очередь через возвращение принципа поголовности казачьей службы в «Положении о военной службе Донского войска» 1874 года и «Уставе о воинской повинности Войска Донского» 1875 года, Военному министерству «удалось поставить казачьи войска почти в одинаковый уровень с регулярными частями.»29. Что же касается обустройства казаков в гражданском отношении, то «по этой части, насколько оказывалось возможным, продолжались развитие и применение той общей программы, которая была принята еще до 1871 года»30.

Таким образом, в очерках можно увидеть определенную схему правительственной политики в отношении казачества при Александре II. В последующем она дополнялась, уточнялась для акцента на каких-то важных ее деталях и пр., но принципиально уже не менялась, по крайней мере на страницах дореволюционных изданий. Подобного нельзя сказать об имеющихся в литературе оценках результатов проведенных преобразований в казачьих войсках, которые были не столь однозначны.

Наличием таких оценок отличается упомянутая книга М.П. Хорошхина «Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания» (1881). В этой работе он, уже не обремененный коллективной ответственностью, позволил себе выйти за рамки официальных «Очерков». Впрочем, от такого приема не стоит ждать какой-то альтернативной точки зрения, М.П. Хорошхин лишь выразил свою собственную позицию по ряду вопросов.

Его общая характеристика политики Военного министерства конца 1850-х – начала 1870-х годов практически идентична имеющимся в «Исторических очерках». Он так же, как и Н.И. Краснов, предпочел увидеть в действиях Военного министерства 1860-х годов по ограничению числа служащих казаков «желание облегчить тяжесть военной повинности», заметив, что «такой взгляд, противореча веками сложившемуся мнению о казаках как о сословии, главнейшая государственная повинность которого заключалась в военной службе всех и каждого, удержался не долго»31. Далее М.П. Хорошхин, опираясь на материалы своей статьи в «Военном сборнике» за 1873 год^32, обращается к описанию властных ожиданий от результатов перевода казачьих войск на жестко установленную штатную численность и конскрипцию^33. Таким образом, М.П. Хорошхин не только удержал пальму первенства в освещении этого вопроса, но и стал практически единственным дореволюционным автором, не оставившим без внимания данный аспект правительственной политики в отношении казачества^34. В числе упомянутых ожиданий М.П. Хорошхин выделил: 1) улучшение качества строевого состава из-за более частого снаряжения на службу нижних чинов; 2) молодые люди, освобожденные жребием от службы, смогут самостоятельно выбирать род деятельности, соответствующий их способностям, таким образом становясь «полезными гражданами» для общества; 3) деньги, поступающие от неслужилых казаков, пойдут на увеличение войсковых капиталов, которые, в свою очередь, будут тратиться на улучшение условий жизни для всех; 4) со временем почти в каждой казачьей семье появится хотя бы один неслужилый казак, который будет заниматься поддержанием домашнего хозяйства, тем самым обеспечивая расходы на службу других членов семьи, не освобожденных от воинской повинности^35. М.П. Хорошхин, в отличие от Н.И. Краснова, являлся противником идеи освобождения части казаков от службы, отстаивая принцип ее общеобязательности. В связи с этим как в статье 1873 года, так и в книге он отметил «невыгодные стороны» отбывания воинской повинности на основе конскрипции. По мнению М.П. Хорошхина, тяжесть воинской повинности для казаков, попавших в служилый состав, только увеличивалась, в то время как неслужилые казаки несли сравнительно легкие налоги, кроме того, требовался значительный срок и особые благоприятные обстоятельства для того, чтобы в каждой семье оказался казак, не обязанный службой.

Тема стоимости казачьей службы для казака и для государства уже обсуждалась в публицистике 1860—1870-х годов, в том числе и самим М.П. Хорошхиным. В книге он не только не обходит ее вниманием, но еще и впервые упоминает об объяснениях Главного управления иррегулярных войск, предоставленных в ответ на замечания министра внутренних дел А.Е. Тимашева в отношении проекта «Положения о воинской повинности Донского войска» (1875). Претензии А.Е. Тимашева заключались в следующем – за несение обязательной военной службы казаки пользуются «громадными привилегиями», которые «не должны иметь места» в условиях, когда на все население империи распространен новый «Устав о воинской повинности» (1874), кроме того, новое донское положение «предоставляет казакам гораздо больше выгод, сравнительно с общим Уставом и делает из казаков двояко привилегированное сословие»36. В объяснениях Главного управления содержатся расчеты, доказывающие неэффективность возможного перевода Донского войска в разряд обыкновенного гражданского населения из-за финансовых потерь государственной казны от такой операции. Данный эпизод станет хрестоматийным примером для многих последующих историков (и не только), которые будут выражать уверенность в экономической выгоде для государства в существовании казачьих войск, снаряжающихся на службу за свой счет. В конце же 1870-х – начале 1880-х годов такое представление, видимо, еще требовало убедительных доказательств, так как было подорвано самим Военным министерством в 1860-х годах. Недаром М.П. Хорошхин в заключение книги призвал признать факт того, «что если в последнее время значение казаков и умалилось, то далеко не в такой степени, как это полагалось до последней войны (Русско-турецкой 1877–1878. – Дет.)»37.

Вряд ли до сих пор превзойденными по количеству обобщенного материала по истории казачества с точки зрения власти остаются четыре части 11-го тома «Столетия Военного министерства», посвященные деятельности Главного управления казачьих войск, воинской повинности и землеустройству казачьих войск^38. Главным редактором всего издания являлся генерал-лейтенант Д.А. Скалон – известный военный историк, председатель Императорского Русского военно-исторического общества. Составителями 11-го тома значились чиновники Главного управления – подполковник А.И. Никольский, надворный советник Н.А. Чернощеков, коллежский секретарь Б.Л. Исполатов и титулярный советник Ф.Н. Абрамов. Именно под их авторством в 1902 году вышли первые две части (вторая часть являлась приложением, содержащим документы), остальные были изданы в 1907 и 1911 годах. В эти промежутки времени вместилась не только революция 1905 года, но и повышение в звании до полковника А.И. Никольского, который совместно с Н.А. Чернощековым в 1907 году выпустил третью часть тома о воинской повинности казачьих войск. В свою очередь, Н.А. Чернощеков, будучи уже статским советником, стал единоличным составителем четвертой части о землеустройстве казачьих войск, опубликованной в 1911 году. Об упомянутых авторах 11-го тома известно крайне мало, и говорить о наличии у них исторического образования или писательского опыта, вероятно, не приходится. Поэтому даже прямой доступ к архивным делам Главного управления, имевшийся в силу служебного положения у А.И. Никольского и его коллектива, не позволил данному труду выйти на какой-то новый уровень осмысления материала, хотя охват вопросов по истории казачества и получившийся объем, безусловно, впечатляют.

В первой части представлена общая картина правительственной политики в отношении казачьих войск в 60 – 70-х годах XIX века. Ее схема описания была позаимствована из «Исторического очерка деятельности военного управления в России.». Отсутствие в первой части, как и во всем томе, внятной периодизации компенсировалось приводимой информацией о позиции различных лиц, причастных к реформам среди казачества, а также раскрытием важных деталей преобразовательного процесса, прежде нигде не освещенных.

В приложении к 1-му тому «Столетия Военного министерства.» полностью воспроизводился известный всеподданнейший доклад военного министра Д.А. Милютина от 15 января 1862 года^39, в котором излагалась программа первоочередных задач по усовершенствованию всей военной системы в России, в том числе и в казачьих войсках. Однако доклад был абсолютно проигнорирован авторами казачьего тома. Ни слова не было сказано и о важных для понимания замысла властей по реорганизации казачества «Соображениях. о главных началах. которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках». Такая избирательность, вероятно, была обусловлена желанием авторов переключить внимание на инициативы снизу и их роль в процессе реформирования казачьих войск в конце 1850-х – начале 1860-х годов. Тем самым они как бы снимали часть ответственности с Военного министерства за продвижение непопулярного среди казаков курса. К числу таких инициатив снизу относится представление донского войскового наказного атамана М.Г. Хомутова (1856) о необходимости пересмотра устаревшего Положения 1835 года, которое дало старт открытию в казачьих войсках комитетов по подготовке новых войсковых положений^40. В этом же ключе авторы тома подробно освещают промежуточные выводы Кавказского редакционного комитета. Данные выводы были получены в ходе обсуждения в начале 1860-х годов вопроса о необходимости изменения казачьего порядка воинской службы. В записке комитета утверждалось, что с окончанием Кавказской войны и закрытием «для иррегулярной конницы главного театра действий», как минимум от Кавказских казачьих войск больше не потребуются «усиленные наряды» на службу. Таким образом, по мнению комитета, уже нет «достаточных причин держать все казачье население в том же напряженном положении, в каком оно находилось прежде, и замыкать вовсе выход из войскового сословия»41. В записке также ставилось под сомнение распространенное мнение о «дешевизне казачьих войск», которое было названо «кажущимся»42.

Надежды Военного министерства на результативность деятельности местных комитетов не оправдались. Предоставленные проекты новых положений оказались «по своему содержанию и направлению не соответствующими духу новейшего законодательства». В связи с этим военный министр Д.А. Милютин признал необходимым «для скорейшего и правильного окончания этого дела» учредить в 1865 году при Управлении иррегулярных войск особый Временный комитет по пересмотру казачьих законоположений^43. Авторы тома подробно разбирают программу занятий Временного комитета, показывают его повышенное внимание к вопросам развития гражданской сферы казачьих войск, раскрывают детали дискуссий на заседаниях комитета по вопросам торговли в казачьих войсках, нового порядка казачьей службы на основе конскрипции и пр. Такая направленность политики Военного министерства в отношении к казачеству объясняется авторами тома императорской установкой, озвученной в известной речи Александра II перед депутатами комитета в октябре 1866 года^44. Ее влияние имело долгосрочный характер. В высочайшем докладе по Военному министерству за 1868 год проговаривалось, что ведомство в своих действиях основывается на идее «объединения, сколько возможно, казачьего сословия с другим, совместно с ним обитающим, населением под одним общим гражданским управлением, сохранив в отдельности только в военном устройстве казаков, в собственном хозяйстве войсковом и военной администрации»45.

Повторяя тезисы «Исторического очерка», авторы тома не сводят казачьи преобразования только к результатам деятельности Временного комитета. Они уделяют значительное внимание административным реформам в казачьих войсках, осуществленным во взаимодействии с местными властями. Важным шагом в этом направлении стало получение в 1865 году Оренбургским казачьим войском нового устройства в составе новообразованной Оренбургской губернии. Впоследствии данный опыт был распространен практически на все казачьи войска. Новая конфигурация властных полномочий предполагала, что «казачье население, по частям административной, полицейской и судебной, подчинялось общим губернским или областным учреждениям, и лишь для дел по военной и хозяйственной частям казачьих войск сохранены особые войсковые учреждения в виде войсковых штабов, войсковых и войсковых хозяйственных правлений, управлений атаманов отделов и т. п.»46.

Стремление к объединению казачества с прочим населением империи выразилось, по мнению авторов тома, еще и в организации с 1870 года станичного управления по примеру крестьянского, действующего с 1861 года^47. Станичное общество приравнивалось к крестьянской волости, и уже станичный сход, а не круг получал «самостоятельность в распоряжении общественным хозяйством и ведении общественных дел, какая была предоставлена сельским обществам»48. Сближение казачества с прочим населением связывалось с отменой крепостного права. После 1861 года только казаки оставались в «прежнем принудительном замкнутом сословном строе, не допускавшем освобождения от сословных прав и обязанностей путем перехода в другие сословия». Такое положение, противоречащее новым «началам государственного устройства», не могло сохраняться долго в неизменном виде. Тем более что по окончании Кавказской войны государственная потребность в существовании «казачьего сословия значительно ослабела»49. Первым шагом к преодолению сословной замкнутости в казачьих землях стало предоставление лицам невойскового сословия права водворяться, приобретать и строить дома, заводы, магазины и лавки в г. Екатеринодаре и в наиболее крупных станицах Кубанского и Терского войск. По этому поводу Александр II заметил, что подобный порядок следует распространить и на другие казачьи войска^50. Это произошло после принятия закона от 29 апреля 1868 года, разрешающего представителям невойскового сословия селиться на территории всех казачьих войск. К окончательному же «уничтожению замкнутости казачьего населения», по мнению авторов тома, привела реализация закона от 21 апреля 1869 года, по которому казачьи офицеры и чиновники освобождались от обязательной службы, казаки получали право исключаться из казачьего сословия, переходить в другие войска и служить вне своих войск, а лица невойскового сословия могли теперь зачисляться в казачьи войска.

Авторы тома, констатируя «быстрый ход реформ и упразднение некоторых казачьих войск», неоднократно упоминают о распространении на местах «опасений» за дальнейшее существование казачества как особого сословия. Большинство «опасений» признается неосновательными, хотя и выделяется «единственный» повод для их появления, а именно – преобразование воинской повинности казачьих войск в 1867 году на основе жеребьевой системы (конскрипции)51. Донские депутаты Временного комитета совместно с представителями войсковой администрации выступили категорически против изменения традиционного порядка несения военной службы. В томе подробно показывается их позиция по этому вопросу^52. Так же внимательно авторы тома осветили действия правительства в отношении Уральского казачьего войска, отличающегося своеобразным укладом жизни, и рассмотрели примеры сопротивления уральцев проводимым реформам в 1870-х годах^53. «Опасения» сопровождали первый и единственный опыт деятельности земских учреждений среди казаков, имевший место в Области войска Донского с 1876 по 1882 год. Недоверие казаков к земству связывалось с их боязнью «быть обращенными в податное сословие» через земское налогообложение^54.

В первой части 11-го тома разбирались общие тенденции развития казачьих войск в военной сфере и в области землеустройства. Более детально эти же вопросы рассматривались в специальных частях. Авторы третьей части, посвященной воинской повинности, А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков представили историю изменения порядка отбывания казаками воинской повинности по каждому войску отдельно. В подаче материала они допустили явную непропорциональность – военные преобразования 1860-х годов были показаны в меньшем объеме, чем реформы, проведенные в 1870-х годах. С одной стороны, это можно объяснить тем, что самое многочисленное Донское войско так и не было переведено на конскрипционную систему, которая с 1867 года активно внедрялась в казачьих войсках, в то время как принятые в середине 1870-х годов «Положение о военной службе Донского войска» и «Устав о воинской повинности Войска Донского», вытеснив конскрипцию, стали основой для организации казачьей службы уже во всех войсках, продолжая оставаться актуальными и в начале XX века. С другой стороны, нам представляется, что А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков сознательно не хотели концентрировать внимание на таком варианте казачьей службы, который подразумевал качественно иной путь развития казачества. Глубокое осмысление до конца нереализованной альтернативы в казачьей жизни, связанной с конскрипцией, могло поставить под сомнение существующий порядок казачьей службы, породить его критику. Такая рефлексия в условиях обозначившегося в конце XIX – начале XX века кризиса казачества и только что погасшей революционной волны вряд ли соответствовала интересам Военного министерства и власти в целом.

Появление идеи установления четкой нормы служилого состава в казачьих войсках при помощи освобождения казаков от обязательной военной службы авторами третьей части связывалось с желанием центрального правительства в 1860-х годах приблизить организацию воинской повинности казаков к общей, действовавшей тогда в империи, системе воинской повинности. Одновременно ставилась «задача создать среди казачества особый, свободный от тягостей военной службы, класс войсковых граждан, долженствовавший своими мирными занятиями содействовать культурному развитию казачества»55. В связи с тем, что Оренбургская оборонительная линия утратила свое прежнее значение из-за «прочного подчинения киргизов русской власти» и лояльности местного башкирского и мещерякского населения, власти решили перевести Оренбургский край с военного на мирное положение, а оренбургских казаков на новый порядок службы на основе конскрипции^56.

Отмечая особую позицию донских казаков по отношению к конскрипции, А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков тем не менее подчеркивают неизбежность реформирования существующей донской служебной системы. Дело в том, что из-за сокращения срока казачьей службы до 15 лет и с уменьшением числа строевых частей мирного времени прежний порядок набора казаков Донского войска на службу становился неэффективным. К 1871 году в войске накопилось более 6000 молодых казаков, так и не поступивших на действительную службу, в то время как другие казаки несли воинскую повинность без смены очереди уже по 5, 6 и 7 лет. Определяя главные основания будущей реформы, Военное министерство «отступило от прежних своих взглядов и пошло навстречу пожеланиям войскового начальства (донского. – Авт.)». Донская администрация была уведомлена о том, что военное ведомство «не считает уже необходимым применить к Донскому войску непременно ту или другую систему»57. По мнению авторов третьей части, такое изменение взглядов было вызвано движением в сторону утверждения в империи всесословной воинской повинности в 1874 году^58. Дальнейшее изложение материала А.И. Никольским и Н.А. Чернощековым не являлось оригинальным и во многом повторяло то, что уже было описано в «Исторических очерках» и работах М.П. Хорошхина, в том числе и содержание дискуссии между МВД и Военным министерством по поводу привилегированного положения казачества и его стоимости для государства.

До середины XIX века различные детали в организации военной службы и в казачьем землеустройстве подчеркивали специфику того или иного войска. Несмотря на попытки унифицировать аграрное законодательство в казачьих войсках во второй половине XIX века, некоторые особенности в казачьем землевладении и землепользовании сохранялись вплоть до начала XX века. Собственно, об этом и идет речь в последней, четвертой части 11-го тома под авторством Н.А. Чернощекова. По его мнению, высочайший рескрипт Александра II от 24 июня 1861 года, предоставивший льготы кубанским казакам при заселении предгорий западной части Кавказского хребта, а также специальное Положение от 10 мая 1862 года, зафиксировавшее эти льготы в развернутом виде, обусловили дальнейший ход и направленность аграрных мероприятий в казачьих войсках. Н.А. Чернощеков отмечал, что Положение 1862 года внесло «в казачье землеустройство совершенно новые начала, а именно впервые допустило развитие частной собственности и разрешило водворение в станицах лицам не казачьего сословия…»59. Такое решение автор четвертой части связывал с доминированием в казачьей правительственной политике линии, получившей наиболее яркое воплощение в деятельности Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений. Н.А. Чернощеков пишет об отрицательном отношении комитета к общинной системе землевладения, распространенной в казачьих войсках. Комитет считал, что «общинное землевладение, стесняя развитие частного благосостояния, ограничивало производительность земель, которые могли бы прокормить вдвое и втрое больше населения…»60. Тем не менее итоги рассмотрения в комитете и в других инстанциях возможности применения «Положения о поземельном устройстве государственных крестьян» (1866) к казачьим войскам оказались отрицательными. Таким образом, право государственных крестьян по продаже своих земельных участков как односельчанам, так и посторонним лицам не распространялось на рядовое казачество, хотя и продолжало сохраняться за Кубанским войском. Причины отказа от опыта государственных крестьян были разобраны еще в первой части тома^61. Новый закон, подготовленный комитетом, «О поземельном устройстве в казачьих войсках» от 21 апреля 1869 года все земли, отведенные станичным обществам, признавал состоящими во владении, а не собственности станичных обществ. В законе также закреплялись права казаков на земельный участок, само же распределение земель и порядок надела уточнялись положениями и правилами о размежевании, разработанными отдельно для каждого войска^62. Н.А. Чернощеков показывает специфику реализации закона от 21 апреля 1869 года во всех войсках, акцентируя внимание на негативных последствиях его применения, в том числе на массовых примерах сдачи казаками своей земли в аренду^63.

В отличие от простых станичников, казачьи офицеры и чиновники все же получили землю в частную собственность. Еще в первой части тома подчеркивалось, что решение по этому поводу исходило лично от Александра II и имело символическую сторону. Обнародование специального положения, регулирующего передачу срочных участков земли, находящихся во временном пользовании офицеров и чиновников войска Донского, в полную их собственность, было приурочено к празднованию 300-летнего юбилея войска Донского в мае 1870 года^64. На принятие такого решения, по мнению Н.А. Чернощекова, повлияли два обстоятельства. Первое – это наличие среди представителей власти мнения «о вреде временного пользования землей с точки зрения правильного ведения сельского хозяйства и повышения производительности почвы». Второе – как было установлено, доход со срочных офицерских участков «оказывался далеко ниже пенсионного обеспечения офицеров регулярных войск», назначить же немедленно казачьим офицерам пенсию не представлялось возможным по финансовым соображениям. Таким образом, перевод срочных участков в потомственную собственность давал «возможность тем, кто не мог и не хотел вести хозяйство, путем продажи участков получить единовременное денежное обеспечение»65. Упомянутые законодательные акты во многом предопределили казачий хозяйственный уклад жизни во второй половине XIX века (за исключением Уральского войска^66), и Н.А. Чернощекову оставалось только подчеркнуть особенности их фактического воплощения в том или ином войске^67.

Наш повышенный интерес к 11-му тому обусловлен, конечно, не только впечатляющими 2022 страницами только трех его частей без приложения. Благодаря усердию авторов тома правительственная политика в отношении казачества в 1860—1870-х годах оказалась, как никогда ранее, насыщена обильным фактологическим материалом. Предпринятый выше его обзор теперь позволит нам при анализе последующих работ перенести внимание на скрытые механизмы такой политики, на оценочные суждения в ее адрес и на новые прежде неизвестные сюжеты.

Строго говоря, труд С.Г. Сватикова «Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону» нельзя отнести к дореволюционной историографии, так как он был опубликован в 1924 году в Белграде уже в эмигрантский период жизни автора^68. Однако задумывалась эта книга в революционные годы, и мы убеждены, что, если бы большевики не задержались у власти, определенная часть представителей «казачьей историографии» последовала бы вслед за авторитетным мнением С.Г. Сватикова, являвшегося не только историком, но и известным общественным, политическим деятелем общероссийского масштаба, последовательным критиком самодержавия. Собственно, поэтому наш анализ литературы дореволюционного периода завершается обзором его книги «Россия и Дон (1549–1917)».

Как уже было упомянуто ранее, С.Г. Сватиков отличался концептуальным подходом к освещению истории донского казачества. Он рассматривал казачьи территориальные образования на Дону, Яике, Тереке и в Запорожье «как вольные республиканские колонии». По мнению С.Г. Сватикова, «ни один еще русский историк не дал цельной истории русских колоний и взаимоотношений их с метрополией». Соответственно «республиканские колонии Юга и Юго-Востока России» также не имели «историю автономий этих колоний в эпоху империи»69. Книга «Россия и Дон (1549–1917)» была призвана восполнить этот пробел. В оригинальной периодизации истории донского казачества С.Г. Сватикова преобразования 1860—1870-х годов приходятся на седьмой период «на эпоху 1835–1917, когда Дон являлся „областью по особым учреждениям управляемой"»70. Историк был убежден в том, что в первые десятилетия правления Александра II «преобладающей идеей правительства в отношении казачества, была мысль о постепенном растворении этой исторической сословно-бытовой группы в общей массе населения»71. Особая роль в формировании такой «мысли» в книге отводилась военному министру Д.А. Милютину. С.Г. Сватиков утверждал, что министр «совершенно не считался с прошлым донского казачества. Ему чужда была многовековая история донского казачества, тем более история вольной донской колонии, добровольно соединившейся с метрополией. Он видел в казаках не потомков вольных граждан Дона, а закрепощенное государству служилое сословие. Он не понимал, почему казаки продолжали держаться за свое старое историческое имя. в течение всего времени своего управления Военным министерством он следовал политике нивелирования казачества, подведения его под общие нормы»72. Однако каких-либо доказательств в подтверждение своих слов С.Г. Сватиков не привел. Также бездоказательными остались слова историка о том, что неоднократно упомянутая речь Александра II перед членами Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений в 1866 году была «внушена» ему Д.А. Милютиным^73.

С.Г. Сватиков уделил значительное внимание известному эпизоду из общественно-политической жизни Дона начала 1860-х годов с участием начальника штаба войска Донского князя А.М. Дондукова-Корсакова. 3 декабря 1861 года он подал «Записку о войске Донском» Д.А. Милютину, в которой подверг критике планируемые преобразования на Дону. По мнению историка, это было открытым «выступлением в защиту прав войска»74. Однако голос А.М. Дондукова-Корсакова не был услышан. Князь получил отставку, а «реформы 1860-х годов, касавшиеся казачества, были осуществлены без всякого внимания и справок с донским историческом правом»75.

Безапелляционность в суждениях является характерной чертой книги С.Г. Сватикова. Так, например, казачьи депутаты в деятельности различных комитетов при Главном управлении иррегулярных войск, по его словам, «играли лишь роль экспертов». И видимо, плохих экспертов, так как проекты Временного комитета были подготовлены «без всякого соображения (здесь и далее выделено нами. – Авт.) с историческими правами Дона»76. О «Положении об общественном управлении в казачьих войсках» (1870) С.Г. Сватиков писал как о созданном на основе «общеимперских (крестьянских) норм», часть статей которого «совершенно противоречили исконному праву казачества»77.

Историк утверждал, что властям так и не удалось «раскрепостить» простое казачество, а вот донскому дворянству в этом смысле «посчастливилось» больше. И хотя С.Г. Сватиков не соглашается с официальным утверждением о том, что «закон 1869 года имел для казачьих офицеров и чиновников то же значение, что для дворянства – грамота дворянства (то есть указ 1762 года о вольности дворянства)», но все же, по его мнению, «в царствование Александра II закончился тот процесс уравнения донской старшины в правах с российским офицерством, который начался в 1775 году»78. Важное место в этом процессе, как считал историк, занимал перевод срочных участков земли в полную собственность их владельцев. «Единственная положительная черта» такого перевода заключалась в том, что в дальнейшем казачьи офицеры и чиновники стали получать жалованье и пенсии уже деньгами, а не земельными участками. В остальном же его оценка такого решения земельного вопроса была крайне негативной. С.Г Сватиков пишет о «колоссальном расхищении войсковой общеказачьей земельной собственности», вследствие того что значительная часть офицерских участков «перешла вскоре же в руки иногородних, то есть частных землевладельцев и крестьян, по большей части переселенцев из других губерний». «Таким образом, – по мнению С.Г. Сватикова, – еще туже завязался тот узел аграрных отношений на Дону, который пытались разрубить в эпоху революции „земельным законом Всевеликого Войска Донского" 1 июня 1919 года»79.

Своеобразную интерпретацию в книге получила реформа финансовой сферы войска Донского. С.Г. Сватиков считал войсковые капиталы «не чем иным, как остатком былого государственного бюджета республиканской колонии, сперва независимой, потом автономной». В связи с этим принятое в 1871 году «Положение об управлении общим войсковым капиталом», по которому «деление средств на различные войсковые капиталы было уничтожено, а все они объединены в один общий войсковой капитал, находящийся в исключительном ведении Военного министерства.», объявлялось «следствием постепенного объединения Дона с Россией». Историк был убежден, что таким образом «окончательно уничтожалась финансовая автономия Войска»80. Очередным посягательством на автономию и проявлением «символической» политики для С.Г. Сватикова стало переименование в 1870 году Земли войска Донского в Область войска Донского. Для него данный акт имел «несомненно, определенное политическое значение и вовсе не был обычным и заурядным административным распоряжением»81. В целом же итоги правительственной политики 1860—1870-х годов в отношении донского казачества, по С.Г. Сватикову, оказались неутешительными. По его мнению, «„эпоха великих реформ" принесла Дону в административном отношении лишь ухудшение. Старые исторические права Войска. и права казачества в лице его отдельных граждан были сведены на нет»82.

Несмотря на оригинальные наблюдения С.Г. Сватикова и даже приведенные им новые, прежде неизвестные факты, книга «Россия и Дон (1549–1917)», на наш взгляд, является все же в большей степени политическим продуктом. Изображая казаков жертвой имперской политики самодержавия, С.Г. Сватиков нередко пренебрегал очевидными фактами, свидетельствующими если не об обратном, то, по крайней мере, о неоднозначности такого подхода.

О специфике освещения советской историографией истории казачества второй половины XIX – начала XX века мы уже упоминали. Кроме того, о направленности, качестве и периодизации советских исследований по истории казачества в целом можно получить представление из отдельных современных публикаций^83. Поэтому мы сразу перейдем к обзору наиболее важных, с нашей точки зрения, работ советских историков, в которых рассматриваются вопросы правительственной политики 1860—1870-х годов в отношении казачества. Начнем с исследований, посвященных военной истории России, в том числе военным преобразованиям 1860—1870-х годов. Классической работой в этом смысле остается монография известного советского историка П.А. Зайончковского «Военные реформы 1860–1870 годов в России» (1952)84. Небольшой сюжет о реформах в казачьих войсках он начинает с утверждения о том, что «стремления Военного министерства реорганизовать устройство казачьих войск в духе буржуазных преобразований не привели к каким-либо существенным результатам»85. П.А. Зайончковский упоминает о программе реформ в виде «Главных оснований новых войсковых положений» 1862 года^86 и приводит из нее объемную цитату с акцентом на идее замены принципа поголовности казачьей воинской повинности на службу «охочих» людей, на свободном входе и выходе из казачьего сословия, на постепенном введении личной поземельной собственности и т. д. Однако, по его мнению, программа «не была реализована из-за противодействия реакционных казачьих элементов, распространявших слухи о стремлении Военного министерства упразднить казачье сословие»87. К числу все же произошедших изменений в казачьих войсках в 1860-х годах П.А. Зайончковский отнес упразднение Новороссийского, Башкирского и Азовского войск и образование Семиреченского войска, а также уменьшение срока службы для Донского, Кубанского и Терского войск. По данным историка, такие меры в итоге привели к «сокращению численности иррегулярных войск (с 1862 по 1869 год приблизительно на 100 тысяч человек, не включая офицеров)»88. П.А. Зайончковский кратко затрагивает вопросы перевооружения в казачьих войсках, в том числе пишет и о низкой огневой подготовке в драгунских и казачьих полках в начале 1870-х годов^89. В то же время для подтверждения особенной важности железнодорожного строительства на юго-востоке России он привлекает высказывание военного министра Д.А. Милютина о том, что «именно юго-восток занят многочисленными казачьими населениями, источником лучшей в свете легкой конницы, которая, при нынешнем ведении войны, приобретает особенное значение»90. Центральное место в книге занимает процесс подготовки общеимперского устава о всесословной воинской повинности 1874 года. Наиболее значимое и ценное упоминание о казачестве в этом процессе П.А. Зайончковский делает, отсылая к известной записке Д.А. Милютина «О главных основаниях личной военной повинности» от 7 ноября 1870 года, в которой утверждается, что «казачье сословие должно быть оставлено при своих порядках отправления военной повинности»91. Каких-либо других значимых высказываний о казачестве в книге П.А. Зайончковского больше не имеется. Разбирая источники и литературу по теме, советский историк показывает свое знакомство с многотомными «Историческими очерками деятельности военного управления в России.» и «Столетием Военного министерства»92. В связи с этим возникает вопрос: почему так ничтожно мало он написал о казачестве? Конечно, исчерпывающий ответ на данный вопрос мы вряд ли когда-нибудь получим. Как нам представляется, это произошло по причине слабости историографической традиции в изучении казачества эпохи Великих реформ Александра II.

Данное предположение в полной мере можно применить и к работе другого известного советского специалиста по истории военного дела, русской армии и флота Л.Г. Бескровного. В его монографии «Русская армия и флот в XIX веке» (1973) отмечается лишь то, что с 1862 по 1871 год Военное министерство произвело «радикальную перестройку казачьих войск». Вывод Л.Г. Бескровного, характеризующий изменения среди казачества в указанный период, был также лаконичен: «Итогом преобразований должно было явиться приближение иррегулярных войск к регулярным. В последующие годы этот процесс продолжался. Численный состав казачьих войск был в общем стабильным»93. Широкая постановка военных вопросов в книгах П.А. Зайончковского и Л.Г. Бескровного подразумевает привлечение, прежде всего, общероссийского материала и невозможность равнозначного внимания ко всем аспектам рассматриваемых проблем. Детализация, в нашем случае имеющая отношение к истории казачьих войск, должна была стать уделом скорее конкретно-исторических исследований, выполненных преимущественно на региональном уровне. Их количественное и качественное накопление с одновременной «реабилитацией» внутренней политики царизма как объекта изучения, проводимой П.А. Зайончковским, В.Г. Чернухой и др. в 1970—1980-х годах, могло привести к появлению работ по истории правительственной политики в отношении казачества, в том числе и в эпоху Великих реформ. Однако этого в советский период так и не произошло.

Конечно, было бы неверно утверждать, что в советской историографии не было конкретно-исторических работ казачьей тематики или, как это сложилось в советском краеведении, обобщающих исследований по истории того или иного региона, в котором казаки прежде доминировали или являлись значительной частью среди местного населения, а казачьи властные структуры долгое время заменяли гражданские институты управления. Но их было мало, тем более если говорить о работах, иллюстрирующих взаимоотношения власти и казачества в 1860—1870-х годах. Из того, что все-таки было написано по этому поводу, на наш взгляд, наиболее своеобразной по выводам является книга Н.Л. Янчевского «Разрушение легенды о казачестве» (1931)94. Биографию автора книги, истоки его концепции и влияние на донскую историографическую традицию подробно изучил известный современный историк Н.А. Мининков^95. Поэтому мы сразу акцентируем внимание на оценке Н.Л. Янчевским правительственной политики в отношении казачества (донского) во второй половине XIX века. По его мнению, самодержавие было заинтересовано «в сохранении казачества как системы колониальной политики, а также для несения полицейской службы». В связи с этим власти подошли к организации системы управления в казачьих областях таким образом, «чтобы эта вооруженная сила содержалась не только за счет казачества, но и за счет неказачьего населения». Н.Л. Янчевский был убежден в том, что имперское правительство сознательно «создавало условия для перекладывания общественных и военных расходов на „иногороднее" население, путем взимания „посаженной" платы за усадьбу, сдачи в аренду земли и всяких других поборов»96. Каких-либо конкретных данных, свидетельствующих в пользу такого утверждения, историк не привел, что, конечно, придает его словам определенную тенденциозность. По версии Н.Л. Янчевского, правительство и казачье дворянство являются творцами «казачьей кастовой идеологии». С ее помощью они «смягчали классовый антагонизм внутри казачьей системы», а также «внушали казачеству, что оно по отношению к остальному крестьянству и вообще иногороднему населению является особым привилегированным сословием». Объединяющей идеей казачества, его «историческим фундаментом», как считал Н.Л. Янчевский, являлись «сочетание военного и гражданского управления, служебная иерархия не только на службе, но и в быту, воспитание, а также фальсифицированная история казачества»97. Спекулятивность выводов Н.Л. Янчевского снижает ценность книги, но оставляет простор для проверки его оригинальных высказываний, начатой Н.А. Мининковым.

Концепция Н.Л. Янчевского, реализованная в духе теории М.Н. Покровского о торговом капитализме и с акцентом на взаимосвязи истории и идеологии, оказалась невостребованной. В советском краеведении, рассматривающем проблемы развития того или иного региона, после отмены крепостного права и до 1917 года постепенно утверждался экономический детерминизм, основанный на своеобразном прочтении марксизма. В таких исследованиях казачество не являлось предметом отдельного изучения, а анализировалось исключительно во взаимодействии с коренным не казачьим населением и так называемыми иногородними^98. На наш взгляд, «классической» работой в этом смысле является книга И.П. Хлыстова «Дон в эпоху капитализма 60-е – середина 90-х годов XIX века: очерки из истории Юга России» (1962). В ней главным игроком выступает капитализм, а местная и центральная власть вынуждены постоянно подстраиваться под его требования, в том числе в проведении так называемых «буржуазных» реформ 1860– 1870-х годов на Дону. И.П. Хлыстов последовательно разбирает содержание таких узловых для казачьей истории понятий, как «войсковая собственность на землю», «станичные земли»99. Он показывает, как распространяющаяся среди казаков капиталистическая земельная аренда приводит к разорению казачьих семей, к противопоставлению интересов казачьей верхушки и беднейшего казачества и т. п.100

Выйти за рамки такого подхода удалось О.И. Сергееву в монографии «Казачество на русском Дальнем Востоке в XVII–XIX вв.» (1983)101. Возможно, этому способствовал сам предмет изучения – Забайкальское, Амурское и Уссурийское казачьи войска. В советской историографии об этих войсках писали мало, поэтому О.И. Сергееву потребовалось представить историю дальневосточного казачества комплексно, в разных сферах его существования, а не только в социально-экономической плоскости. Правительственную политику в отношении Забайкальского и Амурского казачьих войск в 1860—1870-х годах (Уссурийское войско было образовано в 1889 году) О.И. Сергеев рассмотрел в контексте расширения российского имперского пространства, военного строительства и укрепления обороноспособности дальневосточных границ с учетом фактора внешнеполитического взаимодействия с соседними странами. Основной массив данных по этому поводу он заимствовал из «Столетия Военного министерства»102. Вместе с тем О.И. Сергеев привлек новые, в том числе архивные, источники для характеристики казачьего переселения на Дальний Восток, осветил проблемы входа и выхода из казачьего сословия, перевода казаков из одного войска в другие войска^103. О.И. Сергеев является едва ли не единственным в советской историографии автором, который описал жеребьевую (конскрипционную) служебную систему, действующую среди забайкальских казаков с 1872 года. Ссылаясь на мнение войсковой администрации, он отметил главный недостаток такой системы, а именно «несостоятельность казаков неслужилого разряда к платежу, за освобождение от службы денежного сбора»104.

Завершить обзор советской историографии мы хотели бы диссертационным исследованием К.П. Краковского, посвященного судебной реформе в Земле войска Донского^105. Несмотря на то что кандидатская диссертация К.П. Краковского является юридической по профилю, в ней впервые разбирается деятельность донского кодификационного комитета в начале 1860-х годов по подготовке проекта судебной реформы на Дону. Специфика фактологического материала, привлекаемого К.П. Краковским, хотя и ограничивает возможности его использования при стандартном подходе к историописанию, но в то же время обязывает современных историков непременно ссылаться на данную диссертацию при изучении преобразовательного процесса 1860—1870-х годов в Донском крае.

Эмигрантская историография о проблеме влияния Великих реформ на казачьи войска России если и упоминает, то весьма кратко, в основном пересказывая сведения, добытые еще в дореволюционный период. В произведениях, написанных за рубежом самими казаками, к сожалению, не встречаются не только новые источники (что вполне объяснимо), но и какой-либо иной ракурс во взгляде на взаимоотношения власти и казачества в 1860—1870-х годах. Тем не менее мы хотели бы отдельно выделить произведения таких эмигрантских историков, как Н.Н. Головин и А.А. Керсновский, специализирующихся на истории русской армии и которые рассматривали казачью тематику в контексте военной истории. Так, Н.Н. Головин при описании правительственной политики в отношении казачьих войск в 1860– 1870-х годах свел ее содержание к проблеме перехода казачества к военной системе, организованной на основе «Положения о военной службе Донского войска» и «Устава о воинской повинности Войска Донского» 1874 и 1875 годов соответственно. В интерпретации Н.Н. Головина эти документы получили название «Казачьи уставы». Он считал, что «уставы» «предъявляли к населению большие требования, нежели „общий Устав“ (имеется в виду общеимперский «Устав о воинской повинности» 1874 года. – Авт.)». В то же время и «Положение», и «Устав» оказались, по его мнению, вполне «приспособленными к быту и историческим традициям казачества»106. Утверждение же Н.Н. Головина о «сходстве между казачьими уставами и германскими законоположениями об обязательной воинской службе» вообще является уникальным в историографии. Данное сходство он увидел в «чрезвычайно внимательном распределении тягот военной службы по возрастным слоям», указав даже на совпадение числа таких возрастов. Казалось бы, после такого наблюдения Н.Н. Головин должен был поставить вопрос о причинах такого явления, однако он ограничился только констатацией отсутствия «какого-либо взаимного заимствования»107. Вопрос у Н.Н. Головина возник лишь по поводу не использования «казачьего опыта в общем уставе, раз на всю империю распространялась идея всеобщей воинской повинности». Ответ на него он нашел в противопоставлении «глубокой демократичности» традиций и «общественных навыков» казаков с остальной Россией, делающей только «первые шаги по этому пути», отменив крепостное право. В связи с этим «сотрудникам» Александра II было трудно «отрешиться от влияния устарелых идей», в том числе рекрутского Устава 1831 года, который оказался «ближе для составителей Устава о воинской повинности 1874 года, чем опыт общеобязательной службы казаков»108. Последнее мнение Н.Н. Головина вряд ли соответствует фактам, но вполне согласуется с определенной линией в историографии по идеализации казачьего наследия.

А.А. Керсновский писал о «большом внимании» Военного министерства, проявленном по отношению к казачьим войскам в 1860—1870-х годах. По мнению историка, роль казачества в армии «после сокращения вдвое регулярной кавалерии вообще сильно повысилась». А.А. Керсновский упоминает о мерах по подготовке офицерского состава и повышению тактического уровня казачьих частей. Предполагалось, что этого можно было достичь «путем соединения регулярных и казачьих полков в одной дивизии». А.А. Керсоновский утверждал, что казаки встретили такую реформу с недовольством, «считая, что их поместили „на задворках русской конницы“ (их полки были четвертыми в дивизии)»109.

Как мы уже отмечали, эмигрантская историография ничего принципиально нового в изучение правительственной политики в отношении казачества в царствование Александра II не привнесла. И даже оригинальная интерпретация Н.Н. Головина, кроме повода для возможного сравнительного исследования военного законодательства с участием казачества, не стала чем-то большим в теоретико-методологическом плане.

В постсоветский период количество исследований по казачьей тематике растет из года в год, они уже с трудом поддаются систематизации^110. В этой ситуации, чтобы избежать возможных упреков в неупоминании той или иной статьи, книги, диссертации и не превратить дальнейший обзор в библиографический список с комментариями, мы будем применять следующий критерий для отбора значимых для нас работ. Он подразумевает присутствие в текстах новых сведений и, соответственно использование их авторами ранее неопубликованных, преимущественно, архивных материалов, наличие (или хотя бы декларирование) теоретического обоснования в оценках и в полученных выводах.

О качественной периодизации исследований о политике властей по отношению к казачеству в 1860—1870-х годах в современной исторической литературе пока говорить рано. Слишком мал ее объем. Поэтому сначала мы предпочли бы упомянуть об обобщающих работах по истории казачества. В них, очевидно, должны концентрироваться последние достижения в историографии в освещении интересующего нас вопроса. Среди таких, как правило, многотомных или объемных произведений, написанных авторскими коллективами, выделяются в середины 1990-х годов «История казачества Азиатской России в 3 т.» (1995), «Казачий Дон: Очерки истории» (1995), «Донские казаки в прошлом и настоящем» (1998), во втором десятилетии XXI века – «История кубанского казачества» (2013), «Очерки истории и культуры казачества Юга России» (2014) и пр.111

Детальный критический анализ «Истории казачества Азиатской России» в 2007 году осуществил С.М. Андреев, и его выводы мы полностью разделяем^112. Главная же заслуга второго тома этого издания заключается в том, что в нем показывается деятельность местных комитетов по пересмотру казачьих законоположений начала 1860-х годов, а также приводятся мнения некоторых высокопоставленных чиновников о проектах казачьих реформ. Донской историк Р.Г. Тикиджьян, являясь одним из авторов разделов, посвященных истории Донского войска второй половины XIX века, сразу в двух упомянутых выше изданиях – «Казачий Дон.» и «Донские казаки.»113 – попытался объяснить преобразования среди донского казачества 1860– 1870-х годов с точки зрения популярной в российской историографии теории модернизации^114. Однако из текстов данных разделов понять, как же конкретно при помощи модернизационного концепта выстраивается логика авторского нарратива, не представляется возможным. Это наше наблюдение в полной мере относится и к последней книге Р.Г. Тикиджьяна «Донское казачество в конце XIX – начале XX века. Исторический портрет» (2013), по крайней мере к той ее части, в которой описывается донское казачество второй половины XIX века^115. Тем не менее Р.Г. Тикиджьяну принадлежит ряд других исследований конкретно-исторической тематики, которые удачно раскрывают различные стороны казачьей жизни пореформенного периода^116. Кроме того, Р.Г. Тикиджьян, на наш взгляд, является настоящим мастером постановки актуальных проблем и видения перспектив в изучении истории казачества.

Кубанский историк О.В. Матвеев, специализирующийся на военной истории казачества, также стал автором разделов (глав) по истории Кубанского войска второй половины XIX – начала XX века в двух вышеупомянутых обобщающих книгах – «История кубанского казачества» и «Очерки истории и культуры казачества Юга России». Этим разделам присущ единый авторский замысел и идейная преемственность. О.В. Матвеев сделал упор на характеристику этносоциального статуса кубанского казачества и на его изменение в пореформенный период. Он также описал эволюцию военно-административного устройства Кубанского казачьего войска, развитие казачьей социально-экономической сферы в условиях окончания Кавказской войны и последующей колонизации западной части Кавказского хребта. Для О.В. Матвеева было важно показать процесс образования Кубанского казачьего войска, его «политический» подтекст, сопровождавшийся сопротивлением части казачества. Однако при таком подходе у О.В. Матвеева практически не осталось места для разъяснения замыслов и действий властей, в том числе по продвижению идей Великих реформ среди кубанского казачества^117. Автор раздела о терском казачьем войске в «Очерках истории и культуры казачества Юга России» Н.Н. Великая почти такое же отсутствие анализа правительственной политики в 1860– 1870-х годах, только по отношению к терским казакам, объяснила «слабостью реформационных процессов» в Терской области^118. Н.Н. Великая утверждает, что использовала теорию модернизации для «оценки степени „продвинутости“ казаков региона по этому пути (то есть по пути развития общества от аграрного к индустриальному, от сословного к гражданскому. – Авт.) во второй половине XIX – начале XX века»119. Подводя итоги, она, с одной стороны, констатирует, что «в пореформенный период власти приступили к окончательной ликвидации „духа особости“ в государстве, который исходил от казачества»120. С другой стороны, по ее мнению, «казачество в меньшей степени, чем другие сословия, оказалось охвачено реформами». Более того, Н.Н. Великая считает, что «правительство сохраняло у казачества отличное от других земледельцев страны землепользование и управление, особый круг обязанностей». Таким образом, заключает исследователь, «казачество оказалось если не в стороне от модернизационных процессов, то весьма мало ими затронутым»121. Опыт использования теории модернизации Р.Г. Тикиджьяном, Н.Н. Великой и др. применительно к истории казачества второй половины XIX – начала XX века, на наш взгляд, пока не дает основания считать данную теорию эффективной, по крайней мере в отношении анализа преобразовательного процесса 1860—1870-х годов в казачьих войсках.

Может быть, некоторым исключением в этом смысле следует считать докторскую диссертацию Н.Б. Акоевой, а также другие ее работы, но предметом ее изучения является казачья повседневность второй половины XIX – начала XX века^122.

Воспоминания военного министра Д.А. Милютина, опубликованные на рубеже XX–XI веков, безусловно, следует отнести к разряду источников. Д.А. Милютин неоднократно обращался к казачьей тематике, опираясь на свою память и оказавшиеся под рукой документы, раскрывая различные перипетии казачьей правительственной политики^123. Профессиональные комментарии к каждому тому, выполненные авторами-издателями под руководством профессора Л.Г. Захаровой, вполне можно расценить как определенный вклад в историографию рассматриваемого нами вопроса. Конечно, комментарии не представляют собой цельного нарратива, но раскрывают детали подготовки того или иного важного документа, мнения императора Александра II, позиции отдельных министерских чиновников по каким-либо важным казачьим проблемам^124.

Если обратиться к конкретно-историческим исследованиям по истории взаимоотношений власти и казачества в эпоху Великих реформ, то, пожалуй, первыми, кто оценили ее содержание и значение, стали Н.В. Самарина и А.Т. Топчий. Как профессиональные историки они состоялись в советское время, тогда же ими был накоплен определенный багаж сведений, ставший актуальным в начале 1990-х годов^125. Благодаря публикациям Н.В. Самариной и А.Т. Топчия в историографию «вернулись» такие сюжеты, как деятельность местных комитетов по пересмотру войсковых положений и столичного Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений, предложения Военного министерства по реформированию казачества в начале 1860-х годов, перечень преобразований, реализованных в казачьих войсках в 1860—1870-х годах, с их кратким обзором и пр.126 Но в целом в казаковедческой литературе в 1990-х годах доминировала иная тематика, связанная с этносоциальной характеристикой казачества, военной историей, военно-административными, аграрными преобразованиями, эволюцией казачьего самоуправления и т. д. В таких работах упоминание о различных эпизодах из истории казачества 1860—1870-х годов находилось в прямой зависимости от конкретных исследовательских приоритетов того или иного автора^127.

В конце XX – начале XXI века рассматриваемая нами тема в основном разрабатывалась в диссертационных исследованиях (и не только исторического профиля), реализованных в том числе в виде научных статей и монографий. Как мы уже отмечали выше, в 2016 году В.В. Батыров, И.А. Гордеев и О.Е. Чуйков подвели предварительные итоги достижений современной историографии о донском казачестве второй половины XIX века и, как они утверждают, описали традиционные и альтернативные концепции, выдвигавшиеся историками после 2000 года^128. С их оценками мы полностью согласны и не считаем нужным повторять их здесь. Единственное исключение, но уже в завершение раздела о российской историографии, мы сделаем для молодого ростовского историка А.Ю. Перетятько, который отличается высокой публикационной активностью и к настоящему времени издал ряд статей, не учтенных В.В. Батыровым и др. в 2016 году.

Среди работ специалистов, внесших наибольший вклад в историю отдельных казачьих войск (не донского) или казачества в целом по интересующему нас периоду, в первую очередь необходимо выделить диссертации и монографии А.Н. Малукало (2003), Т.К. Махровой (2003), А.Ю. Соклакова (2004), Е.В. Годововой (2005), Э.В. Бурды (2006), А.М. Дубовикова (2006), С.М. Андреева (2007), С.В. Колычева (2008), Д.В. Бобылева (2010), Д.В. Колупаева (2011), А.А. Голик (2015) и др.129

Общим местом для этих историков являются следующие аспекты исследовательской деятельности. Первое – это привлечение новых архивных материалов в основном из местных, но также и из столичных архивов, особенную ценность представляют впервые опубликованные ими сведения из дел Российского государственного военно-исторического архива (г. Москва). В этом архиве сосредоточен, пожалуй, главный массив документации, относящийся к казачьей правительственной политике Российской империи. Второе – активное использование дореволюционной литературы по истории казачества, наиболее часто «Столетие Военного министерства.» и произведения М.П. Хорошхина, а также периодической печати.

Практически все упомянутые историки пишут о двойственности и противоречивости правительственной политики в отношении казачьих войск в эпоху Великих реформ. Так, по мнению Т.К. Махровой, власти, с одной стороны, «пытались сохранить казачество в качестве военно-полицейской опоры самодержавия, не меняя кардинально его правового и социального положения, с другой – намеревались распространить на казачьи общины все демократические перемены, произошедшие в результате реформ в статусе крестьянского населения империи»130. А.Н. Малукало считает, что такая политика напрямую связана с известной речью Александра II перед депутатами Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений (1866), который «указал на необходимость максимального развития гражданских начал при сохранении боевого потенциала войск»131. Оригинальное объяснение противоречивости казачьей политики предложил Д.В. Колупаев на примере истории Сибирского казачьего войска. Для него правительственный курс по отношению к казакам складывался из «сосуществования и противоборства двух тенденций: регулярного и нерегулярного». Также столкновение двух тенденций (на этот раз имперской и земской) Д.В. Колупаев рассмотрел и в особенностях казачьего самоуправления на землях сибирского казачества^132.

Наиболее полно концепцию неслужилого казачества или войсковых граждан на основе конскрипции, а также ее внедрение в положения о воинской повинности некоторых казачьих войск разобрал А.Ю. Соклаков. По его мнению, власти надеялись, что отказ от принципа всеобщности казачьей службы в пользу конскрипции будет «в максимальной степени способствовать сближению системы комплектования казачьих войск с рекрутской системой комплектования регулярной армии, сокращению расходов на содержание казачьих частей в мирное время и уравниванию казачества в правах с остальным населением империи»133. Однако А.Ю. Соклаков оставляет нерешенным вопрос, насколько оправдались подобные властные ожидания. Возможно, данное обстоятельство связано с небольшим количеством, привлекаемых А.Ю. Соклаковым первоисточников^134. Кроме того, за пределами его внимания оказались дискуссии среди влиятельных чиновников как внутри Военного министерства, так и за его пределами по поводу казачьего служебного порядка.

Почти все перечисленные выше историки так или иначе затрагивали деятельность петербургского Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений. Ими был определен круг вопросов, которым занимался комитет, механизм его финансирования, выявлены фамилии депутатов, представляющие казачьи войска в комитете, дана оценка итогам его деятельности и т. д. Но дебаты, проходящие на заседаниях комитета, разбор конкурирующих записок по планируемым преобразованиям в казачьих войсках, доводы в пользу принятия окончательного решения по реализации той или иной реформы вновь оказались невостребованными в историографии. В связи с этим в логике поведения властей в отношении казачества в изображении современных историков не хватает обоснованности, а некоторые сделанные ими выводы кочуют из одной работы в другую без должного критического осмысления. Последнее обстоятельство во многом зависит от теоретического подхода, с которым авторы обращаются к исследуемому материалу. В этом смысле ни одна из рассмотренных нами диссертаций не отличается оригинальностью, а встречающиеся в них утверждения об использовании «теории локальных культур» О. Шпенглера и А. Тойнби, различных вариаций теории модернизации и прочих методологических новаций, по крайней мере, применительно к казачьей истории второй половины XIX века, носят скорее декларативный характер.

На наш взгляд, отдельной оценки требуют результаты научной деятельности ростовского историка А.Ю. Перетятько. После защиты кандидатской диссертации на тему «Военная организация и военное управление Области войска Донского во второй половине XIX века» и выхода одноименной монографии в 2014 году^135 А.Ю. Перетятько обратился к изучению других аспектов истории иррегулярных войск и донского казачества. Предметом его интереса стали аграрная история донского казачества, территориально-административные изменения, сфера образования и общественно-политическая ситуация на Дону в середине – второй половине XIX века, а последние публикации историка связаны с экономической стороной казачьей службы и хозяйствования^136. При всем разнообразии и, как нам представляется, спорной проработанности некоторых сюжетов из-за скромности источниковой базы статьи А.Ю. Перетятько плотно насыщают нарратив по истории Дона и донского казачества пореформенного периода. При этом историк использует в своих работах как классический сравнительно-исторический метод^137, так и актуальные теоретические конструкции. Например, развернувшиеся дискуссии между «казакоманами» и «прогрессистами» в начале 1860-х годов о необходимости преобразования донского казачества он рассмотрел через призму теоретической схемы нациестроительства М. Хроха. А.Ю. Перетятько пришел к выводу, что «именно в это время на Дону активно шла фаза А национального движения^138, складывалась база для формирования казачьей национальной идентичности». Более того, по его мнению, сама фаза А к началу XX в. казачеством была уже «успешно пройдена»139.

В статье «„Чтобы дать народу или племени новый порядок, надо сперва спросить его, нужен ли ему этот порядок“: местные предпосылки реформ 1860—1870-х годов на Дону» А.Ю. Перетятько отказался от объяснения преобразований в Донском войске 1860—1870-х годов с точки зрения их зависимости от логики проводимых центральной властью Великих реформ^140. Он попытался «проследить региональные предпосылки этих преобразований и понять, были ли они необходимы донскому казачеству». А.Ю. Перетятько выделил «важнейшие местные донские факторы, которые делали необходимым проведение серьезных реформ». К ним он отнес: неразработанность ресурсов Земли войска Донского; замкнутость Донского войска; неэффективность системы управления Землей войска Донского; спорную боеспособность донских казачьих частей; субъективные настроения в Военном министерстве. Окончательный вывод А.Ю. Перетятько таков: «реформы были необходимы донскому казачеству по внутренним, а не внешним причинам», а гражданская их направленность обуславливалась «личным решением военного министра Д.А. Милютина»141. Безусловно, было бы ошибкой отрицать наличие в преобразованиях 1860—1870-х годов местных предпосылок, но отдавать им приоритет при объяснении «природы» реформаторского процесса, как нам представляется, было бы еще большей ошибкой. Явным промахом также следует считать и причисление А.Ю. Перетятько последнего так называемого «фактора» к местным предпосылкам. Вообще же наличие каких-либо проблем на местах или на окраинах не обязательно приводит к оперативному реагированию центральных властей именно на них, имперский центр может быть озабочен решением других, в том числе стратегических, задач. Если же дело доходит до своеобразной борьбы интересов, то и в ней центральная власть обычно побеждает. Утверждать обратное, конечно, можно, но в таком случае аргументация должна быть основана на широкой и убедительной источниковой базе. В своей же статье А.Ю. Перетятько ограничился анализом в основном публицистических произведений современников.

Работы А.Ю. Перетятько, а также других историков показывают, что эффективное изучение казачьей правительственной политики, особенно в годы Великих реформ, требует привлечения прежде всего новых архивных материалов, иллюстрирующих деятельность профильного Военного министерства, а также других ведомств и органов власти. Однако их доступность для абсолютного большинства казаковедов, представляющих регионы, является проблемной с финансовой точки зрения.

Обращаясь к зарубежным трудам по истории казачества, мы в первую очередь будем иметь в виду западную историографию^142. О ее достижениях писали современные российские историки М.С. Гатин, Г. Удо, И.Ю. Юрченко и др., анализируя публикации на немецком и французском языках^143. Об англо-американской историографии подобных обзорных статей нет, хотя именно ей, на наш взгляд, принадлежат наиболее значимые исследования, затрагивающие проблематику взаимоотношений власти и казачества в эпоху Великих реформ. Приблизительно до 1970-х годов для западной историографии о казачестве были характерны следующие виды работ: описания путешественников, побывавших в казачьих краях, различные труды, содержащие вольные пересказы уже изданных русскоязычных текстов по истории казачества, а также публикации научно-популярного характера, в том числе по военной тематики^144.

Аналитические труды на более разнообразной источниковой основе, включая данные из российских архивов, появляются ближе к последней четверти XX века^145. Среди них особое место занимает книга английского историка Р. Макнила «Царь и казаки, 1855–1914» (1987)146. Она стала в определенном смысле классической работой, являясь научным ориентиром для современных зарубежных историков. Кроме того, книга Р. Макнила более точно соответствует заявленной нами теме, акцентируя внимание на вопросах ранее невостребованных в историографии. Так, например, Р. Макнил предлагает рассматривать взаимоотношения власти и казачества еще и через призму двух устойчивых мифов в общественном сознании того времени. Это миф об особых отношениях царя и казачества и миф свободного казака, подразумевающий «природную» тягу казачества к свободе^147.

Рассуждая о причинах преобразований 1860—1870-х годов среди казачества, Р. Макнил отмечает, что иррегулярные войска разделили ответственность за поражение в Крымской войне. Таким образом, они стали ассоциироваться с отсталостью и примитивностью и поэтому потребовали перемен. Историк пишет о дороговизне содержания иррегулярных частей, ссылаясь на упомянутый нами всеподданнейший доклад от 15 января 1862 года и на выступление Д.А. Милютина 22 февраля того же года на заседании Комитета министров. Д.А. Милютин согласился на сокращение казачьих войск из-за экономии государственных финансов, подточенных Крымской войной. Но «фундаментальной» предпосылкой реформирования казачества, по мнению Р. Макнила, являлась распространенная в правительственных кругах «вера в то, что казаков было слишком много для удовлетворения военных потребностей государства»148. Вопрос, что делать с таким количеством казачества, особенно актуализировался на закате Кавказской войны, делавшей ненужным содержание большого числа казачьих частей в уже умиротворенном крае. Перемещать же массы казачества, особенно донских, к европейским границам империи было проблематичным и затратным делом из-за отсутствия на начало 1860-х годов достаточной системы коммуникации, и в первую очередь железных дорог^149. Как считает Р. Макнил, данное обстоятельство повлияло на решение властей внедрить жеребьевую систему в казачью службу. Эта мера, наряду с предоставлением права свободного выхода из казачьего сословия, должна была привести к уменьшению казачьего населения, однако этого, как утверждает английский исследователь, не произошло. Отказ от конскрипции Р. Макнил связывал не с ее низкой результативностью, а с изменением взглядов Военного министерства под влиянием итогов Франко-прусской войны на проблему необходимого количества казачьих частей для армии. Нетрудно заметить, что в этом утверждении историк следовал дореволюционной традиции. Очевидно, что соответствующие тома «Столетия Военного министерства» вдохновляли Р. Макнила на раскрытие и других сюжетов, в том числе посвященных земской реформе на Дону, сопротивлению уральцев середины 1870-х годов и пр. В постановке же вопроса о финансовом положении казачьих войск в пореформенный период Р. Макнил вообще открыл новую страницу в истории изучения российского казачества^150.

Шейн О’Рурк из Великобритании и американец Пол Хайнеманн разрабатывали историю донского казачества практически одновременно во второй половине 1990-х годов. В итоге Шейн О’Рурк в 2000 году выпустил книгу «Воины и крестьяне. Донские казаки в позднеимперской России», а Пол Хайнеманн в 1999 году защитил докторскую диссертацию на тему «В защиту анахронизма. Казачий вопрос на Дону (1861–1914)»151. Однако если Шейна О’Рурка больше интересовала внутренняя эволюция этносоциального облика донского казачества и его властных институтов, достигшего своего «национального» воплощения во Всевеликом войске Донском (1918–1920)152, то Пол Хайнеманн предпочел осветить ряд проблем в истории донского казачества во взаимосвязи с правительственной политикой. Наиболее выразительно это получилось у него в третьей главе под названием «Казачий вопрос(ы) на Дону». По мнению П. Хайнеманна, «казачий вопрос» интерпретировался в центре и на Дону по-разному. Описывая точку зрения Санкт-Петербурга, американский историк, отчасти повторяя наблюдения Р. Макнила, подчеркивает, что Военное министерство стремилось как можно лучше интегрировать неуклюжую казачью социально-административную систему в общеимперское пространство. Как утверждал Хайнеманн, достигнуть этого министерские чиновники планировали за счет уменьшения «централизованности» казачьей военной службы. Под «централизованностью» П. Хайнеманн понимал вовлечение всего казачества в процесс отбывания воинской повинности. На Дону «казачий вопрос» формулировался и обсуждался местной, преимущественно казачьей «интеллигенцией». Для нее важными темами являлись в 1860-х годах необходимость приобщения казаков к «гражданственности», а в 1870-х – начале 1880 года борьба за земство на Дону. Однако, несмотря на оживленные и даже временами ожесточенные дебаты между разными группами казачьей интеллигенции и вовлеченностью в этот процесс периодической печати, разрешение «казачьего вопроса», как считает Хайнеманн, оказалось абсолютно вне контроля наиболее активной части донского общества^153. Работами Ш. О’Рурка и П. Хайнеманна, конечно, не исчерпывается современная западная историческая литература о российском казачестве. Зарубежные историки продолжают обращаться к казачьей тематике как в узкоспециальных исследованиях, так и в обобщающих публикациях^154, но изучение положения казачества в 1860—1870-х годах не пользуется у них особой популярностью.

Таким образом, в содержательном отношении накопленный историками материал оказался неравномерен. Дореволюционный период дал впечатляющий массив конкретно-исторических сведений по теме исследования, последующие же историографические этапы полны оценочных суждений. Но и в таком объеме данных все же присутствуют определенные пробелы. К их числу следует отнести скудность информации по личностям, ответственным за разработку и внедрение преобразовательных планов. В проанализированных нами исследованиях почти всегда упоминаются военный министр Д.А. Милютин, начальник Главного управления иррегулярных войск Н.И. Карлгоф, отдельные генерал-губернаторы и атаманы, в подчинении которых находились казачьи войска, иногда приводятся принадлежащие им красноречивые цитаты, иллюстрирующие то или иное важное событие. Однако их позиции по конкретным вопросам реформирования казачества, как правило, не детализировались. Более того, непосредственные авторы программных документов или проектов, обычно являющиеся чиновниками среднего звена Военного министерства и войсковых администраций, вообще не известны. Данное обстоятельство напрямую связано с другим историографическим пробелом – отсутствием сюжетов, освещающих дебаты вокруг той или иной реформы от ее проектирования до непосредственного воплощения в жизнь и/или подведения промежуточных итогов^155. Можно констатировать, что историки опираются преимущественно на уже опубликованные законодательные документы, добросовестно пересказывая их содержание, за что, конечно, не стоит упрекать. Но при таком подходе остается невыясненной мотивация властей в принятии решений по важным вопросам как текущей казачьей политики, так и по планируемым кардинальным преобразованиям. На наш взгляд, требуют уточнения причины перехода Военного министерства в 1860-х годах к казачьему курсу с «гражданским» акцентом. Мы убеждены в том, что «гражданская альтернатива» казачьего развития изучена пока недостаточно хорошо. Если же и далее отмечать возможные перспективы в казачьих исследованиях, то ожидает своего изучения тема, обозначенная еще Р. Макнилом, а именно: механизмы функционирования войсковых экономик, финансовые аспекты казачьей службы, основы которых закладывались в 1860—1870-х годах и пр.156

Реакция казачества на политику властей в эпоху Великих реформ Александра II описана преимущественно на примере истории Донского и Уральского казачьих войск. Очевидно, что география исследования этого явления должна быть расширена. В свою очередь, казачье отношение к преобразованиям необходимо рассматривать среди разных представителей казачества, а не только его элиты. Для этого следует активно привлекать материалы периодической печати и особенно источники личного происхождения^157. К их выявлению должна привести кропотливая архивная эвристика и тщательный источниковедческий анализ. Кстати, классических источниковедческих работ, посвященных основополагающим документам по истории казачества 1860—1870-х годов, существует крайне мало. Но еще меньшее количество публикаций приходится на сравнительные исследования, в которых одна и та же сфера жизнедеятельности казаков или одно и то же действие правительства разбираются на примере нескольких казачьих войск, объединенных не только по региональному признаку. Применение сравнительного метода разнообразит исследовательские подходы к изучению истории казачества, как на закате Российской империи, так и на всем протяжении ее существования. Как мы выяснили, в историографии казачества второй половины XIX века присутствие каких-либо теоретических моделей не является обязательным условием. В то же время трудно себе представить современные работы по истории казачества позднеимперского периода, в которых не использовалась бы терминология модернизационного концепта. Однако, на наш взгляд, теория модернизации не является достаточно эффективным средством для анализа правительственной политики по отношению ко всем казачьим войскам дореволюционной России, не отличающихся гомогенностью в развитии. Гораздо более продуктивным, как нам представляется, выглядит применение к казачьей истории аналитических конструкций, характерных для методологии изучения империй.

Не все сюжеты из истории взаимоотношений власти и казачества в конце 1850-х – начале 1860-х годов войдут в книгу. Несмотря на то, что в первой половине – середине XIX века не было четкого разграничения понятий «иррегулярные» и «казачьи» войска^158, различные национальные иррегулярные формирования (милиции) окажутся вне поля нашего зрения. Тем не менее использовать слово «иррегулярные» применительно к казачьим частям и подразделениям мы все же будем, учитывая распространенность данного понятия в делопроизводственной практике Военного министерства XIX века, в том числе и в отношении казачества. Отдельный вопрос представляет собой процесс упразднения Новороссийского (до 1856 года Дунайское) и Азовского казачьих войск в 1868 и 1865 годах соответственно. Безусловно, их ликвидация является частью казачьей правительственной политики. О каждом из упомянутых войск имеются монографии, выполненные современными авторами^159. Конечно, этими работами далеко не исчерпывается изучение действия властей по «оптимизации» казачьего войскового состава. Но так как упразднение того или иного войска (части) имеет законченный характер, а выводы из истории их существования обладают ограниченным значением, особенно с точки зрения объяснения перспектив развития казачьих войск в целом, мы решили не обращаться специально к этому вопросу. Также за пределами нашего внимания окажутся конкретные правительственные мероприятия социально-экономического характера, реализуемые на казачьих территориях.

Глава 1

Казачьи войска накануне реформ (конец 1850-х – начало 1860-х годов)

Наш обзор казачьих войск рубежа 1850—1860-х годов будет основываться, во-первых, на описании управленческих структур, осуществляющих свои полномочия в отношении казачества и иррегулярных частей, во-вторых, на актуальных для того времени данных из статистических отчетов, иллюстрирующих возможный властный образ казачества. В последнем случае мы рассмотрим преимущественно количественные показатели, которыми располагала высшая власть и на которые она могла опереться при формировании своего курса в отношении казачьих войск, по крайней мере, в первой половине 1860-х годов.

До образования в середине 1830-х годов в составе Департамента военных поселений отделения иррегулярных войск высшее управление казачьими (иррегулярными) войсками не имело четкой структуры. Несмотря на то что управленческие функции в основном концентрировались в руках Военного министерства, прочие ведомства также были компетентны в решении определенных дел на казачьих территориях. Создание специального отделения, состоящего первоначально из двух столов во главе с начальником, непосредственно подчинявшегося вице-директору Департамента военных поселений, являлось важным шагом по сосредоточению управления казачьими (иррегулярными) войсками в Военном министерстве^160. До 1840 года отделение занималось «попечением о благоустройстве» и «наблюдением за состоянием сих войск» во взаимодействии с другими департаментами министерства для обеспечения готовности казачества к несению военной службы. В области организации гражданской жизнедеятельности казачества Военное министерство по-прежнему делилось полномочиями с другими ведомствами. Опыт управления казачьими (иррегулярными) войсками показал, что отделить гражданскую часть от военной в повседневной административной практике оказалось очень трудно. В связи с этим сначала в Донском войске в 1840 году, а затем и в других войсках делопроизводство по гражданским делам постепенно переходило непосредственно в Департамент военных поселений Военного министерства. Увеличение функциональных обязанностей Департамента потребовало наличия в нем чиновников, хорошо знакомых с «местными условиями» казачьего быта. В 1850 году в «общее присутствие по делам хозяйственным и законодательным» Департамента были введены на трехгодичный период «в виде опыта» три представителя от казачьих войск (один от Донского, один от Черноморского и Кавказского линейного и один от Оренбургского, Уральского и Башкирского войск) не ниже звания подполковника. Данные лица подбирались «главными местными начальниками» с соблюдением следующих обязательных условий: чиновники должны быть из казачьего сословия, владеть делопроизводством и хорошо знать «быт и потребности казачьих войск, к которым принадлежали»161. В 1853 году работа казачьих чиновников была признана «полезной для дела», а практика их командирования в Департамент без оговаривания сроков пребывания в нем была одобрена Николаем I^162. В последующем количество чиновников от казачества возросло еще на 2 человека за счет представителей от Сибирского войска и войск Восточной Сибири. К 1857 году структура Департамента полностью сложилась (см. схему на с. 57), однако к этому времени идея военных поселений окончательно изжила себя, что обусловило преобразование Департамента в новое Управление иррегулярных войск. Финансовые издержки на его организацию и последующее функционирование в сумме свыше 54 тыс. рублей на первый год были отнесены на капиталы казачьих войск. Затем по специально принятому по этому поводу закону управлению ежегодно выделялись денежные средства казачьими войсками «соразмерно количеству принадлежащих им капиталов, а именно: войско Донское вносило 20 %, Черноморское 18 %, Башкирское 18 %, Уральское 16 %, Оренбургское 11 %, Кавказское линейное 11 %, Сибирское 2 %, Забайкальское 1 %, Азовское 1 %, Астраханское 1 % и Новороссийское 1 % всей потребной на содержание Управления суммы»163.

Структуру Управления иррегулярных войск также можно увидеть на схеме. Наиболее важным подразделением в управлении, так же как и в Департаменте военных поселений, оставалось «общее присутствие для рассмотрения законодательных и хозяйственных дел». Заседания присутствия проходили под председательством начальника управления, совместно с его помощником и семью членами: пять из которых являлись представителями от казачьих войск, один от Военного министерства и еще один со стороны Государственного контроля. Материалы для заседаний готовили соответствующие отделения и столы, как правило, в виде «записок, содержащих в себе изложение существа дела, причины и необходимость нового постановления или изменения прежних законоположений и проект нового постановления». Если в процессе обсуждения того или иного вопроса находились «недостаточно разъясненные» обстоятельства, то общее присутствие было уполномочено самостоятельно и без согласования с министерством требовать недостающие сведения или пояснения. Общее присутствие являлось совещательным органом управления, поэтому его решения обязательно передавались в установленном порядке на рассмотрение военного министра или Военного совета. Все правительственные распоряжения по казачьим (иррегулярным) войскам объявлялись в приказах военного министра^164.

В непосредственном оперативном управлении Военного министерства находились только Донское и Астраханское^165 войска. Остальные войска и иррегулярные части подчинялись еще и представителям имперской власти на местах. Иначе говоря, Военному министерству приходилось при разработке тех или иных решений по Управлению иррегулярных войск согласовывать свою позицию с генерал-губернаторами и командирами отдельных корпусов, в ведении которых находились казачьи войска. Властные структуры войскового, окружного и станичного уровней, принципы формирования казачьего чиновного корпуса и его функциональные обязанности, сложившиеся непосредственно в войсках к середине XIX века, в целом копировали аналогичные донские институты, действующие на основе известного «Положения об управлении Донским войском» 1835 года. Специфика того или иного войска накладывала свой отпечаток на местную административную практику^166, но это имело отношение скорее к деталям, а не к принципиальным вопросам^167.

ОРГАНЫ ВЫСШЕГО УПРАВЛЕНИЯ КАЗАЧЬИМИ (ИРРЕГУЛЯРНЫМИ) ВОЙСКАМИ

Наряду с органами власти, действующими на постоянной основе и в правовом регламенте, имелись и символические институты управления казачьими войсками. Среди них наиболее важным являлся институт «Атамана всех казачьих войск и Шефа Донского атаманского полка». Это звание с 1827 года получал каждый наследник русского престола. В учреждении «Атамана всех казачьих войск», на наш взгляд, прослеживаются последствия декабристского восстания и желание Николая I укрепить свои личные связи с сохранившей верность казачьей военной силой. Однако для монархии функциональные обязанности «атамана всех казачьих войск», которые не получили четкого определения^168, не были приоритетными. Гораздо большее значение приобретала церемониальная практика, формирующаяся вокруг атамана-наследника и «работающая» на укрепление «мифа о царе и казаке»169. Представление членов императорской фамилии о казачестве формировалось преимущественно за счет этой практики. Образ казачества у таких лиц также складывался от повседневного соприкосновения с казачьими гвардейскими частями, несущими службу в столице и при дворе, в ходе поездок династических особ по империи в/через казачьи земли и пр.

Чиновники Военного министерства и Управления иррегулярных войск черпали свои знания о казачестве в основном из статистических отчетов, ежегодно направляемых в ведомство местными казачьими властями. Их обработка вменялась в обязанность Военного министерства еще с 1830-х годов, так как статистические сведения были признаны способом «точного познания действительной силы, войск иррегулярных»170.

С 1858 года начинается история официальной публикации «Всеподданнейших отчетов о действиях Военного министерства», которые в обязательном порядке содержали раздел «Иррегулярные войска» со статистическими материалами. Структура отчетов менялась дважды на рубеже 1850– 1860-х годов. Отчет за 1859 год был самый краткий, и в упомянутый раздел вошли не все сведения о казачьих войсках. Каждый отчет имел приложения, в них в табличной форме приводились данные о количестве населения на казачьих территориях, о строевом составе, о наличии удобных и неудобных земель и т. д. Отчет за 1862 год, первый полноценный год нахождения Д.А. Милютина в должности военного министра, уже имел другую более сложную структуру – в его основной части указывалась общая информация об иррегулярных войсках, а в приложение теперь перемещался полноценный доклад Управления иррегулярных войск с обширными табличными пояснениями. Объем интересующего нас раздела из года в год рос, но в целом главные его темы были неизменными. С 1860 года в отчетах начинают упоминаться суммы, потраченные в год на содержание управления: 1860 – около 64 тыс.; 1861 – около 68 тыс.; 1862 – около 73 тыс. рублей.

Итак, к 1859 году в ведении Управления иррегулярных войск находилось «12 больших населений, носящих название и имеющих состав и организацию войск, 5 меньших казачьих населений, сформированных в составе полков и батальонов, и, наконец, 6 отдельных частей, имеющих только строевой состав». К «большим населениям» относились войска – Донское, Черноморское, Кавказское линейное, Оренбургское, Уральское, Новороссийское (до 1856 года Дунайское), Азовское, Астраханское, Сибирское линейное, Забайкальское, Амурское, Башкирское. «Меньшими населениями» числились – Тобольский пеший батальон, Тобольский, Иркутский и Енисейский конные полки, Балаклавский Греческий батальон. Наконец, имели только строевой состав – лейб-гвардии Кавказский эскадрон Собственного его величества конвоя, Образцовый Казачий конно-артиллерийский дивизион, Дагестанский конно-иррегулярный полк, Грузинская дружина, Анапско-Горский полуэскадрон и лейб-гвардии Крымско-Татарский эскадрон^171.

К 1863 году казачьих войск осталось по-прежнему двенадцать, но из Черноморского и Кавказского линейного в 1860 году образовались Кубанское и Терское казачьи войска, причем «отношение между ними, как по числу народонаселения, так и по пространству занимаемой ими земли, значительно изменилось, так что Кубанское войско оказывается сильнее Терского числом жителей в четыре, а пространством земли в три раза»172. Из «меньших населений» продолжали существовать только Иркутский и Енисейский конные полки, объединенные в бригаду. Вдвое увеличилось количество иррегулярных частей, «не составляющих особенных сословий в оседлом быту», а к уже действующим частям, кроме упраздненного Анапско-Горского полуэскадрона, добавились Кубанский и Лабинский конно-иррегулярные эскадроны; Терский, Дагестанский и Кутаисский конно-иррегулярные полки; Джаро-Лезгинская конная сотня и Гурийская пешая сотня^173.

Казачьи войска и иррегулярные части к 1862 году занимали около 68 408 979 десятин земли, из которых удобной числилось – около 31 140 867 десятин, неудобной – около 17 268 112 десятин, с неопределенным статусом – 20 000 000 десятин. Наибольшее количество земли находилось в распоряжении Донского войска – 14 517 014 десятин, наименьшее имелось в Новороссийском – 55 900 десятин^174. В сравнении с земельными ресурсами губерний европейской части Российской империи получается, что территории всех казачьих войск и иррегулярных полков вполне могли уместиться в пределах одной только Архангельской губернии, располагавшей в начале 1860-х годов около 80 769 375 десятинами земли^175. В то же время пограничные с войском Донским Екатеринославская и Воронежская губернии насчитывали 6 196 363^176 и 5 927 512^177 десятин соответственно. Таким образом, даже сумма земель двух этих губерний была бы все равно меньше земельных угодий одного только войска Донского. Если же десятины перевести в гектары (1 десятина – 1,09 га) и квадратные километры (1 км^2 – 100 га), то 68 408 979 десятин казачьих земель превратятся в 74 565 787 гектаров или 745 657,87 км^2 соответственно. Если учесть, что территория Российской империи (без Польши и Финляндии) в 1867 году. составляла около 19,8 млн кв. км^178, то казачьи войска занимали приблизительно 1/27 часть империи. А, например, в сравнении с показателями современной России 74 565 787 гектаров казачьих земель XIX века оказываются на 32 млн гектаров больше, чем, по данным Росреестра, располагал Южный федеральный округ в 2013 году (42 086 000 га)179.

Земельный фонд казачьих войск и иррегулярных частей был практически неизменным в рассматриваемый нами период (в случае с образованием Кубанского и Терского казачьих войск было предпринято перераспределение земельных владений), поэтому мы не приводим сведения о земле в динамике, по годам, ограничившись только рубежным 1862 годом. Небольшие колебания в цифровых данных все же были, но связаны они в основном с деятельностью «межевых партий», которые ежегодно осуществляли более точное измерение земель, особенно в Сибирском, Забайкальском и Амурском войсках. Кроме того, в 1860 году в ведение Министерства государственных имуществ отошел так называемый Леонтьевский лесной буерак (около 1200 десятин), который ранее принадлежал войску Донскому^180.

Здесь мы сделаем первое небольшое отступление от статистической отчетности, для того чтобы прояснить вопрос об условиях казачьего землевладения. Как известно, к XIX веку земля приобретает все большую ценность для казаков, а земледелие выходит на первый план среди других форм хозяйствования. На Дону этот процесс происходит наиболее интенсивно и сопровождается образованием крупного поместного казачьего землевладения (войсковой старшины – донского дворянства) за счет покупки крепостных крестьян или обращения местного крестьянского населения, в основном выходцев из Малороссии, в крепостную зависимость^181, а также произвольного захвата свободных войсковых земель, что являлось безусловным нарушением «общинных начал казачьего быта». Действия центральных властей по правовому регулированию таких захватов и прекращению их в дальнейшем приводят к изменению природы казачьего землевладения, превращающегося из вольного и неограниченного в служилое и ограниченное. Таким образом, формируется целая система земельных пожалованных прав и привилегий, за обладание которыми казаки были обязаны нести военную службу за свой счет. Упомянутая система нашла свое юридическое воплощение в «Положении об управлении Донским войском» 1835 года и сопутствующих дополнительных законодательных актах^182. Эти документы закрепляли две формы землевладения на Дону: общинное войсковое землевладение и частновладельческое – поместное.

Нормы обычного права, поддерживающие в станицах общинное начало, были частично легализованы и стали основой станичного землеустройства. В нем центральными пунктами стали следующие положения: земля, образующая станичный юрт со всеми угодьями, считается неприкосновенной собственностью общества казаков каждой станицы; казаки-станичники владеют и пользуются землей, руководствуясь исключительно решениями станичного сбора и общественного приговора, и, наконец, станичная юртовая земля ни на каких условиях не должна переходить в чью-либо личную собственность. Упомянутые выше документы фиксировали размер казачьего земельного пая в 30 десятин и круг лиц, имеющих право на его получение в определенном количестве^183. Землю также получали и беспоместные казачьи офицеры-чиновники в качестве награды за свою военную (административную) службу, но на иных условиях и в больших размерах^184. Назывались такие участки пожизненными. Владельцы пожизненных участков не могли их продать, заложить или завещать. Допускалась только возможность аренды пожизненных участков, но при категорическом запрете на их заселение крепостными крестьянами. Порядок отвода пожизненных участков в 1858 году был заменен на «Правила о наделе беспоместных и мелкопоместных чиновников войска Донского и их семейств поземельными участками». С этого года указанным чиновникам отводились земельные (срочные) участки в пользование на срок в 15 лет без права приобретения в собственность и отчуждения их, но с переходом пользования участком, в случае смерти владельца, к его семье до истечения 15 лет^185. Полное число участков получали лишь беспоместные чиновники, мелкопоместным выделялись участки в дополнение к уже имеющимся наделам. Место участка выбиралось чиновниками, которые имели право подбирать его поближе к своим поместным землям или к станичному юрту. В 1840 году донская казачья земля стала «закрытой» для представителей неказачьего сословия. С этого года таким лицам постройка и покупка домов, а также приобретение земельных угодий в войске Донском запрещались. В апреле 1858 года это правило было подтверждено и в отношении владений донских помещиков^186.

Таким образом, к середине XIX века в войске Донском сложилась военно-сословная система землевладения, которая являлась архаичной даже по сравнению с поместным землевладением коронного российского дворянства. Эта система стала формальным юридическим образцом для прочих казачьих войск, то есть размерность и условия получения земельных владений оказались унифицированы по примеру Донского войска. В некоторых войсках, например в Астраханском и Оренбургском, она была реализована почти буквально как в правовом отношении, так и на практике. В войсках приграничных, в которых выделение паев (участков) шло одновременно с завоеванием или с открытием новых земель и с их длительным межеванием, зачастую наблюдалось несоответствие между нормами законодательства и реальным положением вещей. Это касалось в первую очередь Черноморского и Кавказского линейного войск, на землевладение и землепользование которых оказывала существенное влияние затяжная Кавказская война. В Сибирском войске в Семипалатинских степях и на землях сибирских киргизов наделение рядовых казаков паями, а офицеров земельными участками происходило «по особому распоряжению генерал-губернатора в количестве и размере, предоставляемых местными удобствами»187. При этом участки, положенные казачьим офицерам по званию, должны были отдаваться не в срочное пользование, а в пожизненное владение. Своя специфика имелась в Амурском войске, образованном только в 1858 году^188. В нем, например, размер первоначального надела (пая) не был определен вообще. Величина надела зависела от «силы и возможностей каждого домохозяина обработать оную землю, расчистить из-под леса, осушить из-под болот и обратить в полезное хозяйственное употребление»189. Безукоризненно во всех войсках соблюдалось только правило о запрете на операции с земельной и недвижимой собственностью в пределах войсковых территорий для лиц неказачьего происхождения.

Наконец, особое положение в казачьем землепользовании и землевладении занимало Уральское казачье войско. По мнению Н.А. Чернощекова, одного из авторов-составителей «Столетия Военного министерства», «нераздельность земель, состоящих в пользовании уральских казаков, составляет крупнейшую особенность Уральского войска, отличающую это войско от прочих казачьих войск». Иначе говоря, земля в Уральском войске не делилась на станичные и войсковые, а земельные участки не отводились в собственность офицерам и чиновникам^190. Вся хозяйственная деятельность внутри войска, в котором долгое время превалировало рыболовство, регулировалась на основе общественных приговоров и традиционных норм права^191.

На складывающиеся формы землевладения и способы хозяйствования в казачьих войсках оказывали влияние многие факторы от политических до природных, в том числе они зависели и от демографических процессов на казачьих территориях.

Данные о количестве населения в казачьих войсках и иррегулярных частях являлись обязательными в отчетах и непременно подкреплялись обстоятельной таблицей в приложении. К концу 1850-х годов общее число населения казачьих/иррегулярных войск (из которых почти полмиллиона находились на воинской службе) составляло 1/24 часть всего населения империи^192. На основании материалов отчетов мы обобщили сведения о населении казачьих/иррегулярных территорий с 1 января 1859 года по 1 января 1863 года и представили их в виде двух таблиц.

В таблице 1 приведены данные об общем количестве населения казачьих/иррегулярных территорий по состоянию на 1 января каждого года рассматриваемого периода, распределенного по принципу принадлежности или нет к казачьему сословию. В таблице 2 показано количество населения только казачьих войск и только причисляемого к казачьему сословию также по состоянию на 1 января каждого года. Здесь сразу оговоримся, что далее мы будем оперировать статистическими данными, относящимися только к казачьим войскам.

Таблица 1

Из таблицы 1 видно, что казачье население демонстрирует стабильную динамику роста. Что касается не казачьего сословия, то оно тоже, похоже, не отстает от казачества, за исключением 1862 года, который показал отрицательное значение прироста без соответствующих разъяснений в отчете. Если же просто механически просчитать прогнозируемое увеличение только казачьего населения за 40 лет начиная с 1863 года, то казачество к 1903 году должно было бы насчитывать около 4,5 млн человек при условии минимального прироста в год, а при сценарии максимального – около 6,1 млн человек. Как нам кажется, эти довольно очевидные цифры ставили перед Управлением иррегулярных войск перспективную многоплановую проблему, что делать с таким количеством казачества, имеющего к тому же привилегированное положение?

Таблица 2

В таблице 2 количество казачьего населения приводится по отдельным войскам также за пятилетний период. Очевидна тенденция ежегодного увеличения населения. Бросаются в глаза цифры перераспределения людских ресурсов между новообразованными Кубанским и Терским казачьими войсками. Прирост казачьего населения обусловлен не только преобладанием рождаемости над смертью^194, но и «причислением людей посторонних ведомств разного звания» в казачье сословие того или иного войска. За 1859–1862 годы наибольшее количество «причисленных» значилось в Сибирском, Забайкальском, Амурском, Кавказском линейном (Терском), Черноморском (Кубанском) войсках. Так, например, за 1859 год Сибирское войско должно было увеличиться на 1938 человек из «посторонних лиц», Забайкальское – на 1783 человека, Амурское – на 3357 человек, Кавказское линейное – на 1938 человек и т. п. Для сравнения: Донское войско за этот год получило всего 117 человек «посторонних», и только душ мужского пола^195. В 1862 году наибольшее количество «причисленных» можно видеть в Кубанском и Забайкальском войсках – 3126 и 2228 человек соответственно^196. Это связано с началом реализации проекта наместника Кавказа князя А.И. Барятинского по колонизации преимущественно казаками предгорий западной части Кавказского хребта. Среди так называемых «посторонних лиц» преобладали «женатые нижние чины регулярной Кавказской армии», государственные крестьяне, «порочные нижние чины Корпуса внутренней стражи и Оренбургских линейных батальонов» и пр.

Перед тем как приступить к анализу статистических данных по военной части, позволим себе второе отступление для краткой характеристики военной службы казаков.

К середине XIX века военная служба являлась обязательной для всех казаков мужского пола. Под небольшое исключение из этого правила попадали казаки духовного звания, вообще неспособные к военной повинности и так называемые торговые казаки, являющиеся членами войсковых торговых обществ. Последние за освобождение от службы ежегодно вносили определенную сумму в войсковые казачьи капиталы.

Непосредственная служба простых казаков начиналась с 20-летнего возраста. До этого возраста они 2 года должны были в качестве «малолеток» выполнять различные станичные повинности (сиденки) и готовиться, в том числе материально, к службе. И только в Уральском казачьем войске зачисление в малолетки производилось на 17-м, а в казаки на 19-м году. Дети казаков-чиновников могли поступать на службу с 16 лет (в Донском войске с 15), но сама служба считалась с 19-летнего возраста. Из казаков, поступающих на службу, формировались тактические части: полки, батареи, эскадроны, батальоны, сотни, команды и пр. В большинстве случаев казаки выходили на службу с собственным вооружением и снаряжением, а при необходимости и на своих конях.

Срок службы устанавливался отдельно для простых казаков и казаков-дворян. Казаки должны были служить 30 лет (в Забайкальском войске в пеших частях 40 лет, а в конных – 15 лет), поступающие в гвардейские и артиллерийские части – 25 лет. Казаки-дворяне находились на службе 25 лет. Такой же срок определялся и для офицеров недворянского происхождения (личных дворян), то есть выслужившихся из простых казаков. Однако для такой категории казаков выдвигалось дополнительное условие – они должны были прослужить в офицерском звании не менее 6 лет.

Указанный общий срок действительной службы отбывался на внешней (полевой), как правило, строевой или на внутренней службе в границах своего войска. Урядники и простые казаки, причисленные к армейским полкам, обязаны были служить 25 лет полевой и 5 лет внутренней службы, причем если они задерживались на полевой службе, то каждый излишне отслуженный год засчитывался за 2 года внутренней службы. Казаки-гвардейцы находились 22 года на полевой и 3 года на внутренней службе. Казаки-артиллеристы после 25-летней полевой службы сразу увольнялись в отставку, освобождаясь от внутренней службы. Для дворян и офицеров различий между этими двумя родами службы в отношении сроков установлено не было.

На полевой службе казаки состояли не все 25 лет. В течение этого срока они несколько раз отпускались на так называемую льготу, как правило, после беспрерывной службы от 1 года до 3 лет. Продолжительность нахождения казаков на действительной службе и на льготе для каждого войска была разная и зависела от таких факторов, как численность казаков, пригодных к службе; количества полков и прочих подразделений, которое выставляло то или иное войско; расстояния военной командировки казачьих частей.

В казачьих войсках существовали одновременно разные системы выставления на службу строевых частей. Полки Донского, Уральского и Дунайского казачьих войск комплектовались по необходимости каждый раз вновь из казаков всего войска, независимо от мест их проживания. Полки получали порядковые номера, под которыми они несли службу вплоть до их расформирования, как правило, после трехлетнего срока. Тактические части Черноморского казачьего войска сохраняли постоянно свой номер и состав и на службу выступали по очереди, находились на ней около года и затем распускались по домам. При этом полки, батальоны и прочие команды комплектовались из черноморцев одного какого-либо округа. Кавказское линейное, Оренбургское, Забайкальское, Астраханское и Сибирское линейное казачьи войска были поделены на специальные полковые округа, казачье население которых и составляло номерные полки и батареи на постоянной основе, но с постепенно меняющимся личным составом. Гвардейские строевые части и конно-артиллерийские батареи формировались из специально отобранных казаков, независимо от мест их проживания в том или ином войске.

О военном составе казачьих войск и иррегулярных частей можно получить представление из таблицы 3, в которой количественные показатели разных воинских подразделений даны отдельно к 1 января 1859 года и к 1 января 1863 года.

Таблица 3

Такой выбор дат в таблице 3, а также в последующих таблицах 4 и 5 обусловлен тем, что никаких особых кардинальных трансформаций в штатном расписании казачьих войск и иррегулярных частей с 1858 по 1862 год не было. Фиксируется только небольшой стабильный рост количества отдельных подразделений, который был связан с реорганизацией конкретных иррегулярных частей, с изменением географии службы и т. д.

В объемной таблице 4 детализируются сведения о военном составе только по казачьим войскам с сохранением стилистики отчетов при описании места прохождения службы.

Таблица 4

В качестве дополнительного пояснения к данной таблице приведем примеры наиболее крупных изменений, случившихся в военном составе казачьих войск. В 1860 году Тобольские конный полк, городовой полк и пеший батальон были присоединены к Сибирскому войску, что привело к увеличению его состава на 2 конных полка и 3 пеших полубатальона. В этом же году произошло упомянутое уже перераспределение штатных единиц между образованными Кубанским и Терским казачьими войсками, что, в свою очередь, привело к формированию укрупненного Кавказского казачьего эскадрона Собственного его императорского величества конвоя и отдельного конного дивизиона, специально комплектуемого в Кубанском войске для службы в Варшаве. В 1862 году был упразднен донской рабочий полк; за счет «водворения новых станиц за Кубанью» произошло новое увеличение конных полков Кубанского войска, а в Терском войске полки из шестисотенного были переформированы в четырехсотенный состав. Кроме того, в 1862 году было запланировано переселение на Кавказ с вхождением в состав Кубанского войска всего Азовского войска, что, вероятно, стало причиной выхода на службу всех азовских морских команд. В этом же году донские казаки в качестве полицейской силы были задействованы в Екатеринославской губернии и внутри Земли войска Донского, в связи с крестьянскими выступлениями из-за отмены крепостного права.

Отдельно отметим военный состав и прохождение службы Башкирским войском. Оно было разделено на 28 кантонов, из которых до 1862 года только на 9 была распространена обязанность отбывания воинской повинности. Свободное же от повинности население облагалось денежным сбором, часть его шла на укрепление пограничных линий Оренбургского края. С 1862 года количество «служащих» кантонов уменьшилось до 6. Специфика организации и службы Башкирского войска, видимо, давала основание авторам отчетов всегда выносить количество башкирского строевого состава за пределы общей численности казачьих войск и иррегулярных частей. Так же поступим и мы в таблице 5:

Таблица 5

К данным таблицы добавим, что соотношение офицерства (включая генералитет) к рядовому составу в казачьих войсках рассматриваемого периода приблизительно равнялось 1/4 по штатам и 1/61 по спискам, в то время как в действующих регулярных войсках Российской империи такое соотношение на 1863 год было около 1/31^197.

С 1859 года в отчетах обязательным становится раздел о состоянии капиталов казачьих войск и иррегулярных частей. Важная особенность таких капиталов заключалась в том, что «общественные потребности казачьих войск по всем отраслям управления и благоустройства удовлетворялись из собственных доходов, получаемых: от войсковых капиталов, от оброчных статей, от пошлинных сборов с каменного угля, соли, рыбной ловли и т. п., от вознаграждения, получаемого некоторыми войсками из Государственного казначейства за отошедшие в казну источники местных доходов, и, наконец, от вспомоществований, делаемых казною некоторым войскам, не имеющим достаточных местных способов для необходимых расходов»198. Кроме того, с 1842 года все подобные капиталы считались «войсковою казенною собственностью, т. е. собственностью казачьих войск, как особых правительственных учреждений»199. Контроль войсковых доходов и расходов, а также утверждение войсковых смет производились Военным министерством. Таким образом, казачьи войска находились на своеобразной финансовой самоокупаемости и были почти свободны от прямого подушного обложения, что являлось важной казачьей привилегией. Только в Забайкальском войске казаки пеших батальонов были обязаны платить подушный налог, а также население 22 кантонов Башкирского войска лично вносило подать за освобождение от воинской службы. Денежные же сборы с крестьян донских помещиков, проживающих на территории Земли войска Донского, шли непосредственно в Государственное казначейство.

Помимо войсковых капиталов практически в каждом войске имелись также продовольственные капиталы, составляющие «непосредственную собственность обывателей». При этом учитывались и тратились они отдельно.

Таблица 6

Из таблицы 6 видно, как казачьи и иррегулярные капиталы в целом росли в избранный период за исключением 1862 года. Уменьшение войсковых капиталов за этот год авторами отчетов объясняется рядом объективных причин, среди которых наиболее важными являлись «значительные единовременные расходы на постройку и исправление церквей и других общественных зданий, на выдачу денежных пособий казачьим семействам, переселившимся на передовые пространства Кубанской области, на сооружение Грушевско-Аксайской железной дороги»200. Тенденция роста капиталов не означает, что в тех или иных войсках в какие-то годы не было дефицита исполнения бюджета, каждый такой случай обязательно фиксировался в отчетах, а также намечались меры по преодолению сложившейся негативной ситуации.

В таблице 7 данные о состоянии войсковых капиталов нами детализируются по годам и по войскам.

Таблица 7

Войсковые капиталы большинства войск состояли из нескольких частей, количество которых варьировалось от двух до десяти и даже чуть выше. Их названия и назначения иногда являлись эксклюзивными и зависели от специфики или традиций того или иного войска. Например, в Новороссийском войске имелся исключительный «ссудный» капитал, в Уральском – «для бедных», «на богадельню», в Забайкальском – «русско-монгольской школы» и пр. Капитал самого «богатого» Донского войска к 1860 году разделялся на военный, вспомогательный, пенсионный, коннозаводский, войсковой, соборо-церковный, строительный, городской, приказа общественного призрения, училищный и капитал земского сбора. В 1859 году размер донского капитала составил 6 204 905 рублей, в то же время «казенные доходы» соседней Воронежской губернии, в 2,5 раза меньшей по территории, но почти в 2 раза большей по численности населения, – 7 804 180 рублей^201. Среди частей донского капитала самыми крупными являлись военный и войсковой капиталы, причем первый частично субсидировался вторым. Военный капитал тратился на содержание донской артиллерии и Учебного полка, на заготовление оружия, на обеспечение в кадетских корпусах донских воспитанников и пр. На деньги войскового капитала поддерживались военное и гражданское управление войска, учебные заведения, госпитали и лазареты, осуществлялись строительство и ремонт войсковых зданий и пр. Главным источником пополнения войскового капитала являлись доходы от так называемых питейных откупов. В 1859 году питейный откуп в Земле войска Донского был заменен особой системой продажи вина, включающей в себя акцизный сбор, которая только за один год ее существования увеличила размер прежних поступлений дополнительно на 630 000 рублей. Такое увеличение свидетельствует не только об эффективности новой системы, но и о существовании на Дону соответствующих питейных производств и заведений. Так, в войске Донском на 1 января 1860 года имелось 7 винокуренных заводов, 17 винных подвалов, 68 ведерных лавок, 616 питейных домов, 57 выставок, 826 постоялых дворов, «в коих производится продажа вина», 1323 мелочные и фруктовые лавки «с продажею вина», 46 трактирных заведений и 19 ренсковых погребов. Вместе с тем, как утверждается в отчете за 1859 год, который, впрочем, сложно проверить, «пьянство в войске не только не усилилось, но скорее ослабло»202.

Другой тенденцией, ясно просматриваемой в отчетах, являлась положительная динамика развития народного образования практически во всех казачьих войсках. В таблицах 8 и 9 представлены сведения о количестве учебных заведений, учителях и обучающихся как в войсковых образовательных учреждениях, так и за пределами войск.

Таблица 8

Таблица 9

Очевидную положительную тенденцию, скорее всего, следует рассматривать в контексте достижений всей образовательной политики Российской империи 60-х годов XIX века, а также в сравнении с «гражданскими» губерниями. Так, например, в конце 1850-х годов только Екатеринославская и Воронежская дирекции училищ, относящиеся к Министерству народного просвещения, объединяли 68 и 32 учебных заведения, в которых обучалось 3352^203 и 1724^204 учащихся соответственно, и это помимо школ и училищ других ведомств. Выделяющиеся же показатели по Башкирскому войску объясняются тем, что в нем вообще не было (по крайней мере в этот период) казенных и общественных учебных заведений, а обучение велось в «частных татарских школах, в которых преподавались только татарская грамота и правила магометанской религии»205.

Значительный объем в отчетах занимала информация о «состоянии частного хозяйства, промышленности и торговли», но она почему-то не имела единообразных табличных форм. На наш взгляд, анализ «казачьей экономики» требует отдельного исследования и по более длительному периоду. Поэтому здесь мы ограничимся самым общим обзором главных особенностей хозяйства, промышленности и торговли казачьих войск.

Начнем с «хлебопашества», которое традиционно авторы отчетов ставили на первое место. Хлебопашество было наиболее развито в войсках Донском, Оренбургском, Башкирском, Кубанском и Уральском и производилось по преимуществу «первобытными способами». Средняя урожайность по казачьим войскам за 1862 г. (из-за климатических условий и нашествия вредителей признанного неудачным) составляла – сам 33/4 для озимых и 31/4 для яровых культур^206. В отчетах отмечалось, что «из всех казачьих населений только Оренбургское может назваться земледельческим по преимуществу», так как «обилие земель и богатая их производительность, а также выгодный сбыт хлеба кочевым киргизам и в Самаре ставит земледельческий труд (в Оренбургском войске. – Авт.) в весьма выгодные условия»207.

Скотоводство было распространено практически во всех войсках, но более трети всех «казачьих лошадей» принадлежало Башкирскому войску, а около половины рогатого скота и овец – Донскому войску. Тем не менее скотоводство являлось «главным занятием жителей Кубанского войска» и особенно развивалось «на степной равнине нижнего течения Кубани». Именно туда приезжали «промышленники из внутренних губерний» для закупки скота и продуктов скотоводства, здесь также забирались лошади военными ремонтерами для артиллерии и обозов Кавказской армии^208.

Рыболовством с «большим успехом» занимались в Уральском, Кубанском, Донском, Астраханском, Азовском, Забайкальском и Амурском войсках. Так, в 1862 году в Земле войска Донского насчитывалось 217 рыболовных заводов, в основном в устьях реки Дон и по северо-восточному берегу Азовского моря. Ими было выловлено «рыбы красной и белой до 370 000 пудов и сельдей до 8 700 000 штук; изготовлено икры из красной рыбы более 1000 пудов». В этом же году астраханские казаки на Волге и ее притоках – Ахтубе и Бузане – «выловили рыбы красной и белой 135 487 пудов, сельдей (местное название – бешенка) более одного млн штук; также добыли икры из красной рыбы 137 пудов; вытопили рыбьего жира 36 105 пудов»209. Для Уральского войска рыболовство являлось не только главным промыслом, но и своеобразным системообразующим фактором. По мнению авторов отчетов, наличие стабильного рыболовного дохода «служило основанием самого военного устройства Уральского войска», так как денежная наемка на службу среди уральцев была «возможна только при непрерывном обращении денежных капиталов в целой массе населения». В 1862 году уральские казаки выловили «рыбы красной и белой 1 231 183 пудов, добыли икры из красной рыбы 20 010 пудов»210.

Развитым виноделием отличались Донское и Терское войска. Причем «выделкой вина сами донские садоводы (преимущественно жители станиц Цымлянской и Раздорской. – Авт.) занимаются мало, предоставляя занятие это особым промышленникам-виноторговцам, которые, скупая виноград разных сортов и не распределяя его по качествам, спешат получать вино с возможно меньшею тратою труда и капитала, и потому выделываемое ими вино не достигает высоких качеств»211. В Терском войске виноградные сады имелись в Кизлярском, Гребенском, Моздокском и Горском полках. Правда, вино производилось «первобытным способом и не отличалось особенным достоинством, но, по своей дешевизне, оно находит массу потребителей в простом народе и имеет верный сбыт»212.

Добыча соли входила в перечень привилегий казачества и была распространена в Донском и Кубанском войсках. Особенно славилась донская соль из долины реки Маныч, которая добывалась как по распоряжению войсковой администрации, так и частным путем. Также Донская земля, единственная из казачьих территорий в середине XIX века, отличалась разработкой каменного угля в так называемых Грушевских каменноугольных копях. Определенные успехи в угольной отрасли способствовали сооружению в Земле войска Донского на войсковые капиталы уже упомянутой железной дороги, первоначально соединившей Грушевские шахты с Аксайской пристанью на Дону. Выбор пристани как конечной точки железнодорожного строительства был обусловлен наличием в Земле войска Донского развитого судоходства. В начале 1860-х годов по Дону и Азовскому морю «промышляли» около 300 человек на 200 морских и 120 речных судах^213. Кроме того, небольшой торговый флот имелся в Астраханском войске. Однако астраханские казаки предпочитали больше заниматься извозом, особенно в зимний период, когда «судоходное движение по Волге прекращается и огромные грузы рыбы поднимаются гужем в верхние губернии»214. Также извоз в крупных размерах процветал в Оренбургском войске. Местные казаки занимались перевозкой пшеницы, соли и других грузов, направляемых в Уфу, Челябу (современный Челябинск), Самару, Казань и Москву, а также заключали государственные подряды на транспортировку разных предметов для укрепления пограничной Сырдарьинской линии.

Авторы отчетов отмечали особую «промышленную предприимчивость» в Сибирском войске. Казаки у своих соседей сибирских «киргизов» скупали скот, кожу, пушнину и другие «произведения хозяйства и охоты кочевников», а затем перепродавали их более крупным промышленникам. Киргизам же поставляли хлеб, посуду и другие предметы быта. Таким образом, казаки «сумели занять посредствующее положение между городскими рынками и кочевым населением сибирских степей. Порядок этот утвердился так прочно, что между казаками и киргизами существует даже кредит»215. Объемы торговых сделок были также высоки в Уральском, Донском, Кубанском и Оренбургском войсках. Среди «казачьих» ярмарок (на 1862 год – около 390) «по значительности оборотов» выделялась Урюпинская в Донском войске. Урюпинская ярмарка занимала важное место вообще во всей системе ярмарочной торговли юго-восточной полосы империи. В основном на ней торговали: хлебом (преимущественно пшеница и овес), рыбой, виноградным вином, лошадьми, рогатым скотом, овцами, кожей, шерстью, салом, строительным лесом, углем. Сумма торговых сделок на ярмарке в начале 1860-х годов достигала до 5 780 800 рублей^216. В соседней Воронежской губернии на все ее ярмарки в 1857 году было привезено товаров на 3 460 116 рублей, а продано на 1 456 702 рубля^217. Специфика торговли в Кубанском войске, по мнению авторов отчетов, заключалась в том, что она находилась «в руках иногородних людей и преимущественно нахичеванских армян»218. Несмотря на то что в кубанском торговом обществе находилось 550 казаков, лишь «немногие из них посвящали себя торговому делу». Главными же предметами местной торговли были: рыба, лошади, рогатый скот, овцы, кожа, шерсть и сало. В Оренбургском войске ассортимент товаров, производимый и реализуемый на местных рынках и ярмарках, отличался особым разнообразием. Так, на Лондонской всемирной выставке 1862 года от Оренбургского войска были представлены следующие предметы: «глины разных цветов, каменный уголь, аспидный и других родов камень, мумий, охра желтая, наджак, пшеница, рожь, ярица, ячмень, просо, горох, лен, конопля и семена: маковое, льняное и конопляное; дикая марена, крапп, маренный цвет, пенька из конопли; овечья шерсть, верблюжья армячина, шерстяное полотно, вареги шерстяные и перчатки пуховые; льняной холст, брань пестрая и красная, салфетка браного белого холста, салфетка вязаная, нитки льняные, белые и красные, железный сошник»219. Медалями выставки были награждены коллекция хлебов и коллекции льна, пеньки и марены. На этой же выставке были отмечены и товары из Уральского войска, медали получили: рыбий клей, козий пух и верблюжья шерсть, «почетного отзыва» удостоилось сало^220.

Согласно отчетам так называемая «заводская промышленность» существовала в основном в Донском, Оренбургском, Уральском и Сибирском войсках. В 1862 году на казачьих землях располагалось 107 салотопенных заводов, 7 мыловаренных, 6 свечных, 55 кожевенных, 5 винокуренных, 5 пивоваренных, 9 маслобойных, 3 воскобойных, 1 ваточный и 1 крахмальный (в Донском войске), 2 клеевых (в Уральском) и 137 кирпичных, всего – 338 заводов^221. По сравнению только с одной Екатеринославской губернией, имевшей в середине XIX века 533 завода (действующих – 324)222, количество казачьих «предприятий» выглядит явно недостаточным.

Наряду с традиционными отраслями хозяйства, распространенными на казачьих территориях, в том числе и менее развитыми пчеловодством и шелководством, имелись и оригинальные виды деятельности. Так, на Таманском полуострове (Кубанское войско) добывалась горная нефть, а в плавнях нижней Кубани производился лов пиявок, правда, этим занимались не казаки, а иногородние откупщики, но все же от добычи нефти местный войсковой капитал в середине XIX века получал 113 рублей, а от пиявочной ловли 450 руб. в год^223.

В разделе «иррегулярные войска» всеподданнейших отчетов публиковались еще и данные о состоянии хлебных магазинов, «нравственности», болезнях и пр., а также обычно кратко перечислялись наиболее крупные изменения в административном устройстве войск за каждый год. Однако мы обойдем их своим вниманием. На наш взгляд, объема уже проанализированного материала вполне достаточно для того, чтобы сделать определенные выводы.

Распределение статистических показателей по таблицам и подсчет итоговых значений были сделаны, конечно, нами. Тем не менее мы уверены в том, что лица, читающие упомянутые отчеты и ответственные за решения в отношении казачьих войск и иррегулярных частей, вполне могли таким же образом сгруппировать материалы. В том числе они не могли не принять в расчет бросающиеся в глаза демографические показатели. Констатируемый рост казачьего населения за рассмотренный период, а также легко прогнозируемое умножение казачества до конца XIX века при сохранении его status quo, то есть, иначе говоря, несения военной службы в обмен на привилегии, особенно земельные, подразумевает естественное увеличение казачьих частей и уменьшение свободных земель на казачьих территориях из-за передачи ее в паевое довольствие новым казакам. Таким образом, чиновники Управления иррегулярных войск, высшее руководство Военного министерства рано или поздно должны были ответить на очевидные вопросы: насколько необходимы казаки армии в таком количестве и каково должно быть их качество; хватит ли земельных угодий, если точно исполнять букву закона и предоставлять только рядовому казаку 30 десятин земли, соответствует ли интересам государства увеличение привилегированного сословия, имеющего специфические функции, и пр. Как показывают дальнейшие события, от ответов на эти вопросы непосредственно зависело содержание правительственной политики в отношении казачьих войск.

Из статистических данных довольно очевидно просматривается значительный потенциал в экономическом развитии казачьих территорий, особенно европейской части. Об этом говорят стабильное состояние войсковых капиталов, ассортимент производимых товаров, развитие торговли и т. д. Правда, в последнем случае обращает на себя внимание вскользь упомянутое в отчетах сосредоточение в некоторых войсках торговых заведений и операций в руках представителей неказачьего населения, так называемых иногородних. Таким образом, если актуализировалась бы задача стимулирования экономического развития казачьих регионов, то Военному министерству необходимо было бы решить, какие ресурсы для этого задействовать, а также расставить приоритеты между военными и гражданскими потребностями казачьих войск и иррегулярных частей. В этом случае министерству пришлось бы столкнуться с проблемой недостаточной эффективности представителей казачьих торговых обществ с одновременной «закрытостью» войсковых территорий для притока иногородних купцов, предпринимателей и свободных капиталов. Кроме того, военному ведомству необходимо было бы также учитывать и обстоятельства почти полного изъятия казачьих земель из наиболее доходного для того времени общеимперского земельного торгового оборота.

Наконец, положительные тенденции в развитии образования (не только военного, профессионального) в казачьих войсках, на наш взгляд, недвусмысленно показывают, что казачеству не были чужды и чисто «гражданские» устремления. Постепенное увеличение количества образованных казаков неизбежно ставило бы под сомнение архаику традиционного военно-сословного казачьего быта и расчищало бы путь для проникновения элементов модерности в казачью жизнь.

То, что материалов всеподданнейших отчетов оказалось вполне достаточно для того, чтобы у ответственных лиц, причастных к формированию казачьей политики, сложился определенный образ казачества, можно почти не сомневаться. Но думается, они были далеко не единственными в том образе, которым руководствовались в Военном министерстве и Управлении иррегулярных войск при разработке планов по преобразованию казачьих войск в конце 1850-х – начале 1860-х годов.

Глава 2

Истоки «гражданского» курса в отношении казачества

Как известно, обширный план военных реформ был представлен военным министром Д.А. Милютиным Александру II в форме всеподданнейшего доклада от 15 января 1862 года. По утверждению П.А. Зайончковского, на составление доклада ушло чуть менее двух месяцев^224. Над его содержанием под личным контролем Д.А. Милютина работало все Военное министерство. Для разрешения наиболее важных тем, поднимаемых в докладе, образовывались специальные комиссии. До сих пор остается невыясненным вопрос, создавалась ли подобная комиссия для подготовки 9-го раздела доклада, посвященного иррегулярным войскам. К нашему предположению об авторах данного раздела мы еще вернемся. Пока же обратимся к сути предложений Военного министерства в отношении исключительно казачьих войск, занимающих 90 процентов текста 9-го раздела доклада^225.

По мнению его составителей, иррегулярные войска выполняют важную вспомогательную функцию в армии, а казачьи части незаменимы для аванпостной службы и партизанской войны. Тем не менее, как утверждается в докладе, «вспомогательная эта сила не обходится нам даром». Так, содержание казачьих частей только в мирное время стоит государству от 8 до 9,5 млн рублей^226. Более того, необходимо также иметь в виду, что «целые области, многолюдные и богатые, с населением до 3 миллионов душ (обоих полов), остаются в исключительном положении, обложенные одной податью – поголовной военной службой». Следующие слова вряд ли являются частью плана, но они, на наш взгляд, отражают сложную позицию Военного министерства по отношению к казачьим войскам. «Здесь было бы неуместно, – отмечается в докладе, – входить в общие соображения о том, в какой степени существование казачьих войск, при настоящем их устройстве, доставляет государству выгоды и в отношении экономическом, и в отношении политическом»227. После этого неоднозначного выражения авторы доклада переходят к утверждению о ненужности дополнительных доказательств как полезности «местных и поселенных войск» на границах империи, так и трудностей в поддержании воинственности «в таких казачьих войсках, которые сделались уже внутренним, мирным населением». Объявив «несвоевременным» обсуждение перспектив развития казачества в отдаленном будущем, авторы доклада ставят главной задачей казачьей политики, по крайней мере до конца текущего века: «согласовать, сколь возможно, по самой сущности дела, исключительно воинский быт целого населения с общими условиями гражданственности и экономического развития»228. Однако далее в докладе утверждается, что Военное министерство «так действовало и доселе». Обратившись к событиям недавней истории, в частности к принятию единообразных войсковых положений, этих краеугольных камней гражданского устройства казачьих войск, в докладе затем констатируется, что упомянутые положения «устарели и не могут уже служить руководством в практике». И даже сами казаки начинают чувствовать, что «некоторые из прежних постановлений, считавшихся ограждением казачьих льгот и прав, обратились в стеснительные оковы для преуспеяния интересов вещественных и развития нравственного». В то же время некоторые из казачьих войск до сих пор не имеют достаточной правовой основы, управляясь «почти на основании обычая или предания»229. По мнению авторов доклада, именно «ощутительный недостаток юридических оснований для управления казачьими войсками» привел к открытию в 1860 году почти в каждом из них (кроме Башкирского и Амурского) особых комитетов для составления проектов новых войсковых положений. Данные комитеты, как утверждается в докладе, действовали на основании собственных программ, содержание которых не удовлетворило Военное министерство. В связи с этим в министерстве разрабатывается некая общая программа («виды») для казачьих комитетов, за исключением Кубанского. Дело в том, что образование Кубанского и Терского казачьих войск в 1860 году, переселение казаков на передовые предгорные пространства, а также новые права и преимущества, предоставленные Александром II кубанскому казачеству^230, потребовали более «сложных соображений» для деятельности Кубанского комитета. Подготовкой этих «соображений» занимался еще один специальный комитет, образованный при министерстве^231.

Авторы доклада посчитали необходимым перечислить упомянутые «преимущества», а именно: введение в Кубанском войске частной земельной собственности; утверждение права продажи остающихся от казаков-переселенцев усадеб и свободных войсковых земель как казакам, так и иногородним; предоставление возможности выхода из казачьего сословия. В докладе выражается уверенность в том, что все эти «права и преимущества» должны произвести в Кубанском войске «важный и благодетельный переворот», а также привлечь в его ряды еще большее число охотников. Именно в контексте необходимости усиления колонизации Кавказа в докладе рассматривается вопрос о реорганизации Азовского и Новороссийского казачьих войск и включении желающих из них в ряды Кубанского войска. В докладе не оговаривалось, какие конкретно должны быть проведены преобразования в гражданском управлении и военном устройстве казачьих войск. Ясность в этом деле должны были внести результаты трудов местных комитетов по составлению войсковых положений и новый особый доклад военного министра императору. Напротив этих слов Александр II написал: «Буду его ожидать»232.

В заключение доклада говорится о том, что сокращение расходов казны на содержание казачьих войск зависит от уменьшения наряда казачьих частей на внешнюю службу. В подкрепление этого тезиса перечисляются мероприятия, которые уже привели к эффективному сокращению нарядов на службу в Донском, Астраханском, Сибирском и прочих войсках^233.

Дальнейшие наши рассуждения будут отталкиваться непосредственно от текста «казачьего» раздела доклада. Они внесут ясность в некоторые положения доклада и станут ответами на вопросы, какие факторы или предпосылки обусловили такое содержание доклада, кто был заинтересован в его появлении или вообще являлся его возможным автором(ми), насколько ожидаемыми были озвученные предложения в военных кругах, среди казачьих представителей и т. д.

Все тот же П.А. Зайончковский пишет о том, что с середины 1850-х годов в Военном министерстве среди генералитета обсуждаются различные записки, в которых дается не только критическая оценка существующего положения в армии, но и указываются пути возможного реформирования^234. С приходом же в министерство Д.А. Милютина назревшие преобразования в армии наконец получают реальное воплощение. Что-то подобное, но в гораздо меньших масштабах можно найти и в ситуации с казачьими войсками.

В предположениях Управления иррегулярных войск на 1860 год (а это являлось обязательным пунктом отчета управления о действиях за истекший год) казаки рассматриваются исключительно как военное сословие, «главнейшая обязанность которого состоит в прочном охранении государственных границ». В планах управления основными объявлялись следующие стратегические задачи – снабжение казаков современным оружием и улучшение их военного и домашнего быта. В управлении намеревались в 1861 году пересмотреть и вновь издать существующие в казачьих войсках войсковые положения, увеличить жалованье офицеров всех казачьих войск, продолжить заселение левого берега Кубани черноморскими казаками, продолжить развивать в казачьих войсках народное образование, особенно женское, приступить к строительству в войске Донском железной дороги и дамбы через Дон (имелись в виду Грушевская железная дорога и Ольгинская дамба. – Авт.), создать из существующих Кавказских казачьих войск Кубанское и Терское войска и пр.235

Упомянутой работой по составлению новых войсковых положений, как уже было отмечено во всеподданнейшем докладе, с начала 1860 года занимались местные казачьи комитеты. Поводом к их открытию послужило ходатайство в.н.а. войска Донского М.Г. Хомутова от 31 августа 1856 года. В нем он заявил о необходимости пересмотра Положения о войске Донском 1835 года, так как оно со временем подверглось многим изменениям и дополнениям и при непосредственном руководстве доставляет «значительные неудобства»236. Атаман предложил образовать на Дону особый комитет под его председательством для проведения кодификационной работы с Положением 1835 года и последующими правовыми актами с целью «составления нового издания (выделено нами. – Авт.) положения». При рассмотрении в Военном министерстве ходатайства выяснилось, что многочисленные дополнительные правовые нормы, принятые уже после утверждения положений в прочих казачьих войсках, также не только изменили их содержание, но и значительно усложняют работу местных администраций. Кроме того, в связи с прекращением с 1852 года выпуска продолжений «Свода военных постановлений» поиск упомянутых норм, в том числе документов, регулирующих штаты личного состава и довольствия войск, оказался крайне затруднен. Все эти обстоятельства привели к решению образовать в казачьих войсках местные комитеты, которые должны были подготовить новое издание положений и штатов войск. Под председательством наказных атаманов такие комитеты планировалось открыть в Новочеркасске (для Донского войска), в Ставрополе (для Кавказского линейного и Черноморского войск), в Оренбурге (для Оренбургского, Уральского и Башкирского войск), в Омске (для Сибирского линейного войска и Тобольских пешего батальона и конного полка) и в Иркутске (для Забайкальского войска, Иркутского и Енисейского конных казачьих полков). В Астраханском, Новороссийском и Азовском казачьих войсках, а также в крымских и кавказских иррегулярных частях главные местные начальники получали право лишь собирать «способных и опытных лиц» для пересмотра положений, без учреждения комитетов. Впоследствии, из-за перевода Башкирского войска в «гражданское состояние», для Оренбургского и Уральского казачьих войск были образованы два отдельных комитета. Александр II 18 октября 1859 года утвердил доклад по Управлению иррегулярных войск, в котором подробно регламентировалась деятельность войсковых комитетов. Содержание доклада свидетельствует о поставленной перед комитетами исключительно кодификационной задаче^237. Итогом их работы должно было стать переиздание войсковых положений, как пересмотренных, так и подготовленных «с нуля», как, например, в отношении Сибирского и Уральского казачьих войск, прежде не имевших отдельных положений. Таким образом, наличие во всеподданнейшем докладе описания истории с образованием комитетов по пересмотру войсковых положений кажется вполне логичным. Организация комитетов является, пожалуй, главным мероприятием Управления иррегулярных войск накануне отмены крепостного права.

Помимо обсуждения вопроса о местных комитетах в Управлении иррегулярных войск с 1857 года рассматривали дело, возбужденное по жалобам иногородних купцов, торгующих в войске Донском, и важное с точки зрения понимания содержания всеподданнейшего доклада. Купцы заявили о стеснениях, которым они подвергались из-за «запрещения иметь постоянную оседлость в войске, приобретать там дома или дворовые места и возводить собственные постройки»238. По этому поводу были даже «опрошены» станичные общества в войске Донском. Как оказалось, большинство обществ (78 станиц) отказало в разрешении иногородним иметь собственность в станицах «из-за опасения, что они будут впоследствии владельцами юртовых земель». При обсуждении аналогичного вопроса в войсковой администрации (правлении) мнения чиновников также разделились: двое было против предоставления иногородним права на постоянную оседлость, трое хотя и высказались за, но на определенных условиях, не предусматривающих полноценного права собственности на землю^239. Таким образом, просьба иногородних купцов оказалась не удовлетворена. То же самое произошло и в отношении вопроса о предоставлении донским помещикам права продажи своей земли иногородним. В январе 1861 года на заседании Военного совета представитель от войска Донского начальник штаба князь А.М. Дондуков-Корсаков высказался не в пользу такого права, что во многом обусловило отрицательное решение^240.

Практически одновременно с описываемыми событиями в Военное министерство были поданы две записки с предложениями в отношении казачьих войск. Их авторами стали тайный советник М.М. Брискорн и действительный статский советник А.Д. Крылов. Записки ввел в научный оборот Н.С. Коршиков. Точнее, о записке Брискорна он только упомянул, кратко описав заключение по ней и не идентифицировав автора. Записку Крылова Н.С. Коршиков опубликовал полностью, снабдив введением и комментариями, но и в этом случае не до конца раскрыв личность ее составителя^241.

Максим Максимович Брискорн (1788–1872) начал свою службу в свите Александра I, затем перейдя в Главный штаб. В 1832 году он был назначен директором канцелярии Военного министерства и в этой должности проявил себя весьма влиятельным чиновником^242. В его дальнейшей карьере были различные перипетии от получения звания сенатора в 1844 году до увольнения из Военного министерства и вновь возвращения в него в 1857 году уже в качестве председателя «комитета для устройства образования и судьбы военных кантонистов» с назначением в члены Военного совета. Таким образом, М.М. Брискорн являлся типичным представителем высшего чиновничества России XIX века. К сожалению, текста его записки мы не обнаружили, невыясненными остаются мотивы ее составления. По утверждению же Н.С. Коршикова, записка М.М. Брискорна была подана в 1858 году, и в ней он рекомендовал тогдашнему военному министру Н.О. Сухозанету «уничтожить военный быт донских казаков» и привести их к гражданственности. Известно, что на предложения Брискорна управляющий Военным министерством князь В.И. Васильчиков заявил, что правительству выгодно иметь казаков и в военном, и в экономическом отношениях, «так как они вооружаются и снаряжаются на собственные свои суммы, и дают возможность сберегать регулярные войска, исполняя самые тяжелые служебные обязанности.». Дебаты по записке Брискорна в министерстве закончились заключением о том, что «донцы должны оставаться неприкосновенными в их быте»243.

В марте 1859 года действительный статский советник А.Д. Крылов представил Н.О. Сухозанету свой «Очерк современного состояния войска Донского», написанный в 1858 году. В конце 1850-х годов А.Д. Крылов с небольшими перерывами находился на Дону, готовя отмену винных откупов^244. Руководствуясь своей главной мыслью, что потенциально богатая природными и людскими ресурсами донская земля используется неэффективно и не приносит должного дохода государству, А.Д. Крылов в «Очерке» предлагает «сделать из казаков не только военных людей, но и полезных государству граждан» и вывести Землю войска Донского из «замкнутого», «полудикого» состояния «военной колонии»245. Другим важным фактором, обусловившим логику рассуждений и инициатив А.Д. Крылова, следует считать предстоящую отмену крепостного права. Во введении к «Очерку» он пишет: «С освобождением крепостных крестьян, сословие это должно приобрести в свою собственность известные участки земли, но как может это свершиться, когда коренные жители, казаки не пользуются таковым правом. Может ли общество, устраивающее железную дорогу и пароходство^246, процветать при ныне существующих стеснительных постановлениях для иногородних. Не доказывает ли все это, что уже наступило время взглянуть на Дон с иной точки зрения, что пора предоставить страну эту к принятию новой жизни; что время взглянуть на ее обветшалые учреждения, установления и на ее небезукоризненную позицию»247.

А.Д. Крылов считает ненормальной ситуацию, когда из-за существующего убеждения о необходимости казачьих войск для вооруженных сил России и, соответственно, ради сохранения казачества «необходимо будто бы оставить страну в том положении, в каком она ныне находится». Он обращается к донской истории и утверждает, что «казачество в самом основании его – в равенстве прав и обязанностей – давно уже разрушено явлением дворянского и крепостного сословий». По наблюдениям А.Д. Крылова, изменился сам характер казачьего «народа», так как «казак отправляется ныне на службу против воли, с грустью покидает свою семью, свои поля, свои домашние обязанности». Казачьи офицеры после пребывания в Петербурге, Варшаве, Финляндии все более приобщаются к европейским привычкам, вкусу и понятиям о комфорте, привнося в свое повседневное существование «французский язык и изысканность в убранстве помещений, то есть элементы иного, не казачьего быта». Именно в таком контексте следует рассматривать употребление А.Д. Крыловым словосочетания «мнимое казачество» при характеристике Донской земли как «отсталой страны»248.

Автор «Очерка» выделяет два обстоятельства, которые, как он считает, обычно приводят в пользу мнения о необходимости соблюдать замкнутость Дона. Первое – иррегулярные войска служат «естественной пограничной стражей, оплотом России». Второе – донские казаки ежегодно выставляют «на свой счет несколько батарей и 30 полков». Первое обстоятельство, по мнению А.Д. Крылова, не выдерживает критики, так как войско Донское уже вошло в состав внутренних губерний. Для опровержения же второго он предлагает «взвесить выгоды, доставляемые отечеству Донским войском», соответственно рассмотрев приблизительную стоимость снаряжения и содержания казачьих частей. По данным А.Д. Крылова, годичное содержание одного донского полка на действительной службе обходится казне около 150 тыс. рублей^249. Кроме того, на поход каждого полка до места службы государство тратит еще до 37 тыс. рублей. В свою очередь, казак за свой счет приобретает обмундирование, лошадь и оружие, что обходится ему приблизительно в 65–75 рублей. При этом оружие зачастую передается по наследству или выдается от казны, а затраты казаков, попадающих в артиллерийские и гвардейские части, ложатся на войсковые суммы и государственный счет. Таким образом, А.Д. Крылов приходит к заключению, что в условиях, когда «из всего войскового сословия, составляющего 230 тыс. душ мужского пола, только 25 тыс. ежегодно отправляется на службу, то, конечно, должно согласиться с тем, что воинская повинность, разложенная на все войсковое сословие, составит ничтожнейшую цифру^250. «Между тем, – продолжает автор «Очерка», – государство считает себя, по-видимому, обязанным в числе многих привилегий избавлять казаков от податей и всяких других повинностей: все доходы, получаемые войском, обращать в его же пользу». И далее, хотя А.Д. Крылов и использует глагол «кажется», он все же констатирует, что такие «пожертвования не соответствуют получаемым вещественным выгодам, а привилегии слишком значительны в сравнении с даруемыми другим сословиям в государстве»251. А.Д. Крылов приходит к выводу о необходимости развития именно «гражданственности» на Донской земле. Он утверждает, что такой подход полностью соответствует интересам государства, в его пользу свидетельствует также и исторический опыт. По мнению А.Д. Крылова, «Петр Великий уже сознавал необходимость обратить Донское войско к гражданственности». Однако автор «Очерка» выступает против «немедленных и крутых преобразований, которые бы окончательно обратили казаков в сельских обывателей». Он ратует за постепенность приобщения войска Донского к «полной гражданственности» и предлагает провести 17 мероприятий для достижения поставленной цели. Среди них можно встретить частные меры, например учредить женские приходские школы для народа или пригласить в Новочеркасск хороших преподавателей искусств, но большинство мероприятий относится к более значимым сторонам жизнедеятельности казачества и Донского края в целом.

Так, А.Д. Крылов считает необходимым предоставить всем донским землевладельцам право полной частной собственности, «с дозволением продавать и отчуждать, землю всем, включая иногородним». Более того, общественные юртовые земли, по его мнению, должны быть переданы в частную собственность войсковых обывателей, но в размере менее положенных 30 десятин на казака, так как «столь значительное количество земли не может быть с успехом обрабатываемо одним лицом». При этом такие собственники должны быть обложены государственной податью в зависимости от количества и качества находящейся в их владении земли. В отношении иногородних в «Очерке» предполагается «по возможности совершенно уничтожить запретительные меры, не дозволяющие им иметь оседлость и недвижимость на Дону». А на казаков, напротив, распространить право переселения в другие районы империи, «где по их соображению им представляется более данных к развитию своей деятельности». Что касается военной сферы, то здесь А.Д. Крылов выступает всего лишь с одним предложением – уменьшить обязательное по штату число полков с ограничением ежегодного требования их на службу^252.

«Очерк» А.Д. Крылова, видимо, по поручению военного министра 27 апреля 1859 года получил оценку со стороны начальника управления иррегулярных войск А.И. Веригина. Ключевым вопросом, через призму которого начальник Управления рассмотрел предложения А.Д. Крылова, стал вопрос, «кем и как заменить донские полки на Кавказе и на западных границах России». Ответив на него отрицательно, А.И. Веригин пришел к заключению, что «насильственное уничтожение духа казаков вредно для самого государства. Всякий из военных людей не может не сознать польз, приносимых казаками во время войны, и тех преимуществ, которые они доставляют отправлением сторожевой службы в передовых частях армии. Подобных выгод не имеет ни одно европейское государство». По мнению А.И. Веригина, «если и можно будет допустить преобразование военного быта донцов, то, конечно, не теперь», следует «предоставить времени делать свое дело.», а «коренные преобразования быта донцов в настоящую минуту могут быть только сокровенною мыслью правительства, долженствующего еще долго оставаться без исполнения»253. Как утверждает Н.С. Коршиков, через несколько дней после составления первого заключения начальник управления подготовил новое заключение, в котором некоторые предложения автора «Очерка» все же признал «не только полезными, но даже необходимыми». Так, А.И. Веригин положительно отнесся к идее позволить иногородним лицам иметь и покупать недвижимость на Дону. Об окончательном результате обсуждения «Очерка» в Военном министерстве Н.С. Коршиков не сообщает. Также неизвестны итоги рассмотрения в министерстве другой записки А.Д. Крылова под названием «О донских полках». В этом документе, который, скорее всего, был составлен уже после написания «Очерка», он приводит более подробные расчеты о финансовом обеспечении действующих казачьих полков, если «казна примет на себя одно обмундирование и вооружение казаков, а лошади должны быть казачьи»254.

Оценивать предложения А.Д. Крылова следует отнюдь не только как частное, инициативное мнение высокопоставленного чиновника, волею судеб оказавшегося на Донской земле. Старт чиновной карьеры Александра Дмитриевича Крылова (1821 – не ранее 1890) пришелся на 1839 год. К 1855 году он уже является статским советником, директором канцелярии Главнокомандующего военно-сухопутными и морскими силами в Крыму. С 1857 года А.Д. Крылов в чине действительного статского советника был прикомандирован к Военному министерству. По характеру службы и по утверждению самого А.Д. Крылова, в этой должности ему приходилось чуть ли не ежедневно отчитываться и получать соответствующие указания от управляющего Военным министерством упомянутого уже генерал-адъютанта князя В.И. Васильчикова^255. С 1860 года А.Д. Крылов становится управляющим провиантским департаментом. В Российском государственном военно-историческом архиве в личном фонде Д.С. и А.Д. Крыловых (Ф. 247) хранятся многочисленные записки Александра Дмитриевича, посвященные различным аспектам военного и гражданского развития империи, включая Земли войска Донского. Их содержание показывает высокую компетентность А.Д. Крылова в вопросах продовольственного обеспечения русской армии и финансовой отчетности. Мы абсолютно уверены в том, что именно из провиантского департамента уже под руководством А.Д. Крыловым были почерпнуты сведения о внушительных тратах государственной казны по содержанию казачьих частей в мирное время, использованные во всеподданнейшем докладе от 15 января 1862 года. Можно даже предположить, что сама идея обозначить в докладе «цену» казачества для государства если и не исходила напрямую от А.Д. Крылова, то, по крайней мере, потенциальные авторы доклада вполне могли вдохновиться идеями и подсчетами, сделанными А.Д. Крыловым в своих записках.

Несмотря на высокий уровень осведомленности А.Д. Крылова и на его опыт по составлению различных бумаг, содержание и обстоятельства создания «Очерка» вызывают ряд вопросов. Так, А.Д. Крылов утверждает, что предписание о его командировке на Дон для подготовки проекта по отмене откупной системы он получил 10 августа 1858 года. Всего, по его словам, он провел на Дону в этом же году «утомительные два месяца работы». После возвращения в Петербург, то есть еще до начала 1859 года, он чуть ли не ежедневно готовил различные «словесные и письменные опровержения» на поступающие замечания на проект^256. Таким образом, времени на подготовку и написание «Очерка», который датируется 1858 годом, было у А.Д. Крылова не так много. Показать глубокие познания в области истории казачества и социально-экономического развития региона, продемонстрировать осведомленность о казачьем быте и убранстве офицерского дома, что, бесспорно, обнаруживается в «Очерке», наверное, можно, даже находясь на искомом месте всего несколько недель. Но, на наш взгляд, в данном случае высока вероятность использования А.Д. Крыловым материалов определенного характера, а также важных идей, предоставленных или подсказанных теми лицами из донской общественности, которые разделяли позицию оказавшихся в меньшинстве станичных обществ о разрешении иногородним иметь собственность Земле войска Донского, или обеспокоенных предстоящей отменой крепостного права донских помещиков, желающих более полно распоряжаться своими земельными владениями и пр. Именно о такой категории людей упоминалось во всеподданнейшем докладе во фразе о том, что сами «казаки начинают чувствовать необходимость перемен». Остается только ответить на вопрос: откуда автор(ы) доклада почерпнули такое мнение о настроениях казачества?

Напомним, Брискорн и Крылов не были казаками. С.Г. Сватиков писал о том, что образование донского комитета по пересмотру войскового положения было «вызвано рядом адресов с Дона от имени войскового общества.

Особенно известен адрес Кузнецова»257. Однако найти подтверждения словам С.Г. Сватикова о ряде адресов (за исключением адреса Кузнецова) нам не удалось.

Вполне возможно, что были еще какие-то обращения собственно от казаков и из других войск в Военное министерство по злободневным проблемам развития казачества, о которых нам неизвестно. Пока же единственным легитимным и доступным источником, с помощью которого можно ответить на поставленный выше вопрос, остается периодическая печать. В Военном министерстве не только сами пытались формировать необходимую ему актуальную повестку дня, в том числе по казачьей тематике, через ведомственную печать – журнал «Военный сборник» и газету «Русский инвалид», но и внимательно следили, по крайней мере в 1860-х годах, за публикациями в прочих изданиях, в которых упоминалось о казачестве^258.

На наш взгляд, увеличение количества публикаций, в которых фигурировало казачество с обозначаемыми перспективами его развития, наблюдается с 1860 года. Так, один из наиболее публикуемых авторов данной тематики, скрывающийся под псевдонимом Есаул в статье «Военного сборника» за 1859 год «Любо, атаманы», описывая место и значение казачьих частей в партизанской войне, ни словом не обмолвился о современном положении казачества и необходимых в нем изменениях. Причем это обстоятельство не следует как-то связывать со спецификой темы, не подразумевающей подобных выводов, так как уже в 1860 году в этом же журнале выходит серия статей Есаула, в которых, несмотря на узкую тематическую направленность, он позволяет себе переосмыслить, местами радикально, историю и современное состояние казачества.

В статье «Пешие казаки», посвященной в основном пластунам Черноморского войска, Есаул упоминает о неких людях «положительных и мыслящих», но которые «судят о переходном состоянии как об окончательном и некоторые утверждают, что казаки уже отжили свое, что казачество – анахронизм в наше время». По его же мнению, пока «великая Русь будет стоять богатырем между Востоком и Западом. далекими от слияния в одно человечество, пока наши границы будут измеряться тысячами верст», до тех пор казаки не будут являться анахронизмом или «отжившим народом». Правда, далее он допускает следующую оговорку – «разумеется, будущие казаки не будут походить на нынешних, как нынешние не походят на бывших». Для Есаула казаки не находятся на пороге «старости», они лишь «отжили свою разгульную молодость, отцвели, остепенились и начали разумный возраст мужества». Статью же он завершает притчей о недорослелихаче, искателе приключений, который через «десяток какой-нибудь лет» остепенился. В нем невозможно теперь узнать того самого «отделенца от отцовской семьи, к которому влекло вас какое-то сердечное чувство, но которому стыдились вы подать руку при всех». Более того, в нем уже нет прежней живости и лихости. Бывший недоросль «просиживает вечера за книгами и старается вознаградить время, погибшее для его воспитания». Он даже дом свой перестроил, а «старая паутина» если и осталась, то висит «по темным углам». Наблюдатель такой картины неизбежно «произнесет горячее слово благодарения Провидению и не пожелает, чтоб прошедшее возвращалось к нему. Какое сокровище для отечества воин-гражданин!». В последнем предложении Есаул раскрывает героев притчи: «Это. русское казачество и его Провидение – Великий Русский Царь»259. Кажется, это стало первым упоминанием в печатном виде о «казаке-гражданине» с оправданием такого взгляда на его природу, пусть и в аллегорической форме.

В следующей своей статье под названием «Темрюк» Есаул, описывая исторические предпосылки преображения станицы Темрюцкой (так в тексте. – Авт.) в портовый город Темрюк, затрагивает положение казачьих войск с точки зрения открытости их пространств для социального и экономического взаимодействия^260. Есаул утверждает, что, несмотря на «замкнутость» казачьих войск, «они в действительной жизни народа находятся в большем или меньшем соприкосновении с другими сословиями, не обложенными поголовно военной службой». Такому «соприкосновению», как он считает, способствует «национальное единство и самое местное положение казачьих войск». В ряду последних

только черноморское войско находится в замкнутом и уединенном положении. В этом, как следует из статьи, повинны его военные учреждения, территориальное расположение, существующий экономический быт и национальный оттенок^261. Есаул приветствует образование Темрюка, так как на создание «в подобном крае портового города, со свободным и промышленным населением, можно смотреть как на появление рынка в лагере»262.

Последняя в 1860 году статья Есаула «О строевом образовании казаков» была приурочена к окончанию работ по составлению проекта нового строевого устава для конных казачьих полков^263. В ней он позволяет себе уже более предметную критику современного состояния казачества. По мнению Есаула: «Мы (то есть казаки. – Авт.) перестали уже развиваться для войны в самых недрах домашней жизни. Справедливо, что мы остались народом вооруженным; но уже не личный интерес народа, а обязанность государственная управляет нашим оружием. Охочее военное ремесло превратилось в урочную военную повинность. Обязанность и повинность не входят в домашнюю жизнь; они составляют так называемую общественную деятельность. В домашней жизни мы те же мирные граждане, как и все остальные граждане в государстве; мы также отдаем руки мирному труду, как и они; у нас те же самые интересы, что и у них. Мы уже не природные и даже не доморощенные воины: мы обязанные воины». И далее он утверждает, что «казачество создается уже положениями, а не историей, не самой жизнью. А потому, если сама жизнь не дает уже нам военного развития, мы должны искать его в строевом обучении»264. В этих словах Есаула виден явный отсыл к работам казачьих комитетов по пересмотру войсковых положений. Есаул предупреждает о том, что казаки еще слишком близки к «историческому детству», в них «еще много пристрастия к нашему родному казацкому», к «старинной простоте». Для него это однозначно является недостатком, поводом для критики казачества. Здесь он привлекает цитату из, как он отметил, близкой ему по духу статьи «Русского инвалида»: «Не простота ли причиною, что звание казака, столь гордо носимое его предками, бросается их потомкам в виде насмешки?»265 К этой статье мы сейчас и обратимся.

«Статья, в которой есть много правды» – так отозвался Есаул о небольшой заметке в газете «Русский инвалид» (1860. № 77) под названием «Несколько слов о донских казаках и их образовании». Ее автор, скрывающийся под буквой «К», начинает со слов «Дон – золотое дно», которое тут же опровергает, утверждая, что он «зарастает тиной» (судя по всему, под тиной он понимал «патриархальность нравов». – Авт.), затем допустив выражение, процитированное выше Есаулом. Далее, К пишет о том, что привык «считать казаков не войском, а ополчением, потому что они действительно являются на службу на плохих конях, дурно одетые, еще хуже вооруженные». По его мнению, это происходит из-за завышенных требований к службе, имея в виду необходимое государству количество полков. К рисует следующую безрадостную картину: «Бедный казак продал последнюю пару волов, чтобы купить себе коня; на счет запасного хлеба построил себе одежду и вооружение. Семейство его разорилось, и он уже смотрит на военную службу как на средство поправить свою „домашность“. Оттого на таможнях, где казаки смотрят за контрабандой, казна не получает и 1/ доли того, что ей следует. А сколько теряет от этого дисциплина!» Для того чтобы выйти из сложившегося положения, как считает К, «казак должен переменить свое понятие о военной службе. Не она должна ему помогать заштопать дыры в хозяйстве, а хозяйство должно ему способствовать к снаряжению себя на службу»266. Он предлагает достигнуть этого двумя способами: облегчить службу казака, даже сделав ее постоянной, но не более 10 лет; развивать казачье образование.

В «Русском инвалиде» гораздо менее, чем в «Военном сборнике», публиковалось статей, в которых бы затрагивалась казачья тематика, по крайней мере, такую ситуацию можно наблюдать до начала 1862 года. Кроме заметки К, можно выделить всего несколько подобных работ^267, из которых, пожалуй, особо стоит отметить статью «Первый торговый праздник в г. Екатеринодаре» (1860. № 4. 6 января)268. Ее автор, подписавшийся как F.P., был воодушевлен «искренним желанием сделать гласным выразившееся в недавнюю пору стремление моей отчизны – войска Черноморского к гражданскому возрождению». Для иллюстрации своих слов он приводит речь священника соборной церкви г. Екатеринодара перед представителями казачьего торгового сословия. Священник упрекнул черноморцев в том, что они не умеют правильно пользоваться «дарами земли своей весьма небедной». Обращаясь к присутствующим, он заявил: «Вы, говорят, гнушаетесь вообще торговыми занятиями, а поступаете в торговое сословие только ради того, чтобы уклониться от прямой службы войску». После таких слов священник призвал активно заниматься торговлей, и тогда «скоро вы сами восчувствуете блага своего труда: гражданственность ваша улучшится, под могучим действием движения коммерческих капиталов. Тогда и науки прочно примутся на войсковой земле вашей; люди просвещенные не будут чуждаться вас.»269.

В 1861 году количество публикаций в «Военном сборнике», в которых упоминается о казачестве, заметно увеличилось. Была также разрушена своеобразная монополия Есаула на статьи казачьей тематики. Хотя в этом году у него и вышли две объемные работы, посвященные отдельным эпизодам Кавказской войны и путешествию по Дону к Старочеркасску, но в них он сосредоточился скорее на изысканном литературном изложении личного опыта, чем на критике настоящего положения казачества. К предыдущим описаниям различных сторон жизни Черноморского (Кубанского) и Донского войск в «Военном сборнике» в новом году добавляются рассказы по истории Оренбургского, Сибирского и Уральского казачьих войск. Так, в первом номере за 1861 год выходит небольшая статья об Оренбурге, «столице» одноименного казачьего войска. Ее автор, начальник артиллерии Оренбургского края И.П. Лобысевич, кажется, со знанием дела фиксировал: «Надо отдать полную справедливость оренбургскому обществу, что оно глубоко проникнуто идеей эмансипации и совершенно чуждо сословных подразделений»270. Известный впоследствии ученый и общественный деятель, идеолог сибирского областничества Г.Н. Потанин стал автором публикации о Сибирском войске. Его «Заметки о Сибирском казачьем войске» являются классическим историко-этнографическим исследованием^271. Статья была написана в преддверии обнародования нового положения о Сибирском казачьем войске (5 марта 1861 года). Потанин предполагает, что «реформа» будет «основана на новых понятиях и согласит интересы собственного благосостояния казака со служебными обязанностями – словом, будет рассматривать казака как обыкновенного поселенца, обязанного, нести известную долю повинностей, равную со всеми другими членами общества». Такое ожидание связано с тем, что, по мнению Потанина, в ситуации, когда «самая здоровая и сильная часть народонаселения без остатка» отвлекается на службу в ущерб домашнему быту, достичь полного развития сельского хозяйства невозможно. Тем не менее он выступает против тех «неопытных мыслителей», которые предлагают уничтожить казачье войско, обратив казачье население в податное состояние, а на его место призвать регулярные части. Для Потанина главным аргументом сохранения сибирского казачества является его актуальное значение – «служить материалом для колонизации Киргизской степи». «Говорят, что казачье войско дешевле регулярного» – так Потанин, кажется, впервые на страницах ведомственного журнала обозначил проблему стоимости казачества для государства. Для него была очевидна «несправедливость» такого утверждения. По данным Потанина, войсковой бюджет сибирского казачества более чем на две трети состоял из казенных денег и менее одной трети из «собственных средств». Таким образом, по его расчетам получается, что на эти две трети было бы выгоднее содержать 4000 человек регулярных солдат, расположенных в степи, чем 7000 казаков на всю сумму войсковых доходов, так как из этого числа казаков только 3000 человек обязаны непосредственной службой^272. Однако, несмотря на, казалось бы, убедительные цифры, Потанин повторно пишет о неспособности регулярных частей заменить казачьи отряды из-за уникальных навыков сибирского казака в несении службы и в деле колонизации. Он также предупреждает о возможных проблемах в случае, если правительство решится на подобный шаг. «Казаки, несмотря на все неудобства нынешнего положения, – отмечает Потанин, – боятся променять его на крестьянский быт, в котором их особенно пугает рекрутчина». Рецептом же успешного развития сибирского войска, по его мнению, является «приведение в равновесие собственных потребностей (войска. – Авт.) с государственными обязанностями»273.

Тема стоимости казачества для государства, поднятая Потаниным, получила более детальное освещение в небольшой заметке в журнале «Экономист» под названием «Механическое заведение и пр. в Оренбурге»274. В статье раскрываются расходы и доходы государства в отношении оренбургского войска и делается вывод о его экономической неэффективности. В статье отмечается, что «государство употребляет ежегодно на пособие оренбургскому казачьему войску более 500 тыс. рублей серебром. Не получая с казаков подати подушной, государство теряет около 106 тыс. рублей; не получая подати оброчной – за надел землею, государство лишается, по размеру, узаконенному для оренбургской губернии, около 800 тыс. рублей. Следовательно, содержание оренбургского казачьего войска стоит государству более 1 400 000 рублей серебром. Ежегодно, не принимая даже в расчет 3 млн десятин свободной за наделом земли, которая, оставаясь непроизводительной, составляет мертвый капитал, недоступный для частной предприимчивости. При самой низкой цене эта земля стоит не менее 20–30 млн рублей; приносит же доход войску в виде оброчных статей с небольшим 800 тыс. рублей в год. Как невелики эти жертвы, но они ничтожны сравнительно с вредом в промышленном отношении, – парализующим материальные силы народа»275. Автор статьи обращается к недавней истории Оренбургского войска и находит, что оно «образовалось не силою местных обстоятельств, а путем административным, большею частию из крестьян и других разного звания людей». По его мнению, казаки несут в основном полицейские функции, которые не могут «благоприятствовать развитию и поддержанию в массе населения воинственности». При этом упомянутые функции «удовлетворяются одной пятой и даже одной шестой считающихся на службе казаков». «Внутри же края казакам положительно не с кем воевать, – утверждает „-й“, – потому что соседние с ними башкиры и киргизы едва ли не мирнее самих казаков». Заметка «Механическое заведение.» была перепечатана в «Оренбургских губернских ведомостях» (1862. № 18). Но еще до ее размещения в провинциальной прессе группа оренбургских офицеров во главе с наказным атаманом генерал-майором графом И.А. Толстым подготовила статью для «Военного сборника», в которой под псевдонимом Оренбургский казак выступили с критикой основных положений «Механического заведения»276.

С начала 1862 года печатная полемика по актуальным казачьим вопросам становится обыкновенным делом. Описанный выше оренбургский случай является ее отличным примером. Своеобразное же первенство в организации такой печатной дискуссии принадлежит редакции все того же «Военного сборника». В 17-м томе журнала за 1861 год, состоящего из трех номеров, она сначала поместила статью «По поводу открытия комитетов для пересмотра положений в казачьих войсках», а затем критический ответ на нее в виде «Заметки по поводу статьи о казачестве». Автор первой статьи, подписавшийся как Ст., в своих рассуждениях о современном положении казачества отталкивается от следующего утверждения: «…Если обстоятельства, родившие казачество, миновались, казачество должно пасть. а то, что должно пасть, не следует поддерживать искусственными средствами. Донское войско есть аномалия, потому что расположено внутри империи; оно же родилось от необходимости оберегать границы оной. Все эти выводы, на первый взгляд, кажутся логичными; скажу более: они в последнее время встретили много сторонников между почтенными специалистами в военном деле». Поспешив отмежеваться от подобного мнения, Ст. тем не менее заявляет, что «казачество нужно России не как сословие, а как оружие». Развивая эту идею далее, он предлагает членам местных комитетов «проникнуться мыслью, что точно так, как казачеству как оружию местная национальность и иррегулярность – необходимые жизненные условия, казачеству как сословию — они вредны; гражданское управление казаками в противоположенность от военного должно быть основано на научных истинах, на общечеловечных началах и на строгой регулярности»277.

Последнее выражение стало главным объектом критики в «Заметке по поводу статьи о казачестве»278. Ее автор, скрывающийся под астронимом ***, сначала решает терминологическую задачу и дает свою интерпретацию таким словам, как «казак», «казачье войско» и «казачье сословие». По его мнению, «русский казак, есть уроженец отдельной области, все население которой обязано военной службой, по вызову правительства, и подчинено своеобычному военному устройству, сложившемуся силою исторических событий, согласно с правами, обычаями, воинственным характером жителей и преданиями старины». Отсюда автор «Заметки» делает «очевидный» вывод о том, «что лучший регулярный солдат не заменит казака, и обратно. Различие между ними то же самое, что между искусством и природою. Солдата можно образовать из каждого русского подданного, казака нельзя создать никакими искусственными средствами». Давая определение «русскому казачьему войску», он делает акцент на «нравственных и физических достоинствах», которых значительно больше, чем в регулярных войсках. Среди них он выделяет: «любовь к родной сотне, рвение поддержать ее честь и славу, благородное соревнование родичей, при дружном их единстве и готовности к взаимной выручке, общая сметливость, проворство, удаль, терпеливая выносчивость (так в тексте. – Авт.) трудов и лишений и т. п.». Возвращаясь к идее «замены казаков другим родом войска» автор «Заметки» не видит подобных форм военной организации ни в России, ни за рубежом^279.

«Трехзвездочный» автор критикует Ст. за излишнюю афористичность в высказывании своих мыслей. Однако он сам использует такой же способ, пытаясь дать определение «казачьему сословию», сравнивая его «с деревом, которого ветви и листы составляют казачьи войска и казаки. Пока ветви не засохли, пока молодые листы не блекнут, мы вправе верить, что дерево здоровое»280. Поэтому, если даже «постоянная защита своих пепелищ не озабочивает более казака, из этого отнюдь не следует, что казачество должно пасть, что его не должно поддерживать, что донское войско аномалия и казачество анахронизм». Главные же рассуждения Ст. о казачестве как оружии и как сословии автор «Заметки» считает крайне противоречивыми. По его мнению, существующие «условия устройства казачьего сословия» оправданы опытом и их необходимо только «сохранять неприкосновенными»281.

«Военный сборник» не ограничился размещением только упомянутых публикаций в 1861 году. В 21-м томе вышла статья И. К-ова, посвященная учреждению на Кавказе постоянных штабов донских казачьих полков, то есть давно назревшей реформе системы отбывания службы на Кавказе казачьих частей Донского войска^282. Однако в этой работе большего внимания заслуживают рассуждения автора о причинах постепенного размывания справедливо заслуженной в Отечественной войне 1812 года славы донских полков. По его мнению (которое, как он уверяет, разделяют некоторые донские офицеры), образ донских казаков потускнел в ходе Кавказской войны из-за неправильного использования донских полков и даже происков «конкурентов» в лице генералитета и офицерства Кавказских казачьих войск^283. В следующем, 22-м томе можно найти «Обзор иррегулярных войск в Российской империи», представляющий собой переработанные выдержки из доклада для ежегодного «Всеподданнейшего отчета о действиях Военного министерства» по всем его управлениям и департаментам^284. Эта была перепечатка из двух номеров «Русского инвалида». Редакция «Военного сборника» расценила данную статью как «первый печатный материал об историческом происхождении и нынешнем быте всех казаков наших». Как нам представляется, публикация этого документа была призвана показать открытость министерства в казачьем вопросе.

Как известно, периодическая печать – это исторический источник, благодаря которому во многом формируется событийный контекст или атмосфера эпохи. Если же мы хотим в периодической печати увидеть не только довольно умозрительный источник вдохновения для авторов тех или иных идей, планов, проектов и пр., но и возложить на нее хотя бы часть ответственности за результат политического действия, необходимо ответить на следующие вопросы: какова популярность печатного органа, каков был круг лиц, влияющих на его редакционную политику, кто преимущественно издавался и, главное, кто являлся потенциальным читателем его произведений.

Е.М. Феоктистов – писатель, журналист и впоследствии чиновник МВД, работавший в начале 1860-х годов в редакции «Русского инвалида», – в своих воспоминаниях раскрывает роль Д.А. Милютина в формировании содержания газеты. «Милютин придавал большую важность своей газете, – отмечает Е.М. Феоктистов, – доказательством служит, между прочим, то, что редактор должен был неуклонно каждый день к 9 часам вечера приезжать к нему и представлять на его усмотрение все сколько-нибудь выдающиеся статьи; как бы ни был занят Милютин, у него всегда хватало времени весьма внимательно заняться ими; он дорожил «Русским инвалидом» как самым удобным средством распространять известного рода идеи не только в военном сословии, но и вообще в публике»285. Эти наблюдения вызывают доверие, но относятся к периоду после 1862 года. До этого года Милютин, напротив, в качестве товарища (заместителя) военного министра боролся с редакционной политикой «Русского инвалида», которую считал «совершенно не соответствовавшей официальному изданию», а также «революционной и социалистической»286. И, только добившись смены редактора и самого статуса «Русского инвалида», Милютин стал относиться к газете, а затем и к «Военному сборнику» так, как это описал Е.М. Феоктистов.

По количеству и степени важности казачьи публикации рассматриваемого периода в «Русском инвалиде» заметно уступали статьям казачьей тематики «Военного сборника», который, кстати говоря, до 1859 года, то есть до прихода в журнал в качестве редактора генерал-майора П.К. Менькова, также отличался «оппозиционным», «обличительным» духом^287. П.К. Меньков довольно быстро придал более консервативный характер содержанию «Военного сборника»288. Его отчет о деятельности журнала за 1859 год удостоился резолюции Александра II, в которой император искренне благодарил редактора «за направление журнала, совершенно согласное моим желаниям»289. Возможно, в связи с этим П.К. Меньков в своих воспоминаниях за 1861 год жаловался на «злобные нападки» редактора «Русского инвалида»290. Тем не менее в случае необходимости и «Русский инвалид», и «Военный сборник» становились рупором Военного министерства для распространения официальной информации, предназначенной прежде всего для военных кругов. Среди 5063 подписчиков журнала за 1859 год, по свидетельству П.К. Менькова, «главную массу представляла армия», а «наибольшее число экземпляров требовалось войсками, расположенными на Кавказе, в Оренбурге»291. По данным редакции журнала за 1863 год, подписавшихся на «Военный сборник» в гвардейских частях, в армии и в отдельных корпусах насчитывалось около 3300, из них на казачьи войска приходилось 200 подписчиков (наибольшее количество 61 в Донском войске). При этом Управление иррегулярных войск среди управлений выписывающих журнал не значилось^292. Для сравнения – в 1862 году тираж набирающего популярность журнала М.Н. Каткова «Русский вестник» достигал 5700 экземпляров^293. Судя по записям П.К. Менькова, военный министр Н.О. Сухозанет практически не вмешивался в редакционную политику журнала. Менькову больше приходилось иметь дело с цензорами или сдерживать авторов, которые позволяли себе «слишком резко изображать темные стороны военного быта». Сам Меньков в дневнике неоднократно упоминал о казаках, в контексте описания военных действий, не выдавая своего предубеждения к их роли, значению или заслугам.

Здесь уместно вновь обратиться к авторам «казачьих» статей, отобранных Меньковым для размещения на страницах журнала. Не всех их удалось идентифицировать. Под псевдонимом Есаул скрывался Иван Диомидович Попко (1819–1893), происходивший из черноморских казаков, известный как боевой офицер с талантом писателя и успешной чиновной карьерой^294. К 1859 году за авторством И.Д. Попко уже числились две крупные работы, посвященные Черноморскому казачьему войску, помимо других, менее объемных публикаций из истории Кавказской войны^295. В 1858 году подполковник И.Д. Попко был зачислен в должность штаб-офицера для особых поручений при начальнике Управления иррегулярных войск. С 1859 по 1861 год он состоял делопроизводителем, а затем редактором комитета для составления устава о строевой службе конных казачьих полков. По распоряжению военного министра И.Д. Попко как член комитета с февраля по июнь 1861 года находился в командировке среди донских, оренбургских и уральских казаков, собирая сведения, необходимые для подготовки новой полковой инструкции. С октября 1861 по май 1862 года И.Д. Попко являлся членом особого комитета, образованного при Управлении иррегулярных войск для составления «главных оснований» военного и гражданского устройства Кубанского войска^296. Именно об этом комитете идет речь во всеподданнейшем докладе, и к результатам его деятельности мы еще вернемся. Таким образом, оценки современного состояния казачества и предложения по его развитию, высказанные в печатном виде Есаулом, – это не только частное мнение журналиста, но и позиция чиновника профильного управления Военного министерства, участвующего (или даже ответственного) в решении многих казачьих дел.

Еще более крупную фигуру с точки зрения должностной иерархии представлял собой автор, подписавшийся как Ст. Этот псевдоним использовал наказной атаман Уральского казачьего войска генерал-майор А.Д. Столыпин, отец будущего председателя Совета министров Российской империи и реформатора П.А. Столыпина. Атаман был непримиримым борцом с расколом в Уральском войске. В то же время по его инициативе среди уральцев активно строились школы, была открыта местная типография, заведен театр. Но в апреле 1862 года А.Д. Столыпин по собственной инициативе уволился с атаманской должности. О подоплеке этого решения говорится в воспоминаниях Д.А. Милютина. Военный министр писал: «Атаман. Столыпин еще ранее получения программы министерства составил свой проект для этого войска и даже отпечатал его; но проект его оказался крайне своеобразным, так что не было возможности дать ему ход. Обиженный этой неудачей, генерал Столыпин подал прошение об увольнении от должности, и уехал за границу»297. Весьма вероятно, статья Столыпина «По поводу открытия комитетов.» должна была объяснить его оригинальный взгляд («казачество как оружие, а не как сословие» и пр.) на будущее вверенного ему казачьего войска, воплощенный в проекте, о содержании которого нам, к сожалению, ничего не известно. В свою очередь, критическая заметка на публикацию Столыпина, подписанная астронимом ***, скорее всего, являлась ответом самой редакции журнала «Военный сборник» и, возможно, была санкционирована Военным министерством, негативно оценившим столыпинский проект.

О Г.Н. Потанине мы уже писали. Добавим только, что уже через два года после публикации своей статьи в «Военном сборнике» он принял самое активное участие в деятельности сибирского комитета по пересмотру войскового положения, искренне желая «положение о казаках. подогнать к положению о земских учреждениях»298.

Комментируя заметку из «Русского инвалида» за подписью К, Есаул (Попко) заметил: «Нельзя не порадоваться, если автор ее казак, а должно быть, не москаль», сделав приписку в скобках: «NB. Рыбак рыбака видит издалека». Иван Диомидович не ошибся в своем предположении, как бы вообще не узнав, кто скрывался под К, иначе трудно объяснить появление приписки «NB». Статьи К, а также И. Кр-ва из «Военного сборника» принадлежали генерал-лейтенанту Ивану Ивановичу Краснову (1800–1871), одному из самых ярких представителей известного донского казачьего дворянского рода Красновых^299. По роду службы, в том числе командуя лейб-гвардии Казачьим полком с 1843 по 1848 год, Краснов неоднократно бывал, а также длительное время проживал в Санкт-Петербурге. Краснов не являлся «кабинетным» генералом и принимал участие как в Кавказской войне, так и в Крымской кампании в должности «походного атамана донских казачьих полков». К началу 1860-х годов он являлся окружным генералом 4-го военного округа Земли войска Донского. Личный дневник и воспоминания генерала свидетельствуют о том, что он владел иностранными языками (французским и немецким), неплохо знал философию и литературу, увлекался поэзией, интересовался искусством, играл на скрипке, флейте и фортепьяно. Краснов считается также одним из основателей донского статистического комитета. С 1862 года Краснов и его сыновья Михаил и особенно Николай инициировали общественно-политическую дискуссию о необходимости преобразования донского казачества. Она развернулась преимущественно на страницах донской печати, велась на фоне деятельности Новочеркасского комитета по пересмотру войскового положения и привела к разделению местных «интеллектуалов» на «прогрессистов» во главе с И.И. Красновым (приверженцы реформ) и «казакоманов» (защитники традиций). Не исключено, что И.И. Краснов – крупный землевладелец и убежденный сторонник передачи помещичьих владений в частную собственность с широким кругом общения – был возможным собеседником А.Д. Крылова. Но совершенно точно известно, что И.И. Краснов являлся близким другом заместителя начальника Управления иррегулярных войск А.П. Чеботарева, который, в свою очередь, в силу служебных обязанностей курировал деятельность И.Д. Попко (Есаула)300. А.П. Чеботарев не мог не знать о литературных занятиях своего друга (Краснова) и подчиненного (Попко). Вопрос же о степени участия заместителя начальника Управления иррегулярных войск в публикации той или иной статьи казачьей тематики в периодической печати начала 1860-х гг. остается открытым^301. Вместо этого можно получить ответ на другой вопрос: разделял ли Чеботарев идеи, проповедуемые Красновым и Попко? Однако сначала скажем несколько слов о самом Чеботареве.

Адам Петрович Чеботарев (1812–1881) происходил из донской казачьей обер-офицерской семьи. Адам Петрович окончил Новочеркасскую гимназию, а затем обучался в пансионе при Харьковском университете, пройдя путь просвещения, типичный для представителей донской казачьей элиты. В 1829 году он поступил на военную службу простым казаком. В 1831 году Чеботарев, находясь в составе донского казачьего полка Грекова, участвовал в подавлении польского восстания и дослужился до хорунжего. В этом чине был командирован в штаб походного атамана донских казачьих полков генерал-лейтенанта М.Г. Власова младшим адъютантом. После назначения в феврале 1836 года М.Г. Власова наказным атаманом войска Донского остался при нем адъютантом. Через два года после смерти Власова в 1850 году уже подполковник А.П. Чеботарев определяется членом общего присутствия Департамента военных поселений со стороны войска Донского. В 1856 году он становится вице-директором этого департамента, а после его преобразования в Управление иррегулярных войск назначен помощником начальника управления, встречая отмену крепостного права в чине генерал-майора. О человеческих качествах А.П. Чеботарева можно получить представление, если довериться единственному наблюдению о нем, сделанному публикатором его воспоминаний Н.И. Красновым, сыном И.И. Краснова; «Разумный, гостеприимный хозяин, одаренный громадной памятью, остроумный рассказчик, Адам Петрович группировал в своем доме всех выдающихся дельцов своего времени. Из умерших приятелями его были как известные казачьи генералы: И.И. Краснов и Бакланов, так и литераторы Греч и Кукольник, а также композитор Глинка, беседовал с Пушкиным и Жуковским и сам был в душе поэтом»302. Непосредственным начальником Чеботарева по Управлению иррегулярных войск до ноября 1861 года являлся генерал-лейтенант А.И. Веригин. Последний происходил из новгородских дворян и до карьеры в Военном министерстве имел репутацию блестящего боевого офицера. Д.А. Милютин был невысокого мнения об А.И. Веригине^303, в то же время о Чеботареве отзывался крайне положительно. Веригин часто позволял себе отсутствовать на службе, и Чеботарев исполнял обязанности начальника управления. Это обстоятельство позволило ему войти в доверительные отношения с военным министром Н.О. Сухозанетом. Благодаря протекции министра в начале 1860 года Чеботарев удостоился личной аудиенции Александра II за «изящное» исполнение поручения по сокращению наряда на службу казаков Астраханского войска. Беседа императора с Чеботаревым закончилась пожалованием ему ордена Станислава первой степени. В своих воспоминаниях за 1860 год Чеботарев пишет о том, что подверг критике решение о строительстве первой железной дороги на Дону от Грушевских угольных шахт. Сомнение в эффективности планируемой дороги Чеботарев высказал Сухозанету в присутствии других должностных лиц^304. Чуть позже в беседе с военным министром тет-а-тет генерал более подробно обосновал свою позицию. Дело в том, что Чеботарев участвовал в подготовке «Положения о горном промысле в Земле войска Донского» (принят в 1864 году) и считал себя разбирающимся в местной угольной промышленности. По его мнению, дорога станет убыточной, как только донские землевладельцы-помещики получат право полной собственности на свои земли и приступят к добыче угля еще в 128 других месторождениях, а главное, к его сбыту в ближайших к шахтам центрах – Таганроге и Ростове-на-Дону. Предоставление же донским помещикам права полной земельной собственности после предстоящего освобождения крестьян для Чеботарева вообще «не подлежало сомнению». Последние слова заставили задуматься Сухозанета и, по свидетельству Чеботарева, вызвали следующую реакцию министра: «Все это так, но право отчуждения земель посторонним, не донским помещикам все-таки нельзя предоставить вашим помещикам. На крестьянские, дробные участки земли покупателей или совсем не будет, или и будут, но то будут владельцы ничтожные, а позволь помещикам продажу – Дон наполнится владельцами богатыми, сильными и образованными, со связями и голосом своим, – тогда прощай ваше казачество»305.Чеботарев такие рассуждения назвал «уродственными»306.

Тема собственности казака на землю Чеботаревым развивается в описании другой ситуации, сложившейся в начале 1861 года. Н.О. Сухозанет поручил ему (Веригин уехал за границу) разобраться с присланным в министерство проектом наместника Кавказа А.И. Барятинского о заселении казаками предгорий западной части Кавказского хребта и переговорить по этому делу с Д.А. Милютиным. Как утверждает Чеботарев, ему удалось убедить Д.А. Милютина в «опасности» проекта в том виде, в каком он поступил в военное ведомство, из-за имеющихся прецедентов казачьего недовольства по поводу их принудительного переселения на Кавказ в 1793 и 1843 годах. Кроме того, предложение Чеботарева о колонизации закубанских земель казаками-охотниками с «пожалованием в их собственность (подчеркнуто в тексте воспоминаний. – Авт.) по несколько десятин земли из вновь запашенных земель за Кубанью» получило полное одобрение Д.А. Милютина. Итогом беседы стало теперь уже поручение от Милютина Чеботареву подготовить доклад на высочайшее имя по проекту Барятинского с внесением в него пункта о казаках-охотниках как будущих собственниках земли. Чеботарев проект подготовил, но поступили новости о волнениях в Хоперском полку^307. К этому эпизоду, который в итоге привел к появлению рескрипта Александра II от 24 июня 1861 г. о льготах кубанским казакам, упомянутого во всеподданнейшем докладе, мы вернемся чуть позже.

Таким образом, позиция Чеботарева, по крайней мере в земельном вопросе, схожа с точкой зрения Краснова в отношении земельной собственности. Чеботарев не дает оценки современному ему положению в казачьих войсках и не высказывается по поводу перспектив их развития. Его воспоминания, к сожалению, прерываются на 1861 году. Но казачье земельное право в том виде, в каком оно сложилось к середине XIX в., являлось центральным пунктом казачьих привилегий, оно являлось определяющим в сословном статусе абсолютного большинства казачества. Нетрудно предположить, что, если Чеботарев так ратовал за утверждение среди казаков частной собственности на землю, значит, он прекрасно осознавал неизбежность других изменений в виде цепочки реформ. На наш взгляд, именно Чеботарев в составлении всеподданнейшего доклада играл одну из ключевых ролей. Напомним, что после отставки Н.О. Сухозанета Д.А. Милютин с мая 1861 года исполнял обязанности военного министра, а 9 ноября 1861 года был утвержден в должности министра. Уже на следующий день в министерстве произошли важные кадровые перестановки. А.И. Веригин покидает Управление иррегулярных войск с переводом в Главный штаб. Новым начальником управления становится генерал-лейтенант Николай Иванович Карлгоф, ближайший сотрудник Милютина в бытность его службы на Кавказе^308. Карлгоф еще с декабря 1860 года просил Милютина о новой должности^309. О себе Карлгоф говорил как о человеке «по природе недоверчивом к собственным силам», который предпочитает «скромные занятия слишком представительной деятельности»310. При всем опыте Карлгофа, а последние два года до назначения в Управление иррегулярных войск он являлся генерал-квартирмейстером Кавказской армии^311, находясь во взаимодействии в том числе и с казачьими войсками, ему несомненно потребовалось бы время для того, чтобы полноценно войти в курс дел управления. Кроме того, Карлгофу понадобился бы человек, который помог бы ему в этом процессе, а также выполнить первое важное поручение Милютина и подготовить часть всеподданнейшего доклада об иррегулярных войсках. Учитывая последующее многолетнее сотрудничество Карлгофа и Чеботарева, сохранившего должность заместителя начальника управления до 1870 года, можно смело сказать, что последний являлся именно таким человеком. Отдельные положения доклада при определенной интерпретации также косвенно подтверждают наше предположение. После заявления о планах в отношении казачества, предусматривающих «согласование, воинского быта, с общими условиями гражданственности и экономического развития», в докладе утверждается, что Военное министерство «так действовало и доселе». Таким образом, подчеркивалась продуктивность и преемственность предшествующей политики, проводимой Управлением иррегулярных войск, за которую отвечал в том числе и Чеботарев. Выражение о том, что казаки сами начинают чувствовать «стеснительность оков некоторых из прежних постановлений, считавшихся ограждением казачьих льгот и прав», можно вполне расценить как результат общения Чеботарева с Красновым, Попко или ознакомления с их литературным творчеством. Значительное место, уделяемое в докладе о льготах кубанским казакам-переселенцам, также можно отнести на счет Чеботарева, который, судя по его воспоминаниям, содержательное наполнение этих льгот явно ставил себе в заслугу.

Конечно, было бы неверно появление во всеподданнейшем докладе эпизода со льготами Кубанскому войску связывать только с личностью Чеботарева. Данный эпизод необходимо рассматривать прежде всего в контексте правительственной политики, проводимой на Кавказе в конце 50-х – начале 60-х годов XIX века. Для нас же своеобразной точкой отсчета в этой истории станет образование Кубанского и Терского казачьих войск в 1860 году. Ключевой фигурой здесь выступает наместник Кавказа генерал-фельдмаршал князь А.И. Барятинский. Директор канцелярии наместника В.А. Инсарский назвал «любимой идеей» фельдмаршала «новое разделение линейных и черноморских казаков и образование двух областей: Терской и Кубанской, основанное на этом разделении». Барятинский во время разговора с Инсарским надиктовал последнему план-проект такого разделения. В нем наместник «признавал необходимым разрушить замкнутость черноморских казаков, утративших прежнюю доблесть, и для этого отделить в состав Черноморского войска несколько бригад линейных казаков, которые внесут туда элемент удали; вместе с тем, для ослабления понятия о различных привилегиях и отдельной самобытности казаков, уничтожить прежние наименования, им присвоенные, и назвать их по названиям рек, на которых они сидят: линейное войско – Терским, по реке Тереку, а Черноморское войско – Кубанским, по реке Кубани»312. К сожалению, Инсарский не датировал этот разговор. Скорее всего, его следует отнести к 1857 году, то есть ко времени, когда Барятинский сформулировал свою другую идею – заселить Закубанский край большими массами казаков, особенно донскими^313. 8 февраля 1860 года ему удалось реализовать план по разделению Кавказских казачьих войск только в обратной последовательности, то есть сначала были образованы Кубанская и Терская области и только затем, а именно 13 октября 1860 года, Черноморское войско было переименовано в Кубанское, с перечислением в его состав первых шести бригад Линейного войска, а оставшиеся четыре бригады линейцев составили Терское казачье войско^314. Что касается проекта Барятинского по казачьей колонизации горских земель, то он «развалился» во время обсуждения в верхах, в том числе из-за позиции в.н.а. войска Донского М.Г. Хомутова, выступившего категорически против массового переселения донских казаков на Кавказ. Тем не менее переселение «русского элемента» (не только казачьего) в предгорные районы западной части Кавказского хребта продолжилось. К весне 1861 года Барятинский предполагал образовать, в основном за счет бывших черноморских и линейных казаков, несколько новых станиц в Закубанском крае^315. Однако планы по переселению казаков целыми станицами вызвали среди них волнения и протесты. По мнению современников, причины казачьего сопротивления носили как экономический, так и политический характер^316. Командующий войсками Кубанской и Терской областей генерал-адъютант граф Н.И. Евдокимов «неудовольствие казаков» объяснял прежде всего экономическими условиями, а именно хозяйственным разорением казаков-переселенцев, вследствие невозможности получения ими полноценной денежной компенсации за оставляемые земельные владения и имущество. В письме к начальнику Главного штаба Кавказской армии генерал-лейтенанту Филипсону от 10 марта 1861 года Евдокимов предложил следующее решение данной проблемы: «Если предоставить жителям внутренних станиц, переселяемых на передовые линии, с выгодою распоряжаться своим недвижимым имуществом, то тогда дело по заселению земель неприятельского края будет идти без малейших затруднений и устранит даже частное неудовольствие казаков.» В этом же послании он рассуждает о влиянии настоящего правового статуса казачества, причем не только во вверенных ему войсках, на социально-экономическое развитие казачьих земель. «Замкнутость казачьего сословия от всех других ведомств и невозможность водворения иногородних на войсковых землях даже на пустопорожних, не приносящих никакого дохода войску, без сомнения, служит главной причиной, почему край, населенный казаками, так медленно развивается в благосостоянии и промышленности. «Очевидным примером, – пишет далее Евдокимов, – может служить северная часть Черномории, где так много незанятых земель и где только потому не развивается земледелие и другие промыслы, что на основании войскового положения казачьи земли не могут быть отдаваемы даже в арендное содержание иногородним лицам. Жители города Ейска, может быть, давно пустыню, их окружающую, обратили бы в плодородный край с выгодой для войсковых доходов, если бы не существовало этого положения, стеснительного для обоих ведомств. Город Новочеркасск только тогда и стал развиваться, когда позволено было в нем селиться иногородним. Южная часть Земли войска Донского обязана своим развитием гражданскому населению»317.

Из-за казачьих волнений переселение было приостановлено, но не отменено. Кавказскими властями до конца весны 1861 года активно обсуждался вопрос: каким образом следует откорректировать механизм колонизации. В мае 1861 года командующий Кавказской армией (за отсутствием А.И. Барятинского) генерал-адъютант князь Г.Д. Орбелиани получил письмо от Д.А. Милютина, в котором наконец излагалась согласованная с Александром II предварительная позиция высших властей по отношению к сложившейся ситуации с провалившимся казачьим переселением. В послании Милютина признается необходимость колонизации Кавказа, но подвергается критике избранный способ (переселение целыми станицами). И с запозданием констатируется, что «в настоящее время всякое неосторожное действие может вызвать целый ряд волнений и беспорядков, чему был уже пример по переселению в 1792–1794 годах 3000 семейств из войска Донского на Кавказскую линию» (именно об этом случае Чеботарев рассказывал Милютину. – Авт.). В письме говорится о «главных началах», одобренных самим императором, для успешного водворения казаков на Кубань^318. Но для нас более значима оценка, данная от имени Александра II, «предположениям» Барятинского о последствиях «замкнутого» положения Кубанского войска и существующего во всех казачьих войсках общинного способа владения землями. Здесь позволим себе объемную цитату из письма: «Его величество со своей стороны разделяет убеждения генерал-фельдмаршала, что неблагоприятное влияние этого положения на благосостояние казачьего быта в бывшем Черноморском войске по исключительному характеру народонаселения оного заметнее, чем в других казачьих войсках, и что постепенное допущение в это войско сторонних элементов, сближая казаков с новыми людьми и свежими взглядами, действительно может оживить нравственные и материальные силы Черноморского края, а вместе с тем, дав средства к возвышению народного образования, водворить в нем торговлю и промышленность. Разрешение же казакам приобретать войсковую землю в вечную собственность может породить в них естественное стремление к настойчивому труду, сколько для личных выгод, столько и для благосостояния своего потомства; но, с другой стороны, его величеству представляются и опасения, что дозволение потомственным дворянам Кубанского войска исключиться из казачьего сословия может послужить поводом и для дворян других казачьих войск домогаться тех же прав, чего никак нельзя допустить, ибо тогда легко дойдем мы или до крайнего недостатка в казачьих войсках собственных их офицеров (стоящих для казны весьма дешево сравнительно с офицерами регулярными), или в казачьих войсках будут оставаться только бедные офицеры, а все богатые уйдут из оных»319. Таким образом, идея Евдокимова о свободном распоряжении казаками своим недвижимым имуществом была развита до приобретения войсковой земли в вечную собственность и дополнена правом на исключение из казачьего сословия для местного потомственного дворянства. Важно также, что окончательным источником этих предложений стал сам император. Далее в письме оговариваются конкретные дополнительные «льготы» переселенцам, которые затем почти дословно войдут в упомянутый рескрипт Александра II от 24 июня 1861 года. В их числе: наделение казачьих семейств – первых добровольцев-переселенцев «участками земли в частную собственность вечную и потомственную в таком размере, в каком окажется по местности возможным»; предоставление беспорочно отслужившим 22 года потомственным дворянам и отставным казакам прав по покупке «в полную частную собственность свободных участков войсковой земли», а также по исключению «из войскового сословия, если только приобретут: потомственный дворянин не менее 200 дес., а отставной казак не менее 30 дес.»; разрешение иногородним приобретать в «собственность дома, сады, заводы, магазины, лавки и вновь возводить всякие из означенных строений» в Екатеринодаре и других станицах по усмотрению войскового начальства и пр.320 Сам же рескрипт оканчивался словами о том, что его адресатом является исключительно Кубанское войско «не в пример другим казачьим войскам»321.

Н.И. Евдокимов полностью поддержал предполагаемые меры в отношении казачьего переселения и даже предложил в «этом деле, (уничтожение казачьей замкнутости. – Авт.) по возможности избегать каких бы то ни было стеснительных мер». Особое внимание в отзыве на майское послание Милютина Евдокимов уделил казачьему дворянству. По его мнению, казаки-дворяне, лишенные полноценных прав имперского дворянства, считают себя «униженными». Но как только они получат одинаковый сословный статус, «весьма немногие (из них. – Авт.) воспользуются правом оставлять то войско, в котором они родились и в котором свыклись со службой, и, имея кусок земли, по справедливости могут считать себя действительными гражданами государства». Евдокимов призывает не опасаться недостатка казачьих офицеров. Но даже если их не будет хватать, то, как он считает, это «обстоятельство только послужит в пользу правительству для уничтожения отдельности казачьих сословий. Места убылых казачьих офицеров займут другие дворяне империи, и таковой новый элемент в особенности был бы полезен для Черномории»322.

На основании рескрипта кавказскими властями с лета 1861 года велась разработка другого, более подробного документа, в котором оказались бы отражены по возможности все аспекты переселенческого вопроса. В итоге такой документ был принят 10 мая 1862 года под названием «Положение о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами из России»323. А.И. Барятинский, несмотря на то что уже с апреля 1861 года находился за границей на лечении, формально передав власть в руки князя Г.Д. Орбелиани, продолжал следить за положением дел в наместничестве и влиять на принимаемые решения. Так, генерал-фельдмаршал в письме к Милютину от 6 июля 1861 года сообщил свое ви́дение главных пунктов будущего Положения 1862 года, включая возможное разрешение «продавать свободные войсковые земли не только казакам, но и лицам, не принадлежащим к казачьему сословию»324. В ответном послании Милютин предложил обсудить вопрос «могут ли казаки пользоваться всеми правами собственности на основании общих законов, или же необходимо в их правах вести какие-либо ограничения»325. По поводу же продажи свободных войсковых земель иногородним Милютин доложил, что Александр II «изъявил согласие, но допускать не иначе как в тех частях войсковой области, где по отдаленности от передовых линий водворение посторонних землевладельцев не будет сопряжено несколькими неудобствами»326. В августе Барятинский выступил с инициативой о «распространении вновь дарованных прав переселенцев за Кубань на другие казачьи войска» и получил поддержку в этом вопросе со стороны Военного министерства. Милютин в очередном письме поспешил уведомить генерал-фельдмаршала о том, что «право переселения на новых основаниях уже распространено на казаков донских, уральских и новороссийских». Остальным же войскам самим необходимо подкрепление людскими ресурсами. Отвечая на высказанные Барятинским опасения по поводу «ропота в Терском войске, которое может с завистью смотреть на новые преимущества, дарованные войску Кубанскому», Милютин, признавая их факт, предложил распространить на терских казаков «новые» преимущества, «но не те, которые для поощрения колонизации, а те, которые имеют в виду создание в казачьей среде элементов гражданственности и промышленности, именно: предоставления выслужившим полный срок дворянам и казакам покупать земли в частную собственность из свободных казачьих или гражданских земель и по желанию исключаться из казачьего сословия, также дозволение посторонним лицам приобретать в известных местностях среди казачьих земель недвижимую собственность^327. Таким образом, Милютин уже в конце лета 1861 года сформулировал своеобразный «рецепт» гражданского и промышленного развития казачьих войск. Напомним, что этот «рецепт» затем попал во всеподданнейший доклад от 15 января 1862 года и первоначально предназначался только Кубанскому войску. Несмотря на то что «рецепт» был прописан в личном письме Милютина, вопрос о его авторстве все же следует оставить открытым. Ответ на него следует искать в том числе и в личном отношении будущего военного министра к казачеству. Очевидно также, что от этого отношения многое зависело в планировании и корректировке тех или иных крупных казачьих реформ, в продвижении того или иного проекта через бюрократические процедуры и в его лоббировании на пути превращения в закон. Поэтому ему стоит уделить отдельное внимание, в нашем случае хотя бы до срока представления всеподданнейшего доклада.

Непосредственное знакомство Милютина с казаками произошло, вероятно, во время первой его поездки на Кавказ и пребывания там с небольшим перерывом в конце 30-х – начале 40-х годов XIX века. В своих воспоминаниях он описывает длительный путь из Санкт-Петербурга до Ставрополя, во время которого ему пришлось совершить «небезопасную переправу через Дон» и переночевать в «казачьей хате» Старо-Махинской станицы Земли войска Донского^328. Проезжая уже по Кавказу Милютина, с его же слов, интересовало все встречавшееся в дороге, в том числе казачьи станицы и «сами казаки линейные, необыкновенно ловкие, развязные, смышленые, красивой наружности, всегда в щегольском наряде с оружием, тщательно оберегаемом». Он задавался вопросом: «Как могло поддерживаться то хозяйственное довольство, которое замечалось в каждой казачьей хате. Откуда брались материальные средства, необходимые для боевого снаряжения казака в таком блестящем виде? При той тягостной, почти непрерывной службе, которая в то время лежала на линейных казаках. многое в экономическом существовании этого населения представлялось мне загадочным.»329 В дальнейшем в милютинских воспоминаниях кавказского периода казаки неизменно окружали будущего министра, как в быту, так и в сражениях.

В конце 1839 года Милютину пришлось более подробно «изучить экономическое и гражданское положение как Линейного казачьего войска, так и остального населения области»330. Это было связано с исполнением поручения его непосредственного начальника, командующего правым флангом Кавказской линии генерал-адъютанта П.Х. Граббе. Милютин должен был подготовить от имени Граббе ответ на проект генерал-майора Холанского – председателя комитета по составлению положения Кавказского линейного казачьего войска. Главная идея проекта Холанского заключалась в предложении причислить «всех казенных крестьян, мещан, грузин, католиков, осетин, татар Кавказского края к казакам и сравнить в правах и обязанностях, исключив из этого только армян, имеющих право пользоваться привилегиями, дарованными им в 1799 году»331. Как утверждает Милютин, он провел «довольно обширное исследование вопроса» и конкретными «цифрами» доказал несостоятельность проекта Холанского (в итоге он не был одобрен), так как «сама мысль об этом слиянии не может соответствовать видам высшего правительства относительно будущности всего Кавказского края»332. Для нас же записка Милютина важна тем, что в ней он отразил свое отношение к функциональным качествам казачества. Милютин в конце 1830-х годов писал: «Всем известны невыгоды всякого вооруженного населения. Везде, где подобные учреждения существовали, они были вынуждены крайней необходимостью и терпелись как зло, но зло неизбежное, отвращающее, может быть, гораздо большее зло. Однако ж всякое правительство старается, по мере возможности, уменьшить этот разряд населения и там, где исчезнет цель, с которою оно было некогда учреждено, должно всеми силами стараться подводить его под общие государственные установления. Так, например, донские казаки, некогда составляющие касту исключительно воинственную, теперь организованы на таких основаниях, что, по возможности, более подходят к общей массе народа, сохранив, можно сказать, только в формах прежнее свое воинственное учреждение… Не нужно доказывать, что всякие иррегулярные поселенные войска тогда только хороши, полезны для государства и страшны для неприятеля, пока они находятся вблизи от сего последнего; они образуются опытностью и без войны не могут быть никакими средствами поддерживаемы, как войска регулярные. Не говоря уже о донских казаках, которые теперь живут, можно сказать, внутри империи, нельзя не заметить даже и в линейных казаках разницы в воинственности между станицами, поселенными на самой линии, и внутренними, отдаленными от линии»333.

Как начальник штаба Кавказской армии (1856–1860), Милютин, исполняя приказ главнокомандующего князя А.И. Барятинского, написал записку «О средствах к развитию Русского казачьего населения на Кавказе и переселению с Кавказа части туземных племен» (1857). Здесь мы возвращаемся к вопросу о планах Барятинского по заселению Закубанского края большими массами казаков, особенно донскими. Поводом к составлению записки послужило высочайшее повеление Александра II о необходимости соблюдения военными властями соразмерности наряда на службу с «наличною численностью полков Кавказских казачьих войск и общего увеличения казачьего населения»334. По крайней мере, так говорилось в преамбуле записки. В историографии авторство идей, изложенных в записке, безоговорочно относят к А.И. Барятинскому. Да и сам Милютин подтверждал это. Мало того, в своих воспоминаниях он писал «о личном несочувствии» к главному предложению записки – о переселении донских казаков на Кавказ, а горцев на Дон, так как «находил его даже весьма рискованным. не считая себя вправе в чем-либо отступить от солидарности с начальником своим»335. Однако очевидно, что вряд ли роль Милютина заключалась только в механической фиксации слов Барятинского. Участие Милютина, на наш взгляд, проявилось в обыгрывании и детализации основных идей главнокомандующего. Следовательно, в таких подробностях можно увидеть в том числе и милютинское отношение к казачеству. Выделим основные положения записки. Констатация факта, что ни существующая «нормальная численность полков Кавказского линейного казачьего войска», ни количество земли, которой располагают казаки «как на Левом, но даже и на Правом крыле» армии, не позволяют выполнить высочайшее пожелание, приводит автора записки к центральному предложению об увеличении русского населения и его земельных наделов за счет горских владений. Причем предваряют это предложение рассуждения о специфике казачьего землевладения и землепользования. Например, ставится вопрос о рассмотрении «ближе и беспристрастно, необходимо ли для обеспечения благосостояния казаков все то количество земли, которое по закону им полагается?». Отвечая на него, Милютин констатирует, что «усиленное наделение казаков землею едва ли приносит существенную выгоду их хозяйственному быту, ибо при тяжкой службе, лежащей на казаках, причиною их бедности скорее можно считать недостаток в рабочих руках, чем в земле». Также в записке говорится о том, что «правительство не может принять на себя обязанность поддерживать и на будущее время всегда одинаковую соразмерность количества земли с народонаселением», поэтому необходимо «дать полный простор развитию казачьего населения, не стесняя его никакими преградами и не обращая внимания на неизбежное сокращение соразмерности в поземельном довольствии»336. Очевидно, что под «преградами» здесь недвусмысленно понимались традиционные казачьи права и привилегии.

Далее в записке рассматриваются категории населения, которые могут стать потенциальными колонистами Кавказа. Среди них донские казаки называются главными претендентами на переселение как находящиеся в более выгодных условиях по сравнению с кавказскими казаками. В записке отмечается, что Донское войско «по положению своему в домашнем быту ничем не отличается от спокойных внутренних губерний России. Возвратясь со службы, донской казак делается мирным поселянином, не слышит о неприятеле и свободно предается заботам хозяйственным. Окруженные хлебородными губерниями и владея богатым краем, в котором имеются все выгодные условия для успешного развития многих отраслей промышленности. и пр., донские казаки пользуются таким благосостоянием, которого казачьи войска Кавказского корпуса не могут достигнуть…»337. Конечно, не только донские казаки, но и черноморцы, линейцы, особенно азовские казаки, вообще планируемые к переселению полным составом, обязаны были стать «ударной» силой в колонизации Кавказа. Для автора записки это почти аксиома, так как главное назначение казачьих войск им виделось «в выполнении военных целей, которым они должны способствовать не только боевою службою, но и всем своим бытом»338. Милютинская записка была всесторонне рассмотрена весной 1858 года в специально созданном для этого комитете при Военном министерстве. Итоговое заключение комитета оказалось отрицательным, в том числе из-за упомянутой нами позиции М.Г. Хомутова, не давшего согласия на массовое переселение донских казаков^339.

В своих воспоминаниях Милютин затрагивает вопрос об образовании Кубанского и Терского казачьих войск, отмечая, что «главным камнем преткновения было слияние двух столь разнообразных элементов, каковы казаки линейные и казаки черноморские: это были почти как два разных народа, не похожие между собою и в смысле этнографическом, и в организации военной и, что всего важнее, – в духе и нравах. Черноморцы всегда отличались хохлацким упорством и консерватизмом, им претила всякая перемена в их своеобразном быту»340. Являясь исполняющим обязанности военного министра с мая 1861 года, Милютин занял жесткую позицию в отношении казачьего сопротивления переселению. Вот как он охарактеризовал одну из казачьих петиций от Кубанского войска, в которой выдвигались требования не только по пересмотру механизма колонизации, но и о восстановлении прежнего названия войска. «Дерзкое это заявление очевидно показывало, – вспоминал Милютин, – что в Черномории сопротивление переселению возбуждено было не простыми казаками, а „панами“, которые, захватив лучшие угодья, обогащались на счет простых станичников, держали их в нищете, под своим владычеством, и между тем возбуждали в них неудовольствие против правительства и ненависть против «москалей». К общему удивлению, протест черноморцев испугал графа Евдокимова, который, после высказанной им настойчивости и непреклонности в отношении хоперцев, вдруг поколебался и уступил»341. Как нам представляется, приведенных цитат вполне достаточно, для того чтобы охарактеризовать отношение Милютина к казачеству. К моменту вступления в должность министра в нем явно доминировал кавказский опыт жизни, в том числе с приобретенными симпатиями и антипатиями к разным казачьим войскам. Однако вне зависимости от своих чувств к казакам Милютин четко исповедовал инструменталистский подход к их оценке и использованию в имперской практике. На наш взгляд, этот подход подразумевал игнорирование истории, традиции, былых заслуг казачества, если необходимо было эффективно, с точки зрения Милютина, решить актуальные государственные задачи во внешней и внутренней политике. С таким отношением военного министра к казачеству содержание иррегулярного раздела всеподданнейшего доклада выглядит вполне логичным. Более того, высока вероятность личного участия Милютина если не в написании раздела, то в его корректировке или редакции уж точно.

Итак, напомним основные положения всеподданнейшего доклада от 15 января 1862 года в отношении казачества. Военное министерство ставило перед собой главную задачу – согласовать военный быт казачьего населения «с общими условиями гражданственности и экономического развития». Реализовать ее планировалось в ближайшие десятилетия, на первых порах опираясь на результаты деятельности местных комитетов по пересмотру войсковых положений. Первым войском, которое должно было на себе ощутить благотворное влияние такой политики, становилось Кубанское войско, так как именно в нем вводилась частная земельная собственность; утверждалось право продажи казачьего имущества и свободных войсковых земель как казакам, так и иногородним; предоставлялась возможность выхода из казачьего сословия. Одновременно с главной задачей Военное министерство приступило к решению проблемы сокращения расходов казны на содержание казачьих войск, находившейся в прямой зависимости от уменьшения наряда казачьих частей на внешнюю службу. Подготовкой конкретной программы казачьей правительственной политики занимался особый комитет при Управлении иррегулярных войск, о результатах работы которого военный министр должен был сообщить императору в ближайшее время.

Являлось ли провозглашаемое в докладе направление деятельности Военного министерства в отношении казачьих войск принципиально новым курсом? А.Д. Крылов, напомним, утверждал, что еще Петр I «сознавал необходимость обратить Донское войско к гражданственности». Дальнейшие шаги Романовых на Дону автор «Очерка» описывал как экономическое, административное и правовое упорядочение казачьей жизнедеятельности, понимая под «гражданственностью», скорее, блага цивилизации. О преемственности работ военного ведомства в казачьем деле говорилось также и в самом докладе. Но как в первом, так и во втором случае для нас очевидна пристрастность этих утверждений.

Между тем бывший военный министр Н.О. Сухозанет, получив монарший рескрипт с оценкой своей деятельности, искренне огорчился, узнав, что в этом важном документе были «упущены из виду все труды (его. – Авт.) по иррегулярным войскам». «Я вывел из крепостного состояния сибирских и уральских казаков^342; по моему настоянию, дают г. Черкасску – воду, Дону – железную дорогу, разработку угля, – утверждал Сухозанет, – в делах по казакам видна моя общечеловеческая деятельность, а про нее-то не сказали ни слова»343. Еще ранее, в начале XIX века, Государственный совет при слушании вопроса о «перемене правлений казачьих войск» 6 февраля 1802 года между прочим заявил: «Неоспоримо, что виды правительства в отношении к управлению сих (казачьих. – Авт.) войск всегда клонились и должны были клониться к тому, чтобы привести их в единообразие с прочими обывателями, но частные их привилегии, воинский их состав, дух народный, нравы и обычаи всегда полагали сильные сему препятствия»344. Эти слова прямо не свидетельствуют в пользу «гражданственности», о которой идет речь во всеподданнейшем докладе, но лейтмотив действий властей в казачьем вопросе весьма похож, несмотря на полувековую разницу во времени.

И все же до середины XIX века, по нашему глубокому убеждению, имперская власть проводила политику в отношении казачьих войск, направленную на их безусловное подчинение, добиваясь со стороны казачества абсолютной лояльности престолу. В ней, может быть, и присутствовали элементы «гражданственности» или проявлялось внимание к экономическим вопросам, но они никогда не были приоритетными. Подчинение достигалось при помощи разных методов, в том числе через раздачу соответствующих прав и привилегий. Венцом такой политики стало юридическое закрепление в первой половине XIX века внедренных властью административных, судебных, военно-служебных институтов и сословных преимуществ в войсковых положениях, образцом для которых стало Положение о войске Донском 1835 года. Достижение лояльности было зафиксировано в 1827 году присвоением звания «Атамана всех казачьих войск и Шефа Донского атаманского полка» наследнику русского престола. Вполне вероятно, в этот период в имперском центре были слышны голоса сомневающихся в военных качествах казачества, в его финансовой эффективности и пр., но вряд ли они являлись доминирующими.

То, что было намечено во всеподданнейшем докладе и, как мы выяснили, оказалось частично обсуждено в печати и озвучено в служебной документации, свидетельствует о переходе к новой казачьей политике. Желая согласовать воинский быт казачества «с общими условиями гражданственности и экономического развития», власть тем самым проявила заинтересованность в создании условий для освоения занимаемых казачеством пространств. Причем для того чтобы сохранить за казаками ведущее (но не единственное!) положение в этом процессе, Военное министерство предлагает «раскрыться» казачеству как сословию, то есть освободиться от «стеснительных оков» еще действующих привилегий, расстаться с представлением о своем исключительно военном предназначении.

Таким образом, мы подходим к ответу на, пожалуй, главный вопрос, поставленный в начале раздела: какие факторы или предпосылки обусловили такое содержание доклада и такой поворот в политике властей. Сразу оговоримся, что рассмотренные нами далее так называемые факторы вряд ли можно ранжировать по степени важности. Они, скорее всего, действовали дискретно, имели как опосредованный, так и непосредственный характер, но в соответствующий момент сложились воедино в принятом управленческом решении.

Процесс отмены крепостного права актуализировал интересы преимущественно донских казаков-помещиков. Они были обеспокоены своим имущественным положением и экономическими перспективами после 1861 года. Желание казаков-помещиков изменить существующую войсковую систему землевладения и получить остающиеся за ними земельные участки в полноценную собственность артикулировалось как в частных беседах, так в публичной сфере^345. Для удовлетворения же запросов этой, как правило, родовитой, влиятельной и близкой к власти категории казачьего населения необходимо было существенно пересмотреть донское земельное право, считавшееся эталонным для других казачьих территорий.

Либерализация общественной жизни начала 1860-х годов дала повод казачьей «интеллигенции» более плотно обратиться к истории своих войск, провести анализ современного состояния казачества, заняться поиском своего места в обновляющейся империи. Часть из них, не желая оставаться на положении «отделенца от отцовской семьи», делала ставку на значительную корректировку своего статуса от военного привилегированного сословия в сторону гражданского состояния, зависящего от личных качеств и профессиональных предпочтений.

И первое, и второе обстоятельства вполне могли быть проигнорированы властью. Однако в лице заместителя начальника Управления иррегулярных войск А.П. Чеботарева крупные донские помещики, а также представители «прогрессивной» казачьей интеллектуальной элиты получали убежденного сторонника своих идей, и, что самое главное, способного воплотить их в жизнь. То есть, если говорить о так называемом «человеческом факторе» в правительственной политике в отношении казачества, деятельность А.П. Чеботарева идеально подходит для его иллюстрации, как и то, что вряд ли заместитель начальника управления был единственным в своих взглядах на казачество. В планах и проектах Д.А. Милютина и А.И. Барятинского 1840—1860-х годов казачество рассматривалось как средство для решения актуальных государственных задач, а не как то, чем следовало бы дорожить, и уж тем более преклоняться из-за былых заслуг.

Одной из таких задач было окончательное завоевание Кавказа и его дальнейшая колонизация. С точки зрения обеспечения безопасности границ империи необходимость масштабной колонизации Кавказа, как нам представляется, была гораздо важнее, чем в свое время покорение Сибири и освоение ее просторов. При официальном взгляде на казачество начала 1860-х годов как на «сословие, предназначенное в государственном быту для того, чтобы оберегать границы империи, прилегающие к враждебным и неблагоустроенным племенам и заселять отнимаемые у них земли»346, у казаков иного пути, как стать ресурсной базой для колонизации Кавказа, не было. В связи с этим все, что могло помешать массовому переселению казаков, в том числе традиционный уклад жизни, существующие привилегии и пр., должно было быть приспособлено, а лучше трансформировано, для более эффективного исполнения поставленной задачи. Однако способ решения земельного вопроса переселенцев был отчасти подсказан казачьим сопротивлением колонизации.

Как известно, Российская империя после Крымской войны оказалась в затяжном финансово-экономическом кризисе. От Военного министерства в 1850—1860-х годах постоянно требовалось сокращение расходов на армию. С первых дней нахождения Д.А. Милютина в министерстве ему приходилось иметь дело с проблемой экономии выделяемых средств на армию. Поступающие в ведомство предложения по гражданскому развитию казачьих земель с упором на извлечение из этого экономической выгоды, с одновременным сокращением казачьих частей и созданием условий для выхода из казачьего сословия вполне могли найти у Милютина понимание. Тем более что возможный перевод казаков в гражданское состояние потенциально увеличивал количество налогоплательщиков в империи. Для Милютина, последовательного и стойкого противника сословных привилегий, расставание крепостников со своими правами было естественным и правильным процессом^347. А если подобное расставание только c казачьими привилегиями еще и могло принести пользу государству в финансовом отношении, то в лице нового военного министра упомянутые предложения получали своего высокопоставленного сторонника.

Увеличение количества публикаций казачьей тематики в конце 1850 – начале 1860-х годов не могло не отразиться на мнении о казаках, прежде всего в военных кругах. Несомненно, что различные оценки казачества имелись в обществе и до упомянутой печатной активности. Но с началом эпохи освобождения казачьи вопросы становятся более доступными для обсуждения в прессе, в опубликованных статьях обнаруживаются проблемы в развитии казачьих войск, предлагаются пути их решения, встречаются и критические замечания в адрес казачества. Таким образом, происходит насыщение общественного мнения о казачестве^348. Конкретное влияние такого мнения на правительственную политику отследить крайне трудно, и это, пожалуй, самый опосредованный из приведенных нами факторов, но при этом все же вряд ли игнорируемый властью.

Одобрение Александром II планов Военного министерства в отношении казачьих войск кажется вполне обычным делом, особенно на фоне его же эпохального решения об отмене крепостного права. Если забежать вперед и оценить масштаб проведенных казачьих преобразований при Александре II, а затем сравнить их с аналогичной правительственной политикой предшествующих и последующих представителей дома Романовых, то выяснится, что именно на 1860—1870-е годы приходятся наиболее значимые реформы, по сути предопределившие облик казачества вплоть до 1917 года. Утверждение С.Г. Сватикова о том, что значимые идеи по изменению казачьего уклада жизни были «внушены» Александру II Милютиным, скорее всего, верно. Между тем именно Александр II из всех царствующих особ, на наш взгляд, имел наиболее глубокие знания о казачестве. Будучи наследником престола, он первым примерил на себе звание атамана всех казачьих войск и стал нести номинальную, но все же ответственность за положение казачества в империи. Его путешествие по России в 1837 году проходило в том числе через казачьи земли; вместе с отцом Николаем I в Новочеркасске они заложили основу важного церемониала – торжественной передачи наследнику пернача – знака атаманского достоинства. Данное событие демонстрировало прямую персональную связь императорской фамилии с казаками, способствуя укреплению «мифа о царе и казаке»349. В 1850 году Александр Николаевич повторно побывал на Кавказе, приветствуя донских, черноморских и линейных казаков. Не следует также забывать, что именно Александру II принадлежало окончательное одобрение неоднократно упомянутого нами рескрипта от 24 июля 1861 года о льготах кубанским казакам, сделанное за несколько месяцев до еще одной его поездки на Кавказ^350.

Последний фактор, на котором мы остановимся немного подробнее, удостоился главного внимания авторов «казачьего» 11-го тома «Столетия Военного министерства». Его авторы, определяя направление деятельности местных комитетов по пересмотру казачьих законоположений начала 1860-х годов, задались вопросом «насколько современные требования, предъявляемые к казакам, отвечали действительности». Для ответа они использовали записку Кавказского редакционного комитета (1866), уверенные в том, что ее содержание по смыслу относится к началу 1860-х годов^351. В записке утверждается, что с окончанием Кавказской войны сократилось количество привлекаемых на службу казаков, их обязанности стали более соответствовать требованиям внутренней, а не полевой службы. В то же время от покоренных горцев в «близком будущем» следует ожидать уже не серьезных беспорядков, а участия в формировании регулярных частей, как для внешней, так и для внутренней службы, в том числе и в помощь казакам. В связи с этим членами Кавказского комитета ставится вопрос: следует ли в мирное время содержать установленное еще в прежнее время определенное количество казаков и продолжать ли политику, направленную на умножение на Северном Кавказе казачьего сословия. По их мнению, с окончанием Кавказской войны главный театр действий для иррегулярной конницы оказался закрыт, при этом «трудно предполагать», чтобы он открылся вновь, а от Кавказских казачьих войск потребовались бы снова усиленные наряды. «А если таких нарядов, какие бывали прежде, нельзя предполагать, то, – как отмечается в записке, – не только не представлялось уже достаточных причин держать все казачье население в том же напряженном положении, в каком оно находилось прежде, и замыкать вовсе выход из войскового сословия, а, напротив, следовало, облегчая этот выход, способствовать части казачьего населения к более производительному для государства и общества труду»352. В записке также разбираются возможные возражения против предложений комитета, которые подразумевают уменьшение количества служилых казаков. К этим возражениям были отнесены – желание правительства на случай «новой продолжительной и упорной войны» иметь в своем распоряжении «всю массу служилого казачьего населения» и существующее убеждение о том, что «казаки самое дешевое войско». По поводу первого возражения в записке утверждалось, что война является порождением исключительных условий, которые, в свою очередь, приводят к исключительным мерам (призыв на службу всех казаков. – Авт.), «рассчитывать же на них постоянно и для того жертвовать всеми экономическими соображениями было едва ли выгодно». Что же касается дешевизны казачьих войск, то в записке она была названа «кажущейся». Члены комитета заявили, что казачьи полки требуют значительных расходов на их содержание, а «возражение, что часть издержек на содержание казачьих частей падает не на казну, а на войсковые капиталы и на самих казаков, покоилось на слишком шатких основаниях, т. к. войсковые доходы получались из таких источников, которые должны бы составлять источники доходов государственных, сами же казаки избавлены были от податей и рекрутской повинности, наделены землями в значительном размере, имели рыболовные места, соляные озера или же получали безденежно соль из казенных магазинов»353.

Мы не так уверены в том, что вышеприведенное мнение комитета относится именно к началу 1860-х годов. Тем не менее приближающееся окончание Кавказской войны неизбежно должно было внести свои коррективы в военностратегические планы по развитию русской армии, в том числе и казачьих войск. Заточенные после Отечественной войны 1812 года в большей степени для использования на Кавказе казачьи части в имеющемся количестве при существующей у казаков служебной системе становились излишними по мере покорения горских народов. Предлагаемые во всеподданнейшем докладе меры указывали направление возможных перемен среди казачьих войск в сторону привлечения их к «гражданственности» и «сокращения нарядов на службу». Но перечисляемые в докладе мероприятия носили общий характер. Более детальной их проработкой в Управлении иррегулярных войск с конца 1861 года занимался особый комитет. Результатом его деятельности стал объемный документ под названием «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета, о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках»354. Его анализом мы и займемся далее.

Глава 3

Программа реформ или «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках» (1861–1862)

В отчете Военного министерства за 1861 год утверждается, что поступившие в ведомство «программы новых положений» местных комитетов по пересмотру войсковых положений оказались «противоречивы» по отношению друг к другу. Для преодоления этой проблемы в Военном министерстве признали необходимым «указать комитетам по крайней мере главные общие начала, на которых должны быть основаны эти положения». С этой целью в министерстве учреждались два комитета: первый должен был составить программу для составления новых положений, общую для всех казачьих войск, второй занимался определением главных оснований военного и гражданского устройства Кубанского войска^355.

Очевидно, что упомянутые в отчете противоречия стали удобным поводом для принятия соответствующего решения. Сами они вряд ли являлись такими уж глубокими и непреодолимыми, так как перед местными комитетами первоначально ставились исключительно кодификационные задачи. Всеподданнейший доклад от 15 января 1862 года менял ориентиры в их деятельности. Теперь в разрабатываемых комитетами проектах войсковых положений должны были быть учтены новые предложения министерства. Их детализацией и занимался первый комитет. О сроках его работы, о составе депутатов известно крайне мало, в отличие, например, от второго – «Кубанского» комитета, к освещению деятельности которого мы еще вернемся. Между тем подготовленные первым комитетом «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках» (далее – «Соображения…») имеют основополагающее значение для понимания правительственного курса в отношении казачества 1860-х годов. Практика проведенных в эти годы преобразований в казачьих войсках показывает, что «Соображения.» содержали в себе долгосрочные ориентиры для работы не только местных комитетов (насколько они справились с поставленными задачами, это уже другой вопрос), но и самого Управления иррегулярных войск. В историографии «Соображения.» оказались практически незамеченными^356. Восполняя этот существенный пробел, далее мы раскроем основное содержание данного источника и проанализируем его главные положения.

«Соображения.» в отпечатанном виде представляют собой довольно объемный документ, состоящий из небольшого введения и двух непропорциональных по количеству страниц (всего 32 страницы на 17 листах) разделов: «О правах и обязанностях казачьих населений» и «Об устройстве в казачьих войсках управления и суда»357.

Во введении констатируется разнообразие казачества империи, отличающегося «по историческому происхождению, по нравам и обычаям, по занимаемой ими местности, материальным условиям быта и возложенным. обязанностям». Тем не менее, как утверждается в документе, в новых положениях хотя и могут сохраняться различия частного характера, но в целом они «должны выполнять общие виды правительства. и открыть казачьим войскам путь к развитию гражданственности в уровень с прочим населением государства». Для выполнения этого важного условия в «Соображениях.» выделяются следующие «главные основания» работы местных комитетов:

«1. Не лишать казаков тех гражданских прав, которые им уже предоставлены.

2. Уравнять их с прочим населением в государстве, насколько это возможно по военному устройству и местному положению казачьих войск, в тех правах, которыми войска эти еще не пользуются.

3. Все преобразования и улучшения, какие последуют в законодательстве государства, распространять и на казачьи войска, по мере средств каждого войска и применяясь к условиям его быта.

4. Не вводить в положения тех начал гражданского устройства, которые в государстве еще не приняты.

5. По двоякому значению казачьих населений: военному и гражданскому, иметь в виду преимущественно развитие их в последнем значении, с тем, однако же, чтобы выставляемые казачьими населениями строевые части имели надлежащее военное устройство и с успехом исполняли возложенные на каждое войско обязанности»358.

Затем в «Соображениях…» последовательно рассматриваются вопросы – в каком состоянии находятся казачьи права и обязанности, а также управление и суд и в какую сторону их следовало бы изменить.

В документе четко выделяются два разряда казачьих прав: 1) принадлежащие казачеству как особому военному сословию и 2) общие гражданские права.

К казачьим правам первого разряда «Соображения…» относят следующие «преимущества». Первое – казачье самоуправление, в виде избрания из своей среды членов администрации, судей, а также наличия войсковых финансов и бюджетов. Второе – предоставленные казакам земли, находящиеся «в общей неразделимой собственности каждого войска в целом его составе, без права на частную поземельную собственность». Но с оговоркой, что частное владение землею все же присутствует в виде так называемых пожизненных или срочных участков земли, а в Донском и Кубанском войсках в собственности донских помещиков и временнообязанных крестьян, а также казаков-переселенцев, осваивающих передовые пространства Западного Кавказа. Третье – отдельная самобытность каждого войска, заключающаяся в запрете иногородним заводить на войсковых землях постоянную оседлость и владеть недвижимыми имениями (кроме временнообязанных крестьян на Дону), а также в ограничении выхода из войскового сословия. И наконец, четвертое преимущество – освобождение казаков от платежей государственных податей и от рекрутской повинности^359.

Однако взамен этих прав правительство от казаков требует исполнения следующих обязанностей, а именно: выставлять определенное количество частей, а в экстренных случаях поголовно выступать на службу за собственный счет; заселять передовые пространства государства для прикрытия границ и содержать свою администрацию за счет местных земских повинностей.

Что же касается общих гражданских прав казаков, то «Соображения…» относят к ним только лишь право на частную движимую собственность и право на труд в свободное от воинской службы время. В итоге в документе делается вывод о том, что содержание казачьих прав «обуславливается преимущественно военным их назначением, с пожертвованием всех тех гражданских прав, которые могут препятствовать отправлению воинской службы…»360. В «жертву» было принесено, как отмечается далее в «Соображениях…», право избирать себе место жительства по своему усмотрению, полученное уже даже бывшими помещичьими крестьянами. Из-за обязательности военной службы казачьи дворяне оказались «лишены права на свободное избирание рода жизни и занятий до выслуги определенного срока, который, по значительности своей, оканчивается тогда только, когда они, по своим преклонным летам, не в состоянии уже посвятить себя какому-либо специальному делу». Существующее у казаков общинное владение землей «Соображения…», признавая «неизбежным» явлением казачьего быта, обеспечивающим «казака. на службу на собственный счет, несравненно более всякой частной собственности», тем не менее объявляют одним из «главных препятствий к развитию земледелия и вообще сельского хозяйства». Вследствие этого обширные казачьи земли, которые «могли бы прокормить двойное и тройное народонаселение против нынешнего», в некоторых войсках признаются уже недостаточными для перевода в казачьи наделы. В «Соображениях…» подчеркивается, что уменьшить такие наделы «без явного вреда для благосостояния казаков» не представляется возможным, в том числе из-за специфики казачьего хозяйственного уклада жизни^361. В документе также подвергаются критике ограничительные меры, не позволяющие иногородним вести торговлю и проживать на войсковых землях, препятствующие «водворению в войсках капиталистов и оживлению в крае торговли и промышленности»362.

В связи с этим «Соображения…» на местные комитеты возлагают решение следующей задачи: исправить вышеизложенные недостатки, не разрушая военного назначения и устройства казачьих войск. В то же время в «Соображениях…» приводятся рекомендации, подготовленные комитетом при Управлении иррегулярных войск, по решению поставленной задачи.

По мнению «центрального» комитета, «гражданское» развитие казачества зависит не столько «от уничтожения замкнутости их положения (против которого в последнее время особенно восставало общественное мнение), сколько от образования в самых войсках свободных от обязательной службы сословий». Комитет признает «неестественным» казачье общество, состоящее из одного только военного сословия. «Дозволение свободного выхода в таком обществе, – как отмечается в «Соображениях…», – было бы только справедливым уважением к личной свободе человека, но не произвело бы существенные перемены в самом обществе; менялись бы люди, а местная общественная жизнь сохранила бы все свои недостатки: народонаселение казачьих войск осталось бы по-прежнему исключительно военным сословием, не имеющим свободного выбора общественной деятельности, необходимого для благосостояния каждого гражданского общества»363. Появление же свободных от обязательной службы казаков, по мнению комитета, возможно «только ограничением численности военного сословия определенной нормой, с тем чтобы избыток казачьего населения был освобожден от обязательной службы даже и в чрезвычайных случаях». Причем такие «новые» неслужилые казаки должны быть обязательно «уравнены в правах с соответствующими им сословиями в государстве»364.

В «Соображениях…..» также предлагается «уничтожить» замкнутость казачества, предоставив право свободного выхода из войск всем казакам. Единственное ограничение касалось рядового казачества, за количеством которого Военному министерству следовало бы следить, с тем чтобы казаков было достаточно для требуемого формирования штатного числа строевых частей. «Соображения…» отказывали освобожденным от обязательной службы казакам в получении земельного надела (пая). Они, как и прочие «посторонние» (иногородние) люди, должны были или покупать наделы, или брать в «оброчное содержание» (в аренду), а также привлекаться к отбыванию всех государственных повинностей. «Прямым последствием такой меры, – как утверждается в «Соображениях…», – было бы значительное увеличение в крае народонаселений, а вместе с тем прилив рабочих рук, развитие земледелия и вообще богатств страны. Продажа же войсковых земель, усиливая войсковые денежные средства, доставила бы, в свою очередь, возможность к улучшению содержания служащих, к удержанию этим путем на службе полезных людей и к образованию в войсках пенсионных капиталов»365.

«Соображения…» хотя и наделяют местные комитеты правом на обсуждение, «в какой мере и при каких условиях может быть допущено в каждом казачьем войске» реализация предложенных «центральным» комитетом инициатив, но не упускают возможность вновь детализировать пути решения наиболее важных вопросов.

Первым подвергся рассмотрению, видимо, главный для Военного министерства вопрос – «об ограничении определенной нормой числа служилых казаков. и о порядке формирования строевых частей». После констатации известных условий по выделению казачьими войсками необходимого количества частей на внешнюю и внутреннюю службу «Соображения…» предлагают «главным местным начальникам» изыскивать средства к сокращению числа войск, выставляемых на местную полевую службу, так как именно «тогда представится возможность освободить большее число людей от обязательной службы». В документе подчеркивается, что «сокращенное по возможности число полков и прочих строевых частей, требуемых в мирное время. на службу, составит норму одной смены, а три смены – то число строевых частей, какое казачье население обязано содержать в готовности». Таким образом, оставшиеся за пределами службы казаки могли бы «обратиться к другим занятиям», но при этом готовые всегда составить ополчение в случае чрезвычайных обстоятельств^366.

«Соображения…» содержат анализ существующих четырех казачьих служебных систем – Донской, Черноморской (Кубанской), Кавказской линейной (Терской) и Уральской – с точки зрения их возможностей по ограничению нормы служилых казаков. По мнению «центрального» комитета, каждая из этих систем в принципе может быть приспособлена к новым требованиям^367. Кроме того, в «Соображениях…» отдельно рассматриваются зарубежные системы отбывания воинской повинности, а именно конскрипционная и ландверная. В документе под конскрипцией понимается наличие постоянной нормы новобранцев (конскриптов), в которую ежегодно должны были попадать молодые люди, достигшие призывного возраста по жребию. Не вытянувшие жребий новобранцы навсегда освобождались от обязанности нести воинскую повинность. Кроме того, конскрипты могли воспользоваться правом выставлять вместо себя на службу охотников. О ландверной системе в «Соображениях…» говорится как об основе прусского военного устройства, которая подразумевает обязательную службу каждого жителя и наличие так называемого ландвера, состоящего из нескольких разрядов, для тех, кто уже отбыл повинность и переходил в запас, но остается военнообязанным. Ландверная система признавалась весьма похожей на казачий служебный порядок. Однако конскрипционная система, как утверждается в «Соображениях…», имеет ряд преимуществ, более точно отвечающих задачам Военного министерства, а именно: освобождение от службы для части молодых людей с последующей возможностью «избрать род жизни сообразно своим способностям и наклонностям», а также создание условий, при которых «в казачьих войсках не будут образовываться ни наследственные сословия, ни особая военная каста». Впрочем, окончательный выбор того или иного порядка отбывания воинской службы казаками «Соображения…» оставляли за местными комитетами, которые «вернее могут судить, какая система больше удобна для каждого казачьего войска»368.

В «Соображениях…» высказывается твердое убеждение в том, что не стоит опасаться предоставления права на свободный выход из войск казачьим генералам и офицерам. В документе подчеркивается: «Любовь к родине, семейные связи, интересы по имуществу и возможность во всякое время воспользоваться правом выхода большую часть (генералитета и офицерства. – Авт.) удержат в войсках, тем более что многие будут рассчитывать тогда на успешный ход по службе после лиц, выбывающих из войск»369. Кроме того, в нем говорится о необходимости продолжения политики по увеличению офицерского содержания и образованию в казачьих войсках пенсионного и эмеритального капиталов. Что же касается вопроса о выходе из сословия рядового казачества, то здесь «Соображения…» предлагают действовать более осторожно. Сформулированный в документе общий подход гласил: «Избыток населения, сверх того числа, какое необходимо для исполнения нарядов на полевую службу, полезно было бы удерживать в крае, предоставляя этому населению особые выгоды и преимущества и освобождая его от обязательной службы»370. В тех же войсках, в которых не хватает казаков для пополнения строевых частей или для образования новых станиц, выход из войскового сословия объявлялся невозможным, но ровно до тех пор, пока не достигалась установленная Военным министерством войсковая норма численности. «Соображения…» вводят следующее главное требование к выходу из казачьего сословия – «допускать выход не иначе, как соразмерно приливу поступающих». При этом в зависимости от конкретных условий в том или ином войске казак мог покинуть свое сословие «не только лично с женой и дочерями, но и с сыновьями и внуками»371.

В «Соображениях…» также регулируется вопрос о вступлении в казаки и поселении иногородних на казачьих землях. Желающие оказаться служилыми казаками должны были получить согласие войскового начальства и станичного общества, для поступающих же в категорию неслужилых казачьих граждан было достаточно согласия тех обществ, в среду которых они собирались зачислиться. В документе говорится о возможности «поступать в казачью военную службу или поселяться в казачьих пределах, без зачисления в казачье гражданство». «Прием посторонних людей в казачью военную службу, – как отмечается в «Соображениях…», – принесет ту пользу, что привлечет в ряды войск молодых людей, способных к казачьей службе и чувствующих к ней наклонность, и доставит возможность освободиться от службы тем казакам, которые к ней мало способны и желали бы обратиться к другому роду жизни»372. Что же касается желающих поселиться в пределах казачьих войск без зачисления в казачье «гражданство», то документ обязывает устранить все препятствия к свободному проживанию «посторонних людей всех сословий»373.

Возвращаясь к вопросу об освобождении от казачьей службы, «Соображения…» подчеркивают добровольный характер этой процедуры. И даже если в наличии окажутся все необходимые условия, а желающих освободиться так и не найдется, то и в этом случае «Соображения…» призывают все же не прибегать ни к каким насильственным мерам. В целях «соблюдения справедливости» приоритетное право на увольнение от обязательной службы «Соображения…» отдают тем казакам, которые имеют «средства, способности и познания для какой-либо общеполезной деятельности». Среди таких казаков могли быть окончившие средние и высшие учебные заведения, художники и «механики», крупные торговцы и пр. Однако те из них, которые получают образование за счет войсковых средств, сначала обязаны были прослужить определенный срок (6 лет) в войске^374.

Согласно документу, права и обязанности «местных казачьих сословий» должны быть уравнены с правами и обязанностями «соответствующих им сословий в государстве». В связи с этим «Соображения…» предлагают допустить не только личное освобождение казака от службы, в том числе вместе с сыном, но и распространить это право на потомков освобождаемых. Обратное же поступление на службу объявляется возможным только при условии наличия достаточного количества общественных земель для наделения паями «новых» казаков^375. В документе отстаивается идея о том, что освобожденные от обязательной службы уже «не могут быть обращаемы к ней против их желания, без особо уважительных на то причин (неуплата налогов, банкротство, «праздная и беспорядочная жизнь» и пр.)». В «Соображениях…» четко прописывается требование, согласно которому «местные сословия в казачьих войсках должны отбывать те же государственные, городские и земельные денежные повинности, какие возложены на соответствующие им сословия в государстве»376. Вместе с тем в документе подчеркивается, что в данном случае речь идет «только о налогах, падающих за право торговли и промыслов лично на тех, которые приобретают это право; все же сборы за добывание естественных богатств края. должны по праву принадлежать войскам, с уплатою в казну известной пошлины на основании горного устава»377. «Соображения…» признают свободу казаков от оплаты подушной подати и участия в рекрутской повинности. Однако аналогичное право не будет распространено на тех людей, которые зачисляются в казачество, но не для несения военной службы, так как «освобождение от этих повинностей подало бы многим повод уклоняться от них путем вступления в гражданство» 378. Так же, согласно документу, иногородние, оказавшиеся на казачьих землях, но не вступившие в казачество, не получат «права на участие в мирских сходках и права на выборы в административные и судебные должности»379.

По мнению «центрального» комитета, предлагаемые изменения приведут к образованию в войсках всего двух видов земельных владений: 1) общественных, для надела служилых казаков, и 2) земель, составляющих частную собственность, «Соображения…» определяют общее количество общественных земель. Их должно быть ровно столько, сколько необходимо «для наделов и в запас по действительному числу служащих и выслуживших положенный срок службы генералов, офицеров и рядовых казаков, хотя бы это число и значительно превышало штатный состав войск»380. В документе отмечается, что продавать земли, остающиеся свободными, можно «только по мере добровольного выхода из казачьей военной службы». Необходимым условием «успешной» продажи свободных казачьих земель должно было стать внедрение в войсках «полного права поземельной собственности», пользоваться которым могли бы и донские помещики. Небольшое исключение в «Соображениях…» делается только в отношении Кубанского войска, в котором запрещалась продажа земель «посторонним лицам» на передовых предгорных войсковых владениях^381. Допуская продажу свободных войсковых земель в частную собственность, «Соображения…» одновременно предлагают обложить такие земли «подесятинною пошлиною в пользу войсковых доходов» и даже считают полезным распространить данный пошлинный сбор «на собственные земли лиц, служащих в войске»382.

Первый раздел «Соображений…» завершается перечислением всех ранее озвученных предложений в обобщенных 12 пунктах^383. Видимо, это было сделано специально, для того чтобы еще раз акцентировать внимание местных комитетов на главных инициативах «центрального» комитета, а также облегчить их будущую работу над проектами положений.

Второй раздел «Соображений…», гораздо меньший по объему, на первый взгляд, представляет собой простое изложение рекомендуемой системы управления и суда в казачьих войсках в терминологически унифицированном виде и не предполагает радикальных структурных изменений. Однако при более внимательном ознакомлении с текстом документа можно увидеть, что «центральный» комитет, определяя устройство казачьих администраций и суда, использует опыт аналогичных губернских органов власти, таким образом трансформируя некоторые привычные для казачества административные функции и судебные процедуры.

Перед описанием системы управления и суда в «Соображениях…» проговариваются три главных основания, необходимых для устройства новых учреждений. Первое – четкое разграничение административных, полицейских и хозяйственных дел по военной и по гражданской части. Второе – сохранение оптимального количества чиновников, с назначением им содержания, достаточного для жизни, а также допуском в казачьи администрации «образованных и знающих людей как войскового сословия, так и иногородних». Третье – во избежание «застоя» казачьи органы власти должны «воспринимать. все те преобразования и улучшения, какие будут узаконяемы для соответствующих им учреждений империи»384.

Далее «Соображения…» делят казачьи властные и судебные органы на три инстанции: высшие (войсковой штаб, войсковое правление, хозяйственное войсковое управление, войсковой суд), средние (окружные штабы, правления, хозяйственные управления, суды) и низшие (станичные правления). В этом делении «Соображения…» в основном копируют действующую в Донском войске на основании Положения 1835 года систему управления и суда. Однако в содержательном наполнении управленческой структуры документ предполагает ряд принципиальных новшеств. Например, в войсковом правлении, состоящем из отделений во главе с советниками, заведующий канцелярией общего присутствия является старшим советником и назначается на эту должность из чиновников Военного министерства, а не из местных кандидатов. Само же делопроизводство в правлении должно было вестись по губернскому образцу. «Соображения…» приравнивают функции войскового хозяйственного управления губернским казенным палатам и палатам государственных имуществ, отвечающих за приход, расход, ревизию и отчетность войсковых (губернских) капиталов. Капиталы казачьих войск «Соображения…» делят на собственно войсковые казачьи суммы и суммы, принадлежащие государственному казначейству. При этом войсковыми финансами заведуют выборные местные чиновники, а за казенные средства и затраты на содержание войсковых и окружных учреждений отвечают войсковые казначей и контролер, которые назначаются Министерством финансов и Государственным контролем соответственно^385. В документе казачья судебная система выглядит максимально приближенной к организации губернских судебных учреждений, а ее чиновники – войсковой прокурор, судебные следователи, стряпчие, назначаются по согласованию с Министерством юстиции, в том числе и из иногородних чиновников^386. Что касается станичных органов власти, то «центральный» комитет в этом вопросе ограничился лаконичным перечислением их состава в виде станичного правления и станичного суда, тем самым окончив текст «Соображений…»387.

Таким образом, «Соображения…» более детально раскрывают общий замысел казачьих преобразований, изложенный в 9-м разделе всеподданнейшего доклада, а также открывают новые его грани, расставляя определенные акценты. Так, «Соображения…» почти не заметили финансовых «претензий» Военного министерства к содержанию казачьих войск и «политических» издержек от их существования. Думается, это было сделано умышленно, чтобы не вызвать непредсказуемую реакцию у потенциальных читателей «Соображений…» в лице консервативно настроенных чиновников войсковых администраций и депутатов местных комитетов. Идея о «согласовании воинского быта с общими условиями гражданственности и экономического развития» в документе оказалась реализована с большим уклоном в сторону гражданского развития казачества, а не самого «согласования». Так как «гражданских прав» у казаков было явно недостаточно (напомним, это право на частную движимую собственность и право на труд в свободное от воинской службы время). «Соображения…» предлагают довести их количество до общеимперского уровня. В этом смысле предоставление права на свободное зачисление в казачье сословие и выход из него расценивалось как важный шаг в указанном направлении. Однако «Соображения…» не увидели в этом шаге надежного средства, которое гарантировало бы разрушение казачьей замкнутости. Более результативное решение проблемы «замкнутости» в документе виделось в образовании в войсках свободных от обязательной службы казаков в связке с «открытием» казачьих земель для иногороднего населения. И если последнее условие так или иначе уже обсуждалось в обществе и во власти, то предложение об освобождении части казаков от службы было несомненно ново и достаточно радикально. Его появление напрямую следует связывать с той частью всеподданнейшего доклада, в которой говорилось об уменьшении наряда казачьих частей на внешнюю службу необходимого для сокращения расходов казны по содержанию казачьих войск. «Соображения…» демонстрируют уверенность в том, что в рамках существующих четырех служебных систем (донской, кубанской, терской и уральской) добиться снижения числа служилых казаков за счет введения их четкой нормы при формировании строевых частей вполне реально. Предложение рассмотреть возможности иностранных систем (ландверной и конскрипционной), думается, было обращено к прочим казачьим войскам, и в первую очередь к оренбургскому, как наиболее крупному из них. Здесь следует обратить внимание на то обстоятельство, что «центральный» комитет окончательный выбор того или иного служебного порядка передает в руки войсковых комитетов. Откуда такое доверие к местным силам, да и еще и в вопросе, по сути являющемся центральным в концепции преобразований? Вероятно, это было следствием освободительного духа, царившего в начале 1860-х годов в общественном мнении и во властных структурах и которому соответствовали казачьи демократические традиции, воспетые в литературе. Такому «романтическому» объяснению можно противопоставить предположение о нежелании в Военном министерстве получить, после волнений среди кубанских казаков, еще один конфликт, но уже потенциально с большим количеством участников. Думается, в «центральном» комитете осознавали радикализм своих планов. Поэтому передачу инициативы на места следует рассматривать как способ сгладить острые углы предложений, озвученных в «Соображениях…», или даже как подтверждение недостаточной решительности со стороны казачьих «реформаторов». Последнее обстоятельство выглядит, на наш взгляд, наиболее адекватным объяснением.

Кроме появления свободных от службы казаков, недвусмысленно ведущего к расколу казачества, другим водоразделом этого раскола должно было стать разрешение на продажу войсковой земли в частную собственность как неслужилым казакам, так и иногородним, а также создание условий для свободного хозяйствования и развития предприимчивости, иначе говоря, формирования конкурентной среды на казачьих территориях. В «Соображениях…» говорилось о вынужденном сохранении общины у остающихся на службе казаков, и при этом ни слова не было сказано о положении внутри войскового, станичного сообщества казаков свободных от службы. Если исходить из логики утверждения, что укоренение «частной собственности означает победу индивидуального права над общественным» и практики расположения свободных войсковых земель, как правило, на значительном отдалении от станичного юрта, то продажа таких земель в частную собственность, например неслужилому казаку, в перспективе предполагала выход такого собственника из станичного общества с последующим возможным переселением. (Как в этом не увидеть своеобразный квазивариант будущей столыпинской реформы?!) Реализация заложенных в «Соображениях…» мероприятий подразумевала увеличение гражданского населения в казачьих краях, что, в свою очередь, косвенно ставило под сомнение управленческую монополию Военного министерства. «Соображения…» демонстрируют готовность военного ведомства к допуску других министерств к ключевым элементам управления и суда в казачьих войсках, к частичному внедрению органов гражданской (губернской) администрации. Подчеркнутую же лаконичность описания станичного управления, на наш взгляд, следует расценивать как очевидный намек местным комитетам на то, что проектирование в этой области, наиболее близко имеющей отношение к повседневной жизни казачества, находится исключительно в их компетенции.

Завершая анализ «Соображений…» и забегая несколько вперед, отметим, что основные идеи документа будут негативно встречены большинством донского казачества^388. Напомним только о главных из них – это продажа войсковой земли в частную собственность, освобождение казаков от обязательной военной службы, привлечение казачества к отбыванию денежных повинностей, а потомков неслужилых казаков еще и к рекрутской повинности и подушной подати, допуск иногородних на казачьи земли, внедрение элементов гражданского управления и суда в казачьих войсках. Тем не менее следует признать, что предполагаемые авторы «Соображений…» неплохо знали специфику казачьего уклада жизни. Вероятно, именно поэтому в некоторых частях документа они пошли на компромиссный вариант решения того или иного вопроса.

В историографии правительственная политика в отношении казачьих войск, как правило, предстает или ассоциируемой с личностью военного министра или крупного государственного деятеля, оказываясь «потемкинской», «чернышевской», «милютинской» и пр., или обезличенной, причем навязанной казакам исключительно извне, являющейся бюрократической инициативой сверху, оторванной от действительности и, соответственно, минимально учитывающей интересы казачества или даже прямо им противопоставленной. Такой взгляд, по крайней мере по отношению к периоду 1860—1870-х годов, представляется слишком упрощенным. Содержание всеподданнейшего доклада и «Соображений…», их возможные авторы, а также избранная «технология» подготовки казачьих преобразований демонстрируют очевидную сопричастность казачьих чиновников и офицеров к формированию казачьей правительственной политики, их определенную, пусть и пристрастную, но все же заинтересованность в развитии казачьих войск.

О составе комитета, подготовившего текст «Соображений…», пока известно крайне мало. По этой причине мы и говорим об авторах документа в предположительном ключе. Однако совершенно очевидно, что члены комитета формировались из чиновников Управления иррегулярных войск уровня Общего присутствия, а на определенных стадиях подготовки документа к работе над ним подключалось руководство управления в лице знакомых нам генералов Н.И. Карлгофа и А.П. Чеботарева. Имеющиеся сведения о кадровом составе управления позволяют выявить потенциальных членов комитета. Среди них вполне могли быть работники управления конца 1850 – начала 1860-х годов генерал-майор В.Г. Осипов, полковники Е.М. Матвеев, И.Е. Порохня, А.Г. Виташевский, подполковники И.С. Мазарович, И.Д. Попко, действительный статский советник А.М. Андреев, статский советник М.К. Линденбаум^389. На наш взгляд, меньше всего шансов оказаться в комитете имел происходивший из сибирских казаков генерал-майор В.Г. Осипов. Являясь командиром образцового казачьего конно-артиллерийского дивизиона, он в ноябре 1861 года входит в состав Общего присутствия, а уже через год покидает Управление иррегулярных войск, получив должность командира Санкт-Петербургской крепостной артиллерии^390. Складывается впечатление, что В.Г. Орлов просто «пересидел» в управлении в ожидании нового назначения. Вряд ли также стоит ожидать прямого участия в работе комитета статского советника М.К. Линденбаума. Последний служил в Военном министерстве с 1838 года, меняя место в Казенной палате на место в Комиссариатском департаменте, а затем в Департаменте военных отчетов. В сентябре 1859 года М.К. Линденбаум с должности обер-контролера при штабе военно-учебных заведений назначается в Общее присутствие Управления иррегулярных войск, а с марта 1862 года он становится членом присутствия от Государственного контроля^391. Скорее всего, М.К. Линденбаум был поверхностно знаком со спецификой казачьей жизни и службы, его задача заключалась в контроле над расходованием средств, выделяемых Управлению иррегулярных войск и казачьим войскам, что, конечно, не исключает возможного косвенного его участия в подготовке «Соображений…». Практически такое же предположение можно сделать и в отношении действительного статского советника А.М. Андреева, с 1860 года представляющего МВД в Общем присутствии и имеющего опыт управления Саратовской и Казанской губерниями в должности вице-губернатора^392. А вот оставшихся других лиц уже можно рассматривать как действительно возможных членов комитета. Полковник Е.М. Матвеев начал чиновную службу еще в департаменте военных поселений, а после его упразднения остался членом Общего присутствия от Оренбургского и Уральского казачьих войска. Точно такой же карьерой могли похвастаться полковник И.Е. Порохня из Черноморского (Кубанского) казачьего войска и подполковник И.С. Мазарович, попавший в департамент военных поселений после командования Енисейским казачьим полком. Полковник А.Г. Виташевский, командир лейб-гвардии Черноморского казачьего дивизиона, с декабря 1860 года был определен находиться при Управлении иррегулярных войск и в таком положении пробыл вплоть до увольнения со службы в 1864 году. Перечисленные офицеры, среди которых только Мазарович не являлся «природным» казаком, в 1860—1870-х годах продолжали состоять в Управлении иррегулярных войск, дослужившись до звания генерал-майора. Их биографии не отличаются подробностями. Но известно, например, что Е.М. Матвеев не имел систематического образования, происходил из семьи рядового уральского казака и только благодаря своим личным качествам «достиг довольно высокого положения в крае, оставаясь таким же простым, сердечным казаком, чуждым важного и напускного величия»393. Современный оренбургский энциклопедист Л.М. Большаков, опираясь на архивные материалы, пришел к заключению, что Е.М. Матвеев представлял из себя «дельного организатора, исследователя, политика, который стремился глубже изучить возможности приаральского края (место службы Е.М. Матвеева в 1840–1850 годах. – Авт.). заботился об укреплении связей с коренным населением здешних мест, уделял внимание изучению Аральского моря, организации здесь мореходства и рыболовства»394. Кроме того, Е.М. Матвеев покровительствовал Т.Г. Шевченко во время его службы в Отдельном Оренбургском корпусе. С украинским поэтом, но уже в петербургский период его жизни был хорошо знаком и полковник И.Е. Порохня. Последний получил неплохое образование (в 1828 году окончил Одесский Ришельевский лицей), а затем в составе Черноморского казачьего войска принимал участие в Кавказской войне, заслужив репутацию доверенного лица будущего и. о. наказного атамана Черноморского казачьего войска Я.Г. Кухаренко, кстати, также друга Т.Г. Шевченко^395. Полковник А.Г. Виташевский родился на Кубани в казачьей семье, и после окончании Екатеринодарской гимназии его военная служба проходила в родном войске, в боях Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, подавлении польского восстания 1831 года, в сражениях Кавказской войны. После назначения в 1850 году в гвардию он прочно оседает в предместьях Петербурга. А.Г. Виташевский был женат на Вере Якимовне Зембницкой, дочери известного профессора Главного педагогического института в Петербурге, директора Императорского минералогического общества Якима Григорьевича Зембницкого. Четыре дочери А.Г. Виташевского в 1850-х годах были устроены в Павловский институт благородных девиц, и по крайней мере одна из них обучалась за счет средств Черноморского казачьего войска^396. Подполковник И.С. Мазарович приходился сыном известному русскому медику и дипломату с венецианскими корнями С.И. Мазаровичу. До вступления в должность командира Енисейского казачьего полка в 1853 году он служил адъютантом и офицером для особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве^397. По свидетельству современников, И.С. Мазарович, кстати крещенный в католичестве, был жестоким человеком, который «насмерть засекал казаков». Современный исследователь Н.А. Калеменева на основании формулировок приказов по Енисейскому полку сделала вывод о том, что «Мазарович казаков вообще презирал»398. К сожалению, мы не обнаружили сведений, которые отражали бы общественно-политические взгляды упомянутых офицеров, в том числе по актуальным вопросам реформирования казачества. Но даже имеющихся отрывочных сведений из их биографий, на наш взгляд, достаточно, чтобы допустить предрасположенность некоторых офицеров к эмансипации от казачьей сословности. Об оставшемся из списка и уже знакомом нам подполковнике И.Д. Попко достоверно известно, что он являлся членом комитета, готовившего рекомендации по составлению положения о Кубанском войске^399. Из текста всеподданнейшего доклада от 15 января 1862 года видно, что «центральный» комитет, трудившийся над «Соображениями…», и Кубанский комитет действовали параллельно. Таким образом, формально получается, что подполковник не мог принимать участия в заседаниях первого из них. В одной из своих публикаций мы все же не исключили вероятность членства И.Д. Попко сразу в двух комитетах^400. На самом деле это важное наблюдение. Основываясь на нем, мы можем, например, соотнести идейное наполнение «Соображений…» с личным вкладом И.Д. Попко в составление данного документа, так как его взгляды на развитие казачества явно перекликаются с главными основаниями устройства казачьих войск, изложенными в «Соображениях…».

Даже если наше предположение об участии И.Д. Попко в работе «центрального» комитета и неверно, его знакомство с текстом «Соображений…» вряд ли можно оспорить. В августовском номере «Русского вестника» за 1862 год была опубликована статья «О преобразованиях в казачьих войсках» под авторством Есаула, то есть И.Д. Попко^401. Ее содержание представляет собой сокращенный, «литературный» пересказ основных положений «Соображений…», причем в некоторых местах автор позволяет себе выйти за пределы упомянутого документа, развивая ту или иную собственную оригинальную мысль. Сопоставлять статью и «Соображения…» для детального выявления заимствований мы не будем. Для нас более чем очевидна их взаимная идейная перекличка. А вот наиболее выразительные отрывки из статьи, отражающие личную позицию Есаула (Попко), приведем.

В начавшемся «коренном» пересмотре казачьего «сословного законодательства» Есаул особенно отмечает его «чисто местный характер», подразумевая под этим то обстоятельство, что комитеты, готовившие новые войсковые положения, «составлены из самих же казаков». Полное «сочувствие» автора получает обращение комитетов к «общественному мнению» за помощью в решении конкретных вопросов проектирования изменений в той или иной сфере казачьей жизни. Публикацию своей статьи Есаул связывает именно с этим процессом. В констатации разнообразия казачьих войск он почти дословно повторяет тезисы «Соображений…», но видит также и общие черты, заключенные «в одинаковом сословном устройстве, которое сближает их нравственно и делает из них одну семью». Есаул критически отзывается о «подобном строе общества», вызванном «одною только государственной необходимостью». В таком обществе гражданское право «стеснено», «личность безвозвратно поглощена сословием», а «частному благосостоянию не дано прочнейшего из его оснований – земельной собственности». Однако именно это сословное устройство, как утверждает Есаул, и необходимо изменять в первую очередь. Он уверен в том, что комитеты, рассмотрев «современные сословные потребности», сначала придут к таким же выводам, а затем поставят перед собой задачу «ограничить, насколько возможно, поголовное обязательство к службе и допустить в этом важном деле участие личной охоты, сознательного личного выбора». Для Есаула освобождение казаков от обязательной военной службы – это не только главное средство для утверждения «гражданственности» в казачьих войсках, это еще и своеобразная лакмусовая бумага, показывающая истинное положение того или иного войска^402. «Если бы. обнаружилось в том или другом казачьем населении очень мало стремления к переходу в гражданское состояние, – пишет Есаул, – и огромное большинство решительно предпочло бы оставаться в своем служивом сословии, то это показало бы довольно ясно, что такое казацкое общество еще не отжило своего времени, что в нем есть еще здоровая сердцевина и что, следовательно, не совсем основательны возгласы, раздающиеся иногда в современной литературе, о существовании казачества как чистого анахронизма, поддерживаемого только усилиями администрации»403. Соответственно, если будет наблюдаться обратная картина, это недвусмысленно означает, что «идея казачества уже отжила свой век». Сам же он убежден в том, что «родовое казачество выйдет иначе из этого испытания, что оно обнаружит здоровую и сильную жизнь, которая только освежится и окрепнет от теснейшего соприкосновения с гражданственностью». Есаул ярко описывает предполагаемый благотворный эффект от внедрения элементов «гражданственности» среди казачества, «.гражданское население казачьих войск будет состоять из одних собственников. это будут надежные производители, способные широко раскрыть глохнущие силы наших степей, и с помощью их мы, конечно, оправдаем название „пионеров цивилизации", которое дают нам иногда в отношении к нашим полудиким соседям. А теперь этим соседям, правду сказать, едва ли есть чему у нас поучиться»404. Есаул подвергает критике существующее положение казаков, вся жизнь которых «покрыта непрерывною цепью обязанностей». По его мнению, «для нас (казаков. – Авт.) нет другой деятельности, кроме обязательной. Это грустно. Пускай же дадут и нам сделать что-нибудь по доброй воле, по благородному чувству долга или по другому нравственному побуждению. Это улучшит нас самих и нашу службу»405. В отличие от «Соображений…» Есаул вторгается в сферу станичного управления, критикуя ее современное состояние, и особенно условия проведения станичного круга, требовавшего присутствия всех домохозяев. Он считает, что «многолюдство не только не содействует, но часто мешает здравому и беспристрастному обсуждению дел, и потому необходимо бы заменить это многолюдство известным числом выборных людей»406. Есаул также предлагает навести порядок в общинном пользовании станичной землей, ограничиваясь, однако, только самыми общими пожеланиями. В таком же пространном ключе он пишет и о принципе выборности, фиксируя его использование в большем или в меньшем объеме в разных казачьих войсках. При этом Есаул не выступает категорически против этого принципа, а предлагает всего лишь «лучше организовать» само производство выборов^407.

В целом содержание статьи дает еще один повод считать И.Д. Попко (Есаула) прямо или косвенно причастным к составлению «Соображений…», а ее публикацию следует рассматривать как спланированную акцию со стороны Военного министерства. Символичным выглядит выбор журнала для размещения статьи. В отличие от ведомственного «Военного сборника», в котором в начале 1861 года уже освещался вопрос о деятельности местных комитетов по пересмотру войсковых положений, «Русский вестник», редактируемый М.Н. Катковым, являлся наиболее авторитетным и популярным журналом среди периодических изданий консервативно-либерального толка конца 1850-х – начала 1860-х годов. Появление в таком журнале статьи, раскрывающей суть предполагаемых преобразований в казачьих войсках, означало публичную легализацию «гражданского» вектора развития казачества. Статья призвана была объяснить широкой публике, в том числе далекой от внутренних проблем казачества, но по-прежнему считающей его важной составной частью русской армии, что планируемые реформы на самом деле направлены на повышение эффективности казачьих войск. Кроме того, публикация Попко (Есаула), вероятно, адресовалась и казачьей образованной элите с надеждой на поддержку радикальных предложений Военного министерства со стороны прогрессивно мыслящего казачьего офицерства. А в такой поддержке реформаторских планов и в адекватной казачьей реакции на них в военном ведомстве явно нуждались.

Напомним, что статья Попко (Есаула) была опубликована в августовском номере «Русского вестника» за 1862 год. Точная дата отправки «Соображений…» в местные комитеты неизвестна. Судя по всему, документ стал поступать в казачьи войска, в зависимости от их отдаленности от имперского центра, с начала лета этого же года. В войске Донском главные положения «Соображений…», в виде распространившихся слухов, вызвали в станицах в июле – августе 1862 года «много толков», казаки оказались «встревожены, что коснулись поземельного начала, и выражена мысль о продаже иногородним войсковых земель»408. В связи с этим статью вполне можно считать попыткой объясниться от лица Военного министерства перед частью казачества. Хотя нельзя исключать и того, что она могла стать, помимо самих «Соображений…», еще одним катализатором тревожащих казаков слухов. Почти незамедлительно на статью Попко (Есаула) последовал критический ответ в «Донских войсковых ведомостях», дав своеобразный старт печатной дискуссии о направлении реформ в казачьих войсках, развернувшейся как в провинциальной, так и центральной прессе^409. О ее содержании и степени влияния на ход подготовки новых проектов войсковых положений необходимо говорить в контексте деятельности местных комитетов. Но это уже другой вопрос, к которому мы обратимся в следующей книге.

Вместо итогов

На рубеже 1850—1860-х годов для имперских чиновников, формирующих актуальную повестку правительственной политики в отношении казачьих войск, стала очевидной необходимость проведения масштабных реформ. В планах казачьих преобразований, разрабатываемых в Военном министерстве, реформирование гражданской сферы жизнедеятельности казачьих войск получило приоритетное значение. Таким образом, впервые со времен превращения вольного казачества в «государевых слуг» казаки оказывались на пороге еще одной крупной трансформации, подразумевающей их обращение в полноценных граждан империи, по крайней мере какой-то части казачества уж точно. Данные планы нашли поддержку у редких казачьих интеллектуалов, а также у отдельных представителей крупного казачьего землевладения, в основном от Донского войска. Однако большинство станичного казачества, для которого обязательная военная служба являлась неотъемлемой частью обыденной жизни, грядущие перемены не рассматривало как что-то необходимое и злободневное. Иначе говоря, предстоящие реформы для основной массы казачества оказывались искусственными и навязанными сверху. Поэтому для того, чтобы процесс движения по «гражданскому» пути в сторону выделения неслужилого казачества, утверждения частной земельной собственности и эффективного освоения войсковых территорий приобрел легитимный характер, имперские власти и часть казачьей элиты посчитали необходимым облечь его в такую форму, которая подразумевала бы осознанный выбор со стороны как можно большего числа казаков. Деятельность местных комитетов по пересмотру войсковых положений как нельзя лучше соответствовала задумке властей. Однако последующие события покажут, что ставка на местные силы не вполне себя оправдала.

Примечания

1Батыров В.В., Гордеев И.А., Чуйков О.Е. Открытия и достижения современной историографии донского казачества второй половины XIX в. // Былые годы. 2016. № 41 (3). С. 675–687.

2Короленко П.П. Двухсотлетие Кубанского казачьего войска, 1696–1896. Екатеринодар, 1896; Авдеев П.П. Историческая записка об Оренбургском казачьем войске. Оренбург, 1904; Стариков Ф.М. Историко-статистический очерк Оренбургского казачьего войска. Оренбург, 1891; Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884; Савельев А.М. Статистическое обозрение войска Донского за 1868 год. Новочеркасск, 1869; Скворцов В.В. Историко-статистический очерк Астраханского казачьего войска. Саратов, 1890; Максимов Е.Д. Терское казачье войско. Владикавказ, 1890; Писарев С.И. Трехсотлетие Терского казачьего войска. Владикавказ, 1881; Рябинин А. Уральское казачье войско. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. СПб., 1866; Бородин. Уральское казачье войско. Статистическое описание. Уральск, 1891; Усов Ф.Н. Статистическое описание Сибирского казачьего войска. СПб., 1879; Путинцев Н.Г. Хронологический перечень событий из истории Сибирского казачьего войска. Омск, 1891; Эпов Н.И. Забайкальское казачье войско. Нерчинск, 1889; Савицкий А.Ю. Краткий исторический очерк Уссурийского казачьего войска. Хабаровск, 1908 и др.

3Карасев А.А. История донской истории // Русский архив. 1898. № 12. С. 593–599.

4Цит. по: Шапиро А.Л. Историография с древнейших времен до 1917 года. М., 1993. С. 557.

5Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. XI. Ч. 1; Столетие Военного министерства 1802–1902. Приложения к историческому очерку «Главное управление казачьих войск». СПб., 1902. Т. XI. Ч. 2; Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1907. Т. XI. Ч. 3; Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1911. Т. XI. Ч. 4.

6Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича (1855–1880 гг.): В 6 т. СПб., 1879–1881.

7Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска: В 2 т. Екатеринодар, 1910–1913; Потто В.А. Два века Терского казачества: В 2 т. Владикавказ, 1912; Леденев Н.В. История Семиреченского казачьего войска. Верный, 1909; Бирюков И.А. История Астраханского казачьего войска: В 3 ч. Саратов, 1911.

8Волвенко А.А. Как донским казакам хотели историю написать.: официальный заказ, историк и местная администрация (1902–1912 гг.) // Историческое сознание и власть в зеркале России ХХ века: научные доклады. СПб., 2006. С. 115–125.

9В стенограмме встречи С.Ю. Витте с журналистами ведущих петербургских изданий от 18 октября 1905 года содержатся такие слова редактора «Русского богатства» Н.Ф. Анненского по поводу требований вывести войска из столицы: «Нас бьют казаки – удалите эту дикую орду». Безусловно, одна фраза еще ни о чем не говорит, но, на наш взгляд, тенденция расставания с «казакофильством», доминировавшим среди народников в 60—80-х годах XIX века, все более усиливалась в начале XX века с одновременной прорисовкой нового «образа» казачества в преобладающих негативных красках. Именно о таком образе говорил будущий депутат Государственной думы от Донской области И.Н. Ефремов на заседании донского дворянского собрания в феврале 1906 года: «Ниоткуда казаки не слышат слова одобрения, наоборот, отовсюду на них сыпятся упреки, брань, обвинения в том, что они с радостью подавляют свободу, избивают несчастный, ни в чем не повинный народ» (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 433).

10Именно политизированностью казачьей темы следует объяснять слова В.О. Ключевского о том, «какая история (донского казачества. – Авт.) должна быть составлена: история ли формальная, официальная с известными пропусками, или правдивая история. история, так сказать, написанная с соблюдением требований современной исторической науки…». См.: Волвенко А.А. Как донским казакам хотели историю написать. С. 119.

11Волвенко А.А. Восстановление донского земства: упущенные возможности (1882–1917 гг.) // Государственная власть и местное самоуправление. 2003. № 2. С. 41–45.

12Возможно, исключением является история запорожского и малороссийского казачества, изучением которой занимались прямо или косвенно «профессиональные» историки – В.Б. Антонович, М.С. Грушевский, Д.И. Багалей, Д.И. Эварницкий и др.

13Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону. Белград, 1924.

14Материалы для военной географии и военной статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Военное обозрение Земли войска Донского / Составил Н. Краснов. СПб., 1864.

15Там же.

16Там же. С. 206.

17Тем же. С. 207.

18Там же. С. 212.

19Там же.

20Управление иррегулярных войск было образовано 16 декабря 1857 года. Ранее его функции принадлежали Департаменту военных поселений. Впоследствии, в 1867 году, Управление было переименовано в Главное управление иррегулярных войск, а в 1879 году в Главное управление казачьих войск. В 1910 году его функции переданы Казачьему отделу Главного штаба.

21Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича (1855–1880 гг.). СПб., 1879. Т. 1. С. 331.

22Там же. С. 332.

23Там же. С. 346–347.

24Там же. С. 224–225.

25Там же. С. 230.

26Там же. С. 276–277.

27Там же. С. 299.

28Там же. С. 197.

29Там же. С. 250.

30Там же. С. 251.

31Хорошхин М.П. Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания. СПб., 1881. С. 53.

32Хорошхин М.П. Порядок отбывания воинской повинности казаками // Военный сборник. 1873. № 3. С. 121–152.

33Конскрипция (от лат. conscriptio – внесение в списки, набор) – способ комплектования войск, основанный на принципе всеобщей воинской повинности, но допускающий заместительство (по жребию) и денежный выкуп от службы. Существовал во Франции с начала XIX века до 1872 года.

34В публицистическом стиле об этом писал еще А.П. Нестеров, скрывавшийся под псевдонимом Седьминец. См.: Седьминец. Реформы в Сибирском казачьем войске // Сборник газеты «Сибирь». СПб., 1876. Т. 1. С. 335–368.

35Хорошхин М.П. Казачьи войска. С. 247–248.

36Там же. С. 299.

37Там же. С. 310.

38В сокращенном виде содержание всех частей 11-го тома представлено в: Столетие Военного министерства 1802–1902. Конспекты исторических очерков столетия Военного министерства. СПб., 1906. С. 855—1066.

39Столетие Военного министерства 1802–1902. Исторический очерк развития военного управления в России. СПб., 1902. Т. 1. Приложения. С. 167–171.

40Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 406–407.

41Там же. С. 465–466.

42Там же. С. 466.

43Там же. C. 412.

44Там же. С. 416.

45Там же. С. 428.

46Там же.

47Там же. С. 429.

48Там же. С. 456–457.

49Там же. С. 530.

50Там же. С. 521.

51Там же. С. 519.

52Там же. С. 471–473.

53Там же. С. 483–493.

54Там же. С. 436–437.

55Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск. С. 354.

56Там же. С. 352.

57Там же. С. 117.

58Там же. С. 115.

59Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 203.

60Там же. С. 203–204.

61Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 531.

62Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 144, 355, 395.

63Там же. С. 91.

64Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 509.

65Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 98.

66По мнению Н.А. Чернощекова, «нераздельность земель, состоящих в пользовании уральских казаков, составляет крупнейшую особенность Уральского войска, отличающую это войско от прочих казачьих войск». Иначе говоря, земля в Уральском войске не делилась на станичную и войсковую, а земельные участки не отводились в собственность офицерам и чиновникам (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 288).

67Там же. С. 250, 261, 263, 269.

68См. об этом: Маркедонов С.М. С.Г. Сватиков – историк и общественный деятель. Ростов н/Д, 1999.

69Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917). С. V.

70Там же. С. 3.

71Там же. С. 340.

72Там же. С. 341.

73Там же. С. 344.

74Там же. С. 343.

75Там же. С. 346.

76Там же. С. 348.

77Там же. С. 353–354.

78Там же. С. 368–369.

79Там же. С. 376.

80Там же. С. 358.

81Там же. С. 350.

82Там же. С. 361.

83Юрченко И.Ю. История изучения казачества в отечественной и эмигрантской историографии XV–XX столетий. Историография казачества. М., 2013. Кн. 1.

84Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952.

85Там же. С. 81.

86Под этим названием П.А. Зайончковский подразумевает «Соображения. о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках». Однако, судя по всему, историк не был знаком с оригиналом данного документа, поэтому о его содержании, как и о названии, он черпал сведения из вторичных источников.

87Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. С. 81.

88Там же. С. 82.

89Там же. С. 209.

90Там же. С. 123.

91Там же. С. 305.

92Там же. С. 368.

93БескровныйЛ.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1973. С. 64.

94Янчевский Н.Л. Разрушение легенды о казачестве. Краткий очерк истории развития колониальной политики на Дону, в связи с эволюцией аграрных отношений. Ростов н/Д, 1931.

95Мининков Н.А. Николай Леонардович Янчевский: историк, писатель, революционер. Ростов н/Д, 2007. См. также рецензию: Кислицин С.А., Мининков Н.А. Николай Леонардович Янчевский: историк, писатель, революционер. Ростов н/Д, 2007 // Известия вузов. СевероКавказский регион. Общественные науки. 2008. № 1. С. 127–128.

96Янчевский Н.Л. Разрушение легенды о казачестве… С. 66.

97Там же. С. 67.

98См.: например: Крикунов В.П. Крестьянское движение на Дону и Северном Кавказе в 60 – 70-х годах XIX века. Грозный, 1965; Он же. Очерки социально-экономического развития Дона и Северного Кавказа в 60—90-е гг. XIX в. Грозный, 1973.

99Хлыстов И.П. Дон в эпоху капитализма. 60-е середина 90-х годов XIX века: Очерки из истории Юга России. Ростов н/Д, 1962. С. 17, 23.

100Там же. С. 257–273.

101Сергеев О.И. Казачество на русском Дальнем Востоке в XVII–XIX вв. М., 1983.

102Там же. С. 60–61, 95, 97 и др.

103Там же. С. 67–71.

104Там же. С. 84.

105Краковский К.П. Судебная реформа в Земле Войска Донского: Дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 1981.

106Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. Париж, 1939. Т. 1. С. 12.

107Там же. С. 21.

108Там же. С. 22–23.

109Керсновский А.А. История русской армии. М., 1993. Т. 2. С. 189.

110И.Ю. Юрченко подсчитал публикации казачьей тематики, вышедшие с 1981 по 2012 год, определив их число в 2475 к 2012 году. См.: Юрченко И.Ю. Изучение казачества в новейшей отечественной историографии, 1981–2012 гг. Историография казачества. М., 2013. Кн. 2. С. 7. См. также: Соболев М.М. Обзор и анализ публикаций по историографии казачества в России (2010–2014) // Вестник учебно-методического объединения по образованию в области природообустройства и водопользования. 2014. № 6 (6). С. 261–283; Юрченков В.А. Казачество России на переломе эпох: современное историографическое осмысление // Вестник НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия. 2017. № 2 (42). С. 25–39:

111История казачества Азиатской России. Вторая половина XIX – начало ХХ века. Екатеринбург, 1995. Т. 1–3; Донские казаки в прошлом и настоящем / Под общ. ред. Ю.Г. Волкова. Ростов н/Д, 1998; Казачий Дон: Очерки истории. Ростов н/Д, 1995. Ч. 1; История кубанского казачества / Под ред. В.Н. Ратушняка. Краснодар, 2013; Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014.

112Андреев С.М. Сибирское казачье войско как социально-территориальная система: организация и основные этапы развития (1808–1917 гг.). Дис… докт. ист. наук. Омск, 2007. С. 26–29.

113Справедливости ради надо отметить, что в соавторах Р.Г. Тикиджьяна значатся такие известные донские историки, как А.П. Скорик, В.П. Трут, Е.И. Демешина, Н.С. Коршиков и др.

114Донские казаки в прошлом и настоящем. С. 134–158.

115Тикиджьян Р.Г. Донское казачество в конце XIX – начале XX века. Исторический портрет. Lambert Academic Publishing, 2013. С. 80–92.

116Тикиджьян Р.Г. Донской кодификационный комитет // Донской временник. 2014. Вып. 23. С. 95–98; Он же. Россия и Дон во второй половине XIX – начале XX века: особенности либерально-индустриальной модернизации // Цивилизация и человек: проблемы развития. Ростов н/Д: изд. НГТУ, 1997. С. 63–66. Он же. Опыт российской модернизации второй половины XIX–XXI веков и донское казачество: историко-политологический анализ // Ученые записки памяти С.В. Римского. Ростов н/Д, 2006. С. 178–191; Он же. «Великие реформы» императора Александра II «Освободителя» 1860—1870-х годов на Дону и проблемы трансформации казачьего сословия // Социально-экономические и технико-технологические проблемы развития сферы услуг: Сб. науч. трудов. Ростов н/Д, 2013. Вып. 12. Ч. 1. С. 203–213 и др.

117Матвеев О.В. Кубанское казачье войско (1860 г. – начало XX столетия) // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 215–230.

118Кроме того, Н.Н. Великая отметила, что «влияние реформ 60– 70-х гг. XIX в. на развитие терского казачества до сих пор слабо изучено». См.: Великая Н.Н. Терское казачье войско во второй половине XIX – начале XX в. // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 231, 237.

119Великая Н.Н. Терское казачье войско во второй половине XIX – начале XX в. С. 231.

120Там же. С. 232.

121Там же. С. 242. В «Очерках истории и культуры казачества Юга России» также находится глава И.В. Торопицына об Астраханском казачьем войске и наша работа, посвященная Донскому казачьему войску (см.: Очерки истории и культуры казачества Юга России. С. 190–214, 242–260). Однако в исследовании И.В. Торопицына мы не обнаружили каких-либо новых данных по интересующей нас теме, а критический разбор нашего текста предпринят в упомянутой коллективной статье «Открытия и достижения современной историографии донского казачества второй половины XIX в.» В.В. Батырова, И.А. Гордеева и О.Е. Чуйкова.

122Акоева Н.Б. Влияние модернизационных процессов на повседневную жизнь казачьего населения Юга России во второй половине XIX – начале XX в. Дис… докт. ист. наук. Майкоп, 2012.

123О взглядах Д.А. Милютина на казачество смотри нашу статью: Волвенко А.А. Д.А. Милютин и казачество // Былые годы. Российский исторический журнал. 2016. № 40 (2). С. 398—41 1.

124См.: например: Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. М., 1999. С. 494, 503.

125Самарина Н.В. Донская буржуазия в период империализма (1900–1914 гг.). Дис… канд. ист. наук. Ростов н/Д, 1984; Она же. Донская буржуазия в период империализма (1900–1914 гг.) / Отв. ред. Е.И. Демешина. Ростов н/Д, 1992 и др.; Топчий А.Т. Поземельное устройство казаков Сибирского казачьего войска после 1861 г. // Из истории Сибири. Томск, 1974. Вып. 13. С. 134–160; Он же. Реорганизация управления Сибирским казачьим войском на основаниях реформы 1861 г. // Из истории Сибири. Томск, 1975. Вып. 18. С. 87–99; Он же. Царизм и сибирское крестьянство в период подготовки и проведения буржуазных реформ 1858–1899 гг. Дис… докт. ист. наук. М., 1987 и др. А.Т. Топчий также являлся соавтором многотомного издания «История казачества азиатской России. Вторая половина XIX – начало ХХ века» (Екатеринбург, 1995).

126Самарина Н.В. Реформы 60—70-х гг. XIX в. на Дону и казачество // Юго-Восток России в XIX – начале XX в. Ростов н/Д, 1994. С. 38–49; Топчий А.Т. Буржуазные реформы 60—80-х XIX в. и проблемы казачества России // Проблемы истории казачества. Ростов н/Д, 1995. С. 29–34; Он же. Реформы в казачьих войсках Сибири во II пол. XIX – нач. XX веков // Казачество Сибири: от Ермака до наших дней (История, язык, культура): Сб. мат-лов междун. науч. – практ. конф. Тюмень, 2009. С. 173–182.

127Ивченко И.В. Эволюция казачьего самоуправления на Кубани (на материалах законодательства) // Проблемы истории казачества. Волгоград, 1995. С. 13–31; Матющенко П.П. Аграрные реформы в Кубанском казачьем войске в 60—70-е гг. XIX в. // Из дореволюционного прошлого кубанского казачества. Краснодар, 1993. С. 107–121; Матющенко П.П. Казачий вопрос в аграрной политике царизма // Проблемы истории казачества. Волгоград, 1995. С. 259–281; Мальцев В.Н. Административные реформы в казачьих областях Северного Кавказа во второй половине XIX в. // Проблемы истории казачества. Волгоград, 1995. С. 94—106; Дулимов Е.И. История власти и казачьей государственности на Дону. Ростов н/Д., 1999; Золотарев И.И. Казачье самоуправление на Дону. (Историческое исследование). Ростов н/Д, 1999; Абрамовский А.П., Кобзов В.С. Управление и воинская повинность Оренбургского казачества во второй половине XIX – начале XX века. Челябинск, 1997; Коршиков Н.С. Своевременные советы из прошлого // Дон. 1995. № 5. С. 29–52; Королев В.Н. Старые Вешки. Ростов н/Д, 1991 и др.

128Батыров В.В., Гордеев И.А., Чуйков О.Е. Открытия и достижения современной историографии донского казачества второй половины XIX в. // Былые годы. 2016. № 41 (3). С. 687.

129Малукало А.Н. Кубанское казачье войско в 1860–1914 гг.: организация, система управления и функционирования, социально-экономический статус. Краснодар, 2003; Махрова Т.К Взаимоотношения казачества и государственной власти в XVIII – начале XX в. (на материалах Оренбургского и Уральского казачьих войск). Дис… докт. ист. наук. Челябинск, 2003; Соклаков А.Ю. Комплектование казачьих формирований и порядок службы казаков Российской империи в XIX – начале XX в. Дис… канд. ист. наук. М., 2004; Годовова Е.В. Оренбургское казачье войско в 1798–1865 годах. Дис… канд. ист. наук. Оренбург, 2005; Бурда Э.В. Терское казачество в системе российского управления со второй половины XVIII до конца XIX века. Колычев; Нальчик, 2006; Дубовиков А.М. Уральское казачество и его роль в системе Российской государственности (середина XVIII–XIX вв.). Дис… докт. ист. наук. М., 2006; Андреев С.М. Сибирское казачье войско как социально-территориальная система: организация и основные этапы развития (1808–1917 гг.). Дис… докт. ист. наук. Омск, 2007; Колычев С.В. Военно-гражданские реформы Александра II в уральском казачьем войске в 1874–1877 гг. и их последствия. Дис… канд. ист. наук. М., 2008; Бобылев Д.В. Подготовка казачьих офицерских кадров в России в системе военного образования во второй половине XIX века. Дис… канд. ист. наук. Оренбург, 2010; Колупаев Д.В. Сибирское казачество во второй половине XIX века. 1850–1900 гг.; социально-экономическое развитие. Дис… докт. ист. наук. Иркутск, 2011; Голик А.А. Государственная политика России в отношении дальневосточного казачества в 1851–1917 гг. Дис… канд. ист. наук. СПб., 2015 и др.

130Махрова Т.К. Взаимоотношения казачества и государственной власти в XVIII – начале XX в… С. 119.

131Малукало А.Н. Кубанское казачье войско в 1860–1914 гг.: организация, система управления и функционирования, социально-экономический статус. С. 26.

132Колупаев Д.В. Сибирское казачество во второй половине XIX века. 1850–1900 гг.; социально-экономическое развитие. Авто-реф. дис… докт. ист. наук. Иркутск, 2011. С. 25.

133Соклаков А.Ю. Комплектование казачьих формирований и порядок службы казаков Российской империи в XIX – начале XX в. С. 150–151.

134Там же. С. 152–159.

135Перетятько А.Ю. Военная организация и военное управление Области Войска Донского во второй половине XIX века. Дис… канд. ист. наук. Ростов н/Д, 2014.

136См. актуальный список публикаций А.Ю. Перетятько в: elibrary. ru – https://elibrary.ru/author_profile.asp?authorid=765870, дата обращения – 30.12.2018.

137Перетятько А.Ю. «Европейские казаки» в XVI–XVII вв.: феномен иррегулярности от Адриатики до Урала. Ч. 1–2 // Военный сборник. 2015. № 2 (8). С. 104–118; № 4 (10). С. 182–201.

138Согласно концепции М. Хроха, нация формируется на основе этнической группы только как результат процесса «национального движения». Этот процесс в разных регионах протекает по схожему сценарию и состоит из трех фаз: в фазе А происходит исследование характерных черт, в том числе и исторических, этнической группы и их закрепление в массовом сознании; в фазе В начинается агитация, призывающая представителей этнической группы осознать себя как единый народ, причем в первой полуфазе эта агитация, как правило, не приводит к заметным успехам; наконец, в фазе С национальное движение становится по-настоящему массовым (см.: От национальных движений к полностью сформировавшейся нации: процесс строительства наций в Европе. Нации и национализм. М., 2002. С. 124–125).

139Перетятько А.Ю. Формирование казачьей идентичности во второй половине XIX века: ранняя стадия национального движения по схеме Мирослава Хроха // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2015. № 10. С. 122–124.

140Peretyatko A.Y. «Before Giving to the Nation or Tribe A New Order, One Must First Ask the People of this Nation whether they Need this Order»: the Local Prerequisites for the Reforms of 1860–1870 On the Don. Part I–II // Былые годы. Российский исторический журнал. 2017. № 45 (3). С. 937–948; № 46 (4). С. 1401–1415.

141Там же. С. 1415.

142История казачества разрабатывается и в других странах, особенно в Казахстане, а также в Китае, Японии и др., однако проблематика взаимоотношений власти и казачества во второй половине XIX в. оказалась за пределами внимания национальных историографий указанных стран. См.: Чжан Сяолин. К вопросу об исследованиях российского казачества в Китае // Вестник ТвГУ. Серия «История». 2014. № 4. С. 142–154; Бижигитова К.С. Аграрные отношения в Сибирском казачьем войске во второй половине XIX – начале XX вв. (проблемы землеустройства, землепользования и взаимоотношений с казахским населением). Алматы, 2001; Тоекава Коити. Оренбург и оренбургское казачество во времена восстания Пугачева 1773–1774 гг. М., 1996 и др.

143Гатин М.С. Проблема происхождения казачества в современной немецкой историографии // Средневековые тюрко-татарские государства. Казань, 2016. № 8. С. 100–102; Удо Г. История казачества в германоязычной литературе // Вестник МГУ. 1993. № 1. С. 69–76. (Сер. 8. История); Юрченко И.Ю. Французская историография феномена северокавказского казачества (по оригинальным монографиям Лесюра, Ньесселя и Жана Савана) // В мире научных открытий. 2013. № 1 (37). С. 38–62.

144Бреэре Ив. Казаки. Исторический очерк. М., 1992; Ауский С. Казаки. Особое сословие. М., 2002. Longworth, P. The Cossacks. London, 1969. Albert Seaton. The Cossacks. Oxford, Osprey Publishing, 1972; William P. Cresson. The Cossacks. Their History and Country. New York, Brentano’s, 1919 (см. русский перевод: Крессон Уильям. Казаки: история «вольных людей» от Запорожской Сечи до коммунистической России. М., 2016); Maurice Hindus. The Cossacks. Collins, 14 St. James’s Place. London, 1946.

145Carsten Goehrke. Historische Selbstilisierung des Kosakentums: Standische Tradition als Integrationsideologie // Osteuropa in Geschichte und Gegenwart Festschrift fur Gunther Stokl zum 60. Geburtstag. Koln-Wien, Buhlau, 1977; Bruce Menning. The Emergence of Military-Admin-strative Elite in the Don Cossack Land, 1708–1836 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century. Edited by Walter M. Pintner and Don K. Rowney. Chapel Hill: Univ. of North Carolina Press, 1980. P. 130–161; Peter Kenez. The Ideology of the Don Cossacks in the Civil War // Russian and East European History. Selected Papers for the World Congress for Soviet and East European Studies. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1984; Holquist P. Conduct Merciless, Mass Terror: Decossackization on the Don,

1919 // Cahiers du Monde russe, 1997. 38: 1–2. Р. 12—162; Holquist P. From estate to ethnos: the changing nature of Cossack identity in the twentieth century // Russia at a crossroads: history, memory and political practice / The Cummings center for Russian and East European studies; ed. N. Schleifman. London, Portland: Frank Cass. Р. 89—123 и др.

146McNeal R.H. Tsar and Cossack, 1855–1914. London: The Macmillan Press, Ltd., 1987.

147Ibid. P. 1—22.

148Ibid. P. 28.

149Ibid. P. 29.

150Четвертая глава книги под названием «Financing An Anachronism» посвящена освещению проблемы – действительно ли казаки были выгодны Российской империи с экономической точки зрения. См.: McNeal R.H. Tsar and Cossack. Р. 154–219.

151Shane O’Rourke. Warriors and Peasants: The Don Cossacks in Late Imperial Russia. New York: St. Martin’s Press in association with St. Antony’s College, Oxford, 2000; Paul E. Heinemann. Defense of an anachronism: Cossack question on the Don, 1861–1914. Ph.D. diss. Georgetown University. Washington, 1999.

152В 2007 г. Шейн О’Рурк опубликовал вторую книгу, в которой рассмотрел историю всех казачьих войск России. См.: Shane O’Rourke. The Cossacks. Manchester University Press, 2007. Ему принадлежит словарная статья «Казаки» в «Критическом словаре русской революции, 1914–1921». См.: Критический словарь русской революции, 1914–1921 / Сост. Э. Актон, У.Г. Розенберг, В. Черняев. СПб.: Нестор-История, 2014. С. 495–501. См. также: Шейн О’Рурк. Как отрабатывался механизм репрессий: высылка терских казаков в 1920 году / Пер. с англ. А.В. Юрасовой // Отечественная история. 2008. № 5. С. 83–96.

153Paul E. Heinemann. Defense of an anachronism. P. 117–193. К сожалению, о других работах Пола Хайнеманна известно крайне мало. См., например: Paul E. Heinemann. The Last Cossack Rebellion? The Campaign to Implement the Zemstvo on the Don // Canadian– American Slavic Studies, 2012. Vol. 46, Issue 3. P. 31 1—334.

154См., например: Barrett, Thomas Michael. At the edge of empire: the Terek Cossacks and the North Caucasus frontier, 1700–1860. Oxford: Westview Press, 1999; Witzenrath С. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725. Manipulation, rebellion and expansion into Siberia. London and New York: Routledge, 2007; Boeck B.J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge University Press, 2009; Kappeler A. Die Kosaken. Geschichte und Legenden. Verlag C.H.Beck oHG: Munchen, 2013. (Рус. изд.: Каппелер А. Казачество. История и легенды. Ростов н/Д, 2014) и пр.

155Исключением является статья С.М. Андреева, посвященная дебатам членов сибирского кодификационного комитета, представителей от станичных обществ и чиновников войсковой администрации по ключевым вопросам проекта положения о Сибирском казачьем войске. См.: Андреев С.М. Несостоявшийся проект: «Положение о Сибирском казачьем войске» 1863 года // Азиатская Россия: люди и структуры империи: Сборник науч. ст. К 50-летию со дня рождения профессора А.В. Ремнева. Омск, 2005. С. 523–547.

156Насколько нам известно, А.А. Перетятько уже активно работает в этом направлении и у него есть первые результаты См.: Peretyatko A.Y. The Importance of “Thoughts on Being Profitable for the State in the Financial Relation of the System of Contributing Irregular Troops by Special Population Groups, Enjoying for this Military Service Exemptions and Privileges” of N.I. Krasnov in the Legacy of the Author, and SocialPolitical Life of the Don 1860 // История и историки в контексте времени, 2017. Т. 15. № 1. С. 4—22 и др.

157О.М. Морозова убедительно продемонстрировала, насколько продуктивным является использование неопубликованных источников личного происхождения для реконструкции общественно-политических взглядов донского дворянства накануне отмены крепостного права и в пореформенный период. См.: Морозова О.М. Цари, казаки, красные командиры. Семь очерков в жанре историко-психологического портрета. Ростов н/Д, 2010. С. 4—65.

158Подробнее см. об этом: Перетятько А.Ю. Представления о иррегулярных войсках в российской военной мысли: от «чудной силы» Российской империи до пособников террористов // Военный сборник. 2016. № 1(11). С. 11–30.

159Бачинська О.А. Дунайське козацьке вшсько. 1828–1868 рр. (До 170-р1ччя заснування). Одеса, 1998; Маленко Л.М. Азовське козацьке вшсько (1828–1866). Запоргжжя, 2000.

160Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 267.

161Там же. С. 274.

162ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1857. Т. XXXI. № 31021, 31091.

163Там же. 1858. Т. XXXII. № 32553. С. 1002. Описанное не являлось новой практикой, так в 1850 г. после очередного изменения структуры отделений «расходы на жалованье и столовые деньги чинам, отделений было определено отнести, в равных долях, на войсковые капиталы казачьих войск: Донского, Черноморского, Кавказского линейного, Астраханского, Оренбургского, Уральского и Башкиро-Мещерякского. См.: ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1851. Т. XXV. № 24626; СПб., 1852. Т. XXVI. № 25685.

164Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 159–161.

165До 1861 года главное местное управление Астраханским войском принадлежало астраханскому военному губернатору, с этого же года дела по войску передавались непосредственно в Военное министерство. С 1864 года Астраханское войско перешло в ведение командующего войсками Казанского военного округа.

166В «Столетии Военного министерства» разница в административных практиках фиксировалась следующим образом: «.в некоторых войсках, по малочисленности населения и недостатку средств, осталась прежняя организация, характеризовавшаяся сосредоточением всех дел войскового управления в одном войсковом учреждении – войсковой канцелярии – и подчинением вместе с тем населения в некоторых отношениях ведению губернских властей. Но в тех войсках, где население было многочисленно, а средства достаточны, войсковое управление было обособлено от губернского и для различных отраслей войскового управления (военного, хозяйственного, судебного) учреждены особые органы, деятельность которых объединялась в лице наказных атаманов, бывших начальниками всех отраслей войскового управления» (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 276).

167Безусловной оригинальностью отличалось Уральское казачье войско, начиная от внешнего вида уральцев (большинство казаков даже на военной службе носили бороды по старообрядческим канонам) и заканчивая общинными традициями, которыми была пропитана реальная административная практика в войске.

168Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 263.

169Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 317; McNeal R. Tsar and Cossack, 1855–1914. New York: St. Martin’s Press, 1987. P. 1–5; Королев В.Н. «На Дону нет царя»: о так называемом казачьем монархизме // De die in diem: памяти А.П. Пронштейна (1919–1998). Ростов н/Д, 2004. С. 241–257.

170Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 269.

171Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1859 год. СПб., 1862. С. 225.

172Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1858 год. СПб., 1861. С. 227.

173Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. Отчет управления иррегулярных войск. СПб., 1864. С. 1.

174Там же. С. 15.

175Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Архангельская губерния. Составил Генерального штаба капитан Н. Козлов. СПб., 1865. С. 12.

176Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Екатеринославская губерния. Составил Генерального штаба капитан В. Павлович. СПб., 1862. С. 14.

177Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Воронежская губерния. Составил Генерального штаба подполковник В. Михалевич. СПб., 1862. С. 14.

178Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб., 2003. Т. 2. С. 377.

179Южный ФО. Структура земель по категориям https://rosreestr.ru/upload/Doc/images-ugfo_kategor.JPG, дата обращения 30.12.2018.

180Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1861 год. СПб., 1863. С. 252.

181Накануне отмены крепостного права помещичьи крестьяне составляли 1/3 от всего населения Земли войска Донского. О положении и численности донских крестьян в середине XIX века см.: Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского. С. 223, 227–230.

182Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 56.

183Право на получение паев предоставлялось: «1) служащим и отставным урядникам и казакам, начиная с 17-летнего возраста; 2) вдовам урядников и казаков – бездетным половина пая, имеющим от 1 до 3 малолетних детей – 1 пай, а имеющим более 3 малолетних детей – 2 пая; 3) малолетним сиротам урядников и казаков: мужского пола – 1 пай, а женского – половина пая на семью; 4) записанным и жившим в станицах беспоместным чиновникам, не пожелавшим взять пожизненных участков из войсковой земли: обер-офицерам – 2, штаб-офицерам – 4, а генералам – 6 казачьих паев; 5) вдовам вышеупомянутых беспоместных чиновников: бездетным – половина паев, а имеющим малолетних детей – полное число паев, принадлежавших их мужьям; 6) малолетним сиротам вышеуказанных беспоместных чиновников или все паи их отцов, если в семье имеются сироты мужского пола, или половина паев, если сироты женского пола; сироты мужского пола пользовались этим довольствием до 19-летнего возраста, а сироты женского пола, равно как и вдовы, до замужества; 7) священно– и церковнослужителям станичных церквей: протоиереям и священникам – 4, диаконам по 1,5, а дьячкам и пономарям – по 1 казачьему паю в сенокосных и лесных угодьях; в пашенных землях, рыбных ловлях и других довольствиях священно– и церковнослужители участвуют на общественном и станичном праве; 8) вдовам и сиротам священно– и церковнослужителей на тех же основаниях, как вдовам и сиротам казаков и чиновников; 9) чиновникам беспоместным (хотя бы и получившим пожизненные участки): генералам – 3; штаб-офицерам – 2, а обер-офицерам – 1 пай в сенокосах и лесах; топливом и рыбною ловлею они пользуются наравне с казаками; чиновники поместные имели право, в случае водворения в станице, пользоваться пастбищем для упряжных лошадей и скота для домашних нужд» (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 59–60).

184Правом на получение пожизненных участков пользовались: «все чиновники беспоместные, в полном размере по чину и те из поместных чиновников, кои владели на Дону землями в количестве меньшем против следуемого по чину. Мера пожизненных участков определялась для генералов 1500, штаб-офицеров – 400 и обер-офицеров – 200 десятин, причем чины, полученные при отставке, в расчет не принимались. Лица, получившие участок по чину и затем повысившиеся в чинах, имели право на дополнительный надел или же на получение нового, увеличенного соответственно чину, участка. Пожизненные участки отводились лишь по просьбе чиновников, имевших право вовсе или временно отказываться от получения участка, оставаясь при общественных довольствиях в станицах по месту жительства. Выбор места для участка предоставлялся чиновникам, но преимущественное право на получение участка из свободных земель, ближайших к данной станице, предоставлялось чиновникам, записанным и жившим в этой станице. Раз отведенный участок не мог быть отобран без согласия чиновника» (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 64–65).

185Согласно «Правилам», размер каждого участка определялся в 200 десятин, генералам назначалось 8 участков, полковникам – 4, штаб-офицерам – 2, а обер-офицерам полагался 1 участок (см.: ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1860. Т. XXXIII. № 32975).

186См. подробнее об этом: Шульман Э.А. Земельные отношения в Подонье и Приазовье в первой половине XIX века. Ростов н/Д, 1991.

187Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 180.

188Польская Е.В. Землевладение и землепользование казаков на Дальнем Востоке во второй половине XIX – начале XX в. // Вектор науки ТГУ. 2014. № 2 (28). С. 119–120.

189Особое правило было установлено для «земель, расчищенных собственными трудами казаков из-под лесов или осушенных из-под болот, а именно определено, что такие земли оставляются во владении казаков на 40 лет, независимо от общего душевого надела, по истечении же 40 лет эти земли должны обращаться в состав запасных участков» (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. С. 415).

190Там же. С. 286–288.

191О специфике Уральского войска можно получить представление из классической работы А. Рябинина «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Уральское казачье войско» (СПб., 1866. Ч. 1), а также диссертаций современных исследователей Н.В. Гурской и С.В. Колычева. См.: Гурская Н.В. Особенности традиционной культуры уральского казачьего войска в XIX столетии: Дис… канд. ист. наук. Тольятти, 2011; Колычев С.В. Военно-гражданские реформы Александра II в уральском казачьем войске в 1874–1877 гг. и их последствия: Дис… канд. ист. наук. М., 2008.

192Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 402.

193Из-за отсутствия полных статистических сведений по Амурскому войску приведенная цифра соответствует количественному штатному расписанию его строевого состава.

194По данным отчета за 1862 год по Донскому войску, из 627 586 человек казачьего сословия умерло 13 503, а из 306 699 человек крестьянского населения, вышедшего из крепостной зависимости, умерло 19 091, таким образом, отношение смертности в казачьем сословии составило 1 к 46, а в крестьянском сословии 1 к 16 (см.: Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. Отчет управления иррегулярных войск. СПб., 1864. С. 27).

195Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1859 год. С. 225–226.

196Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. С. 11.

197Там же. С. 2.

198Там же. С. 16.

199ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1843. Т. XVII. № 16023. С. 897.

200Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. С. 37.

201Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Воронежская губерния. С. 342.

202Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1859 год. С. 238.

203Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Екатеринославская губерния. С. 253.

204Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Воронежская губерния. С. 284–285.

205Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1859 год. С. 249.

206Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. С. 39.

207Там же. С. 38.

208Там же. С. 32.

209Там же. С. 29, 38.

210Там же. С. 42.

211Там же. С. 29.

212Там же. С. 35.

213Там же. С. 31.

214Там же. С. 38.

215Там же. С. 47.

216Там же. С. 31.

217Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Воронежская губерния. С. 256.

218Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. С. 34.

219Там же. С. 40.

220Там же. С. 43.

221Там же. С. 41.

222Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Екатеринославская губерния. С. 191.

223Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. С. 33.

224Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952. С. 51.

225Столетие Военного министерства 1802–1902. Исторический очерк развития военного управления в России. СПб., 1902. Т. 1. Приложения. С. 167–171.

226В примечании к докладу эта сумма детализировалась следующим образом: «На содержание состоящих на службе казачьих частей исчислено департаментами по сметам на 1862 г. следующие суммы: комиссариатским – 2 745 302 руб., провиантским – 6 665 563 и артиллерийским – 7937 руб.; всего по трем департаментам 9 418 802 руб.» (Столетие Военного министерства 1802–1902. Т. 1. Приложения. С. 167).

227Там же.

228Там же. С. 168.

229Там же. 168–169.

230Имелся в виду высочайший рескрипт Александра II от 24 июня 1861 г., о котором подробнее будет сказано ниже.

231Столетие Военного министерства 1802–1902. Т. 1. Приложения. С. 169.

232Там же. С. 170.

233Там же. С. 171.

234Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов. С. 45–50.

235Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 330. Оп. 4. Д. 1057. Л. 67–73 об.

236РГВИА. Ф. 330. Оп. 3. Д. 84. Л. 17.

237Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 408–409.

238РГВИА. Ф. 330. Оп. 1. Д. 111. Л. 42 об. – 43 об.

239Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 932. Оп. 1. Д. 113. Л. 3.

240РГИА. Ф. 932. Оп. 1. Д. 470. Л. 32. Текст записки, озвученный Дондуковым-Корсаковым на совете, см.: РГИА. Ф. 932. Оп. 1. Д. 113. Л. 1–5 об. В то же время Дондуков-Корсаков считал, что «запрещение иногородним пользоваться собственностью в Войске имеет самое гибельное влияние на развитие торговых и производительных сил в крае».

241Коршиков Н. Своевременные советы из прошлого (вступит. статья к «Очерку современного состояния Земли войска Донского» Крылова) // Дон. 1995. № 1. С. 29–52.

242Русский биографический словарь. Бетанкур – Бякстер. СПб., 1908. С. 356–357. В качестве директора канцелярии Военного министерства Брискорн пользовался полным доверием министра гр. А.И. Чернышева «и, наряду с М.П. Позеном, почти управлял министерством. Ими прочитывались наиболее важные доклады министру и государю, и лишь с их одобрения имели дальнейший ход все наиболее крупные дела» (Там же. С. 356).

243Коршиков Н. Своевременные советы из прошлого. С. 30.

244Из записок тайного советника А.Д. Крылова // Русская старина. 1880. Т. 27. № 3–4. С. 575–581.

245Коршиков Н. Своевременные советы из прошлого… С. 52.

246Крылов имел в виду разрешение на строительство Грушевской железной дороги и на учреждение общества Волжско-Донской железной дороги и пароходства.

247РГВИА. Ф. 247. Оп. 2. Д. 26. Л. 2 об.

248Коршиков Н. Своевременные советы из прошлого… С. 42.

249Эта сумма складывалась из следующих затрат – на провиант и фураж 120 тыс., на жалованье и другое довольствие 24 тыс. руб., добавочных из войсковых сумм 3200 руб.

250По мнению А.Д. Крылова, «и эта цифра, в сущности, значительно уменьшится, когда возьмешь во внимание, что из 30 полков, ежегодно выставляемых войском, не более 15 тысяч казаков употребляются на Кавказ для действительно боевой службы, а прочие исполняют полицейские и таможенные обязанности или употребляются на прислугу и посылку при штабах.» (см.: Коршиков Н. Своевременные советы из прошлого… С. 43).

251Там же. С. 43.

252Там же. С. 46–51.

253Там же. С. 29–30.

254По сведениям А.Д. Крылова, «1 полк нижних чинов, его снабжение лошадьми, оружием и обмундированием при вступлении на службу будет стоить около 97 тыс. рублей. В продолжение 3,5 лет службы содержание полка увеличится приблизительно до 150 тыс. рублей. Содержание же всех полков в течение 3,5 лет около 1,5 млн руб. Если правительству угодно будет принять исправление казаков на себя, то по возвращении полков лошади должны продаваться. Предполагаемая выручка на каждую лошадь по 10 руб. возвратится капиталом от полка – 9630 руб., а от 10 полков 96 300 руб. Если же казна примет на себя одно обмундирование и вооружение казаков, а лошади д. б. казачьи, т. к. ныне в гвардейских и атаманском полках, потому что казаки получают ремонтную дачу в год по 21 руб., то сформирование полка и содержание его в течение 3,5 лет будет стоить 96 308 руб. – 10 полков – 963 088 руб. По возвращении полков со службы штуцера и пистолеты, конечно, должны отбираться и поступать в Войсковой арсенал, и при выходе новых полков выдаваться, и потому через 4 года расход на полк будет сокращен в год на 13 тыс. руб.» (см.: РГВИА. Ф. 247. Оп. 2. Д. 26. Л. 7–9).

255Из записок тайного советника А.Д. Крылова. С. 575.

256Там же. С. 576–577.

257Сватиков С.Г. Россия и Дон. 1549–1917… С. 346.

258В РГВИА хранится дело под названием «Собрание различных сведений, печатаемых в газетах и других периодических изданиях, о работе комитета по пересмотру казачьих законоположений», в котором собраны как черновики статей, так и выписки из опубликованных материалов, посвященных казачьим преобразованиям 1860 – начала 1870-х годов (см.: РГВИА. Ф. 330. Оп. 1. Д. 111).

259Есаул. Пешие казаки // Военный сборник. 1860. Т. 11. С. 132–133.

260Есаул. Темрюк // Военный сборник. 1860. Т. 14. С. 439–464.

261По мнению Есаула: «Во внутреннем своем составе, оно (Черноморское войско. – Авт.) не имеет крестьянского или другого рабочего элемента и вообще представляет из себя военную дружину во всей ее средневековой чистоте, со всем отрицанием мирного промышленного развития. Через уединенную дельту, им обитаемую, не сквозит никакая промышленная дорога, ни даже тропинка. При таком одиночном местном положении, при отсутствии земельной собственности, при сечевых порядках, легших в первоначальное заселение страны… и которых не сгладили еще позднейшие постановления, и, наконец, при непрерывной местной войне и стоянке под ружьем неудивительно, что черноморское войско далеко отстало в своем экономическом быту даже от других казачьих войск.» (см.: Есаул. Темрюк. С. 449–450).

262Там же. С. 450.

263Есаул. О строевом образовании казаков // Военный сборник. 1860. Т. 15. С. 333–360.

264Есаул. О строевом образовании казаков… С. 336, 338.

265Там же. С. 340.

266К. Несколько слов о донских казаках и их образовании // Русский инвалид. 1860. № 77.

267О том, что из-за отдаленности границ от Земли войска Донского происходит упадок военного духа казачества, писал на страницах «Русского инвалида» в 1860 году некто А.У. По его мнению, «особенно казаки 4-го военного округа похожи на русских простолюдинов» (см.: А.У. Донской полк по сформировании и на службе // Русский инвалид. 1860. № 90. 28 апреля). В статье «О срочных участках в войске Донском» ее автор, подписавшийся как Гандвих, заявил о желательности передачи таких земель в потомственную собственность их владельцев (см.: Гандвих. О срочных участках в войске Донском // Русский инвалид. 1861. № 6. 8 января).

268Русский инвалид. 1860. № 4. 6 января.

269Там же.

270Лобысевич И.П. Оренбург, его жители, торговля, промышленность, ремесла, климат, учебные заведения, общественная жизнь и окрестности // Военный сборник. 1861. № 1. С. 215.

271Гр. Потанин. Заметки о сибирском казачьем войске // Военный сборник. 1861. Т. 19. С. 3—32.

272Там же. С. 17.

273Там же. С. 20.

274Механическое заведение и пр. в Оренбурге // Экономист. 1862. Кн. 1–3. Январь. С. 5–9.

275Там же. С. 8.

276Оренбургский казак. Правда об Оренбургском казачьем войске // Военный сборник. 1862. № 9. С. 103–122.

277Ст. По поводу открытия комитетов для пересмотра положений в казачьих войсках // Военный сборник. 1861. Т. 17. С. 202–203, 207.

278***. Заметка по поводу статьи о казачестве // Военный сборник. 1861. Т. 17. С. 433–444.

279Вот что по этому поводу пишет ***: «Не заменит их (казаков. – Авт.) никакая милиция – вроде швейцарской или американской, никакое ополчение – вроде герильясов, никакой корпус волонтеров – наподобие английских, потому что все эти формы имеют не те жизненные условия, которые сложились у нас и укрепились вековым опытом». Однако далее он приводит пример существования «двух славянских учреждений, известных ныне под названием: русских казаков и австрийских граничар, или жителей военной границы» (см.: ***. Заметка по поводу статьи о казачестве. С. 437, 439).

280Там же. С. 438.

281Там же. С. 444.

282И. К-ов. Донцы на Кавказе. Учреждение на Кавказе постоянных штабов донских казачьих полков // Военный сборник. 1861. Т. 21. С. 137–158.

283Там же. С. 145–146.

284Обзор иррегулярных войск в Российской империи // Военный сборник. 1861. Т. 22. С. 329–348.

285Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). М., 1991. С. 312–313.

286Милютин вспоминал по этому поводу: «.в особенности поразило меня – это издание „Русского инвалида", переданное в частные руки на арендном праве подполковнику Писаревскому, которого я знал прежде по его специальным занятиям физикою и фотографиею. Это был человек неосновательный, шаткий, легко увлекающийся, под его именем редакция „Инвалида" составилась из группы молодых социалистов и пропагандистов, и таким образом военная газета, украшенная двуглавым орлом в заголовке, основанная с патриотическою целью в пользу раненых, сделалась органом социалистической пропаганды!» (см.: Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. М., 1999. С. 43).

287Макеев Н. Н.Г. Чернышевский – редактор «Военного сборника». М., 1950.

288Записки Петра Кононовича Менькова: В 3 т. СПб., 1898. Т. 2. С. 269.

289Там же. С. 278.

290Там же. С. 283.

291Там же. С. 271.

292Список частям войск гвардии, армии и отдельных корпусов, выписывающим «Военный сборник» в 1863 г. // Военный сборник. 1863. Т. 33. С. 1–4.

293Русская периодическая печать (1702–1894): Справочник. М., 1959. С. 341.

294Об историографии деятельности И.Д. Попко см.: Алексеева А.С. Кубанский исследователь Иван Диомидович Попко: Историографический очерк // Голос минувшего. 2012. № 1–2. С. 77–80.

295Попко И.Д. Статистическое описание Черноморского войска. Б. м., 1850; Он же. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту: очерки края, общества, вооруженной силы и службы. СПб., 1858. Ч. 1–2. О других произведениях И.Д. Попко см.: Фарфоровский С.В. Литературная деятельность И.Д. Попко // Труды Ставропольской ученой архивной комиссии, учрежденной в 1906 г. Ставрополь, 1910. Вып. 2. С. 1—15.

296Государственный архив Ставропольского края (далее – ГАСК). Ф. 377. Оп. 1. Д. 28. Л. 27.

297Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. С. 481.

298Андреев С.М. Несостоявшийся проект: «Положение о Сибирском казачьем войске» 1863 года // Азиатская Россия: люди и структуры империи: сборник научных статей. К 50-летию со дня рождения профессора А.В. Ремнева. Омск, 2005. С. 523–547.

299Не исключено, что И.И. Краснов (или кто-либо из его семьи) использовал также и псевдоним Гандвих. Дело в том, что он был женат на дочери генерал-майора К.К. фон Гантвиха Александре Карловне.

300ГАСК. Ф. 377. Оп. 1. Д. 7. Л. 187.

301Поводом для постановки такого вопроса стало не только то обстоятельство, что А.П. Чеботарев сам являлся автором «Обзора иррегулярных войск в Российской империи», о котором мы уже упомянули выше, но и зафиксированное нами участие Чеботарева в деле с «заказной» публикацией полковника П.А. Кузмина в «Русском вестнике» в 1864 году, посвященной земельному вопросу на Дону и вызвавшей определенный общественный резонанс (см.: Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.). Ч. III // Русская старина. 2015. № 3 (15). С. 201–202).

302Воспоминания донского казака // Военный сборник. 1884. Т. 155. № 2. С. 323.

303Д.А. Милютин так писал о Веригине: «Хотя сам он был высокого мнения о себе, но в действительности не отличался ни особенными способностями, ни обширным умственным кругозором и мало имел значения в глазах министра» (см.: Воспоминания генерал-фельдмар-шала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. С. 26).

304Среди этих лиц находились в том числе А.И. Веригин и А.Д. Крылов (см.: РГВИА. Ф. 203. Оп. 1. Д. 35. Л. 40).

305РГВИА. Ф. 203. Оп. 1. Д. 35. Л. 43–43 об.

306Там же.

307Там же. Л. 48–49.

308Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. С. 97, 145.

309Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее – ОР рГб). Ф. 169. Карт. 64. Ед. хр. 76. Л. 3.

310Там же. Л. 3–3 об.

311Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 783.

312Далее В.А. Инсарский записал следующее: «Наконец сообразно этому самую территорию разделить на две области: Терскую и Кубанскую, в состав которых должен войти по принадлежности как самый Ставрополь, так и все города Ставропольской губернии. По слиянию в образованных таким образом областях элементов военного и гражданского, составить для управления ими соответственные уставы и т. д. В этих главных чертах, я помню, что не было забыто и то положение, в какие мундиры, т. е. какой формы и какого цвета следует дать Терскому и Кубанскому войскам. Все это сочинение улеглось менее чем на одном листе почтовой бумаги, и, когда оно было кончено, князь сказал мне: „Прочитайте-ка его“. Выслушав мое чтение, князь Барятинский добавил: „Прекрасно! Я отдам листок Д.А. Милютину“» (Инсарский В.А. Записки Василия Антоновича Инсарского // Русская старина. 1898. № 2. Февраль. С. 400).

313А.К. Ленивов датирует состоявшийся разговор между Инсарским и Барятинским 1856 г. (см.: Ленивое А.К. Кубанская казачья старина. Историческое исследование. Нью-Йорк, 1972. Т. 1. С. 193–194). Однако, на наш взгляд, он все же произошел в 1857 г.

314Официальное объяснение образования двух войск находится в высочайшем рескрипте от 21 июня 1862 года и звучит следующим образом: «Дабы увековечить доблестные подвиги их на реках Кубани и Тереке, а также соображаясь с новым разделением Кавказского края, я признал за благо образовать из черноморских и линейных казаков два казачьих войска Кубанское и Терское по названиям рек, прославленных вековыми их подвигами» (Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 372).

315Муханов В.М. Покоритель Кавказа князь А.И. Барятинский. М., 2007. С. 107–109.

316См. подробнее об этом: Малукало А.Н. Кубанское казачье войско в 1860–1914 гг.: организация, система управления и функционирования, социально-экономический статус. Краснодар, 2003. История кубанского казачества / Под ред. В.Н. Ратушняка. Краснодар, 2013.

317Акты, собранные Кавказской археографической комиссией / Под ред. А.П. Берже (далее – АКАК). Тифлис, 1904. Т. 12. С. 875.

318Там же. С. 903–906.

319Там же. С. 904–905.

320Там же. С. 905–906.

321Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 374.

322АКАК. Т. 12. С. 912.

323О влиянии «Положения» на переселенческую политику на Кавказе см.: Беликов А.В. Переселенческая политика России после отмены крепостного права и «Положение о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами из России» от 10 мая 1862 г. // Вестник Адыгейского государственного университета. Сер. 1. Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. 2007. Вып. 2. С. 20–26.

324Данное разрешение А.И. Барятинский связывал с необходимостью возвращения потраченных на колонизацию средств из войскового капитала Кубанского войска, который, в свою очередь, он предлагал пополнить «пособием от государственного казначейства или от Войска Донского или от других казачьих войск» (РГВИА. Ф. 330. Оп. 5. Д. 124. Л. 2–4 об.).

325Сам Милютин склонялся к мнению о необходимости ограничения такого права (см.: РГВИА. Ф. 330. Оп. 5. Д. 124. Л. 10–10 об.).

326Там же. Л. 21 об.

327Там же. Л. 17 об.

328Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. Т. 1. Кн. 1, 2, 3. Томск, 1919. С. 174.

329Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. Т. 1. С. 177.

330Там же. С. 260.

331ОР РГБ. Ф. 169. Карт. 18. Ед. хр. 16. Л. 5.

332Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. Т. 1. С. 260.

333ОР РГБ. Ф. 169. Карт. 18. Ед. хр. 16. Л. 24–24 об.

334АКАК. Т. 12. С. 757.

335Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1856–1860. М., 2004. С. 156.

336АКАК. Т. 12. С. 758.

337Там же. С. 759.

338Напомним, что еще одним важным предложением записки был перевод горского населения с мест его проживания на свободные или освобождающиеся донские земли, и «в этом простом обмене заключается ключ к разрешению трудной задачи завоевания Кавказа и таким образом верному Донскому войску достанется честь новой великой услуги государству» (см.: АКАК. Т. 12. С. 760). Идеи Барятинского и Милютина не являлись эксклюзивными или абсолютно новыми. О разных проектах переселения на Кавказ первой половины XIX века, в том числе «обменного характера», довольно пространно писал еще П.П. Короленко. Но ни один из этих проектов не был доведен до конца, как правило, они «застревали» на стадии обсуждения (см.: Короленко П.П. Переселение казаков за Кубань. Русская колонизация на Западном Кавказе // Кубанский сборник. Т. 16. Екатеринодар, 1911. С. 292–302).

339АКАК. Т. 12. С. 767–775.

340Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1856–1860. С. 288.

341Там же. С. 127.

342Под этими словами Н.О. Сухозанет, скорее всего, имел в виду освобождение сибирских казаков в 1861 году от обязательных повинностей по содержанию войсковых общественных промышленных заведений (различные фабрики, заводы, почтовые станции и пр.). О каком-либо подобном действии только в отношении уральских казаков мы ответить затрудняемся (см.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 336).

343Записки Петра Кононовича Менькова… С. 310.

344Архив Государственного совета. СПб., 1878. Т. 3. Стлб. 218.

345См. об этом: Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.). Ч. II // Русская старина. 2015. № 2 (14). С. 94—107.

346Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 372.

347Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. С. 444–445.

348См. интересную работу двух омских историков А.В. Ремнева и Н.Г. Суворовой, проанализировавших распространенные среди чиновников и в общественном мнении второй половины XIX века стереотипы о казаках как колонизаторах, «обрусителях» и земледельцах: Ремнев А.В., Суворова Н.Г. «Русское дело» на азиатских окраинах: «русскость» под угрозой или «сомнительные культуртрегеры» // Изобретение империи: языки и практики. М., 2011. С. 152–222.

349Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 317; McNeal R. Tsar and Cossack, 1855–1914. New York: St. Martin’s Press, 1987. P. 1–5.

350Об этой поездке см.: Матвеев О.В. Государь реальный и ожидаемый: образ Александра II в исторических представлениях кубанских казаков // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер. История России. 2009. № 1. С. 5—12.

351Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. С. 464–466.

352Там же. С. 466.

353Там же.

354ОР РГБ. Ф. 169. (Д.А. Милютин). Карт. 23. Ед. хр. 20. С. 1—32 (Л. 1 —16).

355Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1861 год. СПб., 1863. С. 247.

356В 2019 году, когда работа над текстом книги была уже закончена, в издательстве Южного федерального университета вышел трехтомник «Цена крови: документы 1860–1890 гг. об эффективности казачества как экономического института: документальное исследование», подготовленный А.Ю. Перетятько. В первом томе издания были полностью опубликованы «Соображения.», они оказались снабжены небольшим введением, в котором А.Ю. Перетятько раскрыл контекст появления «Соображений.», в сносках к документу также встречаются выборочные авторские пояснения, однако подробного анализа идейного содержания «Соображений.» А.Ю. Перетятько произведено не было (см.: Перетятько А.Ю. Цена крови: документы 1860–1890 гг. об эффективности казачества как экономического института: документальное исследование. Ростов н/Д; Таганрог: Издательство ЮфУ, 2019. Т. 1. С. 454–512).

357ОР РГБ. Ф. 169 (Д.А. Милютин). Карт. 23. Ед. хр. 20. С. 1—32 (Л. 1—16).

358Там же. С. 1.

359Там же. С. 2–3.

360Там же. С. 3.

361Казачий хозяйственный уклад в «Соображениях.» иллюстрируется следующим образом: «.возвращаясь из очередной службы, казак, обязанный не только прокормлением своего семейства, но и приготовлением обмундирования, вооружения и лошади для новой очередной службы, заботится лишь о скорейшем засеве и уборке хлеба, не имея на удобрение своих полей и на тщательную их обработку ни средств, ни времени. Таким образом, возделывая землю попеременно в разных местах, казак предоставляет самой природе возобновление плодотворной силы истощенной почвы пашен, оставляемых на долгое время без обработки» (Там же. С. 4).

362Там же. С. 4.

363Там же. С. 5.

364Там же.

365Там же. С. 6.

366Там же. С. 7.

367Там же. С. 8—11.

368Там же. 12–13.

369Там же. С. 14.

370Там же.

371Там же. С. 15.

372Там же. С. 16.

373Там же. С. 17–18.

374Там же. С. 17–18.

375Там же. С. 19.

376Там же. С. 21.

377Там же.

378В то же время в «Соображениях.» подчеркивалось, что «не только те люди из вступающих в казачье гражданство, которые по званию своему подлежат подушной подати и рекрутской повинности, но и потомки освобождаемых от обязательной воинской службы казаков, вошедшие в состав местного гражданского населения, должны нести все повинности своего сословия» (Там же. С. 21).

379Там же. С. 22.

380Там же.

381Там же. С. 23.

382Там же.

383Там же. С. 23–26.

384Там же. С. 27.

385Там же. С. 29–30.

386Там же. С. 30–31.

387Там же. С. 32.

388Карасев А.А. Бунт на Дону в 1862–1863 годах // Исторический вестник. 1900. № 80. С. 167.

389Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 2. Приложения. С. 8—37.

390Иванов А.А. Рота Санкт-Петербургской крепостной артиллерии: Краткий исторический очерк. СПб., 1909. С. 63.

391Подобед Л.В. Усадебная жизнь (по страницам дневника М.К. Линденбаума, хозяина ус. Ровное-Михайловское Боровичского уезда) // Боровичские усадьбы и их обитатели: Краеведческий сборник. СПб., 2006. С. 122–153.

392О злоупотреблениях А.М. Андреева на должности вице-губернатора Казанской губернии см.: Бикташева А.Н. Казанское губернаторство первой половины XIX века: бремя власти. М., 2014.

393Из воспоминаний Ф.М. Лазаревского о Шевченко // Киевская старина. 1899. Кн. 2. С. 153.

394Большаков Л.М. Оренбургская Шевченковская Энциклопедия. Тюрьма. Солдатчина. Ссылка 1847–1858. Оренбург, 1997 // http:// artlib.osu.ru/oeel/gold/bolshakov/shevchenko/pdf/M.PDF.

395Кубань-Украина: вопросы историко-культурного взаимодействия. Вып. 5. Краснодар – Киев, 2011. С. 6, 21, 27.

396Выжевский С. От Федора Макарова до Генриха Геца. История одного дома // https://dharma-ser.livejournal.com/4856.html. Дата обращения – 30.12.2018.

397Декабристское кольцо: Вестник Иркутского музея декабристов: Сб. ст. Вып. 1. Иркутск, 2011. С. 210.

398Калеменева Н.А. Атаман Суриков // Суриковские чтения: Научно-практическая конференция, 2011. Красноярск, 2012. С. 72–85.

399ГАСК. Ф. 377. Оп. 1. Д. 28. Л. 27.

400Волвенко А.А. Программа гражданского курса Военного министерства в отношении казачьих войск (1860-е гг.) // Научное наследие профессора А.П. Пронштейна и актуальные проблемы развития исторической науки (к 95-летию со дня рождения выдающегося российского ученого): Мат-лы Всерос. (с междунар. участием) науч. – практич. конф. Ростов н/Д, 2014. С. 75–76.

401Есаул. О преобразованиях в казачьих войсках // Русский вестник. 1862. № 8. С. 768–797.

402Там же. С. 771–773.

403Там же. С. 774.

404Там же. С. 778.

405Там же. С. 785.

406Там же. С. 786–787.

407Там же. С. 788.

408См. подробнее об этом нашу статью: Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.) // Русская старина. 2015. № 1 (13). С. 28–30.

409Себряков В. По поводу статьи г. Есаула «О преобразовании в казачьих войсках» // Донские войсковые ведомости. 1862. № 46, 47. См. также: Казак А.М. Т….въ. О казачестве (заметка по поводу статьи Есаула «О преобразованиях в казачьих войсках», помещенной в «Русском вестнике», за август 1862 года) // Русское слово. 1863. № 1. Январь. С. 1—20.

Content

Алексей Волвенко
Казачество и власть накануне Великих реформ Александра II. Конец 1850-х – начало 1860-х гг

Введение

Глава 1 Казачьи войска накануне реформ (конец 1850-х – начало 1860-х годов)

Глава 2 Истоки «гражданского» курса в отношении казачества

Глава 3 Программа реформ или «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках» (1861–1862)

Вместо итогов

Примечания