Анатолий Вершинский

Разговор с Каллиопой и Клио. История в избранных стихах и сценах

В Карелии, у водопада Кивач.

Фото Ксении Вершинской

На лицевой стороне обложки —

коллаж: Каллиопа (слева) и Клио, мраморные статуи (копии с греческих бронзовых оригиналов, III в. до н. э.), найденные в 1775 г. при раскопках римской виллы близ города Тиволи

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© А. Н. Вершинский, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Вместо предисловия

Две сестры – Каллиопа и Клио.

И старательный их ученик.

Вот такое немодное трио

поджидает любителей книг.

Не ищите ни жареных фактов,

ни заумных конструкций и схем,

ни крутых описаний терактов,

ни срамных измышлений, «кто с кем».

Обстоятельно и не крикливо

сёстры-музы беседу ведут.

Разговор с Каллиопой и Клио

выношу на читательский суд.

Посудачим, надеясь на милость

тех, кто истине предан по гроб,

лишь о том, что взаправду случилось

иль, по крайности, статься могло б…

20–22 апреля 2020

В Херсонесе Таврическом. Фото автора

Раздел I

Стихотворения

Священный холм единения России близ Изборска.

Фото автора

Изборский холм

Где ледник проутюжил покровы Печорской земли,

из камней допотопных под выклики «с Богом!» и «любо!»

над безвестной могилой соборно курган возвели

православные люди – предтечи Изборского клуба.

Посредине кургана поклонный поставили крест

из листвяжного бруса, вовек неподвластного гнили,

и живою землёй, принесённой из памятных мест,

валуны ледниковые кровно связали – сроднили.

От полярного дна до безводного моря Луны

и от Гроба Господня до братских могил под Смоленском

нет числа приношеньям с путей-перепутий страны,

будь то звёздный большак иль тропа на лугу деревенском.

Каждой ноши, согретой у сердца, хватило на пядь

этой каменной кладки – воистину малая горстка.

Но Курилы и Крым у России уже не отнять:

их частицы лежат на Священном холме у Изборска!

…У подножья кургана сегодня со мною друзья,

хоть не всех узнаю, ну а многим и сам я неведом,

но дорога сюда – это общая наша стезя,

где оставленный след помогает идущему следом.

Вот на холм поднялся богатырского склада поэт,

на Словенское поле[1] он прибыл с предгорий Урала.

Как библейский пророк, пышногрив, бородат он и сед:

самолично судьба для него серебро собирала.

Головой в небеса, он стоит у незримых ворот

и беззвучно поёт, созывая нетленные тени.

Он ссыпает с ладони крупицы уральских пород,

и ответно пустеют раскрытые длани видений.

И всё выше курган, и слышней седовласый рапсод.

Он уже стоязык и прославлен под ста именами…

Нам отмерен предел для вещественных нужд и высот.

Для духовных – пределом лишь горнее Царство над нами.

1–10 августа 2018

«Схизматики»

Мы не живём текущим днём —

мы прошло-будущим живём,

послушны зову

нравоучений старины,

предначертаний новизны —

короче, слову.

Мы ценим западную прыть

и с Европейцем рады жить

как побратимы.

Но поклонение мощам

и поклонение вещам

несовместимы.

И не уплыть отселе нам

к чужим кисельным берегам

по млечным рекам.

Полжизни свеиваем снег.

Полжизни склеиваем век

с грядущим веком.

1993, 2020

Вкус

Не доблестями князя-самовластца,

но храмами на Клязьме и Нерли

прославлен и забвенью не предастся

Андрей, держатель Суздальской земли.

И царь Иван, переписавший дерзко

ордынское наследство на Москву,

отмечен в ней не бронзою имперской —

цветным собором Покрова на рву.

Архитектура – зеркало эпохи,

а зеркала шлифуют мастера.

Петровские реформы были плохи,

но чуден величавый град Петра.

Мы в отчимы зачли «отца народов»,

но в сталинских высотках – дух страны,

которую с лоскутных огородов

в открытый космос вывели сыны.

У тех, кто строил Русскую державу,

Российскую империю, Союз,

в придачу к необузданному нраву

был недурной художественный вкус.

2006, 2010

Держава

Открытости сильных учусь на земле

от Мсты до Эвксинского Понта —

той самой земле, где на псковском столе

я вижу литовца Довмонта;

где стольный Владимир по праву родства

с князьями аланской землицы

их барса на щит помещает сперва,

потом – заменяет фигурою льва,

а барса во Псков отряжает Москва

по долгу верховной столицы;

где зоркая птица о двух головах,

наследье царевны ромейской,

гнездится на невских сырых островах,

грозя акватории свейской;

где чуть обрусевшая немка – одна

стоит у штурвала державы,

чей киль никогда не касается дна,

а скрытые скрепы не ржавы;

где в нежных объятьях лесных волостей

под благовест каменных звонниц

становится русским до мозга костей

и швед, и француз, и чухонец.

8–15 апреля 2017

Наследие державы островной

Артефакты

Меж трёх морей возвысившийся остров,

ты чем привлёк меня издалека?

Не тем же, что пополнил свору монстров

гибридом человека и быка.

Не пляжами, где даже и без кремов

сентябрьский ветер обгореть не даст.

Не тем, что чтил тебя Иван Ефремов,

любимый в пору юности фантаст.

Но тем, что люди, вечно занятые,

взрастили здесь плоды (им нет числа),

которые Эллада – Византии,

а та уже – Руси передала.

Но, через третьи руки принимая

наследие державы островной,

я чувствую, что есть и связь прямая

меж древностью чужою и родной.

Сличите артефакты на досуге:

от Кносса[2] до Тобольского кремля

одно лицо – богиня-Мать на Юге

и северная Мать Сыра Земля.

Секрет

Тысяча снимков из краткой поездки.

Лишь на одном – драгоценный кулон.

Вынесло золото древней подвески

то, что не выдержал камень колонн…

Мастер из Малии[3] сканью и зернью

выложил пчёл над цветком луговым,

чтобы гордилась пред знатью и чернью

царская дочь амулетом своим.

Символ слиянья природного дара

с бережным знанием тайн ремесла:

пчёлке-приёмщице каплю нектара

передаёт полевая пчела…

Боги явили последнюю милость:

память о царстве Минойском жива.

Сто пятьдесят поколений сменилось,

лишь неизменна цена мастерства.

Вижу в музее земли закордонной,

залы которого редко пусты:

мастер из Малии ждёт за колонной.

– Брат, передай мне секрет красоты!

Зоркость

Развалины древней постройки

вросли в островной краснозём…

Лишь оттиски времени стойки

на камне, на глине, на всём.

Руины у кромки лощины

сливаются с рыхлой скалой.

Скалу испещрили морщины,

как патина красочный слой.

А сверху на что же похожи

долины, предгорья, хребты?

На складки стареющей кожи

походят они с высоты.

Но, с юности помня о чуде

и в небо взлетая за ним,

любуются зоркие люди

морщинистым ликом земным.

К пещере Зевса

Замощённая камнем просека.

Крут подъём и не скоро кончится.

Кто ослаб, нанимает ослика:

стар ишак, но юна погонщица.

Только способ не слишком благостный:

на осляти – в капище Диево[4].

Да и путь не такой уж тягостный,

чтоб проехать, а не пройти его.

Ну а что касается ослика,

в сувенирной лавчонке – эврика! —

я купил себе малорослика

за четыре наличных еврика.

И дорога под ноги стелется,

будто лестница поднебесная,

с талисманом, что рукодельница

не заморская сшила – местная.

Наследие

Держава пала, по свету рассеяв

сокровища свои… Гостей музеев

чаруют фрески Кносского дворца

и росписи покоев Санторини,

где их под слоем пепла сохранили

останки стен из кирпича-сырца.

Истлели рекордсмены долгожитья —

дубовые столбы и перекрытья,

бетонные взамен обрёл фасад.

Фальшивы новодельные колонны,

но краски фресок подлинны, исконны,

свежи, как тридцать пять веков назад.

И, глядя на безоблачные лица

красавиц, чьё уменье веселиться

угодно их земному божеству,

на дружескую схватку двух мальчишек,

на рыболова, чувствую излишек

довольства жизнью… жёсткой наяву.

Как будто то, что есть на свете войны

и рабский, человека не достойный,

удел, счастливцам этим невдомёк;

как будто униремы[5], что готовы

на пристани родной отдать швартовы,

домой вернулись без потерь и в срок;

а склонные играть с быком гимнасты,

которые по-птичьи голенасты,

ему не попадались на рога;

и миф о Минотавре-людоеде

придумали заморские соседи,

дабы демонизировать врага…

В отравленной чернухою державе

за это «приукрашиванье» яви

художникам бы дали окорот,

но, мысленно сведя в одну картину

творения минойцев, я не кину

свой камешек в их чудный огород.

И разве я о древности толкую?

О вас, потомки, думаю: какую

мы память о себе оставим вам?

Наследие духовного банкротства? —

с полотнами, плодящими уродства,

и книгами, смакующими срам?

Смена

Ценители минойского искусства

уверены, что образам его,

будь это человек иль божество,

предписано смягчать людские чувства.

От ужаса, от низменных страстей

избавлен созерцатель артефакта,

в котором откровенность чувством такта

уравновесил мастер-чудодей.

На фреске, на керамике, на глипте[6] —

в любом творенье критском не найти

брутальных сцен, которые в чести

и в Междуречье были, и в Египте.

Сюжеты «настоящих мужиков»,

ценимые в художническом цехе:

война, охота, плотские утехи —

не трогали минойских мастаков.

Иль был на то запрет? И я представил

уклад, где волей Матери-Земли

закон и нравы женщины блюли,

мужчины лишь придерживались правил.

Ослушник оставался не у дел…

Не думал, что секрет критян раскрою,

пока в Афинах, рядом с Агорóю[7],

художниц молодых не углядел.

Они вдвоём расписывали стену.

Ещё вчера стена была сера…

Когда со сцены сходят мастера,

приходят мастерицы им на смену.

Крит – Афины – Москва

Сентябрь – декабрь 2019

Фанагóрия. Стела Дария Первого

В Милете, одержав победу над восстаньем,

успех отметил царь плитою с назиданьем,

но стелу город снёс, когда вернул свободу,

а камни уступил торговцу-мореходу.

И знак триумфа стал, как то бывает часто,

востребованным вновь лишь в качестве балласта.

Купеческий корабль исчез в морском тумане —

и вёсла осушил у берега Тамани…

За двадцать пять веков от многих государей

остался только прах. А что оставил Дарий?

На мраморной плите, раскопанной недавно, —

хвала царю царей, ушедшему бесславно.

20–21 марта 2018

Излука

…и нарекошася полочане, рѣчькы ради, яже втечеть въ

Двину, именемъ Полота… <…>

…разболѣлся Володимиръ очима и не видяше ничтоже…

И епископъ же корсуньскый… крести Володимѣра. И яко

возложи руку на нь, и абье прозрѣ… <…>

И нача ставити по градомъ церкви…

«Повесть временных лет»

I

Лесным туманом повита,

снизав озёра и болотца,

Двине их дарит Полота;

подарок морю достаётся.

Двиною встречь Днепру – туда,

где волок связывает реки,

плывут из Балтики суда:

днепровский путь – дорога «в греки».

И весел вёсел переплеск,

и люб Смоленску и Плескову!

Над Полотою – Полотескъ,

излукой выгнутый в подкову.

Сюда и двинулся, стремясь

найти друзей в борьбе за Киев,

мятежный новгородский князь

на лодьях с головами змиев.

Посватав здешнюю княжну,

он получил отказ, и с бою

взял Полоцк, и поял жену…

И был наказан – слепотою.

Слепца крестил епископ-грек,

и дал обет прозревший мститель:

над Полотой, на стрелке рек,

построить церковь и обитель.

II

Субботним Полоцком иду,

на свадьбы встречные глазею.

Воркуют парочки в саду,

туристы тянутся к музею.

Гощу в уездном городке,

чью древность обновленья скрыли.

Ищу, петляя в лад реке,

ещё языческие были.

Тысячелетние следы

ведут на дно речной долины.

Багровы отблески воды,

но это цвет не крови – глины.

Из плинфы, сиречь кирпича,

сложил умелец византийский

взамен сгоревшей как свеча

обетной церкви – храм Софийский.

А кровь – от Красного моста[8]

до взлобка, где стоял детинец, —

замыла речка Полота.

В версте от клубов и гостиниц…

Не раз поверженный во прах,

но вросший в яр, как древо корнем,

стоит собор – на всех ветрах,

во всех мирах: земном и горнем.

23 июня – 21 июля 2017

Альтернативная история

(По списку летописи из параллельной вселенной)

Мудрый не покоряется безрассудной воле толпы,

а сам даёт ей направление.

И. И. Лажечников

Лета шесть тысяч какого-то (стёрто, какого)

князь (не читается имя за ветхостью списка)

люд податной и дружину созвал, чтобы слово

мудрое молвить о том, что спасение близко.

Надо лишь новую веру принять, а сначала

смыть благодатной водою грехи многобожья.

«Мыслите, мы собрались у речного причала?

Нет, перед горним престолом стоим – у подножья.

Новая вера, единая с Южной страною,

наше княжение с нею подружит навеки.

В духе сливаясь, как в море сливаются реки,

вместе управиться сможем с ордою степною.

Вот омовения место!» – и, вытянув руку,

подданным князь указал на речную излуку.

«Нет, – возмутился вожак промысловой ватаги, —

этак без рыбы останемся, босы и наги.

Именно там её ловим, и – чуете запах? —

вялим, и шлём с караваном гурманам на Запад».

«Любо», – одобрил правитель, и княжья десница

вновь поднялась, выбирая для таинства место.

Лихо теперь корабелам от этого жеста:

«Рядом с военною верфью негоже тесниться».

Внял возражениям князь и сказал несогласным:

«Выбор, народ, за тобой!» – и движением властным

руки простёр над людьми, чьи несходственны цели…

Спорили долго. Согласья достичь не сумели.

Ждать утомились посланники Южной державы

и удалились, ругая дикарские нравы…

Лета шесть тысяч пятьсот… (неразборчиво дале)

Южное царство кочевникам жители сдали.

Княжество славное вслед за державой соседней

пало, по устным преданиям, в год Крокодила…

Так самовластие воля толпы победила

в первый, наверное, раз и уж точно в последний.

22–23 мая 2019

Каменный чертёж

Былое уничтожить без следа

не в силах ни пожары, ни подрывы.

Лежащие в руинах города

фундаментами каменными живы.

Любые стены можно разломать,

сравнять с землёй и крепости, и зданья,

но бережно хранит природа-мать

их вросшие в планету основанья.

Раскопками раскроется чертёж,

где чётко прорисован мир вчерашний.

На карте циклопической прочтёшь:

тут были храмы, там стояли башни.

Вверху – амфитеатр на сотни мест,

у моря – склад, общественные бани.

Часами изучать не надоест

историю на самом крупном плане…

Над бухтой чайки вьются и кричат.

Залётный люд на древности дивится.

Блаженны те, кто зорок и крылат,

кто смотрит в мир глазами очевидца!

Что смог увидеть, то в душе сберёг.

Ведь я не только ради интереса

излазил за день вдоль и поперёк

ожившие кварталы Херсонеса.

21–23 сентября 2021

Легенда об Искандере, князе урусов

1

От засек Залесья до застав Сарая

добрых две недели конного пути.

Это если ехать, устали не зная,

и коней подменных в поводу вести.

Устали не знает старший Ярославич;

в думах князя – участь русских городов:

сборщиков налогов выдворили давечь

Суздаль и Владимир, Углич и Ростов.

Бесермен побитых жалко Берке-хану:

«Искандер, теперь ты у меня в долгу,

но в Орду урусов угонять не стану,

коль отбить поможешь натиск Хулагу».

На холмах персидских новую державу

создали от сопок отчих вдалеке

внуки Чингисхана. По какому праву

Хулагу добычу отнял у Берке?

2

Зимняя дорога – шёлковая лента.

Над протокой – мостик, над болотом – гать.

От застав Сарая до ворот Дербента

добрую неделю коннице скакать.

С малою дружиной, да велик отвагой,

взять ордынцу крепость пособил урус;

и с остатком войска, точно тать с ватагой,

Хулагу вернулся в родовой улус.

Нет, не завершилась миром эта ссора,

но полки в Залесье не верстал Сарай.

От сиротской доли, страха и разора

старший Ярославич спас отцовский край.

По дороге к дому слёг от ратных тягот

и скончался, приняв схиму, в Городце.

…Русские и после за Дербент полягут —

драгоценный камень в царственном венце!

Февраль – март 2016

Сказание о сарьмятах, известных нам как чалдоны

«…А всядемъ, братие, на свои бръзыя

комони, да позримъ синего Дону!»

«Слово о полку Игореве»

Окрестили «сарьмятами» их – за соседство

с племенами сарматов, освоивших Дон

и ушедших на запад, оставя в наследство

всё Подонье славянам до края времён.

Но теснила их Степь. На Оку. И за Камень.

Этим именем русичи звали Урал.

А в поход снарядясь, восклицали: «На комонь!»

И лошажьими гривами ветер играл!

Подзабытое Русью в тринадцатом веке,

слово «комонь» ещё в обиходе пока

у чалдонов, обживших сибирские реки, —

угадайте-ка сами, в какие века!

26–27 января 2018

Князь и писарь

(По мотивам старинной хроники)

«…Сего же лета бысть пожар».

Сгорело сорок сёл.

Но дал Господь просимый дар:

стеною дождь прошёл.

Из мест, нетронутых огнём,

в столицу ехал князь.

Придворный писарь был при нём

в возке, месившем грязь.

И оба слушали гонца:

– Народ посадский лют.

Без дозволения Дворца

на площадь вышел люд.

Кричали: «С нами князь расторг

отцовский договор —

и правый суд, и вольный торг

у нас украл, как вор!»

С трудом оружные мужи

скрутили крикунов,

предупреждая мятежи

с крушением основ…

– Cмутьяны! – вздрагивает князь. —

Набатов мало вам?

На площадь вышли не спросясь?

Дубьём по головам!

А княжий писарь (чином дьяк,

но званием холоп)

запоминает, что да как,

и морщит битый лоб.

«Прямые, свойские слова

близки простым сердцам.

Умён хозяин, голова…»

И вздрагивает сам.

2–9 сентября 2010

Родовая память

Если странник из края, что холодом скован,

направляется в край раскалённых песков,

по пути непременно заедет во Псков он.

Впрочем, имя покамест у града – Плесковъ.

И покамест починкой – отнюдь не ремонтом

называет народ поновление стен,

у которых завещано князем Довмонтом

не склонять ни пред кем, кроме Бога, колен.

Но крепчает Москва: среднерусские земли

под орлиные крылья уже собрала

и на Северо-Запад косится: приемли,

господарство Псковскóе, защиту орла!

Князь великий Василий, преемник Ивана,

на последнее вече призвал псковичей,

и, в посулах его не почуяв обмана,

те склонились пред ним – под угрозой мечей.

Ну а князь не сдержал уговора, ударив

по живому людей, не чинивших злодейств:

увезли на Москву, под пригляд государев,

триста самых влиятельных здешних семейств.

И отметил хронист: «Разлучения ради

бысть во Пскове и плач, и великая скорбь».

А взамен выселенцев осели во граде

княжьи слуги – надменные, с ними не спорь!

Нрав истории крут, и не надо истерик.

С толкованьями прошлого как ни чудесь,

над рекою Великою вписано в берег,

что Россия – читай! – начинается здесь.

Протираю очки полинялой бархоткой.

Различаю обозы в январской ночи…

Пять столетий прошло, но поныне с охоткой,

как на родину, едут во Псков москвичи.

29 августа 2018

Друкарь

Как несколько земель, чья слава – не химера,

оспаривали честь быть родиной Гомера,

так несколько Церквей, чьи прения старинны,

не сходятся насчёт конфессии Скорины.

Франциску Лукичу покоя нет в могиле:

католики его папистом объявили,

а волей лютеран философ именитый

в предшественники их зачислился – в гуситы.

Свои резоны есть у братьи православной:

сплочение славян сочтя заботой главной,

Писание друкарь издал не на латыни —

на языке Руси, что Белой звать поныне.

26 июня 2018

Послание

«О людях по богатству

судить вы не должны.

Какому быть тут братству,

где люди не равны,

где знатному пороки

прощают наперёд?»

Кто пишет эти строки?

Куда посланье шлёт?

Бумага и пергамент

правдивее легенд…

Не Томас Мор – в парламент,

не Робеспьер – в Конвент,

не Пушкин – в рудоносный

острожный край Сибирь.

Иван IV Грозный —

в Кириллов монастырь.

12–31 декабря 2008

Топонимика

В допетровской Руси города называли обычно по рекам,

на которых и ставили их как надёжный оплот от врагов.

Реформатор в народе не зря нечестивым прослыл человеком:

хоть шутейно, да славил чужих, греко-римских, античных, богов.

Но для стольного города Пётр покровителем выбрал святого,

в честь которого был окрещён и которого чтил он всегда.

С императора взяли пример продолжатели дела петрова —

в честь небесных патронов своих стали новые звать города.

Ну а если бы раньше на век расцвести топонимике царской —

при царе Михаиле, кого после Смуты призвали на трон,

как бы стал называться острог, что возник на земле красноярской?

Да и сам удивительный край – чьим бы именем был наречён?

20 октября 2018

О вреде канцеляризмов

До Петра и остзейской атаки

на устои соборной Руси

утвердили бояре и дьяки

всенародное право: «Проси!»

Коль придётся особенно тяжко

и невмочь помирать ни за грош,

бей челом, низкородный Ивашка,

в лучшем случае шишку набьёшь!

И досель за свою же работу,

где и рубль уподоблен грошу,

я пишу в заявленьях без счёту

заповедное слово «прошу».

И доселе казённые зданья,

чьи насельники в «слугах» у нас,

именуют свои предписанья

по-военному грозно: «Приказ».

Пострашнее стенного похабства,

что всего лишь изнанка реклам,

канцелярские формулы рабства,

с малолетства вестимые нам.

Я не знаю надёжного средства,

чтоб очистить родимый язык

от шаблонов поры военпредства,

от клише дооктябрьских владык.

Но живу я мечтой неизбывной:

всё, что вам излагаю сейчас,

не покажется блажью наивной

и заставит задуматься вас…

1992

Мемориал Крымской войны в Лондоне

На площади Ватерлоо, в квартале от Пикадилли,

девчушка из Подмосковья, заядлая англоманка,

спросила себя – на русском, естественно, языке:

«Погибшие англичане – зачем они приходили

с оружием в Крым российский? Какая же лихоманка

подвигла их биться насмерть от родины вдалеке?»

А в паре кварталов к югу от статуй «героев» Крыма

(«герои» пишу в кавычках, имея на то резоны),

в Вестминстере, близ Биг-Бена, стоит монумент иной.

Там кельтская королева на бой с легионом Рима

зовёт племена британцев – не ради своей короны,

но чтобы смести пришельцев с ладоней земли родной.

Святыни свои – у разных народов, держав, конфессий;

кто их осквернит, заслужит прозвание святотатца;

кто памятники оспорит, доспорится до войны.

Но трудно понять девчушкам из русских градов и весей,

как может мирская слава с бесславием сочетаться

в пределах одной и той же довольной собой страны.

13 апреля 2019

Род

Прилегла под плитою каменной,

не закрыв калитку в оградке…

После тихой кончины маминой

что-то пишет отец в тетрадке.

Долгий век достался недёшево.

Сил хватает – на помощь птицам:

щиплет булку и сыплет крошево

голубям, воробьям, синицам.

Отлучив старика от горести

просто тем, что приехал в гости,

не хочу о былом разговор вести,

да не все в нём отпеты кости.

О душевном ли равновесии

помышлять в родословном сыске?!

– Ты подростком застал репрессии.

Это дедовы братья – в списке?

Та ж фамилия, то же отчество.

Семьянины, отцы, кормильцы…

Вытер батя столешню дочиста.

– Нет, – ответил. – Однофамильцы.

Вскоре он ушёл вслед за мамою

в край, где все калитки открыты.

Не вписавшейся в память драмою

тайна рода легла под плиты.

Лишь недавно в архиве Ачинска

я обрёл в метрических книгах

сельский мир, позабытый начисто

в тектонических наших сдвигах.

В нём венчались, крестили детушек.

Умирали – обидно рано.

В нём сходились в корнях прадедушек

два чалдонских семейных клана.

Род отца избежал насилия,

а другой – не ужился с властью…

Крепко вбита наша фамилия

в грунт пути к «народному счастью».

2012

Память

По узенькому перешейку,

по гати из листвяжных слег

уходят, вытянувшись в змейку,

мужчины – двадцать человек.

– Живи, земля, и слёз не ведай:

недолог будет ратный труд.

Прощай, округа, жди с победой,

до скорой встречи, милый пруд!

А он, знакомый от рожденья,

неузнаваемо притих.

В воде мелькнули отраженья —

и снова рябь сокрыла их…

Вовек родимые подворья

не знали горших проводин.

Из двадцати вернулись двое.

А жив поныне лишь один.

И каждый год порой весенней

приходит он на старый пруд,

глядит – и двадцать отражений

из глубины к нему идут…

1982

Укрепрайон

…дело прочно,

Когда под ним струится кровь…

Н. А. Некрасов

Долгая пустошь ежами уставлена.

Дол – как терновый венец на челе.

Доты и надолбы. «Линия Сталина»…

Юный Союз, на имперской земле

цепь укреплений в лихие тридцатые

вдоль усечённых границ возведя,

в тридцать девятом столбы полосатые

сдвинул на запад по воле вождя.

К новым кордонам щиты оборонные

переместить не успела страна —

в западнорусские земли исконные

лютою бестией вторглась война…

Кровля небес – ослепительно синяя.

Мир на ухоженных минских полях.

«Линия Сталина» – людная линия,

к ней не прервётся наезженный шлях.

Память не станет безжизненным остовом,

в омут не канет, не сгинет в золе…

Схожий музей обустроен под Островом,

славной твердыней на Псковской земле.

Есть и на юге подобные крепости.

Жаль, обветшал укреплённый район

западней Киева. Верхом нелепости

видится то, что не ценится он.

Видится злым извращеньем сознания

то, что насельники южной страны

в тяжком угаре крушат изваяния

общих героев победной войны.

В братских могилах, в безвестности мертвенной,

замерли тени убитых солдат.

Как за попрание памяти жертвенной

павшие – падших живых устыдят?

Пятая… сотая статуя свалена.

Варвары топчут пустой пьедестал…

Тщетны старания: линию Сталина

потом и кровью народ начертал.

7–21 июня 2019

Судьба

Памяти моего отца Николая Николаевича Вершинского

Город Жуковский. То место, откуда

с аэродрома военной поры

шли бомбовозы на запад. От гуда

стёкла дрожали, как будто с горы

камни катились… Крылатое войско

с неба разило врага наповал.

Стала гвардейской на службе геройской

часть, где отец-сибиряк воевал…

Случай всегда в полушаге от чуда.

В эти края занесённый судьбой,

позже узнал от отца я: отсюда

в лётном полку он отправился в бой.

1–5 октября 2018

В ожидании героя

Юные нуждаются в кумирах.

С детства у читателей в чести

фэнтези, где немощных и сирых

сильные стараются спасти.

Маясь от назойливого стука

дождика ночного у крыльца,

вместо сказки лучше перечту-ка

записи покойного отца…

Скромному курсанту лётной школы,

лишь по сводкам знавшему врага,

в сорок третьем славный и тяжёлый

выпал жребий – Курская дуга.

Полк их, силу вражью перевесив,

стал подобен мстящему клинку.

Где судьбу испытывал Маресьев?

В этом истребительном полку!

Сдюжил, свыкся с болью от протезов…

Накрепко запомнил мой отец

то, как, тройку «Фокке-Вульфов» срезав,

ас пошёл снижаться наконец.

До аэродрома незадолго

кончился бензин, и верный «Ла —

пятый» на одном лишь чувстве долга

долетел! Судьба не подвела.

И качали лётчики пилота

за его отвагу и талант.

И гордился этим отчего-то

мой отец, механик-практикант…

Персонажи сказочные круты,

я за добрый вымысел – горой,

но зовёт на подвиги не дутый,

не воображаемый герой.

13–16 октября 2018

«Место захоронения неизвестно…»

Помянем дедушку Петра

победною весной!

Не виноваты доктора:

война тому виной,

что канул дедушка во мрак

в числе других больных

в могиле, общей, как барак

брюшнотифозный их.

У смерти логика своя:

нагрянула война —

и значит, каждая семья

отдать ей дань должна.

На поле брани пасть могли б

отец мой и дядья.

Но дед один за всех погиб…

до фронта не дойдя.

Не годный к службе строевой,

сражался не в бою —

как трудармеец рядовой

он принял смерть свою.

Залили хлоркой дедов прах

в одной из тысяч ям…

На чьих мы топчемся костях,

никто не скажет нам.

3 марта 2020

Колокола Хатыни

Даже если бы скорбный звон

заглушило парадным гулом,

был бы мною распознан он

по сведённым от боли скулам.

Даже если бы ожил прах

палачей, порождённых адом,

их размёл на семи б ветрах

гнев идущих со мною рядом.

Не усматривая врагов

в чужеземце и чужеверце,

здесь и двух не ступлю шагов,

не споткнувшись о чьё-то сердце…

15–19 июня 2018

Быль о кедровой бочке. 1947 год

Светлой памяти моей бабушки, Анны Васильевны

Дмитриевой, урождённой Хижненко

1

Как с японской войны воротился солдат,

разрыдались от радости сёстры,

и заплакала мать, и свой траурный плат

поменяла на праздничный пёстрый.

Уж не чаяла сына дождаться, а то б

разве стала реветь, как белуга?

Он в болотах маньчжурских едва не утоп;

застудился и слёг от недуга.

Продержали парнишку без малого год

за дверьми госпитальной палаты,

подлечили, надеясь на добрый исход…

Помирать отпустили до хаты.

Только смерти сказала хозяйка избы:

«Не отдам вслед за мужем сыночка!

Не нужны мне гробы, что растут, как грибы,

а нужна мне кедровая бочка».

2

Поляна красива:

полынь и крапива,

чабрец, зверобой и пустырник;

спорыш-бескорыстник

и тысячелистник,

седой, как черниговский лирник;

невесты-ромашки

с ватагою кашки,

что клевером в книгах зовётся;

душица и мята —

для сына и брата.

Живая вода – из колодца!

3

Кто открыл хуторянке способности трав?

Не её ли батьки́ с Поднепровья?

Иль орловка-свекровь, кошенину собрав,

речь вела о поправке здоровья?

Или сватья-чалдонка по долгу свойствá

рассказала о средстве старинном?..

В чистой бочке запáрила травы вдова —

воспари́ла надежда над сыном!

Вдалеке от больниц, в деревеньке лесной

я дивлюсь рукотворному чуду:

растворяет хворобу настой травяной,

изымает из тела остуду.

Ради сына, чью плоть истомила война,

долго травница кланялась лугу.

Ну а душу его отмолила она

в дальней церкви, одной на округу.

26–31 мая 2016

Земля́чки

Как много вместилось в неделю

и лет, и событий, и стран!

И снова льняную куделю

прядёт подмосковный туман.

Знакомый простор перед нами,

но каждый обыденный штрих

мы видим другими глазами —

вернее, глазами других.

Глазами девчонок-землячек,

которых почёл за ясырь

жестокий и сильный захватчик,

окинем российскую ширь,

пределы степной Украины,

края белорусской земли:

сквозь мёртвые рвы и руины

невольничьи шляхи прошли…

Спасители пленных славянок

невест увозили в Брюссель.

Но помнился им полустанок

за тридевять смежных земель,

и снились белёные хаты

в цветастых фламандских домах,

и красками были богаты

виденья сквозь слёзы впотьмах.

Стране ясноглазого Тиля,

дотоле неведомой им,

они патриотов растили,

но песням учили – своим.

Спасибо, чужая землица,

за то, что умела беречь

их стать, их открытые лица,

их вольную сельскую речь.

1987, 2016

Цвет на карте

Саксонская весна. Шестнадцатое марта.

Преддверие больших германских перемен.

И года не пройдёт, а северная карта

успеет полинять, как старый гобелен…

Мне вспомнились холмы и замки Будишина[9],

несуетный уклад укромных площадей,

где серенький Трабант, бедняцкая машина,

сподручнее Тойот зажиточных людей.

Промозглая с утра весенняя погодка

ерошила вихры, трепала пиджаки.

И, угольным дымком попыхивая кротко,

глядели на меня, прищурясь, чердаки.

Я в лавку забегал в стремлении простецком

погреться у огня в железном камельке,

вымучивал вопрос на ломаном немецком,

чтоб выслушать ответ на русском языке.

На этих площадях ещё не позабыли

недальнее родство, двоюродную речь

и, может, потому от копоти и пыли

отеческую речь сумели уберечь.

…Когда грядущий век в деляческом азарте

по-новому скроит лоскут материка,

отыщется ли цвет на вылинявшей карте

для этого, душе родного, уголка?

Сентябрь – октябрь 1990

Вещи

1

В чулане жилья городского,

отвыкшие жить напоказ,

соседствуют шина с подковой,

с электроплитой – керогаз.

Со сбитой по обух литовкой —

обрезки сосновых досок,

с пропахшею клеем спецовкой —

сведённый косою брусок.

Какого уклада в предвестье

судьба вековая свела

кричащие краски предместья

и вещие знаки села?

…На месте фабричной слободки,

месившей столетнюю грязь,

за срок, небывало короткий,

бетонная башня взнеслась.

Покрыла по замыслу зодчих

ее величавая сень

четыре квартала рабочих

и дворики двух деревень.

Охочи до нового быта,

снесли по закутам жильцы

свои примуса и корыта,

свои чугуны и ставцы…

2

На каждый предмет обихода,

который на что-нибудь гож,

так быстро меняется мода,

что скоро в чулан не войдёшь.

И вот на семейном совете,

вчерашние куклы забыв,

заводят хозяйские дети

все тот же нехитрый мотив.

Что время спровадить на свалку

и ветхую плотничью снасть,

и сбитую косу, и прялку,

с годами отвыкшую прясть.

Устав от ребячьей докуки,

с детьми соглашается мать.

Но вновь опускаются руки,

не зная, с чего им начать.

В скоплении ржавых жестянок,

в тряпье и обрезках досок

то встретится батькин рубанок,

то сестрин мелькнёт туесок.

И старое тёткино сито.

И матушкины кружева…

Извечные мелочи быта,

которыми память жива.

1992

Сады

Есть ли что на свете краше

рукотворной красоты?

Вековое чудо наше —

монастырские сады!

Забредя в обитель, вдруг ты

видишь, глядючи окрест,

экзотические фрукты,

ягоды из южных мест.

В Соловках растят арбузы,

а в Сибири – виноград

и не видят в том обузы

инок Нил и брат Кондрат.

И крестом в нездешних кущах

светлый старец Иоанн

осеняет всех живущих

и усопших прихожан.

В этой жизни скоротечной

знатный был садовник он:

вертоград любви сердечной

в наших душах им взращён!

Не избыть земной заботы

у небесного крыльца:

садоводческой работы

много в Царствии Отца.

Что представлю, обмирая

от болезни, от беды?

Чудотворный образ рая —

монастырские сады.

Валаам – Соловки – Печоры

9–10 июня 2017, 3–4 апреля 2020

Хранители Нотр-Дам-де-Пари

Как стражники в бессменном карауле,

с высот собора, изо всех углов,

следят за мной замшелые гаргульи —

драконье войско, стая в сто голов.

И слышу я глухие их упрёки:

«Доколе слыть чудовищами нам?

Не монстры мы – всего лишь водостоки,

в сезон дождей спасающие храм».

Собор веками скапливал, как улей,

и воск утрат, и мёд удач людских.

Не страх живыми делает гаргулий,

а непохожесть каждой – на других…

Я прочь иду. Навстречу, вдоль ограды,

шагают автоматчики, храня

спокойствие Парижа; их отряды

тревожат, но и радуют меня.

От сырости вечерней сводит спину,

а весело! И верится, как встарь,

что выстоит собор. И я не сгину…

Ударь в колокола, горбун-звонарь!

Париж – Москва

12–18 октября 2016

Ад земной

Разумеется, Данте велик

и Вергилий, его проводник,

именит, но едва ль достоверно

описание Ада – Инферно,

чьи подземные гроты они

обошли в стародавние дни.

Там искусны мучения плоти:

там гневливые тонут в болоте,

а убийцы – в кипящей крови,

там Иуда и Брут – визави

с пожирающим их сатаною.

Ад питается плотью земною?

Но куда же уходит, греша,

христианка дурная – душа?

Разлучённая с миром греховным

подвергается мукам духовным,

обречённая вечно страдать

за отказ принимать благодать.

Послесмертие это и надо

обозначить под именем Ада.

А трясину кровавых болот,

где снедает нас ужас, как плод

поедают садовые слизни,

назовём преисподнею жизни…

28–29 февраля 2020

Шестая

И когда Он снял шестую печать…

произошло великое землетрясение,

и солнце стало мрачно как власяница,

и луна сделалась как кровь. И звезды небесные

пали на землю… И небо скрылось, свившись

как свиток…

И увидел я Ангела, сходящего с неба,

который имел ключ от бездны…

Отк. 6:12–14; 21:1

«Не думаю, что вправе писать об этой роте[10]», —

по списку павших взором растерянным скользя,

вы скажете без фальши и всё-таки соврёте,

ведь совесть выше права, и промолчать нельзя…

Я службу вспоминаю вблизи границы южной:

выдубливали душу, как должно, добела

и солнце знойным летом, и лёд зимою вьюжной;

вот только «точка» наша «горячей» не была.

Бессонными ночами в КП за монитором

и в душных кунгах старых, капризных РЛС,

ведя борта по зыбким воздушным коридорам,

платили мы здоровьем за чистоту небес.

Здоровьем, да не жизнью!.. как парни под Дамаском,

в афганских вилаятах, в Анголе и Чечне,

как их дядья и деды – на острове Даманском,

как прадеды – на самой убийственной войне.

И что же, мы не вправе лишь потому, что живы,

сказать о доле павших, о кровной жертве их?

А тем, в устах которых слова присяги лживы,

должны простить послушно предательство своих?

Мы все имеем право писать о том, что было,

судить о том, что стало с великою страной,

чья память родовая, как братская могила,

полным-полна убитых то мором, то войной.

И собственною долей в судьбу Земли врастая,

я верю: в адском пекле планета не сгорит.

Пока периметр держит бессмертная шестая,

цела печать шестая и ключ от бездны – скрыт.

20–22 марта 2020

Раздел II

Поэмы

М. В. Нестеров. Александр Невский

Князь Александр Ярославич на пути в Каракорум

Предисловие

…Туда, к потомкам Чингисхана,

Под сень неведомых шатров,

В чертог восточного тумана,

В селенье северных ветров!

Николай Заболоцкий

«Рубрук в Монголии»

Владимирский великий князь,

был Ярослав как вождь и воин

на поле чести пасть достоин,

но жизнь его оборвалась —

от яда, поданного ханшей

Туракинóй, – намного раньше,

чем совладать сумел бы враг

с отважным князем в битве… Так,

руками матери, без шума,

в мир лучший из Каракорума

препроводил каан Гуюк

посланника от Бату-хана

(Батый, сославшись на недуг,

не прибыл чествовать каана,

не то бы и ему каюк).

…Отпев-оплакав Ярослава,

в Сарай наследники пришли:

два брата спорили за право

на трон отеческой земли,

при дедах их – почти монарший.

Батыю был по нраву старший:

«Ты держишь, Искандер-урус,

народы Рума в устрашенье.

Храни как страж и наш улус».

Но медлил хан принять решенье.

Меж тем, спеша закрыть вопрос,

гонец указ каана вёз.

Урусам жаловалась пайцза —

резцом чеканщика-китайца

надписанная бирка: с ней

князь Александр и князь Андрей,

не прерывая продвиженья,

сквозь всю империю могли

за ярлыками на княженья

проехать в новый центр Земли.

Но как долга, но как угрюма

дорога до Каракорума!

* * *

…они веруют, что огнём все очищается; отсюда когда к ним приходят послы, или вельможи, или какие бы то ни было лица, то и им самим, и приносимым ими дарам надлежит пройти между двух огней…

Иоанна де Плано Карпини,

архиепископа Антиварийского,

история монгалов, именуемых нами татарами

I

О монголах владетели Русской земли

знали больше, чем Плано Карпини…

Отчего же посланцы Руси не вели

путевых дневников на чужбине?

Или князь, отправляясь дорогой отца

далеко за родные погосты,

не велел дегтярям припасти для писца

золотой новгородской берёсты?

Иль кожевник не принял у княжеских слуг

драгоценный заказ на пергамент?

Или писарю-дьяку слагать недосуг

свой словесный славянский орнамент?

Пусть опишет, как в стане татарском звучат

то псалом, то буддийская мантра,

как степная тоска, будто масляный чад,

омрачает лицо Александра.

«Брате княже Андрее, где край у Орды?

Вот уж тысячи вёрст за плечами,

и повсюду начертаны знаки беды:

не пером и не кистью – мечами.

И не ими ли мечена светлая Русь?

И спасу ли отцовскую землю,

коль не ханам – гордыне своей покорюсь

и напрасную гибель приемлю?

Мы с тобою крестили чудскою водой

крыжаков, битых мной под Копорьем.

Только сравнивать рыцарский Орден с Ордой ―

это сравнивать озеро с морем.

Будто море Великая степь на пути.

Но подвижница Русь терпелива.

По воде, яко посуху, сможет пройти.

Надо только дождаться отлива.

Не княженья ищу у царя степняков,

но отечеству – места под солнцем.

Под которым Изборск, и Копорье, и Псков

не достанутся хищным тевтонцам.

Вот и Полоцк на мне, Брячиславов удел, ―

не Литве ж отдавать на поместья!

Знал, что делал, покойник-отец: приглядел

не жену мне – соратника-тестя».

II

Князь умолк, вспоминая сябров-полочан ―

храбрецов незлобивого нрава.

И казалось ему, что кочевничий стан

обращается в сад Брячислава.

И хозяйская дочь, ненагляда-княжна,

краше девок родного Залесья,

к Александру идёт. Как юна, и нежна,

и тонка, будто яблонька, Леся!

Лишь накидка, зелёная, словно листва,

чуть приподнята справа и слева,

будто яблоки все раздарила, а два

утаила за пазухой дева.

Молодой Ярославич взволнован и рад,

что венчальной короною завтра

оборонный союз двух земель утвердят

Александр и его Александра.

А потом и полюбится князю жена.

И с рождением каждого сына

всё родней и милей для супруга она.

Без неё – неотступней кручина…

В отношениях с близкими, тонких, как нить,

узелки расплетает разлука.

Даже радость, коль не с кем её разделить, —

не услада, а горькая мука.

От стрелы защитят боевые друзья,

от старения – малые дети.

Столько дивного создал Господь, но семья —

это главное чудо на свете!

И держава стоит на устоях семьи,

как на сваях небесного сплава.

Разорвёте ли кровные узы свои,

удалые сыны Ярослава?

III

Много раз их отряд обновит коновязь:

селенгинские степи неблизки.

Повелит описать путешествие князь,

да монголы отымут записки.

Только память не в силах никто отобрать.

Он вернётся. И с верой святою,

как и встарь, учинит с крестоносцами рать;

как и раньше, поладит с Ордою.

Чтоб не знали набегов родные края.

Чтоб, оставив семейные драки,

дань ордынскую впредь собирали князья,

а не мытари ханов – баскаки.

Бог Орду переменит. Железной стеной

встанет Русь в единенье геройском.

Серебро, сбережённое княжьей казной,

обернётся испытанным войском.

«Между ярых огней не пройду невредим.

Но, сгорев, упасу, не порушу

между Западом злым и Востоком лихим

православную землю и душу».

Он оставит свой край меж враждующих стран.

Но беды не допустит Создатель:

житие Александра прочтёт Иоанн,

среднерусских земель собиратель.

И возьмёт Калита их скупые плоды,

не щадя ни себя, ни соседа, ―

чтобы мир до поры выкупать у Орды

по примеру великого деда.

И Москву по совету владыки Петра

возвеличит Успенским собором:

Богородица к нам неизбывно добра

и конец полагает раздорам…

* * *

Сколько б миром ни правил закон барыша,

как бы ни было время лукаво,

о бессмертье своём не забыла душа,

о величии вспомнит держава.

1995, 1997, 1999, 2013

На Красном Яру

Уподобилася еси земля Руская

милому младенцу у матери своей:

его же мати тешить, а рать лозою

казнит, а добрая дела милують его.

Задонщина

I

В осенний день, порой погожей,

меня мой замысел привёл

в то место, «красно и угоже»,

где вбил Дубенский[11] первый кол.

Я углублялся, как разведчик,

в страну, чьё имя – старина.

В названьях сёл, проток и речек

искал героев имена.

Большому городу подобен,

посёлок Злобино вставал,

где атаман Дементий Злобин

тайгу под новь раскорчевал.

Тянула шею автострада

на остров Татышев, где встарь

гуляло Татушево стадо,

с косою хаживал косарь.

И влёк меня красой былинной

высокий берег – Красный Яр,

окаменелой рдяной глиной

так походивший на пожар.

И шелестела по-над Качей

в закатном сумраке лоза,

напоминая коч[12] казачий.

И видел я, прикрыв глаза:

на дикий мыс, на яр высокий,

на стрелку двух таёжных рек,

ступает родич мой далёкий —

казак, служилый человек…

II

«…перешед за волок на Енисей реку во 136-м году[13], поделав суды, Енисеем рекою пошли в Качинскую землицу на Красный Яр…»

Из челобитной служилых людей

«…а по Енисею живут конные люди – Аринцы[14], и Качинцы, и Тубинцы…»

Из «Росписи имянной рекам и новым землицам…»

Буковка к буковке – слово…

Мечется тень от пера.

Ёжась на слани еловой,

пишет казак у костра:

«Мыслю, что мы не напрасно

шли на сии берега —

место угоже и красно,

близко и лес и луга.

Можно и плечи расправить

с острой косой поутру.

Можно и город поставить —

крепость на Красном Яру…»

Выучил инок-расстрига

беглого служку письму.

Яко церковная книга,

летопись люба ему.

Буковка к буковке – слово.

Слово ко слову – строка.

Смотрит Никита сурово,

трогает шрам у виска.

Там, за каймою таёжной,

там, за холмистой грядой,

даль широка и тревожна,

степь угрожает бедой.

– Братья! Доколе же порох

будет надёжней чернил?! —

Вздрогнул: почудился шорох.

Саблей перо очинил.

«Мирные эти землицы

мира не знали вовек.

Снова у южной границы

злой умышляют набег

люди алтыновы[15]… Внемли

конскому топу, земля!

Кровь и пожары… Не тем ли

пахли твои соболя?

Тако вымучивать будем

в местных улусах ясак[16]?

Нам, государевым людям,

здешний народец – не враг!»

* * *

«Да будут которые землицы учиняца вновь под царевой высокой рукою… и Ондрею тех людей к шерти[17] приводить, и ясак с них имать, смотря по тамошнему делу. И от обид их беречь… и ласку и привет держать…»

Из наказа воеводе Андрею Дубенскому

В былых угодьях князя Тюлки,

в густом берёзовом лесу,

запел топор – и клёкот гулкий

разнёс над устьем Изыр-Су[18].

Был мыс едва ли обитаем.

Но вырос тын – за жердью жердь.

И воры Татуш[19] с Абытаем,

князцы, нарушившие шерть,

откочевали от острога,

не взяв дощаный городок.

– Бежите… Скатертью дорога!

Сочтёмся кровью, дайте срок, —

сказал Дубенский, сын боярский.

И люд служилый красноярский

работал, вон из кожи лез…

Для башен гож кремлёвый лес,

и углублялся люд служилый

в приенисейскую тайгу.

Таскали брёвна, рвали жилы,

крепя сосновую слегу —

пятисаженную лесину…

Спасибо, пособил Кузей —

за иноземную летчину[20]

прислал аринец лошадей…

В глазах Кузея, тёмных, узких,

сквозит тревога: младший сын

закладник – аманат – у русских,

среди чужих совсем один…

А сын князька отводит душу:

запряг лошадку в волокушу,

кобыла выбилась из сил,

а он ей на спину вскочил!

Взыграло бешеное сердце,

взвилась шальная на дыбы…

– Беда! Потопчет иноверца! —

бежит казак из городьбы,

спешит на выручку Никита.

Поймал узду. Не устоял…

И с маху тюкнуло копыто.

И пальцы будто молот смял…

III

«…помирали голодною смертью, наги и босы, и пити и ести нечево, и души свои оскверняли – всякую гадину и медведину ели…»

Из челобитной служилых людей

Буковка к буковке… Нут-ко:

«веди», да «люди», да «ять»…

Хмыкнул Никита – не шутка

левой рукою писать:

«В лето 138-го[21]

скудость в остроге была.

И атамана Кольцова

кинули в Качу со зла —

он-де своим нераденьем

жалованье не привёз…»

Долго над яром осенним

гул не смолкал, стоголос:

– Соли ни пуда.

– Ни чети[22]

хлеба…

– А ну холода?

Станут морозом на Кети

с хлебным запасом суда!

– Люди начальные сыты.

– Мы же у них не в чести!.. —

Вот и в избёнке Никиты

пусто – шаром покати.

Худо на новой землице

без привозного харча…

Сеял Никита ярицу

подле реки Бугача.

Нехристи… В самое время

жатвы, шайтан их возьми,

злое немирное племя

выбило ниву коньми.

Хмур поселянин от мрачных

дум… Лиходей атаман

грабит людишек ясачных

да набивает карман.

Шлют казаков воеводы

в степь за пушною казной,

а кочевые народы

месть им чинят за разбой.

С вьюками княжих гостинцев

едут в улусы аринцев —

тайно, украдкой, в тиши —

конные люди тайши[23].

– Боже! От умысла злого

остереги степняка!.. —

Буковка к буковке – слово.

Слово ко слову – строка…

* * *

«…в работное и летнее время хлебново жнитва и сенокосу приходят под Красноярской войною… киргиские князцы… села и деревни жгут, и всякой скот отгоняют, и людей побивают до смерти».

Из челобитной красноярцев

…По всем приметам жди дождя:

закат сгустился, пламенея,

и веет ветер с Енисея,

Никите спину холодя.

Когда-то служка монастырский,

потом – казак, теперь – мужик,

он полюбил простор сибирский

и к делу мирному привык.

Не на разбой – на труд великий

он шёл на эти берега…

На зубьях вил играют блики,

стройней шатров стоят стога.

Тропинка тянется лугами.

И вот, взойдя на крутояр,

он чует дым. И видит пламя —

горит подворье: тын, амбар,

конюшня, хлев, изба… Всё выше

встаёт огонь – свирепый тать.

Пылают стены, двери, крыша…

Горит заветная тетрадь!

А за деревней пыль клубится.

– Ушли!.. – И тут невдалеке

он видит конного аринца

с чадящим факелом в руке.

Осатанел казак от гнева,

до хруста в косточках сдавил

не искалеченною левой

кривой трезубец длинных вил.

…Все громче топот лошадиный,

все ближе конный – он один.

На краткий миг, на миг единый

застыл казак: «Кузеев сын!» —

И пальцы дрогнули, ослабли…

И, просвистав наискосок,

лихой клинок степняцкой сабли

рассёк ладонь и черенок.

Поймал казак двумя культями

кривой обрубок острых вил,

поддел ногой, помог локтями —

и под куяк[24] врагу всадил!..

Всхрапнула, вздыбилась кобыла —

и ускакала налегке.

…Заря померкла и остыла,

как рдяный след на черенке.

Зажав культю другой культёю,

чтоб не сочилась кровь-руда,

поник Никита головою:

– Ведь я же спас тебя тогда…

Что, кровью пьян? не вяжешь лыка?

…Неужто помер? Нет. Живой!

Эй, кто-нибудь!.. Перевяжи-ка.

Да не меня. Сперва его!..

IV

«Продвижение русских землепроходцев за Урал являлось естественным и закономерным завершением процесса складывания многонационального Русского государства. Оно отвечало интересам русского крестьянина, искавшего на востоке новые пахотные земли… Объективно этот процесс… способствовал прогрессу народов, которые обитали в Сибири до прихода русских».

«…Их поразила Сибирь, но и они удивили своими подвигами, удалью и чисто русским размахом не только коренных жителей, но и своих потомков».

Академик А. П. Окладников

Сибирь, срединный край России.

На свете нет пестрей семьи,

чем пришлые и коренные

сыны и дочери твои.

К любви сыновней и дочерней

не приревнуют корень свой

былые выходцы губерний

Смоленской, Витебской, Тверской —

досель такими именами

здесь кличет улицы народ,

зовет подворья хуторами,

а избы хатами зовет.

Словарь Сибири – клад бездонный;

раскрой, пока он под рукой.

Вот имя звонкое чалдоны —

а в нём сквозит причал донской.

Донской? Под Ачинском – с улыбкой

кумыса гостю предложил…

и вдруг назвал горбушку скибкой[25]

земляк, чулымский старожил.

А приглядись: как на ладони

увидишь ты – узнаешь ты

в отце, потомственном чалдоне,

поморов ясные черты.

В незнамый край, к восточной кромке

земли, не ждавшей перемен,

за лучшей долей шли потомки

полян, дреговичей, словен.

Из щедрых руд страны великой

ковался нрав сибиряка.

Острей клинок попробуй выкуй —

а сердцевина так мягка.

Душа Сибири… Право слово,

никто не встретит гостя так,

как «нелюдимый и суровый»,

коль верить слухам, сибиряк.

Проводит в лучшую из комнат,

себе постелет на полу…

Здесь цену слишком ясно помнят

участью, хлебу и теплу.

Здесь люди знают без подсказу,

что их родная сторона

им стала матерью не сразу.

Была и мачехой она…

V

– Кто ты? Отшельник? Едва ли.

Нищий? Колдун-еретик?

Может, тебе обкорнали

с пальцами вместе язык?

– Кто я? Никитой Беспалым

кличут в народе меня.

Бабам, да старым, да малым

я всё равно что родня.

Песни да байки слагаю.

Зиму в посаде живу,

а потеплеет – шагаю…

– И далеко ли?

– В Москву.

– Ишь ты. Увечный, убогий!

Ты же загинешь в дороге,

верно тебе говорю.

Ну а в Москве-то?

– К царю.

Кинусь Тишайшему[26] в ноги:

укороти воевод!

Был я в Илимском остроге —

стонет окрестный народ.

Жил на земле Красноярской —

зла воеводская власть!

– Значит, за милостью царской.

В ножки царевы упасть…

Вот она – милость! Клещами

выжег палач на груди.

Только и пыток упрямей

ненависть наша. Гляди!

– Кто же ты сам? Не иначе —

вор государев аль тать?

– Слышал о Разине, старче?

С ним доводилось гулять.

Кто я… Дворовый Артёмка,

беглый по прозвищу Грош!

– Вот что, Артемий, пойдём-ка

мы в Красноярск. Не пойдёшь?

Зря. Хоть и знал Красноярский[27]

много лихих воевод,

дух неуёмный, бунтарский

в нём изначально живёт.

В наших местах изобильных

в людях такая нужда,

что и утеклых, и ссыльных

в службу верстали всегда.

– Ты же к царю.

– А вдругóрядь…

Врал про Москву я, винюсь, —

дабы тебя раззадорить,

выведать, что ты за гусь.

Вижу: хоть плотью лядащий —

духом изрядно богат.

Гей, человече гулящий[28], —

с дедом Никитой в посад.

…Нету угла у бродяги.

Все-то пожитки в суме.

Книги. Полдести[29] бумаги.

Перья… Да сны о письме!

Веришь ли, зыбкою ранью,

многие ночи подряд,

будто устав от писанья,

бывые пальцы болят.

Ведаешь ли, каково мне? —

всё, что увидел и помню,

всё, что слагаю в уме,

сгинет со мною во тьме.

Перышко вынешь, бывало, —

будто затеплишь свечу…

Грамоте знаешь ли?

– Мало…

– Ну ничего, обучу.

…Видишь, красуются башни,

что казаки на смотру.

Гей, безземелец вчерашний, —

в город на Красном Яру!

* * *

«В прошлом в 203-м году[30]… учинили своим самовольством красноярские служилые люди… в Красноярску бунт, а Алексею Башковскому от воеводства отказали…» «…выходил напротив Спасской башни Мирон Башковский[31] и говорил красноярцам, чтобы они от всяких шатостей перестали и не были таковы, как прежде сего казак Степан Разин, и против-де тех его Мироновых слов говорил непристойно… Игнашка Ендауров[32]: Степан-де Тимофеевич Разин пришел на князей и на бояр и на таких же воров, будто и он, Мирон…»

Из документов Сибирского приказа

Буковка к буковке – слово…

Мечется тень от пера.

В доме Артюшки Грошова

теплится свет до утра.

«Мыслю, что мы не напрасно

шли на сии берега.

Небо высоко и ясно.

Дышит привольем тайга.

В крае угожем, богатом

места достаточно всем:

русским, татарам, бурятам.

Мы же враждуем. Зачем?

Этак и воды, и землю:

недра, леса и поля —

все лиходеи поемлют

собственной выгоды для.

Вот – воевода Башковский.

Вор. Половинит ясак.

Курит вино – и с бесовским

зелием держит кабак.

Емлет посулы[33] – с готовых

чёрту продаться торговых

да промысловых людей.

Грабит ясачных, злодей!

Досыть разбойничать! Будя!

В вольном сибирском краю

встаньте, служилые люди,

встаньте, посадские люди,

встаньте, ясачные люди, —

вместе за правду свою!»

VI

…Я поднял взгляд. Рабочий город

сквозил задымленной красой.

Был небосвод над ним распорот

инверсионной полосой.

На стрелке рек, на круче лысой

концертный зал тянулся ввысь.

Землечерпалки возле мыса

на донных выгулах паслись.

Все звуки в городе проснулись —

и к енисейским берегам

сбегали ручейками улиц

людская молвь, машинный гам…

И я оставил с тайной грустью

моих героев, уходя

к пустому качинскому устью

тропинкой, мокрой от дождя.

Он лил всю ночь и, мир очистив

от старой копоти, иссяк.

В сквозном узоре влажных листьев

плескался парусом лозняк.

Я шёл по набережной, хрусткой

от гальки, щебня и песка.

И очутился… в сказке русской —

у стен резного городка.

Он притулился по-соседски

у Качи, где стоял острог.

Но это был особый – детский,

сугубо мирный городок.

В нём жило всё, во что мы верим

под мягкий бабушкин распев.

Журчал фонтан. Высокий терем

смеялся, дверью проскрипев:

– Смелей, чудак, для всех открыта

ребячья крепость… —

Если б мог,

то как же был бы рад Никита

срубить такой вот городок!

Хозяин разве что котомки,

свой век он прожил бобылём.

Но это и его потомки

играют в городе родном.

Неведом им раздор вчерашний.

…Но сердцу кажется порой:

на те игрушечные башни

с тревогой смотрит мой герой.

Его могла б не беспокоить

судьба сегодняшних детей,

когда бы мы могли не строить

иных, недетских крепостей,

когда бы, встав на их защиту,

не падал у лесных засек

сменивший воина Никиту

солдат, служилый человек…

1982

Посол Государства Русского[34]

1

Город, напоённый духотою,

терпкий источает аромат.

Рядом с белокаменной плитою

спешился на площади отряд.

Вызолочен столп шестисаженный

знаками премудрого письма.

Сколько в эти площади и стены

вложено усердья и ума!

Сколькие трудились неустанно,

древнее шлифуя мастерство, —

к вящему величью богдыхана

с важными вельможами его…

Члены государева посольства

к трону императорскому шли.

Шли, поотощав от «хлебосольства»

кровью захлебнувшейся земли.

Вспомнили сожжённые селенья,

толпы обездоленных войной.

Страшная печать закабаленья

лик обезобразила земной.

Пришлые кочевники! Подмяли

здешний хлебопашеский народ…

Шли: от белокаменной скрижали ―

пышной вереницею ворот…

2

День-то? – и не солнечный, а паркий.

Долго ли томиться у палат?

Грамота и царские подарки

отданы три месяца назад.

Нет высокомерия и следу

в русских предложеньях, как и встарь:

в грамоте – монаршему соседу

дружбу предлагает государь.

Ищет обоюдного довольства

в близости Китая и Руси.

С этим и отправлено посольство

к трону императора Канси[35].

― Скоро ли ответные поминки?[36]

― Вынесут… немного погодя!

Первые тяжёлые крупинки

щедрого приморского дождя…

3

Дождь – надолго… Сердится подьячий:

«Третий час уж мокнем под дождём. ―

Блещет исподлобья взор горячий. ―

Дерзок ты, Гаврилыч, вот и ждём.

Гордости твоей урок, посланник, ―

что о праве толковал тому,

в чьих глазах всяк иноземец – «данник»?»

Старший молча слушает. Ему

сорок лет. Но инеем прошита

шапка тёмных вьющихся волос.

Крупное лицо светло, открыто.

Мечен палачом крылатый нос.

Эта мета – знак противоборства

с гнётом Порты[37] на родной земле.

Гневная душа не стала чёрствой.

Острый ум не огрубел в седле.

Как же понимает чувство долга

тот, кто путает с гордыней честь?

Длится ожиданье. Дождь – надолго.

Что ж, не привыкать: терпенье есть.

4

Италийский, гальский или свейский:

всяк ли берег памятный – любим?

А в России – край приенисейский

ты сравнил с отечеством своим,

Николай Гаврилович Спафарий,

государства Русского посол!

Был слуга безвольных господарей[38],

но честнее службу предпочёл.

Ах, Париж и гордая Стекольна[39],

заслоните родину не вы ―

расцветет Молдавия привольно

под рукою матушки-Москвы!

Свой талант, и знания, и совесть

на алтарь свободы принеси,

чтобы креп, к борениям готовясь,

наш союз – Молдовы и Руси.

Государь учёности редчайшей,

дипломат, настойчивый в борьбе,

Алексей Михайлович Тишайший

усмотрел сподвижника в тебе.

Рубежи державы неспокойны.

От нашествий Боже упаси.

Не воспрянут солнечные дойны[40],

коль затужит песня на Руси.

К богдыхану, к ловким царедворцам ―

мудрецам восточного царя

ты пришёл достойным миротворцем,

и пришёл, наверное, не зря…

5

Отзвучали струи дождевые,

хоть казалось, нет им и конца.

Загорелись блики золотые

на глазури пышного дворца.

Черепицей крытые палаты,

заблистав, поплыли в небеса…

Замелькали пёстрые халаты.

Раздались чужие голоса.

Оживились гости, как на рынке:

― Серебро несут…

― Камкý…

― Атлáс…

― Хороши вы, ханские поминки.

― Что взамен потребуют от нас?

Огласил сановник повеленье.

Перевёл толмач-иезуит…

― Говорят… чтоб стали на колени?

Потому – обычай-де велит?!

6

Круто вскинул голову Спафарий,

словно чашу выпил в один дых:

― На коленях милость государей

принимают подданные их.

А великому же государю

от гостинцев, кои только есть,

учинится, если я ударю

вам челом, бесчестье, а не честь!

Мы гостей – встречая по старинке —

не позорим, угощая всласть.

Я, вручая царские поминки,

не велел вам на колени пасть!

Вы сильны – в учёной ли беседе,

в ремесле, в бою – и мы сильны.

Жить вольны как добрые соседи

две равно великие страны!

Что слыхал вельможа о России —

государстве «белого царя»?

Он такую отповедь впервые

получил, по правде говоря.

И смещался интриган матёрый,

словно вдруг лишился языка:

тут звучала вера, для которой

нет корней в душе временщика…

1986

Чалдонская тетрадь

(Поэма на одном дыхании)

…уходя в иные дали,

завещал свои медали,

всё добро фронтовика,

чья Победа – на века,

но для чьих стараний ратных

в прейскурантах аппаратных

не нашли цены вожди

с триколором на груди, —

им челом не бил: присягу

дал чалдон иному стягу,

хоть и был его кумач,

как лесной пожар, горяч,

хоть пришлось крестьянским детям

жить не так под флагом этим,

как трубил на целый свет

первый ленинский декрет,

но герой моей поэмы

не касался этой темы

ни в беседе, ни в письме

(даже в пору «перестройки»),

лишь всегда держал в уме,

до чего чалдоны стойки:

род, прореженный на треть,

всё же смог не захиреть

(кто своих не помнит близких —

поищи в расстрельных списках,

только выжившей родни

за молчанье не брани),

и герою было ясно,

что из дому не напрасно

увезли семью и стал

домом ей лесоповал,

обрубив работой адской

связь её с роднёй «кулацкой»;

а покуда рос герой,

рос и креп колхозный строй,

и хорошие отметки

в аттестате семилетки

да еще терпенье (в мать)

помогли мальчишке стать

педагогом сельской школы,

выпуск вышел невесёлый —

началась война в тот год,

а потом пришёл черёд

и ему примерить китель:

стал механиком учитель

и обрёл свой новый дом —

фронтовой аэродром;

на тяжёлых, но покорных

бомбовозах двухмоторных,

сокрушив тылы врага,

долетел их полк до Польши

(показавшейся не больше,

чем чулымская тайга),

и весною на Рейхстаге

зацвели, зардели стяги

победившей смерть земли,

и, учебники подклеив,

ждали школы грамотеев,

чтоб сирот учить могли;

и ждала его невеста,

и нашла у тёщи место

новобрачная семья,

он учил детей в артели,

а потом свои поспели:

как и чаял, сыновья,

и они служили тоже,

оба с ним усердьем схожи,

долг армейский был тяжёл:

старший так и не пришёл,

та беда их надломила,

и жену взяла могила

раньше мужа, младший сын

звал его к себе, но тщетно:

старый воин сдал заметно,

да не сдался – жил один;

с той поры, как дом фамильный,

вековой крестовый дом

брошен был семьёй, бессильной

избежать гонений в нём,

с той зимы, когда подростком,

увезённый в леспромхоз,

обвыкался в мире жёстком,

полном тягот и угроз, —

где он только не жил: в хатке,

крытой чуть ли не ботвой,

и в брезентовой палатке,

и в землянке фронтовой,

и в избе послевоенной,

маломерке пятистенной,

что сдавал совхоз ему,

а вот собственной усадьбы

заводить не стал (понять бы

вам, читатель, почему),

и не дом, а домовина

да суглинка два аршина

рядом с верною женой —

весь его надел земной;

от судьбы единоличной

к цели общей, утопичной,

но благой, держал он путь

и с него не мог свернуть —

так, до неба возвышая

над деляной за окном,

пролетела жизнь большая

на дыхании одном,

человек с лицом эпохи —

уходя за нею вслед,

он сберёг до малой крохи

всё, что помнил с детских лет,

и в конце доверил сыну,

кроме бронзовых наград,

золотую сердцевину

обретений и утрат —

о своей любви и боли

постарался рассказать,

плод его последней воли —

аккуратная тетрадь,

под её обложкой плотной

сто историй, сто имён,

но особенно охотно

вспоминал тайгу чалдон:

край урочищ диковатых,

мир, где не был он чужим;

там играл на перекатах

пёстрой галькою Чулым,

в омутах жирели щуки,

долгожители реки,

на угоре у излуки

рыли норы барсуки,

лось выпрастывал из чащи

сучковатые рога

и дразнился пень, торчащий

водяным из бочага,

а в Чулым текли, вертлявы,

Агатá и Аммалá,

Бóрсук-левый, Бóрсук-правый —

в тех местах родня жила;

с быстрых рек тайги-дикарки

увела судьба потом

к речке медленной – Уярке,

с тихой рощей за прудом,

у болотистого дола

оседлало холм село,

наверху стояла школа,

в ней полжизни протекло,

но помимо школьных правил

помнил он лесной урок —

и силки на зайца ставил,

и готовил сено впрок:

отбивал он косу ловко —

и послушная литовка

на лугу, что мёдом пах,

пела птицею в руках,

он плетёную корчажку

снаряжал на карасей

и варил на праздник бражку

для соседей и гостей;

он любил заботы эти,

он зимой мечтал о лете,

он устал от школьных пут,

но к нему тянулись дети:

завтра осень, значит ждут,

и опять в костюме строгом

он входил к ребятам в класс,

был он сельским педагогом —

на земле, забытой Богом,

был он совестью для нас;

командир небесной рати,

позаботься о солдате:

жил он честно до конца;

Отче наш, прими отца…

Красноярск – Раменское

Июнь – июль 2009

Раздел III

Драматические произведения

А. М. Васнецов. Москва. Конец XVII века

В Москву за песнями

Сцена времён правления царевны Софьи

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Иван Исаевич Скрипицын, стольник и полковник московских стрельцов

Данило, гулящий человек, песельник и гудошник Стрелец

1689 год, начало июля. Верхотурье, пограничный город Сибири. На постоялом дворе, за столом с письменным прибором, бадейкой браги и парой ковшиков, томится от зноя и ожидания стрелецкий полковник Иван Исаевич Скрипицын.

Скрипицын (что-то записывая)

До пристани подводами полдня,

А после на судах денька четыре,

И я в Тюмени… Скоро ли меня

Дождутся на другом конце Сибири?

Спешить не буду: золото везу —

Посольским людям в дальние остроги.

А заодно – кремлёвскую грозу,

Что, чую, грянет, пережду в дороге.

Хотя не мёд сибирские пути…

(Отложив перо, отхлебывает из ковша.)

По рекам плавать казаки привычны,

Но мы ж не казаки! Водой идти

Московские стрельцы не заобычны!

Голос стрельца

Полковнику расскажешь, кто таков.

Входит стрелец, ведя перед собой Данилу. Тот крестится, с троекратным поклоном, на образа, потом кланяется Скрипицыну.

Стрелец (Скрипицыну)

Ни денег, ни письма, ни подорожной.

А на руках – мозоли от оков!

(По знаку полковника уходит.)

Скрипицын (Даниле)

Далёко держишь путь, варнак острожный?

Данило

Из Нерчинска иду. На Русь, к Москве.

И вовсе не варнак… По оговору,

Невинный ни в котором воровстве,

В тюрьме я весновал, подобно вору.

Скрипицын

И что тебе поставили в вину?

Данило

Сложил-де я о здешнем воеводе…

Скрипицын (оживляется)

Нарышкине?

Данило (кивает)

…срамную песню…

Скрипицын

Ну?

Данило

…И пел-де на торгу при всём народе.

Скрипицын

И что же тут неправда?

Данило

Пел-то я,

Да песня, свет мой сударь, не моя.

Её поют парням постылым девки.

Я только имя заменил в припевке…

Скрипицын (смеётся)

Ты сам-то кто?

Данило

Гулящий человек.

Играю да пляшу. Слагаю песни.

А песен, сударь, у меня – что рек

От нашей Селенги до вашей Пресни.

Я людям их пою – и тем кормлюсь.

И вот взбрело же мне на ум, невежде,

Собрать напевы, что сложила Русь…

Скрипицын (насмешливо)

Так ты – в Москву за песнями? Боюсь,

Музы́ка у неё не та, что прежде.

Теперь всё польское милей Кремлю.

А я не полонез – трепак люблю.

И наш распев, то грозный, то унылый.

Я сам пою! Но только во хмелю…

(Пьёт.)

Как звать тебя, детинушка?

Данило

Данилой.

Скрипицын

(наполняет второй ковш)

Садись, Данило-песельник. Испей.

Сибирская буза – не медовуха,

Но тоже брага добрая, ей-ей.

Данило

(бережно сняв суму, садится на лавку)

Не кружит голову, так пучит брюхо.

(Оба хохочут.)

Спасибо милости твоей за честь.

Во здравие твоё – со всей охотой…

(Ловко опорожняет ковш.)

Ну, вот, попил, теперь бы и поесть.

Скрипицын (приглядываясь к суме Данилы)

Каков хитрец! Ты прежде заработай!

Вытаскивай гудок трёхструнный свой —

Ведь это он в суме? – и то мне спой,

Чего не мог я слышать на привалах

От спутников моих, людей бывалых.

Данило

Ох, сударь, подведёшь под монастырь.

Гудошника по царскому указу

Ждут батоги. А по второму разу —

Кнутом уважат и сошлют…

Скрипицын (с усмешкой)

В Сибирь?

Данило

Смеёшься… На забаву добрым людям

Тебя небось не драли без порток.

Скрипицын (скривясь)

Ну, драли или нет, рядить не будем…

Выпрастывай из тряпки свой гудок.

Иль думаешь, в придачу к тем обидам,

Что ты стерпел от здешних дураков,

Тебя на суд Нарышкину я выдам?

Данило (не сразу)

Добро, спою. Про наших казаков…

(Достаёт из сумы гудок со смычком,

упирает торчмя в колено, играет и поёт.)

А за славным было батюшкой за Байкалом-морем,

А и вверх было по матке Селенге по реке,

Из верхнего острогу Селенгинского

Только высылка была удалым молодцам,

Удалым молодцам, селенгинским казакам,

А вторая высылка – посольским стрельцам.

Переправились казаки за Селенгу за реку,

Напущались на улусы на мунгальские.

Они жён-детей мунгалов во полон взяли,

Скарб и живот у них обрали весь.

Они стали, казаки, переправлятися

На другу сторону за Селенгу-реку,

Опилися кумысу, кобыльего молока.

(Вскакивает, гудок упирает в грудь;

идёт, на ходу играя и приплясывая.)

Набегали тут мунгалы из чиста поля,

Учинилася бой-драка тут великая:

Они жён-детей мунгальских и отбили назад,

А прибили казаков много до смерти,

Вдвое-втрое казаков их переранили.

А прибудут казаки в Селенгинский острог,

По базарам казаки они похаживают,

А и хвастают казаки селенгинские молодцы,

А своими ведь дырами широкими.

(Дурашливо кланяется.)

Скрипицын (смеясь)

Ну, песельник, потешил!..

(С нарочитой строгостью.)

А скажи,

Стрельцы и казаки – не то ли войско,

Что нынче охраняет рубежи

Сибирские со стойкостью геройской?

И не за ту ль мунгальскую войну,

Где отличились русские отряды,

Великому послу Головину

С товарищи его везу награды?

Восславь победу, воевод воспой!

А ты поёшь про неудачный бой.

Не выдумка ли он?

Данило

Об этой сваре

Я слышал в Селенгинске, на базаре.

За что купил – за то и продаю.

Скрипицын

Ты прав: бывает всякое в бою.

А горе в представлении потешном

Не кажется таким уж безутешным…

В потехе ж ты искусен. И весьма!

Чего за песню хочешь?

Данило

Я?.. Письма!

От милости твоей – к придворным царским:

Боярам, стольникам, сынам боярским, —

Кому угодно, кто бы свёл меня

В село Преображенское, в палату,

Где кажут – верно, за большую плату —

Комедии… коль это не брехня.

Скрипицын (с издёвкой)

В театрум, стало быть? На двор царицын?

И чаешь ты, что я, Иван Скрипицын,

Московский дворянин, чей знатный род

Уж двести лет как на Руси слывёт, —

Что я тебе, гудошнику Данилке,

Повинному за глум кнуту и ссылке

На эту… вашу… матку Селенгу, —

Что я тебе и вправду помогу?

(Смягчив тон.)

Молчишь?.. Садись.

Данило понуро опускается на лавку.

Ты опоздал, Данило:

Потех, что царь покойный Алексей

Завёл для молодой жены своей,

Царица, овдовев, не сохранила…

Поспешно входит стрелец.

Стрелец

Иван Исаич, дали лошадей!

Скрипицын (стрельцу)

Ну, наконец! Вели грузить подводы.

Стрелец уходит.

(Даниле, продолжая.)

…Когда почил Тишайший государь,

То сын его Феодор, новый царь,

Увы, недолговекий от природы,

На мачеху серчая, не велел

Комедий представлять в хоромах царских.

И быть бы лицедеям не у дел…

(Выдержав паузу.)

Но действа ставят и в домах боярских!

И любит их смотреть начальник наш.

Твоё уменье там пришлось бы кстати…

Берёт бумагу и перо, пишет. Со двора доносится конское ржание, скрип колёс, возгласы ямщиков. Скрипицын посыпает бумагу песком, стряхивает; сворачивает письмо, запечатывает воском и протягивает Даниле.

В Кремле Московском, в Золотой палате,

Вот это Шакловитому отдашь,

Феодору Леонтьичу. Запомнишь?

Данило (берёт письмо и кланяется в пояс)

Запомню. Дай те Бог добра за помощь!

И всей твоей дворянской родове.

(Бережно прячет свиток за пазуху. Помолчав.)

А что за распря снова на Москве?

В Сибири бают, будто бы царевна —

Правительница Софья Алексевна

Решила извести братьёв-царей

И что посольских дел оберегатель

Боярин князь Голицын – вкупе с ней

Венца и трона дерзкий домогатель.

Скрипицын (покачав головой)

Царевна Софья правит, не царит.

Но гонор у неё и впрямь царицын.

А друг сердешный, сиречь фаворит,

При Софье – Шакловитый!

Данило

А Голицын?

Скрипицын

Василь Васильич осаждает Крым,

Но шибко робок он как воевода.

И ждёт его позор – и Софью с ним,

Коль князь ни с чем вернётся из похода.

Нарышкины кудахчут пуще клуш:

И власть кремлёвская-де стала слабой,

И Васька – только с бабой добрый муж,

А с ханом-басурманом – баба бабой!

В Боярской думе многие чины

Голицыну сочувствуют – с оглядкой

На то, какою хваткой до войны

Он обладал… Что стало с этой хваткой?

Но главное, с женитьбою Петра,

Как прежде – Иоанна, – их сестра

Уже царей ни опекать не вправе,

Ни печься вровень с ними о державе.

В верхах кремлёвских смута. А внизу

Колеблются дворяне да миряне…

Нейди в Москву. Пересиди грозу

Уж лучше тут, в сибирской глухомани.

Входит стрелец.

Стрелец

Подводы поданы!

(Собирает письменные принадлежности.)

Скрипицын (поднявшись, Даниле)

Ну что, игрец,

Не убедил тебя я?

Данило, встав следом, отрицательно машет головой.

Молодец!

Гроза не обязательно к потопу…

Прощай! Мне – в Азию. Тебе – в Европу.

Расходятся.

Апрель – май 2001

Восточный вопрос

Картины Петровских времён

…А войны и кровопролития с обоих сторон… не всчинать. А о таких ссорах писать… обоих сторон к государем, и розрывати те ссоры любительными посольскими пересылки.

Нерчинский договор 27 августа 1689 года

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Степан Матвеев, монастырский крестьянин

Ирина, его дочь

Илья Новокрещёный, горшечник из Пекина

Марфа, монастырская крестьянка

Ефим Семёнович Гурин, староста

Сюанье (Канси), маньчжурский император Китая (богдыхан)

Тулишэнь, чиновник Военной палаты

Пётр I

Екатерина Алексеевна, его супруга

Алексей Васильевич Макаров, тайный кабинет-секретарь Петра I

Дмитрий Константинович Кантемир, молдавский господарь на русской службе

Лев Васильевич Измайлов, капитан Преображенского полка, российский чрезвычайный посланник в Китае

Лоренц Ланг, российский торговый консул

Георг Иоганн Унферцагт, художник

Алексей Третьяков, селенгинский казак, толмач Ланга

Патер Кеглер, миссионер-иезуит

Лун Кэдо, маньчжурский придворный

Дежурный евнух

Норой, маньчжурский пристав

Данило, слепой гудошник

Кирша, его сын

Спирька-бражник

Анна, шаман, сыщик, монгол, бухарец, тунгус; советники богдыхана, врачи, евнухи; селенгинцы.

Пролог

На просцениуме – Степан и Гурин

Гурин

…А долгу за тобою три рубли.

Да пять рублёв с полтиной недоимки.

Степан

Считай на мне, а получай на пне.

Гурин

Не по-онял…

Степан

Поговорка есть такая

О нашем брате вечном должнике:

И рад бы заплатить, да нечем. Нечем!

Гурин

Поставят на правёж, небось найдёшь.

Степан

А где искать? Ни скарба, ни скотины.

Корова пала. А продам кобылу —

На чём же безлошадному пахать:

С казённой десятиной монастырской

И собинною пашней управляться?

Да и цена клячонке пять целковых!

А боле, слышь-ко, нету ничего.

Гурин

Уж так и нет…

Степан

Иришку не отдам!

Чего надумал: дочку в услуженье.

Гурин

Дворянку столбовую – в кабалу!

Ты кто? Холоп. И дочь твоя – холопка.

И век вам жить в холопях монастырских.

Кто землю дал тебе, лайдак? А харч?

А лошадь с коровёнкою? А бабу?

Чай, Нюрка-то покойная твоя —

Из купленных обителью тунгусок?

Степан

Крещёная бурятка.

Гурин (не слушая)

Так что, брат,

Не всякому Степашке быть Степаном.

Аль выкупиться думаешь?

Степан

Куда нам

С посконным рылом да в суконный ряд!

А гуливал, бывало…

Гурин

Это где же?

Степан

А вот послушай… Много лет назад,

Ещё во времена царевны Софьи,

Я, слышь-ко, промышлял под Албазином.

Братуху поверстали в казаки,

Во службу государеву, а я

Таёжничал и тем кормился… Век бы

Вольготно жить! Да не судил Господь.

Пришёл под Албазин с великой ратью

Богдойский воевода. Город взял —

Не приступом, измором сдать принудил! —

А жителей казнить не стал: однех

В Якутск и Нерчинск отпустил, других —

Не знаю, хитростью какой аль силой —

В Китайские пределы свёл… Тогда

И Федька, брат мой, сгинул на чужбине…

Острог же мы отстроили опять.

И крепкую держали оборону!

Да вскорости боярин Головин

С Китаем учинил размежеванье

И дедами освоенные земли

Богдойцам уступил, теснимый ратью.

По Нерчинскому, слышь-ко, договору

Навеки разорили Албазин!

…Оплакали родные пепелища

И в Нерчинск потянулись албазинцы.

А я сюда подался, на Хилок.

Скитался по тайге, да в скудость впал

И запись дал поручную в крестьянство.

Лайдак… Напрасно, староста, бранишься:

Бездельником я не был никогда,

Всю жизнь верчусь, как на огне берёста,

Да мало проку от моих трудов,

Коль силушки осталось – хрен сорочий!

Гурин

Обиделся никак? Ну, брат… Степан,

Конешным делом, ты мужик исправный,

Да токмо не дал Бог тебе талану,

Удачи не дал…

(зевает, крестит рот)

Господи прости.

Но нешто ты один такой? А ну

Другие бедняки платить не станут?

Казна и оскудеет. Как тогда

Царю блюсти державну оборону?

Со шведом уж двадцатый год воюем.

А шах персидский? А султан турецкий?

Давно ли царь и самодержец наш

Пётр Алексеич с ними замирился?

И долго ли продлится этот мир?

У нас, в Даурах, тоже неспокойно.

А войско содержать, чай, денег стоит.

Ты сам вон воевал, понять должён.

Степан

Да шкура-то одна. Ан семь дерут!

То рекрутские деньги. То складные —

Для всяких нужд мирских. То за подводы

И конницу драгунскую… Да что там!

С ворот берут! С домовых бань берут!

И кажин год – все новые поборы.

А кто их измышляет? Государь?

Иль слуги государевы? А ежли

В казну – алтын, в свою мошну – другой?

Не с тех ли миром собранных копеек

Жируют приказные в Селенгинске

И вотчинные выборные…

Гурин

Та-ак.

Ты, Стёпа, на кого же намекаешь?

Не на меня ли, часом? Вот награда

За хлопоты мои! за некорыстность!

За до-бро-ту мою!

Степан

Окстись, Ефим!

Да нешто я тебя…

Гурин

И поделом,

И поделом тебе, простак Ефимка,

Вперёд умнее будешь… Ну, спасибо.

А я хотел помочь, подать совет…

Степан

Совет? Помочь? Ефим, да погоди ж ты,

Я что хочу сказать: не ты один…

Тьфу, пёс, опять не то я говорю, —

Не ты воруешь, так другие…

Гурин

То-то.

А про других – и разговор другой.

Не нам судить, повыше суд найдётся.

Ну, прощевай. Да не забудь про долг!

Степан

Постой, не уходи, ведь ты хотел…

Гурин

А как хотелось, так и расхотелось.

Степан

Ефим… Ефим Семёныч!

Гурин

Ну да ладно.

Скажи спасибо, что отходчив я.

Совет же мой совсем простой. Ты знаешь:

Повинны слобожане повсегодно

Работника в обитель посылать

Для всяких монастырских зделий. Ноне

Жеребий пал на сродника мово,

А Пронча токмо-токмо оженился.

Да и хозяйство не чета иному:

Однех коров одиннадцать голов!

Не времечко Прокопу отлучаться.

И вот что я надумал. Ты, Степан,

К работе всякой свычен, да и дочка,

Где надо, пособит. А я должок —

Который ты иначе не заплотишь! —

Тотчас и возмещу. Да цельный рубль…

С полтиною! – прибавлю сверх того.

Ай вместе будет ровным счётом десять!

Поселят при обители. А хошь:

В деревне рядом – вдовушку найдёшь,

Ядрёные в Большой Заимке бабы!

Степан

Постой, да как же эдак-то… Я чай,

Ты мне займёшь… до будущего лета,

А ты…

Гурин

Занять? Зачем? Ведь не отдашь!

А тут единым махом разочтёшься

Со всей своей задолженностью. А?

Ещё неделя-две – и реки станут,

Ледянка установится. С обозом

Отправимся и мы. Да по дороге

Заглянем в Селенгинск и там расписку

За подписью приказчика спроворим:

На гербовой бумаге, честь по чести.

Я все расходы на себя беру!

Ну что, согласен? Экий…

Степан

Дай подумать.

Гурин

Поморокуй, поморокуй. Да токмо

Не шибко долго!.. И чего боится?

По совести хочу, без плутовства.

Иные бы как липку обобрали,

А староста хилоцкий не из тех,

Кому раз плюнуть – обсчитать, обвесить,

Аль учинить какой другой обман…

Степан

Так десять, говоришь, целковых?

Гурин

Десять.

Степан

Недорого же стоишь ты, Степан!

Картина первая

Околица Большой Заимки. Майский вечер. У избы сидит за шитьём

Ирина. Невдалеке виднеются башни и главы Селенгинского монастыря.

Ирина (вполголоса напевает)

Уж я выйду, красна девица,

Уж я выйду, молодёшенька,

На крылечко на тесовое.

Обопрусь я, красна девица,

Обопрусь я, молодёшенька,

На перильца на дубовые,

На балясочки точёные.

Посмотрю я, красна девица,

Посмотрю я, молодёшенька,

Да на все четыре стороны:

Не летит ли часом ласточка,

Не летит ли где касатая,

А за ласточкой – кукушечка,

За касатой – горемычная.

(Появляется Степан, замирает.)

А спрошу я, красна девица,

А спрошу я, молодёшенька,

У касатки пару крылышек,

У кукушки звонка голоса.

Полечу я, красна девица,

Полечу я, молодёшенька,

Полечу во поле чистое,

Во раздолье во широкое…

(Оборачивается, вскакивает.)

Ой, батюшка! А я-то и не слышу…

Степан

Касаточка моя, тебе ли голос

Просить у певчих пташек! Пусть они

Спрошают у тебя.

Ирина

Грешно смеяться…

Степан

Да нешто я смеюсь? Дивуюсь я!

Когда и от кого ты научилась

Так петь?

Ирина

Зимой. От бабушки Ульяны.

Устраивала Уля посиделки,

И я два раза… Ой, проговорилась.

Ты, батюшка, прости, что я без спросу:

Боялась, дозволения не дашь.

Зато какие песни Уля знает:

Причёты, и колядки, и веснянки.

А свадебных и вовсе не сочтёшь.

Вот будет у подруженьки девичник —

Ужо и напоюсь… Отпустишь, а?

Степан (растроганно)

Ты выросла… а я и не заметил.

Конечно, отпущу. Но то ж не скоро?

Ирина (вздохнув)

Не раньше Покрова… А нынче – можно?

Я в хате прибрала, и постирала,

И тесто замесила…

Степан

Погоди!

(Идёт в избу, возвращается с ладанкой.)

Надень-ка, дочка. Матушка твоя,

Покойница, просила перед смертью:

«Как вырастет Ириша, передай

Сиротке нашей оберег семейный.

Большой шаман его заворожил.

Сулит он счастье ласковому сердцем.

Мне матушка сама его надела,

А я вот, – говорит, – не дожила…»

И плачет, плачет… Ладанку, Ириша,

Подружкам не показывай, таи.

(Кивает в сторону обители.)

Проведают отцы – осудят строго:

Ей-ей, не миновать епитимьи.

По мне же, всё душевное от Бога.

Ирина плачет. С реки доносятся девичий смех и пение.

Голоса поющих

Летал голубь, летал сизый со голубкою,

Разудалый добрый молодец с красной девицей:

«Кабы ты, моя голубка, со мной, голубем, была,

Кабы ты, моя милая, со мной, молодцем, жила».

Степан

Ну полно горевать, чего уж тут…

Такое благолепие повсюду,

А мы… Не плачь. Ступай, подруги ждут.

(Ирина уходит. Степан садится.)

И я… с моей голубкою… побуду.

А рукоделье бросила… Ах, Нюра,

Какая дочь пригожая у нас!

Твоя и стать, и голос, и повадка,

Вот токмо волос чуточку светлее,

Да серые, отцовские, глаза.

Болезная моя, ты видишь?.. Боже!

Пошто я уступил родне бурятской?

Пошто позвал шамана? Грех-то, грех…

Свет меркнет.

В тишине взрывается бубен. Вспыхнувший костёр выхватывает из темноты несколько фигур. Близ кипящего котла полусидит больная Анна. Перед нею – в маске и панцире с колокольцами, в железной короне, увенчанной кованными из железа рогами изюбра и украшенной лентами, подвесками, звериными шкурками, – шаман…

Анна стонет; впадает в беспамятство. Видение исчезает.

Появляется Марфа.

Марфа

Ты чо, сосед? Аль захворал? Степан!

Степан (очнувшись)

А-а, Марфа… И чего тебе не спится…

Марфа (облегчённо)

Заснёшь, пожалуй. Катька-то моя

На игрища без спросу мотанула,

А пряжа недосучена лежит.

Будь жив отец – перетянул бы плёткой!

А я с такой кобылой нешто слажу?

Годков-то Катерине двадцать два,

А замуж отдавать – урон хозяйству:

Куда я без помощницы, одна?

Вот так и маюсь…

Степан (в тон соседке)

Нонче девкам воля.

Сперва дворянкам вышло послабленье,

А там и до крестьянок, чай, дойдёт.

Марфа (недоверчиво)

Мудрёно говоришь ты…

Степан

Не слыхала?

Лонишнею весной, на Марка, – помнишь —

Посланник государев Лев Измайлов,

Из Петербурга едучи в Пекин,

В деревню заглянул, а с ним дворяне

И прочие служилые чины.

Один и усмотри мою Ирину:

«Ай, девка! хороша! Не будь холопка,

С такою бы и на люди – не стыдно».

И важно поясняет: государь-де

Велел дворянам жён и дочерей

Водить на эти, как бишь их… сам-блеи,

Царёвы посиделки, так сказать.

Придут. Посядут. Смотришь на иную:

Богата, родовита, а дурна.

А тут – мужичка что твоя княжна!

Сказал – и озирается шкодливо:

Не лишнее ли молвил.

Марфа

Эко диво!

Да в наших деревнях спокон веков

От молодцев не прячут красных девок,

То барская повадка, не мужичья.

А лишней воли девке не давай,

Не то на шею сядет. Беспременно.

Твоя-то – дома? Али…

Степан (махнув рукой)

Отпустил.

Марфа

Гляди, Степан, Иришка безответна,

Доверится молодчику – потом

Греха не оберёшься… Третьеводни

Её видали с энтим… из Китаев.

Которого монахи приютили.

Степан

С Ильёй Новокрещёным? Ну и что?

Марфа

А то и есть! Натешится и бросит.

Не станет вольный замуж брать холопку!

Степан (веско)

Полюбится – возьмёт.

Марфа

А ты и рад!

Один как перст останешься без дочки!

Аль беглого покличешь в примаки?

Степан

Соседушка, тебе-то что за дело?

Марфа

Да тошно мне смотреть на бирюка!

Второй уж год живёшь в Большой Заимке,

А бабу до сих пор не приглядел.

Аль нету ладных вдовушек у нас?

Аль очи затуманились – не видишь?

(Придвигается к Степану.)

А я двоим, Степаша, отказала.

Ты не гляди, что бабе сорок лет,

Я шибкая на ласку. Я, Степаша,

Ещё могу робёночка родить,

Катюше да Ирише братцем будет.

Ну, чо молчишь? Не люба я тебе?

Степан

Хорошая ты, Марфа, баба… Токмо…

Марфа

Аль слово дал кому? Ай ктой-то ждёт?

Степан (глухо)

И слово дал, и ждёт.

Марфа

Да где ж?

Степан

За гробом.

Марфа (отшатнувшись)

Дак это… о покойнице-жене?!

Да нешто можно мёртвой обещаться?

Мудришь, Степан! Сказал бы лучше прямо:

Противна я тебе…

Степан

Послушай, Марфа…

Марфа (вскочив)

И слушать не хочу! Ай, срамота!

Сама пришла, забыла гордость бабью.

А он – покойной верен… старый мерин!

Осталась от мущинства борода,

Ну, так и говори…

Степан (резко встаёт)

Опомнись, баба!

Марфа (закрывает лицо руками)

Ой, чо же я мелю… Прости, Степан!

Совсем ополоумела Марфутка…

(Причитая, убегает.)

Степан

Облаяла, дурёха, вгорячах,

А завтра не подымет глаз при встрече…

Вестимо: чем бесхитростнее речи,

Тем боле сомневаются в речах…

Свежо-то как. Иришка не озябла б…

Степан уходит. Появляются Ирина с Ильёй.

Ирина (кутаясь в душегрею)

Понравилось гулянье?

Илья

Да, конечно!

Ирина

Пошто же целоваться не схотел?

Соромного тут нет: игра такая.

Илья

Я это… понимаю. Но у нас

Считается зазорным… целоваться.

Ирина (прыснув)

Чуднó-то как…

Илья (укоризненно)

У всякого народа

Обычай свой. И мне у вас, Ирина,

казалось дико многое сперва.

Ирина (помолчав)

А девушки у вас пригожей наших?

Илья

Пригожей ли? Не знаю, как сравнить:

Они совсем другие. С малолетства

Их держат взаперти до самой свадьбы,

А замуж как в неволю отдают.

Ирина

Расейской бабе тоже, чай, несладко.

Вот нам, сибиркам, легче: мужиков

В извоз али таёжничать проводим —

И ну хозяевать! Уж тут – уважь!

Илья

Хозяйки, как же! В собинной избе?

И то – коль есть?.. И всё ж таки в Сибири

Холопу распоследнему вольней,

Чем вольному на родине моей.

С тех пор, как чужеземцы овладели

Срединным государством, кровью красит

Морские воды Жёлтая река.

Ирина (вздохнув)

Не всё в твоих речах я разумею:

Неграмотна… Пою вот – хорошо.

А ты по-русски ладно говоришь.

В обители обучен?

Илья

Нет! В Пекине.

Ирина

Откуда же там русские? Ах да!

Мне батюшка рассказывал: манзуры

Даурию ходили воевать

И многих албазинцев полонили.

Илья

Ты верно рассудила: албазинец

Меня и обучил. Спознались мы

На торге. Я потомственный горшеня

И в оны дни гончарством промышлял.

В обители меня перекрестили,

Как водится. Прозванье же моё

Доподлинное Тао Лян, а «тао» —

По-вашему «гончарная поделка».

Ну, это к слову, не об этом речь.

Хочу поведать я тебе, Ириша,

Старинное семейное преданье.

Оно-то и подскажет, почему

Я выучил российское наречье

И к вам ушёл от стражников-манзур.

Ирина

От стражников? Ты в чём-то провинился?

Илья

Мой старший брат, горшеня, как и я,

Замешан в смуте против государя,

А значит, по законам государства,

Обрёк себя и родичей на смерть.

Ирина

Невинных-то за что?

Илья

Таков порядок:

Щадя семью, не станешь бунтовать!

Ирина

Расейские законы милосердней.

А вы зовёте варварами нас.

Илья

Не мы, душа моя! Вельможи наши!

Помещики продажные! Они

В отечество пустили чужестранцев,

Чтоб вместе обирать простой народ;

Они меж племенами сеют распри!

…Иринушка, прости: отвлёкся я.

Давным-давно Срединным государством,

По-вашему Китаем, управлял

Мунгальский хан, потомок Хубилая.

И были под началом у него

Невиданные прежде полоняне —

Мужи земли далёкой Олосы.

Под страхом смерти хан им повелел

Охотиться, рыбалить, а добычу

Свозить исправно к ханскому двору…

Немногие из этих поселенцев

На родине моей укоренились.

Один из них, преданье говорит,

Горшеней стал и принял имя… Тао.

Ирина

Так этот полонянин – твой прапращур?!

А прочие? А с ними – что стряслось?

Илья

А прочие… рассеялись по свету.

И где их след, судить я не берусь.

…Мне дедушка поведал повесть эту.

Землёю Олосы зовётся Русь.

Картина вторая

Жэхэ, летняя резиденция Канси. 1721 год. Перед Сюанье стоят на коленях: у трона – советники, у подножия престола – Тулишэнь.

Сюанье (неторопливо)

Не всё достойно веры в древних книгах.

Иные повествуют, будто мудрый

Цзю Инь читал при свете светляков,

Которых для того сажал в мешочек.

Однажды мы собрали сотни три

Светящихся жучков и поместили

В объёмистый мешок. Но прочитать

И слова не смогли при этом «свете»!

Наглядное свидетельство того,

Что книжная премудрость не бесспорна,

А ложь правдоподобием жива.

Иные же известия, которым,

Казалось бы, и веры быть не может,

Нередко подтверждение находят,

Как, скажем, сообщенье Дун Фаншо

О Северной земле, покрытой льдами.

Весной был милостиво принят нами

Посланник Белого царя и карту

России преподнёс нам, пояснив,

Что их владенья в Северных широтах

Зовут издревле морем Ледяным.

Теперь мы убедились: достоверно

Свидетельство благого Дун Фаншо…

Обдумывая книгу, мы должны

Усвоить суть описанных явлений,

Иначе с толку нас они собьют:

Не всё, что истиной слывёт, правдиво;

Не всё, что вымыслом считают, ложно.

(Тулишэню)

Читая сочинение твоё,

Мы помнили об этом. «Июйлу»

Грешит недостоверностью…

(Тулишэнь сжимается.)

едва ли.

Напротив, безыскусной простоты

(Тулишэнь распрямляет плечи.)

Исполнены записки о России.

И мы повелеваем их размножить

Посредством ксилографии. О русских

В Срединном государстве мало знают,

А собственных соседей надо знать.

Тулишэнь (поклонившись)

Святейший повелитель! Государь!

Не выразить словами благодарность

Презренного раба…

Сюанье

Не надо слов.

Пусть будет выражением её

Твоё служенье делу государства.

Молчи. Мы знаем преданность твою.

Недаром ты участвовал в посольстве

К лукавому владетелю калмыков.

И пусть войну с Джунгарией начать

И тем помочь империи Срединной

Аюка, хан калмыцкий, отказался

Как подданный российского царя —

Беда невелика: иную пользу

Далёкая поездка принесла…

Теперь готовься в новую дорогу.

Поедешь за Байхал-билтень, к верховьям

Реки Оки, ангарского притока.

Святые люди сказывали нам

О некоем волшебном изваянье

В урочище Саянского хребта.

Подробности задания узнаешь

В Палате иноземных дел. Ступай.

(Тулишэнь трижды кланяется и, пятясь, уходит.)

Мы слушаем…

1-й советник (поклонившись)

Военная палата

Почтительно доносит государю:

Войска его высочества Янь Синя

Потери небывалые несут

От голода великого и мора —

По горстке риса на день получая,

Солдаты падаль вынуждены есть.

А засуха – залог неурожая…

Сюанье

Печалит нас полученная весть…

Нарушившие заповеди Неба

Лишались покровительства его.

Мы выполнили жертвенные требы —

За что же нас карает божество?

Война ли неугодна Провиденью?

Но варвары, утратившие стыд,

Противятся гуманному правленью,

И дерзких образумить надлежит.

Склоняется ли к миру хан джунгарский?

1-й советник

Всё с тем же, государь, условьем наглым,

Что будет Степь Монгольская вольна.

Сюанье

Дикарь упрям, да мы переупрямим…

Отряды новобранцами пополнить.

Открыть народу наши закрома,

А самым неимущим – денег выдать.

1-й советник (поклонившись)

Молва о милосердии Канси

На десять тысяч ли распространилась,

Но щедрости божественной такой

Доселе Поднебесная не знала.

Сюанье

Старинная пословица гласит:

«Кто малую прореху не заштопал,

С большой дырой наплачется». Немногих

Дворцовый хлеб от голода спасёт,

Но многих недовольных успокоит.

1-й советник

О, мудрый повелитель!

Сюанье (2-му советнику)

Говори.

2-й советник (поклонившись)

Палата наказаний доложила:

Задержаны в провинции Ганьсу

Скрывавшиеся там от правосудья

Мятежники из братства «Байляньцзяо».

Под пыткой заговорщики признались:

Один смутьян успел бежать на Север.

Сюанье

Известно ли, откуда он и кто?

2-й советник

Ничтожество. Горшечник из Пекина.

Сюанье

Преступника, сыскав, предать суду.

(2-й советник кланяется)

О беглых табунгутах есть известья?

3-й советник

Оросы не хотят их выдавать.

Как прежде, селенгинцы уверяют,

Что беглые до Нерчинского мира

Ясак платили Белому царю

И жили во владениях оросов.

И лишь затем на юг откочевали.

А ныне – восвояси отошли,

Теснимые собратьями своими —

Монголами соседних трёх родов.

И если только правы селенгинцы,

То беглые, согласно договору,

Останутся…

Сюанье

Довольно. Что ещё?

4-й советник (поклонившись)

Палатой иноземных дел представлен

Доклад об экспедиции в Саяны.

Российский консул требованьям внял

И лист охранный выдал – под угрозой,

Что мы свернём торговлю…

Сюанье

Отправляй.

(2-му советнику)

Но прежде пусть Палата наказаний

Им сведенья представит о смутьяне:

Приметы, возраст, имя… Негодяй…

Картина третья

Посольский двор в Пекине. Сентябрь 1721 года. В комнате Ланг и Кеглер, одетый в китайское платье. Перед ними, на низком лаковом столике, Библия и чайные приборы.

Кеглер

За четверть века жизни азиатской

И сам я превратился в азиата.

Но рад помочь советом европейцу.

Ланг

Ваш опыт – сущий клад, святой отец.

Кеглер

Когда бы все в Российском государстве

Судили так… Немалые услуги

Посланникам российским оказали

Отцы-миссионеры здесь, в Китае.

Зачем же наших братьев из России

Изгнал с бесчестьем самодержец Пётр?

Ланг

Не ведаю того, почтенный патер,

Я консул по делам торговли…

Кеглер

Сын мой!

Вы чуткий, благонравный человек:

Вы брезгаете вторить подлой черни!

Святых отцов безбожно оболгали

Пред грозным и доверчивым царём:

Монахам чуждо светское коварство.

Вы знаете уже не первый год

Отцов-иезуитов, согласитесь,

Единственная цель святого братства:

Язычникам – нести благую весть,

Христово проповедовать ученье,

А людям просвещённым – поверять

Познания в науках и ремёслах.

Мы были бы полезны при дворе

Великого российского монарха.

Любезный Лоренц, к вам благоволят

И царь, и двор, и господа министры,

Вы вправе засвидетельствовать им

Лояльность братства Иисуса… Впрочем,

Мы с вами отвлеклись от ваших дел.

Я весь вниманье.

Ланг

Досточтимый патер,

Известен вам… особенный хребет

За озером Байкал?

Кеглер

Саянский камень?

Ланг

Вы слышали о нём! Признаться, я

Встревожен повеленьем богдыхана

В означенные дикие края

Послать людей на поиски бурхана.

Какой-то чудотворный истукан…

По слухам, перед каменным болваном

Склонялся легендарный Тамерлан.

Кеглер (с иронией)

Назло единоверцам-мусульманам?

Ланг

Так значит… поиск идола – предлог?

А цель – в ином?

Кеглер

Тому свидетель Бог…

Ланг

Свидетель – Бог, свидетельствуют – люди.

Кеглер

И камни, дорогой мой друг, и камни,

Поставленные оными людьми.

Ланг

Я что-то не улавливаю связи.

Кеглер (добродушно)

Историю священную забыли.

Читаете учёные трактаты,

А Библия пылится… Э-хе-хе.

Напрасно пожимаете плечами,

(раскрывает Писание)

Здесь много поучительного, ибо

Что высказать не смеет человек,

Откроет слово Божие… Прочтите.

Ланг (взяв книгу, читает)

«…И так сказал Иакову Лаван:

Вот холм сей и вот памятник, который

Поставил я меж мною и тобою;

Свидетель этот холм и этот камень

Свидетель, что ни я не перейду

К тебе за холм, ни ты не перейдёшь

Ко мне за холм и памятник для зла…»

(Захлопывает Библию.)

Вы думаете, люди богдыхана

Хотят подделать знаки межевые?

Кеглер

Простите, это думаете вы…

А знаете, меня ведь тоже звали

На поиски саянского божка.

Но я, увы, не молод. И к тому же…

Не нравятся мне эти изысканья

В чужих пределах. Sapienti sat.

Ланг

«Для мудрого достаточно»… Спасибо.

Еще чайку?

Кеглер (встаёт)

Нет-нет, не беспокойтесь:

Телесной жажде есть предел, духовной —

И смерть не утолит… Прощайте, Ланг.

И помните о нашем уговоре…

Сердечно будем рады видеть вас

В обители… До встречи.

Ланг

До свиданья.

(Кеглер уходит.)

О нашем уговоре… Нет, монах,

Сомнительна лояльность ваших миссий.

Но как предупредить царя Петра

О хитрости восточного соседа?

Гонца послать? Лазутчиком сочтут.

А сами – на подлог пойти готовы?

Шалите, господа!

Входит Унферцагт с этюдником.

Унферцагт

О чем вы, Ланг?

Пиесу декламируете, что ли?

Ланг

Увы, Георг, не тот, приятель, ранг:

Тут нужен лицедей – для этой роли!

Да вы не удивляйтесь: блажь, пройдёт,

А лучше покажите свой рисунок,

Ведь вы же рисовали?

Унферцагт

Так, немного,

Увидел представление паяцев

И жанровую сценку набросал.

Когда-нибудь издам свои записки,

А с ними и гравюр пяток-другой.

Ланг (разглядывает эскиз)

Недурственно… Скажите, Унферцагт,

А вы не стосковались по Европе?

Унферцагт (кивнув)

Особенно по родине своей.

Так вы и сами – свейского замесу!

…Скорее бы закончилась война.

Легко ли шведу быть на русской службе,

Коль оные державы суть враги!

Ланг

Великая Россия хочет мира

От Балтики по Тихий океан.

Но трудно и великим – в одиночку.

Унферцагт (помолчав)

А патер с чем пожаловал сюда?

Я встретил паланкин его у входа.

Входит Третьяков.

Ланг

Да так, проведал… Что там, Алексей?

Третьяков (подаёт свиток)

Письмо для вашей милости. Примите.

Ланг (распечатав)

«Российскому торговому агенту —

Палата иноземных дел…» Ну да!

Шпалеры-то, заказанные в бытность

Посланника Измайлова в Пекине,

Готовы! И потребен человек,

Чтоб оные парчовые обои

В сохранности доставить в Петербург, —

Надежный человек!.. Найдём такого.

Хорошее письмо! Отрадный факт!

Ну, вот вам и Европа, Унферцагт.

Картина четвёртая

Москва. Дом Измайловых. Январь 1722 года. В комнате Измайлов и Макаров.

Измайлов

Какое ликование кругом!

Поистине Москва преобразилась.

На улицах, подъемля паруса,

Потешные суда скользят по снегу,

Влекомые гнедыми лошадьми.

На главном корабле – сам Пётр Великий

Бьёт зóрю, барабанщиком одетый.

На прочих – в масках, ряженые сплошь —

Сенаторы, министры, генералы,

Статс-дамы, чужестранные послы.

Визжат полозья, всхрапывают кони,

Гремит музы́ка, блещет фейерверк,

И радостные крики раздаются.

То – мир Ништадский празднует Россия,

То – Балтикой повеяло в Москве!

Макаров

Измайлов, ты заделался пиитой?..

А что, скучал по дому, по Кремлю?

Измайлов

По улочке любой незнаменитой!

Макаров

И я первопрестольную люблю.

Хоть родом вологодский. Пусть душою

Привязан к Петербургу… Но Москва

Не может быть для русского чужою,

Доколе в русском родина жива.

И даже в Парадизе деловитом

В Пожарского играет детвора,

И пишет петербуржца московитом

Посланник иноземного двора.

Отсюда ополченцы гнали шведа,

И крымца, и поляка, и литву.

Отсюда начинается победа,

В Европу выводящая Москву.

А оный машкарад – утеха людям,

Чья жизнь была не шибко весела,

И нешто мы о нём судачить будем?

…Обсудим азиатские дела.

Что писано тобою из Иркутска,

Получено под осень. А уже

Февраль не за горами. Долго ехал!

Измайлов

Быстрее не поспел: обоза ждал.

Поклажа драгоценная – подарки

Его величеству от богдыхана.

Угодно вашей милости взглянуть?

(Показывает.)

Атлáс. Парча. Китайская бумага.

Хрустальные корчаги да бутылки.

Да утварь золотая. Да фарфор.

Два ящика ракет для фейерверка.

Японские коробочки из лака.

Зелёный чай. И жемчуг. И женьшень.

А главное – роскошные обои,

Заказ его величества! Пока —

Один кусок. Но прочие семнадцать,

Я думаю, отправлены уже…

(У отдельного столика.)

А эти вот безделицы… позвольте

Их вам презентовать. От всей души.

Макаров

Спасибо, капитан, я очень тронут…

А добрыми вестями – одаришь?

Торговый договор опять отложен.

Иль эти перебежчики, о коих

Ты давеча писал, достойный повод

Купечество порушить? Объясни.

Измайлов

Министры богдыхана понимают,

Как выгодна российскому двору

Казённая коммерция в Пекине,

И оную грозятся упразднить,

Тем самым принуждая нас к уступкам

В делах иного рода – порубежных.

Послушать хана – он горой за мир…

Макаров

Но мир, ему лишь выгодный?.. Каков он?

Измайлов

Семидесяти нет. Умён. Учён.

В науках европейских тоже сведущ.

Наставники его, иезуиты,

Гоненьям подвергались до поры;

Когда же от болотной лихорадки

Корою хинной вылечили хана,

В доверие к нему вошли тотчас.

Макаров

Оставим сих отцов… Скажи-ка лучше:

В Даурию не вторгнутся манзуры?

Измайлов

Резону, Алексей Васильич, нет.

С захваченным управиться не могут.

Макаров

Вот это и хотел услышать я!

Мы сотню лет за Балтику боролись.

А сколько предстоит за Каспий драться.

Не дай-то Бог ещё и за Байкал!

(Распахивает окно.)

Но что это? Балтийские матросы!

Как слаженно и яростно поют,

Как ловко управляют парусами

И посуху, как по морю, плывут!

(С улицы доносится песня —

звучит знаменитый кант

«Буря море раздымает…».)

Давно ли деревенскими парнями

Играли в бабки, бегали по девкам,

Один другому квасили носы,

А ныне – сухопутную державу

Играючи выводят в океан!

Поистине земля преобразилась…

Песню тревожную сменяет победная.

Голоса певчих

Ра-дуйся, Росско земле,

Ра-дуйся, Росско земле,

Ра-дуйся, Росско земле,

Ли-куй, ликуй, ликуй и веселися,

Ли-куй, ликуй, ликуй: швед умирися!..

Ви-ват, ви-ват, ви-ват…

Картина пятая

Нижегородский порт. Галера Петра Великого. 30 мая 1722 года. Раннее утро. В каюте Пётр и Макаров.

Пётр (над картой)

Советует грузинский царь Вахтанг

Идти прямой дорогою к Тифлису.

Вдоль Терека. Минуя Кабарду.

Но горный путь зело небезопасен,

Понеже пролегает по владеньям

Вахтанговых противников, а паче

Для пушек и обоза оный плох.

И мы – своим союзникам навстречу —

Отправимся не сушей, а водою:

От Астрахани – морем – на Дербент.

Что скажешь, Алексей Васильич?

Макаров (осторожно)

Ваше

Величество, задумано изрядно…

Пётр

Свершится ли на деле? Так? Вот видишь,

Не токмо ты умеешь с полуслова

Угадывать сомнения Петра,

И мне твои понятны опасенья…

Поспать-то удалось?

Макаров

Чуток вздремнул.

Пётр

А я всю ночь не мог очей сомкнуть.

Встречал впотьмах пятидесятилетье!

И столько передумал до утра…

Ей-ей, не о викториях преславных —

О горестях бесславных размышлял.

Припомнил и конфузию на Пруте.

Иудину измену Бранкована.

Оплошность Кантемира, иже в Яссах

Обещанного харча не припас.

И трусость иноземных генералов…

Поистине печален случай сей:

Не токмо не смогли единоверцев

Избавить от султанского ярма,

Но собственных лишились обретений.

Макаров

Потеря Таганрога и Азова

На Балтике окуплена с лихвой.

Пётр

И тем горжусь. Великая победа!

Ништадский мир за нами закрепил

Утраченное древле побережье.

Достанет ли терпения и сил,

Чтоб южное упрочить порубежье?

Удастся ли затеянный поход?

Макаров

Надеюсь, государь.

Пётр

И я надеюсь.

А надо знать! Случится оплошать —

Не нам одним убыток учинится,

Армения и Грузия лишатся

Надежды вековой на вызволенье

Из шахской и султанской кабалы.

Входит Кантемир.

Кантемир

Вы звали, государь.

Пётр

Входи, голубчик.

Ты лёгок на помине, Кантемир.

Кантемир

Позвольте мне почтительно поздравить…

Пётр

Спасибо, князь, успеется ещё.

Смекаешь, для чего тебя я вызвал?

Неделя – две, и в Астрахань придём.

Задуматься пора о манифесте

К народам, коих сей поход коснётся:

Дабы не опасались наших войск!

Тебе сию работу поручаю:

Ты жил в Константинополе и сведущ

В обычаях и грамоте Востока.

Слыхал, Макаров, сколько языков,

Молдавского и русского помимо,

Он знает? Восемь!

Кантемир

Девять, государь.

Пётр

Каков мудрец! Вернёмся из похода,

Откроем Академию наук…

Догадываюсь, кто её возглавит!

Кантемир

Спасибо за доверье, государь,

Но, зная вашу дружбу, не хотел бы…

Пётр

Пустое, князь! Доверие не милость,

А верное признание заслуг.

Иль чаешь, есть достойнейшие? Кто же?

Шумахер? Блюментрост? О них я помню.

Но сам подумай, будь у нас поболе

Своих учёных, разве б отдал я

Российские науки чужестранцам?

Кантемир

Я тоже иноземец, государь.

Пётр

Но ты единомысленник, сподвижник!

Те – наняты Российскою державой,

А ты усыновлён, светлейший князь!

…Молдавию твою, дай срок, избавим

От алчных, аки волки, оттоман.

Но прежде оградим от оных Каспий!

…Устал я от баталий. Мне бы, князь,

Коммерцию расширить. Мне б, Васильич,

Такие завести мануфактуры,

Где ткали бы шелка не хуже… Кстати,

Шпалеры из Китая, господа,

С посыльным Ланга прибыли сюда.

Не худо бы проверить их сохранность!

(Быстро выходит.)

Макаров (Кантемиру)

Осьмнадцать лет имею счастье я

Служить его величеству. И веришь,

Дивлюсь неутомимости Петра.

Сегодня государев день рожденья,

Сегодня государю пятьдесят,

А он и встал, как водится, в четыре,

И дел успел с десяток порешить.

Сему царю подобных не бывало!

Кантемир

Усердье государя – нам пример.

Макаров

Но паче – простота и милосердье!

И вспыльчив, да скороотходчив Пётр.

И как бы ни старались чужестранцы

Из ненависти к русскому народу

Излишнюю жестокость приписать

Его царю – напрасные усилья:

Не терпит беззаконий государь!

Дён шесть назад, в Елатьме, самодержцу

Крестьянин монастырский бил челом

На старосту с товарищи: они-де

Не токмо в сборе податей ему

Великие обиды учинили,

Но в рекруты племянника и сына

Забрали с одного его двора

В один побор! Ты видел бы, светлейший,

Досаду государя! Повелел

Он розыск учинить и виноватых

На каторгу отправить в Петербург!

Кантемир

Глупцы, печась о выгоде скорейшей,

Ввергают в нищету своих кормильцев

И тем хозяйство рушат, а крестьян

К побегам и волненьям принуждают…

Тогда лишь благоденствует народ,

Когда его правители и судят

И милуют по совести, по правде,

А подданные верно служат им.

Так лучшие умы Европы мыслят.

Макаров

Димитрий Константиныч, кабы все!

Иные век твердят об общем благе,

А думают о собственной мошне.

Какая совесть? Плахи не боятся!

Какая правда? Вору вор судья!

Кантемир

Проклятие державы – казнокрады.

Не скоро изведёт их государь…

Входят Пётр и Унферцагт с обоями. Чуть погодя – Екатерина.

Придворные кланяются ей.

Пётр (разворачивает шёлк)

Смотрите, господа, какое чудо!

Макаров

Изрядное искусство.

Кантемир

Красота!

Унферцагт (значительно)

Шпалеры есть подарок богдыхана.

Цена же им в дукатах двадцать тысяч.

Макаров

Четыре пуда золота, считай.

Екатерина

Подарок? Это правда? Ах, как мило!

Отделаем покои в Монплезире —

Людовик позавидует Петру.

Пётр (Унферцагту)

Хвалю за то, что в целости доставил.

Покажешь их купцам нижегородским —

(всем)

Пускай глядят и глядючи смекают:

Пора уж нам не токмо торговать

Заморскими шелками да парчою,

Но собственное ткачество завесть —

Не хуже иноземного искусством!..

(Унферцагту)

Так вот, покажешь их нижегородцам,

А после препроводишь в Петербург.

С надёжною, усиленной охраной!

Дорога неспокойна, особливо

От Нижнего до Мурома… Ступай.

Унферцагт, откланявшись, уходит.

Екатерина (Петру)

Пойду и я. Мой друг, не увлекайся:

Обедня скоро… Чудо что за шёлк!

Величествено удаляется.

Пётр (Макарову)

Теперь займёмся письмами. Готова

Реляция, которую привёз

Сей нарочный от Ланга?

Макаров (подаёт бумаги)

Да. Понеже

Российский консул пишет по-немецки,

Пришлось её сперва перевести.

Пётр (пробежав письмо)

Саянское урочище… Занятно.

Ты тоже, князь, прочти. Тут речь идёт

О капище, любезном Тамерлану.

А оный государь никак твой пращур?

Кантемир (взяв бумаги)

Мы род ведём от крымского мурзы,

Который слыл роднёй Темир-аксака.

Отсюда и прозванье: Кан-Темир,

Железный хан… Касательно письма же…

Я думаю, что идол, о котором

Хлопочет богдыхан, в Сибири есть,

И поиски его – удобный повод…

Пётр (перебивает)

Но искренен ли патер? Или хочет

Усилить недоверье меж двумя

Великими державами? Европе

Невыгодно возможное сближенье

России с государствами Востока.

Хотел бы Запад всю торговлю с ними

Прибрать к рукам. Отец-миссионер —

Советник азиатского монарха,

Но чьей короне он в Европе служит,

Едва ль известно папе самому.

Кантемир

И всё-таки весьма правдоподобно

Признание латинского отца:

Не поиски болвана, а разведка

Важнее для воинственного хана.

Пётр (Макарову)

Реляцию отправишь в Петербург.

Пускай Сенат изыскивает способ,

Как вежливо манзурам… отказать.

Макаров

Предлог простой: «Понеже государь

Находится в походе – для отмщенья

Обид, купцам российским учинённых

Мятежными князьками в Шемахе,

Без ведома его пустить не можем».

Пётр (усмехнувшись)

Добро! Пиши! Но к оному добавь:

В Саянские урочища отправить

Людей своих – пусть идола срисуют

И вкупе с описанием рисунок

Чрез Ланга богдыхану перешлют.

Макаров (с письмом)

Тут есть еще отписка из Тобольска.

Пётр (нетерпеливо)

Давай сюда… А новость недурна!

Послушайте, о чём сие посланье:

«В обители близ города Иркутска,

Крещение святое восприяв,

Прижился некто родом из Китая.

Читает он и пишет по-манзурски,

А также по-китайски…» Чудеса!

Доселе непрочтённые пылятся

У нас в архиве письма, а того,

Кто мог бы их прочесть, в монахи прочат.

Пиши: немедля вызвать в Петербург!

Хотя какое к лешему «немедля»:

Даурская земля не ближний свет,

Тут нарочному в год не обернуться!

Кантемир

Сибирские просторы не объять.

Пётр

Неправда! Обоймём! Не мы, так внуки!

Иль думаешь, в Сибирь и ходу нет

Иного, кроме волоков уральских?

А ежели дорогу проложить

Чрез море Ледовитое? И плавать

Не токмо на Чукотку и Камчатку —

В Америку, в Японию, в Китай!

Макаров

И в Индию?

Пётр

И в Индию, Васильич!..

Да то не скоро сбудется… А ныне

Мы Балтику и Каспий свяжем. Пусть

Торгуют азиатцы – в Петербурге.

Пусть к нам везут персидские шелка!

Хотя они, конечно, уступают

Китайским. До чего же хороши!

(Любуется шпалерами.)

С душой работал мастер!.. Неужели

Неясно повелителю страны,

Чьи люди так искусны в рукоделье:

Коммерция полезнее войны!

Картина шестая

Жэхэ. Внутренние покои дворца. Лето 1722 года. На кане – кирпичной обогреваемой лежанке – Сюанье. Слышны голоса евнухов: «Опустить засовы! Запереть замки! Осторожней с фонарями!»

Сюанье (тяжело садится)

Шестидесятилетие на троне…

Из прежних повелителей немногим

Так долго доводилось управлять

Срединным государством… Близок день,

Когда и я небесным гостем стану.

Тому ли оставляю жёлтый трон?

Четырнадцатый сын, Янь Синь, любимец,

И знания, и воинскую доблесть

Я передал тебе, так почему же

Удача отвернулась от тебя?

Иль Небу неугоден выбор мой?

Иль истинно казавшееся прежде

Едва ли не бессмысленным сужденье,

Уже не помню, чьё: «Из сыновей

Продолжит дело предков – нелюбимый»?

(Встаёт, опершись на стол.)

Но кто же нелюбимей всех? Янь Чжэн!

Четвёртый сын, упрямый своевольник.

Твердит о миролюбии, а к власти

Готов идти по трупам… Нет, хитрец,

Не вырастет у пса слоновий бивень!

Ох, эти краснобаи… Рассуждать

О пагубности войн умеют складно.

А разве я воюю не за мир?

Когда бы императорская власть

Повсюду в Поднебесной утвердилась,

Народы, покорясь премудрой воле,

Забыли бы извечные раздоры

И зажили спокойно, безмятежно.

Вот истинно гуманный к миру путь!

Но движимы идеей милосердья

Лишь только благородные мужи,

А северные варвары не могут

Понятья о гуманности иметь,

И речи их о мире – первый признак

Бессилия страны, отнюдь не силы.

Российские посланники твердят

О выгодной обоим государствам

Беспошлинной торговле. Как хотел

Продлить своё в Китае пребыванье

Торговый консул Белого царя!

Но кончен торг – и выпровожен консул.

Пусть выдадут сначала беглецов

Да спорные владенья разграничат,

А там уж и готовят караван.

Хотя… зачем нам русская пушнина?

Простой народ в мехах не щеголяет,

Для знати же довольно соболей,

Которыми снабжают нас монголы.

Нуждается в чужих товарах тот,

Кому недостаёт своих. А это

Ещё одна отсталости примета.

По слухам, Белый царь умён и храбр,

И денег у него и войска много,

Но двадцать лет огромная держава

Со Шведскою короной враждовала,

А что отвоевала? Лишь… своё!

Свидетельство, по меньшей мере, третье,

Что северные варвары слабы.

А мне – достанет силы для борьбы!

Пошатнувшись, опускается на кан. Вбегают евнухи, врачи…

Свет меркнет.

На просцениуме – Лун Кэдо и дежурный евнух.

Лун Кэдо

Владыке десятитысячелетья

Уж год как нездоровится…

Евнух

Увы!

На траурные белые одежды

Рабы владыки скоро сменят платье.

А трон, по завещанью государя,

Займёт Янь Синь, четырнадцатый сын,

Воинственный преемник отчей славы!

Лун Кэдо

И мира Поднебесной не видать!

Вот если б не монаршая немилость

К четвёртому царевичу – Янь Чжэну!

Мой добрый, милосердный господин!

Он ратует за мир с джунгарским ханом.

Военные расходы порицает.

Сочувствует невинно осуждённым.

Такой сегодня нужен государь!

Евнух (испуганно)

Нет-нет, молчи! Твои слова крамольны,

Я помню долг…

Лун Кэдо (насмешливо)

И что же? Донесёшь?

Не надо: я могу проговориться —

Под пыткою, конечно, – у кого

Отец комедиант, а мать блудница

И кто сокрыл постыдное родство,

Когда усыновил его крестьянин,

А после продал в евнухи в Шэньси, —

Каким ублюдком, словом, опоганен

Гарем его величества Канси!

Евнух

Пронюхал, пёс… Почтенный! пощадите!

(Падает на колени.)

Лун Кэдо (хлыстом бьёт евнуха)

Сперва за пса… А это за угрозу.

Вставай, дурак. Да впредь не зарывайся.

И знай, паршивец, о таких, как ты

И как твои родители, печётся

Мой добрый господин. Желает он

Бесправный подлый люд: комедиантов,

Цирюльников, публичных женщин, слуг —

В правах с простым народом уравнять,

Чтоб не было в стране изгоев, чтобы

Не только люди с «чистой» родословной,

Но дети всех могли учиться и —

Экзамены держать на чин служилый!

Евнух

Ушам своим не верю. Это правда?

Но что же делать? Как помочь ему?

Решенье Сына Неба – воля Неба.

Лун Кэдо

Темны предначертания Небес.

Владыка, составляя завещанье,

По дряхлости описку допустил.

Всевышний нам её судил исправить.

14-й сын… 4-й сын…

А разницы-то всей – лишь знак один…

Картина седьмая

Селенгинск. Разноплемённый базарчик. Особняком стоит лавка Гурина. Весна.

I

За полдень. Ирина и Марфа расставляют посуду. Поблизости расположились с товаром монгол, бухарец и тунгус. Около Степана, торгующего сапогами, остановились Третьяков и Спирька-бражник.

Третьяков

Сапожки-то почём?

Степан

Полтина пара.

Спирька

Не дорого ли будет?

Степан

В самый раз.

Третьяков (отходит)

Ай взять? Да нет, и старые сгодятся.

Монгол

Ревень купи. Бараний шерсть купи.

Спирька

И кожа дрянь, и шов перекосился.

Гурин (подходит)

А это у тебя глаза косят.

Спирька (оборачивается)

Чего-о?.. Гы-гы. Шутник, Ефим Семёныч.

Степан

Ефим?! Хилоцкий староста! А ныне…

Гурин

Торговый человек. А ты Степан.

Я, помнится, помог тебе однажды

И, чаю, не напрасно. Твой товар?

Степан

Какое там… Казённый, монастырский.

Бухарец

Коренья хиндустанские, шафра-ан…

Гурин (Степану)

И много продал?

(Степан разводит руками.)

Экий недотёпа!

Четыре… восемь… дюжина. Беру.

(Расплачивается.)

А это – магарыч. Дружи со мною,

Уж я не поскуплюсь, тряхну мошною…

Что, Стёпа, непривычен к серебру?

Что, Спирька, не хватает на косушку?

Ташши товар до лавки: дам полушку!

Спирька (подхватывает сапоги)

Полушка не деньга, да жисть нудьга!

Степан (пересчитав монеты)

Ну, язви тя, маманька Селенга…

Марфа

Поздненько мы приехали, Ириша.

Ирина

Да… матушка.

Марфа

Горшки, кому горшки…

Достань-ка поцветастее который.

Ирина (любуясь)

Горшочек ладный, жалко отдавать.

Илюшиной работы.

Марфа

Эка радость!

И чо ты в ём нашла, никанце этом?

Смотри, какой у Катеньки Егорша:

Высок, румян… А твой-то?

Ирина

Люб он мне!

Марфа

А ты – ему. Заладила сорока…

Горшки, кому-у горшки-и…

Ирина

А дай-ка я…

Люди добрые! Сюда!

Вот котёл, сковорода,

Плошки оловянные,

Ложки деревянные,

Глиняные блюдца —

Падают, не бьются.

Раскупайте казанки,

Селенгинцы-казаки,

Разбирайте крынки,

Бабы-селенгинки!

Степан (восхищённо)

Иришенька!

Тунгус (вынув изо рта трубку)

Ай, девка, холосо!

Покупатели

– Подай-ка берестяный туес, дочка.

– А мне горшок. – А я куплю свистульку.

Ирина (Третьякову)

А что тебе, казак?

Третьяков (засмотревшись)

Твоё сердечко!

Марфа

И-и, парень, опоздал: купец уж есть…

Входит Данило, ведомый Киршей.

Данило

Где торжище, там люди, а где люди,

Там песня, ну а песня кормит нас.

Когда последний раз мы ели, Кирша?

Кирша (достаёт гудок)

Вчерась, батянька.

Данило

Стало быть, пора.

(Поёт, приплясывая под звуки гудка.)

«А и тёща, ты тёща моя,

А ты чёртова перешница!

Ты поди, погости у мене!»

А и ей выехать не на чем…

Гудошников обступают зеваки-селенгинцы. Из лавки выходит Спирька, садится, скрестив ноги, на землю и трёт о полу драного зипуна медяк. Появляются Тулишэнь и Норой. Третьяков раскланивается с ними.

Норой

Что делает слепой орос? Камлает?

Тулишэнь

Фиглярский дар шаманскому сродни.

Данило (запыхавшись)

Какую, земляки, хотите песню?

Степан (косится на маньчжуров)

А нашу, «Во даурской стороне…»

Данило (запевает)

Во сибирской во украйне,

Во даурской стороне…

Степан (подхватывает)

В даурской стороне,

А на славной на Амуре-реке…

Норой

…И всё-таки, намерены оросы

Вернуть нам перебежчиков-мунгал?

Иль выдачи их зря я дожидался? —

Как вы, достопочтенный Тулишэнь,

Напрасно ждали пропуска в Саяны…

Тулишэнь

В медлительности русских свой расчёт:

Пресытится посулами проситель.

Кто выдержкой, терпеньем крепок – тот

В делах посольских частый победитель.

(Прислушивается.)

Селенгинцы (поют)

А знамя за знамем идёт,

А рота за ротами валит,

Идёт боидоской князец…

Ко острогу Комарскому…

Норой

О чем они столь яростно поют?

Тулишэнь

О давней битве… с нашими войсками.

Норой

Оросы так злопамятны?

Тулишэнь

Оросы

Не мстительный, но памятливый род.

А память сильным силы придаёт.

И мудро то, что новый император,

Четвёртый сын почившего монарха,

С оросами не хочет воевать,

Надеясь обо всём договориться.

Норой и Тулишэнь уходят. Площадь поёт…

Селенгинцы

…Не сдаются казаки,

Во остроге сидечи…

Отъезжай, боидоской князец,

От острогу Комарскова!

Данило (принимает деньги)

Спасибо, селенгинцы, дай вам Бог

Здоровья и достатка… Ну, сынок,

Ужо и подхарчимся.

Степан

Ты, Данило,

Копеечку свою побереги.

Пойдём со мной. Мне, слышь-ко, подфартило:

Полтину лишку взял за сапоги.

Расщедрился Ефим Семёныч Гурин!

Марфа

Чему же ты обрадовался, дурень?

Он втридорога их продаст, дай срок!

Третьяков (сокрушённо)

А я опять остался без сапог.

Уходит с гудошниками и Степаном. Следом, играя блестящей монеткой, плетётся Спирька.

II

Смеркается. Базар утих. Ирина и Марфа убирают посуду.

Марфа

Ну посуди сама, нужна ли старцам

Илейкина женитьба? Не в миру,

Во иноческом чине им угодней

Хрещёный иноземец-грамотей.

Ириша, отступись, какие парни

Вздыхают по тебе! Оставь Илью.

Ирина

Я, матушка, единожды люблю.

Марфа

Хоть кол на голове теши! Вся в батю.

…Куда запропастился наш кормилец?

Ты, девка, за товаром пригляди,

А я пойду хозяина покличу.

Марфа уходит.

Ирина

Владычица небесная! Неужто

Вовеки нашей свадьбе не бывать?

Вбегает Илья.

Илья

Так вот вы где устроились!

Ирина

Илюша?!

О Боже милосердный… Что стряслось?

Илья

Не спрашивай, такое приключилось.

Лишь только вы уехали, тотчас

В обитель прибыл нарочный – с указом

Послать незамедлительно в столицу…

Кого бы ты подумала? Меня!

Насилу отпросился в Селенгинск —

Проститься с вами… Ты чего, Ириша?

Ирина

Илюшенька, ты рад… разлуке нашей?

Илья

Да как тебе не совестно! Пойми,

Разлука будет временной, а встреча…

Им надобен толмач, уж я сумею…

Добьюсь благоволенья государя

И выпишу тебя из кабалы!

Эх, нет у нас колечек обручальных…

А знаешь… обменяемся крестами!

(Обменивается с Ириной нательными крестиками.)

Теперь ты веришь мне?

Ирина (сквозь слезы)

Мой друг, прости!

Уж так-то жизнь устроена обидно.

Не чаяла за вольного пойти

Крестьянка монастырская. Да, видно,

Пожаловал Господь рабу свою…

Ой, что же я как пёнышек стою?

Не потчуют голодного беседой!

Вот хлеб. Вот молоко. Садись, поснедай.

Незамеченные, появляются Норой, Тулишэнь и сыщик, одетый монголом.

Сыщик

Приметы совпадают. Это он.

Тот самый еретик из «Байляньцзяо».

Тулишэнь

Бежавший из Ганьсу горшечник Тао?

По случаю восшествия на трон

Даровано прощенье богдыханом…

Сыщик

…Бродягам и ворам, но не смутьянам!

Тулишэнь

Свидетельства помимо сходства есть?

Сыщик (с полупоклоном)

Представить вам их я почту за честь…

(У входа в лавку.)

Почтенному торговцу, благонравье

Которого прославлено среди

Оросов и мунгал, желаю здравья.

Голос Гурина

Здорово, коль не шутишь. Заходи.

Переглянувшись, Норой и Тулишэнь уходят.

Илья (отстраняет крынку)

…Нет-нет, спасибо. Ворочусь – допью.

Заутра в путь. Отчаливают рано.

С попутчиками надо сговориться.

Я мигом обернусь.

Ирина

Илья, постой.

Покуда мы одни, возьми… в подарок.

Большой шаман его заворожил,

Сулит он счастье ласковому сердцем.

Достался мне от матушки родной…

Илья (взяв ладанку с оберегом)

Спасибо, дорог мне подарок твой.

Но как же… как же ты?

Ирина

Тебе – нужнее.

Ступай. И возвращайся поскорее!

(Илья уходит. Ирина одна.)

Ах, кабы крылья, кабы волю мне!

(Пригорюнившись, напевает.)

Полечу я, красна девица,

Полечу я, молодёшенька,

Полечу во поле чистое,

Во раздолье во широкое.

Уж я сяду, красна девица,

Уж я сяду, молодёшенька,

На сухое сяду деревце,

На сухое на скрипучее…

Из лавки Гурина выходит сыщик.

Сыщик

Кто знал, что у смутьяна брат беглец?!

Но должно почитать законы свято:

В Срединной отвечает брат за брата.

Тем паче – беглый… Сведущий купец!

Сыщик быстро уходит. В дверях лавки показывается Гурин.

Гурин

Прижимистый попался азиатец.

Чай, вдесятеро сам получит… идол!

И выгодное ж это дело – сыск!

А тут – сукно… сапожки… Скукотишша!

Обрыдло перекупкой промышлять

При эдаких возможностях. Другие

Винишком, табачком… людьми торгуют.

Пушниной заповедною в Урге.

Оно, конечно, дело воровское,

Купечеству казённому в убыток,

И ежели о том узнают Ланг

И протчее сибирское начальство,

То розыск учинят, и все именье

Возьмут на государя, и пошлют

Пожитки в Петербург, Ефимку в Нерчинск,

В серебряные копи… Ну дак ить

Волков бояться – лесом не ходить!

Прижимистый, однако, азиатец…

Гремя засовами, Гурин запирает лавку и уходит.

Ирина (поёт)

…Ты скрипи, сухое деревце,

По всему по лесу тёмному,

Ты кукуй, кукуй, кукушечка,

По всему по свету белому.

Чтоб услышал родный батюшка:

«Не мое ли это дитятко,

Не в лесу ли заблудилося,

Не в траве ли заплуталося…»

Стемнело. Над крышами посада показался месяц. Площадь пуста.

Ирина (одна)

Ни батюшки, ни мачехи. А сердце

Недоброе вещует. Ах, Илюша,

Нескладно получается у нас:

Не келья монастырская, так царь

С тобою разлучает, и не нами…

Ой! матушка! Торопится-то как.

Вбегает Марфа.

Марфа

Живая! Невредимая! Ири-иша,

А я уж и не чаяла увидеть…

(Всхлипывая, обнимает падчерицу.)

Ирина

Да что случилось?

Марфа

Дай охолонусь…

Ну вот. Иду я, значит, Селенгою.

Поцапалась опять с кормильцем нашим

И двинула к протоке поостыть.

Иду – а за околком топот конский.

Околок обогнула – никого.

Дорога ископычена, и обок

Валяется измаранная кровью

Холщовая утирка. Чо за притча? —

И прутиком платок поддела… Ой!

То ж ладанка завёрнута в холстинку.

Я сдуру и подумала: твоя.

Украли, умыкнули сиротинку!

А девица-то вот она.

Ирина (узнаёт ладанку)

Илья…

Марфа (подхватывает Ирину)

Ой, лишенько! Да ей от крови дурно.

Воды, воды… Иринушка, испей…

Уж часом не брюхата ли? Недаром

В беспамятстве Илюху позвала.

(Расстегивает Ирине ворот.)

Дыши, дыши, голубка, полегчает,

Не слушай греховодницу, тебе ли…

Но чо это? Его нательный крест?!

А где… Иришин оберег? Неужто…

(Поднимает ладанку.)

Ой, чо же я, дурёха, натворила!

Иринушка, душа моя, не верь,

Ну мало ли чего примстилось бабе:

Чо с глупой взять, коль сердце у неё

Всяк день за вас дрожит как хвост овечий…

Хоть слово молви… дитятко моё!

(Ирина силится что-то сказать.)

Всемилостивый Спас! решилась речи…

В наступившей тишине слышна песня. Это возвращаются гудошники и Степан.

Голоса поющих

…А в горе жить – некручинну быть,

Нагому ходить – не стыдитися,

А и денег нету – перед деньгами,

Появилась гривна – перед злыми дни.

Не бывать плешатому кудрявому,

Не бывать…

Ведя Данилу, входят Степан и Кирша. Смолкнув, спешат к людям на площади.

Данило (один)

…гулящему богатому…

Уж петь, так всем. А ну давай сначала.

То ж наша песня!.. Хлопцы, вы куда-а?

(Щупая воздух, Данило прислушивается.

Он жалок – и страшен! Оцепенев, люди глядят

на слепого. Сдавленно всхлипывает Марфа.)

Кто плачет? Слёз нам только не хватало…

Почтенные, пошто молчите, а?

Вместо эпилога

Дом Ланга в Селенгинске. В комнате Ланг и Третьяков.

Ланг (диктует)

«Империи Срединной государя,

Великого державнейшего хана

Верховным господам министрам.

Сим

Имею известить господ министров,

Что генваря двадцать восьмого дня

Его величество, всепресветлейший

Пётр Первый, император…

Третьяков (записывая)

…Чагань-хан…

Ланг

…Скончался после тяжкого недуга.

По смерти августейшего супруга,

Великого монарха россиян,

Правление Российскою державой…

Третьяков

…Орос-гурунь…

Ланг

…достойно восприяла

Монархиня-вдова – императрица

Екатерина Первая… Ея

Величество подробно известилась

О ваших предложеньях и в ответ

Велела обнадёжить богдыхана,

Что вечный мир и дружбу содержать

Намерена меж нами и что вскоре

Отправится в Пекин посол российский…

Третьяков

…Орос-элчинь…

Ланг

…сановник полномочный —

С прямыми указаниями, как

Уладить наши с вами несогласья;

Понеже ничего так не желает

Российское правительство, как мир

И дружбу меж Россией и Китаем

Не токмо непременно сохранить,

Но вяще утвердить и приумножить…

А грамоту китайского письма,

Полученную мною прошлым летом

И посланную тотчас в Петербург,

В столице не прочли, за неименьем

Обученных тому письму людей.

Отыщут ли в Сибири их, не знаю…

А буде что указано ещё —

О том уведомлять господ министров

Имею предписанье.

Лоренц Ланг.

Свет меркнет.

На просцениуме Третьяков, затем Степан.

Третьяков (набивая трубку)

Велик ли труд российское посланье

Манзурским языком пересказать?

Так надобно ж письмо в Пекин доставить.

А с грамотою – кто поедет? Я…

Эх, долюшка служилая казачья,

Ни дома у Алёши, ни потомства —

Походное посольское житьё!

(Замечает Степана.)

Почтенный, огоньком нельзя разжиться?

Степан (достаёт огниво)

Пошто это нельзя? Кресай, не жалко.

Третьяков (протягивая кисет)

Не хочешь за компанию?

Степан

Изба-авь.

Третьяков (закурив)

Вестимо, яд… А я тебя запомнил.

Ты, братец, позапрошлою весною

Сапожки на базаре продавал.

А дочь твоя посудой торговала.

Уж так-то мне красава поглянулась!

Степан

Ступай своей дорогою… казак!

Третьяков

Да чем же я тебя, отец, обидел?

Аль с дочкою несчастье? Говори.

Степан

Ну, слушай, коли хочешь… Той весною,

В помянутый тобою день базарный,

Илья Новокрещёный потерялся,

Иринушки моей сердечный друг.

От страшного известия бедняжка

В рассудке повредилась. А к утру

Слегла в огнёвке… С дочкою, с Ириной,

Побыть иду. Могилку приберу.

Да выпью за помин души безвинной.

Авось и полегчает. А, казак?

Третьяков

Прости. Разбередил тебе я рану.

Степан

А Бог простит. Да ты и не хотел.

…Постыло мне житьё моё, хоть в омут.

А надо жить. И хлебушек растить.

Ведь ежели от горя и обиды

Обиженные станут помирать —

Кормильцев не останется в России,

Одне лишь тунеядцы, да и те

От голода как мухи передохнут!

Третьяков

Куда хватил! Смотри, договоришься…

Откуда сам-то?

Степан

Из Большой Заимки.

Третьяков

Несладко хлебопашествовать, батя?

А ты перебирайся в Селенгинск.

Устроим обувную мастерскую,

Дадим тебе сироток в подмастерья,

Ведь руки золотые у тебя!

А то переходи на службу к Лангу:

Привратником аль кучером. Уж я

Лаврентию Лаврентьевичу слово

Замолвлю за тебя. Ей-ей, возьмёт!

А выкуп – заплачу. Богат я нонче.

Три годика Сенат мороковал,

Ан жалованье всё-таки назначил:

Патрону моему – по тыще в год,

А мне как толмачу его – по сотне.

Степан

А кучеры – в цене?

Третьяков (усмехнувшись)

Десятерик.

Степан

Всё те же десять…

Третьяков

Ты о чём?

Степан (махнув рукой)

Неважно…

Эх, добрая душа! Дозволь уж мне

В своём крестьянском звании остаться.

Третьяков

Аль нету достохвальнее занятья?

Степан

Прочнее, основательнее – нет!

Крепка земля острожными стенами.

Соборами красна, монастырями,

Но прежь всего – мужицкою работой

Крепка и красовита мать-земля!

Вот только б ей чужие не вредили,

Не жгли бы жито, скот не угоняли;

Вот только бы свои, забыв родство,

Не драли с хлебопашца по три шкуры!

…Соседи с нами скоро замирятся?

Третьяков

Получено известье: к богдыхану

Российский направляется посол!

Степан

Эх, кабы раньше…

Третьяков

Срок не подошёл.

С Европою живёт Россия в мире.

Как равная меж равных. В свой черёд

И в Азию, от Балха до Сибири,

Вернётся мир!

Степан

А деток – кто вернёт?..

1986–1988

Примечания

1

Словенское поле – обширный луг близ Изборска, исторически значимое место.

2

Кносс – древний город на севере острова Крит, один из центров Минойской державы.

3

Мáлия – городок на севере Крита. Близ Малии находятся руины минойского города, с дворцом, сравнимым с Кносским.

4

Дий – одно из имён Зевса.

5

Унирема – боевой гребной беспалубный корабль с одним рядом вёсел.

6

Глипт – камень с резным художественным изображением на нём; камея, гемма.

7

Афинская Агорá – городская площадь Афин, в древности являвшаяся местом общегражданских собраний.

8

Мост через реку Полоту назван Красным в память о к ровопролитном сражении русских и французов в ходе Отечественной войны 1812 г. На месте прежнего деревянного моста в 1975 г. был возведён железобетонный.

9

Будиши́н (нем. Баутцен) – город в Восточной Германии, культурный центр славянского народа лужичан.

10

29 февраля – 1 марта 2000 г. 6-я рота 2-го батальона 104-го гвардейского парашютно-десантного полка 76-й гвардейской воздушно-десантной дивизии (Псковской) вела неравный бой с отрядом чеченских боевиков под Аргуном в Чечне, на рубеже Улус-Керт – Сельментаузен, удерживая высоту 776. В живых осталось только шесть бойцов…

11

Дубенский Андрей Ануфриевич – основатель (1628 г.) и первый воевода Красноярска.

12

Коч – небольшое вёсельное и парусное судно.

13

В 7136 году от сотворения мира – 1628 г.

14

Аринцы – арины, кетоязычное племя.

15

Люди алтыновы – подданные алтын-хана.

16

Улус – род со своей территорией, ясак – дань.

17

Шерть – присяга у народов Сибири.

18

Изыр-Су – местное название реки Качи.

19

Татуш – аринский князец.

20

Летчина – сорт дорогого сукна.

21

В 1630 г.

22

Четь – здесь: мера веса (от 4 до 6 пудов в различное время).

23

Тайша (тайши, тайчжи) – у монголов и калмыков: племенной вождь, старейшина рода.

24

Куяк – наборные латы.

25

Скибка – по-белорусски ломоть хлеба.

26

Тишайшим называли царя Алексея Михайловича Романова.

27

«Красноярск… Красноярский» – в двояком названии поселения отразился переходный период от Красноярского острога к городу Красноярску.

28

Гулящий – вольный, не приписанный ни к одному из основных сословий.

29

Десть – единица счёта писчей бумаги (на Руси – 24 листа).

30

В 1695 г.

31

Мирон Башковский – брат Алексея Башковского, сменивший его на воеводстве.

32

Игнашка Ендауров – активный участник «Красноярской шатости» 1695–1698 гг.

33

Посул – взятка.

34

В основу сюжета положен эпизод из истории отечественной дипломатии. В ХVII в. Русское государство предприняло попытки установить равноправные, добрососедские отношения с Китаем, чему долгое время препятствовала политика цинских властей – маньчжурских феодалов, поработивших китайский народ. Русское посольство в Пекин в 1675–1678 гг. возглавлял Николай Гаврилович Милеску Спафарий (1636–1708). Он известен как учёный, дипломат, писатель, крупнейший представитель молдавской и русской культуры своего времени. В России с 1671 г., переводчик Посольского приказа, советник царя Алексея Михайловича, а впоследствии и Петра I по восточным вопросам.

35

Канси («небесное согласие») – девиз правления (1662–1722) Сюанье, маньчжурского императора из династии Цин. При нём завершено завоевание Китая маньчжурами. Проводил агрессивную внешнюю политику.

36

Поминки – почётные дары.

37

Порта – правительство Османской империи, под властью которой находилась в XVI–XVIII вв. Молдавия.

38

Господарь – титул правителей Молдавии и Валахии.

39

Так на Руси называли Стокгольм.

40

Дойна – молдавская народная песня.

Content

Анатолий Вершинский
Разговор с Каллиопой и Клио. История в избранных стихах и сценах

Вместо предисловия

Раздел I Стихотворения

Изборский холм

«Схизматики»

Вкус

Держава

Наследие державы островной

Артефакты

Секрет

Зоркость

К пещере Зевса

Наследие

Смена

Фанагóрия. Стела Дария Первого

Излука

Альтернативная история (По списку летописи из параллельной вселенной)

Каменный чертёж

Легенда об Искандере, князе урусов

Сказание о сарьмятах, известных нам как чалдоны

Князь и писарь (По мотивам старинной хроники)

Родовая память

Друкарь

Послание

Топонимика

О вреде канцеляризмов

Мемориал Крымской войны в Лондоне

Род

Память

Укрепрайон

Судьба

В ожидании героя

«Место захоронения неизвестно…»

Колокола Хатыни

Быль о кедровой бочке. 1947 год

Земля́чки

Цвет на карте

Вещи

Сады

Хранители Нотр-Дам-де-Пари

Ад земной

Шестая

Раздел II Поэмы

Князь Александр Ярославич на пути в Каракорум

Предисловие

I

II

III

На Красном Яру

Посол Государства Русского

Чалдонская тетрадь (Поэма на одном дыхании)

Раздел III Драматические произведения

В Москву за песнями Сцена времён правления царевны Софьи

Восточный вопрос Картины Петровских времён

Пролог

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвёртая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Вместо эпилога

Примечания