Патти Смит

Преданность. Год Обезьяны

Patti Smith

Devotion. Year of the Monkey

Devotion © Patti Smith, 2017

Year of the Monkey © Patti Smith, 2019, 2020

© David Gahr, cover photo

© С. Силакова, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

* * *

Преданность

Посвящается Бетси Лернер – моему другу и проводнику

Вдохновение – величина непредсказуемая, муза, нападающая в неведомый час. Стрелы летят, а ты и не замечаешь, что в тебя попали, что целый сонм разнородных катализаторов сплотился украдкой в самостоятельную систему, перекраивая тебя вибрациями неизлечимой болезни – горячечного воображения, нечестивого и божественного сразу.

Что делать с импульсами, возникающими в результате, с нервными окончаниями, мигающими, как электрифицированная карта вороватых созвездий? Звезды пульсируют. Музе не терпится ожить. Но сознание – тоже муза. Оно старается перехитрить своих блистательных противников, перепаять на свой манер электросхему таких источников вдохновения. Кристальный поток пересыхает. Прекрасное уж не пленяет навсегда – его вываляли в грязи. Почему дух творчества сам с собой в раздоре? Почему создатель ставит все драмы с ног на голову? Перо, направляемое побежденной музой, приподнимается. Когда нет разлада, выводит оно, гармония проходит незамеченной, когда нет разлада, продолжает оно, Авель предстает всего лишь забытым пастухом.

Как работает сознание

Письменный стол, Нью-Йорк

1

Каким-то образом, разыскивая что-то другое, я наткнулась на трейлер фильма “Risttuules”, название которого перевели на английский как “In the Crosswind” — “Боковой ветер”. Это реквием режиссера Мартти Хельде по тысячам эстонцев, которых весной[1] 1941 года массово выслали в сибирские колхозы: люди Сталина схватили их, разлучили семьи, загнали людей в товарные вагоны, точно овец. Смерть и изгнание – вот какой новый удел им назначили.

Режиссер создал визуальное стихотворение уникальным методом театрализации: актеры, меняя позы, изображают череду статичных живых картин. Время приостанавливается, но все же бежит, развертывая навеянные этим печальным шествием образы в форме слов. Ужасный дар, признаю я, пока записываю, напряженно пытаюсь занести слова в блокнот. Но, тем не менее, чую, что за этими словами сгущается что-то другое. Иду по мысленной дорожке и набредаю на еловый лес, пруд и небольшой, обшитый досками дом. Вот начало “чего-то другого”, но тогда я этого не знала.

Зимняя зарисовка. Совсем близко – только пройти дорогу из конца в конец. Голубой домашний халатик стал занавеской для окна, в которое уже никто никогда не выглянет. Повсюду кровь, обескровленная – лишена своего кровавого цвета, и собака лает, и звезды проваливаются сквозь мертвенно-бледное небо.

Умирающий теленок. На копыто наложена шина, на копыте – подтеки, дыры. Наступает ночь, скрывая из виду подергивающуюся ногу последнего живого существа.

Зарисовка про время. Шестеренки, маленькие руки, застывшие во льду. Птицы, которым уже не до любопытства, перестают бить крыльями. Кончен бал, и лицо любви – только широкая юбка и глянцевые каблуки зимы.

Утром просыпаюсь, а в голове все еще мелькают черно-белые диорамы “Risttuules”, исступленный темп оперы человеческих жизней воплощен в статуях, которые склоняют головы и дышат. Потрясенная их выразительностью, даже не могу припомнить, что собиралась найти вначале. Лежу, заново прокручивая перед мысленным взором медленную панораму цепочки изгнанников, бредущей зигзагами сквозь беспощадный шквал белых лепестков. Хризантемы. Да! Их ветки и распроклятый эшелон жизни, пролетающий – так быстро, что расплывается в глазах – мимо. Однако, вернувшись к тому самому отрывку, который посмотрела вчера, не нахожу ни одной похожей сцены. Значит, я ее сама спроецировала в сознание ненароком? Отпихиваю компьютер и объявляю, обращаясь к неровному оштукатуренному потолку, свой вердикт: мы расхищаем, мы перенимаем, а нам и невдомек. Встаю справить нужду. Воображаю снег.

В ушах еще не отзвенел хрупкий голосок Эрмы[2], закадровой рассказчицы из “Risttuules”, а я одеваюсь, прихватываю свой блокнот и “Однажды ночью” Патрика Модиано, иду в кафе напротив. Рабочие разносят улицу отбойными молотками, сквозь стены кафе проникает оглушительная вибрация. Не в силах ничего написать, читаю – блуждаю по паутине повести “Однажды ночью”: неопределенные улицы, обрывки адресов, давно не актуальные маршруты, события, в сумме дающие хождение по кругу – замкнутому кругу пустоты. Огорчаюсь, что в эти минуты не пишу, но решаю, что забыться в наэлектризованном оцепенении вселенной Модиано – почти как написать что-то самой. Влезаешь в шкуру рассказчика, у которого легкая паранойя и склонность зацикливаться на мелких подробностях, и окружающее тебя пространство смещается. На середине какой-нибудь фразы моя рука неизбежно, неожиданно для меня, тянется к авторучке.

Добравшись до конца “Однажды ночью” – впрочем, это вовсе не конец, потому что испарения будущего просачиваются за последнюю страницу, – перечитываю начало, а потом переключаюсь на день, ожидающий меня впереди. Я должна вылететь в Париж последним рейсом. Мое французское издательство организовало, заполнив целую неделю, мероприятия по случаю выхода моей книги, в том числе беседы с журналистами о писательском труде. Я даже не прикасаюсь к блокноту. Писательница, которая сейчас ничего не пишет, собирается говорить с журналистами о писательском труде. Воображала-хвост-поджала, отчитываю я себя. Заказываю еще одну чашку черного кофе и порцию голубики. Времени хоть отбавляй, а путешествую я налегке.

Улица превратилась в стройплощадку, и, прежде чем перейти ее и попасть домой, приходится ждать, пока гигантский кран возносит над кафе, на высоту нескольких этажей, стальные балки: припоминается начало “Сладкой жизни”, когда над крышами Рима вертолет несет фигуру Христа в человеческий рост.

Собираю то, что обычно беру в дальнюю дорогу, – сваливаю в кучу рядом со своим маленьким чемоданом, а заодно переслушиваю закадровый текст трейлера. Певучесть незнакомого языка намекает на печальнейшую из мелодий, заполняющую собой все. В то время как солдаты продвигаются вперед, молодая мать развешивает выстиранное белье и прикрывает ладонью глаза от солнца. Ее муж отделяет зерна от плевел, ее дочка упоенно занята игрой. Заинтригованная, я еще немного шарю в интернете и нахожу шестиминутный отрывок из “Risttuules” с подзаголовком “Березовое письмо”. В кадре – открытое окно, образы белизны и берез, возникающие из фраз, произнесенных шепотом, и поезд, и ветер, и пустота.

Разрушая чары, звонит телефон: мой рейс отменили. Надо поспеть на другой, вылетающий пораньше. Резво берусь за дело, вызываю такси, засовываю компьютер в чехол, фотокамеру – в рюкзак, запихиваю все остальное в чемодан. Такси приезжает слишком быстро, а до меня тем временем доходит, что я пока не выбрала книги в дорогу. Перспектива перелета без единой книги ввергает в панику. Правильно выбранная книга может сработать, как хороший проводник, – задать тон всему путешествию или даже изменить его маршрут. В отчаянии прочесываю комнату взглядом – словно ищу в непролазном болоте спасительную ветку. На каталожном шкафу – небольшая стопка непрочитанного, в том числе монография Франсин дю Плесси Грей о Симоне Вейль и “Родословная” Модиано, с изумленным лицом автора на обложке. Хватаю их, говорю своей маленькой абиссинской кошке: “До свидания” и выезжаю в аэропорт.

К счастью, на въезде в туннель Холланда нет заторов. От сердца отлегает, и я ныряю обратно в голос Эрмы. Воображаю: вот бы написать рассказ, ориентируясь на атмосферу, которую создает резонанс конкретного человеческого голоса. Ее голоса. Не держать в голове никаких фабул, а просто неотступно следовать за ее интонациями, ее тембром и сочинять фразы так, как сочиняют музыку, и накладывать их прозрачными слоями на ее фразы.

И лицо любви – только белизна зимы, закутавшая руки деревьев, тех, что провалились в дыры бесцветных небес.

Торопливо иду по терминалу: на рейс успеваю запросто, но в каком-то смысле сбилась с ритма. Не стоит и надеяться, что в такой ранний час удастся заснуть, – и я уж молчу о том, что к моему приезду номер в гостинице готов не будет, – придется ждать еще несколько часов. И все же устраиваюсь поудобнее, пью минералку и не сопротивляюсь, когда меня затягивает книга об одной отдельно взятой жизни – осколок Симоны Вейль. Книга, выбранная второпях, впоследствии оказалась более чем полезной, а ее героиня – превосходным образцом для самых разных, не перечесть, мировоззрений. Одаренная девочка из привилегированной семьи, она с легкостью вошла в величественные дворцы высшего образования, но от всего отказалась, чтобы пойти тернистым путем революции, откровений, служения обществу и самопожертвования. Я никогда не уделяла ей время, не занималась изучением ее фигуры, но теперь непременно уделю. Закрыв глаза, явственно вижу вершину ледника и соскальзываю в сокровенный горячий источник, окруженный стенами непроницаемого льда.

Церковь Сен-Жермен‑де-Пре

2

Прохожу таможню и, позевывая, выхожу из терминала в парижском аэропорту Орли. Меня ждет мой друг Ален. Заселяюсь в отель на узкой улочке буквально в нескольких шагах от церкви Сен-Жермен-де-Пре. Пока готовят номер, пьем кофе с багетами в кафе “Флор”.

Распрощавшись с другом, захожу в примыкающий к церкви маленький парк, где у ворот стоит бюст Аполлинера работы Пикассо. Присаживаюсь на ту же скамейку, где мы с сестрой сидели весной 1969-го. Нам было по двадцать с хвостиком: возраст, когда все – в том числе сентиментальная голова поэта – было откровением. Любознательные сестры с целой пригоршней драгоценных адресов – кафе, гостиниц и старинных особняков. “Де Маго” экзистенциалистов. “Отель дез Этранже”, где Рембо и Верлен председательствовали в “Кружке поэтов-зютистов”. “Отель Лозэн” с химерами и позолоченными коридорами, где Бодлер курил гашиш и сочинял начерно стихи, которыми открываются “Цветы зла”. Наше воображение светилось изнутри, когда мы прохаживались взад-вперед перед этими домами, синонимичными поэтам. С нас достаточно было постоять у стен, за которыми они когда-то сочиняли, спорили и погружались в сон.

Внезапно холодает. Обращаю внимание на кусочки хлеба, на назойливых голубей, на томные поцелуи молодой пары, на бездомного с длинной бородой, в теплом пальто, – выпрашивает несколько монет. Наши взгляды скрещиваются, и я встаю и направляюсь к нему. Глаза у него серые, и мне вспоминается отец. Над Парижем как бы разливается серебристый свет. На меня накатывает волна ностальгии, навеянной этим идеальным настоящим. Начинает накрапывать дождь. В воздухе клубятся обрывки зернистой кинопленки. Париж, где Джин Сиберг в полосатой блузке с вырезом лодочкой торгует на улице газетами “Геральд трибьюн”. Париж Эрика Ромера – топчется под дождем на рю де ля Юшетт.

Чуть попозже, уже в отеле, силясь не задремать, открываю наугад биографию Вейль, ненадолго ныряю в сон, потом выбираю совершенно новую главу, и этот процесс каким-то загадочным образом оживляет героиню. Симона Вейль бесцеремонно входит в кадр откуда-то из третьего измерения. Вижу полы ее длинного плаща, ее густые черные волосы, безжалостно обкорнанные, словно у блистательной, независимой невесты Франкенштейна.

И другой портрет Симоны мелькает перед глазами – шарж типа тех, которые Рене Домаль рисовал на путешественников, державших путь к “Горе Аналог”. Лицо сердечком, вихрастые волосы торчат горизонтально, за круглыми очками в железной оправе – темные глаза, испытующий взгляд. Они были знакомы, он учил Вейль санскриту. Явственно воображаю эту пару туберкулезников: лишь слегка соприкасаясь головами, корпят над древними текстами, и их организмы, подточенные болезнью, жаждут молока.

Рука земного притяжения тащит меня в бездну. Включив телевизор, прыгаю по каналам, ловлю хвост документального фильма о постановке расиновской “Федры”, а потом проваливаюсь в глубокий сон. Спустя несколько часов внезапно открываю глаза. На экране – девушка на льду. Какой-то чемпионат по фигурному катанию. Крепко сложенная блондинка успешно катает свою программу. Следующая девушка прелестна, но неудачно падает, не сумев сгруппироваться. Помню, как смотрела такие соревнования с отцом, сидя у его ног, пока он расчесывал мои спутанные волосы. Он восхищался атлетичными фигуристками, а я – грациозными, которые, по-видимому, включали в свою программу элементы классического балета.

Объявляют последнюю фигуристку, шестнадцатилетнюю русскую, самую юную на соревнованиях. Хоть я и полусонная, но смотрю на нее во все глаза. Молодая девушка ступает на лед так, словно на свете больше ничего не существует. От ее бесхитростной целеустремленности, от сочетания простодушной надменности с неуклюжей грацией и дерзостью перехватывает дух. Ее победа над остальными заставляет меня прослезиться.

Пока я сплю, дух комбинирует, регенерирует. Решительное лицо сердечком – лицо Симоны – сливается с лицом молодой русской фигуристки. Коротко остриженные темные волосы, темные глаза пронзают взглядом небо, которое еще темнее. Взбираюсь на склон вулкана, вырубленного изо льда, черпающего свой жар из колодца преданности, а колодец этот – женское сердце.

Просыпаюсь рано, иду в кафе “Флор”, заказываю яичницу с ветчиной и черный кофе. Яичница идеально кругла и лежит на идеально круглом ломте ветчины. Дивлюсь тому, как проявляется творческий дух – хоть в порции яичницы, хоть на середине катка. За мной заходит Ален, и мы идем в дом 5 на рю Гастон-Галлимар, где с 1929 года находится головной офис издательства. Мой редактор Орельен открывает дверь бывшего кабинета Альбера Камю. Из единственного окна виден сад внизу. В застекленном шкафу выставлены книги Симоны Вейль, изданные посмертно под руководством Камю. “Lettre à un religieux”, “La connaissance surnaturelle”, “L’enracinement”[3].

Сад издательства «Галлимар»

Господин Галлимар приветствует меня в своем кабинете. На каминной доске – часы, который подарил его деду Антуан де Сент-Экзюпери. Спускаемся по истертым ступеням мраморной лестницы, проходим через голубую гостиную и входим в сад, где когда-то позировал фотографу, сидя в белом плетеном кресле, Юкио Мисима. Несколько минут стоим, молча любуясь геометрической простотой сада.

На ум приходят другие сады – похожие на стереопары, размытые подтеками времени. Многовековой Орто-Ботанико в Пизе с забытым памятником Гумбольдту и высоченными чилийскими слоновыми пальмами. Аптекарский огород Болонского университета с дикорастущими лекарствами, где сознание то расширяется, то умиротворяется. Думаю об Йозефе Кнехте: как он бродил один в скромном саду школяров, размышляя о том, какое будущее ждет его в качестве Мастера игры. Сад в летнем доме Шиллера в Йене, где, как рассказывают, Гете посадил дерево гинкго.

– Я был знаком с Жене, – тихо говорит господин Галлимар, глядя вбок, чтобы не показаться нескромным.

Меня манят несколько спиралей, вырезанных на высокой стене справа. Похожи на спираль, которую Бранкузи придумал, чтобы она символизировала Джеймса Джойса, для маленького издания “Сказок, сказанных Шемом и Шоном”[4] в “Блэк сан”. Медлю: с меня довольно и того, что я немного побуду с призраками писателей, ступавших по этому огороженному клочку земли. Камю, прислонясь к стене, курит сигарету. Набоков размышляет о искривленной раковине наутилуса.

В ту ночь мне приснилось, что я умею плавать. Море было холодное, но я была в пальто. Проснулась я, дрожа от холода, – с вечера оставила окно открытым, чтобы смотреть на церковь. В окно мне открывался вид на церковь – а значит, и на долгую полосу моей жизни. Эту церковь я впервые увидела, когда была тут с сестрой в конце весны 1969-го. Мы вместе, довольно робко, вошли внутрь и поставили свечки за родных.

Встаю закрыть окно. Идет дождь: бесшумный беспрерывный дождь. Внезапно начинаю плакать.

– Отчего ты плачешь? – спрашивает какой-то голос.

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть, от счастья.

Париж – один из тех городов, которые можно читать без карты. Идешь по узкой рю дю Драгон – бывшей улице Сепюлькр, которая когда-то могла похвастаться грозным каменным драконом. На доме 30 – мемориальная доска Виктору Гюго. Рю де л’Абеи. Рю Кристин. Эти улицы – стихотворение, ожидающее, пока его высидит наседка: внезапно наступает Пасха; пасхальные яйца повсюду.

Иду, куда глаза глядят, смотрю – а я в Латинском квартале, спешу на бульвар Сен-Мишель, в поисках дома 37, где выросла Симона и десятки лет жила семья Вейль. Перед глазами возникает Патрик Модиано – как он вычисляет адрес за адресом, бороздит город взад-вперед в поисках некого особенного подъезда. Думаю об Альбере Камю: перед вручением Нобелевской премии он совершил к дому семейства Вейль такое же паломничество, но по более основательным причинам – не из простого любопытства, а в глубокой задумчивости.

Складывается распорядок дня. В семь просыпаюсь. В восемь – кафе “Флор”. До десяти читаю. Иду пешком в “Галлимар”. Журналисты. Подписываю книги. Ланч с командой “Галлимара” – Орельен, Кристелль, конфи из утки с гарниром из фасоли – типичное для местных кафе блюдо. Чай в голубой гостиной, сад за окнами, интервью. Одна журналистка протягивает мне книгу о Симоне Вейль, переведенную на английский. Спрашивает: вы о ней слышали? Позднее журналист по имени Брюно дарит мне портрет Жерара де Нерваля, и я пристраиваю его на тумбочке у кровати. Тот самый меланхоличный портрет, который я, двадцатилетняя, прикрепила к обоям над своим письменным столом.

Вечером мы с Аленом встречаемся, и за легким ужином он инструктирует меня перед путешествием: утром выезжаем на юг Франции. Намечена презентация книги в Сете – старом средиземноморском курортном городе, где родился поэт Поль Валери. Обрадованная перспективой побывать в новом месте и подышать соленым воздухом, возвращаюсь в номер, укладываю вещи в дорогу – поеду совсем налегке, а потом уговариваю себя заснуть, декламируя собственную мантру: “Симона и Патрик. Патрик и Симона”. Он вселяет взволнованный покой. Она – опасно привычный прилив адреналина. Просыпаюсь раньше обычного, прихожу в “Флор” к самому открытию, беру багет с инжирным джемом и чашку черного кофе. Хлеб еще теплый. По дороге на вокзал еще раз проверяю содержимое рюкзака. Блокнот, Симона, нижнее белье, носки, зубная щетка, сложенная рубашка, фотокамера, моя авторучка и темные очки. Все, что мне требуется. Надеюсь что-нибудь написать, но вместо этого сонно гляжу в окно вагона, отмечая, как меняется пейзаж, когда из парижских предместий с заборами, испещренными граффити, мы выезжаем на более-менее открытые просторы: почва скорее песчаная, вихрастые сосны и, наконец, – зов моря.

Столовые приборы. Кафе «Флор»

В Сете обедаем свежими морепродуктами в местном кафе окнами на гавань. Мы с Аленом взбираемся на холм – идем на кладбище искать Поля Валери. Находим его и отдаем дань его памяти, но меня манит и могила девочки по имени Фанни, обожавшей лошадей. Родные и друзья поставили на ее надгробии лошадок, и получилась маленькая конюшня, которую не тревожат ни ветер, ни вандалы. Меня влечет к надгробию, которое еще старше, замечаю слово “devouement”, высеченное по горизонтали и окаймленное рамкой. Спрашиваю у Алена, что оно значит.

– Преданность, – отвечает он с улыбкой.

На следующее утро, прежде чем воссоединиться с Аленом и Орельеном на вокзале, иду прогуляться напоследок, обнаруживаю уединенный парк, где властвует внушительная статуя Нептуна. Взбираюсь по неровным каменным ступенькам на откос, ведущий к чему-то наподобие ботанического сада: несколько приземистых пальм, разнообразные другие деревья. Пока я там брожу, меня охватывает нежданное, но знакомое ликование, и все абстрактное воспринимается острее, в воздухе моего внутреннего мира происходит рефракция.

Небо бледно-зеленое, атмосфера фонтанирует непрерывным потоком образов. Укрываюсь на скамье, где меня защищает тень деревьев. Стараясь дышать помедленнее, нашариваю в рюкзаке авторучку и блокнот, начинаю строчить – отчасти не по своей воле.

Белая стрекоза, выскочившая из музыкальной шкатулки. Яйцо Фаберже с миниатюрной гильотиной внутри. Пара фигурных коньков, выписывающая вензеля в космосе. Пишу о деревьях, о повторении восьмерок на льду, о магнетическом притяжении любви. Точно не зная, много ли прошло времени, закрываю блокнот, тороплюсь мимо выпуклой спины Нептуна вниз по каменной лестнице – спешу на вокзал, это совсем рядом. Ален смотрит вопросительно. Орельен спрашивает, сфотографировала ли я что-нибудь. Всего один снимок, говорю я, фото одного слова.

В поезде лихорадочно продолжаю писать, чувствуя себя так, словно меня откачали, вытащив из моря памяти. Ален поднимает глаза от книги и смотрит в окно. Время съеживается. Внезапно подъезжаем к Парижу. Орельен спит. Мне приходит в голову, что молодые во сне выглядят красивыми, а старые – взять хоть меня – неживыми.

3

Особенная радость от хорошей погоды, приятное легкомыслие – поддаюсь ему запросто. Захожу в церковь Сен-Жермен, а там поют мальчики. Наверно, сейчас идет причастие. В воздухе разлит чинный восторг, и меня посещает знакомое желание принять тело Христово, но я не присоединяюсь к прихожанам. Вместо этого ставлю свечку за тех, кого люблю, и за родителей, потерявших детей в “Батаклане”. Пламя свечей подрагивает перед святым Антонием, который держит на руках младенца: оба кажутся живыми оттого, что испещрены накопившимися за десятки лет изящными граффити – оживлены письменными мольбами настоящих живых людей.

Вольтер. Площадь Оноре Шампьона

В последний раз иду пройтись по рю де Сен в сторону центра – или, наоборот, от центра? Не знаю, просто иду. Ощущение, что все вокруг странно знакомо, вновь и вновь как бы дергает меня за рукав. Ощущение, что все вокруг – давным-давно. Да. Этим путем я ходила вместе с сестрой. Останавливаюсь, заглядываю в узкий переулок – рю Висконти. Увидев ее впервые, я так восхитилась, что пробежала по ней с начала до конца и подпрыгнула над мостовой. Сестра щелкнула фотоаппаратом, и на фото я вижу себя, навеки застывшую в воздухе, переполняемую радостью. Это кажется маленьким чудом – заново подключиться ко всему этому адреналину, ко всему этому своенравию.

В верхней точке площади Оноре Шампьона меня вновь осеняет: “ба, знакомое местечко”. В глубине скучноватого сквера обнаруживаю знакомый памятник Вольтеру – самое первое, что я когда-то сфотографировала в Париже. И вот что поразительно: скверик все такой же чистенький и неинтересный, как полвека назад, а вот Вольтер сильно переменился и словно подсмеивается надо мной. Черты его когда-то благодушного лица, изъеденные временем, кажутся злобно-насмешливыми, макабрическими: он, мало-помалу рассыпаясь в пыль, стоически правит своим неизменным королевством.

Вспоминаю, что видела домашний колпак Вольтера – в застекленной витрине, где-то в каком-то музее. Скромнейший головной убор – колпак телесного цвета, с кружевами. Меня изводило пламенное желание его заполучить – такая у меня была странная навязчивая идея, долго не отпускала, сопровождалась суеверным предположением, будто тот, кто наденет колпак, прикоснется к следам снов Вольтера. Разумеется, все эти сновидения – на французском языке, все они – из его эпохи, и тогда меня осенило, что людям во все времена снились их современники. Древним грекам – их божества. Эмили Бронте – торфяные болота. А Христу? Он, возможно, не видел снов, но знал все, что только может присниться, – все сочетания элементов, до конца времен.

Мои обязательства перед “Галлимаром” выполнены, сажусь на “Евростар” до Лондона. В поезде переделываю некоторые куски рассказа, который взялась писать в тихом парке в Сете и продолжала в стремительном парижском поезде. Поначалу я недоумевала, что же побудило меня написать такую неясную, горестную повесть. Мне совершенно не хотелось анатомировать свою работу, орудуя хирургическим скальпелем, но когда я перечитала текст, то поразилась, сколько мимолетных мыслей и происшествий его вдохновило, сколько всего он впитал. Я отчетливо, как будто подчеркнутые фломастером, видела даже самые пустяковые подробности, которые вобрал в себя рассказ. Например, круглый пруд – эхо, напоминающее об идеальной порции яичницы. Рисуя свою юную героиню Евгению, я позаимствовала определенные черты с портрета Симоны: интеллектуальную гибкость, странную походку и простодушную надменность. Но другие черты заменила на их противоположности. Симона содрогалась, когда к ней прикасался другой человек, а Евгения неприкрыто жаждала прикосновений.

На международном вокзале Сент-Панкрас я пересела на поезд до Эшфорда: последний отрезок пути в поисках могилы Симоны Вейль. Мы ехали мимо домов, стоящих сплошными рядами, мимо безжизненного ландшафта. Я обратила внимание на дату на своем билете – 15 июня, день рождения моего покойного брата Тодда. Его единственного ребенка, дочь, зовут Симона. Я сразу приободрилась. Сегодня может произойти только что-то хорошее.

Приехала, отыскала прилавок с кофе, потом стала искать такси. Небо становилось все темнее, в воздухе чувствовался резкий холод. Я достала из чемодана фотоаппарат и вязаную шапку. Поездка на такси заняла минут пятнадцать, высадили меня у ворот кладбища Байбрук. Я почти ждала, что там будет каменный домик наподобие каретного сарая или кто-то, кто выдавал бы посетителям карты, но там не было ни души. Только садовник косил сорняки за завесой моросящего, но неослабевающего дождя.

Кладбище оказалось обширнее, чем я ожидала, – а я ведь понятия не имела, где лежит Симона. Я ходила по дорожкам туда-сюда, несколько обескураженная. Было как-то сумрачно. Солнце в зените – а больше похоже на закат. Я сделала несколько снимков. Крест, врезанный в могильную плиту. Надгробие, покрытое плющом, как коркой. Прошел почти час. Дождь не прекращался. Я уже была готова сдаться, сочтя задачу непосильной, но вдруг вспомнила, что Симона похоронена в католической части. Нашла место с множеством изображений Марии и крестами на каждом шагу, но Симоны было не видать. Внимательно осмотрела часть, где теснились статуи. Небо почернело. Я в легком унынии присела на скамейку. Одобрила бы Симона это паломничество? Мне кажется, что нет. Но у меня была с собой лаванда из Сета, завернутая в старый носовой платок, – было что оставить Симоне, частичку Франции, и, припомнив ее любовь к родине, ее томительную мечту вернуться, я решила не сдаваться.

Посмотрела вверх, на грозные облака.

Взмолилась, обращаясь к брату.

– Тодд, ты не мог бы мне помочь? В твой день рождения я одна и ищу женщину по имени Симона.

Я почувствовала, что его рука меня направляет. Справа от меня росли деревья, и я почувствовала, что меня к ним неодолимо тянет. И вдруг замерла. Почувствовала запах земли. Там были жаворонки и воробьи, и тонкий столб света, который появился, а потом пропал. Не делая никаких благоговейных пауз, я повернула голову и нашла ее, во всем ее скромном изяществе. Раздвинула меха фотоаппарата, навела объектив на резкость, сделала несколько снимков. Когда я опустилась на колени, чтобы положить на надгробие, чуть ниже имени, сверток с лавандой, сгустились слова, срываясь с языка, как детская песенка. Меня обуяла умиротворенность, перед которой я была беспомощна. Дождь испарился. К моим туфлям прилипла грязь. Света там не хватало – света, но не любви.

4

У судьбы есть рука, но сама судьба – не рука. Я искала что-то одно, а нашла другое – трейлер фильма. Разбуженные мелодичным, пусть и чужестранным голосом, полились слова. Я отправилась в путь – туда, куда поманил музыкальный автомат с огоньками, наколдовавший симфонию реперных точек. Блуждая по абстрактным улицам Патрика Модиано, обошла из конца в конец мир, который даже не был моим. Прочитала книгу, познакомившую меня с мистическим активизмом Симоны Вейль. Наблюдала за фигуристкой, совершенно околдованная.

Вещь под названием “Преданность” я начала писать в поезде, по дороге из Парижа в Сет. Вначале подумывала сочинить жаркий диалог между совершенно непохожими голосами – искушенным в жизни мужчиной, мыслящим рационально, и развитой не по годам девочкой, полагающейся на интуицию. Мне было интересно посмотреть, куда они заведут друг друга, заключив альянс в мире помпезности и незаметности. Параллельно я вела малоупорядоченный путевой дневник: обрывки стихов, заметки и наблюдения, записанные без конкретной цели, – чисто из желания что-нибудь написать. Оглядываюсь на эти фрагменты, и меня осеняет: если “Преданность” – преступление, я невольно предоставила его улики, делая по ходу заметки.

Та алхимия, результатом которой становятся стихи или проза, чаще всего скрыта в самом произведении, если не гнездится в туго закрученных извилинах сознания. Но в этом случае я могла проследить истоки огромного множества манящих впечатлений: еловый лес, стрижка Симоны Вейль, белые шнурки для ботинок, мешочек с винтами, экзистенциальное ружье Камю.

Я могу анализировать, как написала то, что написала, – “как”, но не “почему”, но не “отчего” так беззастенчиво отклонилась от первоначально намеченного пути. Может ли человек, выследив преступника и схватив его за шкирку, доподлинно проникнуть в образ мысли преступника? Можем ли мы доподлинно отделить “как” от “почему”? Несколько минут я въедливо сама себя допрашивала – и поневоле признала, что, когда рассказ был закончен, испытала странные угрызения совести. Задумалась: возможно, если уж я родила своих персонажей, то теперь их оплакиваю? И еще кое о чем задумалась: может, это у меня возрастное? Ведь в молодости я с самозабвенным безрассудством писала на любую тему, ни капли не переживая, этично это или не очень. Я разрешила “Преданности” остаться такой, как она написана. Ты это написала, сказала я себе, и не можешь теперь оттолкнуть свое творение, не можешь умыть руки, как Пилат. Рассудила, что это вопросы философские или даже психологические. Возможно, “Преданность” – просто то, что она есть, никакими мировоззрениями не скована. Или, пожалуй, она – метафора, почерпнутая из неуловимого воздуха. Вот мой окончательный вывод – и он абсолютно ничего не значит.

Вернувшись в Нью-Йорк, я обнаружила, что мне трудно перестроить химический состав своего организма. Более того, накатывали приступы ностальгии, меня влекло туда, где я побывала недавно. Пить утренний кофе в кафе “Флор”, проводить день в саду “Галлимара”, ощущать прилив вдохновения в движущемся поезде. Жила я по парижскому времени: под вечер забывалась сном, посреди долгой тихой ночи резко просыпалась. В одну из таких ночей посмотрела “Таинственный сад”. Мальчик-калека заново научился ходить благодаря пламенной воле энергичной девочки. Были же времена, когда я воображала, что стану писать такие истории. Вроде “Сары Кру” или “Маленького хромого принца”. Про осиротевших детей, идущих сквозь мрак, превозмогая его своей яркостью. Совершенно не такие истории, какую я неожиданно для себя написала, не переводя дух, без малейших угрызений совести, в парижском поезде.

Безмолвие. Проезжают машины. Рокот метро. Птицы зовут зарю. “Хочу домой”, всхлипнула я. Но я уже была дома.

Кладбище Байбрук, Эшфорд, графство Кент

Эшфорд

Глубоко в земле твои маленькие кости

твои маленькие руки твои маленькие ножки

в беспокойном упокоении расстегивая застежки

просят хлеба и картофельной похлебки

взрыв света ударился в клапан

из бока агнца полилось молоко

и страшный туман повалил из-под ног

ты была вся белоснежка

а я седьмой гном

готовый тебе служить

там были облатки хватит всем живым существам,

всем, кто подставит язык,

больше не было криков

не было постящегося сердца

Только мощи чахотки,

завернутые в шелк существования

Преданность

1

Впервые он заметил ее на улице. Она была маленького роста, с фарфоровой кожей, густыми темными волосами и беспощадно остриженной челкой. Ее плащ казался слишком легким для зимнего времени, подол форменного платья – подшит криво. Когда она, задев его рукавом, прошла мимо, он почувствовал, как жалит ее интеллект. Симона Вейль в миниатюре – вот что он подумал, как потом вспоминал.

Спустя несколько дней он увидел ее снова: она оторвалась от стайки других спешивших на уроки школьниц. Он остановился, оглянулся, гадая, что гонит ее в противоположном направлении. Может быть, ей нездоровится, и она вышла из строя, чтобы вернуться домой, но вряд ли – вид у нее целеустремленный. Скорее всего, запретное свидание, какой-то нетерпеливый юнец. Она села в трамвай. Он, сам не зная отчего, последовал за ней.

Она, думая только о своей траектории, даже не заметила его, когда сошла на своей остановке. Он держался в нескольких шагах позади, она же зашагала к опушке леса. Привела его по каменистой тропе, сама о том не ведая, в густую рощу, где таился большой пруд – идеально круглый, полностью скованный льдом. Между полосками света, проникавшими там и сям сквозь сень сосен, он увидел, что она стряхнула снег с невысокого плоского валуна и уселась, глядя в сторону сверкающего пруда. Облака над ее головой тронулись с места, заслонив солнце, а потом снова освободив путь его лучам, и вся сцена на миг показалась сюрреалистичной, этакой фотографией с эффектом соляризации. Внезапно девушка обернулась в его сторону, но его так и не заметила. Достала из ранца старые коньки, затолкала в мыски ботинок скомканную бумагу и прилежно протерла лезвия коньков.

Поверхность льда казалась лоскутной, коньки были девушке великоваты. Пожалуй, необходимость приноравливаться к этим трудностям внесла свой вклад в ее рискованный стиль катания. Сделав несколько кругов, она разогналась и, начав с, казалось бы, крайне неустойчивой позиции, без усилия взлетела, рассекая жидкий воздух. Ее прыжки отличались поразительной высотой; приземления были смещенные, но скрупулезно четкие. Он смотрел, как она выполняет комбинацию прыжков, наклоняясь и вертясь безумным волчком. Ему никогда еще не доводилось видеть такого пронзительного сочетания атлетичности с артистизмом.

В воздухе висела холодная сырость. Небо приобрело более насыщенный цвет, передало пруду свою синеву. Девушка широко распахнула глаза, созерцая далекие, расплывающиеся в глазах сосны, небо цвета кровоподтеков. Для этих деревьев, для этого неба – вот для кого она катается. Ему следовало бы отвернуться, но он знал себя и распознал знакомый внутренний трепет при встрече с чем-то изысканным: все равно как обнаружить завернутый в многовековую ветошь сосуд, который он раскутает, уверенно присвоит себе, поднесет к губам. Ушел он еще до того, как повалил снег, ушел, напоследок скользнув взглядом по ее вскинутой руке, а она, склонив голову, продолжала кружиться.

Ветер усилился, и она неохотно ушла с пруда. Развязывая шнурки, удовлетворенно подвела итог событиям дня. Встала она рано, помолилась в школьной часовне и, поскольку федеральные экзамены она уже сдала, забрала из шкафчика ранец и ушла без колебаний, без угрызений совести. Она, отличница, намного опережавшая сверстников, относилась к учебе совершенно равнодушно. В двенадцать лет освоила латынь, сложные уравнения решала играючи, без труда справлялась с тем, чтобы разлагать на части и рассматривать под новым углом сложнейшие понятия. Ее ум был мускулом несогласия. Она вовсе не собиралась доучиваться – ни сейчас, ни когда-нибудь; подвела черту под образованием, ей ведь скоро исполнится шестнадцать. Ей владело одно желание – изумлять, все прочее меркло, когда она выходила на лед, отчетливо осязая его поверхность лезвиями коньков – это ощущение поднималось от ступней к лодыжкам.

Утро туманное, но скоро распогодится: для катания – лучше не бывает. Она сварила кофе, поджарила на сковородке хлеб, окликнула тетю Ирину, позабыв, что теперь предоставлена сама себе. По дороге к пруду заметила: хоть и холодно, на колючих кустах остались ягоды, но собирать их не стала. Завитки тумана всплывали, казалось, из-под земли. Падал серебристый свет, и пруд казался отполированным, как будто на него наводили лоск старательные руки. Она перекрестилась и вышла на лед, упиваясь уединением. Но здесь она была не одна.

Неуемное любопытство и уверенность, что он обязательно найдет ее на том же месте, заставили его вернуться. Он наблюдал, незамеченный, как она выполняет уникальные и замысловатые комбинации элементов, рискованно и поэтично раскованные. Ее экстаз возбудил его; Господь вдохнул жизнь в произведение искусства. Она гнулась в дугу, кружась то по нисходящей, то по восходящей спирали, рассыпая вокруг сверкающую пыль – звездную, ведь перед ним, несомненно, будущая звезда. Он постоял и ушел – скоро, но недостаточно скоро.

Она не могла бы точно указать момент, когда заметила его присутствие. Поначалу было лишь какое-то неуловимое ощущение, а потом, однажды утром, она украдкой разглядела очертания его фигуры, цвет его пальто и шарфа – он не вполне сливался с местностью. Интуитивно чувствуя, что он не желает ей дурного, она продолжала кататься, и его присутствие подпитывало ее энергией. С одиннадцати лет никто, даже родная тетка, не видел, как она катается на коньках. Шли дни, и оба, осторожно налаживая контакт, свыкались со своими ролями, приободряя друг друга.

После того как она сбросила ярмо школьного расписания, после того как уехала Ирина, ее дни плавно перетекали один в другой. Ее чувство времени ослабло, и жила она, сообразуясь с тем, светлее или темнее становится снаружи. Сегодня проспала дольше обычного: уже рассветало. Наспех разделавшись с утренними бытовыми ритуалами, схватила коньки и отправилась в рощу. Подходя к пруду, заметила край большой белой коробки, стоявшей между оголенных корней старого платана. Поняла: это, верно, для нее – от Него. Уронив на землю коньки, убрала несколько тяжелых камней, которыми была придавлена крышка, неспешно открыла коробку. Под несколькими слоями бледной папиросной бумаги лежало розовато-лиловое пальто – дорогое, но несколько старомодное, замысловато скроенное, подбитое шелковистым мехом. Пальто подошло ей идеально: нижнюю часть – этакую юбку фасона “принцесса” – можно было отстегнуть, без нее удобнее тренироваться. Дрожащими руками ощупала пальто, всматриваясь в каждую деталь, дивясь искусным швам, невесомой меховой подкладке и странному цвету, который, казалось, менялся вместе с освещением. Надела пальто, поразилась: на вид легкое, но просто чудо какое теплое. Робко покосилась туда, где обычно стоял Он – пусть видит, как она довольна, – но Его нигде было не видать. Ликующе кружась, почувствовала, какая это меланхоличная роскошь – радоваться в одиночестве.

Нежданный подарок заронил слабую надежду: пока смутный, но так много обещающий контакт с другим человеком. Ее охватил восторг, но одновременно – страх перед этим восторгом, потому что ей мимолетно показалось, что этот восторг затмил нетерпение, влекущее ее на лед. Она сказала себе, что живет только ради фигурного катания – для всего остального просто нет места. Ни для любви, ни для школы, ни для попыток снести стены памяти. Пока она пыталась разобраться во всем этом букете противоречивых чувств, шнурок ботинка порвался прямо в ее руке. Она торопливо связала обрывки, отстегнула от нового пальто юбку и вышла на лед.

– Я – Евгения, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

2

Холодный дождь начертил полосы на окнах коттеджа, а потом подмерз в виде диковинных узоров. Сегодня утром катание отменяется. Евгения села за кухонный стол и раскрыла свой дневник. На первых страницах – вариации одного и того же набора строк, своего рода стихотворение – рыхлая гирлянда ее “Сибирских цветов”, – написанное на эстонском, языке ее отца и матери, который она освоила самоучкой. Она перелистнула дневник на последние страницы, где в основном упражнялась в английском языке, что-то записывая. Мысли о фигурном катании, об Ирине – ее тетке и бывшей опекунше, о родителях, которых Евгения не помнила. Хотела было написать еще что-нибудь, но слова не шли на ум, и тогда она перечитала и исправила то, что написала раньше.

Я родилась в Эстонии. Мой отец был профессор. У моих родителей был красивый дом с участком земли и красивым садом, который моя мать возделывала с самозабвенной преданностью. Младшая сестра моей матери Ирина жила в нашем доме. Она собиралась уехать за границу с джентльменом по имени Мартин Бурхарт. Он был старше Ирины в два раза и очень богатый.

У моего отца было предчувствие неминуемой опасности. У моей матери не было такого предчувствия, она видела в людях только хорошее. Мой отец уговорил Мартина, чтобы он и Ирина взяли меня с собой. Ирина говорила, что моя мать держала меня на руках и плакала три дня и три ночи. Мне было утешительно представлять, как я вся залита слезами матери. Той весной моих родителей разлучили и выслали из их эстонской деревни. Мою мать отправили в сибирский трудовой лагерь, но о том, что сталось с моим отцом, ничего не известно. У меня нет воспоминаний обо всем этом. Я знаю только то, что мне рассказала Ирина. Но ни имен моих родителей, ни названия нашей деревни – Мартин считал, что это слишком опасно. Тогда все боялись, даже когда война закончилась, но я была совсем дитя и ничего не страшилась.

Ирина была красивая, как кинозвезда, как Джин Тирни, которую я видела в ее журналах про кино. У нее такой же прикус, и волосы она завивала точно так же. Мартин позаботился, чтобы у нас были документы, продовольственные карточки, и дал мне свою фамилию. Он обо всем заботился. Он был околдован красотой Ирины так, как кто-то может быть околдован вещью в музее за стеклянной стеной. Она могла быть немного надменной, но его это, казалось, забавляло, и он покупал ей много подарков.

Мартин очень интересовался мной, когда я росла. Он купил мне куклу и красивые платья. Меня водили на уроки балета и к репетитору, который заверял его, что у меня выдающиеся успехи в учебе. В день, когда мне исполнилось пять лет, он повел нас на представление на льду. Это я помню лучше всего.

После того как я увидела фигуристов, я плакала три дня и три ночи. Я плакала так, как плакала моя мать. Возможно, я осознала свое предназначение, но была слишком мала, чтобы в полной мере понимать, что это значит. Мартин, не выдержав слез, вскоре купил мне коньки и белую муфту, и такую же шапочку. Когда я впервые ступила на лед, то споткнулась, не от страха, а от восторга, потому что произошло нечто чудесное. Мне за долю секунды открылось все, что мне нужно от жизни – как если бы вдруг узнаешь все ответы на трудную контрольную или верный способ достичь невероятного.

Все это я увидела перед собой в одно мгновение, которое миновало мгновенно, но оставило свой отпечаток. Я интуитивно поняла, что, когда я буду готова, ключ уже у меня в руках. Я делала такие успехи, что скоро к балету добавились уроки фигурного катания, а спустя недолгое время я мало-помалу забросила балет. Я получила от него то, что мне было нужно. Я просто пришла к синтезу балета и фигурного катания. После этого у меня со всем выходило то же самое. Мартин научил меня играть в шахматы. Я была достойным противником, но мне было неинтересно выигрывать. В основном меня интересовали шахматные ходы, интересовало, как мне включить их в свою программу. Я никогда об этом не говорила – боялась, что он велит мне не думать так много о фигурном катании. Мартин говорил, что у меня талант к наукам, но этот талант не дал мне никаких средств для выражения невыразимого. Мы с ним разговаривали на множестве языков, даже на мертвых. Но из всех языков, которые я знаю, фигурное катание – тот, который я знаю лучше всего. Язык без слов, где сознание должно склониться перед инстинктом.

А потом все изменилось. Мартин внезапно умер от разрыва сердца. Нам не разрешили прийти на похороны. Его поверенный прислал Ирине чек и ключи от дома на маленьком участке земли, примыкающем к лесу. Нам пришлось покинуть квартиру, которую он нам предоставил. На деньги, которые он оставил Ирине, мы жили в достатке, но никогда уже не было так хорошо, как в те времена. Только когда я нашла тайный пруд, я поняла, почему он выбрал этот дом. Мне было почти одиннадцать. Должно быть, он знал, что я найду пруд. Но там не было ничего, что радовало бы Ирину, пока она не познакомилась с Франком. До этого она ходила как привидение, и так день за днем.

Ирина уехала почти два месяца назад. Я знаю, ее бы рассердило, что я бросила школу. Но в школе всем все равно. Учителям всегда было не по себе от моих противоречивых мыслей и вопросов, а я считаю, что они больше ничему не могут меня научить. Я понимаю, почему Ирина уехала; мы никогда не были нежно привязаны друг к другу. Я была обязанностью, которую ей пришлось на себя взвалить. Но меня несколько настораживает мое поведение, когда она со мной прощалась. Мое сердце оставалось холодно. Я не сказала ни слова. Возможно, от страха, ведь она – единственное, что связывает меня с моими родными.

Евгения на миг перестала читать, а потом приписала рядом несколько слов: “Она мне родная”. Отложив карандаш, осознала, что искренне раскаивается в том, что не помогла Ирине как-то сгладить мучительность расставания. Возможно, подарок от незнакомца каким-то образом обезоружил Евгению: его щедрость, на которую она не напрашивалась, заставила ее осознать чрезмерную холодность своего юного сердца. Оглянувшись на окно, она заметила, что дождь перешел в слабый снег. Закрыв дневник, надела пальто, закинула коньки на плечо, пошла через лес к пруду. Каталась до заката. Потом присела на плоский валун, неспешно расшнуровала ботинки и проверила лезвия. Возвращаться домой затемно она не боялась: по этой тропе она прошла уже тысячу раз и знала каждый камешек под ногами.

Взошла луна, осветив пруд. Это было скорее миниатюрное озеро, чем пруд, на удивление глубокое – ее тайная отдушина от гнетущей атмосферы в маленьком коттедже на отшибе, который всегда казался Ирине темницей. Так было, пока Ирина не познакомилась с Франком, красавцем под стать ее красоте, с человеком, который наконец-то сделал ее счастливой, с тем, кто забрал ее отсюда.

В день отъезда Ирина была ненакрашенная и плакала. Евгении пришло в голову, что она выглядит совсем молодо, а еще – как же она похожа на актрису, которая разыгрывает много раз отрепетированную сцену.

– Я должна уехать. Меня ждет Франк. Он дал мне для тебя денег – лежат вон там, на комоде. Тебе скоро будет шестнадцать. У тебя все наладится, совсем как у меня.

Евгения стояла молча. Ей хотелось потянуться к Ирине, поблагодарить за все, чем та пожертвовала, но подобрать подходящие слова никак не получалось. В голове – только вихрь вопросов, которые навеки останутся без ответа.

– Не надо меня ненавидеть, я сделала все, что могла. Мне уже тридцать два; это мой шанс пожить и для себя немножко.

Потянувшись к дверной ручке, она остановилась, глянула на Евгению с отчаянием.

– Я родилась красивой, – выпалила Ирина, – так почему жизнь у меня должна быть уродская?

И ушла: была – и нет. Совсем как отец и мать, совсем как Мартин, совсем как белье на веревке.

Появились звезды – казалось, их вытрясли из сети. Евгения сидела под звездами, продолжала размышлять. У каждой звезды своя роль, у каждой – свое место. Все, что во мне есть, думала Евгения, дано мне природой.

3

Тогда ему было под сорок; одиночка по натуре, он отличался необычайным самообладанием, выносливостью и мужской силой, но в то же время – беспрецедентной восприимчивостью, успел попробовать себя во всем спектре наук, рисков, искусств и излишеств. Торговал антиквариатом, редкими рукописями и оружием и мог запросто – на ощупь, по тому, как она впитывает или отражает свет – определить, когда и где была изготовлена какая-нибудь непонятная вещица из слоновой кости. Все ценное поставлял в музеи, все изысканное оставлял себе. Ездил по разным странам, но отнюдь не от безделья. В его сундуках хранилось богатейшее собрание вещей, выручка от продажи которых сильно приумножила бы его капиталы. Он преуспел в жизни, но восторг приобретательства давно выдохся; он ловил себя на том, что, вопреки своему обыкновению, не может усидеть на месте и раздражается по пустякам.

Она носилась перед его взором на коньках – неотступно мерещилась, пока он не забывался сном. Он явственно воображал, как она эгоцентрично кружится в своем ледяном дворце. Ему представлялось, как в дальних странах он замечает ее в толпе: густые темные волосы, ни шапки, ни шарфа, через хрупкое плечо перекинуты поношенные коньки. Маленькая ведьма, думал он, но сам себя одергивал: как можно приписывать нескладной школьнице такую власть?

В одном из снов он сидел за столом, оглядывая обширные угодья незнакомой ему усадьбы где-то в колониях. Ее призрак, хрупкий, как шпиль из сахарной ваты, материализовался на ярко-зеленом поле. Она медленно вертелась, одетая в невесомое, как дым, подчеркивающее ее худощавость красное платье. Он с удовольствием ее разглядывал, а она вертелась все быстрее, и ее феноменально гибкие руки легко изгибались на слабом ветру.

– Она никогда не станет полностью вашей, – шепнула женщина, которая прислуживала ему за столом.

Он сурово на нее вытаращился.

– Вы что-то сказали? – спросил довольно раздраженно.

– Нет, мсье, – невозмутимо ответила она.

Проснулся он с необъяснимым ощущением – казалось, что его взяли в кольцо, – а еще со смутной яростью. Накинул халат и уселся в гостиной: закурил сигару, затерялся, забылся в голубых завитках дыма.

Миновало несколько дней, а он все не приходил. Если честно, ей недоставало его присутствия: оно, похоже, необъяснимым образом вдохновляло. А теперь она снова катается только для себя. Пока еще было очень холодно, но в новом пальто и при благоприятной – когда не было ветра – погоде она могла кататься подолгу. Пруд был для нее все равно что родина, фигурное катание – все равно что любовник. Она отдавалась беззаветно, сама для себя вырабатывала тепло.

Каждый год она с тяжелым сердцем ждала наступления весны: скоро лед под ногами избороздят жилки и поверхность пруда треснет, словно карманное зеркальце, оброненное на мраморный пол. Еще немножечко, умоляла она природу, еще неделю, несколько деньков, еще несколько часов. Опустилась на колени на льду. Пока опасности нет, но скоро…

Его она не увидела, но почувствовала: почуяла приближение, а потом вдруг разглядела в кустах его пальто. Он оставался на виду, но сохранял дистанцию, вполне удовлетворяясь безмолвным общением между ними. Она притворилась, будто не заметила его возвращения, но приняла его без упреков. Скрестив руки над сердцем, оттолкнулась, взлетев на еще невиданную высоту. Расхрабрившись от его присутствия, начала выполнять третье вращение, вскинув одну руку вверх, охватывая кончиками пальцев всю ширь небосвода. Невольно вскрикнула: “Ах, если б в этот момент умереть”. Просто блажь, молитва подростка, момент, хозяйкой которого она непринужденно стала.

Он удалился, пронзенный в самое сердце.

На рассвете она выпила холодного кофе, позавтракала миской ягод и хлебом, который испекла вчера вечером. Солнце уже пригревало, навевая беспокойство – она-то надеялась, что зима продлится еще немножко. Дойдя до пруда, она увидела: он уже здесь, дожидается. Положила коньки на землю и подошла к нему бестрепетно, положившись на свою прирожденную надменность. Он учтиво поздоровался на швейцарском диалекте немецкого, но Евгения, подметив его акцент, ответила по-русски. Он опешил, но и обрадовался.

Спросил:

– Вы русская?

– Я родилась в Эстонии.

– Далеко же вы заехали.

– Сюда меня привезла во время войны тетя, когда я была совсем маленькая. Моя родина – этот пруд.

– Сколько языков вы знаете?

– Немало, – ответила она самодовольно. – Больше, чем у вас пальцев на руках.

– По-русски вы говорите прекрасно.

– Языки похожи на шахматы.

– А слова – на шахматные ходы?

Они постояли в молчании, которое ни в малейшей мере не было неловким. Она подумала, что их связывает только опыт совместного молчания и ее пальто.

– Пальто… – начала она.

Но он только отмахнулся:

– Пальто – ерунда, малышка. Я могу дать вам все, что вы только можете вообразить.

– Такими вещами я не дорожу. Я хочу только одного – кататься.

– Лед вас скоро подведет.

Она опустила глаза.

– У меня есть приятельница, известный тренер из Вены. Вы могли бы кататься, сколько вашей душе угодно, всю весну, все лето, пока ваш пруд не будет готов вас принять.

– И какова плата за эту привилегию?

Он уставился на нее, не чинясь.

– Я хочу только одного – кататься, – повторила она.

Он протянул ей визитную карточку. Она стояла и смотрела, как он уходит в своем темном пальто; дюжим сложением он не отличался, но пальто создавало впечатление силы.

Она дождалась, пока он скроется из виду на тропе, потом опустилась на колени и стукнула по льду камнем. Почувствовала колебания воды, струящейся под ледяной коркой: лед подтаивает, слой за слоем. Недовольно покосилась на солнце, изливавшее в атмосферу тепло своих лучей. Ужасно красиво, но предвещает нескончаемые месяцы без того, что приносит ей величайшее счастье. Ее самоощущение было неразрывно переплетено со шнурками коньков. Зима растает, уступая место весне и лету, и ничего не поделаешь – останется лишь ждать, пока листопад не возвестит о скором возвращении зимы. Она нащупала в кармане визитку. Ее будоражил целый хор переживаний: она одновременно вырвалась на волю и попалась в капкан.

4

Был первый день весны. Свет хлынул в ее окно, расплескался по ее одеялу. На стене над кроватью висели фотографии Евы Павлик. Коньки на крючке манили, но лед уже начал таять. Она сварила какао, потом развернула маленькое одеяльце, которое хранила в корзинке в углу комнаты. Однажды утром, в день, когда ей исполнилось тринадцать, Ирина вручила ей это одеяло – берегла его много лет в ожидании подходящего момента. Одеяло сшила для Евгении мать, а к нему было приколото булавкой письмо, написанное отцом. Тогда она не смогла прочесть письмо, но выучила язык, перевела письмо и перечитывала снова и снова. Он писал, как подбрасывал ее в воздух и восхищался тем, что она унаследовала глаза его мамы, темно-карие, в которых содержится, кажется, все на свете. Одеяло было как мягкий персик, с крошечными цветочками, вышитыми по краям.

Спасибо, мама, прошептала она, спасибо, папа.

Штопая старую вязаную кофту Ирины, Евгения нашла ее длинный волос и задумалась: вернется ли Ирина когда-нибудь? Тетка вырастила ее, тетка таила в своей голове все, что только можно знать об их прошлом. Из Ирины всегда нелегко было выжать хоть слово; правда, иногда, выпив лишнюю стопку водки, она рассказывала о песне волков, об обледеневших деревьях или об аромате розовых с белым цветов, заполонявших все вокруг по весне. Но о ее матери и отце – ни слова. Евгения часто искала ответ в холодных глазах Ирины.

– Не ищи во мне свою маму, – говорила та. – Ты должна найти ее в себе.

– Я на нее похожа?

– Ой, честно, даже не знаю, – отвечала Ирина нетерпеливо, подкрашивая губы.

– Но волосы у меня – как у нее?

– Да, да.

– А глаза у меня – как у отца?

– Не оглядывайся назад, Евгения, – советовала Ирина, набрасывая палантин из лисьего меха. – У нас все впереди.

Теперь я одеваюсь лучше нее, подумала Евгения печально, подразумевая свое пальто.

Но Евгения охотно променяла бы новое пальто на один-единственный фрагмент головоломки. У нее не было ничего, кроме сна, повторявшегося снова и снова, похожего на оживший зернистый кадр старого фильма: ее мать прикрывает глаза ладонью от солнца, на веревке реют простыни. За это воспоминание она цеплялась, словно за подлинное, хотя никак не могла такого помнить – слишком рано разлучилась с родителями. Сшивала воедино все мимолетные упоминания, всплывшие в памяти банальные детали, новые грани старых историй, вымаливая у Ирины какой-нибудь новый клочок для хрупкого лоскутного одеяла своего “я”. Она никогда не просила о любви, не мечтала о ласке, не имела опыта отношений с мальчиками: в ее жизни не было даже отроческих поцелуев. Ей хотелось лишь дознаться, кто она, и кататься на коньках. Вот и все, чего желала ее душа.

Евгения достала из кармана пальто его визитку. Он предложил ей все. Личного тренера, лучшие коньки, место для тренировок в свое удовольствие. Она положила визитку на стол, провела пальцем по его имени – “Александр Рифа”, тисненая печать, жирный шрифт, внизу, от руки, написан адрес. Его зовут Александр, но для нее он всегда будет просто “Он”.

В тот день он открыл дверь и увидел на пороге ее, маленькую и непокорную.

– Сегодня у меня день рождения, – сказала она. – Мне шестнадцать.

Он радушно ввел ее в анфиладу комнат, показал свои земные сокровища: бесценные иконы, распятия из слоновой кости, тяжелые нити жемчуга, сундуки, ломящиеся от расшитых шелков и редкостных рукописей. Предлагал ей все, что ее душе угодно.

– Ваше богатство меня не интересует.

– Может, что-то чисто символическое – вам на день рождения.

– Я хочу только одного – кататься. Вот ради чего я здесь.

Он замешкался перед стеклянным ящиком, где хранилось эмалевое пасхальное яйцо замысловатой работы. Вопреки своей воле она почувствовала, что ее тянет к этой вещице, и он отпер ящик и поставил яйцо перед ней.

– Загляните внутрь, – сказал он. – Это был подарок царя императрице.

Внутри была крохотная императорская карета, искусно выкованная из золота. Он поставил карету ей на ладонь, уставился: как она среагирует?

– Угадайте мое имя, – сказала она.

– Имен на свете много.

– Но я ношу имя королевы.

– Королев на свете много.

Она пошла за ним в спальню. Пока он неспешно раздевал ее, она стояла молча, но он почувствовал, что ее сердце забилось быстрее. Он овладел ей неспешно, на удивление нежно, начал утешать, когда она вскрикнула от боли. Ночью он овладел ей снова, разбудив в ней не находившую себе выражения, неожиданную жажду наслаждения.

Утром он снял с кровати простыню, на которой расползлось пятно – кровавая бабочка.

– Эта комната станет твоей, если пожелаешь. Поручу кому-нибудь купить тебе новые простыни.

– Нет. Простыни я куплю себе сама.

Пока она мылась, он готовил ей завтрак. Она подошла к нему, ожидая ответа.

– Я понял, что с тобой не оберешься бед, когда увидел, как ты идешь навстречу, – сказал он. – Я почувствовал тебя, когда наши рукава соприкоснулись.

– Тогда я тебя не приметила.

– Может быть, ты меня почувствовала, совсем как я тебя.

– Нет. Ничего я не почувствовала.

Юность бывает жестокой, рассудил он; впрочем, он знал, как, в свою очередь, ее уязвить. Прижался к ней, сказал, что ему пора идти, и прошептал имя, которое ей дал. Филадельфия.

– Почему “Филадельфия”?

– Потому что, – сказал он, дыша ей в ухо, – когда-то она была питомником свободы.

Она прислонилась к стене.

– Я хочу то, что лежит в маленьком мешочке, который ты носишь на шее, – вдруг сказала она, словно в отместку.

Он, огорошенный, замялся, но не смог ей отказать.

– Так, пустячки на память – всего лишь несколько винтиков и боек от старого ружья.

– Ценные, наверное.

– Это было ружье одного поэта.

– А где оно?

– В надежном месте, очень далеко. Винты я вынул, чтобы никто не мог из него стрелять. Без них оно ни к чему не пригодно – перестало быть оружием. Мешочек зашит.

– Отдай его мне.

– Это и есть то, чего ты хочешь?

– Да.

– Ты уверена?

– Да, – сказала она непреклонно.

– Тогда я обязан когда-нибудь отдать тебе и ружье.

– Как пожелаешь.

– Ты меня убиваешь, – сказал он.

– Ты меня убиваешь, – парировала она.

Он оставил крупную сумму денег, подложил под них листок бумаги. Сходи по этому адресу и купи новые простыни, вот такие, и он написал на обороте название и еще раз ее поцеловал. Магазин она нашла не сразу. Там были длинные полки со всевозможными простынями, всеми, какие только поддаются воображению, но ее привлекла стеклянная витрина с шелковыми халатами и пижамами телесного цвета. Вместо простынь она выбрала в этой витрине простую сорочку, потратив на нее половину денег, а потом поехала на трамвае в другую часть города. Там была лавчонка, где перепродавали постельное белье из китайских прачечных. После долгих поисков она нашла почти новые простыни торговой марки, название которой он написал на листке. Итальянские простыни, слегка обтрепанные, но намного лучше всех, которые она видала прежде.

Купив простыни, она зашла в маленький ресторан и заказала себе целый стейк, большой, и огромную чашку кофе. Время от времени дотрагивалась до мешочка, висевшего на шее чуть ниже яремной ямки. Как дорого я за это заплатила, думала она не с сожалением, а с гордостью. “Вот как я стала Филадельфией, – написала она потом в дневнике. – Как город свободы. Но я была несвободна. Голод – сам себе тюремщик”.

5

Он возвращался к ней с маленькими подарками. С бледно-розовой кофтой и образком святой Екатерины, покровительницы Эстонии. Но больше всего ей понравился журнал с фотографиями фигуристок, с Соней Хени на обложке. Какое-то время она казалась странно вялой и щедро уступчивой, позволяла весенней пыльце унести ее в другую жизнь.

Проводя вместе томные ночи, они заглядывали в миры друг друга. Он рассказывал о жизни в привилегированных кругах: его отец был дипломат, мать – из известной швейцарской семьи. С ним занимались частные учителя, он блестяще овладел иностранными языками, в светском обществе вел себя безукоризненно, но его душа не знала покоя – снедало желание раздирать все на части и комбинировать по-новому, на свой особенный манер. Его утешением стал поэт Рембо, который проделывал то же самое со словами.

– Это и есть твой поэт? – спросила она, потрогав мешочек.

Александра тянуло к искусству, но, уступив требованиям отца, он поехал в Вену учиться на инженера. Там ему было неуютно, он отвернулся от отца и вступил в ряды французского Сопротивления. Постепенно осознал, что стремление раздирать все на части заложено в человеческой природе – такова одна из ее могущественных граней. Пустился в самостоятельные изыскания и прошел по следам поэта от перевала Сен-Готард до Абиссинского нагорья.

Он читал ей отрывки из “Одного лета в аду”. Она лежала рядом, воображая, как молодой Александр бросил университет – совсем как она школу. Ее убаюкивал гипнотический гул его голоса. Он продолжал читать, потом отложил книгу, чтобы взглянуть на Евгению: маленькую и сияющую, ниже пупка – влажный след… Ему захотелось пробудить ее от дремы.

Вся природа проснулась, расцвела. Евгения рассказывала ему свои истории так, как записывала их в своей тетради по английскому, отвечая на его вопросы мелодично и монотонно – бесстрастно, как закадровый голос, озвучивающий чье-то фантомное существование.

– А у тебя какие отношения были с отцом – задушевные или не очень?

– Я никогда не знала своих отца и мать. Весной их выслали из Эстонии в сибирский трудовой лагерь.

– По какой причине?

– Чтобы гнать людей, как овец, никаких причин не надо.

– В этой истории полно белых пятен.

– Кое-что тает без остатка, не успев сделаться воспоминанием. Помню поезда. Помню новые языки – я их осваивала на лету. И как тетя Ирина сидит перед зеркалом, склонив голову набок, расчесывает волосы.

– Расскажи мне про Ирину.

– Она меня вырастила, но остается загадкой. Она мечтала уехать в Америку и стать актрисой, но война все изменила. У нее был кавалер в два с лишним раза ее старше, он решил увезти ее за границу, а отец упросил его прихватить и меня тоже. Мы пересекли несколько границ и поселились в Швейцарии под его покровительством. У него уже была семья, но он был не только очень богатый, но и очень добрый. Купил мне платья, а Ирине золотой браслет с брелоками.

– Мамина сестра была красавица; как иначе она завоевала бы сердце такого доброго человека? Он потакал ее капризам, его умиляло, что она, не мудрствуя, радуется каждому новому подарку. Когда мне было пять, он повел нас на представление на льду. Таких чудес я никогда еще не видала, но, тем не менее, рыдала без умолку. Мне хотелось быть той девочкой на середине катка. Я была совсем маленькая, но осознала: вот в чем мое предназначение. Я умела говорить на множестве языков, учила их с голоса. Учеба в школе давалась мне легко, но, пока в мою жизнь не пришло фигурное катание, не было ничего, что дало бы мне средства для выражения невыразимого. Внешний мир возрождался из руин, но мы жили как на отдельной планете, а я была слишком мала и в таких вопросах не понимала. После смерти Мартина Ирина никогда никого домой не приводила – пропадала куда-то время от времени, но всякий раз возвращалась. Вскоре после того, как мне исполнилось четырнадцать, она привела домой Франка.

– Франка? Он хороший человек?

– Ирине он хорошо подходит, не сомневаюсь: такой же красавец, как она. Франк был прорабом в строительной фирме и после войны стал хорошо зарабатывать. Он умеет развеселить Ирину. Ему приходилось часто уезжать из-за работы, но когда он приезжал, наша жизнь менялась к лучшему. Вот что случилось не так давно: когда старые коньки стали мне малы, я взяла из его кармана деньги и купила другие коньки, подержанные, чуть великоватые, но первый сорт, лезвия отличные. Ирина спросила, откуда у меня деньги, и я ответила. Я думала, Франк рассердится, но он ничуть не рассердился. Попросил дать ему посмотреть коньки. Я сказала, что они мне великоваты, но я кладу в мыски бумагу. Франк снял с ботинок лезвия и отвез в город, отдал в мастерскую наточить.

Вот он какой. С ним Ирина стала совсем не такая, как с Мартином. Снимала с него ботинки и чесала ему пятки. Возможно, она счастлива.

– Ты не завидовала Ирине?

– Завидовала? С чего вдруг? Ирина не умеет кататься на коньках.

Она ненадолго привстала, сняла с себя сорочку.

Он лежал на постели, дожидаясь. Стиснул ее бедра. Помедленнее, Филадельфия, сказал он и перевернул ее на живот, осторожно тыча ниже пояса. Когда она вскрикнула, он перевернул ее. Она чувствовала кожей его дыхание. Чувствовала биение – как будто малюсенькое сердце – и, приподнимая бедра, вспомнила лицо мальчика, который перед конфирмацией обрызгал грязью ее платье. Увидела черные разводы и его грязные руки. Увидела белую кружевную перчатку Ирины. Снаружи звонили колокола. Она плыла в нечистотах, окончательно запутавшись.

6

Их история – из тех, которые не могут разрешиться ничем, кроме краха. История, обладающая властью, которая обычно присуща мифам. История, которая замкнулась на себе, оставив после себя только ясность в отношениях и едкое облако их постели, на котором они нещадно совокуплялись, а потом летали. Когда именно такая история перестает быть чем-то красивым, верностью сердца и дает крен, начинает выделывать курбеты, а потом срывается в пучину одержимости? Об этом он размышлял на вечерней прогулке, когда остановился, чтобы швырнуть горящую сигару на опавшие листья. Увидел, как они вспыхнули, а потом погасли – сами себя потушили своей сыростью.

Когда он уезжал по делам, она вопреки своей воле думала о нем. Нет, в сущности – не о нем, а о том, что разгорелось между ними, словно бы накрывая своим теплом священный пруд, растопляя по краям лед. Ей приснилось, что она мчится на коньках все быстрее и быстрее, и в ее маленьком, похожем на раковину, ухе звучал его шепот. Филадельфия. Она подпрыгнула, воспарив надо льдом, выполнила три вращения, попыталась выполнить четвертое. Великолепный прыжок сорвало солнце, озарив окно напротив ее изголовья, и она открыла глаза.

Села на трамвай, поехала в коттедж – забрать кое-что из своих вещей. Нашла дожидавшиеся ее два письма из школы. Федеральный балл у нее чуть ли не самый высокий в стране, а за успехи в математике ей вручат серебряную медаль. Для нее это почти ничего не значило. Пошла пройтись по лесу, хотя в воздухе висела завеса моросящего дождя. Тропинку, ведущую к пруду, развезло. И вот перед ней возник пруд: диорама в густом тумане, странно-чуждая. Дождь усилился, едва она заняла свое место на плоском валуне – на том, где сидела с одиннадцати лет. Почувствовав себя несчастной и жалкой, попрощалась со своим прудом и вернулась в коттедж. Легла спать на свою старую кровать. Ночью похолодало, топить печку было нечем. Проснулась, дрожа в лихорадке.

Поздним утром вернулась в его квартиру и легла на кровать в своей комнате: маленькой, с одним окном, но все же своей. Вспомнила, как точно так же болела в детстве. Мартин велел Ирине взять репчатый лук, разрезать несколько луковиц и варить в кастрюле, пока вода не закипит. Ирина сказала, что у нее все платье провоняет луком. Он сказал, что купит ей новое. Евгении велели наклониться над кастрюлей и дышать паром через нос. Мартин провел с ними весь вечер. Повторял этот странно-торжественный ритуал. Очистить луковицы. Разрезать. Сварить. Пропаривать. Дышать. Ей приснился ее опекун – тот, кто ни о чем не просил. Он был неизменно добр. У них всегда были еда и цветы. У нее была спальня с бледно-желтыми стенами и кукла в платье, которое в утреннем освещении словно бы меняло цвет снова и снова. Из кремового становилось светло-розовым, из светло-розового – персиковым. Ей приснился все тот же сон о матери. Солнце, простыни на веревке, и женщина – чем-то похожая на Ирину, но волосы короче и темнее – прикрывает от солнца глаза ладонью.

Вернувшись, Александр окликнул ее, но она не отозвалась. Обнаружил, что она у себя в комнате – лежит в темноте, но не спит. Озадаченно приблизился, но, дотронувшись до ее горла, вмиг догадался. Евгения вся пылала в лихорадке. Он наполнил льдом гигантскую ванну на звериных лапах, и она улеглась в ванну, дрожа. Он дал ей теплое питье и отнес на руках в свою постель. Она чувствовала прикосновения его рук, его дыхание. Чувствовала, что сама куда-то ускользает.

Потом вспоминала, что шепнула ему: “Луковицы”.

7

Александр сдержал обещание. Попросил ее показать коньки и вытащил из них шнурки. Они тебе больше ни к чему, сказал он и дал денег на новые коньки, в которых она нуждалась позарез. Ей подобрали коньки с ботинками телесного цвета, сшитыми по ее мерке, и сверхпрочными шелковыми шнурками. Просто идеальные, изготовленные специально для нее. Теперь пальцы ног утыкались не в комки бумаги, а в мыски ботинок. На оставшиеся деньги она ходила на маленький тренировочный каток и мало-помалу разнашивала обновку. Как же давно у нее не было новеньких коньков. Правда, ноги натерла – но, ничего, ради такого можно и потерпеть. Казалось, это настоящее чудо – кататься в пору, когда распускаются цветы.

Александр познакомил ее с тренером – австрийкой по имени Мария. Евгения сидела и помалкивала, пока он и Мария толковали о ней, словно о бессловесной фарфоровой фигурке. Мария написала на бумажке какой-то адрес.

– Приходи завтра, – сказала она Евгении, – посмотрю, как ты катаешься. Чем раньше, тем лучше: лед ровняют по ночам.

Это был крытый ледовый дворец с двумя катками. На следующее утро Мария поздоровалась с ней довольно холодно.

– Твой благодетель выдал мне стипендию: на эти деньги будешь тренироваться каждый день, сколько пожелаешь. Я буду наблюдать за тобой и сообщать ему свое мнение.

Евгении показалось, что ей слегка манипулируют, но воспряла духом: неограниченное время на катке! Хотя Мария, похоже, была о ней невысокого мнения, Евгения знала себе цену: уверенно зашнуровала коньки и вошла в мир, который был ее стихией. После нескольких кругов по катку – в порядке разведки, чтобы освоить новое пространство, – настороженность испарилась.

Мария была озадачена: юная фигуристка пришла, казалось, ниоткуда. Рост ниже среднего, стандартам красоты не соответствует, но эффектная, с какой-то странной грацией. В ее стиле была некая уникальная острота восприятия, даже риск; она каталась словно бы по краю бездны. Мария, хоть вначале посматривала скептически, вскоре признала бесспорный потенциал подопечной. Теперь у Марии будет своя чемпионка. А у Евгении – наставница, владеющая ее родным языком. Языком фигурного катания.

Она стала называть своего тренера “Снежана”, потому что та была бела, как снег. Плотные белые свитера до колен, белые рейтузы, еще один белый свитер повязан вокруг талии. Бледное лицо, обрамленное непокорными светлыми кудрями, еще сохраняло остатки былой юной красоты. Когда-то она покоряла зрителей голубыми льдинками глаз и стальной дисциплиной на льду. Страстью, очищенной до полного бесстрастия. Но страшная авария положила конец ее многообещающей карьере. Ей сделали несколько удачных операций, но феноменальная быстрота и мощная атлетичность так и не восстановились.

Своя чемпионка отчасти компенсировала бы ей то, что она потеряла. Применяя свою железную волю, Мария вкладывала в Евгению все, что знала, пытаясь формировать и отшлифовывать ее умения, дать ей те средства, в которых Евгения нуждалась для выполнения своего предназначения. Но Евгения тоже могла упрямиться; честолюбия ей было не занимать, но чему оно служило? Ей грезились не лавры, а еще невиданные программы.

Александр готовился к долгому путешествию. Евгения посвятила его в их препирательства.

– Мария не понимает, как я работаю. Как я импровизирую ходы на своей шахматной доске.

– Наверно, подозревает, что ты слишком много думаешь.

– Каждая мысль переплавляется в чувство. Для меня фигурное катание – чистое чувство, а не ворота к завершению работы.

– Она хочет, чтобы ты достигла успеха.

– Она хочет, чтобы я выступала, не выходя за рамки традиций, разыгрывала истории, которые выглядят надуманными.

– У тебя свои истории. Ты можешь рассказывать их в своем стиле, своими жестами. Например, про опустевшие руки матери.

– Моей матери.

Евгения примолкла, глядя, как он укладывает дорожный сундук, вытряхивая в него ящики комода.

– Тебя долго не будет?

– Еду надолго, да. Но я за тобой вернусь.

– Мария хочет отвезти меня в спортивный лагерь в Вену. Говорит, что мне надо выправить документы.

– Похоже, у Марии развит собственнический инстинкт, – сказал он.

Евгения напряглась, но ей было известно, что так и есть: за относительно короткое время Мария внедрилась в ее жизнь, сделавшись и матерью, и наставницей.

Она смотрела, как его пальцы поглаживают изящные складки на одеждах мадонны, изваянной из слоновой кости. Ее патина казалась скорее золотой, чем белой: так долго, век за веком, ее ласково касались чьи-то руки.

– Возьмешь ее с собой?

– Да, это мой дорожный талисман.

– У тебя тоже собственнический инстинкт, – сказала она.

– Наша собственность – наша боль, – ответил он.

– Как так? Твои вещи приносят тебе столько удовольствия.

– Когда я умру, ими завладеет кто-то другой. Вот отчего мне больно.

– Я не принадлежу никому, – сказала она с вызовом.

– Никому? – улыбнулся он, расстегивая на ней кофту.

Евгения чувствовала, как две силы тянут ее, каждая к себе. И обе обходились с ней властно, но Александр прикидывался равнодушным и тем самым манил. Пока он был в отъезде, Мария попыталась упрочить свое влияние. Направила все старания на то, чтобы подготовить Евгению к соревнованиям. Мария никогда еще не видела такого новаторства и дерзости в фигурном катании, но нестандартные методы Евгении требовалось приструнить. Евгения сочла это гнетом и во имя самовыражения взбунтовалась против дисциплины.

– Мы готовимся к чемпионату. Правила есть правила. Есть целая система, которой надо покориться, а потом уже ее покорить.

– Покорять можно по-разному.

Евгения выехала на середину катка и без заминки выполнила серию немыслимых комбинаций. В тишине ледового дворца она владела собой в полной мере, сама себе наколдовывала музыку. В тот миг она была легендарной жар-птицей, восставая из пепла изящного ноктюрна, была счастьем и проклятием для тех, кто возьмет ее в плен.

Мария зачарованно уставилась на юную подопечную.

Засмеялась:

– Ты что, заключила сделку с дьяволом, связалась с нечистой силой?

Но в ее глазах Евгения прочла другую правду. В глубине души Марии было не до смеха.

Александр вернулся без предупреждения. Мария поздоровалась с ним, когда он пришел на каток; Евгения не увидела его, но почувствовала: он здесь. Он с довольным видом наблюдал, как она катается, уловил миг, когда она почуяла его приближение. Мария затаила дыхание, изумившись беспрецедентной высоте ее прыжка. От ее внимания не ускользнуло то, как он действует на Евгению.

– Она делает большие успехи, – сказала ему Мария, – но ей надо позаниматься дополнительно. Хочу отвезти ее в Вену: пусть побудет в атмосфере жаркого соперничества. Насколько я понимаю, документы у нее не в порядке, нормального паспорта – и то нет. Ну и ну: девочка знает столько языков, а, похоже, никогда никуда не выезжала.

– Это я возьму на себя, – заверил он Марию, боясь проговориться о своих планах на будущее Евгении. – Я должен свозить ее в Женеву на несколько дней, пока посольство выпишет ей документы. Тогда она будет вольна ездить, куда ее душе угодно.

Евгения продолжала кататься, не подозревая ни о замыслах Марии, ни о замыслах Александра. У нее были собственные устремления. Аксель с кульминацией из четырех вращений – а почему бы не пяти? Стихотворением, которым было ее сознание, повелевало невозможное. Сделать то, чего никто еще не делал, пересоздать пространство, довести зрителей до слез восторга.

8

Она спала в своей комнате. Он разбудил ее, принес кофе. Сказал: скоро уезжаем, ничего с собой не бери. У меня есть все, что нам нужно.

– Мои документы? – спросила она сонно.

– Да, нам надо успеть на женевский поезд. Отходит в шесть утра.

Благодаря своим связям среди дипломатов Александр смог оформить ей паспорт. Но, вопреки его обещанию, назад они не вернулись. Хотя под властной опекой Марии характер Евгении закалился, теперь она безропотно позволила, чтобы Александр взял ее за руку и увел. Поначалу ее завораживали их странствия: все время в движении, с легкового автомобиля на поезд, с поезда – на паром. Евгения мысленно отмахивалась, когда перед глазами снова и снова вставала застывшая в ожидании Мария; любопытство и вожделение взяли верх над благоразумием и ответственностью.

Она повидала то, что другие видят только в книгах. Реку Эльба. Мост над Дунаем. Спиральный шпиль, внутри которого, как в футляре, покоится бомба. Площадь Вье-Марше, где сожгли Жанну д’Арк, безвестный зал, где после войны победоносные генералы нарезали, как пирог, огромную карту мира. Она прошла босиком по камням, которыми вымощен неровный внутренний двор замка Ле-Бо. В нише, выдолбленной в скале, Александр оставил крест из слоновой кости. Они постояли перед нишей, но не стали молиться. Путешествия утомили ее, но она помалкивала. В Марселе они положили букет цветов под низкое окно палаты в больнице Непорочного Зачатия, а затем, не переводя дух, продолжили путь.

– Куда мы едем?

– Далеко-далеко.

– Зачем нам туда ехать?

– Забрать то, что я тебе обещал.

– Я смогу там кататься? Там есть пруд?

– Нет, Филадельфия, пруды там глубокие, соленые и никогда не замерзнут.

Солнце было им в тягость. Вокруг все, казалось, омертвело. Какой ты жестокий, думала она. Но оцепенело следовала за ним, совсем как Трилби ходила по пятам за своим повелителем.

Они поднялись на борт величественного корабля. Она ощутила соленый привкус воздуха, и ее передернуло. Море было огромное, волны красиво изгибались. Евгения воображала, что они замерзли. Воображала, как все море замерзнет – тогда она могла бы всю жизнь мчаться по нему на коньках и так и не добраться до другого края. За капитанским столом, где они обедали, Евгения неотрывно смотрела на ледяного лебедя, выставленного там для красоты, и под ее взглядом он мало-помалу таял. Убаюканная качкой, спала крепко, вскинув – совсем как на катке – руку над головой. Глядя сверху вниз на ее маленькое нагое тело, Александр почувствовал угрызения совести, но быстро подавил их.

Высадившись в порту, двинулись дальше: миля за милей красная пыль, пустыни, саванны – пока не добрались до маленькой усадьбы, окруженной акациями и эвкалиптами. Какой-то юноша поздоровался с Александром на неведомом ей диалекте, а потом сказал ей по-французски: “Добро пожаловать”. Его мать безмолвно провела их в комнату, смежную с хозяйской. Комната была просторная, побеленная известью. Циновка, служившая постелью, расстелена, к стене прислонено ружье. Женщина принесла им густой бульон, лепешки из кислого теста и чашки с чем-то, пахнущим звериной кровью. Сын заколол в их честь козу, женщина подожгла кусочки ладана.

Александр вставал до зари и на несколько часов куда-то отлучался, Евгению с собой не брал. Проживал каждый день, словно совершая ритуал, по заведенному распорядку: выискивал в деревнях священные и выброшенные за ненадобностью частички древней культуры, а вечером возвращался к Евгении. Женщина и ее сын ухаживали за ней, словно за принцессой, выздоравливающей после болезни, – подавали миски с манной кашей и медом. Пытаются раскормить на убой, думала она, но ела жадно.

Она была непривычна к зною и спала больше обычного. Когда она просыпалась, женщина подавала ей какое-то горькое питье со сладкой пастой, которое ничуть не утоляло жажду, но, казалось, распаляло плотское влечение. И тогда она принималась ждать, предвкушая его возвращение, их ненасытные ночи. В темном небе, головокружительно близко, висели планеты. Казалось, на осколке стекла написано все, что есть. Ей было дано не сияние любви, а лик истерзанной птицы.

9

Стой тут, Филадельфия, сказал он. Снял с нее одежду – она и так ходила полураздетая, – легко провел пальцами по телу. Его пальцы были как перышки. Заговорил о первом человеке, вычерчивая длинный “игрек” Тигра и Евфрата. Без заминки переходил с одного языка на другой, и она апатично отвечала ему на тех же языках. Вдруг прижал ее к стене, и она с ужасом почувствовала, что неразделенная страсть может быть блаженством.

Вечером в комнату вошла женщина – принесла чашки со сладким кофе. Он и она сидели на земляном полу. Испачканные простыни были уликой их взаимного экстаза и муки. Женщина сняла грязную простыню, постелила поверх циновки свежую; при виде этого их так и подмывало осквернить белизну простыни баснословным развратом. Они были одновременно псами и богами.

– Помнишь первый день – как ты ко мне пришла?

– Мой день рождения, – сказала она, машинально стиснув мешочек.

– Дай сюда, – сказал он.

Она привстала, неохотно сняла мешочек с шеи. Маленький-маленький, на кожаном шнурке. Он осторожно распорол шов сверху; внутри лежали хлопья пепла, крохотные винты и боек от ружья поэта. Он медленно, деловито вставил боек и винты на место, зарядил ружье и прислонил к стене.

– Завтра, – сказал он, – я научу тебя стрелять.

В ту ночь он нетуго связал ей руки шнурками от ее старых коньков. Он был ласков, целовал веки ее зажмуренных глаз, а потом ее обнаженное горло. Она резко отвернулась, открыла глаза. Шнурки почти не врезались в тело, но хозяйничали в ее сновидениях – эти извивающиеся похабные твари протянулись вдоль целого поля, накрыли собой землю, обмотали тонкие стволы цветущих деревьев, вплелись в непокорные светлые волосы ее тренера Марии.

Проснулась она с ужасающе ясной головой. Закрученные шнурки легко соскользнули с запястий, и она воровато сползла с циновки, потянулась к ружью. Ее начало мутить – совсем как в день, когда она бродила по лесу с Франком, впервые в жизни застрелила кролика, а потом наблюдала, как Франк освежевал его, растянул шкурку, повесил маленькую тушку вялиться.

Евгения встала. Александр лежал на циновке нагишом. Ей подумалось: а во сне он не так уж похож на бога. Голова шла кругом: разум составлял перечень всего, что он ей дал, всего, что он отнял. Он открыл глаза и обнаружил, что она стоит над ним, целясь куда-то вниз. Сонно приподнял голову, скорее с усмешкой, чем с тревогой.

– Филадельфия, – сказал он.

Она, чуть приподняв ствол, прицелилась получше.

– Филадельфия? – вопросительно произнес он, все еще силясь проснуться.

– Да, Филадельфия, питомник свободы, – сказала она и нажала на спусковой крючок.

В его саквояже лежала крупная сумма денег. Евгения забрала свои документы, отдала половину денег женщине, а его вещи, в том числе часы и сигары, – ее сыну. На рассвете они выкопали яму и положили туда тело Александра Рифы вместе с ружьем, его паспортом и забрызганными кровью шнурками. Прежде чем забросать яму землей, вынули из ружья винты и боек. Евгения забрала винты и образок, который Александр носил на шее. Серебряный, рассеченный посередке – как будто по нему проехалось лезвие конька.

Перед отъездом старуха сказала ей что-то по-амхарски. Она впервые обратилась прямо к Евгении, но та не понимала ее диалекта. Сын женщины попытался разъяснить, что сказала мать. “Сердце цепенеет от другого сердца”.

Сын помог ей преодолеть первый, тяжелый отрезок пути домой. Дорога была трудная, Евгения двигалась замедленно, как во сне. Все билеты были у нее на руках, и она добиралась морем, потом пересаживалась с поезда на поезд, иногда делая остановку в каком-нибудь городе, чтобы просто поблуждать по незнакомым улицам. В Вене пошла в музей и увидела золотую колыбель малютки, который стал королем[5]. Припомнила, как сказала: “Я ношу имя королевы”. Казалось, это было очень-очень давно. Долог путь. Долог путь, когда ты одна. Мосты, озера, ботанические сады. В Цюрихе она поискала и нашла могилу Мартина Буркхарта, который был так добр к Ирине и к ней, положила на надгробие цветы.

Когда до дома оставалось совсем близко, она поклялась больше никогда не кататься на коньках. Это было ее покаяние – отказать себе в единственном, без чего она не может жить.

10

В кармане юбки лежал ключ от его квартиры. Она подошла к тяжелой двери с резным гербом – два льва в обнимку. Затаив дыхание, вставила ключ, почти ожидая, что Александр здесь – дожидается, наверно, с маленьким подарком или с замыслом изысканной кары. В прихожей темно, но комната, которую он ей выделил, вся залита светом. Ее узкая кровать так и осталась незаправленной после их спешного отъезда. Евгении было тошно на нее смотреть. В шкафу – несколько платьев и подаренная им бледно-розовая кофта, все еще завернутая в папиросную бумагу.

Она села за письменный стол перед небольшой стопкой книг, которые он выбрал и велел ей прочесть, – настаивал на продолжении образования, которым она сознательно пренебрегала. Книга о золотом сечении, когда-то вдохновившая ее программу, основанную на математическом уравнении. И громадная раковина наутилуса – ее принес Александр, подчеркнув, как изящная кривая хребта вторит спиральному развороту на льду. Фотография пруда среди молоденьких сосен, шишка: ее липкая смола до сих пор пахла лесом. Зерно раскаяния мало-помалу проросло и разлило свой сок по ее жилам – тоже кровь, только особого сорта. Она потянулась к еще не читанным книгам, отложенным отдельно – для практики в английском. “Алая буква”, “Профессор” и книга, которую читал сам Александр, – “Миф о Сизифе”, на полях, его изящным почерком – обрывочные заметки по-русски. Словно под чьим-то ласковым руководством, раскрыла книгу на первой странице и принялась читать, мысленно переводя с русского его краткие пометки. В тексте исследовался под философским углом вопрос самоубийства – “Стоит ли жизнь того, чтобы жить?” Он написал, что, возможно, есть вопрос посерьезнее: “Стою ли я того, чтобы жить?” Эти шесть слов потрясли ее до мозга костей. Она резко встала, вынула фото из рамки, надела кофту и ушла, стараясь не прикасаться к вещам, которые принадлежали ему.

11

Письмо

Дорогая Евгения!

Сколько раз ты спрашивала меня о нашей семье, но я тебе ничего не рассказывала. Твой отец велел мне ничего не говорить. Зачем взваливать на ребенка бремя политики и родословной? Он всерьез страшился за твою безопасность. Он был профессор и знал много языков, совсем как ты. Его мать была еврейкой, она умерла еще до твоего рождения. Теперь я его понимаю. Твой отец больше интересовался политикой, чем религией. За речи без утайки Совдепия внесла его в черный список.

Мы были из католической семьи, и твоя мама все время молилась. Ее главной заботой был ее сад, а ты была для нее самым драгоценным цветком. У меня кровная родня не вызывает никаких чувств. У меня такое ощущение, что я стала совершенно новая, и Франк – новый, и наш ребенок будет новым. Ты тоже новая. Вот подарок, который сделали тебе родители, когда отпустили тебя в большой мир.

Мартин пробовал отыскать нашу семью. Я надеялась вернуть тебя сестре и получить свободу. Но он никого не отыскал, там все не так, как раньше. У меня было ощущение, что мы болтаемся между небом и землей, и это меня пугало. Но теперь я понимаю, что заодно это было чудо. Мы с тобой без прошлого, а значит, у нас есть только настоящее и будущее. Нам всем хотелось бы верить, что мы пришли ниоткуда, что мы сами себе родина и каждый наш жест – наш и больше ничей. Но потом мы обнаруживаем, что принадлежим истории и судьбе долгой череды живых существ, которые, возможно, тоже предпочли бы вырваться на свободу.

Нет никаких знаков, которые подсказали бы нам, кто мы такие. Ни звезда, ни крест, ни номер на запястье не подскажут. Мы – это мы. Твой талант идет только от тебя самой. Но Франк рассказал мне, что однажды видел тебя на коньках на маленьком пруду, затерянном в лесу. Он охотился там на оленя. Постоял, понаблюдал за тобой, но ты его не заметила. Он сказал мне, что ты чемпионка. Именно так и сказал.

Франк нашел нам хороший дом около Шварцвальда. Иногда мне снится плач волков. Но все это осталось в прошлом. Я хочу только одного – быть собой. Я работаю – торгую духами в приличном магазине. У меня есть несколько красивых платьев, и я снова смогу их носить, когда родится маленький. Мы живем в безопасности, и мы – новая эпоха.

Твоя Ирина

12

Наконец она все-таки вернулась в коттедж. Стекло в одном из окон разбито, и прихожую завалило засохшими листьями. Обнаружилась небольшая стопка писем. Из школы, от Марии, от Ирины. Что бы случилось, если бы она продолжила учебу, если бы вышла на каток большого мира, если бы каждый ход на шахматной доске, каждое уравнение и даже темная текучесть любви слились воедино?

Зима еле-еле шла своим чередом, в сторону весны. Евгения редко выходила из коттеджа. Сидела за столом перед раскрытым дневником и писала, окутанная сумраком душевной боли, медленно, словно бы коньками на льду, выводя округлые буквы. К краткому рассказу о жизни ничего не добавляла – только варианты одного и того же стихотворения, своих “Сибирских цветов”, тщетно пытаясь вызвать из пустоты глаза отца, лицо матери.

Во сне ей слышался лирический тенор Александра. Во сне ей слышался плач матери. Распираемая потребностью исповедаться, рассказать обо всех безрассудствах, приведших к тому, что она отняла у другого человека жизнь, она села на трамвай и поехала в город, в церковь при своей бывшей школе.

– Я жажду помолиться, святой отец, но не могу взглянуть в лицо Господу. Не могу рассказать Ему, что натворила.

– Дитя мое, в этом и состоит таинство исповеди – снять груз с души и поручить Ему нести этот груз.

– Исповедальня слишком узка – моих грехов не вместит. Это всего лишь лодочка на самой середине страшного моря.

Евгения присела на скамейку в парке напротив церкви. Наклонилась, завязала шнурок. Незадолго до этого она завернула в плотную бумагу деньги из саквояжа Александра. Сумма была солидная. Евгения дошла до почты в нескольких кварталах от парка. На почте ей дали небольшую прочную коробку, она переписала адрес с конверта от письма Ирины и отправила посылку.

Утром того дня, когда ей исполнилось семнадцать, Евгения вынула из маленькой деревянной шкатулки, на крышке которой была нарисована стрекоза, сложенное письмо. То самое, которое ее отец ранней зимой 1941 года приколол к одеялу булавкой. Тогда Евгении был только год с небольшим, но отец уже разглядел в ней сияние, которое разлилось широко за пределы фермы, затмевая цветы во дворе и даже красоту его жены. Евгения раскрыла свое сердце, чтобы почуять то, что почуял он, – гигантскую тень продвигающихся вперед войск Сталина. А тем временем цветы давали бутоны и распускались, возвещая о наступлении мерзкой и страшной весны. Она могла и не читать – знала письмо наизусть, слово в слово. Но взгляд наткнулся на его последние слова. Письмо выскользнуло из рук. Она за ним не наклонилась.

“Качества, которые помогут тебе пробиться в жизни, ты получила от меня. Качества, за которые тебя примут на небесах с распростертыми объятиями, – от твоей мамы”.

Евгения достала из шкафа коньки и пошла к пруду. День был бодрящий и ясный, многообещающий. По дороге то и дело останавливалась, рассеянно подбирая камешки, набивая ими глубокие карманы своего старого плаща – того самого, который удивил Его своей непригодностью для холодов, – подошла к поляне. Та же самая рощица, тот же пруд под тем же самым небом.

Священник был добр к ней, но так и не уговорил ее разоткровенничаться. Она предпочла рассказать свою историю в самой большой из церквей – в зеленом соборе природы. Ведь природа тоже священна, еще больше, чем иконы, еще больше, чем мощи святых. Все это мертво по сравнению с самым ничтожным живым существом. Вот что знает лиса, и олень, и сосна.

Я – Евгения, сказала она, предлагая миру свою исповедь, закадровый текст своей недолгой жизни. Начала с того, как впервые почувствовала его присутствие, с того, как приятно было знать, что за ней наблюдают, как его присутствие воодушевляло кататься с огоньком. Рассказала, как радовалась подаренному пальто и его теплу, как продала себя за мешочек с винтами из ружья поэта – в равной мере из любопытства и от отчаяния. Ни о чем не умолчала, а когда описывала свою всепоглощающую страсть к нему, с ужасом почувствовала, что эта жажда все еще ворочается в сердце. Рассказала, как смыла с лодыжек его кровь, как похоронила его, не проронив ни слезинки. Пережив этот момент заново, наконец-то разрыдалась – оплакивая не Александра, а свою невинность.

Евгения тщательно завязала шнурки на коньках. Выйдя на лед, почувствовала себя естественно – так, как давно уже не чувствовала. Сноровка быстро вернулась, и Евгения исполняла программу с гармоничностью, с которой могла соперничать только тишина. Со всего леса собрались животные. Лиса, олень, в ворохе листьев – кролик. Птицы, казалось, обомлели, рассевшись на ветках деревьев вокруг пруда.

Солнце расточало тепло, предвещая раннюю весну. Коньки, царапая лед, ускорили и без того преждевременное таяние ледяной корки, покрытой ломкими жилками под опасно-прозрачным верхним слоем. Евгения не замедлила движение – наоборот, завертелась, словно в центре бесконечности всех бесконечностей. Того самого печально знаменитого пространства, которое изобрели и населили мистики, больше не ищущие пропитания на этом свете. Так она кружилась, освободившись от всех ожиданий и желаний, была одновременно челноком, основой, золотой нитью. Склонила голову, вскинула одну руку к небесам, капитулируя, – а направляла ее затянутая в перчатку рука ее собственной совести.

Белизна зимы

Сибирские цветы

Сибирские цветы – розовые,

как диадема дочурки

бледным домашним халатиком

занавешено окно,

в которое больше никто никогда не выглядывал

Повсюду кровь, обескровленная —

лишена своего кровавого цвета.

А лицо любви —

только белизна зимы

укутавшая холм

ель и сосну

лань и охотничий рожок

Тут всё сдувает

А мы все равно тоскуем

Два темных глаза

Одна склоненная голова

Одна упавшая с головы корона

Сновидение – это не сновидение

Дверь отца

По письменному столу, где все разложено наготове: авторучка, пепельница и стопка писчей бумаги – разливается свет. Писатель склоняется над столом, берет авторучку, тем самым покидая мир, текущий своим чередом по другую сторону тяжелой деревянной двери с резными грифонами-близнецами, удерживающими в равновесии левитирующую корону. В комнате тишь, но атмосфера напряженная, ощущение – как будто звери сцепляются рогами.

Снаружи, под предрекающим беду гербом – он словно бы испускает слабое красноватое сияние – сидит на корточках маленькая девочка. Она воображает, будто ей слышно, как авторучка отца царапает бумагу. Притаившись, ждет, пока ручка перестанет царапать: тогда он откроет дверь, возьмет девочку за руку, спустится по лестнице и сварит ей горячий шоколад.

Почему чувствуешь потребность что-то написать? Держаться наособицу, спрятаться в кокон, нырнуть в экстаз уединения, не считаясь с желаниями окружающих. У Вирджинии Вулф была ее комната. У Пруста – закрытые ставнями окна. У Маргерит Дюрас – примолкший дом. У Дилана Томаса – скромный сарайчик. Все искали пустоту, чтобы насытить ее словами. Словами, которые проникнут в девственные края, поразят доселе невиданными сочетаниями, выразят в звуке бесконечность. Теми словами, которые сложились в “Лолиту”, “Любовника”, “Богоматерь цветов”.

Целые штабеля блокнотов свидетельствуют о многих годах незадавшихся попыток, сдувшейся эйфории, неустанного вышагивания из угла в угол. Мы должны писать, сражаясь с мириадами трудностей, – это как объезжать своенравного молодого коня. Мы должны писать, но не уклоняясь от постоянных усилий, идя на определенные жертвы: принимать сигналы из будущего, возвращаться в детство, держать в узде капризы и кошмары воображения – все ради того, чтобы читатели присоединились к стремительной гонке.

Еще в Париже я получила от дочери Альбера Камю, Катрин, приглашение посетить дом семьи Камю в Лурмарене. Я редко приезжаю к кому-то погостить, потому что, как бы гостеприимно меня ни принимали, часто мучаюсь от ощущения несвободы или воображаемого нажима. Почти всегда предпочитаю уютную анонимность гостиниц. Но в этом случае я согласилась – мне была оказана большая честь. Попрощавшись с Симоной, вернулась, замкнув круг, в Париж, села в поезд до Экс-ан-Прованса, где меня встретил и за час довез до Лурмарена помощник Катрин. Если я и испытывала настороженность, ее развеяли любезность помощника Катрин и теплый прием, оказанный мне всеми.

Старинную виллу, где когда-то выращивали шелкопряд, Камю купил на деньги от Нобелевской премии, чтобы зажить вдали от Парижа. Мой маленький чемодан принесли в комнату, которую он когда-то занимал. Выглянув в окно, сразу догадываешься, чем привлекли его эти места. Солнце на безоблачном небе, оливковые рощи, лоскутки засушливых пустошей, испещренных непроходимыми зарослями желтых полевых цветов – все тут, казалось, сродни его естественной среде обитания – родному Алжиру.

Его комната была для него священным убежищем. Здесь он трудился над своим незавершенным шедевром “Первый человек”, проводя раскопки в поисках предков, заново предъявляя права на свою личную книгу бытия. Работал он – и его никто не тревожил – за тяжелой деревянной дверью с резными грифонами-близнецами, поддерживающими в воздухе корону. Я с легкостью вообразила, как маленькая Катрин водит пальцем по их крыльям, и сильнее всего ей хочется, чтобы папа открыл дверь.

Вид Лурмарена

Мне было четырнадцать, когда Камю погиб в роковой автокатастрофе. В новостях показали фотографии его детей и привели описание саквояжа, найденного под дождем на поле, на месте аварии, – внутри лежала его последняя рукопись. Пожить, пусть совсем недолго, в комнате, где он написал эти страницы, – опыт, смиряющий гордыню.

Комната обставлена скромно, на полках книги из его библиотеки, самые разные. “Дневники Эжена Делакруа” в трех томах. “Письма Гогена”. “Жизнь Магомета”. “Психическое насилие над массами” – до ужаса актуальное исследование Сержа Чахотина о надругательстве, совершаемом над массами посредством политической пропаганды. Прежде чем спуститься вниз, я снова подошла к окну. Где-то в полях, за кипарисами, ворота кладбища, где рядом со своей женой покоится Камю; его имя на плите частично стерлось, словно природа написала там свой рассказ.

Катрин приготовила нам обед и заварила чай фиалкового цвета – лечебный, от моего хронического кашля. Беседа текла тепло и непринужденно, нам ни на миг не становилось неловко. Потом я сходила с дочерью Катрин на долгую прогулку с собаками по полям, примыкающим к дому. Разговаривали мы о деревьях, опознавая их – кипарис, ель, молодые оливы, смоковница, согнувшиеся под тяжестью плодов вишни и величавый ливанский кедр. Она нарвала нам немного вишен, пока собаки весело играли, вырвавшись вперед. Когда мы уже подходили к дому, она протянула мне стройный стебель с шапкой крохотных желтых цветков – полевое растение с еле ощутимым благоуханием. Называется immortelle, “иммортель”, сказала она. “Бессмертник”.

Когда мы вернулись, помощник Катрин поманил меня в офисные помещения на нижнем этаже, где они работают и выполняют официальные обязанности. Обставлено скромно, атмосфера спокойной плодотворной работы. Он спросил, желаю ли я увидеть рукопись; я так остолбенела, что еле-еле что-то пролепетала в ответ.

Меня попросили вымыть руки, и я проделала это не без торжественности.

Дочь Камю вошла, положила передо мной на письменный стол рукопись Le Premier Homme – “Первого человека”, отошла и присела на стул – отдалилась на расстояние, на котором я могла почувствовать себя наедине с рукописью. Я имела честь в течение часа рассмотреть всю рукопись, страницу за страницей. Она была написана его почерком, и каждая страница создавала ощущение непреклонного единения автора с предметом описания. Как тут не возблагодарить богов за то, что они даровали Камю праведное и рассудительное перо.

Я бережно переворачивала страницу за страницей, дивясь тому, как красив в эстетическом отношении каждый лист. На первых ста листах бумаги с водяными знаками виднелся слева оттиск гравировального штампа – “Albert Camus”; остальные листы были без этой личной метки, как будто ему надоело видеть свое имя. На нескольких страницах – дополнения его уверенной рукой: строки тщательно отредактированы, целые куски решительно вычеркнуты. Тебе передается чувство сосредоточенности на своей миссии, слышится бешеный стук сердца – все, что подстегивало работу над последними словами финального абзаца – последним, что ему было суждено написать.

Я четко сознавала, что нахожусь в огромном долгу перед Катрин за разрешение рассмотреть рукопись ее отца, настроилась извлечь все, что можно, из этого драгоценного промежутка времени – и ничего другого мне не было нужно. Но мало-помалу почуяла, что фокус моего внимания сдвигается – знакомый сдвиг. Непреодолимая тяга, которая не дает мне полностью капитулировать перед каким-то произведением искусства и гонит меня из залов любимого музея к моему мольберту. Заставляет меня захлопнуть “Песни невинности”, чтобы увидеть одним глазком – так, как видел Блейк – отблеск божественного, из которого, возможно, тоже получатся стихи.

Такова переломная мощь выдающихся произведений – сигнал “К бою!”. А я время от времени поддаюсь гордыне, внушающей мне, что я в силах откликнуться на этот сигнал.

Слова передо мной были изящными, обжигали до волдырей. Мои руки вибрировали. Нахлынуло чувство уверенности в себе, меня так и подмывало удрать, взбежать по лестнице, закрыть за собой тяжелую дверь – его бывшую дверь, – сесть перед своей стопкой писчей бумаги и начать со своего начала. Акт невинного святотатства.

Я прижала кончики пальцев к кромке последней страницы. Мы с Катрин переглянулись, не промолвив ни слова. Я отдала ей рукопись, затаив сожаление, приберегаемое для конца любовной связи. Встала из-за стола: недопитый фиалковый чай остыл, иммортель где-то позабыта.

Иду бродить по маленькому городку, явственно воображаю, как Камю встает из-за стола, неохотно откладывая работу. Меж тем как за ним наблюдает призрачная девочка, он спускается по лестнице, идет той же дорогой, что и я, мимо колокольни с латинской надписью: “Часы проходят, пожирая нас”. Идет по тем же узким улочкам с булыжными мостовыми, занимает обычное место в кафе “Л’Ормо”. Закуривает сигарету и выпивает чашку кофе, капитулирует перед гулом деревни. Вдали – лавандовые холмы, миндальные деревья, голубое алжирское небо. Его мысли неизбежно переключаются с дружеских бесед, скачущих бодрым галопом, на его убежище, на какую-нибудь фразу, к которой пока не подобран ключик.

Дело идет медленно. У меня в кармане – огрызок карандаша.

В чем задача? Создать произведение, которое говорило бы с читателем на разных уровнях, словно в притче, только без привкуса умствования.

В чем мечта? Написать что-нибудь прекрасное, такое, чтобы оно было лучше меня, окупило бы мои испытания и безрассудства. Предоставить, спешно подняв по тревоге слова, доказательство существования Бога.

Почему я пишу? Мой палец, словно стилус, чертит этот вопрос в пустом воздухе. Знакомая загадка, которую я ставлю перед собой с детства, – препоясавшись словами, убегаешь от игр, от товарищей, из долины любви, а снаружи доносится барабанный бой.

Почему мы пишем? Гремит хор.

Потому что не можем жить просто так.

Написанное в поезде

Рукопись, конторка Les Lalanne, Нью-Йорк

Надгробие. Сет. Франция

Автор благодарит вас,

семья Альбера Камю

Джон Донатич

Дэн Хитон

Кристина Коффин

Александр Алайбегович

Клод Лаланн

Фред Камени

Лаитш Хо

Ариэль Гарсиа

Розмари Кэрролл

Энди Остроу

кафе “12 Chairs”

Ленни Кэй

Авторы фотографий:

Патти Смит,

Стивен Себринг (с. 14, 102),

Линда Бьянуччи (с. 31)

Год обезьяны

Мир обуяла роковая блажь.

Антонен Арто

Далеко на Западе

К “Дрём-мотелю” мы подъехали, когда полночь давно миновала. Я расплатилась с водителем, проверила, не забыла ли чего в машине, нажала на кнопку звонка – разбудить хозяйку. Уже без нескольких минут три, сказала она, но выдала мне ключ и бутылку минералки. Мой номер находился на самом нижнем этаже, окнами на длинный пирс. Я открыла раздвижную стеклянную дверь, и до меня донесся шум волн, которому аккомпанировали тихим лаем морские львы, развалившись на досках под пирсом. С Новым годом! – крикнула я миру. С Новым годом, растущая луна, телепатическое море.

От Сан-Франциско я добиралась час с небольшим. Только что сна не было ни в одном глазу – и вдруг почувствовала, что выбилась из сил. Сняла пальто, задвинула стеклянную дверь не впритык – хотела послушать шум волн, – но моментально погрузилась в факсимильную копию сна. Резко проснулась, сходила в сортир, почистила зубы, сняла ботинки и улеглась в постель. Возможно, мне что-то приснилось.

Новогоднее утро в Санта-Крусе, все, считай, вымерло. Мне вдруг захотелось совершенно конкретный завтрак: черного кофе и кукурузной каши с зеленым луком. Здесь такая каша отыщется вряд ли, но, на худой конец, сойдет яичница с ветчиной. Прихватила фотокамеру, направилась под горку, к пирсу. Надо мной, полускрытый величественными пальмами, нависал указатель, и я сообразила: нет, это все же не мотель. На указателе – слова “Дрим инн” и для выразительности – звезда с растопыренными лучами, навевавшая воспоминания об эре покорения космоса. Я остановилась полюбоваться, щелкнула своим “полароидом”, сняла с проявленного снимка защитную пленку, сунула его в карман.

– Спасибо, “Дрём-мотель”, – сказала я наполовину воздуху, наполовину указателю.

– Это “Дрим инн”! – воскликнул указатель.

– Ах да, верно, извините, – сказала я, несколько опешив. – “Постоялый двор сновидений”, значит. И все же мне ничего не приснилось.

– Да неужели? Ничего!

– Ничего!

Я невольно почувствовала себя Алисой, когда ее допрашивала Гусеница с кальяном. Уставилась под ноги, уворачиваясь от въедливой настырности указателя.

– Что ж, спасибо за фото, – сказала я, уже намыливаясь удрать.

Но путь к отступлению отрезали, внезапно развернувшись в воздухе, анимированные рисунки Тениелла: Черепаха Квази на задних лапах. Лакей-рыба и лакей-лягушка. Додо, затянутый в элегантный рукав от сюртука, и мерзкая Герцогиня с Кухаркой, и сама Алиса, угрюмо председательствующая на бесконечном чаепитии, где, господи прости, чаю вообще не наливали. Интересно, эту нежданную бомбежку картинками я сама себе внушила? Или мне удружил магнитный заряд указателя “Дрим инн”?

– Ну, а сейчас как?

– Это все сознание! – сердито вскрикнула я, когда анимированные рисунки умножились с ужасающей быстротой.

– Разбуженное сознание! – торжествующе хихикнул указатель.

Я отвернулась и тем прервала передачу образов. Честно говоря, у меня легкое косоглазие, и я частенько наблюдаю, как вокруг меня все скачет таким вот образом, обычно вправо. Вдобавок мозг чувствителен к всевозможным сигналам, если его по-настоящему растормошить. Но я вовсе не собиралась признавать этот факт в разговоре с каким-то указателем.

– Мне ничего не снилось! – упрямо крикнула я в ответ, спускаясь по склону, а по бокам парили саламандры.

У подножия холма была приземистая закусочная со словом “кофе” на окнах, написанным по горизонтали, буквами футовой высоты; под ними висела табличка “Открыто”. Я рассудила: если уж слову “кофе” уделили столько места, варят его тут наверняка очень даже неплохо, а может, даже подают донаты, посыпанные корицей. И только притронувшись к дверной ручке, заметила, что с нее свисает табличка поменьше. “Закрыто”. Ни тебе объяснений, ни тебе “вернусь через двадцать минут”. Перспектива выпить кофе подернулась туманом, шансы съесть донат и вовсе свелись к нулю. Наверно, почти все люди попрятались по домам и мучаются похмельем. Нельзя упрекать кофейню за то, что она закрыта в первый день наступившего года, хотя кофе, пожалуй, – самое подходящее лекарство после того, как всю ночь веселился сверх меры.

С кофе – облом; я присела на уличную скамейку, восстанавливая в памяти, хотя бы в общих чертах, вчерашний вечер. Три вечера подряд мы играли в “Филлморе”, и вот вчера, на последнем концерте, стою, срываю струны со своего “стратокастера”, а какой-то фрукт с засаленными патлами перегибается к сцене и уделывает мне ботинки. Последний вздох 2015-го, струя блевотины, возвестившая о наступлении нового года. Хороший знак или дурной? Ну-у, кто же разберет, если учесть, в каком состоянии весь мир. Припомнив вчерашнее, я поискала в карманах салфетку с экстрактом ведьмина орешника[6], которую обычно приберегаю для протирки объектива, села на корточки, очистила ботинки. С Новым годом! – сказала я им.

На цыпочках мимо указателя – и тут на меня пикирует занятная цепочка фраз, и я перерываю карманы в поисках карандаша: надо бы записать. “Пепел-птицы кружатся над городом, припорошенном ночью \ Бродячие лужайки в нарядах из тумана \ Мифический дворец пока еще был лесом \ Листья – всего лишь листья”. Синдром иссякшего поэта, вынуждающий извлекать вдохновение из капризного воздуха – так Жан Маре в “Орфее” Кокто запирался в барочном гараже в парижском предместье, забирался в видавший виды “рено”, настраивал радиоприемник и записывал на клочках бумаги обрывочные фразы – “стакан воды сияет на весь мир” и тому подобное…

Вернувшись в номер, отыскала несколько пакетиков-трубочек “Нескафе” и маленький электрический чайник. Сама себе сварила кофе, закуталась в одеяло, раздвинула двери, уселась в маленьком дворике с видом на море. Низкая стена частично загораживала обзор, но я пила свой утренний кофе, слышала шум волн и была худо-бедно довольна.

А потом подумала о Сэнди. Предполагалось, что он будет здесь, в номере по соседству. Перед гастролями нашей группы в “Филлморе” мы собирались встретиться в Сан-Франциско и заняться тем же, чем и обычно: пить кофе в “Триесте”, рыться в книгах в “Сити лайтс”, кататься взад-вперед по мосту Золотые Ворота под Doors, Вагнера и Grateful Dead. Сэнди Перлман, сотоварищ, которого я знала больше сорока лет, пулеметной скороговоркой разбирающий по косточкам хоть оперный цикл “Кольцо Нибелунгов”, хоть ритмические фигуры Бенджамина Бриттена. Когда мы играли в “Филлморе”, Сэнди присутствовал непременно – сидел, в бейсболке и широкой кожаной куртке, сгорбившись над стаканом имбирного эля за своим особым столиком в кулисах со стороны гримерки. После предновогоднего концерта мы намеревались отбиться от компании и в ночи, сквозь кипящую мглу, доехать до Санта-Круса на машине. Задумали первого января съесть второй завтрак в его засекреченной такерии – она где-то неподалеку от “Дрём-мотеля”.

Но все это не сбылось, потому что за день до нашего первого концерта Сэнди нашли в беспамятном состоянии, в одиночестве, на парковке в Сан-Рафаэле. Отвезли в больницу в округе Марин: как выяснилось, у него произошло кровоизлияние в мозг.

Утром в день нашего первого концерта Ленни Кэй и я поехали в отделение реанимации и интенсивной терапии в округ Марин. Сэнди в коме, весь в трубках, спеленутый жуткой тишиной. Мы встали по обе стороны от него, обещая, что будем мысленно держать его, оставим канал связи открытым: мы были готовы перехватить и принять любой сигнал. Не просто осколки любви, как сказал бы Сэнди, а целый кубок.

Вернулись в свой отель в Джапантауне; и Ленни, и я еле могли говорить. Ленни прихватил из номера гитару, и мы пошли в ресторан “На мосту” – он находится на пешеходном мостике между восточной и западной частями торгового центра. Уселись в глубине зала за зеленый деревянный стол, оба – в тихом шоке. На желтых стенах висела реклама японской манги: “Девочка из ада”, “Волчий дождь”, на стеллажах – ряды комиксов, больше похожих на романы в бумажных обложках. Ленни заказал кацу-карри и пиво “Асахи супер драй”, я – спагетти с икрой летучей рыбы и чай улун. Поели, торжественно распили на двоих чашку саке и пошли пешком в “Филлмор” на настройку. Мы ничего не могли сделать – разве что молиться и разве что играть концерты, как-то обходясь без присутствия кайфующего Сэнди. Бросились, как в омут, в первый из трех вечеров энергообмена с публикой, поэзии, негодующих речей экспромтом, политики и рок-н-ролла – и все это без передышки, я прямо запыхалась; играли так, словно своим саундом сумеем пробудить Сэнди от забытья.

В день, когда мне исполнилось шестьдесят девять, мы с Ленни рано утром поехали в больницу снова. Встали у койки Сэнди и поклялись – вопреки тому, что клятва была абсолютно невыполнима – от него не отходить. Мы с Ленни заглянули друг другу в глаза, зная, что в действительности не можем тут остаться. У нас работа, которую надо делать, концерты, которые надо играть, жизнь, которую надо – пусть даже как придется – прожить. Судьба приговорила нас праздновать мое шестидесятидевятилетие в “Филлморе” без Сэнди. В тот вечер, на миг повернувшись к публике спиной во время брейкдауна, когда мы играли “If 6 was 9”[7], я старалась сдержать слезы, а потоки слов накладывались на другие потоки, сплетаясь с образом Сэнди, по-прежнему лежащего в коме совсем рядом – только мост Золотые Ворота переехать.

Когда мы отработали в Сан-Франциско, я покинула Сэнди и отправилась в Санта-Крус одна. Так и не отменила бронь его номера – не смогла себя заставить; сидела на заднем сиденье машины, а его голос клубился вокруг. “Матрица Монолит Медуза Макбет Metallica Макиавелли”. У Сэнди была своя игра в “М”, и в ней тоже был бархатный шнур с кисточкой, и были указания, которые вели его до конечной точки – до самой Библиотеки Имеджиноса[8].

Я посидела в своем дворике, закутанная в одеяло, как выздоравливающий пациент в “Волшебной горе”, а потом почувствовала, как зарождается странная головная боль – скорее всего, от скачка атмосферного давления. Пошла к портье за аспирином – и только тут заметила, что мой номер не на первом этаже, а еще ниже, в полуподвале, и потому ближе к откосу, за которым начинается пляж. Сначала, позабыв об этой тонкости, я заблудилась, уткнулась в конец тускло освещенного коридора. Так и не смогла отыскать лестницу, ведущую к стойке портье, решила: шут с ним, с аспирином, пошла назад. Полезла за ключом – а нащупала тугой бинт толщиной примерно с сигарету “Голуаз”. Размотала марлю на треть, почти ожидая найти внутри какое-то послание, – но нет, ничего. Как бинт попал в мой карман, я понятия не имела, но снова смотала марлю, положила на прежнее место, вернулась в номер. Включила радио – Нина Симон пела “I Put a Spell on You” (“На тебе мое заклятье”). Тюлени молчали, но мне были слышны далекие волны, зима на Западном побережье. Я рухнула на кровать и крепко заснула.

Я была уверена, что в “Дрём-мотеле” снов не вижу, и тем не менее, хорошенько подумав, сообразила: нет, я все-таки видела сон. А точнее, скользила на коньках вдоль опушки сновидения. Сумерки надели маскарадный костюм ночи, а сбросив маску, обернулись зарей и осветили тропу, на которую я ступила по доброй воле, отправилась из пустыни к морю. Чайки причитали и каркали, а тюлени спали, и только их король, больше напоминавший моржа, поднял голову и взревел, обращаясь к солнцу. Было ощущение, что все ушли – ушли в баллардовском[9] смысле.

Пляж был завален обертками от шоколадных батончиков, сотнями, если не тысячами – они были разбросаны по песку, словно перья после линьки. Я присела на корточки – изучить обертки повнимательнее, сунула пригоршню в карман. “Баттерфингер”, “Пинат чуз”, “3 маскетирз”, “Милки вэй” и “Бэби Рут”. Все обертки вскрыты, но от шоколада не осталось и следа. Вокруг – ни души, на берегу – никаких отпечатков ног, – обнаружилась только магнитола, наполовину зарытая в песчаный холмик. Ключ я забыла, но раздвижная дверь была не заперта. Вернувшись в свой номер, я увидела, что все еще сплю – что ж, стала дожидаться с открытым окном, пока проснусь.

Мое раздвоенное “я” продолжало видеть сны – даже под моим пристальным взглядом. Я набрела на выцветший рекламный щит, возвещавший, что феномен оберток от шоколадок распространился до самого Сан-Диего, накрыл хорошо известный мне кусочек пляжа у рыболовного пирса Оу-Би. Я шла туда, куда вела меня тропа, через нескончаемые болота, где там и сям торчали заброшенные высотки со смещенными углами. Из трещин в цементе росли длинные стройные деревья-сорняки, и их ветки, похожие на бледные руки, высовывались из мертвых зданий. Когда я добралась до пляжа, луна уже взошла, очертив лучами силуэт старого пирса. Я опоздала: все вещдоки – все обертки – уже сгребли в кучи и подожгли, развели длинную вереницу ядовитых костров – ядовитых и все-таки очень красивых, обертки в огне скручивались, словно осенние листья – только синтетические.

Все ушли – ушли в баллардовском смысле

Опушка сновидения – да еще и с развивающимся сюжетом! Пожалуй, это больше походило на божью кару, предчувствие чего-то надвигающегося – чего-то наподобие гигантского роя мошкары, черных туч, застилающих дорогу детям на велосипедах. Границы реальности так сильно сместились, что, похоже, необходимо нанести эту лоскутную топографию на карту. Малость покумекать над схемой, применив геометрическое мышление, – вот что тут требуется. В ящике стола нашлись два-три одноразовых лейкопластыря, выцветшая открытка, угольный карандаш и сложенный лист кальки, что показалось мне немыслимой удачей. Я прилепила кальку к стене, попыталась раскусить загадку этого несусветного ландшафта, но набросала всего лишь обрывочную диаграмму, логика которой была не более доказуема, чем логика карты острова сокровищ, нарисованной ребенком.

– Включи голову, – пожурило меня зеркало.

– Включи сознание, – посоветовал указатель.

Оберток у меня был полный карман. Я разложила их на столе рядом с открыткой; она была с выставки 1915 года “Сан-Диего – Панама” и подбросила идею: а не поехать ли мне в Сан-Диего, не посмотреть ли своими глазами, что творится на Оушен-Бич?

От всей этой бесплодной аналитической работы я нагуляла сильный аппетит. Нашла неподалеку ретродайнер “У Люси”, заказала горячий бутерброд с сыром на ржаном хлебе, пирог с голубикой и черный кофе. В кабинке позади меня сидели подростки, лет четырнадцати-пятнадцати, наверно. Я не прислушивалась к их разговорам – скорее меня убаюкивал шум голосов, доносившийся как бы из музыкального автомата, этакого привинченного к столику “селектора песен”, в который нужно бросить монетку. Подростки-музавтомат говорили вполголоса, и из гула постепенно сгустились слова.

– Не, без разницы.

– Ага, конечно! Одно – из двух существительных, другое – прилагательное плюс существительное. Значит, смысл разный.

– Люди говорят и так, и так.

– Значит, некоторые говорят неправильно.

– Вы все тупые, – сказал новый голос.

Внезапная тишина. Должно быть, в компании он имел вес, потому что все заткнулись и прислушались.

– Существительное плюс предлог плюс существительное – язык сломаешь. А прилагательное плюс существительное – просто и ясно. “Обертка от шоколадки” и “шоколадная обертка” – поняли?

Я навострила уши. Случайное совпадение – или все-таки нет? Гул голосов стал громче – поднялся к потолку, как пар от брикета сухого льда. Я взяла со столика свой счет и как бы бездумно помедлила перед их кабинкой. Четверо ботаников, но продвинутых, щеголяющих своей продвинутостью напропалую.

– Привет, знаете что-нибудь вот об этом? – спросила я, разгладив на столе одну обертку.

– “Чуз” написано с ошибкой. Через два “з”.

– А не знаете, откуда она могла взяться?

– Может, подделка какая-нибудь китайская.

– Ну ладно, если услышите что-нибудь, дайте знать.

Пока они таращились на меня все насмешливее, я забрала пиратскую обертку “Пинат чуз”. И правда, вот она – ошибка. Как я могла проглядеть лишнюю “з”? Кассирша вскрывала упаковку двадцатипятицентовиков. Я сообразила, что не оставила чаевых, и вернулась в свою кабинку.

– Кстати, – сказала я, задержавшись перед столиком ребят, – правильно говорить “обертка от шоколадки”.

Они встали, протиснулись мимо меня к дверям – ушли, не оставив чаевых. Я заметила, что у всех них голубые рюкзаки с вертикальной желтой полосой. Последний, уходя, зыркнул на меня сердито, у него были темные волнистые волосы, правый глаз слегка косил – почти как мой.

Телефон завибрировал. Ленни, с новостями о Сэнди – то есть с новостью, что нет никаких новостей. Стабильное молчание, требуются терпение и молитвы. Зашла в секонд-хенд, купила – почему-то захотелось – старую футболку Grateful Dead с психоделическими разводами и лицом Джерри Гарсии. В глубине зала были два небольших книжных шкафа со стопками номеров “Нэшнл джиеографик”, книгами Стивена Кинга, компьютерными играми и случайными компакт-дисками. Я нашла пару старых номеров “Библикл аркеолоджи ревью” и зачитанную “Аврелию” Жерара де Нерваля в бумажной обложке. Все стоило дешево, кроме футболки с Джерри, но и она окупала свою цену: его улыбающееся лицо прямо-таки излучало химическую любовь.

В номере меня ждал сюрприз: кто-то снял со стены мою диаграмму и свернул. Я постелила поверх подушки футболку с портретом Джерри, плюхнулась в шезлонг и раскрыла “Аврелию”, но продвинулась ненамного дальше первой, заманчивой фразы: “Наши сновидения – это вторая жизнь”. Ненадолго забылась сном про революцию – я хочу сказать, про французскую, с молодыми парнями в развевающихся по ветру рубашках и кожаных бриджах. Их вождь привязан кожаными ремнями к тяжелым воротам. К нему подходит соратник с факелом в руке, твердо держит факел, пока огонь прожигает толстые путы. Вождь освобожден, запястья у него черные, вздутые. Он зовет своего коня, а потом говорит мне, что создал группу, называется Glitter Noun – “Блестки существительное”.

– Почему Glitter? – спрашиваю я. – Sparkle лучше.

– Это да, но Sparkle уже занято. Sparklehorse.

– А почему не просто Noun?

– Noun. Мне нравится, – говорит вождь. – Пусть будет Noun.

Вскакивает на своего чубарого коня породы аппалуза, морщится, когда повод задевает за запястье.

– Обработай чем-нибудь ожоги, – говорю я.

Волосы у него темные, волнистые, один глаз косит. Он кивает и уносится со своим отрядом в отдаленные пампасы, задержавшись лишь набрать воды из бурлящего ручья, где все те же обертки с орфографическими ошибками кружатся в струях, словно маленькие разноцветные рыбешки.

Проснулась резко, глянула на часы: запас времени едва почат. Рассеянно взяла один из журналов по библейской археологии. Я их всегда читаю с удовольствием: они словно отпочковались от детективных дайджестов, их герои вечно на пороге обнаружения какого-нибудь фрагмента арамейского текста или в двух шагах от открытия обломков Ноева ковчега. Обложка была самая завлекательная. “Смерть у Мертвого моря! Правда ли, что царя Саула пригвоздили клинками к стене Беф-Сана?” Обратившись к своей памяти, услышала звучную мантру женщин: они ликовали меж тем, как мужчины возвращались с битвы. Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч. Достала из ящика стола гедеоновское издание Библии, но оно было на испанском; тут-то я и припомнила, что Саул, раненный вражеской стрелой, сам бросился на свой меч, чтобы избежать глумления и пыток в плену у филистимлян.

Огляделась по сторонам: на что бы еще отвлечься? Потом взяла одеяло и вернулась во дворик, убила несколько минут на изучение обертки “Пинат чузз”, но никакой ауры не уловила. Возникло отчетливое предчувствие: что-то вот-вот стрясется. Я боялась, что это будет как нож острый, оглушит, как гром среди ясного неба. Либо – и это даже страшнее – не стрясется, а оглушительно сорвется. Поежилась, подумав о Сэнди.

Часы утекали незаметно. Вышла прогуляться, сделала полкруга в окрестностях гостиницы, миновала табличку в честь Джека О’Нила – он был знаменитый серфингист, изобрел гидрокостюм нового типа. Попыталась воскресить в памяти серфингистов из старых фильмов про девушку Гиджет. Трой Донахью носил гидрокостюм? А Мундогги? И занимались ли они серфингом взаправду? Я велела себе даже ненароком не поднимать глаза на указатель “Дрём-мотель”, но вдруг подул ветер, пальмы согнулись и закачались, и на меня обрушилась умеренно сильная волна высокомерия.

Айерс-Рок, Улуру

– Ну что, помаленьку видим сны?

– Нет, ни одного, – уперлась я. – Никаких снов. Никаких снов. Все по-прежнему, ровно ничего не произошло.

Указатель разволновался не на шутку, прощупывал меня намеками и наводящими вопросами, морочил голову давно не актуальными телефонными номерами, допрашивал про очередность песен на определенных альбомах: например, какая песня идет перед “White Rabbit” (“Белый кролик”), а какая – между “Queen Jane Approximately” (“Примерно как королева Джейн”) и “Just like Tom Thumb’s Blues” (“Совсем как блюз Мальчика-с-пальчик”)? И правда, какая? Ах да, “Ballad of a Thin Man” (“Баллада о худом человеке”). Стоп, вовсе не она, но стоило о ней вспомнить – в голове зазвучал, накрепко привязался припев: “something is happening, but you don’t know what it is”. “Что-то происходит, но ты не знаешь, что”. Ну, это, скорее всего, просто очередная провокация. Распроклятый указатель откуда-то знает обо всем: куда я езжу и откуда возвращаюсь, что у меня в карманах: обертки от шоколадок, серебряный доллар 1922 года и клочок красной шкуры Айерс-Рок – тот самый, который я пока еще не нашла на пешеходной тропе на Улуру, где пока еще моя нога не ступала.

– Когда едешь? Между прочим, лететь туда очень долго.

– Что ты вообще несешь? Я никуда не еду, – сказала я надменно, пытаясь утаить какие бы то ни было мысли о грядущих путешествиях, но исполинский монолит упрямо высунул голову, всплывая, словно нетрезвая субмарина, в море моего внутреннего мира.

– Едешь! Я же вижу! Грозные буквы уже на стене. Куда ни глянь – красная пыль. Надо лишь прочесть, что говорят знаки…

– Откуда ты можешь хоть что-то знать об этом? – требовательно спросила я, вконец обозлившись.

– Шестое чувство, – ответил указатель. – Я тебя умоляю! Улуру! Мировая столица сновидений. Естественно, поедешь как миленькая!

Мимо прошла влюбленная пара, и указатель вмиг стал просто указателем, немым и неприступным. Я постояла перед ним, оценивая обстановку. Вот в чем беда со сновидениями, думала я: они могут впутать тебя в загадку, которая на деле никакая не загадка, натолкнуть на абсурдные наблюдения и разглагольствования, из которых не вытекает ни одного вывода, основанного на фактах. Слишком уж похоже на лабиринт пререканий Алисы с Безумным Шляпником.

Однако указатель угадал мое реальное – даже слишком реальное – желание углубиться в австралийский буш, чтобы увидеть Айерс-Рок. Сэм Шепард часто заводил речь о своем одиночном путешествии к Улуру, говорил, что однажды мы, возможно, двинем туда вместе: будем надолго зависать в городках у границы национального парка, поедем на машине по бушу, по кромкам равнин, пестрящих звездочками спинифекса. Но Сэма сразил боковой амиотрофический склероз, и, когда физические усилия стали даваться ему многократно труднее, все начерно намеченные планы пошли прахом. Я задумалась: а если судьба устами указателя намекает, что однажды я все-таки увижу огромный красный монолит, доберусь до него одна – а Сэма непременно прихвачу с собой, устроив ему надежное гнездышко в каком-то неведомом науке уголке своей души?

Самое время подкрепиться. Я обошла стороной действующий пирс, побрела, куда глаза глядят, по боковым улицам, задержалась перед тако-баром “Лас-Пальмас”. Почему-то, хотя я никогда не переступала его порог, бар показался знакомым. Села в дальнем углу, заказала черные бобы и рыбные тако. У кофе был привкус ацтекского шоколада. Определенно в стиле Сэнди. Может, это и есть его засекреченная такерия? Похоже, в мои якобы импровизированные передвижения на местности вмешивается какая-то сила. Я заказала вторую чашку, медленно выпила, прониклась необъяснимой привязанностью к окрестностям “Дрём-мотеля”. Нет, надо делать ноги, подумала я, а то недолго повторить судьбу военного в “Волшебной горе”: в горы поднялся, а вниз больше не спустился. Прикрыв глаза, явственно вообразила свой номер, увидела раздвижную дверь, которая впускает внутрь рев волн, невидимых за низкой стеной – стена как стена, бетонная. Возможно, побеленная, если только бетон не бывает белым сам по себе.

– Ах ты боже мой, он может быть любого цвета. Красители. Красители.

Неужели этот треклятый указатель увязался за мной до самой Фронт-стрит?

– “Крысители”, говоришь? – переспросила я шепотом. – Из крысятины? Странный гастрономический совет – мы же у моря. Порекомендуй лучше спецпредложение от шефа: что-то из макрели и шинкованная капуста – вот блюдо, которое никогда не было мне по вкусу.

– Шинкованная капуста – не отдельное блюдо, а гарнир. И не “крысители” – “красители”!

Я отказалась принимать все последующие сигналы, залпом допила кофе, расплатилась и побежала назад в отель. Я непременно была должна сказать этому указателю несколько ласковых. Лицом к лицу.

– Тебя слегка трясет, – сказала я, перехватывая инициативу.

Указатель только хмыкнул.

– И вид почему-то бледный. Тебе самому ведерко красителя не помешает: как насчет железной лазури, освежить эту унылую звезду?

– Гм-м. О красителях я могу и сам тебе кое-что рассказать, – объявил указатель фальцетом. – К примеру, про тайный цвет воды, и где искать такой краситель – в нескольких лье под землей, где воды нет и в помине.

Очевидно, я уязвила его в больное место, потому что меня вдруг опутали и завертели щупальца полупрозрачного вихря. Внизу грянул гром, и разверзлась бездна. Упав на колени, я узрела лабиринт штолен с надежно запрятанными грудами драгоценных камней, золотых безделушек и пергаментных свитков. Тот самый подземный мир чудес, который воображала в детстве: с эльфами, гномами и пещерами Али-Бабы. Возликовала оттого, что все это существует взаправду. Но вскоре эту радость вытеснило раскаяние. Упрямое облако скользнуло мимо солнца, стужа, пропитавшая было воздух, развеялась, а потом все стало таким же, как прежде. Я стояла перед своим достойным противником, ожидая кары.

– Истин много и миров много, – сказал указатель торжественно.

– Да, – сказала я с чувством, что моя гордыня смирилась. – И все было так, как ты сказал. Сны мне снились, уйма снов, и были это не сны, а что-то намного большее – они зародились словно бы на заре сознания. Да, сны мне снились – и еще как снились.

Указатель примолк. Пальмы перестали гнуться, холм окутала сладостная тишина.

Сидя под исполинскими буквами, образующими слово “кофе”, я познакомилась с парой, которая ехала на машине в Сан-Диего. Решила, что это добрый знак. Ехать восемь часов, за восемьдесят пять долларов они меня возьмут. Договорились встретиться утром. Правило – не вести никаких разговоров. Я спешно, не особо задумываясь над этим, согласилась.

В тот вечер, несмотря на холод, я прошлась из конца в конец Санта-Крусской пристани, самого протяженного деревянного пирса в Америке – полмили в длину. Когда-то, во времена золотой лихорадки, на нем сгружали картошку, которую везли из Сан-Франциско в лагеря старателей в горах Сьерра-Невада. На пирсе, обычно оживленном, не было, считай, ни души, над головой – ни одного самолета, на горизонте – ни одного корабля, только морские львы постанывали и хрипло чихали во сне.

Я позвонила Ленни, сказала, что вернусь нескоро. С тяжелым сердцем поговорили о Сэнди. Все мы были знакомы столько лет. Познакомились в 1971-м после моего первого поэтического вечера, когда Ленни аккомпанировал мне на электрогитаре. Сэнди Перлман сидел по-турецки на полу в церкви Св. Марка[10], вся одежда на нем была кожаная, а-ля Джим Моррисон. К тому времени я уже прочла его “Выдержки из истории Лос-Анджелеса”, один из лучших текстов всех времен о рок-музыке. После концерта он сказал, что мне стоило бы сделаться фронтвумен в какой-нибудь группе, играющей рок-н-ролл, но я только засмеялась и сказала, что у меня уже есть хорошая работа в книжном магазине. А потом он упомянул о Цербере, сторожевом псе Аида, посоветовал мне углубиться в его историю.

– Не только в историю пса, но и в историю понятия, – сказал он, сверкнув умопомрачительно белоснежными зубами.

Мне он показался надменным, хотя эта надменность была притягательной, а вот его совет стать фронтвумен в рок-группе показался неосуществимым, но интригующим. В то время я встречалась с Сэмом Шепардом. Пересказала ему слова Сэнди. А Сэм просто посмотрел на меня пристально и сказал: ты можешь всё. Тогда мы все были молодые, и эта идея владела умами. Идея, что мы можем всё.

Теперь Сэнди лежит без сознания в отделении интенсивной терапии в округе Марин. Сэм, в стадии угасания, борется с болезнью. Я почувствовала, что космос тянет меня в разные стороны сразу, призадумалась: что, если какое-то особенное силовое поле загораживает собой другое поле – поле с маленьким фруктовым садом посередине, а в саду деревья увешаны плодами, в которых таится невообразимая сердцевина?

Утром я встретилась на обочине шоссе с той парой. И не увидела от них ничего, кроме недружелюбия. Мне пришлось выплеснуть свой кофе в кювет – неровен час, что-нибудь оболью; затем пришлось отдать им деньги вперед, и только после этого меня допустили в машину – кстати, тот еще драндулет. На полу валялись баллончики спрея от москитов и миски “Таппервер” с присохшими объедками, а кожаные сиденья словно бы кто-то распорол зазубренным ножом. Перед мысленным взором замелькали разнообразные сцены с места преступлений, но музыкальный вкус у этой парочки был отменный – они крутили мелодии, которых я не слыхала десятки лет. После шестого сингла – “Butterfly” (“Бабочка”) Чарли Грейси – я не смогла смолчать.

– Плейлист великолепный! – вырвалось у меня.

К моему удивлению, машина вдруг свернула на обочину. Мужчина вылез, открыл дверцу с моей стороны, дернул подбородком – мол, вон отсюда.

– Мы сказали: не разговаривать. Главное правило.

– Пожалуйста, простите меня на первый раз, – сказала я.

Мужчина скрепя сердце завел машину, и мы покатили дальше. Я хотела спросить, разрешается ли подпевать или ахать, когда звучит просто гениальная песня – впрочем, покамест все они были гениальные, и те, от которых неудержимо тянуло в пляс, и мистически-заумные. “Oh Donna”. “Summertime”. “Greetings (This Is Uncle Sam)” (“Здравствуйте (Это Дядя Сэм)”. “My Hero” (“Мой герой”). “Endless Sleep” (“Бесконечный сон”). Может, эта парочка родом из Филадельфии? Из города нестареющих золотых хитов. Я сидела в покорном безмолвии, а про себя пела, и меня перенесло в прошлое – на танцевальные вечера в школе, к мальчику, которого называли Бучи Мэджик, белокурому итальянцу из Южной Филадельфии; он был скуп на слова, зато ходил с выкидным ножом; его образ проступал со страниц тетрадок, в которых я делала уроки, пробирался в сны, поселился в безмолвном закутке юного, не знавшего взаимности сердца.

Когда мы остановились на заправке, я взяла свой рюкзак и пошла в туалет: умылась, почистила зубы, взяла кофе навынос, вернулась, помалкивая так, что не придерешься, – вернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как парочка, ударив по газам, нырнула за горизонт позабытых ритм-энд-блюзов. Какого хрена? Ну и ладно, нате выкусите. – “My Hero”! – заорала я. – Какая песня! А кто исполняет “Endless Sleep”? А кто – “Greetings This Is Uncle Sam?” Так я стояла, выкрикивая список всех гениальных песен, которыми совсем недавно наслаждалась молча.

Ко мне подошел охранник:

– У вас все в порядке, мисс?

– Ой, да, извините. Только что упустила машину, которая подвозила меня в Сан-Диего.

– Гм-мм. Моя невестка едет в Сан-Диего. Она вас наверняка подвезет, если вы частично оплатите бензин.

Звали ее Кэмми, ехала она на “лексусе”. Я села на переднее сиденье. Заднее было уставлено коробками с надписью “Соленья” и еще несколькими с надписью “Эйвон”.

– А еще полный багажник стеклянных банок, – сказала Кэмми. – Это для одной приятельницы. Она держит органический ресторан. Я для нее солю и мариную все что пожелаете. Лук, помидоры, огурцы, молодую кукурузу. А она через ресторан продает. А еще пришел выгодный заказ на мои маринованные закуски – от заведения, где подают хот-доги для гурманов.

Кэмми любила быструю езду, что меня вполне устраивало. А еще она любила поговорить и, не делая пауз в разговоре, переключала радиостанции, а потом вдруг заводила параллельную беседу – с бестелесным голосом из динамика. В ушах у нее были крохотные наушники, второй ее телефон стоял на зарядке. Кэмми не умолкала ни на миг. Задав вопрос, сразу отвечала на него сама, исходя из своей точки зрения. Я редко вставляла хоть слово. Тоже безмолвствовала, но это было уже совсем другое безмолвие. Наконец я спросила, не слыхала ли она об обертках, которыми был завален пляж у пирса Оу-Би.

– Дело нешуточное! – сказала она. – Дико странно, вон в Редондо-Бич было то же самое, только не на пляже – вообще-то на задворках газового завода. Сотни оберток или даже тысячи. Бред какой-то, верно?

– Да, – сказала я, хотя мне не казалось, что это бред. Мне казалось, что это тактический ход.

– А о пропавших детях слыхали?

– Нет, – сказала я.

Ее телефон зазвонил, и она протараторила какую-то информацию про заказы, связанную, несомненно, с ее империей солений.

– Весь мир свихнулся, – продолжила она. – Прошлой весной я была в Квинсе, так у сестры кусты азалий расцвели на несколько недель раньше срока. А потом вдруг, ни с того ни с сего, ударили заморозки, и они все засохли. Вот что я вам скажу: если хоть что-то предвещает, можно ведь накрыть посадки брезентом, но все случилось в одну ночь. Столько мертвых цветов – у нее сердце разрывалось. А белки в Центральном парке – про белок слышали, нет? Было так тепло, что они вышли из спячки, прямо ошалели, а потом – бац – в апреле пошел снег: да еще и на Пасху. На Пасху – снег! Через десять дней их нашли рабочие – ну, те, которые мусор длинными кольями собирают. Десятки, бельчата и их мамочки, замерзли до смерти. Мир свихнулся, вот что я вам скажу. Весь мир свихнулся.

Кафе “WOW”, пирс Оу-Би

Кэмми высадила меня на Ньюпорт-авеню у пирса Оушен-бич, я дала ей пятьдесят долларов одной купюрой, и она, подмигнув мне, укатила. Я сняла номер в старом отеле “Сан-Висенте”, где десятки лет не менялось почти ничего, за исключением названия. Была рада заселиться в свой давнишний номер на третьем этаже. Когда-то я воображала, как буду под покровом безвестности жить в этом номере, сочинять детективные рассказы. Открыла окно, окинула взглядом длинный рыбацкий пирс с единственным кафе, и от этой картины нахлынула щемящая, желанная ностальгия. Было слегка ветрено, и шум волн, казалось, подкреплял зов дальних стран, скорее сюрреалистичных, чем реальных.

Я выполоскала грязную одежду в раковине, повесила сушиться в душе, потом, прихватив с собой куртку и вязаную шапку, прогулялась быстрым шагом по пляжу. Высматривая и вынюхивая, припомнила, что Кэмми так и не закончила свой рассказ о пропавших детях. В любом случае, никаких примет нашествия оберток не было – все, как всегда. Шла, ни на что не отвлекаясь, вдоль пирса, нацелившись на кафе “WOW”. Вдали виднелся пеликан, сидящий на обращенной к морю стене, на которой громадными голубыми буквами было написано “КАФЕ”. Еще одна картина, которая показалась мне блаженно-знакомой. Те, кто варит там кофе, накоротке с Богом. Их кофе – ниоткуда: его делают не из бобов Коны и не из бобов Коста-Рики, его привозят не с полей Аравийского полуострова. Это просто кофе.

В “WOW” было неожиданно много народу, и я присела в конце общего стола, где задавали тон двое мужчин – назвались они Хесусом и Эрнестом – и блондинка в стиле пинап, оставшаяся безымянной. Хесус был из Сантьяго. Определить, откуда родом Эрнест, мне не удавалось: может, мексиканец, а может, и русский; его глаза все время менялись, как кольцо-хамелеон, – то совершенно серые, то цвета шоколада.

Я невольно увлеклась их разговором о череде недавних чудовищных преступлений, но кое-какие ключевые детали подсказали мне, что на самом деле спор идет об убийствах в Сономе в “Части о преступлениях” – одной из книг шедевра Роберто Боланьо “2666”. Мол, это были реальные убийства или все они вымышленные? Зайдя в тупик, они выжидающе посмотрели на меня: так или иначе, я подслушивала уже несколько минут. Как-никак книгу я читала и перечитывала, вот и сказала им: убийства, скорее всего, реальные, а девушки, описанные Боланьо, символизировали реальных девушек, но не факт, что именно тех самых, убитых. Упомянула также, что, как мне говорили, Боланьо раздобыл у одного отставного полицейского дознавателя дела, касавшиеся нераскрытых убийств нескольких молоденьких девушек в Сономе.

– Да, об этом я тоже слышал, – сказал Эрнест, – но никто не может быть уверен – то ли история про полицейского, которую все друг другу пересказывают, – чистая правда, то ли ее сочинили, чтобы подкрепить выдуманный отчет полиции.

– А может, описания взяты из отчета полиции слово в слово, а имена изменены, – сказал Хесус.

– Ну ладно, допустим, убийства реальные, но станут ли они выдумкой оттого, что Боланьо вставил их в роман? – спросил Эрнест, уставившись на меня своими глазами подменыша.

У меня был наготове вариант ответа, но я промолчала. Задумалась: что происходит с книжными персонажами, когда писатель умирает, оставляя в подвешенном состоянии их судьбы? Спор заглох, и я заказала чаудер с лепешками. На обороте меню рассказывалась история кафе. “WOW” – сокращение от “walking on water”. “Ходить по воде”. Я подумала о чудесах, о Сэнди, не реагирующем на раздражители. Почему я уехала? У меня была идея поселиться в окрестностях больницы, дежурить у койки, вымолить чудо, но я ее не осуществила – меня отвращали обманчиво-обеззараженные коридоры и невидимые зоны засилья бактерий: все это пробуждает во мне инстинкт самосохранения и непреодолимое желание поскорее сбежать.

Хесус с Эрнестом снова кинулись спорить: говорили одновременно, иногда соскальзывая на испанский, и я упустила момент, когда беседа переключилась на первую книгу “2666” – “Часть о критиках”. Точнее, они обсуждали сны, которые снятся критикам. Один сон – про бесконечный, зловещий плавательный бассейн, а другой – про водоем с живой влагой.

– Писатель должен знать собственных персонажей как свои пять пальцев – даже содержание их снов, – говорил Эрнест.

– А кто сочиняет сны? – спросил Хесус.

– Кто-кто? Кто, если не писатель?

– Но писатель сочиняет им сны или заглядывает в реальные сны своих персонажей?

– Ключевое свойство – прозрачность, – сказал Эрнест. – Он заглядывает в их черепные коробки – видит их насквозь, когда они спят. Как будто они стеклянные.

Блондинка перестала ковыряться в шинкованной капусте на своей тарелке, достала из сумочки пачку сигарет. Какую-то иностранную на вид – пачка белая, слова “Филип Моррис” оттиснуты красным. Она положила пачку на стол, рядом с телефоном-раскладушкой.

– Но еще больше впечатляет его неортодоксальная манера разделять части текста, – сказала она, глубоко затянувшись. – “Вода была живая”, написал он, а потом поставил три звездочки. Читатель брошен посреди длинного, темного и бесконечного бассейна, не имея даже самодельного спасательного круга.

Мы все уставились на нее озадаченно. Внезапно она показалась самой продвинутой из всех – куда уж нам до нее. Я забыла, что проголодалась. Кто заводит речь о звездочках, разделяющих текст, и таким вот образом обрубает разговор?

Самое время выйти подышать. Я дошла до самого конца пирса, явственно воображая Сэнди: на голове у него бейсболка, он сворачивает на парковку, крутит руль своего белого фургончика, который смахивает на чердак интеллектуала-скопидома: завалы книг и исследовательских материалов, запчастей к усилителям и устаревшим компьютерам. В молодости он ездил на спортивном автомобиле, и мы проезжали сквозь Центральный парк, делали остановку в “Папайя кинге”, или катили дальше, до самой оконечности Манхэттена. На некоем этапе жизненного пути он сменил эту машину на белый фургон, и как-то в девяностых, после концерта в Портленде, мы поехали в Ашленд, на Орегонский Шекспировский фестиваль – на постановку “Кориолана” в современном прочтении. Сэнди любил Шекспира, особенно “Сон в летнюю ночь”. Его прямо-таки загипнотизировала идея обращать мужчин в ослов. Я рассказала ему, что Карло Коллоди в “Пиноккио” превращал озорных мальчишек в бедных обманутых осликов. Но старина Вильям додумался первый, торжествующе возразил Сэнди.

Какое-то время мы замышляли оперу на основе истории Медеи. Не традиционную оперу, для которой потребовались бы певцы, учившиеся своему делу всю жизнь, но все же оперу. Он хотел, чтобы Медею сыграла я. Я ответила, что уже стара ее играть, но Сэнди сказал, что Медее достаточно быть грозной, а я в два счета выдержу слепящий блеск ее вдребезги расколотого зеркала.

– Осколки любви, Патти, – повторял он. – Осколки любви.

Мы с Сэнди собирались написать душераздирающую колыбельную для детей, которых она убивает в отместку неверному мужу, – кровавую арию с отсылками к Пуччини. Вот о чем мы вели нескончаемые разговоры по ночам, пока искали для Сэнди порцию чизкейка. Наша Медея. Напишем ли мы ее когда-нибудь? – задумалась я. Правда, наверно, в каком-то смысле мы ее уже написали: в том фургоне, пока звезды над нашими головами двигались своим путем.

За столиком ничего не изменилось, хотя беседа почему-то перешла на тему собачьих бегов. Бывший жених блондинки – владелец по меньшей мере трех чемпионов в Санкт-Петербурге.

– В России проводят собачьи бега?

– Боже мой, да нет, в том, что в Флориде.

– Надо сходить. Из Бёрбанка до Тампы можно доехать “Грейхаундом”.

– Угу, с тремя пересадками как минимум. Но бега прикроют – вот какие слухи до меня доходят. Не повезло собачкам: целая свора прекрасно обученных грейхаундов – и вдруг без работы.

– Беговым собакам не полагается пособие по безработице.

– Их перестреляют.

Она провела по векам бумажным полотенцем, смоченным в горячей воде, – пыталась растворить клей, на котором держались ее длиннющие ресницы.

– Ничего себе ресницы – ими можно человека зарезать.

Блондинка вдруг встала. Нет, она вовсе не пустое место: голова золотая, а формы – как у Джейн Мэнсфилд.

Хесус и блондинка удалились. Эрнест сунул в карман скомканную салфетку, в которую были завернуты ресницы. Похоже, ему есть о чем подумать. Несколько минут он просидел, крутя поставленный на ребро десятицентовик, потом вдруг схватил его со стола и ушел. Вот странно – такое ощущение, что Эрнеста я откуда-то знаю, но где с ним встречалась, вспомнить не могу. Я предавалась мыслям, не стоящим ломаного гроша, до самого заката. До самого отбоя: ведь “WOW” никогда не было ночным кафе.

Утренний свет расплескался по тонкому одеялу. На секунду почудилось, что я снова в “Дрём-мотеле”. Проголодавшись, торопливо спустилась по лестнице, прошла мимо ребят, игравших на пляже в мяч, дотопала до конца пирса, снова вошла в “WOW” Съела яичницу с бобами и, углубившись в детектив про комиссара Бека “Полиция, полиция, картофельное пюре!”, пила уже вторую чашку кофе, когда вошел – бесшумно, словно мокасиновая змея – Эрнест, уселся напротив.

– “Смеющийся полицейский” лучше, – сказал он.

– Это да, – сказала я. Удивилась – я и не ожидала, что Эрнест появится. – Но я его уже два раза прочла.

Немного посидели, поговорили. Я невольно дивилась взаимной непринужденности: мы перескакивали с одной мало кому известной темы на другую, от шведских детективщиков до аномальных стихийных бедствий.

– Как ты истолкуешь вот это? – спросил он.

Пожелтевшая вырезка из газеты за 2006 год. “Ураган Эрнесто поднял мертвых из могил”. Фото небольшого поля с перевернутыми надгробиями.

– Это в Вирджинии случилось?

– На острове у берегов Вирджинии. Мой тезка.

– Остров?

– Нет. Ураган.

Он бережно сложил вырезку, убрал в потрепанный бумажник из змеиной кожи – тогда-то из бумажника и выпала маленькая черно-белая фотокарточка. Я успела увидеть женщину в темном цветастом платье, с маленьким мальчиком. Хотела было расспросить Эрнеста о фотокарточке, но он вдруг смутился. И тогда я ни о чем расспрашивать не стала, а пересказала сон, который приснился мне в Санта-Крусе: обертки не того цвета, костры в сумерках и ощущение странного химического спокойствия, захлестывающее с головой.

– Некоторые сновидения – вовсе не сновидения, а лишь физическая реальность под другим углом зрения.

– Как мне это истолковать? – спросила я.

– Со снами вот в чем штука, – продолжал Эрнест, – уравнения решаются абсолютно уникальным способом, выстиранное белье затвердевает на ветру, а матери являются нам с того света, повернувшись спиной.

Я только таращилась на него, гадая: кого он мне напоминает?

– Послушай, – продолжал он вполголоса, – костры пока не сбылись. Ты их увидишь попозже, на пляже, ровно в сумерки.

Небо было пасмурное, пропитанное каким-то странным, иррациональным сиянием. Я попыталась вычислить, когда это – “ровно в сумерки”. Во сколько они наступают? Я бы поискала ответ в интернете – но мой телефон разрядился. На обратном пути разулась, вошла босиком в ледяную воду. Пловчиха из меня никакая, так что дальше мелководья не забираюсь. Подумала о Сэнди. Подумала о Сэме. Подумала о Роберто Боланьо: в каких-то пятьдесят лет умереть в больнице, а не в пещере на скалистом побережье, не в берлинской квартире, не в собственной постели.

Предвкушая час, назначенный Эрнестом, я не отходила далеко от пляжа. Пока день, описывая дугу, клонился к вечеру, сидела у окна в отеле, писала за маленьким белым карточным столиком. Между страницами блокнота лежало фото моей дочери. Она улыбалась, но, казалось, вот-вот расплачется. Я писала об указателях, о незнакомых людях, но о своих детях – ни словечка, хотя они присутствовали неотступно. Солнце стояло в зените. Я почувствовала, что капитулирую, плененная их абстрактной неподвижностью.

Резко проснулась. Быть такого не может: опять задремала – да еще и сидя – за карточным столом. Быстренько разложила гладильную доску – переносную, в желтом клеенчатом чехле, расправила мокрые брюки, которые утром подвернула, вытряхнула песок, прогладила штанины утюгом, чтоб просохли, а потом торопливо спустилась по лестнице и, перейдя улицу, оказалась на пляже. Уже темнело, но я предполагала, что Эрнест еще там. Должно быть, я проспала дольше, чем казалось, и, судя по всему, пропустила главную движуху: на пляже – никого, только длинный ряд маленьких тлеющих костров. На миг подступила тошнота – как будто я надышалась дымом мертвецов.

Внезапно появились два охранника и обвинили меня в разведении противозаконных костров. Я услышала свой растерянный лепет – не нашлась с ответом. Почему-то никак не могла припомнить, что я здесь делаю: не только на месте костров, но и с чего все началось, что привело меня в Санта-Крус. Принялась продираться сквозь туман. Сэнди в больнице. Мы собирались поехать в “Дрём-мотель”, чтобы написать кусок нашей “Медеи”, ту часть, когда она впадает в транс и переносится в будущее, на ней черное платье-кафтан с нитками массивных янтарных бус, на которых вырезаны головы священных птиц.

– Это опера, – говорила я им, – Медея сбрасывает сандалии и идет по тлеющим углям костров, по одному костру за другим, вид у нее абсолютно бесстрастный.

Хотела бы я пожить тут немножко

Похоже, они оторопели не меньше, чем я. Я производила плохое впечатление, но не могла придумать никаких более толковых объяснений. Охранники сделали мне предупреждение, прочли нотацию о надлежащем поведении на пляже, правилах и штрафах. Я поспешила назад в гостиницу, предостерегая себя: только не оглядывайся. Это Эрнест сказал мне про костры, про сборище в сумерках. Я знала все это, так почему же умолчала? Возникла догадка, что Эрнест изобрел какой-то словесный триггер, временно закрывающий портал. То есть портал, ведущий к самому Эрнесту. Очень даже неплохой приемчик, думала я, но и весьма коварный, если пользоваться им не по делу. Попыталась вычислить, что значит “пользоваться не по делу”, но все это казалось высосанным из пальца. Ты видишь сон, сказала я себе, глядя на силуэт длинного пирса, очерченный лунным светом. И в тот же момент в голове мелькнул указатель на вершине холма, запеленутый в саван из черной москитной сетки.

Утро. Светает, поблекшая луна еще видна. Остальная моя одежда высохла, и я аккуратно свернула ее, а потом, усевшись у окна, дочитала “Полицию, полицию”. Незадолго до финала вдова следователя, которого убили в “Смеющемся полицейском”, переспала в отеле с Мартином Беком – вот уж чего я не ожидала. По ту сторону улицы дрались за недоеденный сэндвич чайки; на пляже – ни следа каких бы то ни было костров.

Автовокзал компании “Грейхаунд”, Бёрбанк

Снова войдя в “WOW”, решила выбросить из головы всю эту историю с кострами, заказала кофе и тост с корицей. В кафе было почти пусто, оно выглядело уютным и как будто принадлежало мне одной. Хотела бы я пожить тут немножко – прямо в “WOW”, в подсобке, где была бы только узкая кровать, стол, чтобы писать, старый холодильник и потолочный вентилятор. Каждое утро варила бы себе кофе в жестяной кастрюльке и, спроворив бобы с яичницей, читала бы в местной газетке об окрестных происшествиях. Просто пробиралась бы по областям компромисса. Никаких правил, никаких перемен. Но ведь рано или поздно все меняется. Так устроен мир. Циклы умирания и воскресения, но не всегда такие, как в нашем воображении. Например, вполне возможно, что все мы воскреснем в таком виде, что сами на себя не будем похожи, в одежде, которую прежде ни за что бы – даже под страхом смерти – не надели.

Подняв глаза от дыры, которую прожег в картине мира мой взгляд, я заметила Эрнеста: он разговаривал с Хесусом, а тот, похоже, был сильно взвинчен. Эрнест положил руку на плечо друга, и Хесус успокоился, перекрестился, неожиданно ушел. Эрнест присел рядом, ввел меня в курс дела. Хесус и блондинка едут на автостанцию компании “Грейхаунд”, ту, что в деловом центре Лос-Анджелеса: на автобусе им ехать до Майами двое суток и еще девятнадцать часов, а там возьмут напрокат машину и доедут до Санкт-Петербурга.

– Хесус что-то сам не свой.

– У Мюриэль много багажа.

А-а, у блондинки есть имя.

– Ты вернул ей ресницы? – спросила я.

– Налетела чайка и их утащила: теперь они, скорее всего, вплетены в гнездо.

Я избегала смотреть ему в глаза – не хотелось ловить его на вранье. Мысленным взором я отчетливо, без малейшего усилия, видела ресницы: завернуты в давешнюю размокшую бумажку, лежат на старой конторке под картиной, изображающей маяк в неумело нарисованных клубах тумана. Приметила книгу, которую Эрнест выложил на стол, – “Арифметический треугольник” Паскаля.

– Ты это сейчас читаешь? – спросила я.

– Такие книги не читают, а впитывают.

Мне это показалось абсолютно логичным; несомненно, у него была спланирована целая сеть шагов вспять – хотя бы для того, чтобы отвлечь меня от костров. Но я, поддавшись порыву, расставила свою сеть – просто захотелось сменить угол зрения.

– А знаешь, несколько лет назад я ездила в Бланес.

Он посмотрел озадаченно: явно не догадывался, к чему я клоню.

– В Бланес?

– Ага. Это в Каталонии, приморский городок в стиле шестидесятых – Боланьо жил там до самой смерти. Там он и написал “2666”.

Эрнест вдруг сделался серьезный-серьезный. Его любовь к Роберто Боланьо чувствовалась почти осязаемо.

– Трудно вообразить, каково ему было – каково стремительно приближаться к финишной черте. Он мастерски овладел способностью, доступной немногим, совсем как Фолкнер, Пруст или Стивен Кинг, – способностью писать и думать одновременно. “Фиксация мыслей и событий каждого дня” – вот как он это называл.

– “Фиксация мыслей и событий каждого дня”, – повторила я.

– Все это он растолковал на первых страницах “Третьего рейха”. Читала эту книгу?

– На середине бросила: места себе не находила.

– Отчего? – сказал он и весь подался ко мне. – Тебе показалось, что что-то случится? А что именно?

– Не знаю: что-то плохое, что-то вырастет из недоразумения, еще чуть-чуть – и вырвется из-под контроля, совсем как в “Принце и нищем”.

– Ты имеешь в виду страшные предчувствия.

– Наверно, да.

Он глянул на мой раскрытый блокнот:

– А то, что ты пишешь, навевает такие чувства? Такую тревогу?

– Не-а. Ну, разве что комичную тревогу, может быть.

– “Третий рейх”. Всего лишь название настольной игры. Он был помешан на настольных играх. Игра – это всего лишь игра.

– Ну да, наверно. А знаешь, я видела его настольные игры.

Эрнест весь засветился, как автомат для пинбола, когда игроку везет по-крупному.

– Ты их видела? Настолки Боланьо!

– Да, когда была в Бланесе – заходила к его родным. Игры лежали во встроенном шкафу, на полке. Я их сфотографировала, хотя, возможно, мне не следовало это делать.

– А можно взглянуть на фотку? – спросил он.

– Конечно, – сказала я. – Можешь взять ее себе, вот только мне, наверно, придется долго ее искать.

Он взял со стола свою книгу – ту, в красно-желтой обложке, возвещавшей о треугольнике. Сказал, что ему надо съездить в одно место, в место, которое очень много значит. Написал на обороте салфетки адрес. Договорились встретиться на следующий день.

– И не забудь фотку.

“Кафе «Те мана», Вольтер-стрит, в два часа дня”. Я свернула салфетку, попросила жестом еще кофе. Увы, я бездумно пообещала Эрнесту фотографию, не посчитавшись с тем фактом, что она хранится где-то у меня в Манхэттене, а я не имею ни малейшего понятия, куда ее засунула – заложила в какую-нибудь книгу, кинула в какую-нибудь коробку с архивом, с сотнями всяческих третьестепенных снимков. Черно-белых полароидных снимков с улицами, архитектурными сооружениями и фасадами отелей, которые я, казалось, запомню навек – а теперь даже опознать не могу.

Вот о чем я не стала рассказывать Эрнесту: по правде говоря, когда я случайно наткнулась на настольные игры Боланьо, меня начало мутить. Не от отвращения, а от ощущения, что время разломилось. На полке встроенного шкафа хранился целый мир энергии, и внимание, которое когда-то уделялось этим стопкам коробок с играми, сохраняло свою мощь, проявлялось в чувстве гиперобъективации – что-то словно наблюдало за каждым моим движением.

День истаял, перешел в вечер. Взошла луна, почти полная, и это повлияло на мою ориентацию в пространстве. Я сидела на низкой бетонной стене, глядя, как гаснут далекие огни “WOW”. Словно в ответ, одна за другой выглянули звезды – они вдали и неотступно с нами. Вдруг пришла догадка, что, по большому счету, мне необязательно находиться в больнице рядом с Сэнди. Последние двадцать лет мы жили на противоположных побережьях, держа каналы связи открытыми, полагаясь на то, что сила мысли запросто перемахнет через три тысячи миль. Разве теперь должно быть по-другому? Я могу дежурить у его постели везде, где бы ни оказалась, сочинять колыбельную наоборот – такую, которая прорвется сквозь сон, такую, которая его разбудит.

Как и обещала, встретилась с Эрнестом на Вольтер-стрит, в приятном ресторанчике в гавайском стиле, где подавали рваную свинину и украшенные крохотными зонтиками смузи. Он пришел с опозданием, слегка растрепанный, договаривая фразу в одностороннем диалоге. Одна пуговица на его рубашке разболталась, и мне мимолетно вспомнилось, как я пришивала такие пуговицы, вспомнился мой потемневший серебряный наперсток. Эрнест заказал два кофе по-кубински и возбужденно выложил все, чем забита у него голова; если кратко, он собирает вещи и уезжает – почти напал на след святого, который избавляет недоедающих и болезненных детей от хворей, вызванных их образом жизни.

– У тебя есть дети? – спросила я.

– У меня – нет, – сказал он, – но, по моему разумению, все дети – наши. У моей сестры трое. Двое – просто необъятные, еле передвигаются. Она их балует, закармливает поджаренным хлебом с сахаром. Святой спасет детей.

Вопросы, возникшие у меня, пересекались со всем, что я читала про рост заболеваемости раком, диабетом и гипертонией в детском возрасте: мир фастфуда берет в тиски наше молодое поколение.

– И каким образом он их спасет? – спросила я.

– Об этом я тебе пока не могу рассказать.

– А откуда ты про него узнал?

Он пристально уставился на меня, словно надеясь, что я расслышу его мысли и сэкономлю его драгоценное время.

– Мне это открылось во сне, как и вся священная информация. Он в пустыне, и, по-моему, я знаю, где его найти. Это типа как секта, в позитивном смысле, и я в нее вступлю. Может, смогу работать на ферме, или помогу строить навесы, или организую бейсбольные команды для мальчиков.

– Девочки тоже играют в бейсбол.

– Это да, – сказал он рассеянно. – Бейсбол для всех.

– Да благословит детей судьба. А тебе спасибо за доверие.

– Возможно, там мы с тобой увидимся.

– Но как мне тебя найти? – спросила я.

– Носи обертки с собой, на ночь клади под подушку. Тебе все откроется во сне. А найдешь фотку – побереги для меня.

И с этими словами ушел – отправился с донельзя неожиданной миссией. В разноцветных сетях, украшавших стены, запутались морские звезды. Кофе, заказанный Эрнестом, был сладкий, с сильным привкусом корицы. Сидя там, я мысленно спроецировала себя обратно в Нью-Йорк, стала просеивать один слой памяти за другим – занялась визуальной археологией. М-да, а я ведь умолчала о том, что снимок очень темный. Игры лежат аккуратной стопкой, но фотоаппарат утаил все прочее, что было в шкафу, – и кожаную куртку Боланьо, и стоптанные кожаные ботинки, и его блокнот с заметками для “2666” – тонкий, черный, с загадочными пометками на миллиметровой бумаге. Вещи, которые я видела и трогала.

– Этот господин не заплатил по счету, – нахмурилась официантка.

– Не беспокойтесь, я это возьму на себя, – сказала я.

На полу у моих ног лежала пуговица. Всего лишь серая пластмассовая пуговка с продетой в нее тонюсенькой ниткой; я сунула ее в карман – счастливый грошик, выпавший “орлом”, из сна, увиденного в совершенно другом сне.

В тот вечер я разложила обертки на столе. Ни тебе следов шоколада. Ни тебе запаха карамели. Если не считать нескольких песчинок, чисты, как слезинка ребенка. “Это типа как секта”, – сказал Эрнест. Абсурд, а не расследование – вдруг сообразила я и рассмеялась во весь голос. Мой смех повис в воздухе, словно готовясь на меня наброситься. Я попыталась составить ментальную карту ситуации. Итак, вот она я в “Дрём-мотеле”, сижу на стуле у стеклянных раздвижных дверей с видом на пляж. Мне снится сон, побуждающий отправиться из Санта-Круса в Сан-Диего, там я знакомлюсь с Эрнестом, и он рассказывает мне о кострах, которых никто, кроме меня, не видел. Помню, как ворошила обугленные обертки, а потом завернула хлопья пепла в кусок марли.

Вскочила, перерыла карманы куртки, но бинт словно испарился. Заметила, что кончики моих пальцев измазаны чем-то черным, и это заставило призадуматься: что конкретно велел Эрнест? Велел спать с обертками под подушкой, но не дал указаний насчет их состояния. В ящике тумбочки – спичечный коробок, на нем записан какой-то телефонный номер. Чиркнув сразу двумя спичками, я подожгла обертку. Горела она медленно, испуская слабый запах скошенных лугов. Я вырвала из блокнота листок, ссыпала на середину пепел, сложила бумажку в несколько раз, словно птичку-оригами.

Сунув пакетик под подушку, задумалась, можно ли считать нас с Эрнестом друзьями. Вообще-то он про меня ничего не знает, а я про него – еще меньше. Но так иногда случается: незнакомого человека с кучей недостатков знаешь лучше, чем кого бы то ни было. Я заметила на пыльном полу серую пуговицу. Наверно, выпала из кармана, когда я сбросила куртку – та, скомканная, до сих пор валяется там, где упала. Я потянулась за пуговицей – смиренный жест, неотличимый от какого-то другого, который мне, похоже, суждено повторять.

Подвывали гончие, а еще дальше, в Санта-Крусе, гортанный лай короля морских львов отзывался отголосками над пристанью, пока остальные спали. Раздался тихий свист. Вой гончих таял в тишине. И я почти расслышала звуки увертюры к “Парсифалю”, всплывающей из потустороннего тумана. Из бумажника выпало фото: маленький мальчик с женщиной в темном креповом платье. Я была уверена, что где-то уже видела этот кадр – может быть, в сцене какого-то фильма. Крупным планом глаза цвета шоколада, коврик с крохотными цветочками, по которому словно пробегает волна, – но это вовсе не коврик, а оборка платья в свете фар машины, проезжающей мимо. Я сунула руку под подушку, притронулась к пакету – он и вправду там лежит? Да, сонно подтвердила я, а потом закрыла глаза, и меня обступили дрожащие, размытые картинки: лебедь, копье, Святой простец.

Снова забрела на Вольтер-стрит, у рынка органических продуктов повстречала Кэмми, помогла ей выгрузить несколько коробок лукового джема. Заметила, что ее зарядник подключен к приборному щитку. Мой-то телефон давно разрядился: ведь свой зарядник я оставила в “Дрём-мотеле”, воткнув в настенную розетку – так он там и болтается до сих пор, несчастный, утративший свое предназначение. Кэмми одолжила мне мобильник – справиться про Сэнди. Все время, пока длился мой разговор, Кэмми болтала без умолку, но суть я все-таки уловила. Сэнди до сих пор не пришел в сознание.

А Кэмми рассказывала мне, что повстречала женщину, которая знакома с дядей одного из пропавших детей – тех самых, о ком она говорила давеча, когда мы уже подъезжали к Сан-Диего. А я-то про них почти забыла. И вот что произошло: того мальчика вернули живым и невредимым, а к его рубашке была пришпилена бирка, а на бирке было написано, что у него шумы в сердце. Мальчику такой диагноз никогда раньше не ставили, но вскоре он подтвердился. Мальчик всю ночь проплакал, просился обратно, отказывался рассказывать, что с ним было, – ни слова ни полслова. Я промолчала, но невольно подумала, что это очень похоже на сказку про Гамельнского крысолова – там мальчика-калеку вернули домой после недолгого пребывания в раю.

– Завтра мне надо в Лос-Анджелес, – сказала Кэмми. – Везу большой заказ в Бёрбанк.

– Я тут думаю, не поехать ли в Венис-Бич, – сказала я неожиданно для себя. – Можно мне с вами? Бензин за мой счет.

– По рукам, – сказала она.

В тот вечер я уселась у телефона в гостинице и стала обзванивать всех, кому, как я считала, следовало позвонить. Никого не застала дома, а точнее, никто не взял трубку. Я оставляла сообщения: “Мой телефон сдох. У меня все хорошо. Можешь позвонить мне в отель”. Во всем этом эпизоде сквозило что-то похоронное. Четыре человека, четыре мертвых телефона. Я закрыла окно. Холодало. Взяла гостиничную авторучку, исписала несколько страниц в блокноте, дожидаясь, что мне перезвонят, – но телефон молчал.

Рассчиталась за номер, позавтракала в холле отеля – черствым маффином с отрубями и черным кофе. Подъехала Кэмми на “лексусе”. В розовой кофте. На заднем сиденье ряды заклеенных скотчем картонных коробок. По дороге в Лос-Анджелес она знакомила меня с последними новостями о житье-бытье на планете Кэмми – половину я, к счастью для себя, не расслышала, потому что мысли увели меня очень далеко.

– О боже ж мой, – выпалила вдруг Кэмми, – а о пропавших в Маконе вы слыхали?

– В Маконе? Это в Джорджии? Вы ведь о пропавших детях говорите?

– Вот-вот, семь ребятишек.

У меня возникло то же самое ощущение, которое бывает, когда я смотрю вниз с огромной-огромной высоты. Казалось, по жилам медлительно поползли, подрагивая, крохотные оледеневшие клетки.

– У вас, наверно, в голове не укладывается? – сказала Кэмми. – Одна из крупнейших ЭМБЕР-тревог[11].

И включила радио, но в новостях об этом вообще не упоминали. Мы обе погрузились в долгожданное молчание – так и доехали до Венис. Я дала ей сорок долларов, а она мне – стеклянную баночку с этикеткой “Варенье из ревеня с клубникой”.

– Семь детей, – сказала я остолбенело, пока отстегивала ремень.

– Именно! – сказала она. – В голове не укладывается, а? Очуметь. Ничего не выложили в интернет, требований не предъявляли. Их словно бы увел сам Гамельнский крысолов, не иначе.

Венис-Бич, город сыщиков. Где есть хоть одна пальма, там тебе и Джек Лорд[12], и Горацио Кейн[13]. Я поселилась в маленьком отеле в двух шагах от Озон-авеню, близ пляжа. За окном – молодые пальмы и черный ход кафе “На набережной” – вот, кстати, подходящее заведение для ланча. Кофе принесли в белой кружке с картинкой: задорная синяя морская звезда над девизом заведения – “Кофе у нас ароматный, а вид из окон приятный”. Столики застелены темно-зеленой клеенкой. То и дело приходилось отгонять мух, но меня это не раздражало. Ничего-то меня не раздражало – даже то, что раздражало.

Мое внимание привлек столик впереди – за ним сидел красавец, похожий на молодого Рассела Кроу, а напротив – густо набеленная девушка. Наверно, прячет под штукатуркой плохую кожу, но внутри у нее кипит – с порога заметно – особая энергия, подчеркнутая ее обликом: темные очки, темные волосы, стрижка “под пажа”, искусственная шуба “под леопарда” – девушка рождена, чтобы копировать кинозвезд. Они погрузились в свой мир, а я – в их мир, вообразила их в образе частного детектива Майка Хаммера и гламурно-отрешенной Вельмы[14]. Пока я все это записывала, они незаметно для меня ушли, с их столика все убрали, сменили салфетки, разложили чистые столовые приборы – и показалось, что этой пары здесь никогда и не было.

Пляж в Венис всегда мне нравился: кажется бескрайним, на время отлива его ширь становится еще шире. Я сняла ботинки, подвернула брюки, зашагала вброд параллельно берегу. Океан был очень холодный, но действовал целительно, я промочила рукава, пока зачерпывала воду ладонями, плескала на лицо и шею. Заметила одну-единственную обертку, подхваченную волной, но вылавливать не стала.

– Вот в чем беда со снами – они… – произнес с расстановкой какой-то знакомый голос, но меня отвлек, поманил к себе гвалт необычайных птиц – здоровенных, визгливых: стояли они навытяжку, еще секунда – и заговорят.

Увы, какой-то слабый внутренний голосок в моей душе затеял спор – разве птицы умеют разговаривать взаправду? – и тем спровоцировал обрыв связи. Сделав круг, я двинулась назад, гадая: отчего же я самым досадным образом замешкалась, если прекрасно знаю, что некоторые крылатые существа наделены способностью выговаривать слова, произносить монологи, а порой не давать другим рта раскрыть?

Поужинать решила в кафе “На набережной”, но пошла в противоположную сторону, мимо целой стены с фресками в стиле Шагала – сценами из “Скрипача на крыше”, музыкантами, парящими среди языков пламени; они навеяли ностальгию, выбивающую из колеи. Когда, наконец-то замкнув круг, я вошла в кафе “На набережной”, мне показалось, что я ошиблась дверью. Обстановка совсем другая, чем днем. Бильярдный стол и одни только мужчины всех возрастов, в бейсболках, да исполинские кружки пива с ломтиками лимона. Некоторые покосились на меня, когда я, безобидная инопланетянка, возникла на пороге, но вмиг вернулись к своим делам – выпивке и трепу. На большом экране показывали хоккей без звука. Шум-гам был чисто мужской, добродушно-мужской – хохот и болтовня, прерываемые только стуком кия об шар или падением шара в лузу. Я заказала кофе и рыбный сэндвич с салатом – самое дорогое блюдо в меню. Рыба была мелкая, жаренная во фритюре, но салат и репчатый лук – свежие. Кружка с морской звездой – та же самая, что и утром, кофе – тот же самый. Я положила деньги на столик, ушла. Лил дождь. Я надела вязаную шапку. Проходя мимо фрески, сочувственно кивнула идишскому скрипачу, разделяя его страх перед исчезновением друзей.

В номере не топили, и я, закутавшись, валялась на диване, смотрела вполглаза канал “Невероятные дома” – бесконечные передачи, где архитекторы разъясняли, как встроить здание в скалу или глинистый откос, какие законы механики станут подспорьем, когда конструируешь пятитонную вращающуюся крышу из меди. Жилища, похожие на исполинские каменные глыбы, – точные копии реальных глыб окрест. Дома в Токио, Вейле и калифорнийской пустыне. Я то засыпала, то просыпалась – а на экране мелькал один и тот же японский дом либо особняк, символизирующий три части “Божественной комедии”. Интересно, каково ночевать в комнате, олицетворяющей дантовский ад?

Утром смотрела, как мимо моего окна носились чайки. Окно было закрыто, и слышать их я не могла. Тихие, тихие чайки. Моросил дождь, и прически высоких пальм раскачивались на ветру. Я надела шапку и куртку, вышла поискать, где бы позавтракать. Кафе “На набережной” еще не открылось, и я выбрала заведение на Роуз-авеню с собственной пекарней и вегетарианским меню. Заказала миску кейла с ямсом, но по-хорошему мне хотелось стейк с яичницей. Мужчина, сидевший рядом, без умолку рассказывал товарищу про какое-то государство, которое завозит из-за границы гигантских плотоядных каймановых черепах, чтобы избавляться от плавающих в священной реке трупов.

В районе Роуз-авеню был букинистический магазин. Я поискала “Третий рейх”, но книг Боланьо вообще не было. Нашла подержанный диск с фильмом “Гамельнский крысолов”, с Ваном Джонсоном в главной роли. Нашла – и сама не поверила своей удаче. Явственно услышала голос Кей Старр, матери мальчика-калеки, – трогательно причитая, она пела: “Где же мой сын Джон, сыночек мой?” И это натолкнуло на мысли о пропавших детях. Дети и обертки от шоколадок. Связь определенно есть, хотя, наверно, не самая тесная. Невероятно другое: ни в одной газете о пропавших детях – ни слова. Закрались сомнения: а если ничего подобного нет и не бывало? Пусть и сложно представить, что Кэмми стала бы выдумывать такую историю.

На Пасифик-авеню, в торговых рядах, я помешкала у двери с вывеской “Кухня Мао”. Застыла в раздумье: зайти, не зайти? Тут дверь распахнулась, и какая-то женщина поманила меня внутрь. Самое настоящее заведение общественного питания: неотгороженная кухня – с плитами для готовки в промышленных масштабах и чанами дымящихся китайских пельменей под табличкой “Народная пища”, на дальней стене – выцветшие плакаты с рисовыми плантациями. Припомнилась одна давнишняя поездка: мой друг Рэй и я разыскивали пещеру близ китайской границы, где Хо Ши Мин составлял Декларацию независимости Вьетнама. Шагали по нескончаемым рисовым полям, и были они бледно-золотые, а небо – голубое, безоблачное, и мы ошалевали от зрелища, которое для большинства было привычным. Женщина принесла чайник со свежим отваром из имбиря, приправленным лимоном и медом.

– Вы кашляли, – сказала она.

– Я всегда кашляю, – рассмеялась я.

На моем блюдечке лежало печенье с предсказанием. Я сунула его в карман – приберегу на потом. Подстроилась под атмосферу смиренной умиротворенности, которая прилагалась тут к кушаньям и напиткам, размышляла ни о чем. Просто о каких-то обрывочных пустяках, ничего не значащих мелочах – к примеру, вспомнились мамины слова, что Ван Джонсон всегда ходил в красных носках, даже в черно-белых фильмах. Интересно, он и Крысолова в красных носках играл?

Вернувшись в номер, разломила печенье, развернула листок с предсказанием. “Ваша нога ступит на почку далекой страны”. Постараюсь ступать поосторожнее, буркнула я под нос, но, перечитав, сообразила: нет, тут написано “на почву”. Наутро решила отправиться вспять по собственным следам, вернуться к истоку, войти в тот же город, в тот же отель в Джапантауне, в двух шагах от той же самой Башни Мира. Пришло время для бдения у постели Сэнди, пока он мучительно трудно проходит через экстремальные состояния – причем, вопреки своему обыкновению, не ради исследования воображаемых систем, нет, сейчас он должен измерить глубины собственной души. По дороге в аэропорт пришла мысль, что история Гамельнского крысолова – в сущности, не про месть, а про любовь. Я взяла билет до Сан-Франциско в один конец. Мне мимолетно показалось, что в очереди на предполетный досмотр вроде бы стоит Эрнест.

Башня Мира, Джапантаун

Интенсивная терапия

Когда я снова въезжала в Сан-Франциско, на дорогах было свободно. Номер в отеле “Мияко” пока не приготовили, и я, пройдя через недра двух торговых центров, перекусила в ресторане “На мосту”. Повар меня вспомнил, приготовил спагетти с икрой летучей рыбы. Все было точь-в-точь как несколькими неделями раньше – разве что Ленни недоставало: его присутствие приободрило бы меня. На телеэкранах крутились закольцованные отрывки из аниме “Жемчуг дракона”. Я поймала себя на том, что кое-как продвигаюсь по траекториям манги – листаю задом наперед “Тетрадь смерти-7”, пытаясь разгадать зрительный ряд. Черная угроза, нависшая в воздухе над мальчиком. Свет, сочащийся сквозь страницы с прерывистыми последовательностями цифр. Мои спагетти исчезли. Я едва вспомнила, как их ела. На счете дата – “1 февраля”. Куда подевался январь – пролетел стрелой? Я составила список дел, к которым давным-давно следовало бы приступить. Скоро со всем управлюсь, сказала я себе, но в первую очередь, с самого утра, поеду в больницу в округе Марин, где в отделении интенсивной терапии лежит как лежал беспамятный Сэнди. В пику этому факту я зашла в магазин, купила Сэнди каких-то сладостей из красной бобовой пасты. Сэнди любил такие – веерообразные ломтики рая.

Легла я рано. По телевизору смотреть было нечего. Я вообразила, что нахожусь в Киото, – без труда, ведь в моем номере кровать была чуть выше пола, а рядом – лампа с абажуром из рисовой бумаги и композиция из серой гальки, продуманно разложенной в бамбуковой песочнице. На тумбочке лежал полосатый – совсем как леденец – карандаш. И не такая уж я сонная, сказала я себе, надо бы встать, написать что-нибудь. Но не встала. В итоге написала слова, которые вы видите на этой странице, хотя тем временем от меня ускользнул целый сонм других слов, которые упорядочивали эфир в алфавитном порядке, подтрунивали надо мной во сне. За сюжетами не следуют, по сюжетам пробираются. Совет, полученный от манги, закольцованная мантра, которая срослась с моими собственными мыслями.

До карандаша было, казалось, очень далеко – мне не дотянуться, и я отчетливо видела себя – наблюдала, как погружаюсь в сон. Облака были розовые и падали с неба. Я шла в босоножках, разгребала ногами груды красных листьев вокруг святилища на невысоком холме. Там было маленькое кладбище с рядами божеств-обезьян, некоторые из них щеголяли в красных плащах и вязаных шапках. Громадные вороны что-то клевали, рылись в иссыхающих листьях. Это еще ничего не значит, кричал кто-то – вот и все, что я смогла запомнить.

Утром я договорилась, чтобы меня подвезли до больницы в округе Марин – помогли общие друзья, которые взялись ухаживать за Сэнди. Никого из его родни в живых не осталось, так что все должен был улаживать маленький круг преданных друзей – те, кто знал и любил Сэнди. Я снова вошла в отделение интенсивной терапии. С прошлого раза, когда я приезжала с Ленни, ничего не изменилось; врач, по-видимому, не особенно надеялся, что Сэнди придет в сознание. Я обошла вокруг койки. На спинке висела заполненная карточка: второе имя Сэнди – Кларк, а родился он в один день с моим сыном – вот факт, о котором я почему-то позабыла. Я стояла, судорожно подыскивая правильные мысли – такие, чтобы прорвались сквозь плотную завесу комы. Мне представлялся Артур Ли в тюрьме, маленькие красные книжечки, разложенные, как колода карт. Виделось, как Сэнди медленно-медленно падает на парковке около банкомата. Еще чуть-чуть – и я расслышала бы его мысли. Выздоровление – оно же реконвалесценция. Латынь. Пятнадцатый век. Я оставалась там, пока силы не иссякли, – сколько могла, сопротивлялась сильнейшей фобии, которую в меня вселяют трубки, шприцы и искусственная тишина больниц.

Я курсировала между отелем и больницей. Запахи лекарств и шаги медсестер – на их ногах туфли на каучуковой подошве, в руках папки и пластиковые пакеты с растворами – нервировали меня, когда я сидела у койки Сэнди, отчаянно разыскивая вход в его сознание, хоть какой-то соединительный канал. В последний день, который я там провела, мне никто не приказывал уйти, хотя часы посещения давно закончились, и я просидела дотемна. Поймала себя на том, что проецирую на белые простыни Сэнди звезды и созвездия слов, бесконечную мешанину фраз, которая льется из уст чудотворных тотемов, выстроившихся на недостижимом горизонте. Медея и божества-обезьяны, и дети, и обертки от шоколадок. Как бы ты это истолковал, Сэнди? – беззвучно допытывалась я. Аппараты пульсировали. Физраствор капал. Сэнди сжал мне руку, но медсестра сказала, что это еще ничего не значит.

Святилище Хиэ

Йом 2016

Прямо напротив отеля был офис службы доставки. Я упаковала все свои оставшиеся вещи и отправила в Нью-Йорк, а потом пошла пешком на другой конец города, на территорию Джека Керуака. Пересекая Чайнатаун, нежданно застала подготовку к празднованию Нового года по лунному календарю – года Обезьяны. С неба сыпались цветные бумажки – квадратики с обезьяньей мордой, оттиснутой красной краской. “Парад 27”. Он определенно будет впечатляющим, вот только я давно уже отсюда свалю. Забавно – я покинула Сан-Франциско накануне Нового года, а теперь покидаю снова, накануне другого Нового года. Ощущаю гравитационное притяжение собственного дома – то самое, которое, стоит засидеться, перерождается в гравитационное притяжение “всех мест, где нас нет”.

Скамья трех мудрых обезьян пустовала. Я присела на несколько минут, собираясь с мыслями – ведь праздник застал меня врасплох. Вспомнила, как в детстве стояла с дядей в парке перед похожей скульптурой. “Которой из этих обезьянок ты хотела бы стать? – спросил он. – Той, которая не видит зла, той, которая не говорит о зле, или той, которая не слышит о зле?” Меня слегка замутило – так сильно я боялась выбрать не ту обезьянку.

Отыскала переулок на периферии будущих торжеств. Пельмени навынос, два столика, застланных желтой клеенкой. Меню не было. Присела, подождала. Появился круглолицый мальчик в пижаме, принес стакан чая и маленькую корзинку приготовленных на пару пельменей, исчез за цветастой, розовой с зеленым занавеской. Какое-то время я просидела за столиком, гадая, что делать дальше, и в итоге решила покориться любому порыву, который будет мощнее остальных. То есть любому порыву, который возьмет верх. Чай был холодный, и я вдруг осознала, что отрезана от всех, застряла в какой-то неведомой харчевне. Это гипертрофированное ощущение неуклонно нарастало, пока мне не померещилось, что я заперта внутри силового поля – совсем как жители Кандора в старом комиксе о Супермене: их город взяли да закупорили в бутылку.

Было слышно, как в соседнем квартале взрываются связки фейерверков. Год Обезьяны начался, а чем он кончится, я могла лишь гадать. Моя мать родилась в 1920 году, в год Металлической Обезьяны, и я рассудила: возможно, кровное родство с ней меня убережет. Мальчик не возвращался, и тогда я положила деньги на стол, протиснулась сквозь незримое силовое заграждение и пошла пешком из Чайнатауна в Джапантаун, обратно в отель.

Разложила на кровати свои немногочисленные пожитки – фотоаппарат с помятыми мехами, удостоверение личности, блокнот, ручка, разряженный телефон, энная сумма денег. Решила, что домой отправлюсь скоро, но не сразу. Подняла трубку гостиничного телефона и позвонила поэту, тому, кто подарил мне черное пальто, мое любимое пальто, которое я потеряла.

– Рэй, можно к тебе ненадолго в гости?

– Конечно, – сказал он без колебаний, – можешь ночевать в моем кафе. Я варю зеленый кофе.

Позавтракала едой, которую подали на японской манер, в продолговатой лаковой шкатулке, рассчиталась за номер. Старик-коридорный, проработавший там много лет, спросил, когда я приеду снова.

– Наверно, скоро, когда опять подвернется работа.

– Тут все будет уже не по-старому, – сказал он скорбно. – Японских номеров больше не будет.

– Но этот отель всегда был обставлен в японском стиле, – запротестовала я.

– Все меняется, – говорил швейцар, когда я забиралась в такси.

До Таксона я долетела за два часа одиннадцать минут. Когда я прилетела, Рэй уже ждал.

– Где ты была? – сказал он.

– Да так, много где. В Санта-Крусе. В Сан-Диего. А ты где был?

– Закупал кофе в Гватемале. Потом был в пустыне. Пробовал с тобой связаться, – сказал он, уставился с прищуром.

– Я не видела сообщений про твой звонок, – сказала я извиняющимся тоном. – Мой телефон вообще-то давно отрубился.

– Я не такое сообщение отправил, – сказал он.

– Ах вот как, – засмеялась я. – Ну раз я здесь, оно меня, наверно, все-таки отыскало.

Он закрыл кафе, сварил нам супа из кукурузы с маниоком, потом разложил на полу циновку и постелил мне постель. Мы были знакомы давно, вместе ездили по труднодоступным странам, без труда подлаживались под режим и привычки друг друга. Он притащил мне стол для работы и детскую настольную лампу: на абажуре нарисован водопад, и, когда включаешь свет, вода словно бы струится. В ночи мы слушали Марию Каллас, Алана Хованнеса и группу Pavement. Он играл на компьютере в шахматы, пока я разглядывала книги в шкафах: “Cantos” Паунда, собрание сочинений Рудольфа Штайнера, толстый том по евклидовой геометрии – его-то я и вытащила с полки. Богато иллюстрированная книга, которую я и не надеялась понять, но впитать попыталась.

– Я потеряла твое пальто, – сказала я ему. – То, черное, которое ты мне на день рождения подарил.

– Оно к тебе вернется, – сказал он.

– А если не вернется?

– Тогда оно встретит тебя на том свете с распростертыми объятиями.

Я улыбнулась: эти слова странным образом приободрили. Не стала рассказывать ему ни об обертках, ни о пропавших детях, ни об Эрнесте. Мне казалось, что я уже сбросила шкуру тех дней. Но о Сэнди мы разговаривали, и о многих друзьях, ушедших от нас, но воскрешенных нашей общей симпатией. Через несколько дней ему понадобилось уехать. Не знаю, когда вернусь, сказал он, но живи здесь, сколько захочешь. Зарядил мой телефон, научил пользоваться своим коротковолновым радиоприемником. Я немножко, наудачу покрутила ручки, настроилась на канал с музыкой Grateful Dead.

Было еще темно, Джерри пел “Palm Sunday” (“Вербное воскресенье”). Я замерзла, полезла во встроенный шкаф за одеялом. Нашла одеяло “Пендлтон” кремового цвета, встряхнула – из складок что-то выпало. Наклонилась – и в этот самый миг от окна протянулся тонкий столбик лунного света. Скомканная обертка “Пинат чуз”, неправильного цвета, “чуз” написано с ошибкой, никаких следов шоколада. Любопытство разгорелось, я поискала, нет ли в шкафу еще одной обертки, обнаружила картонную коробку, неплотно заклеенную скотчем. Целая коробка чистеньких, новеньких оберток: сотни и сотни. Я сунула несколько в карман, заклеила коробку, вышла посмотреть на луну – огромный яркий пирог в небесах.

Прокрутила в памяти наш разговор. “Пробовал с тобой связаться”. Я знала – и впрямь пробовал, так уж у нас повелось – экстрасенсорные штучки. Мысленно вернулась в места, по которым мы путешествовали: Гавана, Кингстон, Камбоджа, остров Рождества, Вьетнам. Мы нашли реку Ленина, на которую Хо Ши Мин ходил мыться. В Пномпене меня облепили пиявки, когда мы застряли на затопленной улице. Потом, в гостинице, я стояла перед раковиной в ванной, меня трясло, а Рэй спокойно снимал с меня пиявок. Помню, как из густых джунглей в Ангкор-Вате вышел слоненок, убранный цветами. У меня был с собой фотоаппарат, и я тихонько смылась – пошла одна вслед за слоненком. А вернувшись, увидела, что Рэй сидит на широкой веранде храма, вокруг него – дети. Он поет им песню, и его длинные волосы подсвечивает солнце – рисует нимб вокруг головы. Невольно вспомнилось Святое Писание – “пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне”[15]. Он поднял на меня глаза, улыбнулся. Я слышала смех, звяканье колокольчиков, шлепанье босых ног по храмовой лестнице. Все это совсем близко: солнечные лучи, нежность, вкус времени, потерянного безвозвратно.

Утром выпила два стакана минералки, приготовила яичницу-болтунью с зеленым луком, съела, не присаживаясь за стол. Пересчитала деньги, сунула в карман карту, налила полную флягу воды, завернула в тряпку несколько булочек. Год Обезьяны начался, и я телепортировалась на новую территорию, на шоссе в голой степи под молекулярным солнцем. Шагала без передышки, рассчитывая, что рано или поздно подвернется попутка. Заслонив глаза от солнца, увидела – он уже близко. Он опустил стекло, сидя в кабине видавшего виды синего пикапа “форд” – преображенного обломка обветшавших небес. Он был в другой рубашке – все пуговицы на месте, чем-то напоминал кого-то другого, кого-то, кого я знала прежде.

– Ты случайно не голограмма? – спросила я.

– Залезай, – сказал он. – Поедем через пустыню. Я знаю одно местечко, где подают самые лучшие уэвос ранчерос и кофе, который и вправду можно пить с удовольствием. Вот тогда сама решишь, голограмма я или нет.

С зеркала заднего вида свисали четки. Казалось, ехать с Эрнестом посреди необъяснимого мне привычно; мы уже – то ли во сне, то ли наяву – избороздили некую прелюбопытную территорию. Я доверяла его рукам на руле. Смотришь – и вспоминаются другие руки, руки хороших людей.

– А о глушителях ты когда-нибудь слышал? – сказала я.

– Грузовик старый, – ответил он.

Говорил в основном Эрнест. О метафизической геометрии, в своей обычной манере – тихо, вдумчиво, словно выуживая слова из потайного ящика. Я опустила стекло. Нескончаемые кустарниковые пустоши, там и сям – кактусы, умоляюще простирающие руки.

– Никакой иерархии. Вот в чем чудо треугольника. Ни верха, ни низа, не надо выбирать, на чьей ты стороне. Сними со Святой Троицы этикетки: “Отец”, “Сын”, “Дух Святой” – и каждую замени на “любовь”. Улавливаешь, о чем я? Любовь. Любовь. Любовь. Они равновелики, объемлют всю так называемую духовную жизнь.

Мы держали путь на запад. Эрнест свернул к маленькому аванпосту с бензоколонкой, прилавком с сувенирами и крохотной закусочной. Вышла женщина, встретила его, как старого друга, принесла нам кофе и две тарелки уэвос ранчерос с жареными бобами и растертым в шелковистую массу авокадо. К стене, рядом с выцветшей фотографией Фриды Кало и Троцкого в оловянной рамке, была прикреплена кнопками картина-раскраска на холсте – Дева Мария Гваделупская.

– Внучка моя нарисовала, – сказала женщина, вытирая руки об фартук.

Раскрашено вкривь и вкось, но разве можно придираться к ребенку?

– Очень мило, – сказала я.

Эрнест, сидевший напротив, глянул на меня.

– Ну и? – выжидающе спросил он.

– Что – “ну”?

– Ты меня не слушаешь. Ты где-то за тридевять земель.

– Ой, извини.

– Итак, – продолжил он, вороша остатки бобов вилкой, – разве это не лучшие уэвос ранчерос в твоей жизни?

– Очень даже неплохие, – сказала я, – но, пожалуй, я пробовала и получше.

– Да? Ну-ну, я тебя слушаю, – сказал он с еле заметной досадой.

– В семьдесят втором, в Акапулько. Я гостила на вилле, нависшей над морем. Плавать я не умею, а там был большой бассейн, довольно глубокий. Другой гость научил меня плавать на спине: тогда мне показалось, что я многого достигла.

– Плавание – переоцененное удовольствие, – сказал он.

– Как-то утром я встала еще до завтрака, спустилась по ступенькам в бассейн, поплыла, лежа на спине. Зажмурилась – ведь солнце уже светило ярко, почувствовала себя свободной и всем довольной, и вдруг – открываю глаза, а надо мной кружат сарычи.

Любовь. Любовь. Любовь

Аванпост, Солтонское море

– Сколько?

– Не знаю. То ли три, то ли пять, но, кажется, с красными хвостами. Красивые, но слишком уж близко, и тут мысль: а вдруг они думают, что я мертвая? Начинаю паниковать. Облака плывут по небу, солнце подсвечивает крылья птиц, а я барахтаюсь в воде и на полном серьезе думаю: все, сейчас утону. И вдруг – оглушительный всплеск. Это повар прыгнул в бассейн, схватил меня за талию, поднял над водой, вытащил, надавил на грудную клетку, чтобы вытеснить воду из легких. Потом вытер меня досуха и приготовил мне уэвос ранчерос, самые лучшие, какие я пробовала за всю жизнь.

– Это было на самом деле?

– Да, – сказала я, – абсолютно без прикрас, мне это до сих пор снится. Но это был не сон.

– Как его звали?

– Он работал там поваром. Имени не помню, но его никогда не забывала. Гляжу на самые разные лица – и мне видится его лицо. Он был повар, ходил в белом и спас мне жизнь.

– Ты вообще откуда? – спросил он внезапно.

– А что, – засмеялась я, – ты собираешься отвезти меня домой?

– Возможно всё, – сказал он, – как-никак на дворе год Обезьяны.

Положил на стол деньги, вышел из закусочной. Я допила кофе, залезла в кабину, а он тем временем проверил покрышки. Собралась спросить, что он думает о Новом годе по лунному календарю – и тут заметила, что солнце сместилось. Какое-то время мы ехали молча, небо сделалось ослепительно-розовым, с рубиновыми и фиалковыми прожилками.

– Вот в чем беда со снами – они… – говорил он, но я была на другом краю света, брела по красной земле в сердце Северной территории.

– Тебе нужно туда поехать, – твердо сказал он.

– Вообще-то, – сказала я, слегка опешив, – на самом деле мне нужно в туалет.

Окрест не было никаких удобств цивилизации. Зря я раньше не спохватилась; впрочем, как я припомнила, на заправке на двери сортира вроде бы висела табличка “Ремонт”. Мы были на середине равнины, где валялись камни и отбросы. Она была почти бесплодная, почти неотличимая от поверхности Луны. Эрнест заглушил мотор, машина замерла. Индикатор давления в шинах светился. Я взяла рюкзак, отошла подальше, присела на корточки за зарослями серебристых кактусов. По спекшейся почве протянулась, как длинный след, струя мочи. Я задумалась над тем фактом, что Эрнест каким-то образом прочел мои мысли об Айерс-Рок. Вспомнила о Сэме и о том, как нам обоим много лет назад часто снилось одно и то же, и даже теперь Сэм словно бы знает мои мысли. След начисто высох, по моему ботинку шмыгнула крохотная ящерка. Я встряхнулась, заставляя себя вернуться в сегодняшний день, встала, застегнулась, пошла обратно к грузовику. По мертвой почве были разбросаны скелеты мелких рыбешек: сотни, если не тысячи, свернувшиеся калачиком – точь-в-точь обертки от шоколадок, обросшие соляной коростой. Подойдя поближе, я не увидела ничего, кроме еще не улегшейся пыли. Эрнест уехал. Застыла как вкопанная, обдумывая свое положение, говоря себе: все в порядке, не самое худшее место, чтобы заблудиться, – окрестности Солтонского моря[16], а это же вообще не море.

Казалось, я прошагала много миль, но вокруг все оставалось неизменным. Не сомневалась, что прошла большое расстояние – но так никуда и не пришла. Попробовала поднажать и тут же притормозить, рассудив, что столкнусь нос к носу сама с собой и разорву петлю времени, но с этим способом не посчастливилось: длинная панорама пустыни вновь и вновь подлаживалась под мой темп, и всякая моя новая привычка закольцовывалась, повторяясь раз за разом. Я достала из кармана черствую булочку, завернутую в салфетку. Посыпана сахарной пудрой, а у мякоти легкий привкус апельсина, как у пирожных, которые едят на День мертвых. Я задумалась о мальчиках в закусочной: уж не был ли их разговор просто случайным совпадением, права ли я, что говорить “шоколадная обертка” неправильно? Спросила себя: может, это прозаичность моего направления мыслей мешает мне продвигаться вперед?

Переключилась на игру в мысленный дартс, в которой мишень вращается, а задача – спровоцировать вероятные события, меняющие ход времени; в эту игру мы с Сэнди играли, если долго ехали куда-то на машине. Швырнула дротик, и он озарил путь аж до Фландрии на закате Средневековья, подтолкнул запулить в воздух череду новых вопросов: например, почему на панели “Благовещение” Гентского алтаря начертанные золотом слова молодой Пресвятой Девы, закутанной в широкие одежды, читаются справа налево и снизу вверх? Может, художник просто подшутил над нами? Или невидимый кокон, обрамляющий ее перевернутые и написанные в обратную сторону речи, изобретен только для того, чтобы их удобнее было прочесть полупрозрачному крылатому Святому Духу, которого мастер поместил над ее головой?

Этот вопрос мало-помалу оттеснил на задний план какое бы то ни было беспокойство насчет словосочетаний, существительных и прилагательных, а заодно насчет того, где я нахожусь, – я, плавно скользя, вновь посетила историческое прошлое. Увидела руку живописных дел мастера, закрывающую створки алтаря. Увидела другие руки, благоговейно распахивающие те же створки. Деревянные рамы панелей потемнели оттого, что сгустилось время. Я увидела воров, уносящих створки на корабль, и корабль уплыл в вероломные моря. Увидела разбитый волнами корпус корабля и сломанную мачту. Небо было бледно-голубое, без единого облачка, и я все шагала, пила по глоточку, скрупулезно учитывала свой запас воды. Шагала, пока не оказалась там, куда мне хотелось: перед голубем и девой, в то время, как таял, испаряясь, жир ягненка.

Альбрехт Дюрер “Кабинет святого Иеронима”

Что говорил Марк

Перелеты через несколько часовых поясов с запада на восток переносишь тяжелее, чем перелеты с востока на запад. Что-то там с клетками – водителями ритма. Я не про рукотворный водитель ритма, а про участок мозга, следящий, чтобы наши биоритмы оставались созвучными миру. Несколько недель на Западном побережье определенно сбили с панталыку мои ритм-клетки. Пообедаю – и отрубаюсь, а потом, в два часа ночи, вдруг вскакиваю с постели. Приохотилась к ночным прогулкам – ходила, закутавшись в молчание. На пустынных улицах в воздухе витало что-то мертвенное, и в этом ощущении я узнавала свое настроение. Я снова дома, на самой середине февраля – забытого месяца.

Валентинов день выдался в Нью-Йорке самым холодным за всю историю метеонаблюдений. Изысканная мантия изморози накрыла все вокруг, развесила на голых ветках симфонию замерзших сердец. Ледяные висюльки, довольно опасные – могут и поранить – отламывались, срывались с навесов и строительных лесов и долго еще валялись на тротуарах, словно брошенное оружие первобытного человека.

Я почти ничего не писала, и внутри сна того, кто видит сон, ни с кем не входила в контакт. Казалось, по всей Америке догорают, один за другим, светильники. Масляные лампы былой эпохи, ярко вспыхнув напоследок, гасли. Указатель отмалчивался, но книги на тумбочке манили. “Крестовый поход детей”. “Колосс”. “Марк Аврелий”. Я раскрыла его “Размышления”. “Жить, не рассчитывая на тысячи лет”[17]. Мне это было до ужаса понятно – я ведь взбиралась по хронологической лестнице, все ближе и ближе к семидесятому году своей жизни. Соберись, сказала я себе, просто смакуй последние сезоны шестьдесят девятого года, а шестьдесят девять – священное число для Джими Хендрикса, который на такие предостережения отвечал: “Свою жизнь проживу так, как захочу”. Я вообразила, как схлестнулись Марк и Джими: каждый выбирает массивную сосульку, но пока они раскачаются скрепя сердце сговориться о поединке, сосульки в их руках успеют растаять.

Кошка терлась об мое колено. Я открыла банку сардин, кошкину порцию мелко нарубила, потом нарезала несколько луковиц, поджарила два ломтя овсяного хлеба и сделала себе сэндвич. Разглядывая свое отражение на боку тостера – блестящем, как ртуть, – подметила, что выгляжу одновременно молодой и старой. Поела второпях, прибираться не стала – вообще-то ужасно хотелось увидеть хоть какие-то, хоть мелкие признаки жизни, армию муравьев, которая тащила бы крошки, выковырянные из трещин кухонного кафеля. Я ждала с нетерпением, пока набухнут почки, заворкуют голуби, рассеется мрак, вновь наступит весна.

Марк Аврелий рекомендует нам бдительно подмечать, как проходит время. Десять тысяч лет или десять тысяч дней – ничто не в силах ни остановить время, ни отменить тот факт, что в год Обезьяны мне исполнится семьдесят. Семьдесят. Всего лишь число, но оно возвещает, что львиная доля песка, выделенного тебе судьбой, уже перетекла вниз: песок этот струится в кухонных песочных часах – таймере для варки яиц, а горемычное яйцо – ты сама. Песчинки сыплются, и я ловлю себя на том, что больше обычного скучаю по умершим. Замечаю, что, когда смотрю телевизор, на глаза чаще наворачиваются слезы – плачу над чьей-то влюбленностью, над уходящим на пенсию сыщиком, которому выстрелили в спину, пока он созерцал морскую даль, над усталым отцом, когда он берет на руки своего малыша. Замечаю, что мои же слезы жгут мне глаза, что разучилась быстро бегать, а мое чувство времени словно бы частит.

Стараюсь, как умею, придать изящество этой картинке, не выходящей у меня из головы, сделать ее поприятнее – даже заменяю кухонный таймер хрустальными часами, где вместо песка струится растертый в пыль мрамор; такие часы можно видеть в тесном бревенчатом кабинете святого Иеронима или в мастерской Альбрехта Дюрера. Хотя скорость песка предопределена, вероятно, каким-то непреложным принципом, ты все равно ничего не выгадаешь, если твои часы выглядят солидно, а песчинки в них – идеальной формы.

Поразмыслив над словами Марка, я теперь пытаюсь подмечать, как бежит время, – авось удастся подглядеть за космическим сдвигом, когда одно число сменяет другое. Но, несмотря на все мои старания, февраль пролетел незаметно, даром что в нынешнем, високосном году был дополнительный день для наблюдений. Вглядываюсь в цифры “29” на календаре, нехотя отрываю листок. Первое марта. Годовщина моей свадьбы, двадцать лет без него, и это побуждает вытащить из-под кровати продолговатую коробку, приоткрыть совсем ненадолго – только чтобы разгладить складки викторианского платья, полускрытого под хрупкой вуалью. Запихивая коробку на место, испытываю странное ощущение – я словно накренилась на оси: недолгое головокружение от горя.

Тем временем во внешнем мире небо быстро почернело, сильные ветра налетели со всех четырех сторон и слаженно, вместе с ливнями, которые немедля двинулись в атаку, взбаламутили воздух, и нежданно-негаданно хляби небесные разверзлись. Все произошло так стремительно, что я не успела ни похватать с пола книги и одежду, ни задраить хлипкое потолочное окно: вода разлилась повсюду, поднялась выше щиколоток, до колен. Дверь – так мне померещилось – исчезла, я застряла посреди комнаты, как на острове, – и тут эллиптическая тьма, растекшаяся чуть ли не во всю оштукатуренную стену, распахнулась, и стала видна длинная тропа с разбросанными невеселыми игрушками. Я пошла к тропе вброд, увидела сумасбродные волчки, которые выписывали зигзаги на узкой лужайке с нарциссами – косили цветы, подбрасывали раструбы их бутонов в нестабильный воздух. Я вытянула руки вперед, разыскивая на ощупь то ли выход отсюда, то ли вход в пустоту, – и тут меня огорошил хор криков, вроде бы птичьих.

– Это только игра, – прощебетал шаловливый голос.

Высокомерный тон указателя – его ни с кем не перепутаешь. Я попятилась, собираясь с духом.

– Прекрасно, – парировала я, – а что за игра?

– Ну, естественно, Игра в Разброд.

Об этой так называемой игре я кое-что знала. Разброд – игра с большой буквы против божества с маленькой буквы, сулящая неискушенному участнику одни только неприятности. Обнаруживаешь, что тебя атакуют компоненты гнусного уравнения. Один дурной глаз, две звезды-вертушки, вечные слезы и обозы. Самый настоящий разброд, а подговаривают к нему божество текущего лунного года и его шайка крылатых обезьян – вездесущих проныр, которые когда-то уволокли зазевавшуюся Дороти с гипнотических полей страны Оз.

– Пожалуй, я пас, – сказала я непреклонно, и все враз прекратилось – так же внезапно, как и началось.

Я оценила масштабы ущерба. Легкий беспорядок, в остальном все как было. Во внезапном затишье осмотрела стену от угла до угла: никаких следов овального входа, ни единой трещины – даже штукатурка не вздулась. Я провела ладонью по поверхности стены, воображая фрески, кипучую работу в мастерской, где выстроились в ряд чаны со сверкающими пигментами, небосвод, выкрашенный берлинской лазурью, желтой охрой и кармазином. Когда-то я жаждала жить в те времена – быть маленькой девочкой в муслиновом чепчике, созерцающей цветовой круг Гёте: местами яркий, местами тусклый, неспешно вращающийся в глубине ртутного пруда. Вмиг вернувшись к первоисточнику картинки, обнаружила, что весенний нарцисс пророс слишком рано, увидела, как он задрожал, отшатнулся.

С неплотно прикрытого окна на потолке капала вода. Куда ни глянь – срубленные цветочные головки, испускающие, когда их топчешь, анестезирующий аромат. Отмахнувшись от их усыпляющего воздействия, я выбросила желтые головки в мусорную корзину, принесла швабру и ведро, собрала воду с деревянных половиц. Потом задала себе другую работу – разлепить несколько вымокших страниц разрозненной рукописи, в отчаянии наблюдая, как слова растворяются, превращаясь в неразборчивые кляксы.

– Пруд – это еще и зеркало, – сказала я вслух, своему возможному слушателю, кто бы он ни был.

Присела на край кровати, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, надела сухие носки. Приближавшиеся мартовские дни насмехались надо мной. 4 марта – смерть Арто. 9 марта – уход Роберта Мэпплторпа. 14 марта – рождение Робина и день рождения моей матери – того же числа, когда, как рассказывают, ласточки накануне начала весны[18] возвращаются в Капистрано. Мама. До чего же хотелось порой услышать ее голос. Интересно, а в нынешнем году мамины ласточки вернутся? – снова всплывает в голове мой детский вопрос.

Мартовские ветра. Мартовские свадьбы. Мартовские иды. Джозефина Марч[19]. Мистический март и все, с чем он четко ассоциируется. И, конечно, в моей жизни всегда был Мартовский Заяц. Помню, в детстве чудак Заяц меня просто обворожил, и я была уверена, что он и Безумный Шляпник – одно лицо, даже инициалы общие – “Эм-Эйч”: March Hare и Mad Hatter. Я твердо уверовала в то, что они взаимозаменяемы и, однако, могут оставаться самими собой. Рационально мыслящие взрослые сочли мою теорию недоказуемой, но меня не могли переубедить ни иллюстрации Тенниела, ни диснеевский мультик, ни даже сам Льюис Кэрролл. Скажете, в моей логике концы с концами не сходятся? Но и в Стране Чудес не сходились. Заяц был за хозяина на бесконечном чаепитии, потому что задолго до начала чаепития время, которое можно измерить, убили. И убил его Шляпник, широко раскинув руки, напевая неувядающую музыкальную тему Страны Чудес – ту, которую я внимательно слушала все детство. Когда Джонни Депп вжился в образ Шляпника, его тоже поглотил водоворот этого единства во многих лицах, Депп – больше не какой-то Джонни. Он, несомненно, стал глашатаем этой священной маленькой песенки.

“Ну что – умрем немножко?”[20] – пел он, расставляя руки, словно пытаясь все объять.

Я слышала это собственными ушами, и каждая нота капала слезой радости, а потом испарялась. С тех пор я часто размышляла над призывом Шляпника в исполнении Джонни – “Ну что – умрем немножко?” Что он имел в виду? Безусловно, какой-то небольшой, безобидный тарарам, либо своеобразное гомеопатическое заклятье, маленькую смерть, которая дает иммунитет к ужасу большой смерти.

Первые часы марта переплавились в последующие дни. Я позволяла, чтобы меня направлял кто-то другой, была только каплей, которая скользит вниз по хвосту обезьяны, закрученному спиралью. В мамин день рождения в новостях сообщили, что ласточки и впрямь нашли дорогу обратно в Капистрано. В тот день мне приснилось, что я снова в Сан-Франциско, в отеле “Мияко”. Стоя в середине сада камней – если честно, это была лишь слегка облагороженная песочница, – я услышала мамин голос. “Патриция” – только это она и сказала.

В первый день весны я взбила перину и открыла ставни. Виртуальные медальоны падали с веток молодых деревьев, и одуряющее благоухание нарциссов вернулось. Я приступила к делам, насвистывая мелодию, которую так легко забыть, и твердо веря в то, что мы, как и времена года, все превозмогаем, а десять тысяч лет – лишь мгновение ока для опоясанной кольцами планеты или для архангела, опоясанного стеклянным мечом.

Стетсоновская шляпа Сэма

Рыжий Гигант

Первое апреля – день дурака. Трикстер хватался за бразды, за ручки управления происходящим, и на нас катились шары кутерьмы – десятки стальных битков сшибали нас с ног, не давали восстановить равновесие. Новости сыпались лавиной, и ум силился найти логику в кампании кандидата, который городил ложь так проворно, что не успеваешь ни уследить за его руками, ни уяснить, что к чему. По его капризу мир вывернулся шиворот-навыворот, оброс каким-то металлическим налетом – золотом дураков, как прозвали пирит, причем эта фальшивая позолота уже успела частично облупиться. Дождь и снова дождь, апрельские ливни, совсем как в детском стишке[21], дождь падал прямыми струями во всей Америке, продвигался к западу над округом Марин – стал меланхоличным очевидцем борьбы Сэнди за жизнь. Я пыталась отгонять от себя тревогу, делать свою работу, читать свои молитвы, ждать своего шанса. А по потолочному окну снова барабанил дождь – тысяча ударов взбалмошных копыт, редкостно щедрая энергия обрушилась на земную поверхность.

Я села за стол, раскрыла ноутбук, взялась неспешно разбираться с длинной чередой просьб и приглашений. Их были десятки, в основном связанных с моей работой, и я велела себе рассмотреть каждое предложение потенциальной работы, и где-то на середине списка помедлила и возликовала. Меня звали поработать в Австралии ровно через год – сыграть концерты в Сиднее и Мельбурне, а также на фестивале в Брисбейне. Я закрыла ноутбук, взяла с полки атлас, раскрыла на карте Австралии. Лететь далеко, ждать еще долго, но я точно знала, что сделаю – отыграю девять концертов, а потом, когда группа разъедется по домам, взбегу по трапу винтового самолета, вылетающего в Элис-Спрингс, а там найму водителя, и тот отвезет меня к Улуру. Не мешкая, написала ответ. Да, на эту работу я согласна. И пометила числа в календаре на 2017 год, совершенно пустом. Несколько “А”, разбросанных по марту будущего года: Австралия, путешествие к Айерс-Рок.

О моей пламенной мечте увидеть Айерс-Рок догадался необъяснимым образом указатель в “Дрём-мотеле”, и Эрнест тоже догадался. Несколько десятков лет назад мой маленький сын, вдохновившись любимым австралийским мультсериалом, который мы смотрели вместе, нарисовал эту скалу в моем блокноте красным восковым мелком, замазав мои записи. Пусть не сбылась надежда в один прекрасный день отправиться туда с Сэмом – я все равно, с его благословения, обязательно туда доберусь. Во встроенном шкафу дожидаются мои ботинки, и вот что любопытно – в их подошвах застряла красная почва краев, где моя нога никогда не ступала.

Спустя несколько дней я позвонила Сэму, но пока не упомянула о величественном красно-рыжем монолите – а вот о рыжих конях поговорили.

– Несколько дней назад был день рождения Секретариата, – сказала я ему.

– Ну и ну, ты – и вдруг знаешь дни рождения лошадей? – засмеялся Сэм.

– Потому что это твоя любимая лошадь, – сказала я.

– Приезжай в Кентукки. Расскажу тебе историю Мановара – другого рыжего гиганта. Мы можем сделать ставки на дерби и посмотреть забеги по телевизору.

– Хорошо, Сэм, я загодя изучу список лошадей.

Первого мая я сидела на крыльце своего домика в Рокуэе. На моем клочке земли не выросло ничего, кроме голубых полевых цветов – словно его засеяло небо. Когда туда выбираешься – долго едешь на метро, потом выходишь из вагона, – привычная картина мира словно отваливается, пропадает из глаз. А что остается? Несколько бабочек, две божьи коровки и один богомол. Важен только мой письменный стол с кабинетным портретом молодого Бодлера, с фотокарточкой юной Джейн Боулз – кадром из фотоавтомата, с безруким Христом из слоновой кости, с маленькой гравюрой – разговор Алисы с Додо – в рамке. Важен только слегка нечеткий полароидный снимок: Сэм и я в кафе “’Ino” несколько лет назад, когда все было почти в норме.

Я изучила “Морнинг телеграф” – совсем как в детстве, когда проделывала это в подражание отцу, вдумчивому специалисту по ставкам на гандикап. Возможно, у меня это в крови: я обычно удачно выбирала лошадей, в особенности хорошо угадывала, какие места они займут. Правда, с этим конкретным списком ничего не выходило: интуиция помалкивала, но в итоге я решила поставить на Ганраннера. Спустя два дня взяла билет до Цинциннати, там наняла водителя, чтобы добраться в соседний штат, на автозаправку близ Мидленда, куда за мной должны были приехать. Я заметила, что подъезжает белый фургон. Сэм и его сестра Роксэнн. Причем Сэм на пассажирском сиденье – когда я это заметила, в сердце защемило.

В прошлом году, накануне Дня благодарения, Сэм приехал за мной в аэропорт на своем фургоне – управлялся не без труда, руль проворачивал локтями. Он делал то, что мог, а когда больше не мог чего-то делать, приноравливался. В то время он редактировал свою книгу “Тот, кто внутри”. Просыпались мы рано, несколько часов работали, делали перерыв – посиживали под открытым небом на адирондакских креслах, беседуя в основном о литературе. О Набокове, и о Табукки, и о Бруно Шульце. Спала я на кожаном диване. Сэмов аппарат НИВЛ тихо, обволакивающе жужжал. Едва Сэм подготавливался ко сну, натягивал до подбородка одеяло и складывал на груди руки, я осознавала, что пора спать, и что-то в моей душе смирялось с этим.

– Все умирают, – сказал он, разглядывая свои руки, мало-помалу терявшие силу. – Я, правда, думать не думал, что меня ждет вот такое. Но я смотрю на это спокойно. Я прожил жизнь так, как хотел.

Теперь мы, как всегда, мигом настроились на работу. Сэм вышел на финишную прямую, сосредоточился на том, чтобы закончить “Того, кто внутри”. У него все сильнее уставали руки при письме, так что я читала ему рукопись вслух, а он прикидывал, что переделать. Для финальных правок ему требовалось скорее размышлять, чем записывать, – находить желанные сочетания слов. Книга складывалась, а я дивилась удали его языка, повествованию, где соединились кинематографичная поэзия, картины американского Юго-Запада, сюрреалистические сны и его неповторимый черный юмор. Кое-где всплывали намеки на его текущие трудности – намеки расплывчатые, но несомненные. Название он взял из книги Бруно Шульца[22], а когда встал вопрос об обложке, она оказалась прямо у нас перед носом – снимок мексиканского фотографа Грасиэлы Итурбиде, который Сэм приткнул на подоконнике на кухне. По пустыне Сонора идет, с бумбоксом в руке, женщина из племени сери с распущенными темными волосами, в развевающейся юбке. За кофе мы рассмотрели фотографию и заговорщически кивнули. В окно нам было видно, как к забору подходят лошади Сэма. Лошади, на которых он больше не мог ездить верхом. Об этом он никогда не говорил ни слова.

Утром в день дерби мы сделали ставки. Состояние покрытия способствовало резвому бегу, ни у Сэма, ни у меня не было предчувствий насчет победителя: наша интуиция молчала. Сэм велел мне сделать комбинированную ставку на Ганраннера, гарантируя выигрыш, если тот придет третьим, и я послушалась. Скачки – 142-е в истории ипподрома в Черчилль-Даунс – начинались в 06.51 по североамериканскому восточному дневному времени. Когда мы собрались перед телевизором, я сообразила, что сегодня день рождения Дьюи Смита, моего покойного свекра. Когда мой муж был жив, мы тоже смотрели дерби – дома у его отца, собравшись перед телевизором; интересно, какую лошадь выбрал бы Дьюи? Он родился в Восточном Кентукки, а его отец был шериф и патрулировал свой округ верхом, всегда имея при себе ружье с зарубками на прикладе[23]. Три года подряд, к изумлению Дьюи, я угадывала, какая лошадь придет к финишу второй, но сегодня мой Ганраннер пришел третьим.

После ужина я вышла наружу, уселась на веранде – хотелось посмотреть на небо. Луна убывала – превратилась в узкий серп наподобие татуировки, которая была у Сэма между большим и указательным пальцем. “Что-то вроде волшебства”, прошептала я; прежде всего это была мольба.

Вернувшись домой, спустя пару дней получила от сестры Сэма маленькую посылку с запиской. Вместе с моим выигрышем, завернутым в газету, Сэм прислал свой перочинный нож. Я положила нож в стеклянный шкаф-витрину, рядом с кофейной чашкой своего отца. В последующие дни меня как подменили – навалились несвойственные мне усталость и смятение. Я рассудила, что просто выдохлась: возможно, организм борется с простудой; решила не вмешиваться.

Тридцатое мая – день святой Жанны д’Арк, традиционно день целенаправленно подогреваемого оптимизма. Настроение не улучшалось, кашель усилился, но казалось, глубоко в недрах что-то бьет ключом и очень скоро что-нибудь свершится – например, родится стихотворение или начнет извергаться маленький вулкан. В ту ночь мне приснился сон, из тех, которые кажутся скорее подарками, чем снами, – целительный и чистый, как незамутненный арктический ручей.

Во сне мы были на кухне одни, и Сэм рассказывал мне о зное в центре Австралии и о рубиновом свечении Айерс-Рок, и о том, как в старые времена – “эх, были деньки”, говоря его словами, – когда там еще не понастроили пансионатов, он поехал туда один, без проводника, на джипе и посмотрел на все своими глазами. Пленка с бобины памяти – точь-в-точь зернистая любительская кинохроника – начала разматываться, и мы увидели, как Сэм вылезает из джипа и начинает запретное восхождение. Он собирал слезы аборигенов. Они были черные, а не красные, он их засовывал в потертый маленький кожаный кисет – типа мешочка с гри-гри, выпавшего из кармана Тома Хорна, когда того повесили одному Богу известно за какие грехи.

Я глянула на Сэма – он недвижно сидел в инвалидном кресле с мотором, припаркованном у кухонного стола. Его голова стала массивным бриллиантом, который неспешно проворачивался, испуская из воспаленных глаз лучи. Тогда надежда еще была, хоть и почти несбыточная. Комната сокращалась и расширялась, словно легкие или словно меха волынки. Я, шустро выполняя его распоряжения, отключила кислород.

– Готова в путь? – спросил он.

– Но как ты вообще можешь дышать?

– В этом я больше не нуждаюсь, – ответил он.

Мы путешествовали, пока Сэм не нашел место, которое разыскивал, и тогда мы присели на деревянные ящики – просто обождали. Пришла какая-то женщина, засуетилась, поставила перед нами низкий деревянный стол. Другая принесла две миски, но ни ложек, ни вилок, а третья притащила котел с супом – над ним поднимался пар. В бульоне с восемнадцатью целебными травами плавал эмбрион черной курицы вместе с девятью желтками, образующими корону вокруг его крошечной головки. Солнечная система желтков, идеальная дуга, соединявшая щуплые плечи.

– Старинный рецепт, – пояснил Сэм, – этот бульон идет от солнца. Выпей до дна, это дар.

Мне дали половник с супом, и женщины ушли. Я ужаснулась оттого, что меня обязали уничтожить плавучую картину, которая уже приобрела сходство с картонным, расшитым нитками образком святого.

– Ты должна это сделать, – сказал он, глядя на свои руки.

Я не сомневалась, что от бульона мне станет плохо, но Сэм подмигнул мне, и я выпила бульон, и в следующее мгновение появилась тропа – тропа, устланная звездной пылью. Мы встали, но я в полной растерянности отвернулась. Тогда Сэм заговорил, рассказал мне историю Мановара, величайшей скаковой лошади всех времен. И сказал мне, что лошадь можно полюбить так же сильно, как человека.

– Мне снятся лошади, – прошептал он. – Снятся всю жизнь.

Мы двинулись дальше, и я, как и опасалась, почувствовала себя плохо. Прошло три дня, а меня все еще тошнило и бросало в пот. Я изнемогала, страдала от обезвоживания, и нам приходилось останавливаться у любых ручьев, которые только можно вообразить, чтобы я утоляла жажду. На четвертый день я увидела, что Сэм сам зачерпывает воду руками.

“Как такое возможно?” – подумала я.

– Бульон начинает действовать, – сказал он, читая мои мысли.

Но на самом деле он не говорил. Нет, он стоял на краю огромного ущелья – шире Большого Каньона, шире алмазного кратера в Сибири – и жевал соломинку с тупикового конца. Я, сидя на земле, обомлела. Он прислушивался к цокоту копыт – одинокая лошадь пустилась в бегство, словно почуяв дыхание смертоносного сновидения. И тогда я увидела – мысленным взором Сэма – самую великолепную скаковую лошадь, которая только жила на свете: на лбу белая звездочка, а спина рыжая и светится, как догорающие угли в темноте.

Чашка моего отца

Антракт

Ничего никогда разрешиться не может. Решение – только иллюзия. Бывают мгновения спонтанной лучезарности, когда кажется, что сознание раскрепостилось, но это всего лишь явление божества.

Эти слова кинетически тянулись за мной – неужто треклятый указатель выследил меня и в Нью-Йорке? Я ошалело вскинула голову – должно быть, ненадолго задремала за письменным столом, работая на компьютере, потому что недописанная фраза завершалась совершенно излишним шлейфом из выбранных наобум гласных.

– Требуются доказательства. Только доказательства обеспечат математику неподдельную славу.

– А уж поэту-детективу – и говорить нечего, – ворчу в ответ.

Встаю, иду в туалет, мешкаю, чтобы вытереть сиденье унитаза – на нем замечен призрачный отпечаток чьей-то лапки. Доказательства, размышляю я, пока мою руки. Это знал Эвклид. И Гаусс, и Галилей. Доказательства, произношу вслух, прочесывая взглядом окружающее пространство. Пробил час решительных действий: открываю окно, срываю с кровати простыни, прибиваю к стене ту простыню, которой накрывалась, придирчиво осматриваю: достаточно ли она чиста? В коробке со старыми рисовальными принадлежностями нашариваю черный линер – такими рисовали иллюстраторы в XX веке. Несколько минут стою, не шелохнувшись, а потом вычерчиваю на простыне все известные изгибы и извивы стратосферы.

В последующие дни пометки на простыне умножились. Обрывки греческих фраз, алгебраические выражения, ленты Мебиуса в процессе морфинга да заржавелые кольца пружины, испещрившей простыню следами уравнения, которое не поддается расшифровке.

– Ничто не нашло решения, – журит меня указатель.

– Ничего не разрешилось, – кричит правосудие, а список меняет свой масштаб.

Иду на их голоса и вхожу в библиотеку громадного дворца, с массивными томами, где, словно в альбомах с газетными вырезками, вклеены между страниц бережно хранимые картинки с пояснительными надписями карандашом. Корабль на подходе к римскому порту в миг, когда Вергилий испустил дух. Корабли-призраки, замерзшие в арктических морях, закутанные в ледяную вуаль, которая переливается, как африканские алмазы. Дрейфующие кости доисторических гигантов – былые горделивые айсберги. Лодки мигрантов переворачиваются вверх килем, и посиневшие лица детей, и осыпающиеся ульи, и мертвый жираф.

Ничто не нашло решения, шепчет завиток пыли, когда я возвращаю тяжелый том на полку, тоже обросшую пылью. Ни тебе космического решения, ни тебе комического, черт подери. Чую: указатель меня выслеживает. В отместку немедленно выслеживаю его, хотя мне грустно видеть, что он слегка зачах – уже не тот, каким был.

– Ничто не нашло решения, – долдонит указатель.

– Ничего не разрешилось, – вторит природа.

Ищу утешения в облаках, стремительно меняющих форму: одна рыба, один колибри, один мальчик в маске и ластах, картинки минувших дней.

Беспрецедентная жара, и умирающий риф, и раскалывающийся на части арктический шельф – вот что не дает мне покоя. И Сэнди, то выныривающий из забытья, то исчезающий в нем снова, – он сопротивляется набегам бактериальных инфекций, а тем временем набрасывает схемы своих апокалиптических сценариев – прямо из чрева отеля “Сердце города”[24]. Мне слышно, как он думает, мне слышно, как дышат стены. Пожалуй, нужен перерыв, своеобразный антракт – выскользнуть из одного сценария, дать возможность развернуться какому-то другому. Нужно что-то пустяковое, легкое и абсолютно нежданное.

Несколько лет назад в театре “Ла Скала”, в антракте “Тристана и Изольды”, я искала сортир и нечаянно зашла в незапертый зал, где готовили к выставке костюмы Марии Каллас. Прямо передо мной было запоминающееся черное платье-кафтан, в котором она играла Медею в фильме Пазолини. Там же находились и ее широкое одеяние, и головной убор с покрывалом, несколько нитей тяжелых янтарных бус, богато расшитая риза – от нее требовалось, облачившись во все это, бегать по пустыне, а жара была такая, что Пазолини, по слухам, командовал съемками в одних плавках. Его Медея, хоть роль и была поручена самому выразительному сопрано планеты, не пела; этот факт мы с Сэнди сочли изящной хулиганской выходкой, которая внесла в великолепную актерскую игру Каллас диссонирующее напряжение. Я подержала в руках янтари, провела рукой сверху донизу по ее одеянию – тому самому, которое превратило ее в колхидскую колдунью. Дали третий звонок, и я поспешила в зал, и мои спутники не почуяли ровно ничего необычного. Даже не догадывались, что в пространстве антракта я прикоснулась к священным одеждам Медеи, к переплетению нитей, впитавших пот великой Каллас и незримый отпечаток ладони Пазолини.

Ничто не нашло решения, но я все равно сваливаю, – говорю, укладывая свой маленький чемодан. Набор вещей неизменный: шесть футболок “Электрик леди”, шесть комплектов нижнего белья, шесть пар носков с пчелами, два блокнота, травяной сбор от кашля, мой фотоаппарат, последние пачки слегка просроченной пленки “Полароид” и одна книга – “Собрание стихотворений Аллена Гинзберга”, в честь того, что его день рождения на подходе. Его поэзия составит мне компанию в коротком лекционном туре, который приведет меня в Варшаву, Люцерн и Цюрих, причем в дневное время я буду вольна пропадать в переулках, то знакомых, то неведомых, выводящих к нежданным открытиям. Недолгое созерцательное бродяжничество, маленькая передышка от ропота, от воплей большого мира. Улицы, где прогуливался Роберт Вальзер. Могила Джеймса Джойса – чуть выше на склоне холма. Серый фетровый костюм Йозефа Бойса, висящий без призора в пустой галерее.

В поездках отключаюсь от новостей, перечитываю стихи Аллена: его книга – безудержный музыкальный автомат, мощный, как водородная бомба – сохраняет все переливы его интонации. Аллен не отстранился бы от нынешней политической обстановки – нет, он мигом ввязался бы в схватку, вмешивался бы, вопия во весь голос, ободрял бы всех: будьте начеку, мобилизуйтесь, идите голосовать, а если обстоятельства потребуют, что ж, пусть с акций мирного неповиновения вас волокут в автозаки.

Когда я перемещаюсь от одной границы до другой, атмосфера передвижения приобретает свойства чего-то сверхъестественного. Дети кажутся мультяшными персонажами – бумажные куклы в малюсеньких курточках катят собственные чемоданы, украшенные эмблемами их собственных путешествий. Так и подмывает пойти вслед за ними, но я продолжаю свой путь, извилистым маршрутом добираюсь до назначенной мне конечной точки – Лиссабона, города, где ночь вымощена булыжником.

Там-то я встречаюсь с архивистами из Дома Фернандо Пессоа, и меня приглашают провести какое-то время в домашней библиотеке любимого поэта. Выдают белые перчатки – благодаря этой любезности я могу полистать некоторые из его любимых книг. На полках – детективы, сборники стихов Уильяма Блейка и Уолта Уитмена, а также принадлежавшие Пессоа бесценные издания “Цветов зла”, “Озарений” и сказок Оскара Уайльда. Пожалуй, библиотека Пессоа в большей мере, чем его собственные произведения, приподнимает покров над его душой: ведь у него было много литературных масок, и все эти сотворенные им авторы писали от своего имени; а эти книги покупал и любил сам Пессоа. Меня заинтриговало это маленькое открытие. Писатель лепит автономных персонажей, которые живут своей жизнью и пишут под собственными именами; их не меньше семидесяти пяти, и у каждого – своя шляпа и свой плащ. Как же нам узнать подлинного Пессоа? Разгадка перед нами: книги, которые принадлежали ему, уникальная библиотека, сохраняемая в идеальном состоянии.

У меня улучшается настроение, когда я записываю для устного архива стихотворение “Приветствие Уитмену”: его сочинил один из таких сотворенных Пессоа поэтов – Алвару де Кампуш. По совпадению, вчера вечером я читала посвященные Уитмену стихи Аллена, и библиотекари, охраняющие библиотеку Пессоа, как пастухи – стадо, страшно радуются, узнав об этом соединительном звене. Время бежит стрелой, и я не догадываюсь спросить, имеется ли у них хоть одна широкополая шляпа Пессоа – а лежат эти шляпы, предполагаю, в своих родных шляпных коробках, возможно, где-то в потайном встроенном шкафу, составляя компанию всевозможным пальто, которые он когда-то надевал на конспиративные ночные прогулки. Возвращаясь в отель, прохожу мимо его двойника: отлитый из бронзы, он, тем не менее, как бы срывается с места.

Именно в городе Пессоа я на некоторое время задерживаюсь, хотя вряд ли могу ответить, чем там, собственно, занимаюсь. Лиссабон – самый подходящий город для того, чтобы сбиваться с дороги. По утрам сижу в кафе, строчу в очередном блокноте, каждая чистая страница сулит побег, авторучка служит преданно, чернила текут без заминки. Крепко сплю, мало что вижу во сне, просто существую в интерлюдии, которую ничто не прерывает. Когда в сумерках гуляю по старому городу, в воздухе дрейфует обрывок мелодии и вспоминается низкий звучный голос моего отца. Да, это “Lisbon Antigua”[25], одна из его любимых песен. Помню, в детстве я спрашивала, что значит ее название. Он улыбнулся и сказал, что это секрет.

Братья и сестры, вечерние колокола звонят. Фонари освещают узорные мостовые. Окутанная тишиной, словно бы написанной Эдвардом Хоппером, иду той же дорогой, которой когда-то, в любое время дня и ночи, ходил Пессоа. Писатель с множественной личностью: сколько же у него было путей, сколько дневников, подписанных самыми разными именами. Ступая по кафельным полам крытых переходов, прикасаясь к стенам, заросшим плющом, прохожу мимо витрины и замечаю у барной стойки какого-то джентльмена: стоит, слегка наклонясь, что-то пишет в блокноте. Он в коричневом пальто и фетровой шляпе. Пытаюсь войти, но двери там нет. Наблюдаю за ним сквозь стекло: лицо, которое я вижу, – знакомо, но незнакомо.

Кафе “А Бразилейра”, Лиссабон

– Он просто такой же, как мы с тобой.

Опять указатель, мой ясновидящий недруг, но посреди вынужденного затворничества я невольно радуюсь ему.

– Ты и вправду так считаешь? – спрашиваю.

– Абсолютно уверен, – отвечает он довольно ласково.

– А знаешь, – шепчу я, – ты был прав, я действительно еду к Айерс-Рок.

– Твои подметки уже окрасились красным.

Я не стала спрашивать у указателя, каково приходится моему мужу в каком бы то ни было пространстве, выделенном ему во Вселенной. И о судьбе Сэнди спрашивать не стала. И про Сэма тоже. Это под запретом, как и умасливание ангелов молитвами. Знаю прекрасно: нельзя просить за чью-то жизнь, и за две жизни нельзя. Можно лишь лелеять надежду на то, что окрепнет могущество, которым наделено сердце каждого человека.

Улицы, вымощенные булыжником, приводят меня к моему временному дому. Мой номер – прелестная смесь простоты и необычных деталей. Резная деревянная кровать с льняным покрывалом, на маленьком письменном столе – белое пресс-папье с сетчатым узором и выточенный из слоновой кости, потемневший от времени нож для конвертов. Запас почтовой бумаги невелик – хватит лишь на одно письмо, но это лист глянцевитого пергамента. Пол в ванной – сияющая мозаика из крохотных голубых и белых плиток, как на основаниях древнеримских ванн.

Сажусь за стол, достаю из рюкзака свой старый фотоаппарат “Полароид Ленд” – надо осмотреть его меха. Книга стихов Аллена раскрыта на “Супермаркете в Калифорнии”. Воображаю, как он сидит на полу по-турецки рядом со своим проигрывателем, поет вместе с Ма Рейни. Как он толкует Мильтона, Блейка и текст “Элинор Ригби”. Вытирает сырым полотенцем лоб моего маленького сына, страдающего от мигрени. Аллен скандирует, приплясывает, вопит. Аллен, заснувший последним сном, над ним висит портрет Уолта Уитмена, а Питер Орловски, его спутник жизни, опускается подле него на колени, осыпает его белыми лепестками – словно бинтует.

Я усталая, но довольная, мне кажется, что я каким-то образом распутала тайну города. В ящике тумбочки – иллюстрированная карманная карта, маленький путеводитель по городу Саброза, где родился Магеллан. Смутно вспоминается, как я, сидя за кухонным столом, рисовала корабль, плывущий вокруг света. Отец варит кофе, насвистывая “Lisbon Antigua”. Почти слышу, как нотки вплетаются в шум кофеварки. Саброза, говорю я шепотом. Кто-то застегивает мой ремень безопасности. Деревянная кровать в углу комнаты – словно бы далеко-далеко, и все это – только антракт, у которого не может быть никаких последствий – разве что самые незначительные и трепетные.

Моряк из морей вернулся домой[26]

Простыня, которую я прибила к стене своей комнаты, все еще была на месте – свисала обмякшим парусом. Я о ней совершенно забыла. Душевное состояние, диктовавшее эти замысловатые записи, куда-то отступило. Вдобавок, когда лили дожди, потолочное окно протекало, и теперь по простыне тянулись подтеки цвета ржавчины и, казалось, складывались в слова на присущем им одним языке, заплывавшие в мою нерегулярную дремоту и тут же уплывавшие.

Луны нет, над головой черное небо. Соберись, сейчас только четыре часа утра, говорю себе, ковыляя в ванную, странно просторную – словно две маленьких комнаты выпотрошили, чтобы выгородить одну нелогичную архитектурную аномалию. Тут есть старая раковина с фермы, маленькая душевая кабина, облицованная кафелем, старомодная ванна на львиных лапах – она доверху наполнена постельным бельем, а еще достаточно свободного места, чтобы в душные ночи расстелить на полу циновку и привольно растянуться. К стене прислонено слегка помутневшее зеркало, а на нем – выцветшая открытка с “Викторией”, самым маленьким, если не считать еще одного, кораблем во флотилии Магеллана; его капитаном был сам путешественник.

Похоже, сон даже не маячит на горизонте; стелю циновку и пускаю в ход особенный способ – старую игру, которую когда-то придумала, чтобы исподтишка самой себя баюкать. Воображаю, что я матрос в долгом плавании, во времена больших китобойных судов. Мы в сердце неистового шторма, и неопытный сын капитана, зацепившись ногой за снасти, оказывается за бортом. Матрос, не колеблясь, прыгает вслед за юношей в море, вздыбленное бурей. Товарищи бросают им длинные канаты, и юношу, которого матрос держит на руках, втаскивают на палубу, уносят в каюту.

Матроса вызывают на ют, ведут в кабинет капитана, куда, как в святую святых, вход обычно заказан. Промокший, ежась от холода, он изумленно оглядывает обстановку. Капитан, изменив своей обычной бесстрастности, обнимает матроса. Ты спас жизнь моему сыну, говорит он. Скажи, чем я могу тебе служить? Смутившись, матрос просит выдать всему экипажу по полной порции рома. Так и быть, говорит капитан, но что сделать для тебя? Матрос, немного помявшись, отвечает: с тех пор как я был совсем мальцом, я сплю на полу камбуза, на нарах или на подвесной койке, и как же давно мне не доводилось спать на настоящей кровати.

Растроганный скромными запросами моряка, капитан уступает ему свою кровать, а сам уходит в каюту сына. Моряк стоит перед незанятой капитанской кроватью. На ней пуховые подушки и легкое одеяло. В изножье кровати – массивный, обитый кожей сундук. Моряк крестится, задувает свечи и погружается в окутывающий с головы до пят сон, каким редко когда засыпал.

Он изумленно оглядывает обстановку

Вот в какую игру я иногда играю, когда не спится, родилась она из чтения Мелвилла; игра уговаривает меня перебраться с циновки, расстеленной на полу ванной, на кровать, навевает долгожданную дремоту. Но в ту ночь, когда воздух был особенно влажным, ничего не получилось. Проказливая обезьяна, балуясь с климатом, балуясь с приближающимися выборами, балуясь с сознанием, погружала разве что в нездоровый сон или вообще не давала спать. Вдруг, словно ставя точку в моих путаных размышлениях, об потолочное окно начинает колотиться дождь. Смотрю, как расщепляются и перестраиваются рыжие полоски – шумерский текст, не поддающийся расшифровке. В кладовке есть ведро, и я подставляю его под место протечки, предвкушая прерывистую капель – у нее свой буколический ритм.

Включаю маленький телевизор, старательно избегая выпусков новостей. На экране белокурая Аврора Клеман шепчет по-французски, набивая опиумом трубку.

– В тебе два человека, – говорит она, придвигаясь к Мартину Шину, – один убивает, а другой – нет.

В тебе два человека, повторяет она, выскальзывая из кадра. Один ходит по земной тверди, другой – по сновидениям.

Встает, скидывает с себя халат, медленно распускает завязки москитной сетки, обрамляющей их кровать. Он попыхивает трубкой, глядя, как колышутся за белесой сеткой смутные контуры ее тела. Она неспешно отвязывает каждое полотнище сетки, а он тянется к ней в тумане киношной войны.

Наконец-то чувствую, как наваливается сон, желаю спокойной ночи матросу, капитану Уилларду и молодой француженке с опиумной трубкой. Мне слышится, как мать декламирует стихотворение Роберта Льюиса Стивенсона: “Моряк из морей вернулся домой. Охотник с гор вернулся домой”[27]. Прямо у меня перед глазами ее рука водит по стене валиком – то ли перекрашивает спальню, то ли разглаживает новые обои. На экране всплывают титры – “Апокалипсис сегодня: по второму кругу”. Вокруг меня затягивается сеть, резиновое колечко надрезается, и в пробирку льется кровь, унося с собой одну, еще недодуманную, мысль.

Для Сэнди

Имитация сновидения

Сэнди, открой глаза. Эти слова я выводила на окне левой рукой, снова и снова – будто творила заклятие. Пылкое, в духе Арто, заклятие – такое и вправду должно было сработать. Но никакие усилия из области мистики не смогли отклонить повеление Мрачного Жнеца. Увертюра отзвучала, Парсифаль встал на колени перед смертельно раненным лебедем, и Сэнди Перлман покинул земной мир.

В тот же день в новостях сообщили о природных пожарах в Южной Калифорнии – густой дым распространился до самой Невады. Съезд Демократической партии сжигала его особенная горючая смесь надежды с отчаянием. “Солар импульс-2” – первый самолет, работающий на солнечной энергии, – завершил последний этап кругосветного перелета. Боги, которых воспевал Сэнди, зарыли свои мраморные головы в груды полотенец песочного цвета. Он никогда уже не войдет в Матрицу со своим любимым Киану Ривзом, не будет вращаться в безумном мире Донни Дарко, не послушает “Angel of the Morning” (“Ангел утра”), не полакомится тортом “Пища дьявола”. Сэнди, человек с мыслящим сердцем, работавший над грандиозным переосмыслением истории через нескончаемое сновидение, теперь искал свое королевство Имеджиноса, стал капитаном собственного зачарованного корабля.

Летние дни растягивались. На каждом поле цвели подсолнухи. Я в своем уединении вообразила плач волков. Пошла вслед за ними, устало побрела вдоль обледенелой линии обороны, мимо пряничного домика, мимо целой деревни, застрявшей на льдине, которая была величиной с самую маленькую из тринадцати колоний. Колония, плывущая по воле волн. Я взглянула вверх, на солнце, словно бы нарисованное детской рукой: каждый луч отдельно.

Пятого августа, в его день рождения, в день рождения моего сына, я подняла столешницу своего письменного стола и нашла последнюю посылку, которую прислал мне Сэнди, – ее доставили, пока я была в отъезде, и убрали с глаз долой, не вскрывая. Он часто делал мне сюрпризы без повода – дарил ацтекский шоколад, консервированную нерку из Сиэтла, все четыре оперы “Кольца Нибелунгов” в трактовке Шолти. Я положила посылку и еще кое-какие вещи в сумку, купила полфунта пасты из каштановой муки и зеленый лук, села в метро, долго ехала и, наконец, подошла к своему маленькому бунгало на Рокуэй-Бич. Долго возилась с кодовым замком на обветшавших сетчатых воротах: желобки забиты соляными отложениями, цилиндры плохо проворачиваются. Во дворе происходила битва между долговязым подорожником и припавшей к земле дикой морковью.

Войдя внутрь, я сразу распахнула окна. Я уже несколько недель не приезжала в Рокуэй, и дом требовалось немножко проветрить. Выбила китайский ковер, вытряхивая песок, пропылесосила красный кафельный пол, вымыла его чаем улун. Хотелось кофе, но его остатки в банке “Нескафе” от сырости кристаллизовались.

Вскрыв маленькую посылку, я явственно вообразила, как Сэнди торопливо пишет адрес, заматывает коробку скотчем, не скупясь. Оказалось, в ней компакт-диск с альбомом “Grayfolded”[28] – экспериментальной записью композиций Grateful Dead, за которой гоняются фанаты; раздобыть ее трудно. Пообещал мне, что ее отыщет, и отыскал. С днем рождения, Сэнди, сказала я вслух, спасибо за подарок. Меня охватило редкостное спокойствие, даже безмятежность. Я ополоснула тарелки, сварила спагетти, уселась на крыльце своего дома, держа тарелку на коленях, разглядывая свой двор, где настырная росичка – совсем как колонисты на индейской равнине – потеснила ароматические травы и полевые цветы.

Сидела, не шевелясь: не вставала, не брала в руки инструменты, не принималась ни рыхлить, ни полоть. Внезапно почувствовала себя мертвой, нет – не мертвой, а скорее отринувшей все земное, если и мертвецом, то благодарным[29]. Чувствовала, как окрест суетится жизнь, над головой у меня – самолет, сразу за забором – море, а сквозь ячейки москитной сетки на моей двери просачиваются, распускаясь в воздухе, ноты “Dark Star”. Так я сидела, не могла себя растормошить, позволила, чтобы меня унесло в иные места и времена – задолго до знакомства с Сэнди, задолго до того, как я вообще начала слушать Вагнера, – в другое лето, в “Электрик сёркус”, где юная девушка танцевала медленный танец с таким же мальчиком, оробев от любви.

Черные бабочки

Последние дни августа с Сэмом в Кентукки. Почти весь день проработали. Накануне сумерек я вышла на задворки – сделать передышку, и меня потянуло к странной суете на каменном парапете, окружавшем сад. Его облепили черные бабочки: десятки бабочек, сидя друг на дружке, отчаянно били крыльями в полумраке. Слышался тихий посвист – возможно, это их предсмертная песня, а темные крылья – их траур. Я вспомнила один свой снимок – мои взрослые дети на похоронах их деда Дьюи. Сын в черной стетсоновской шляпе, дочь в черном платье.

Возвращаюсь, Сэм поднимает глаза и ухмыляется, и мы с места в карьер возобновляем работу. Одна из первых редактур свежей рукописи. Несколько поправок и новые абзацы, которые Сэм диктует из головы – ему теперь трудно писать от руки. Когда-то он сказал мне, что писателю следует работать в полном уединении, но сила обстоятельств изменила его методы работы. Сэм приноравливается к переменам и, похоже, приободряется от перспективы сфокусироваться на чем-то новом.

Его сестра Роксэнн приносит мне чай. Ты кашляешь, говорит она. Сэм улыбается. Этот чертов кашель не проходит у нее сорок пять лет. Сэм стоически сидит в инвалидной коляске, его руки покоятся на столе. Его старый “гибсон” покоится в углу – гитара, на которой он больше не может играть. И реальность дня сегодняшнего бьет меня под дых: ему больше не суждено бить по клавишам пишущей машинки, набрасывать аркан на коров, натягивать тугие ковбойские сапоги. Однако о таких вещах я не говорю ни слова. И Сэм не говорит. Промежутки молчания он заполняет письменной речью, стремясь к совершенству, которое не способен надиктовать никто, кроме него.

Продолжаем: я читаю и записываю с его голоса, Сэм пишет вслух, в режиме реального времени. Есть и более основательная задача – сохранить уединение. Уединение, необходимое писателю, непреложную потребность распоряжаться своим рабочим днем так, словно ты бороздишь космос, словно ты – астронавт в “2001”[30]: ты никогда не умрешь, просто полетишь все дальше и дальше в мире фильма, который никогда не заканчивается, будешь углубляться в мир бесконечно малых величин, где Невероятно Уменьшающийся Человек[31] до сих пор уменьшается и уменьшается, и в этой вселенной – он на веки вечные ее властелин.

– Мы стали пьесой Беккета, – говорит Сэм добродушно.

Я воображаю, что мы приросли к своим местам за кухонным столом, живем – я отдельно, он отдельно – в бочках с жестяными крышками, и вот мы просыпаемся, высовываем головы из бочек, сидим перед кофе и тостами с арахисовым маслом: ждем рассвета, вступаем в сговор так, словно мы одни – не наедине вместе, а сидим поодиночке, не тревожа ауру уединения друг друга.

– Вот-вот, пьесой Беккета, – повторяет он.

Когда наступает ночь, его сестра подготавливает все, что ему требуется. Я устраиваюсь на импровизированной кровати, установленной в месте, откуда я могу видеть Сэма.

– Как ты – всё путем? – спрашивает он.

– Да, всё отлично, – отвечаю я.

– Доброй ночи, Патти Ли.

– Доброй ночи, Сэм.

Лежу, вслушиваясь в его дыхание. Занавесок нет, и мне видны силуэты деревьев. Лунный свет озаряет хрупкую паутину по углам, и край его постели, и заваленный книгами низкий журнальный столик между нами, и мои ступни, торчащие из-под стеганого одеяла, которым я накрыта. Портрет ночи – я вижу его в оконной раме – манит. Не спится, встаю, выхожу подышать, смотрю вверх, на звезды, слушаю сверчков и лягушек-быков, надрывающихся вовсю. Включаю на телефоне фонарик, снова иду в сад. Черные бабочки все еще там: не шевелятся, облепили часть выступа на садовой ограде, вот только никак не пойму – то ли мертвы, то ли просто спят.

Ботинки писателя

Амулеты

Я сидела посреди беспорядка, который сама же и устроила. В коробках, придвинутых к стене, хранились полароидные снимки за два десятка лет. Вспомнив про миссию, за которую я пообещала взяться, я задала себе работу – рассортировать эти бессчисленные фотографии, где по большей части запечатлены памятники, алтари и заброшенные отели. Провозилась несколько часов, но мне не посчастливилось отыскать снимок, который я обещала Эрнесту, – с настольными играми Роберто Боланьо. Меня кольнуло сожаление, но, в конце-то концов, я даже не знаю, по какому адресу выслать фото, если и найду. “Хожу по кругу. Хожу по кругу”. Это из какой-то песни, вот только никак не припомню какой. “Хожу по кругу”, а вокруг – фото городов, улиц и гор, которые я больше не могу опознать; все равно, что незначительные улики давнишнего преступления-“висяка”.

Отложила в сторону кое-какие снимки приблизительно за последний год. Стена в кафе “На мосту”, с постерами “Девочки-волчицы”. Кофейня, где буквы надписи “кофе” были диспропорционально огромными по сравнению с интерьером. Неубранная постель, пикап Эрнеста в неудачном ракурсе. Пеликан, сидящий на вывеске кафе “WOW”. Объект в движении – браслет с брелоками, соскальзывающий с приборной доски “лексуса”; многочисленные брелоки Кэмми – каждый рассказывает какую-нибудь из историй, упомянутых ею мельком.

Кэмми и Эрнест, Хесус и блондинка: все они – персонажи альтернативной реальности, черно-белые картонные фигуры в полноцветном мире. Даже указатель и охранники с пляжа – тоже таковы. Мир, который сам по себе ничего не значит, но, такое ощущение, содержит ответы на все вопросы, которые нельзя задавать вслух, вопросы из невероятной пьесы ранней зимы.

Я пошвыряла полароидные снимки обратно в коробку, обнаружила в картонной папке несколько пергаминовых конвертов. А внутри – несколько снимков музея Гуггенхайма в Бильбао и холла приморского отеля в стиле пятидесятых в Бланесе. Очевидно, мне полюбились эти снимки, вот я и положила их отдельно. Стетсоновская шляпа Сэма. Мои ботинки. Две липы в тумане. Два адирондакских кресла. Снимки следовали один за другим, каждый – талисман из ожерелья беспрерывных странствий. А вот под фото маленькой девочки с темными кудри, военные настолки Боланьо. В сущности, ничего особенного – просто полки встроенного шкафа, но именно это я искала.

Я уселась на пол, ощутив легкое удовлетворение – все-таки поиски были не напрасны. Всмотрелась в фото улыбающейся девочки – дочери Роберто Боланьо. Она не играла в его игры – у нее были свои. Я явственно вообразила несколько таких девочек, вертящихся в хороводе, поющих на разных языках, и показалось, что все эти языки – один. Внезапно навалилась усталость. Я так и осталась сидеть на полу, привалилась к кровати, пытаясь распутать свои чересчур спутанные волосы. Всплыло краткое воспоминание – как я распутывала две золотые цепочки. Парные золотые круги, и лица наподобие брелоков, свисающих с браслета: одни крупным планом, другие неразличимы.

“Плененный единорог”, Клойстерс

В поисках Имеджиноса

Имеджинос приближался к солнцу, распевая песни, неведомые никому, и сказания, оставшиеся недосказанными

Сэнди Перлман

Я прошла до самого конца по атлантик-авеню, на которой когда-то покупала хну и записи регги, которых ни в одном другом месте не было. У заброшенного театра помедлила, чтобы покопаться в сундуках, доверху набитых ненужными костюмами: расшитые блестками широкие одеяния и обвисшие юбки переливались в солнечных лучах бабьего лета. Вытащила хрупкое шелковое платье, свободного покроя, но невесомое, сотканное, казалось, на фабрике воинственных пауков. Бросив свою куртку на сундук, натянула платье поверх футболки и джинсов. Продолжив раскопки, нашла пальто, тоже легкое, чуть-чуть обтрепанное. Пальто по моему вкусу: без единого шва, изрешеченное малюсенькими дырочками снизу и на рукавах. В правом кармане лежало резиновое колечко, зацепившееся за какую-то нитку. Я собрала волосы в хвост, поднялась по металлическому трапу и заняла свое место в Аэроплане Джефферсона. В самолете, не в рок-группе, но, выглянув наружу, сообразила, что я не в самолете, а в фургоне; меня это крайне озадачило. Шофер включил радио: репортаж с бейсбольного матча, прерываемый вызовами по рации на другом языке, довольно мелодичном – на албанском, что ли? Он поехал не той дорогой, какой я просила, все вопросы пропускал мимо ушей. То и дело ворчал под нос да чесал свои мускулистые руки, и я заметила, что на черный кожзаменитель подлокотника сыплется перхоть. Мы застряли в пробке на мосту, вот только мост был не тот – не всегдашний – и вроде бы слегка шатался. Я была готова выскочить из машины и перейти на тот берег пешком.

Так все это и продолжалось. Где бы ни ступала моя нога, в каком бы самолете я ни сидела, на дворе все равно был год Обезьяны. Я все равно перемещалась в атмосфере фальшивого сияния с коррозивным ореолом, в гиперреальности предвыборного потока грязи, который перессорил страну, лавины токсичных отходов, захлестывающих все аванпосты. Вновь и вновь оттирала со своих ботинок говно, но все-таки делала свое дело, а мое дело – изо всех сил оставаться живой. Вопреки коварной бессоннице, которая тихой сапой подчинила себе мои ночи, а на заре сдавала дежурство повторам глобальных бедствий. Одно время я пробовала спать с включенным телевизором – он был маленький, стоял справа от кровати. Новостей избегала – включала канал кино по запросу, выбирала случайные серии “Мистера Робота” и крутила, убавив звук. Монотонный закадровый голос Эллиота, хакера в худи, я находила весьма успокоительным и лежала в промежуточном состоянии – считай, почти как во сне.

В начале октября мы с Ленни прилетели в Сан-Франциско на вечер памяти Сэнди. Меня накрыла волна необъяснимого раздражения. Вечер следовало бы устроить в Ашленде, думала я, исполнить весь цикл “Кольцо Нибелунгов” на площадке вровень с землей, без декораций, на круглой арене, где скорбящие могли бы каждый час пересаживаться на другие места, воспринимая “Кольцо” под всеми возможными ракурсами. Сэнди оставил после себя зияющий прогал, ушел нежданно, но сохранились его преданная любовь к Вагнеру, Артуру Ли, Джиму Моррисону, Бенджамину Бриттену, “Кориолану”, “Матрице”, его революционная трактовка сюжета о Медее, которая должна была взорвать, а затем возродить по новым принципам театральный мир. Родственников у Сэнди, в сущности, не было, так что высказывались друзья, один за другим – с нежностью и даже с некоторым юмором говорили о его юности в университете Стоуни-Брук, о его вкладе в музыкальные технологии, о его песнях и прозорливой продюсерской работе с Blue Öyster Cult. Отметили, что в университете Макгилла его чтили как лектора – он вел спецкурс о малоизученных сближениях классической музыки с хеви-металом.

Рони Хоффман и ее муж Роберт – они всю жизнь были ангелами-хранителями Сэнди – самоотверженно опекали его в тяжелый период, когда он силился выздороветь, но так и не оправился; оба они трогательно говорили о дружбе, длившейся не один десяток лет. Лучезарные нити их воспоминаний сплелись с моими, и я оказалась в далеком прошлом – ехала с Сэнди на машине в Клойстерс. Во времена, когда он еще гонял на спортивном автомобиле; он хотел показать мне великолепные гобелены “Охота на единорога” – канонические произведения, изготовленные в XVI веке неизвестными мастерами по заказу неизвестной монаршей особы. Оказалось, это громадные, не меньше двенадцати футов в высоту, живописные сцены, умело вытканные: в шерстяную основу вплетены нити утка – шелковые, металлические, серебряные и позолоченные.

Мы с Сэнди стояли перед “Плененным единорогом”. Мифический зверь, окруженный деревянным забором, а вокруг – ковер полевых цветов, пламенно провозглашающих: мы живые. Сэнди, великий мастер словесного ткачества, описал страшные события, которые привели к пленению единорога: зверя обманули, а потом сразили, и виной всему – предательство девы.

– Единорог, – торжественно сказал он, – это метафора ужасающей силы любви.

Коленопреклоненный единорог, оказавшийся в отчаянном положении, весь мерцал. Раньше я видела его и восторгалась им только в книгах, не сознавая, как он величественен, какая ему дана власть пробуждать затаенную веру в реальность мистических существ.

– Этот единорог, – продолжал Сэнди, – абсолютно живой, совсем как мы с тобой.

Ленни ласково тронул меня за плечо, вывел на маленькую сцену. Мы сыграли “Pale Blue Eyes” (“Бледно-голубые глаза”), а потом медленную, ритуализированную версию “Eight Miles High” (“На высоте восьми миль”) – обе композиции много значили для Сэнди. Ленни, прикрыв глаза, играл на электрогитаре. Я никак не могла прогнать ощущение растерянной отстраненности – совсем как Нико, когда она исполняла свою[32] элегию памяти Ленни Брюса.

В завершение вечера Альберт Бушар, харизматичный ударник Blue Öyster Cult, начал играть, вооруженный только акустической гитарой, шедевр Сэнди “Astronomy” (“Астрономия”); затея требовала немалой самоотверженности, если учесть царственный размах этой композиции. Много лет назад я вместе с Сэнди – тогда мы оба обомлели от восторга – слушала, как Blue Öyster Cult с Альбертом у руля играла эту же песню на стадионе на восемнадцать тысяч зрителей. Теперь же Альберт один сыграл “Astronomy” с проникновенностью, разрушившей до основания защитные стены стоицизма, и все прослезились.

Мы с Ленни снова нырнули в ночь, пошли пешком через Чайнатаун. Миновали – как и в тот раз, когда я бродила одна – ту самую скамейку мудрых обезьян. Шли, казалось, целую вечность, то в горку, то под горку по улицам Сан-Франциско; на углу Филлмор и Фелл остановились передохнуть. Я была в одежде, найденной в перевернутых сундуках на Атлантик-авеню. Ленни – в черной куртке моего мужа, черных джинсах и черной кожаной жилетке. Я приподняла подол, чтобы завязать шнурок ботинка.

– Красивое платье, – сказал Ленни.

Спустя два дня к нам присоединилась наша группа для концерта в честь Сэнди в “Филлморе”. Когда я вышла из машины, ко мне двинулись двое парней. Ни капельки друг на друга не похожи, но складывается впечатление, будто они – одно лицо. Тот из двоих, у которого голова была выбрита наголо, дал мне какое-то ожерелье. Я не глядя сунула его в карман куртки и в очередной раз поднялась по железным ступенькам к служебному входу, воображая, как то же самое проделывает Джерри Гарсиа. Ленни уже встречал меня, распахнул передо мной тяжелую железную дверь. Прежде чем шагнуть к нему, я на миг замерла – осознала вдруг, что каждый наш шаг повторяется.

В тот вечер, когда мы играли “Land of a Thousand Dances” (“Земля тысячи танцев”), я во время брейкдауна закрыла глаза, и импровизация увела меня далеко-далеко, до самой Балтики[33], в страну Медеи. Я шла по этой бесплодной земле, по следам сандалий Медеи – совсем как она за Ясоном. Мерцало, ослепляя всех, кто осмеливался взглянуть на него хоть одним глазком, золотое руно. Я увидела огонь в прозрачном сердце Медеи, почуяла, как закипает в ее жилах кровь. Она была верховной жрицей, но в то же время девчонкой из захолустья – не могла тягаться в хитроумии с соплеменниками Ясона. Вынужденно черпая силы из первобытного начала своей личности, она наряжается лисицей, чтобы сбить охотников со следа. Ее маленькие сыновья спят. Сыновья Ясона. Она любила его, а он ее предал. Я увидела, как она вскинула белую, окованную тяжелыми браслетами руку. Увидела, как потускнело руно. Увидела, как кинжал нащупал маленькие сердца.

Группа играла громко, публика вела себя шумно, спонтанно взрываясь криками. Возможно, некоторые проследили нить – от золотого руна Ясона до Медеи, которой он наобещал золотые горы, а от этого обмана – до страшного колдовства из потустороннего мира, но это было уже неважно. Я пела для Сэнди – это ему предназначалась поэзия, хлынувшая наружу. Я разглядела его ослепительную улыбку, эти синие, как лед, глаза и на миг ощутила ту ликующую самонадеянность, которая набросила свою мантию на алтарь оперы, мифологии и рок-н-ролла. Я была ровно там, где был он, и мы стояли, ощущая присутствие друг друга, на пороге непоправимой трагедии.

Почему Белинда Карлайл – важная фигура

Телефон в моем номере звонил не унимаясь. Звонят со стойки портье, но какой это отель, какой город, какой месяц? Ага: октябрь, Сиэтл, просторный номер с видом на массивный кондиционер, по графику у меня лекция о том, как важны библиотеки. Четыре часа дня, а я заснула прямо в пальто. Платье, в котором я была на вечере памяти, распростерто на кушетке. Вот-вот: приехала, побросала вещи и просто отрубилась. Несколько осоловелая, умываюсь, начинаю готовиться к лекции, мысленно выстраивая по порядку череду библиотек, куда я постоянно ходила с самого детства, с тех времен, когда читательский билет раскрывал передо мной ворота целых книжных серий. “Близнецы Боббси”, “Дядюшка Уиггли и его друзья”, “Фредди-детектив”, все книги о стране Оз и детективы про Нэнси Дрю. Воспоминания о библиотеках переплетаются с образами книг, которые я покупаю сама: сотни книг на кровати, и на полках снизу доверху – целая стена с правой стороны лестницы, и на карточном столике на кухне – стопки книг, и другие стопки, еще выше, – на полу, придвинуты к стене.

Едва я спустилась в холл, меня взяли под белы руки и таинственно похитили, почти как Холли Мартинса в “Третьем человеке”, когда в венском отеле его берут за шкирку и везут читать лекцию про роль экзистенциального ковбоя в американской литературе. Совсем как Холли, я чувствовала, что к лекции едва ли готова. Стоя перед полным залом, рассудила: самое лучшее – сделать упор на личный опыт, и завела речь о том, как важна библиотека для книжного червя девяти лет – девочки из поселка на юге Нью-Джерси, где с культурой было туго, книжных магазинов вообще не имелось, но, к счастью, милях в двух от нашего дома находилась небольшая библиотека.

Я говорила о том, что книги всегда значили для меня очень много, рассказывала, что каждую субботу непременно шла в библиотеку и выбирала книги на неделю. Однажды утром – а было это поздней осенью – я, не придавая значения грозным тучам, оделась потеплее и, как обычно, зашагала мимо персиковых садов, свинофермы и площадки для катания на роликах к развилке, где дорога ответвлялась к нашей единственной библиотеке. Зрелище множества книг меня неизменно восхищало: ряды и ряды томов, разноцветные корешки. В тот день я выбирала книги непомерно долго, а небо тем временем зловеще почернело. Вначале я не беспокоилась: ноги у меня были длинные, шаг резвый, – но вскоре стало ясно, что мне не обогнать бурю, наступающую мне на пятки. Похолодало, ветер разбушевался, принес на хвосте ливень, а за ливнем последовал ураганный град. Я засунула книги под пальто, чтобы не промокли, а идти оставалось еще далеко; шла по лужам вброд, чувствовала, как гольфы впитывают ледяную воду. Когда я наконец добралась до дома, мама покачала головой – сердито и сочувственно сразу, налила полную ванну горячей воды, уложила меня в постель. Я слегла с бронхитом и пропустила несколько дней занятий в школе. Но оно того стоило – ведь у меня были книги, в том числе “Тик-Ток из Страны Оз”, “Половина волшебства”, “Нелло и Патраш”. Замечательные книги, которые я читала и перечитывала, – а ведь эти книги никогда не попали бы в мои руки, не будь нашей библиотеки. Рассказывая эту немудрящую историю, я заметила, что в зале некоторые вытащили носовые платки – отчасти узнали себя в этой околдованной книгами маленькой девочке.

На следующее утро встала рано, выпила кофе в кафе “У Руби”. Вспомнила, как несколько лет назад ужинала там с Ленни и Сэнди после концерта в театре “Мур” – это старейший театр Сиэтла, известный своим египетским декором. На его сцене танцевали великие Нижинский и Анна Павлова, блистали во всю мощь своего дарования такие артисты, как Сара Бернар, братья Маркс, Этель Бэрримор и Гарри Гудини. Когда-то в театре практиковали сегрегацию – цветных зрителей отправляли на галерку. Эта постыдная страница в истории театра не лишена иронии – ведь именно на галерке самая лучшая акустика. В том же году мы с Сэнди ездили в Эшленд на Орегонский Шекспировский фестиваль, смотреть “Кориолана”. Или, как выразился Сэнди, узреть своими глазами крах синдрома спеси, который Шекспир возвысил до уровня мистики. Позавтракала, перешла улицу, чтобы оставить пожертвование для миссии “Хлеб жизни”. Бездомный в длинном сером пальто и пурпурной вязаной шапке писал каракулями, толстым куском розового мела на кирпичной стене, какое-то послание миру. Я положила пять долларов в его чашку, стоявшую перед самодельной постелью из сплющенных картонных коробок, и стала наблюдать за его рукой, из-под которой медленно возникали слова. “Белинда Карлайл – важная фигура”.

– Почему? – спросила я. – Почему Белинда Карлайл – важная фигура?

Он таращился на меня довольно долго, и это время растянулось еще дольше – от настоящего момента до далекого прошлого, когда города были только холмами. Наконец он перевел взгляд с меня на что-то за своим плечом, а потом на свои ботинки, и в итоге, вскинув голову, ответил вполголоса:

– Она поймала ритм[34].

Стопроцентный момент имени Сэнди. Будь при этом сам Сэнди, он наверняка объявил бы эту фразу судьбоносной истиной. А я лишь улыбнулась и пожала плечами. Нет, я не усомнилась: оценка правильная, но не придавала ей особого значения, пока спустя несколько дней, снова дома в Нью-Йорке, в бессонную ночь выбрала, переключаясь с канала на канал, эдакий “Музыкальный магазин на диване”. По-моему, там впаривали, как у них принято, “22 компакт-диска из восьмидесятых”, а может, в наборе были только женские музыкальные группы, но только смотрю – вот они, в телевизоре: Go-Go’s с песней “We Got the Beat” в эфире какой-то британской музыкальной телепередачи. Все девушки крутые, но именно Белинда движется правильно: ни тени вульгарности, что-то в стиле “Beach Blanket Bingo”[35] с современным свингом и легким влиянием француженки Паради, одета в леггинсы и маленькие туфли на шпильке. О да, Белинда, сказала я вслух, ты поймала ритм.

В ней была заразительная жизнерадостность. Я вообразила, как самоуверенность, начисто лишенная агрессии, захлестывает всю страну: совсем как в “Вестсайдской истории” мальчишки, распевая “Раз ты – «Ракета»”[36], расхаживают все горделивее и благодаря этому приободряются. Сотни тысяч девчонок и мальчишек наводняют неогороженные пространства, перенимают движения Белинды Карлайл, поют “we got the beat”, “мы поймали ритм”. И солдаты бросают оружие, и матросы уходят с вахты, а воры – с мест своих преступлений, и все мы вмиг оказываемся в эпицентре общего грандиозного мюзикла. Ни властей, ни рас, ни религий, ни раболепных извинений. И когда феерическое зрелище пронеслось перед моим мысленным взором, частичка моей души вскочила и зашагала по улице вприпрыжку, вбежала в кадр, влилась в хор, разрастающийся бесконечно, – словно блейковские ангелы хлынули потоком со страниц книги жизни.

Это было в День мертвых

Святой престол

Это было в день мертвых. Боковые улицы щеголяли рядами сахарных черепов, в воздухе повисло что-то вроде затхлого помешательства. У меня появилось дурное предчувствие по поводу выборов в год Обезьяны. Не волнуйся, говорили все, власть принадлежит большинству. Ничего подобного, возражала я, власть принадлежит молчунам, тем, кто не ходит голосовать, – вот кто предрешит исход. И кто вправе их упрекать, когда все – сплошная ложь, нечестные выборы погрязли в расточительстве. Миллионы спущены в унитаз с плазменными телевизорами внутри, выброшены на нескончаемые вздорные агитационные телеролики. Дни и впрямь, во всех смыслах, становятся темнее. Все эти ресурсы можно было бы потратить, чтобы соскоблить свинец со стен обветшавших школ, чтобы дать кров бездомным или очистить отравленную отходами реку. Вместо этого один кандидат в отчаянии швыряет деньги лопатами в ненасытную бездну, а другой возводит пустые здания имени себя – тоже аморальное расточительство, только иного сорта. И все-таки, хотя это было сплошное позорище, я пошла и проголосовала.

Вечером в день выборов влилась в компанию добрых товарищей, и мы следили по огромному телевизору за перипетиями жуткой мыльной оперы – той, что зовется американскими выборами. Расходились поодиночке: один за другим, неверной походкой, исчезли в рассветной дымке. Задира драл глотку. Молчание продемонстрировало свою власть. Двадцать четыре процента населения избрали худшего из нас представителем остальных семидесяти шести процентов. Да здравствует наша американская апатия, да здравствует помраченная мудрость коллегии выборщиков.

Не спалось, и я пошла пешком в Адскую Кухню[37]. Некоторые бары уже открылись – а может, со вчерашнего вечера и не закрывались, и никто не подмел пол, никто не протер столики, чтобы подготовиться к новому дню. Возможно, это был способ как бы отрицать, что новый день настал, или просто его отсрочить. У нас пока еще вчера, кричал мусор, пока еще есть шанс – пусть мизерный, не больше, чем у снежинки в аду. Я заказала рюмку водки и стакан воды. И из рюмки, и из стакана пришлось выудить лед, выбросить его в блюдце с черствыми крендельками. Радио – самый настоящий радиоприемник – было включено. Билли Холидей пела “Strange Fruit” (“Странный плод”). Ее голос, лаконично выражающий страдание, бросал в дрожь – будил восхищение и совесть одновременно. Я явственно вообразила, как она сидит у барной стойки: в волосах гардения, на коленях – чихуахуа. Вообразила, как она спит в измятой белой юбке и блузке в гастрольном автобусе с дизельным мотором: на Юге ее не пустили в отель для белых, не посчитавшись с тем фактом, что это сама Билли Холидей, не посчитавшись с тем фактом, что она такой же человек, как все остальные.

Потолочный вентилятор был весь в пыли. Я смотрела, как он крутится, или, точнее, на его движение по кругу. Должно быть, на миг задремала, поймала хвостик концовки еще одной песни, “New York, I love you, but you’re bringing me down”[38]. Холмы, поросшие соснами, свежие, собранные с утра яйца в корзине.

– Еще чего-нибудь выпить?

– Выпивка – это не особо по моей части, – проговорила я. – Просто черного кофе.

– Вам с молоком?

Официантка была хорошенькая, но с ее губы свисал лоскут кожи. Я невольно впилась в него взглядом. В моем воображении он разросся и набряк, а потом оторвался и бухнулся в воображаемую миску с дымящимся бульоном, а миска расширилась, стала клокочущим прудом, где зародилась некая имитация жизни. Я покачала головой. Порой совершенно случайные детали переносят нас в иные миры. Из бара определенно пора было уйти, но миновал еще час, а я оставалась, где была. Ни есть, ни пить не хотелось, но я подумала, что, наверно, надо что-то заказать в оправдание того, что я больше часа сижу там безвылазно, – впрочем, мое поведение, похоже, никого не смущало: пожалуй, нас всех хватил постэлекторальный паралич.

Дни шли, что сделано – того не переделать[39]. День благодарения позади, сочельник близится, блуждаю по торговым улицам в ритме внутреннего голоса, нашептывающего: “Ничего мне не дари. Ничего мне не дари”. Чувство вины освежило засохший осадок поражения: как вышло, что все закончилось так плохо? Очередной случай дисбаланса в общественном негодовании. Тихая, тихая ночь. Автоматы, обернутые в фольгу, навалены грудами под искусственными елками, украшенными крохотными золотыми тельцами, в закоулках заснеженных дворов установлены мишени.

На дворе глухая зима, но, такое ощущение, воздух вообще лишен температуры. Переходя Хаустон-стрит, я заметила, что в вертепе перед церковью Святого Антония отсутствует младенец Христос. На плечах святого Франциска не сидят птицы. Гипсовые девы в белых головных уборах сервируют для пира пустой стол. Я никогда еще не была такой голодной и такой старой. Шаркая, поднялась по лестнице в свою комнату, декламируя под нос. “Когда-то мне было семь, скоро мне будет семьдесят”. Я по-настоящему устала. “Когда-то мне было семь”, – повторила, присела прямо в пальто на краешек кровати.

Наш тихий гнев дарует нам крылья, умение юркнуть между шестернями, вращающимися вспять, соединяющими все эпохи. Мы чиним наручные часы, совершенствуя врожденную способность возвращаться в минувшее – скажем, в далекий XIV век, отмеченный появлением овец Джотто. Звонят колокола Ренессанса, когда похоронная процессия следует за гробом, в котором лежит тело Рафаэля, и снова звонят, когда последний удар резца открывает взглядам молочно-белое тело Христа.

Все направляются туда, куда направляются, вот и я направилась туда, куда направилась, обнаружила, что стою в темном углу, пропахшем сырыми яйцами и льняным маслом, в мастерской братьев Ван Эйков. Там я увидела рябь на воде, изображенную со столь скрупулезной реалистичностью, что при взгляде на нее хотелось пить. Засвидетельствовала тщательность младшего брата, когда кончик его собольей кисти касался влажной раны на боку мистического агнца. Поспешила прочь – а то еще столкнемся лбами, двинулась дальше, к идущему своей чередой XX веку, пролетая вдоль зеленых полей благополучной сельской местности, испещренных надгробными крестами и тушами с бойни первой великой войны. И были это не неуловимые сны, а лихорадка часов, проживаемых наяву. И в эти часы стремительных перемен я стала свидетельницей дивных событий, а потом, притомившись, закружилась над улочкой, вдоль которой выстроились старые кирпичные дома, выбрала одну из крыш – ту, что с пыльным потолочным окном. Шпингалет не задвинут. Я сняла кепку, стряхнула мраморную пыль. Извините, сказала, глянув вверх, на горстку звезд, время бежит, и ни одному кролику за ним не угнаться. Извините, повторила я, спускаясь по приставной лестнице, прекрасно сознавая, где побывала.

30 декабря. Я выплыла мимо своего семидесятого дня рождения в концовку года, по щиколотку в конфетти. Шепотом сказала “С Новым годом” своим ботинкам, истоптавшим столько дорог, – совсем, как ровно год назад. Ровно год назад со дня, когда я подъехала к “Дрём-мотелю”, где определенные вещи утратили определенность, а указатель предрек мне поездку к Улуру. Ровно год со дня, когда Сэнди Перлман еще был жив. Ровно год со дня, когда Сэм еще мог налить себе чашку кофе и что-то написать своей рукой.

Без тени преувеличения

Мистический Агнец

С почти религиозной простотой еду в город, о котором никогда не слыхала, – в городок вблизи Санта-Аны, далеко на западе, где обосновался на зиму Сэм. В городок, где, как сказал Сэм, дождь идет беспрерывно. Приезжай, мягко скомандовал он, и я не стала долго раздумывать – взяла с собой дождевик, фланелевую рубашку, несколько пар носков и маленькую, но богато иллюстрированную книгу о Гентском алтаре. В самолете старалась не думать о положении дел, не думать о неприятном. Мы попали в небольшую воздушную яму, но я осталась спокойна: это просто метеоусловия чинят помехи, но конкретно против меня ничего не замышляют. Раскрыла книжку, сосредоточилась на грандиозном алтаре – давно излюбленной мной теме размышлений.

Этот грандиозный полиптих написали на дубовых досках в пятнадцатом веке фламандские мастера, братья Губерт и Ян ван Эйки. Алтарь обладает столь универсальной выразительной мощью, что при взгляде на него все благоговейно трепетали, а многие считали его каналом связи со Святым Духом. Совсем как архангелы были орудиями Господа, олицетворенным телефонным звонком Бога. Так Бог позвал к телефону Деву Марию: на алтаре это изображено с внешней стороны в сцене “Благовещение”, где ангел[40] Гавриил приносит весть о воплощении Бога; остается лишь воображать огненное сплетение испуга и экзальтации, порожденное этим единственным сеансом связи. Пресвятая Дева упала на колени в калейдоскопическом вакууме, украшенном ее словами – перевернутыми, вызолоченными. Сусальное золото – не мишурное, а фламандское, нанесенное руками несравненных фламандцев. Однажды я прикоснулась к одной из наружных панелей, и меня охватило благоговение – не в религиозном смысле, а благоговение перед художниками, создателями алтаря: я соприкоснулась с их неугомонным духом и с их величавой, сосредоточенной невозмутимостью.

Есть и другое изображение Марии, где она скорее безмятежна, – над центральной панелью во внутренней части алтаря, где Мария восседает на своем месте слева от Бога Сына. По округлому двойному нимбу над ее слегка склоненной головой тянется надпись, в которой ее провозглашают незапятнанным зерцалом величия Божия. Вопреки всем этим восторженным похвалам, по ней видно, что ее отличают здоровое смирение и доброта души, приличествующие царице скорбей.

Ниже – главная часть алтаря, “Поклонение Мистическому Агнцу”, перед которым во время о́но, как рассказывают, люди впадали в экстаз. Это священное таинство, которое в произведении искусства сделали зримым. На алтаре стоит торжествующий, но стоический Агнец, смиренно принимая все земные муки, и из раны на его боку струится кровь, стекая в чашу Грааля, как и гласит пророчество. “Жажда перестанет быть жаждой, и раны перестанут быть ранами”, хоть и не в том смысле, в каком мы ожидаем.

Что станется с нами? – задумалась я, закрыв книгу. С нами – то есть с Америкой, с нами – то есть с человечеством в целом. Пожалуй, глаза Агнца выражают непреклонное упорство, но что, если кровь добросердечия иссякнет и однажды перестанет течь? Я вообразила оскудевший источник, пересохший колодец самаритянки, тревожное сближение звезд.

Ощутила тупую пульсирующую боль в виске. Заметила, что у меня испачкан рукав – я задела палитру художника, чья кисть ласкала темную рану Агнца. Неужели это было взаправду? Ни одного лица не смогла вспомнить, но знаю, что тогда плакала, хоть и без соли слез. Помню, что оторопело стояла, пока что-то беспощадной рукой не вышвырнуло меня из времени поклонения в сферу настоящего момента, – а было это всего несколько дней тому назад. Рассудила, глядя на небо Западного побережья, что пятно как минимум ничуть не менее реально, чем воспоминания.

– И вообще, что реально? – спросил недавно Сэм. – Время реально? А эти мертвые руки реальнее рук, которые мне снятся, – рук, которые могут забрасывать удочку или крутить руль? Как знать, что реально, а что нет… как знать?

В Сан-Франциско я села на шаттл до Санта-Аны. В аэропорт за мной приехала Роксэнн, сестра Сэма. От ее солнечного настроения мне полегчало, и очень вовремя, потому что небо было совершенно серое и шел дождь – все, как говорил Сэм. Мы подъехали к белому дому, обшитому досками. Я поднялась на крыльцо и сквозь сетчатую дверь увидела Сэма раньше, чем он – меня. Он стал, как никогда, похож на Сэмюэла Беккета, и я все еще лелеяла надежду, что мне не суждено состариться без него.

Работали мы на тесной кухне. Спала я на кушетке. Мне было слышно, как нескончаемый дождь колотит по тенту, защищающему веранду. Казалось, целый мир отделяет нас от Кентукки, от земель и лошадей Сэма. От всего, что для него свое. Наши дни вращались вокруг его рукописи, которой суждено было стать для него последней, – несентиментального объяснения в любви к жизни. Время от времени мы встречались взглядом. Никаких масок, никакой дистанции, только текущий момент, самым главным для нас была работа, а мы – ее слугами. По вечерам работу откладывали до завтра, и все весело подчинялись требованиям ритуала – а состоял он в том, чтобы стащить инвалидное кресло вниз, преодолеть ступеньки веранды и прогуляться пешком в город до кафе, где подавали мексиканский горячий шоколад. Я шла чуть позади, под слабым моросящим дождем, и у меня было головокружительное ощущение, будто я в давние времена брожу, уцепившись за локоть Сэма, по улицам Гринич-Виллиджа.

Тишина вокруг этого домика нервировала. Когда мы совершали ночные прогулки, окрест не было видно ни души. Я чувствовала, что мне не сидится на месте, и сама себя ненавидела за это. Сэм тоже чуял мое настроение, но вполне меня понимал; он родился непоседой. Когда мне пришлось покинуть Калифорнию, дождь все еще продолжался. Я села в машину рядом с Роксэнн. Мы отъехали от белого дома, обшитого досками, от заросшей плющом шпалеры и исполинской садовой лейки. Я пообещала Роксэнн оставаться на связи. “Жажда перестанет быть жаждой. Раны перестанут быть ранами”. Когда мы подъезжали к аэропорту Санта-Аны, я глянула на свой телефон. Ни одной весточки от ангелов, ни одного звонка – телефон даже ни разу не звякнул.

Мы – живые занозы

Золотой петушок

В ночь перед инаугурацией полумесяц луны был на ущербе. Я пыталась не замечать, что к горлу подступил комок, что страшные предчувствия крепнут. Жалела, что нельзя погрузиться в сон и все это проспать – заснуть сном Рип ван Винкля. Утром пошла в корейский спа-салон на Тридцать второй улице, просидела битый час в инфракрасной сауне. Сидела, кашляла, нагромоздила холмик из липких бумажных платков и думала о Германе Брохе – как он за решеткой мысленно составлял план “Смерти Вергилия”. Думала о гробнице Вергилия в Неаполе и о том, что вообще-то его там нет, потому что когда-то, в Средневековье, его прах потерялся при загадочных обстоятельствах. Думала о словах Томаса Пейна: “Настали времена испытаний для человеческих душ”. Снаружи дождь перестал, но сильный ветер оставался таким же сильным. А то, что было истиной, оставалось истиной. Дело было в последний день года Обезьяны, и золотой петушок кукарекал, потому что несносного желтоволосого обманщика на доверии уже привели к присяге, и присягал он, ни больше ни меньше, на Библии, а Моисей, Иисус, Будда и Мухаммед в это время находились, видно, где-то вдалеке.

На следующий вечер загремели гонги, и по улицам Чайнатауна, словно гигантские игрушки на колесиках, покатились драконы, изрыгая бумажные языки пламени. Было 28 января. Явился новогодний Петух – уродливая тварь: грудь колесом, перья солнечного цвета. “Слишком поздно слишком поздно слишком поздно”, – кукарекал он. Год Обезьяны миновал, и Огненный Петух, дожидавшийся за кулисами, устроил себе помпезный выход. Парадом в честь Нового года по лунному календарю я пренебрегла, но фейерверк, усевшись на крыльце своего дома, посмотрела. Подумалось, что я проскользнула по обочинам торжеств на обоих побережьях – и на Восточном, и на Западном, альфы и омеги года Обезьяны, но к обоим праздникам осталась непричастна. Ну это, положим, неудивительно – поразительно, что я вообще оказалась вблизи торжеств, ведь даже в детстве я обнаруживала, что мне трудно искренне отмечать такие праздники; если честно, меня раздражал и монотонный гул ежегодного парада на День благодарения с колесницами и марширующими оркестрами, и маниакальный экстаз Парада маммеров[41]. В глубине души я всегда терялась вконец, когда попадала в водоворот праздничной толпы – совсем как Батист в “Детях райка”, когда в финале его, сколько бы он ни противился, затягивает вихрь маниакального карнавала.

И все же спустя несколько дней я обнаружила себя в Чайнатауне, в аптеке, которой доверяю, на консультации у старого травника-китайца, который и прежде составлял для меня лекарственные чаи. Тело – это центр реагирования, сказал он мне, рассуждая о моих симптомах и общем недомогании. Все эти расстройства – реакция на внешние раздражители, химикаты, погоду, съеденную пищу. Все – вопрос равновесия, организм просто перенастраивается. Все рано или поздно пройдет, неважно – сыпь или кашель. Надо сохранять покой и не баловать эти реакции тела – не перекармливать энергией. Он дал мне три пакета с чаем. Один золотой, другой красный, а третий – цвета сушеного шалфея. Я сунула их в карман и снова вышла на холод, подметив, что почти все приметы праздника исчезли – остались разве что остовы бумажных фонарей, россыпь конфетти, брошенная пластиковая обезьяна на сломанном древке.

Я прошла всю Мотт-стрит, спустилась по ступенькам “Во Хап” – мы с Ленни уговорились встретиться и поесть конджи. В семидесятых миска конджи с уткой стоила девяносто центов. “Во Хап” никогда не закрывался, там всегда было шумно, и конджи подавали до четырех утра. В старые времена мы все ходили туда поесть, часто в первые часы наступившего года; многие из нас сидели без гроша, многих больше нет на свете. Мы с Ленни ели конджи и пили улун с молчаливой признательностью за то, что мы еще живы; рожденные с разницей в три дня, семидесятилетние, седовласые, склонив головы перед судьбой. Об инаугурации мы не разговаривали, но она висела в воздухе тяжелым грузом в то время, как встревоженные сердца соединялись с другими встревоженными сердцами.

В тот вечер я выпила золотой чай и во сне не кашляла. Снилась мне длинная вереница мигрантов, идущих пешком с одного края земли на другой, прочь от руин того, что когда-то было их родиной. Шли они по пустыням, и по бесплодным равнинам, и по душным заболоченным низинам, где ленты несъедобных водорослей, ярких-ярких, ярче персидского неба, обкручивали их щиколотки. Шли, волоча за собой свои знамена, одетые в ткань стенаний, ища руку помощи, которую протянет им человечество, ища кров там, где им никто не предлагал кров. Проходили по местам, где богатство заперлось в стенах архитектурных шедевров – в исполинских валунах, которые служили футлярами для современных хижин, остроумно закамуфлированных густыми зарослями местной флоры. Воздух внутри был сухой, но все двери, окна и колодцы – герметично закрыты, словно тут давно ждали появления мигрантов. И вот мне приснилось, что за всеми их передрягами наблюдали на глобальных экранах, персональных планшетах и циферблатах наручных часов с рациями – это стало популярным жанром развлекательных реалити-шоу. Все бесстрастно смотрели, пока они пробирались по суровым землям, и их надежда истекала кровью, и от нее оставалась только безнадежность. Но все расчувствованно вздыхали, когда расцветало искусство. Музыканты, выйдя из оцепенения, сочиняли гипнотические произведения, полные симфонических страданий. Скульптуры, казалось, вырастали из земли, исхоженной скитальцами. Мускулистые танцоры изображали мытарства изгнанников – носились взад-вперед по подмосткам легендарных театров, словно ошалев от безысходности кочевой жизни. Все смотрели и не могли отвести глаз, хотя планета, определенно рехнувшись, не переставала вращаться. И мне приснилось, что обезьяна вспрыгнула на планету – на этот дискотечный шар сумбура – и пустилась в пляс. И в моем сне лил дождь, словно бы вымещая свое горе, но я, не замечая погоды, вышла без дождевика и дошла пешком до самой Таймс-сквер. Люди собирались перед исполинским экраном – смотрели Инаугурацию, и какой-то мальчишка – тот самый, который когда-то возвестил народу, что король-то голый – закричал: “Гляньте! Он снова здесь, вы его не удержали, как и язык за зубами!” После торжеств показали новую серию реконструкции мигрантских тягот. Деревянные лодки, расцвеченные золотыми полосами, лежали, покинутые, на мелководье. Золоченый символ года спикировал, хрипло покрикивая, помахивая чудовищными крыльями. Танцоры корчились в муках, когда в их ступни впивалась колючая проволока сострадания. Зрители, сочувственно негодуя, ломали руки, но это ничем не помогало тем, кто шел по земле пешком, убийцам окружности, тем, кто чертит слова на песке в то время, как песок сдувает ветром. Изображайте нас, если не можете удержаться, но мы – живые занозы: мы пронзены, и мы пронзаем. И я проснулась; что сделано – того уже не переделать. Живая цепь перемещалась, и голоса реяли в воздухе тучей ненасытных насекомых. Человек не может вычислить истину приблизительно, никаких “плюс-минус” тут быть не может, потому что нет на земле никого, кто был бы даже похож на истинного пастыря, и нет на небесах ничего даже похожего на трудности реальной жизни.

Пробовал с тобой связаться, сказал он

Ночь на Луне

Это было третьеразрядное кафе-бар. Иначе говоря, оно было в определенной мере безликое, что одновременно маскировало и разоблачало все сомнительные делишки. В его четырех стенах, выкрашенных в неопределенный цвет, нигде не укрыться от чужих взглядов, зато сюда – в безликую забегаловку в переулке рядышком с набережной – редко забредают случайно. Вечные неудачники, подпольные букмекеры да полицейские наседки – последние рудименты своей эпохи, и распознает их разве что какой-нибудь продажный коп.

Я с порога оценила обстановку. Все те же расставленные как попало столики, на полу – линолеум в желтую крапинку, несколько выгороженных кабинок. Я бывала здесь раньше, лет двадцать назад, когда тут подавали самую лучшую яичницу с ветчиной – с настоящей виргинской. Бильярдный стол исчез, но в остальном тот же мрак и уныние, никакого декора, если не считать календаря с горными пейзажами. Заведение, где “Не суй нос в чужие дела” – догмат местной религии.

Тип, сидевший ближе всего к двери, горбился, уставившись на дно своей чашки – словно углядел в кофейной гуще зловещее предзнаменование. Рядом с ним – пепельница, полная окурков: идеальный натюрморт. Двое мужчин в глубине зала шушукались, придвинувшись друг к другу, – даже соприкасались головами над столом.

Я стояла у стойки, ожидая, пока меня обслужат. Там висела, вставленная в золоченую деревянную раму с шелковыми розочками по углам, выцветшая фотография тореро Манолете. Мне хотелось кофе, но что-то подтолкнуло заказать спиртное. Я осушила рюмку водки, задумавшись, вписываюсь ли я в эту компанию бедолаг. Возможно, в этом мире я – перекати-поле, не богачка, но и не распоследняя голь: возможно, проморгала свой пароход или, по меньшей мере, свой шанс.

– Как называется эта водка?

– Да какая разница?

– Ну-у, она разбавлена водой, но сама водка – высший сорт.

Бармен сделал обиженное лицо:

– “Кауфман”. Русская.

– “Кауфман”, – повторила я, занесла это слово в маленький блокнот с раскладной обложкой: он лежал у меня в заднем кармане.

– Ну да, но тут вам ее не достать.

– Но она тут есть, – сказала я.

– Ну да, но тут вам ее не достать.

Я только вздохнула. Что же, всё это – сон? И вообще всё – сон? Начиная с “Дрём-мотеля” и так далее – все эти злые розыгрыши по милости Обезьяны? На середине этой мысли, топтавшейся по кругу, что-то подсказало: я здесь не одна. Я торопливо огляделась – и обнаружила его. Когда входила, не заметила, но он здесь – не померещился, сидит в полумраке за угловым столиком и выбрасывает из своего бумажника какие-то сложенные листочки. Долгое время я про него не вспоминала, тем более после того, как он бросил меня на произвол судьбы посреди почти библейского – такое там опустошение – ландшафта. Твердо вознамерилась перехватить его взгляд, но он смотрел сквозь меня. “Мы познакомились в «WOW», – мысленно произнесла я. – Ну-у, по сути, даже не знакомились. Я просто присела за стол и случайно встряла в разговор – в тот самый разговор про «2666», к которому вы приплели собачьи бега в Санкт-Петербурге”. Эрнест ничем не дал понять, что принял мой сигнал, и тогда я подошла, села рядом с ним. Он заговорил, словно подхватив на середине нить какого-то давнишнего разговора – что-то там про завязку “Апокалипсиса сегодня”.

– Мартин Шин упился до умопомрачения – стопроцентно храбрый поступок, самое храброе, что было снято в кино, прямо озадачивает: как им удалось такое снять? Разбитое зеркало и море крови. Не киношной крови. Крови Мартина Шина.

Потом встал, отлучился в сортир. Я отошла к стойке, заказала еще рюмку. Выпивка – это не особо по моей части, но я рассудила, что от разбавленной водки, тем более от хорошей, вреда не будет даже посреди бела дня. Показала на стул, где только что сидел Эрнест:

– Знаете, что он пьет?

– Да какая разница? – сказал бармен. Но поставил передо мной бутылку какой-то текилы, выглядевшей довольно загадочно.

Я попросила его выждать несколько минут, а потом принести Эрнесту бутылку и предложить ему выпить за счет заведения. Положила на стойку деньги, и тут вошла женщина с футляром, в которых носят парики, и с одеждой из химчистки. Она нырнула в дверь за барной стойкой. Мужчины, придвинувшиеся друг к другу так, что между их лбами оставалось несколько дюймов, и бровью не повели. Собственно, никто даже бровью не повел, никто не реагировал ни на эту женщину, ни на меня. Две женщины, проникшие в третьеразрядный мужской мир.

Я вернулась за столик Эрнеста. Мы немного посидели в напряженном молчании.

– Интересно, как понравился бы Джозефу Конраду “Апокалипсис сегодня”, – сказала я. Этими словами я, по большому счету, просто хотела растопить лед.

– Это слух, – сказал он. – Ни слова правды.

– Ни слова правды в чем?

– В том, что это всего лишь переделанное “Сердце тьмы”.

– Ну-у, да, это действительно неправда, но “Сердце тьмы” все же было источником вдохновения. Так даже Коппола сказал. В этом половина красоты фильма – в том, как Коппола сделал из классики современную классику.

– Классику двадцатого века – она уже не современная.

И вдруг подался ко мне:

– У кого в сердце была самая кромешная тьма? У Брандо или у Шина?

– У Шина, – сказала я, не раздумывая.

– Почему?

– Ему все равно не расхотелось жить.

Бармен принес бутылку, поставил перед Эрнестом стакан. Сказал: налейте себе сами, за счет заведения. Эрнест наполнил стакан до краев.

– Они ее водой разбавляют, – сказал он мне, разделавшись с порцией довольно быстро. – Все идет от сердца. От пьяного сердца. Ты когда-нибудь была пьяна? По-настоящему, а? Я хочу сказать, когда пьешь изо дня в день, потеряв себя в романтике всего, что потерпело крах, когда тебя затягивает вихрь абсурда.

Вот что он сказал, наливая себе еще стакан текилы. До меня дошло: раньше я никогда не видала, чтобы он пил что-то помимо кофе. Конечно, я не знала о нем почти ничего. Например, не знала его фамилии. Впрочем, так порой бывает. Незнакомого, отнюдь не безупречного человека знаешь, как никого другого. Ни фамилии, ни когда родился, ни в какой стране родился. Только глаза. Странный тик. Еле заметные приметы состояния души.

– Он построит эту распроклятую стену, – говорил он, – а деньги возьмет из карманов бедняков. Времена меняются так быстро, как нам и не снилось. Мы заговорим о Ядерной Войне. Пестициды станут отдельной группой пищевых продуктов. Ни тебе певчих птиц, ни полевых цветов. Ничего, только развалины ульев и целые очереди, в которых стоят богачи – очереди к космическим кораблям, это чтобы смотаться на ночь на Луну.

Потом он примолк. Мы оба примолкли. Вид у Эрнеста был усталый, по сравнению с прошлым годом стало заметнее, как его измочалила жизнь. Мне передалась горькая печаль: она, казалось, разливалась по всему бару. Поднималась к потолку, словно удушающий газ, и немногочисленные посетители, сидевшие вразброс, вскинули головы – как будто услышали детский плач.

– Я здесь насчет острова Тенджир, – пробормотал он.

Я встала, записала в блокноте “остров Тенджир”, убрала его в задний карман. Эрнест еле заметно кивнул, но ничем не дал понять, что мне следовало бы остаться. Я заметила на полу центовую монетку, наклонилась за ней. Вышла из бара с ощущением: если я войду обратно, даже через мгновение, все успеет перемениться. Черно-белая картинка станет полноцветной, а у руля будет новая барменша – в парике, при полном марафете, в платье только что из химчистки.

Я вышла, присела на скамейку неподалеку. Интересно, что делает Эрнест в Вирджиния-Бич в ноябре? То немногое, что я про него знала, указывало: его привела сюда какая-то миссия. Впрочем, он, наверно, задается тем же вопросом про меня. Я приехала, поддавшись минутному порыву, – чисто из ностальгии. Села в автобус и доехала до Ричмонда – просто взглянуть на реку Сент-Джеймс, на места, где когда-то стояла со своим братом Тоддом и разговаривала об Эдгаре Аллане По и Роберто Клементе, любимом бейсболисте брата. Тодд был похож на Пола Ньюмана. Те же синие, как лед, глаза. Та же самоироничная уверенность в себе. На него можно было положиться во всем. Во всем, кроме того, что он останется жив.

Еще несколько отбившихся от стаи: мужчина выгуливает собаку, старая китаянка в деревянных сандалиях и толстых носках, рядом внук с невероятно огромным красным мячом. Мяч, словно от эффекта соляризации, поменял цвет. Стал гигантским круглым сгустком серебристой крови. Малыш в легкой куртке, но, похоже, не мерзнет; над водой ветер сильнее, а на набережной стихает.

Я спросила себя: неужто жду, пока Эрнест выйдет из бара? Впрочем, скорее всего, он уже свалил. Какой-то он поникший. Не тот, каким был месяцев девять или десять назад, – уже не та неистовая стихия. У него что-то накрылось, а что-то другое забросило его сюда. Может, еще какая-то конспирологическая теория, что-то насчет острова Тенджир. Я увидела, как Эрнест вышел неверной походкой из бара. Когда он пошел вдоль пляжа, по променаду, мне вдруг захотелось его выследить, но нет – слишком уж мелодраматично. Несколько минут провожала его взглядом, а потом, отвлекшись на пикирующую чайку, проморгала миг, когда он куда-то свернул. Упустив свой шанс, подумала, что надо бы поискать ночлег. С собой у меня была крупная сумма наличными, а еще кредитная карта, блокнот и зубная щетка. Вдали появился мальчик на велосипеде, подкатил к моей скамейке, слез с велосипеда.

– Извините, – сказал он. – Один мужчина, его зовут Эрнест, попросил передать вам это. – И протянул бумажный пакет – в таких берут с собой обед на работу.

Я подняла глаза, улыбнулась.

– Где же он сейчас? – спросила я.

– Не знаю, он просто попросил вам это передать.

– Спасибо, – сказала я, роясь в кармане в поисках долларовой купюры.

Надо было бы немного расспросить мальчика, но он оседлал велосипед и поехал дальше. Я смотрела, как он становится все меньше и меньше, сливаясь с горизонтом, словно один из кораблей Магеллана. Вздохнув, вскрыла пакет, вынула зачитанную книгу в бумажной обложке – английский перевод “Части о критиках”[42], поля испещрены исступленными комментариями на испанском. Перелистала, дошла до снов о воде, до трех звездочек, которые особо выделила пинап-блондинка, Лиз Нортон[43] нашей компании. То, что я прочла, подталкивало сорваться с места – меня потянуло в большой город. В город, не знающий милосердия. С малоэтажной застройкой. Мехико в 1949-м. Майами в 1980-м. Я услышала шорох: сквозь кусты ко мне подкрадывались пальцы памяти – совсем как в “Звере с пятью пальцами” оторванная рука пианиста тянется к горлу Петера Лорре. Один из любимых фильмов моего брата Тодда – и мысль об этом потянула за собой сцены, не предусмотренные сценарием, другие картины из жизни. Улыбающийся Тодд, озаренный солнцем на участке, где он выстроит дом для жены и дочери. Тодд, с сигаретой в уголке рта, перегибается через бильярдный стол. Едет через всю Пенсильванию в неотапливаемом фургоне, и в воздухе сгущаются крохотные облака, когда мы подпеваем старым шлягерам из радиоприемника. “My hero”. “You Butterfly”. “I sold my heart to the Junkman” (“Я продала свое сердце сборщику утиля”). Не сейчас, сказала я, стряхнув с себя все это, и снова раскрыла книгу и начала с самого начала. Критики казались живыми в большей мере, чем прохожие, а море внезапно стало уже не морем, а фоном для слов, чуть ли не самых гениальных цепочек слов, которые были нанизаны в XXI веке.

Когда я подняла глаза, время уже пролетело, словно на собственном малюсеньком самолете. В считаных футах от меня стоял Эрнест. Выглядел так, словно полностью владеет собой: трезвый как стеклышко. Я шагнула к нему; от души слегка отлегло, но что-то расхотелось снова ходить с ним вместе по замкнутому кругу.

– Я просто писатель, – сказала я устало, – писатель и только.

– А я просто мексиканец, который верит в истину.

Я уставилась на него с прищуром. Он слегка оторопел, а потом засмеялся.

– Ну хорошо. Мой отец был русский, но прожил недолго.

– Твоего отца звали Эрнест?

– Нет, но он был серьезен, как настоящий Эрнест.

Я улыбнулась, несмотря на прилив меланхолии. В памяти мелькнул бумажник, и рука, вынимающая фото женщины в темном цветастом платье, с аккуратно причесанным мальчиком в коротких штанишках. Прочла в глазах Эрнеста: он знает, что я сейчас вижу.

– А причем тут остров Тенджир? – спросила я наконец.

– Остров уходит под воду с тех пор, как по нему прокатился ураган “Эрнесто”. Я должен загладить вину.

Я заметила, что надвигаются тучи. Подумала: дождь.

– Видишь ли, существует надпись на староанглийском языке – вырезана на деревянной планке на одной из старейших в Америке построек. “Это остров Тенджир. Не станет его, не станет и нас”.

– Ты видел ее своими глазами? – спросила я.

– Такие вещи не видишь. Их чувствуешь, как и все, что по-настоящему важно: они приходят, просачиваются в твои сны. Например, – добавил он лукаво, – сейчас ты видишь сон.

Я резко развернулась. Мы стояли все перед тем же третьеразрядным кафе.

– Вот видишь, – сказал он голосом, странно напоминавшим голос кого-то другого.

– Ты – указатель “Дрём-мотеля”, – выпалила я вдруг.

– Это “Дрим инн”, – сказал он, растворяясь в воздухе.

Что-то вроде эпилога

С начала умер Мухаммед Али, за ним – Сэнди и Кастро, и принцесса Лея, и ее мать. Случилось много бурных событий, которые повлекли за собой кое-что еще почище, а затем будущее: пришло и прошло, и вот мы здесь – все еще смотрим все тот же фильм про реальных людей, про долгую цепь лишений, транслируемый в реальном времени на гигантских вечных экранах. Несправедливые поступки, от которых сердце кровью обливается, стали новой правдой жизни. Год Обезьяны. Смерть последнего белого носорога. Ураган, опустошивший Пуэрто-Рико. Массовый расстрел школьников. Уничижительные слова и выходки в адрес наших иммигрантов. Сектор Газа – сирота среди наций. А что сталось с существованием, которое рядом с тобой – только руку протяни? Что сталось со стоическим писателем, который держал на ладони татуированной руки весь мир в миниатюре? Что станется с ним, спрашивала я себя, курсируя, как ткацкий челнок, между Кентукки и прочими местами. Когда я писала эти слова в первый раз, я еще не знала ответа; что ж, человек может отмотать жизнь назад или перемотать вперед, но у времени свои привычки – оно все равно идет себе и идет, часы тикают, приходит что-то новое, чего тебе не переделать, что не поспеваешь записать. Мы – Сэм и я – часто смеялись над этой неувязочкой: пишешь, пока время есть, а потом бац – это время ушло, и, пытаясь угнаться за сегодняшним днем, пишешь совсем другую книгу: совсем как Поллок терял связь с одной картиной и принимался писать совсем другую, и терял нить обеих, и в сердцах крушил пинками стекла. Могу вам рассказать вот что – когда я в последний раз виделась с Сэмом, его рукопись была почти готова. Она лежала на кухонном столе, словно крохотная глыба, внутри которой сокрыто что-то безудержное, словно яркая вспышка, которую ничто не погасит. Почему птицы? – написал Сэм. Почему птицы? – откликнулась, как эхо, его сестра. Их песня доносилось из бумбокса, наполовину закопанного в песок. Почему птицы? – вскрикнул старик. И они захлопали крыльями, выстроились косяком, а потом разлетелись врассыпную и наконец исчезли. Что станется с писателем? Теперь ответ заключен в эпилоге, который не задумывался как эпилог, но стал им, ведь все, что мы можем, – постараться не отставать, когда впереди нас бежит Гермес-точеные лодыжки. Как нам все это разложить по полочкам – разве что рассказать так, как оно есть взаправду? Сэм Шепард не взошел бы своими ногами по ступеням пирамиды индейцев майя, не взобрался бы на выгнутую спину священной горы. Вместо этого он ловко соскользнул бы в большой сон – так дети мертвого города накрывают листами вощеной бумаги груды трупов, спешащих в сторону рая. Доберешься быстрей, если скатишься на вощеной бумаге под горку, – это знает каждый ребенок. Вот что я знаю. Сэм мертв. Мой брат мертв. Моя мать мертва, и мертв мой отец. Мой муж мертв. Моя кошка мертва. И моя собака – а она стала мертвой в 1957-м – все еще мертва. Но я до сих пор живу с мыслью, что вот-вот случится что-то чудесное. Может быть, завтра. Завтра – а оно настанет вслед за целой чередой других “завтра”. Но, вернувшись в настоящий момент, уже отошедший в прошлое, я оказалась в Вирджиния-Бич одна, вдруг стала крайней. Осталась, словно с котом в мешке, с бумажным пакетом, где лежала затрепанная “Часть о критиках”. Стояла, приросла к месту, пытаясь впитать абсурдную истинность итоговой фразы Эрнеста. Эй ты, будь начеку, сказала я зеркалу, которое между тем вывалилось из пудреницы, с которой облезала позолота, – вот что я сказала зеркалу, которое так легко наколдовать. А ну, будьте начеку, сказала я одному глазу, а потом другому, косящему, смотрите в оба. Надо охватить взглядом полную картину. Зеркало выскользнуло из моих пальцев, и, когда оно ударилось об асфальт, до меня донесся голос Сэнди: “Осколки любви, Патти, осколки любви”. И тогда я пошла в другую сторону, по длинному отрезку променада. Никто не знает, что случится дальше, думала я, по большому счету – никто. А впрочем, если б мы могли ужать будущее – сложить его как телескоп? А если бы прямо здесь, на променаде, стоял видоискатель, заглядывающий сквозь весь 2017 год в следующий – в год Собаки? Какого рода вещи мы бы увидели? В какие удивительные и ужасающие узлы завязался бы золотой канат, кое-где истертый, висящий на волоске, протянувшийся от альфы до омеги? Несколько зарубок, несколько миллионов зарубок. Смерть писателя, преображение одного из друзей, глаза Иисуса Христа – с крапинками на радужке, и пожар, охватывающий Южную Калифорнию, и снос Сильвердоума[44], и люди валятся, как выточенные из тяжести многовековых безрассудств шахматные фигуры, и истребление верующих, и стволы, стволы, стволы, стволы. И вот, в зимний день, там, на географической карте, где когда-то вышли на рынок идей три великие веры и каждая вера преподносила себя так, как свойственно ей одной, там, где Давид завоевывал, где Иисус ходил пешком, где Мохаммед возносился на небо. Смотри и сгорай со стыда, когда паломников отгоняют, когда войска приводят в боевую готовность, – кто знает, когда чья-нибудь рука бросит первый камень. Нейтральная столица, которой предназначено стать новым оплотом капитализма. Должна ли олива засохнуть? Должны ли горы вострепетать[45]? Неужели дети будущего так никогда и не узнают, как сладостно братство? Я шла дальше, и казалось, у променада нет ни конца, ни начала. Я знала, что где-то на променаде непременно есть медный телескоп, и вознамерилась его найти – не вполне телескоп, а инструмент запредельности, стоящий прямо на эспланаде. Один из тех телескопов с прорезью, куда кидаешь двадцатипятицентовик, чтобы увидеть острова сразу за пределом досягаемости, острова, населенные дикими лошадьми, – скажем, остров Камберленд или даже остров Тенджир. Мои карманы были полны монет, так что я обосновалась у телескопа надолго и сфокусировалась – сначала на сухогрузе, потом на звезде, а потом резко вернулась к планете Земля. Мне действительно был виден этот шар – весь мир. Я находилась в космосе, и мне было видно все, словно бог науки пустил меня к своему личному окуляру. Земля, вращаясь, постепенно проявилась из тумана, стала абсолютно четкой. Мне была видна каждая артерия – по совместительству река. Мне были видны воздух перемежающейся лихорадки, холодные глубины моря и огромный побелевший риф в Квинсленде, и тонущие окаменевшие скаты, и мотающиеся по волнам существа, в которых угасла жизнь, и перемещения диких лошадей – как они несутся по болотам, затопляющим острова у побережья Джорджии, и останки скакунов на свалках в Северной Дакоте, и резвость оленей шафрановой масти, и величественные дюны озера Мичиган со священными индейскими именами. Я увидела основу – она расшаталась[46], и – все, как рассказывал Эрнест, – маленький остров, похожий на пупок апельсина, и остров задыхался, и одну гигантскую черепаху, и одну юркую лисицу, и несколько старых мушкетов, ржавеющих в высоком бурьяне. Старики карабкались на скалы и укладывались, сложив руки, на солнцепеке. Мальчишки топтали полевые цветы. Увидала я и древние времена. Звонили колокола, летели в воду венки, и женщины кружились в хороводах, и пчелы исполняли свой танец круга жизни, и были великие ветра, и разбухшие луны, и пирамиды крошились, и койоты скулили, и волны свирепели, и все это пахло концом и началом свободы. И я увидела своих друзей – тех, кого с нами больше нет, и своего мужа, и своего брата. Увидела, как те, кто слывут истинными отцами, поднимаются на далекие холмы, и увидела свою мать с детьми, которых она потеряла, – у нее снова душа на месте. И увидела себя с Сэмом, на его кухне в Кентукки, и разговаривали мы о литературе. В конечном итоге, говорил он, все, что есть на свете, – сырье для сюжетов; значит, думаю я, все мы – сырье. Я сидела на деревянном стуле с прямой спинкой. Сэм стоял, глядя на меня сверху, – совсем, как всегда. Из радиоприемника – а он был в стиле сороковых – звучала “Papa was a Rolling Stone”[47]. И, когда Сэм протянул руку, чтобы отвести волосы с моего лица, я подумала: беда со снами – в том, что мы рано или поздно просыпаемся.

Эпилог к эпилогу

Я вас всех очень прошу: умеряйте страх рассудительностью, панику – терпением, а неопределенность – знанием.

Абду Шаркави

Это в наших руках

Год Обезьяны давно миновал, и мы вступили в новое десятилетие – а оно пока не принесло ничего, кроме нарастающих проблем и системной тошноты, причем не факт, что тошнит нас от несварения или качки. Это скорее психическая тошнота, и мы обязаны избавляться от нее всеми доступными средствами. Наступивший год сулил обнадеживающие решения – а обернулся так, что все прочие заботы, и наши личные, и общемировые, померкли перед отъявленным головотяпством.

Мы встречаем 2020 год, а тем временем нравственную основу нашей конституции перекраивают все безнравственнее, под руководством тех, кто клянется в верности христианским ценностям, но чурается сути христианства – а она в том, чтобы возлюбить друг друга. Повернувшись спиной к чужим страданиям, они добровольно идут за тем, кто не способен неподдельно сочувствовать людской беде. Прежде я надеялась на более цивилизованный сценарий нашего нового десятилетия: воображала, как откроются торжественные панели, словно створки величественных алтарей в дни церковных праздников, и обнаружится, что 2020-й – год абсолютно нормального зрения – “20/20” по шкале Снеллена. Наверно, надежды наивные, но они были искренними, как и удрученность неравенством, позорным пятном, которое до сих пор не смыто.

Где же яркий свет? Где же здравомыслящее правосудие? – спрашиваем мы, твердо стоя на своих позициях: на своих полях, со своими мысленными плугами, наше дело – в эти неуравновешенные времена сохранить свое душевное равновесие.

Он был цельнометаллической крысой

Панель в честь года крысы

В канонических текстах по лунной астрологии есть изречение “Обезьяне нужна Крыса”. Как та помогает Обезьяне, точно не скажу, но поговаривают, что крыса умеет развеселить обезьяну в минуты грусти, – стоит им повстречаться, воздух колышется от хохота. Разумеется, в данном случае мы подразумеваем не только эти виды животных, но и кое-какие врожденные свойства тех, кто появился на свет в годы Обезьяны и Крысы. В любом случае, мы сейчас вступаем в год Металлической Крысы по лунному календарю, и его отметят с размахом в наших крупных городах, особенно в тех, где есть великолепные чайнатауны: будут грандиозные фейерверки, артисты исполнят священный танец льва, с неба посыплются конфетти и пестрые блестки. Кульминацией торжеств станет парад 10 февраля, приуроченный к восходу полной снежной луны, – с карнавальными колесницами, и драконами, и статуями тезки года. Делаю абстрактный жест солидарности – извлекаю из коробки со старыми пластинками альбом Фрэнка Заппы “Hot Rats”. Девушка на конверте альбома, которая выбирается из пустого бассейна, – Мисс Кристин, хрупкая викторианская красавица из Girls Together Outrageously, они же просто The GTO’s.

“Hot Rats” вышел в конце 1969 года. В то время я жила с Робертом Мэпплторпом в отеле “Челси”, и мы часто разговаривали с ней в холле отеля. То было эфирное существо с непослушной – еще почище моей – гривой, с персиковым пушком на щеках. Однажды – было это в начале 1970 года – Мисс Кристин пригласила меня присоединиться к ее революционной рок-группе, и, хотя мне это призвание не подходило, я была польщена. Когда я пожимала ее тонкие пальцы, мне показалось, что я стою лицом к лицу с изящной хищной птицей. С тех пор прошло больше полувека – прямо не верится, ведь она и сегодня у меня перед глазами: широко распахнутые глаза и тихий голосок, голова склонена набок – прекрасная дочь пирата, не дожившая до двадцати трех лет. Почтительно кивнув юной протеже Заппы, вынимаю диск из внутреннего конверта и внимательно осматриваю, обнаруживаю, что он весь в мелких царапинах – словно отпечатки когтей крысиной команды, водившей хоровод.

Проигрыватель крутит диск, отматывая время назад. Ставлю конверт альбома на письменный стол, временно заслонив маленькую гравюру Тенниэла – разговор Алисы с Додо. Рядом с ней – подарок одного дорогого друга на день рождения: стоящий на задних лапах позолоченный хрустальный крысенок, которого я окрестила “Окрысик”. Он будет председательствовать в моей комнате – это же мой лунный талисман. Ведь все устроено именно так: на Металлическую Крысу, вступающую в свои права, мы смотрим с безудержным оптимизмом, потому что каждый новый год приходит с назначенным ему существом из лунного календаря – с существом, у которого своя, особенная броня, и своеобразный нрав, и врожденная вера в то, что скоро все наладится.

Мисс Кристин выбирается наверх. В оформлении конверта использовано фото Энди Ай

Панель праздника

“Скоро все наладится”, вот что я написала несколько дней назад, предвкушая торжества всемирного масштаба; атмосфера уже искрилась от готовности к новизне. В китайской астрологии Металлическая Крыса – первый знак в цикле из двенадцати животных, время оптимистического обновления – это уж точно. Но, увы, Металлическая Крыса вышла из-за кулис на фоне непредвиденных событий – внезапной угрозы глобальной пандемии, которая заставила всех приуныть и стала для парада этаким холодным душем. Когда в Китае уже собрались ввести карантин, я задумалась, какая обстановка на улицах у нас, и отправилась с Ленни Кэем в Чайнатаун, надеясь увидеть какие-то следы первых торжеств: традиционный блестящий мусор, а может, и разноцветных крыс на палочках, украшенных красными и золотыми лентами, и, само собой, атмосферу общего воодушевления. Вот такие были у нас ребяческие ожидания: мы рассчитывали увидеть на улицах толпы, сомневались, что найдем, где припарковаться, но, как ни поразительно, свободных мест было предостаточно. Мы посидели в кафе “Шелковый путь”, заказали чайник чая гэммайтя, потом прогулялись, высматривая приметы кипучей жизни.

Был ранний вечер, но улицы – жутковато безлюдные, прохожих совсем мало. Судя по всему, рестораны, за исключением нашего любимого “Во Хапа”, стояли пустые, найти хоть какие-то признаки первого этапа торжеств оказалось нелегко. Должно быть, мы пришли не к спеху: для одного праздника слишком поздно, для другого – слишком рано.

На краю Мотт-стрит – всклокоченные обрывки пестрой мишуры и слипшиеся комки конфетти. Но где же инверсионный след золотых драконов из огнеопасной бумаги? Они выстреливают дымными вензелями желаний – а желания эти определенно сбываются, если свет озарит их под правильным углом. По-видимому, в Китае тем, кто готовится отметить самый большой праздник в году, надеяться вообще не на что. Пекин провел спешную операцию – отменил массовые мероприятия, даже храмовые ярмарки, потому что смертельный коронавирус распространяется незаметно. Вот тебе и торжественная встреча Металлической Крысы: бедняжка угодила в карантин заодно с несколькими миллионами людей. Вирусная истерия нарастает: из Уханя болезнь перекидывается в соседние порты, и в результате – въезд и выезд перекрыт, границы на замке. Рядом с местом, где мы оставили машину, лежала, свернувшись калачиком, защитная маска. Такие маски носят многие, пытаясь избежать заражения. Некоторые носят две – одну поверх другой. “На своей я нарисовал крысу, – кричит какой-то непокорный гражданин. – И, хотя нас оставили без нашего лунного единения, я стану праздновать в одиночку, бенгальскими огнями в ночи”. Ведь, вопреки указам о запрете торжеств, люди умудряются облечь свои жизнерадостные традиции в материальную форму. Топают ногами с ухарством брейгелевских персонажей, цепляются за уверенность, что Земля не перестанет вращаться и лунный Новый год будет всегда, пока есть Луна – царствующая в полную силу, и идущая на убыль, и снова идущая в рост.

Собор Святого Николая

Панель, живущая по собственным законам

Что ж, все пошло вкривь и вкось – как теперь человеку двигаться дальше и, вопреки дурным предзнаменованиям, позвать Металлическую Крысу и устроить праздник? Вот противоречивый курс созерцательных прогулок по улицам города, а город этот теснят со всех сторон. На самых узких улочках Виллиджа куда ни глянь – стройка, неумолимая реконструкция, общественные сады перекопаны – в них готовятся возвести современные пристройки, куда ни глянь – строительный мусор да контейнеры. Все эти разрушения изгонят наших крыс из их подземных жилищ. В принципе крысы жили здесь всегда, хоть и не всегда попадались на глаза, но с недавних пор, из-за бессердечного сноса целых кварталов, дорогих нашему сердцу, нам определенно требуется Гамельнский крысолов. Прогуливаясь по ночам, я вижу их стаи, ведущие ночной образ жизни: бегают по улицам, одетым в строительные леса, рвут в клочья пакеты с мусором, швыряют нам под ноги объедки всего, что мы расточительно выбрасываем на помойку, ведут за собой своих не столь агрессивных братьев и сестер. Эти неотвязные мысли о крысах побуждают раскрыть книгу Уильяма Берроуза “Дезинсектор!”. Но вскоре мне становится ясно, что главный герой выслеживает не крыс, а гигантских кафкианских насекомых.

В ту же ночь мне приснилось, что Уильям вышел из-за обтрепанного бархатного занавеса и настойчиво сказал мне: “Вникни в эту штуку с Дентоном”. Я понятия не имела, о чем он говорит, но кивнула и вышла из сновидения прямо к завтраку. Одни загадки надо разгадывать, а другие загадки разгадываются сами собой. И порой отгадку подсказывают, когда мы спим; правда, сновидения бывают с подковыркой: в них полно интересных, но сбивающих с пути отвлекающих маневров, не всякая тропа – настоящая тропа.

Кружа по этому мысленному лабиринту, я заметила, что на календаре 5 февраля. День рождения Уильяма. Решила почитать какую-нибудь его вещь, откопала гранки “Пидора” с дарственной надписью. Пошла в кафе по соседству, заказала кофе и перечитала вступление – пронзительный образец исповедальной литературы. Надолго задержалась на том месте, где Уильям признается, что писателем его сделал выстрел, которым он случайно убил свою жену Джоан. Прочитанное потянуло за собой сокрушительную лавину воспоминаний; вдруг нахлынула боль разлуки – мне так не хватало ободряющей сердечности Уильяма, ощущавшейся даже на большом расстоянии.

Уильям вдруг отклонился от темы – заговорил о чувстве духовного контакта с писателем Дентоном Уэлчем при работе над романом “Пространство мертвых дорог”. Тут-то я и обомлела. Он же сказал: “Вникни в эту штуку с Дентоном”. Я немедля полезла в интернет – выяснить, существовал ли Уэлч на самом деле. Да, существовал: английский прозаик, родился в Шанхае, умер в 1948-м тридцати трех лет, по совпадению – в день, когда мне исполнилось два года. Я чувствовала: Уильям не просто диктует мне с территории снов список рекомендательной литературы. Тут явно что-то другое. Уильям открыл канал связи с Дентоном, когда писал свой роман, и влил в свое творчество энергию Дентона так, как кроме него никто не умел. Мы много разговаривали о контактах такого рода и о фантасмагорическом ландшафте, сквозь который проходим каждый день, но вслух о нем не упоминаем. Хочется верить, что таким способом Уильям напомнил мне: никто из нас не идет по жизни в одиночку. Со мной – совсем как с Уильямом был Дентон – тоже есть кто-то, витающий где-то рядом, и он понукает меня, подводя к целой сети возможностей, замаскированной под тысячи крохотных связующих ручейков электротока. То, что ты ищешь, у тебя прямо перед носом, говорит его низкий хрипловатый голос, смени цилиндр.

Да, Уильям, шепчу я, воображая металлическую безрукавку, легкую, как папиросная бумага, – какая-никакая моральная броня. Как-никак на дворе год Крысы, живучей хитрюги, и, когда мы нервно гадаем о судьбе наступающего года, нам следует перенять у неунывающей крысы ее лучшие качества: сохранять энтузиазм, чтобы работать плодотворно, отвагу – чтобы противостоять недругам, и силу воли – чтобы привести все в порядок.

Его человечье лицо

Панель “Глобальный выезд” до расчистки лака

Ну вот, опять проснулась до зари – может, почуяла растущую снежную луну. Но снега нет – только нескончаемый дождь, и, хотя формально сейчас ночь, ночи тоже нет, небо пасмурное, а луна словно бы рухнула сверху, прижалась молочной кожей к четырем пыльным стеклянным панелям моего потолочного окна. Наваливается гнетущая грусть, и я встаю, накидываю куртку, дохожу до перекрестка. Крысы бросаются врассыпную, вдали стонет сигнализация, проносится одинокая машина. В феврале температура скачет то вверх, то вниз – этакие перепады настроения у темпераментных королев-близняшек в шахматном мире Страны Чудес. Теплый не по сезону дождь сбивает с панталыку птиц и насекомых. В такой час все кафе закрыты, и я снова поднимаюсь в свою комнату, и на душе у меня тоже как-то пасмурно. По потолочному окну колотит дождь. Апрельские ливни в феврале. Луна полная, но не видна – вплавлена в плотную систему ночных облаков. Кошка кричит. Хочет есть – и это в пять утра. Снова засыпаю, гадая, отчего воробьи – целая тысяча, не меньше – слетели с окрестных деревьев и собрались на поле, где надолго задержался один мой друг с собакой. Птицы образовали форменный рой, а потом расселись вокруг, со всех сторон, ничуть не обеспокоенные присутствием человека и беспрерывным лаем собаки. Я наполовину соскользнула в другой ландшафт, смотрю – а я на широченном поле с ветряками. Современными, металлическими, выглядят так, словно они в родстве с изящным, хоть и многократно обруганным “Конкордом”. Пошла к ним по грязи и болотам, в конце концов смогла потрогать подножие одного ветряка, и у меня от души отлегло – почти как в Улуру, когда я приложила ладонь к красной шкуре Айерс-Рок. И все же не оставляла мысль, что сейчас мне надо быть в каком-то другом месте, уже опаздываю, нельзя прохлаждаться.

В воскресной газете – статья о выставке “Ян ван Эйк: Оптическая революция”. Костяк экспозиции – немногочисленные дошедшие до наших времен работы самого Ван Эйка, в том числе блистательные панели Гентского алтаря, плюс почти сотня созвучных им шедевров позднего Средневековья. Только что отреставрированное “Поклонение Мистическому Агнцу” – центральную часть алтаря – можно недолгое время увидеть на его нынешнем месте в соборе Святого Бавона. Я затаила дыхание. На моем рабочем столе лежит объемистый труд Г. Джеймса Уила “Губерт и Ян ван Эйки: жизнь и творчество”. Просто-таки детектив, где собраны все скудные вещественные доказательства творческого пути неуловимых братьев. Я о них так много думаю, что однажды обнаружила себя в их мире и подошла чуть ли не вплотную – так близко, что в свой мир вернулась с пятнышком краски на рукаве. Подобная форма ментальной телепортации – еще одна любимая тема Уильяма и его соавтора по “Третьему уму” Брайона Гайсина, и мы часто теоретизировали о ее безграничных возможностях.

Тут вдруг оказывается, что “Мистический Агнец” ворвался в коллективное сознание. Весной все девять панелей отреставрированного алтаря воссоединятся в новом помещении в соборе за стеклянной стеной – в заточении ради вящей сохранности. Меня обуревает завистливая симпатия к реставраторам, вооруженным скальпелями и микролупами: как тесно они соприкасаются с творением рук мастера. А может, реставраторы, с головой погрузившись в работу, тоже обнаруживают, что перенеслись в мастерскую художников, подглядывают за рабочим процессом и даже присутствуют при появлении благословенной овцы, которую привели, чтоб Ван Эйки понаблюдали за ней вблизи.

Физиономия вышеупомянутой овцы – вот что привлекло главное внимание публики, потому что реставраторы, удалив несколько слоев краски – многовековые поновления, – обнажили истинное лицо агнца. Вообразите изумление: снимаешь последнюю мутную пленку выцветшего лака, и открывается совершенно новое лицо, ответный пристальный взгляд, лицо решительно человечье. В миг экстатического отчаяния возникает желание увидеть его своими глазами. Смотрю на календарь, обнаруживаю: хоть у меня много обязательств, есть в графике окошко, пять свободных дней – успею съездить. Жаль, не могу телепортироваться в Гент, как капитан Пикар – на планету Вашти, зато могу молниеносно собраться в дорогу. Обмениваю все накопленные мили на билет до Брюсселя, укладываю свой маленький чемодан – путешествую я налегке, договариваюсь, чтобы в мое отсутствие кошку кормили, нанимаю водителя, чтобы довез на машине до Гента. Вот так, на раз-два – правда, меня мимолетно пробирает дрожь, но по причинам, никак не связанным с поездкой, – я снова сваливаю.

Все, о чем только может попросить человек

Панель мелких вещдоков

На таможне с моего маленького чемодана взяли мазок: досмотр по принципу случайной выборки. В эту случайную выборку меня включают, похоже, систематически; поэтому я воздержалась от сарказма и постаралась не терять чувство юмора – вот, несомненно, спасительная для меня броня Металлической Крысы. По ту сторону океана выхожу из самолета – а водитель уже ждет. Английским владеет свободно, складно рассказывает о своих многочисленных профессиях – помимо всего прочего, основал кондитерскую фабричку, которая специализируется на желейном мармеладе. «Не «Мишки Гамми», а «Машинки Гамми», – говорит он с гордостью, – кое-что абсолютно новенькое. Возьмите одну на пробу, – уговаривает, протягивая мне пакет с крохотными мармеладными машинками цвета драгоценных камней, в форме «фольксвагена-жука». – Бельгия – интересная страна, – говорю я, когда мы мчимся в сторону Гента. – Похоже, она таит много секретов. – А вот правительства у нас нет, – печально отвечает он. – Нашу демократию оттесняют на обочину”.

Думая о том, что нашу демократию сейчас вообще демонтируют, погружаюсь в молчание. Поправляю на себе незримый защитный панцирь, даю клятву, что в ближайшие дни ничто не сможет ранить эту путешественницу в сердце. Валентинов день в Генте. Трехдневная миссия с конкретной целью – окунуться во все, имеющее отношение к братьям Ван Эйкам, и, надеюсь, смыть ту докучливую усталость, с которой я в последнее время воюю. Прощаемся с водителем перед моим отелем. Отсюда меньше километра до собора Святого Бавона, где обитает Мистический Агнец.

Светлый приветливый зал, где подают завтрак. Беру чашку черного кофе, маленькие белые сосиски, сливы и черный хлеб, а потом, сверившись с нарисованной от руки картой, выхожу на улицу.

Перехожу мост, останавливаюсь перед архангелом Михаилом на высоком насесте – этакий воин-флюгер. Именно здесь я стояла лет десять назад со своей сестрой Линдой – любовалась панорамой соборов, пока Линда, околдованная освещением, фотографировала воду. Она ездила со мной в Гент, когда я сотрудничала с кинорежиссером Джемом Коэном. В перерыве между работой мы побежали смотреть алтарь, но, когда пришли в собор Святого Бавона, до закрытия оставалось совсем недолго. Помню, в темноте Мистического Агнца уже было невозможно рассмотреть, но на наружные панели падал свет нескольких маленьких лампочек. Я обошла вокруг алтаря, потрогала тяжелую дубовую раму. Сестра стояла на стреме, пока я в полумраке снимала на “полароид” панель с юной Марией в сцене Благовещения. Торопливо сунула беззаконный снимок в карман и вышла из собора отчасти преображенная – почувствовала себя мелкой преступницей, посвященной в знаменитую тайну.

Отчетливое ощущение контакта с чем-то, возникшее при этой короткой встрече, не имело отношения к религии – скорее я почувствовала физическое присутствие художника. Почувствовала ауру его сосредоточенности и проницательный взгляд его призматических глаз. Поклялась когда-нибудь вернуться, но все не возвращалась и не возвращалась. А лишь погрузилась в чтение книг, и в единственный тусклый полароидный снимок, и в царство памяти, которая живет в клетках твоего организма, окликает минувшие столетия и порой слышит ответ. А теперь, снова в Генте, я не побежала изо всех ног к самой желанной цели, а продвигалась неспешно, стараясь хорошенько осмыслить шаги, которые меня к ней приведут.

В соборе Святого Николая по обе стороны прохода, ведущего к главному алтарю, выстроились святые в человеческий рост. У каждого в руках – символ его призвания или судьбы: ключ, книга, математический прибор или даже золотая пила. Я села на скамью в нескольких футах от статуи святого Варфоломея, поигрывающего на диво современным кухонным ножом. В высокие окна с витражами струился свет; я ощутила теплый прилив блаженства и все утро писала в блокноте.

Дети носились по дорожкам, вымощенным искусственным камнем, обвязавшись лентами, и ленты подхватывал ветер, и они реяли в кильватере, точно длинные разноцветные хвосты воздушных змеев. Живые воздушные змеи, думала я, когда они взмыли в небо, словно и не слыша окликов своих мам. Туда, где бодрящий туман цвета роз и девичьего румянца, исчезли в благожелательной ночи – и вправду улетели. Колокол “Роланд” звонил, не унимаясь, но никто не надевал доспехи, чтобы пойти в бой, – все только рыдали, потому что никакое оружие, никакая, даже самая могучая сила не могли сдержать разящий натиск чумы. Никто не мог сделать так, чтобы горящие образки не сгорали; собор был переполнен, и многие верующие лежали ничком, простирая руки, на вымощенном плиткой полу. И все детали падали вокруг меня, словно снег. Детали свалившейся сверху игры, в которой не выигрывает никто, кроме времени, а оно летит неудержимо, так быстро, что вышвыривает меня в перекроенное настоящее. В то, которое страшится пандемии и все более отчетливого запаха глобальной войны. Игра, всё – игра, которую природа если и проигрывает, то одновременно вот-вот выиграет, потому что есть вода жизни, и она – благо, а есть язычок пламени, и оно – всего лишь свет, который пошел по кривой дорожке.

Прочла молитву, поставила свечку за детей, которых мы любим, и за тех, которых никогда не узнаем. Направляясь к выходу, обнаружила маленькую скульптуру, спрятанную в нише позади замысловатой резной кафедры. Искусно отлитая рука художника держит ручку с пером – возможно, хочет сделать набросок, но заодно ассоциируется с писательством. Я подумала о руках Уильяма и ощутила нежность духовного контакта.

В Генте мой шаг стал легче, перо бежало по бумаге резвее, а мое странствующее сердце зорко внимало множеству областей мира. “Я – Роланд”, – вызванивали колокола. Пролились первые капли дождя, и я поспешила по булыжной мостовой обратно в отель. Поразилась мысли, что по тем же камням сотни лет ступали верующие, купцы и дети – те, кого я явственно себе представила, работая в соборе. Дождь лил до вечера, и меня клонило в сон. Я выпила рюмку русской водки “Кауфман”, слегка перекусила и улеглась спать рано, не выключая телевизор. “C. S. I.: Место преступления Майами” показывали на фламандском, в дубляже, и это усыпляло не хуже, чем подсчет овец, прыгающих через туманный забор.

Утром в субботу светило солнце. На вечер воскресенья я заказала индивидуальный осмотр “Поклонения Мистическому Агнцу” в соборе Святого Бавона, но решила сначала взглянуть на него при стечении народа. Все молча стояли плечом к плечу в небольшом помещении, где размещен алтарь. Многовековые наслоения потемневшего лака и поновлений удалены с хирургической тщательностью, стали видны далекие деревья и золотые шпили. Мы внимательно рассмотрели ангельский хор, поклоняющееся Агнцу человечество, лучезарные складки на одеждах коленопреклоненных дев и кроваво-красный наряд Иоанна Крестителя. Изначальный колорит масляных красок расцвел ярко, словно наступила весна, на зеленых полях запестрели, чувствуя себя привольно, полевые цветы. На помосте стоял стоический агнец, символ жертвенности, и его кровь лилась в чашу завета. Вверху Дух Святой в облике голубя озарял толпу лучами любви.

Братья Ван Эйк бок о бок

Утром в воскресенье над городом Нависло ненастье – буйный арьергард бурь, которые в то время сотрясали Великобританию. Я дошла с улицы Рамен до моста Святого Михаила, миновала собор Святого Николая, старинную улицу Колокольни и магазин “Редкая монета”, вообразила, как эти монеты позванивают в карманах путников XV века. Повернув направо, отыскала за трамвайными путями сквер, над которым царит памятник Губерту и Яну ван Эйкам. К небу тянулся башенный кран: похоже, стройка увязалась за мной от самого Нью-Йорка. Вход в сквер был закрыт, но я рассмотрела братьев сквозь решетчатую ограду. Губерт с книгой в руке, Ян – с палитрой, их приветствуют горожане с лавровыми венками – благодарят за шедевр, умноживший значимость города как в Средневековье, когда жили эти мастера, так и на много веков вперед, в будущем, теряющемся вдали.

Ветер крепчал, запахло дождем. Я обошла вокруг всего собора, исследуя ниши, где шла реконструкция. Вспомнилась одна художница, которая делает маски из найденных там и сям маленьких железок, – и что же: прямо под ногами валяется кованая розетка, идеально подходящая для ее работы. Спустя несколько минут вообразила гвозди из арсенала плотника старых времен – а передо мной старый гвоздь. Припомнила отбросы праздника в Чайнатауне – и набрела на рощицу растрепанных деревьев, обвешанных линялой мишурой. Проходя мимо недоступного штабеля красных кирпичей, пожелала иметь хоть обломок, которым можно писать, – и за углом дожидался именно такой обломок, а заодно небольшой камень в форме скрижали: казалось, материализовался, едва я о нем подумала. Небо почернело, и когда сильный ветер закружился вихрем, я ускорила шаг, разрумянившись от удовольствия, набрав полные карманы сокровищ.

Позднее, рискнув выйти под проливной дождь, я встретилась с близкими мне по духу сотрудниками музея и получила возможность свободно рассматривать произведения Яна ван Эйка и превосходные вещи, свидетельствующие о его колоссальном влиянии на следующие поколения. Постояла перед панелью с Гавриилом – крылья у него цвета африканских смокв в разрезе, а напротив – панель с Марией: складки ее одеяния окутаны сияющей дымкой. Склонив голову, прочла короткую молитву за сестру. Было 16 февраля, ее день рождения, и я вновь встретилась с панелью, десять с лишним лет назад вдохновившей наше тайное приключение: оно подарило нам чуть смазанный полароидный снимок, которым я всегда буду дорожить.

И детали стали падать вокруг меня, словно снег, складываясь в картину зимы. В этот отрезок времени судьба одарила меня целой россыпью мистических мгновений, обломком красного кирпича, каштаном, ржавой железкой, гвоздем, а также плоским камнем в форме древней скрижали. Да, они никак не отражали великолепие увиденного мной шедевра, но по-своему тоже вдохновили мою новообретенную удовлетворенность жизнью. Я аккуратно, с тщательностью сыщика, убрала их в чистый пластиковый пакет. Вещественные доказательства того, что я сознаю относительную ценность незначительных пустячков.

Покрытая мраком неизвестности панель “Глобальный въезд”

В самолете смотрела “космическую одиссею 2001 года” – и легла в дрейф, едва Обезьяна потянулась к Монолиту. Проспала почти весь перелет, и мне снилось, что утерянная панель “Праведные судьи” всплыла на поверхность Балтийского моря в черном похоронном мешке. Нашлась! – эйфорически воскликнула общественность. Однако в ходе запутанной сцены в суде было решено: пусть так и лежит в мешке, молнию не расстегивать, – иначе панель рискует превратиться в суетную пыль будущего. Последовали дебаты, но в то самое время, когда выносили итоговое заключение, меня тронули за плечо. Я пристегнулась, когда самолет кружил над аэропортом Ньюарка, и записала все на широкой салфетке, а салфетку нечаянно выбросила в урну, когда, направляясь к таможенному посту, наводила порядок в карманах.

Короткая поездка послужила мне напоминанием, что внутри вселенных есть другие вселенные, что есть общительная страна, сознающая ценность мелочей – тех самых, которые судьба подбрасывает, указывая тебе дорогу на перекрестных путях, усеянных непредвиденными помехами. Стоя в очереди, я получила сообщение, что моя просьба о карточке “Глобальный въезд” отклонена ввиду того, что я проживаю в Нью-Йорке. Карательные меры, навязанные нынешней американской администрацией штату, который хоть отчасти сочувствует нуждающимся в убежище.

В мире должно быть добро

Панель в честь изумруда здравомыслия

При отчаянных поисках вакцины не менее двух с половиной тысяч макак целенаправленно заразили летальной разновидностью коронавируса. Макак именовали “лабораторными обезьянами” – словно это отдельный биологический вид, пришедший в мир исключительно для того, чтобы служить человечеству. Их лица, иссушенные болезнью, ничуть не похожи на лица смышленых проказливых обезьян, заправлявших всем в лунном 2016 году. Смогла бы панель задорных крыс развеселить их по-настоящему? Возможно, когда-нибудь нас предадут суду за это жертвоприношение, которое вряд ли назовешь добровольным. Пытаюсь забыть их печальные глаза, выглядывающие из-за проволочной сетки клеток: макаки гадают, что станется с ними дальше – и, раз уж на то пошло, со всеми нами.

Когда пишешь в реальном времени, чтобы изменить его курс, или замедлить его ход, или сбежать из этого времени, стараешься явно зря, но кое в чем не напрасно. Вот сейчас пишу этот эпилог к эпилогу – а сама прекрасно понимаю, что ко времени, когда вы его прочтете, он успеет устареть. Но, как всегда, ощущаю потребность что-то написать – неважно, с конкретной целью или вообще без цели, сплетать воедино факты, вымысел и сны, горячо надеясь, а потом возвращаться домой, чтобы сесть за стол, за отцовский письменный стол, и расшифровать написанное.

Мы с Сэмом частенько сочувствовали друг другу оттого, что нас донимала неустанная потребность писать хоть что-нибудь – писать, не заботясь о том, выведет тебя это куда-то или заведет в никуда. Внезапно осознаю, какое счастье, что я встретила Сэма: добрую половину жизни мне было с кем поговорить. Мы были друг для друга живыми спасательными кругами – взаимной опорой для творчества, даже когда Сэм вел самую тяжелую из своих битв, ту, в которой духовно победил, но в качестве человека в земном мире потерпел поражение.

Теперь я могу рассчитывать только на себя, но, по-моему, все равно могу разговаривать с Сэмом – так я разговариваю и с другими дорогими мне душами, которые, полное ощущение, живы. Могу снова наведаться в мир полночных разговоров, когда Сэм звонил из Кентукки и мы разговаривали обо всем на свете: от путешествий на баржах до умения лавировать между рифами одиночества. Часто размышляли вслух о том, почему писателей, стремящихся писать то, что не укладывается в готовые категории, обычно заставляют помечать их произведения этикетками “художественная литература” или “документальная литература”. Нас обоих окрыляла перспектива написать книгу, которая была бы уникально многогранной – сразу и не разберешь, где в ней вымысел, а где непридуманное.

Перед тем как пожелать спокойной ночи, я умоляла его рассказать еще разок историю про Кортеса и Изумруд Здравомыслия, и, пока он рассказывал, время от времени задремывала с телефоном в руке. Начинается эта история с подарка, который Монтесума вручил Эрнану Кортесу, – с изумруда, который был величиной в ладонь, цветом – как море, весил не меньше девятисот каратов, висел на кожаном ремешке. Изумруд был прямоугольной формы – совсем как скрижаль, на которой начертаны священные слова закона. А еще про него рассказывали, что он обладал мистическими свойствами – давал Монтесуме советы, когда тот принимал решения.

Каждый раз Сэм рассказывал историю в новой версии, отклоняясь от фактов в любую сторону, и теперь в моей памяти уцелели лишь фрагменты, вроде изменчивых трейлеров какого-то фильма. Я могу спроецировать определенные образы из историй Сэма на раскрытые створки грандиозного триптиха. На центральной панели беспощадный конквистадор барахтается в морской пучине, воздев одну руку: мясистое запястье обкручено ремешком, в стиснутом кулаке – колючий изумруд; на боковых панелях изображено во всем великолепии бушующее море, тёрнеровская битва волн.

Кортеса смыло с корабельной палубы в водоворот. Природа разглядывает его с насмешкой. Житейской мудрости у этого молодца – с гулькин нос. Неужто он готов умереть за этот камень? Камень не съешь, не выпьешь, к чему же эти отчаянные попытки его спасти? Кипящее море выплевывает Кортеса – он спасен и крепко держит свой трофей. Но в итоге этот трофей ему, по сути, ничего не дает. Кортес так и не понял, в чем мистическая ценность камня, и не обрел настоящего могущества – так вышло и с нацистами, завладевшими тем самым копьем, которое, согласно легенде, пронзило бок Христа. Считалось, что у копья есть божественные свойства, но нацисты так и не извлекли из него никакой пользы. А все потому, что у таких вещей собственный кодекс чести: помните, им принципиально важно, чтобы золотые весы склонялись в сторону добра. Ведь, чтобы мир все преодолел, в нем должно быть добро. Так вам скажет, даже не прерывая стоического молчания – если вы зададите вопрос с милосердием в сердце, – Изумруд Здравомыслия, оракул, которым его и считал Монтесума.

Джерри Гарсиа, “Филлмор уэст”

Панель-посткриптум

В четыре утра просыпаюсь от негодующих монотонных мужских криков на улице внизу. Из окна мне виден силуэт Башни Мира; в эту самую минуту облака, волочащиеся по кровоподтеку неба, обнажают яркую кляксу – сегодня полнолуние червяков. Начинает завывать сирена, но крик все равно слышится: вой наполовину волчий, наполовину человечий. Срочная новость: все население Италии в карантине, страна на самоизоляции. Явственно вижу кофейни с золотыми эспрессо-машинами, музеи, театры, извилистые улочки – все обезлюдело по указу сверху. Думаю о Милане, где стену церкви Санта-Мария-делле-Грацие украшает “Тайная вечеря” Леонардо: мерцающие выцветшие контуры дежурят, как призрачные сиделки, у койки напуганных провинций Лация. Затворившись в церкви, пережидают вирус, словно неотвратимое нашествие варваров. Здесь-то я и оставлю нас – с катастрофической стратегией, которая пытается тягаться с осмотрительностью.

Свой дневник я закрываю в гримерке в “Филлмор уэст”, где все это и началось в день, когда мне исполнилось 69, на пороге года Обезьяны. В легендарном коридоре присоединяюсь к своей группе, ненадолго задержавшись перед нишей, откуда нам улыбается портрет Джерри Гарсии, и мы поднимаемся на сцену с надеждой, что наш ликующий концерт хоть в какой-то мере станет источником коллективной радости.

Нью-Йорк – Гент – Сан-Франциско

Список иллюстраций к книге «Год Обезьяны»

с. 122 “Дрим-инн”, Санта-Крус

с. 130 Бомбей-Бич

с. 135 Айерс-Рок, Улуру

с. 144 Кафе “WOW”, Пирс Оу-Би.

с. 153 Монастырь Ковиль, Сербия

с. 155 Автовокзал компании “Грейхаунд”, Бёрбанк

с. 170 Башня Мира, Джапантаун

с. 174 Святилище Хиэ, Токио

с. 180 Бомбей-Бич

с. 183 Нацпарк “Джошуа три”

с. 184 Аванпост, Солтонское море

с. 188 Автор

с. 190 Альбрехт Дюрер “Кабинет святого Иеронима”

с. 198 Стетсоновская шляпа Сэма

с. 202 Адирондакские кресла

с. 203 Окно кухни

с. 208 Чашка моего отца

с. 213 Фетровый костюм Йозефа Бойса, Осло

с. 214 Мой чемодан

с. 217 Кафе “А Бразилейра”, Лиссабон

с. 220 Мое кресло, Нью-Йорк

с. 223 Витрина, Элизабет-стрит

с. 226 Для Сэнди, Рокуэй-Бич

с. 230 Джексон и Джесс, Детройт

с. 234 Ботинки писателя

с. 236 Настольные игры Роберто Боланьо

с. 238 “Плененный единорог”, Клойстерс

с. 250 Футболка от Александера Маккуина

с. 256 Алтарь братьев Ван Эйк, Гент, Бельгия

с. 260 Телефон Сэмюэля Беккета, Дублин

с. 262 Трость, Призрачное ранчо

с. 268 Телефонная будка, Мехико

с. 286 Рука автора

с. 288 Окрысик

с. 291 Альбом Фрэнка Заппы “Hot Rats”

с. 294 Церковь Св. Николая

с. 298 “Мистический Агнец”, деталь

с. 302 Вещицы на память из Гента

с. 305 Вид с моста Св. Михаила

с. 308 Губерт и Ян ван Эйки

с. 312 В пещере, Юкка-Вэлли

с. 316 Джерри Гарсиа, “Филлмор Уэст”

Изображения на страницах 190 и 238 – “Кабинет св. Иеронима” и “Плененный единорог” являются всеобщим достоянием, срок авторского права на них истек.

Автор всех фотографий —Патти Смит.

Примечания

1

Согласно аннотации, в фильме описывается так называемая “Июньская депортация” эстонцев 14 июня 1941 года. Здесь и далее – прим. перев.

2

У автора опечатка. Согласно аннотации фильма, героиню зовут Эрна.

3

“Письмо клирику”, “Сверхъестественное познание”, “Укоренение” (фр.)

4

Первое издание трех фрагментарных текстов Джеймса Джойса, которые он позднее включил в “Поминки по Финнегану”. Книга вышла в 1929 году в парижском издательстве “Блэк сан”, оформил ее Константин Бранкузи.

5

Вероятно, подразумевается колыбель Наполеона II (1811–1832) – сына и наследника Наполеона I Бонапарта. Наполеон I провозгласил сына королем Римским вскоре после его рождения, но тот фактически никогда не царствовал.

6

Ведьмин орешник (также гамамелис, или лещина виргинская) – кустарник, листья и кора которого используются в медицине и косметологии, в том числе для пропитки гигиенических салфеток.

7

“Если бы шестерка была девяткой” (англ.), песня Джими Хендрикса (1967).

8

Имеджинос – главный герой юношеских произведений Сэнди Перлмана, которые стали сюжетной основой для одноименного альбома рок-группы Blue Öyster Cult. Перлман был продюсером группы и автором текстов многих композиций.

9

Подразумевается английский писатель Джеймс Грэм Баллард.

10

Церковь Св. Марка в Бауэри – приходская церковь в Нью-Йорке, одна из старейших в Манхэттене. С двадцатых годов XX века в церкви проходят выступления писателей и артистов, спектакли и т. п.

11

“ЭМБЕР-тревога” – система оповещения о пропаже детей в США. AMBER – сокращение от полного названия системы America’s Missing: Broadcasting Emergency Response.

12

Джек Лорд – американский актер, исполнитель главной роли в телесериале в жанре полицейская драма “Гавайи 5-O”.

13

Горацио Кейн – главный герой американского телесериала “C. S. I.: Место преступления Майами”.

14

Майк Хаммер – герой детективных романов Микки Спилейна. Его секретаршу зовут Вельда, но многие читатели и зрители называют ее “Вельма”. Между тем у Реймонда Чандлера в романе “Прощай, моя красавица” есть героиня по имени Вельма. Под определение “гламурно-отрешенная” подходят обе героини.

15

Мф 19:14.

16

Солтонское море (Солтон-Си) – соленое озеро в Калифорнии. Когда-то на его берегах находился популярный курорт. В последние годы озеро частично высохло.

17

Перевод А. Гаврилова.

18

Имеется в виду так называемое Чудо о ласточках, каждый год 19 марта они возвращаются в католическую миссию в Капистрано (Калифорния). Следующий день – 20 марта – считается там первым днем весны.

19

Одна из героинь книги Луизы Мэй Олкотт “Маленькие женщины”.

20

На самом деле эта фраза звучит не в экранизации “Алисы”, а в фильме “Фантастические твари: Преступления Грин-де-Вальда”, где Депп сыграл Грин-де-Вальда.

21

Английская пословица “April showers bring May flowers” (“Апрельские ливни приносят майские цветы”).

22

Реплика героя новеллы “Додо” из сборника Бруно Шульца “Санатория под клепсидрой”.

23

По обычаям Дикого Запада зарубки на прикладе делали по числу людей, убитых владельцем ружья.

24

Одно из мест действия фильма “Матрица” (1999) братьев Вачовски.

25

Название, под которым в США стала хитом португальская песня “Lisboa Antiga”, “Старинный Лиссабон” (португал.).

26

Цитата из стихотворения Р. Л. Стивенсона. Перевод А. Сергеева.

27

Р. Л. Стивенсон “Requiem”. Перевод А. Сергеева.

28

Канадский композитор и медиа-артист Джон Освальд взял больше сотни версий песни Grateful Dead “Dark Star” (“Темная звезда”) в исполнении самой группы и обработал так, что получились две композиции, каждая из которых длится около часа. Из них и составлен альбом “Grayfolded”.

29

Отсылка к названию группы Grateful Dead.

30

Подразумевается научно-фантастический фильм Стэнли Кубрика “Космическая одиссея 2001 года” (1968).

31

“Невероятно уменьшающийся человек” (1957) – научно-фантастический фильм Джека Арнольда.

32

Так в оригинале. Подразумевается песня Тима Хардина “Eulogy to Lenny Bruce” (“Надгробное слово Ленни Брюсу”). Нико была первой исполнительницей этой песни.

33

Так в оригинале.

34

Отсылка к композиции “We Got the Beat” (“Мы поймали ритм”) американской рок-группы Go-Go’s, участницей которой была Белинда Карлайл.

35

Песня “Игра в бинго на пляжном одеяле” (англ.). Звучит в одноименном американском фильме 1965 года (в русском прокате – “Пляжные игры”).

36

Перевод В. Познера.

37

Адская Кухня – район Нью-Йорка в Манхэттене, также Клинтон.

38

“Нью-Йорк, я тебя люблю, но ты нагоняешь на меня тоску” (англ.).

39

Отсылка к реплике леди Макбет в “Макбете” Шекспира. Перевод М. Лозинского.

40

Так в оригинале.

41

Традиционный парад ряженых, он проводится в Филадельфии ежегодно 1 января.

42

Часть романа Боланьо “2666”.

43

Лиз Нортон – персонаж романа Боланьо “2666”.

44

“Сильвердоум” – крытый стадион в городе Понтиак (штат Мичиган, США). Когда его содержание стало не по карману местным властям, его снесли, и это стало символом кризиса в экономике Понтиака и других районов штата Мичиган.

45

Отсылка к Книге пророка Аввакума, глава 3, стих 10. “Увидев Тебя, вострепетали горы, ринулись воды; бездна дала голос свой, высоко подняла руки свои”.

46

Отсылка к стихотворению Уильяма Батлера Йейтса “Второе Пришествие”. Перевод Григория Кружкова.

47

“Папа был перекати-поле” (англ.)

Content

Патти Смит
Преданность. Год Обезьяны

Преданность

Как работает сознание

Преданность

Сновидение – это не сновидение

Написанное в поезде

Год обезьяны

Далеко на Западе

Интенсивная терапия

Йом 2016

Что говорил Марк

Рыжий Гигант

Антракт

Моряк из морей вернулся домой

Имитация сновидения

Черные бабочки

Амулеты

В поисках Имеджиноса

Почему Белинда Карлайл – важная фигура

Святой престол

Мистический Агнец

Золотой петушок

Ночь на Луне

Что-то вроде эпилога

Эпилог к эпилогу

Панель в честь года крысы

Панель праздника

Панель, живущая по собственным законам

Панель “Глобальный выезд” до расчистки лака

Панель мелких вещдоков

Покрытая мраком неизвестности панель “Глобальный въезд”

Панель в честь изумруда здравомыслия

Панель-посткриптум

Список иллюстраций к книге «Год Обезьяны»

Примечания