Делать детей с французом

Дарья Мийе

© Дарья Мийе, 2019

ISBN 978-5-4490-7224-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга основана на настоящих эмоциях, о которых рассказывает вымышленная героиня. Любое совпадение с реальными людьми или событиями прошу считать частью художественного замысла.

«˂…˃ Человеческое существо в корне отличается от минерала или химического раствора тем, что может являться объектом для наблюдения с двух не сводимых друг к другу позиций. Посредством взгляда от третьего лица можно наблюдать лишь человеческое тело. Посредством взгляда от первого лица можно наблюдать лишь свою собственную человеческую сому. Тело и сома равноправны по своей реалистичности и ценности, но как наблюдаемые явления они существенно отличаются в своих проявлениях.

Тогда соматику можно определить как сферу исследования, которая изучает человеческое существо, как оно ощущает себя изнутри»[1].

Вступление

Прогресс застаёт нас врасплох в самых неожиданных местах. Однажды я пришла в муниципалитет Тринадцатого округа Парижа, чтобы взять копию свидетельства о рождении ребёнка. Для этого надо было заполнить формуляр, в котором имелись следующие строки:

Фамилия-Имя Отца (1) / Матери (1)

Фамилия-Имя Отца (2) / Матери (2)

Минуты три я пыталась сообразить, какое место занимаю в этой шведской семье, где папы и мамы ходят под порядковыми номерами. Взглядывала исподлобья на даму за стойкой, не зная, как спросить. Во Франции ведь полигамия формально запрещена, хотя соответствующее лобби уже работает над либерализацией этого вопроса. Может, оно уже и победило, а я не в курсе?! Гийом всё время говорит, что я живу как в пещере, даром что журналист. Родителей, выходит, четверо? Как бы это так спросить, чтобы с одной стороны не выдать своего ретроградства, а с другой – не переборщить с наигранным энтузиазмом… Тут дело такое: раз вышел закон, надо быстренько подстраиваться, ведь считается, что он увенчал собой долго вызревавшие чаяния народа.

Я медлила. Иностранцу так легко на ровном месте сделать faux pas[2] и заслужить клеймо дикаря в глазах просвещённых французов. Мать ли я вообще, если не прошла соответствующую процедуру идентификации и не получила порядкового номера?..

И тут озарение!

Я хлопнула себя по лбу и воскликнула на всю приёмную:

– Так они геев имеют в виду?! В смысле однополые семьи? Вот в этой графе?

– Да, мадам, – нейтрально ответила темнокожая чиновница.

– Уф, слава богу! А то я подумала было, что арабы уже многожёнство протащили!

В помещении повисла тяжёлая пауза. Я быстро подписала формуляр и вышла, пока у меня не отняли вида на жительство.

В России я знала свои абсциссы и ординаты по всем важным вопросам, и, как правило, они располагались в верхней левой четверти системы координат, в зоне «возвышенного либерализма». Гостеприимное отношение к мигрантам, искоренение гомофобии, свобода самовыражения, независимость СМИ, равноправие полов – эти принципы казались мне единственно правильными до того, как я попала в мир, по ним устроенный. Во Франции общество живёт по ним уже несколько десятилетий: за это время они окрепли и эволюционировали, дошли до абсурда и теперь всё больше напоминают собственные противоположности.

Например, в России я горячо выступала за равноправие полов. Сбросим с корабля современности паразитический альянс мамы-наседки и папаши-трудоголика! Но до переезда я не задумывалась, готова ли принять противоположный тип семьи. Возможно, это потому, что в наших широтах он просто не встречается. У нас женщины робко заявляют свои права в топ-менеджменте, тогда как во Франции мужчины активно борются за право уходить в декрет.

В работе я была за то, чтобы выбрать себе такое дело, которым по-настоящему интересно заниматься восемь-двенадцать часов в день. Превратить увлечение в способ заработка – вот залог счастливой карьерной судьбы! Во Франции, оказалось, такая жизнь считается «несбалансированной». Кроме работы, которая есть необходимое зло, человек обязательно должен иметь отдушину, делать что-то бескорыстно. За хобби нужно платить деньги, а не получать. А на профессиональные темы не принято говорить в компании друзей.

Горизонтали и вертикали вдруг стало недостаточно, чтобы отметить точку зрения. Из плоскостных дилемм «хорошо-плохо», «свой-чужой», «можно-нельзя» проблемы сделались объёмными. По тем немногим вопросам, где мне ещё удавалось сформулировать собственное мнение, моя точка зрения теперь позорно чернела где-то в нижней правой четверти области значений, там, где «реакционный капитализм».

Но самое неприятное, что эта потерянность из личной драмы превратилась в общественную. Ведь отныне я генеральный подрядчик на строительстве чужого мировоззрения. То есть мать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. Скажи мне, кто твой друг…

В жилом комплексе «Черри Хиллз» нет ни одной нормальной семьи, кроме нас. В кастинге друзей по подъезду, которых можно было бы пригласить на аперитив или пляжное барбекю, мы отсеяли американского пенсионера с внешностью латентного серийного убийцы, пару одержимых спортом гомосексуалистов, представительную австрийскую чету за шестьдесят, которые даже здороваться умели обидно, высушенную британскую леди, в чьём деловом костюме сквозило садо-мазо, и семейство, которое мы окрестили «амфибиями» – все пятеро ходили в обнимку с ластами и аквалангами, и даже что-то в их семейной морфологии необратимо изменилось от долгого пребывания в воде. Это конечно же оптический обман, уговаривала я себя, но не могла не замечать, что скулы у них слегка скошены по отношению к носу, чтобы обеспечивать волнорез, и кожные перепонки между пальцами длиннее и прозрачнее обычного. «Бульк!» – дружно говорили они в ответ на «Good morning!» и, проходя, оставляли после себя шлейф йодистого аромата.

В сингапурской ссылке, куда я отважно последовала за Гийомом и его двукратно повышенным окладом, мне особенно не хватало двух вещей – творога и разговоров о квартплате. Ну, или, шире, о прозе жизни. Потому что жизнь в Сингапуре пугающе походила на рай – с бассейном, кокосами, меблированной квартирой, массажем пяток, посудомоечной машиной и уборщицей-филиппинкой. Там было всё, что душе угодно. Кроме, разумеется, творога. Но надо уже смириться, что его пока не завезли ни в один земной рай.

Люди тут говорили о каких-то странных вещах. Например, о том, куда лучше ехать за Большой Волной – на Ниас или на Восточную Яву? Стоит покупать золото сейчас или подождать до января? Кстати, как проверить сертификат у китайского перекупщика? Где достать специальные контейнеры для хранения жидкой хны? Лучше вакуумные или проветриваемые? «Хна» стала главным словом в моём лексиконе: сталкиваясь с очередным сингапурским явлением, не доступным пониманию, я презрительно шипела: «What’s the henna again?!»[3]

Гийом же активно участвовал в театре абсурда, поддерживая беседу о масонском заговоре вокруг эко-топлива из пальмовых листьев. Вероятно, это потому, что наша социальная сеть здесь целиком и полностью состояла из его начальников и их жён. Пришлось купить специальные закрытые белые сандалии для походов в кантри-клаб, чтобы соответствовать дресс-коду casual attire. Я прозвала их «белые тапки»; они, как и положено, символизировали переход в мир иной – мир богатых.

Но после того как одна из давних экспатрианток посоветовала мне стричься только у парикмахера-буддиста, который один знает, где у волоса карма, а где – результат аммиачного окрашивания, я решила форсировать события. Нужно было срочно найти нормальных человеческих человеков, ещё не до конца утративших связь с суровой реальностью, где в обед едят макароны с баночным соусом, засыпают под мерный говор телевизора и знать не знают о существовании кармы у волос.

После долгих обсуждений выбор пал на соседей с третьего этажа – серьёзного китайского мужчину и его жену, красавицу ланкийку. Гармоничная пара за сорок, они смотрелись комплементарно: её голова, вытянутая, как у Нефертити, за счёт сложно подколотых волос, составляла контраст его голове, одинаково плоской со стороны лица и затылка; её пёстрые одежды оттенялись его рубашками в бледную клетку; её загадочная полуулыбка равно противостояла как его обычному выражению лица «не подходи – убью», так и его внезапному раскатистому смеху.

Мы пригласили их на добрососедский ужин. Достали бутылку припасённого для особого случая «Шато де Седр» – настоящего сокровища по здешним меркам, ценности которому добавлял пробковый сбор за провоз через местную таможню. Жест остался незамеченным: мадам пила воду, а мсье предпочитал местное пиво «Тайгер». Вечер развивался прекрасно, мы многое узнали про экспорт шурупов в Австралию и даже стали привыкать к резкому смеху нашего нового друга… Но когда вина осталось на донышке, мне вдруг стало казаться, что суровый китаец делает мне авансы. Он то и дело переводил глаза на мою грудь, а когда поднимал их, они сально блестели. Я уговаривала себя, что это опять самовнушение, что у людей не бывает перепонок и жабр, а женатые китайцы не могут вожделеть своих европеоидных соседок… Но все же набросила палантин и для убедительности убавила кондиционер.

– Становится жарко, – в контрапункт мне протянула Шеара и развязала шелковый платок на шее. Его концы скользнули по плечам и обнажили такое декольте, которое французы называют plongeant. То есть хоть ныряй туда. Шеара переложила ногу на ногу и оставила коленку коричневым айсбергом выступать между полами запашной юбки. Её платье, длинное и вполне целомудренное в вертикальном положении, теперь приняло форму буквы Х с тонкой перемычкой в районе бёдер. Она взяла стакан с водой и приложила его к диафрагме: – А можно ещё льда?

«Мой мозг опять меня предает, – думала я, крутя ручку ледорубки. – Мне кажется, что невероятно красивая сорокалетняя ланкийка раздевается у меня в гостиной, а её муж в это время смотрит на мою грудь».

Ой, а куда же в это время смотрит мой муж?!

Поверх барной стойки, разграничивающей гостиную и кухню, виднелась голова Гийома. Его глаза бегали по полу, а когда поднимались, становились в два раза больше обычного. Это не гипербола, а симптом повышенного внутричерепного давления, и оно проявляется тогда, когда Гийом сильно взволнован.

Я вернулась в гостиную и поставила перед Шеарой пиалу со льдом. Она бросила несколько кубиков в стакан и стала медленно перекатывать его от ключицы к ключице, запрокидывая голову и как будто даже постанывая.

– Ой, кажется, Кьяра хнычет! – не выдержав, воскликнула я и выбежала из комнаты.

В детской, разбросав руки-ноги наподобие морской звезды, дочь дрыхла с полной самоотдачей. Я присела на краешек кровати и перевела дух. Потеребила одеяло. Поправила подушку. Рассадила по росту плюшевых животных. God же damned, на курсах хороших манер не учат, как с честью выходить из подобных ситуаций… Я поковыряла губу и тихонько спросила:

– Малыш, ты не хочешь писать?

Малыш даже не шевельнулся, ни одна случайная волна не сбила синусоиду её дыхания.

– А стоило бы, ты же столько сока выпила после ужина, – сказала я чуть громче.

Слова падали в её сон, словно пляжная галька в мазут – не оставляя на поверхности кругов. Дочка плавала в одной из тех морфеевых бездн, откуда надо подниматься медленно, чтобы от перепада давления не лопнули барабанные перепонки.

– Малыш! – я потрясла Кьяру за плечико, сначала деликатно, потом настойчивей, а когда из гостиной донесся грудной смех гостьи, и вовсе бесцеремонно. – Надо сходить пописать!

Кьяра вдруг глубоко вдохнула, широко открыла глаза и уставилась на меня.

– Доченька, прости, что я тебя бужу, но надо сходить в туалет. А то опять написаешь в постель, как… в прошлом году. Хорошо?

Кьяра кивнула, встала с кровати и лунатической походкой направилась в туалет. Через гостиную, как того требовал мой не до конца выношенный план.

Я вышла следом с расстроенным лицом.

– Дочка так нервно спит в последнее время. От любого шороха просыпается. И даже иногда случаются… м-м-м… подзабытые инциденты, ну, вы понимаете. Наверно, затянувшаяся акклиматизация. Поможешь поменять ей постель? – я выразительно посмотрела на мужа.

Гийом кивнул, вынырнул взглядом из декольте Шеары и поплёлся в детскую.

Гости остались сидеть с выжидающими и несколько разочарованными лицами. Чтобы деликатно подтолкнуть их к мысли об уходе, я прошла на кухню и стала рыться в ящичке для лекарств.

– Она вся горячая. А у нас, похоже, кончилось жаропонижающее. Придётся ехать в дежурный супер.

– У нас есть жаропонижающее, – проворковала Шеара.

– Вряд ли оно подойдет ребёнку…

– О, у нас большая коллекция жаропонижающих! Как и жароповышающих, кстати, – сказала она так, будто речь шла вовсе не о безрецептурных препаратах. – Реншу, дорогой, сходи покажи Дарье наш мини-бар из лекарств на все случаи жизни? Наверняка найдете то, что нужно.

Реншу с готовностью приподнялся и обратил на меня истекающие салом глаза. В голове услужливо всплыли фоновые знания: Джакомо Казанова тоже часто приглашал наивных девушек в гости под предлогом показать коллекцию бабочек.

– Нашла!

Я, как оберег, выставила перед собой розовую коробочку «Долипрана».

Сосед разочарованно опустился обратно в бежевые подушки.

Обрисовывая вокруг себя защитные круги флаконом жаропонижающего, я прошла мимо Реншу и Шеары в детскую.

Гийом щупал матрас в поисках влажности.

– А где она написала-то?

– Тчщ! Это же отвлекающий маневр! Ты что, не видишь, что она раздевается у нас на глазах?

– Серьёзно?! – как будто удивился Гийом и приподнялся на цыпочках посмотреть.

Я захлопнула дверь перед его носом.

– Надо как-то дать им понять, что ЭТО нам не-ин-те-рес-но.

Гийом закусил губу.

– Или… интересно? – грозно спросила я.

– Нет-нет, конечно, ни капельки не интересно. Но как же быть? – он приоткрыл дверь: Реншу выливал в пивной стакан остатки вина. – Они вроде как не собираются уходить.

На ходу подтягивая трусы, в комнату приковыляла сонная Кьяра.

– Так и есть, у Кьяры высокая температура, – озабоченно объявила я гостям.

– И понос! – добавил Гийом.

Кьяра засыпала у него на плече: она ещё не очень понимала по-английски и потому не знала, что у неё жар и диарея.

– Солнечный удар, – предположила я. – Наверно, перегрелась на прогулке.

– Или воспаление от укуса мухи, – подхватил муж. – Помнишь, её на выходных какая-то тварь ужалила в вольере с бабочками?

– Да-да, – закивала я. – Надо будет завтра позвонить педиатру, – и, видя, что гости по-прежнему не торопятся прощаться, добавила: – Жалко, что приходится так рано расходиться.

– Прекрасно посидели! – Гийом подхватил руку Реншу и стал оживлённо её трясти.

Гости нехотя поднялись и пошли к выходу. Это был стратегически важный момент: надо было всячески избегать стандартной формулы вежливости «Хорошо бы повторить». Мы мялись и мычали, потому что прощанию явно недоставало завершающего аккорда.

– Ну, продолжим с этого момента в следующую субботу? – пришла на выручку Шеара. – У нас.

– В субботу мы уже ангажированы, но в одни из выходных непременно! – быстро сориентировалась я и чмокнула её в обе щеки.

Мы закрыли дверь за призраком начинающейся дружбы. На всякий случай, на оба замка.

II. Проекты на сытый желудок

То, что я плохая мать, стало ясно ещё до того, как у меня появился ребёнок. Примерно в тот день, когда я променяла занятие в женской консультации (основы пеленания и массажа грудничков) на пресс-конференцию новорожденной авиакомпании (тарталетки с муссом из устриц и шампанское). Поддерживать отношения с авиакомпаниями, отельными сетями и офисами по туризму входит в обязанности трэвел-журналиста – не неприятные, прямо скажем, обязанности, ведь эти отношения лучше всего укрепляются в хороших ресторанах под аккомпанемент дорогих вин и оставляют на память сувениры в пакетах с золочённым тиснением.

Подозрение укрепилось, когда я подвергла двухмесячного младенца перелёту Москва-Париж. Через Прагу, потому что так дешевле, хоть и дольше на три часа. Мы с Гийомом летали друг к другу раз в месяц и не торопились приводить отношения к единому географическому знаменателю. Мир на глазах избавлялся от границ и предрассудков, и мы ждали, что для космополитов вроде нас вот-вот придумают новый тип союза – не слишком обременительный, но дающий право на авиа-абонемент со скидкой.

Подозрение переросло в уверенность, когда я загрузила в морозилку запас сцеженного молока и, оставив полугодовалую дочку на попечение бабушки, уехала в командировку. Нельзя забывать работу из-за материнства, мы же не в каменном веке.

Последние сомнения были развеяны, когда выяснилось, что я ничего не знаю о гиперкальциемии. После очередного сложносоставного перелета девятимесячная Кьяра покрылась сыпью, и дерматолог прописал ей уколы кальция. Я послушно отдала бы дочь под иглу, если бы подружка Настя, эксперт по детским вопросам, вовремя не заорала в трубку: «Ты что! Это же прямой путь к гиперкальциемии!».

Вернувшись из поликлиники, я прочла всё, что сообщал интернет об этом недуге. Оказалось, по наивности я чуть не обрекла ребёнка на нарушение ориентации в пространстве, помрачение сознания и почечную недостаточность – последствия избытка кальция в организме.

Оказалось также, что существует ещё десяток неизвестных мне детских болезней, которые при каждом клике появляются во всплывающих окнах «Вам также может быть интересно» или «Похожие темы».

Оказалось, в общем, что в своём материнстве я беспечно бегаю по минному полю. Вокруг то и дело подрываются другие, куда более осмотрительные мамаши, а меня бог пока миловал как новобранца. Но пора бы уже перестать испытывать божественное терпение и начать передвигаться иноходью по этой terra incognita. Пора, но… Где взять двадцать пятый час в сутки или лунный день тридцать первое июня, набегающий раз в тысячу лет? Мне он нужен примерно раз в неделю! Ведь московские журналы, проведав о моём новом месте жительства, захотели статей про разные азиатские диковины. А одна малотиражная французская газета иногда заказывала мне обличительные карикатуры: в свободной Республике до власти дорвались социалисты, и мы радовались, что нам как нерезидентам не придется в этом году платить французские налоги.

Для гуляния с Кьярой была найдена жаростойкая, потонепробиваемая няня Мэгги за двадцать долларов выгул. У Мэгги были первоклассные рекомендации – она была племянница мужа домработницы шефа Гийома. По неисследованным законам поруки на неё переносились разом характеристики домработницы шефа, о которой было известно понаслышке, но только хорошее, и самого шефа, который, по словам Гийома, был примерным семьянином и имел годовой бонус в восемьдесят тысяч евро.

Мэгги забирала Кьяру каждое буднее утро в десять. Захлопнув за нею дверь, я неслась к кофемашине и вливала в себя двойную порцию того горького чёрного эликсира, который запускает процесс превращения волоокой матери в ершистого креативного работника. На метаморфозу было отпущено ровно два часа. Сто двадцать минут на то, чтобы из лягушки сделаться Василисой, соткать царю-батюшке рубаху и испечь каравай. Три тысячи шестьсот секунд свободы от злых чар. Кто сказал, что муза не приходит по требованию? За то время, что я стала матерью, моя сделалась вышколенной, как солдат-срочник. Это раньше она, дыша духами и туманами, являлась на московскую кухню к концу третьей чашки эспрессо, лениво выпитой под шоу «как сделать из кулёмы царевну-лебедь». Теперь она вскакивает, натягивает портки и китель, на бегу впихивает пятки в кирзовые сапоги и спешит на вахту, едва почуяв запах молотых зёрен.

В эти два часа я брала интервью по скайпу и с помощью вэб-камеры посещала гидропонические фермы, через оцифрованные библиотечные архивы углублялась в фольклор китайских переселенцев и по телефону обсуждала с куратором какого-нибудь музея планы на будущий сезон. В устной речи использовала слова с окончаниями -ing и -tion, а в письменной – с -ение и -ация. Жила, одним словом.

Но жизнь заканчивалась ровно в полдень, со сказочной точностью, только вместо боя часов раздавалось «МАМА, Я ПРИШЛА!». Приходилось спешно натягивать лягушачью шкурку и идти встречать дочь. Каким-то непостижимым образом её присутствие означало отсутствие меня, в смысле меня настоящей.

А ведь я тоже мечтала, как буду идти с дочкой по широкому бульвару и рассказывать ей обо всём на свете. А она будет заворожённо слушать и изредка задавать уточняющие вопросы. Например, что это за цвет такой – кобальт или чем перистые облака отличаются от кучевых.

И ещё я обещала себе, что всё-всё буду ей объяснять. Как взрослой. Что никогда она не услышит от меня этого раздражённого «По кочану!».

И она будет впитывать мой сложный синтаксис, с каждым днем становясь всё более близким мне человеком…

Ага, щас!

В четыре года, в возрасте «Как?» и «Почему?», единственная фраза, которую я могла сказать дочери без риска довести её до слёз, была «Я тебя люблю, ты у меня самая умная и красивая». Хотя билингвизм, безусловно, окажется Кьяриным козырем в будущем, в настоящем он оборачивался бедностью словарного запаса. Дочка освоила прожиточный минимум на французском, английском и русском и не торопилась расширять вокабуляр. Я не понимала её вопросов, она не понимала моих ответов. От бессилия она кричала, плакала, била меня и падала на землю в припадке ярости, который со стороны напоминал эпилептический. От бессилия я кричала, обзывала её глупой и страдала приливами, словно у меня уже климакс. Взволнованным прохожим я объясняла сквозь слёзы, что у нас фрустрация на фоне кризиса коммуникации. Те с пониманием кивали и отходили.

Я уговаривала себя, что задавать непонятные вопросы и дотошно требовать ответов – это у дочки возрастное. Но в глубине души понимала, что, скорее, всё-таки генетическое. Достаточно вспомнить наши диалоги с бедной Натальей Васильевной, репетитором по французскому, которая спешно готовила меня к первой поездке в Прованс к будущим свёкрам.

– Почему тут предлог sur?

– Так говорят.

– Но тут должен быть предлог à, вот же, похожие примеры разобраны на странице сто тридцать два.

– Это исключение.

– У каждого исключения есть объяснение…

– Это привет из старофранцузской грамматики, объяснение давно забылось!

– То есть вы согласны, что в такой речевой ситуации уместнее поставить à, но по каким-то иррациональным причинам стали ставить sur?

– Дашенька, я уже согласна на всё, даже признать, что Мольер был не силён во французском.

– Да, но хотелось бы всё-таки понять, почему…

И Наталья Васильевна почти всегда находила почему – в древних справочниках мидовских переводчиков, у бывших коллег по «Интуристу», в диссертациях знакомых профессоров лингвистики. У Натальи Васильевны было железное терпение, ведь в свободное от меня время она преподавала в дорогой частной школе, где подростки испорчены ощущением родительского всемогущества.

У меня же совсем не было учительской выдержки. Не было ни знакомых в небесной канцелярии («Почему дождь падает, а река течёт?»), ни докторской степени в оптике («Почему мы видим глазами?»), ни друзей с познаниями в молекулярно-кинетической теории («Почему макароны в горячей воде становятся вкусными, а в холодной нет?»). Я пыталась отшучиваться цитатой из КВН «Потому что гладиолус», но юмора дочка тоже не понимала. Она вообще воспринимала всё трагически-буквально. Если раньше я могла словами играть и жонглировать, вязать из них ажурные салфетки и делать безе, то теперь же они казались гирями, и приходилось думать, какие бы такие полегче выбрать, чтобы скатить их во фразу. Вес слова часто, но не всегда измерялся количеством слогов: двусложные ещё как-то можно было сдвинуть, а четырёхсложные оказывались совсем неподъёмные. Приходилось проявлять чудеса самодисциплины и выражаться строчками из букваря.

«Котик моется лапкой».

«Морковка полезна для здоровья».

«Ты вырастешь и поймешь».

Я чувствовала, как внутри черепной коробки скукоживается мозг, как за ненадобностью отмирают его отделы: брямс – отвалилась, как ржавая водосточная труба, извилина, ответственная за анализ инфографики; пшшш – сдулся нарост, отвечавший за эргономичное планирование рабочего дня. Только мозжечок, регулирующий координацию движений, пока ещё оправдывал существование этого дорогого в обслуживании органа – мозга.

Много месяцев ушло на то, чтобы найти универсальный ответ на дочкины «почему?». Я даже подумывала его запатентовать, ведь в Сингапуре всё патентуют. «Потому что так придумал дизайнер». Эврика! Этим можно объяснить всё, от наличия страз на туфлях до последовательности цветов в радуге. Кто такой дизайнер? Это человек, который придумывает вещи. Например, наша московская бабушка Алёна, она дизайнер интерьеров – придумывает, как будут выглядеть квартиры. Какого цвета будут стены, где будут стоять кресла, из какой породы дерева будет кухонный гарнитур… Кто такой гарнитур? М-м-м. Для начала он не кто, а что. Это комплект мебели – ящички, шкафчики, столики, крючочки. Почему его едят с мясом?! Ах, как гарнир… Нет, с мясом его не едят, его делают на фабрике из дерева или пластмассы, он несъедобный. Несъедобный значит его нельзя съесть. Да, крючочки нельзя есть. Ящички тоже. Нет, это не мамѝ Алёна так решила, просто их нельзя есть, потом что их НЕ ЕДЯТ. Ты вырастешь и поймешь.

Авторитет бабушки рос как на дрожжах. Мой авторитет обратно пропорционально уменьшался.

***

Понятно, что мысль о втором ребенке пришла мне не из любви к детям, а от пристрастия к тайм-менеджменту. Я хорошо помню день, когда она впервые меня посетила.

– Почему у китайцев узкие гла-азки? – спросила однажды Кьяра, оттягивая веки к вискам.

– Видишь ли, климатические условия в районах обитания азиатских рас исторически были таковы, что из-за степного ветра и песчаных бурь легче жилось людям с узкими глазами. Так в ходе эволюции природа выпестовала монголоидный тип.

Круглые европеоидные глаза Кьяры стали стремительно наполняться слезами. Я вздохнула и взяла её за руку.

– Потому что так придумал дизайнер, самый главный дизайнер, который живет высоко на небе и придумывает, какими люди рождаются. Хорошо?

Дочка кивнула, раздумала плакать и вернулась к играм. Другая бы обрадовалась своей находчивости, а я вдруг сама едва не заплакала. Провидение только что в лоб сообщило мне, что настоящая я никому не нужна.

Вообще-то это чувство мне не ново. Я всегда ощущала шаткость своего семейного положения, потому что не понимала, за что меня любят муж и дочка. Ведь они не пользуются ничем из того, что делает меня уникальной личностью. Не то чтобы у меня породистая внешность или лёгкий характер. Не то чтобы я рассказываю затейливые сказки или делаю умопомрачительный минет. Я довольно посредственно готовлю и сказать, что я создаю дома уют, было бы преувеличением. По правде говоря, действительно хорошо я умею делать только одну вещь – использовать русский язык. То есть то, что мои близкие оценить не в состоянии.

Я привыкла жить с тревожным ощущением самозванки и в хорошие минуты думала даже, что, вероятно, обладаю каким-то необъяснимым притяжением, которое действует на людей, как солнце на подсолнухи. В плохие минуты я, правда, боялась, что меня вот-вот разоблачат и изгонят из рая. Но теперь мою веру в себя подтачивало ещё одно, относительно недавнее открытие: из моих текстов ушёл нерв. Улетучилась та межсловесная магия, благодаря которой можно вычислить автора по первому абзацу. Исчезло то самое, что, в общем-то, и делало меня уникальной личностью, пусть и недооценённой.

Редакторы вежливо не замечали моей деградации и предлагали работу щедрей обычного. Московские журналы наводнились изображениями Мерлиона с головой льва и телом рыбы, ценами с сингах и способами провести время на Сентозе. Муза скромно сидела на краешке стола и подавала мне ладные фразы, словно кирпичи. Она выглядела затрапезно, как почасовая работница на конвейере. От частого использования не по назначению она разучилась парить, зато научилась отмечаться карточкой присутствия на входе. Я смотрела на её пролетарский наряд и понурые плечи и винила себя в опошлении божественного замысла.

Но редакторы, похоже, были даже где-то рады вырождению моей музы. Рады исчезновению деепричастных оборотов, барочных метафор, кружевных абзацев и троичных сравнений, которые так сложно примирить с журнальной версткой. По крайней мере, в органайзере у меня не переводились записи вроде «закончить 25 причин побывать в Малайзии» или «накопать 10 главных событий азиатской осени».

Что ж, раз моё божественное предназначение сейчас не находит спроса, значит, самое время выполнить свою биологическую миссию, решил великий оптимизатор. В моей семье с обеих сторон по двое детей, это число прочно прописано в моей матрице. Кьяре нужен товарищ для игр. Тогда, может, она наконец оставит меня в покое и даст заниматься своими делами. К тому же у нас ещё никогда не было в распоряжении ста квадратных метров жилой площади и няни с домработницей для создания иллюзии беззаботной жизни.

Об этом даже есть анекдот. Бедный человек приходит к мудрецу и жалуется на жизнь: «О мудрец, у меня совсем нет денег и семеро по лавкам сидят – хуже не бывает. Что мне делать?». Мудрец ему отвечает: «Купи козу!». Бедняк вскидывает руки: «О мудрейший, ты меня не слушаешь, я только что сказал тебе, что у меня не хватает денег даже на прокорм своих семи ртов, какая коза, рабби?!». Но старейшина непреклонен: «Купи козу». Через месяц бедняк приходит с впалыми щеками: «О мудрейший, я занял у соседа, чтобы выполнить твой совет, и купил козу. Теперь мне надо кормить жену, шестерых детей, это бестолковое животное, да еще и отдавать деньги соседу. Что мне делать?». «Купи осла», – последовал ответ. Бедняк захлебнулся в протестах, но мудрый человек стоял на своём. Через месяц нищий пришёл снова и с порога выглядел недружелюбно. «Многоуважаемый, я не смею усомниться в твоей мудрости, но как этот, будь он неладен, осёл мог бы облегчить мне жизнь? Теперь я должен двум соседям, меня грозят выселить из дома, мои дети уже два месяца едят одно зерно! Что мне теперь делать?!» Старейшина подумал и изрек: «Купи индюка». Тут бедняк наговорил мудрецу слов, о которых потом жалел. Но индюка купил. В четвёртый раз он явился к мудрецу с серьёзным намерением убить его, а после – себя. Он, чётко артикулируя, описал свою жизненную ситуацию: сварливая жена, шестеро голодных детей, тощие коза, осёл и индюк во дворе, соседи-враги, угроза выселения и долговой тюрьмы. «Что мне делать?» – спокойно спросил бедняк, поглаживая рукоять кинжала под рубахой. «А теперь продай весь свой скот и верни долги соседям!» – радостно огласил старейшина свою волю. Нищий опешил от такого поворота сюжета и даже забыл о преступных намерениях. «И что? – не слишком вежливо переспросил он. – Я остался так же беден и несчастен, как был до первого визита к тебе». «Да, но теперь ты знаешь, что может быть гораздо хуже!»

***

Для Гийома, единственного сына своих родителей, необходимость второго ребенка была неочевидна. Пришлось искать понятные ему аргументы. «Второй ребенок – это как социальная страховка, понимаешь? – говорила я. – А что если первый окажется нетрадиционной ориентации? Что если он уйдёт в монахи или станет голосовать за левых? Кроме того, ты же финансист и лучше меня знаешь, что на пенсию нашему поколению рассчитывать не приходится. Нечестно заставлять Кьяру одну кормить нас на старости лет».

Слово «страховка» нашло отклик в душе Гийома, который по натуре тревожен и доверчив. Мысль про долгосрочные инвестиции в пенсию тоже правильно отрезонировала. Он обещал подумать.

Это меня совершенно не устраивало. Пока он будет думать, я выйду из детородного возраста. Мне ребёнок нужен здесь и сейчас, каждый месяц творческого простоя на счету! Нельзя дольше ждать, когда учёные придумают способ синтезировать готовых четырёхлетних детей в шарах-пробирках. Нерасторопность мировой науки вынуждала действовать по старинке. И однажды вечером я представила Гийому последний, самый веский аргумент. Я положила руку на внутреннюю поверхность его бедра и проговорила томно:

– И потом, это значит, что можно заниматься сексом без презерватива.

Гийом тут же забыл, что ему надо подумать и что он устал в офисе, и изъявил желание немедленно приступить к действиям.

– Начиная с двадцатого декабря, – сказала я, отстранившись. – Иначе получится Лев.

Вообще-то нам, конечно, нужны были Рыбы, потому что мы все втроём Рыбы и хотим продолжать жить в воде. Но до момента зачатия Рыб ждать ещё восемь месяцев, итого семнадцать до родов. Кьяра уже вырастет и научится играть сама с собой. Ещё нам бы очень не помешал практичный Телец – знак Земли, которая в сочетании с Водой даёт созидательный эффект. Но сентябрь, месяц зачатия Тельцов, мы проворонили за долгими уговорами будущего отца. Как, впрочем, и начало ноября – время зачатия семейственного, во всех отношениях приятного Рака, который никогда не обделит вниманием родителей. Придётся брать, что дают. А ближайший приличный знак, который давали, был Дева. Дева – это почти как Телец, только зануднее. Зато через шесть лет ей можно передоверить уборку дома, через одиннадцать научить систематизировать бумаги, а со временем – вести семейную бухгалтерию. Да, если хорошо подумать, нам определенно нужна была Дева!

Я произвела расчёты на основе лунного, китайского, галльского и старославянского календарей, проверила совместимость асцендентов в специальной программе, скорректировала всё с учетом менструального цикла и получила несколько подходящих дат.

Гийом внимательно изучил протянутый календарь с красными отметками.

– Значит, если мы займемся любовью сегодня, это будет совершенно бесполезный акт с точки зрения воспроизводства? – уточнил он.

– Совершенно бесполезный. Месячные закончились на прошлой неделе.

– Какой расход первоклассного биологического материала! – прошептал он, целуя меня в шею. Его ладонь нырнула под мою майку.

Мы очень радовались, что на этот раз держим судьбу в своих руках.

III. Вставай, проклятьем заклеймённый…

«Я клоп, маленький зелёный клоп, незаметный на кожуре белого налива», – шёпотом повторяла я, пересекая двор кондоминиума с набитыми сумками. В этой фразе заключается «техника невидимки», вычитанная мной в книге «Возьми под контроль свой ци». Она помогает визуально уменьшить астральное тело и остаться незамеченным для рассеянного взгляда окружающих… если я верно перевела. В книге говорилось о мушке с названием, не знакомым англоязычному Гуглу, и есть риск, что выбор не известного в этих широтах клопа мог исказить магическую схему. Как бы то ни было, две недели эта техника спасала меня от случайной встречи с Шеарой или Реншу.

Утром по четвергам я хожу на рынок. Я хожу туда с тремя целями: реальной – закупиться ананасами и киви-ягодой, метафизической – найти квашеную капусту, и побочной – выпить сока из сахарного тростника, который выжимают машиной, похожей на типографский пресс. Я залпом высасываю стакан, глядя, как сквозь железные челюсти прокатывают вторую порцию хрустящих палок, и думаю про типографии, цветоделение, редакции, свою замершую в развитии карьеру и далекий от желаемого внешний вид. Было время, холодное жестокое время, когда приходилось греть лицо слоями макияжа, и туфли на каблуках были самой естественной обувью в офисе, где требовалось жалить шпильками корректоров и свысока взирать на стажёров. Теперь я хожу в резиновых шлёпанцах и расхлябанных шортах, а из косметики использую только увлажняющую помаду. Кожа пропахла солнцезащитным кремом. Волосы неряшливо подколоты на затылке – причёска, отличающая нянек, домохозяек и работниц грязных производств. Необъяснимо, почему муж до сих пор не променял меня на точёную азиатку.

Потому что муж у меня по всем статьям завидный: молодой, красивый, образованный, неплохо зарабатывающий. В будни при галстуке, по выходным – с теннисной ракеткой. Люди не задаются вопросом, что я в нём нашла. Скорее, наоборот: недоумевают, что он делает с такой кикиморой, как я. За спиной, конечно. В лицо они говорят, что мы хорошая пара, даже внешне похожи. Я уже привыкла и не обижаюсь. Потому что надо смотреть правде в глаза: мужчину большой нос с горбинкой делает орлом, а женщину – отрицательным сказочным персонажем. Не бывает принцесс с большими горбатыми носами. Которые ещё и лоснятся. «Я маленький зелёный клоп…»

Тут совершенно неожиданно и одновременно ожидаемо до фатальности в нескольких десятках метров по вектору движения из подъезда выплыла Шеара. В элегантном деловом костюме. С накрашенными губами и матовым носом. На шпильках. Воплощение успешной деловой дамы, икона Уолл-Стрита, она что-то высматривала в своём клатче, но вот-вот подняла бы глаза, а тут я – пучок разъехался, на майке вертикальные подтёки, голова набита мыслями о клопах…

Слева спасительно заскрежетала дверь подземной парковки – я юркнула в раскрывающуюся чёрную пасть и, расталкивая коленями пакеты, побежала вниз по рампе.

Из-за виража сверкнули фары, и я едва успела вжаться в стену, чтобы не попасть под колеса машины, поднимавшейся к свету из недр подземелья. Я взвизгнула одновременно с тормозами. Белая «Тойота» остановилась в паре метров от меня. Втянув голову в плечи, я приготовилась к ушату ругательств.

Но автомобиль стоял неподвижно и как будто ждал. Тогда я выдохнула и сама направилась к водителю с извинениями. Постучала в окно. Затемненное стекло опустилось: за рулем сидела соседка с шестого – костлявая, коротко стриженая англичанка, вид которой можно исчерпывающе описать словосочетаниями child-free и gay-friendly.

– Вы хотели меня убить? – спросила она серьёзно, глядя куда-то мимо меня.

– Я?! Нет, что вы, я… Я просто… Я…

– Вы просто бежали навстречу разгоняющемуся автомобилю по неосвещенному серпантину с односторонним движением?

– П-п-примерно так, – нехотя согласилась я.

– У вас, вероятно, на то были веские причины.

– Очень! Но среди них точно не было намерения вас убить.

Соседка постучала пальцами по рулю, как будто невысказанные проклятья не давали ей уехать. Я принялась оправдываться:

– Понимаете, я хотела избежать встречи с одним человеком, и этот маневр – первое, что пришло мне в голову.

– Х-м-м. Этот манёвр чуть не стоил вам жизни. И мне. У меня слабое сердце.

– Я дико сожалею! Но это была бы действительно неприятная встреча.

Тут сверху донеслось цоканье каблучков: судя по эху, кто-то пытался повторить мой смертельный трюк и войти в гараж со стороны выезда.

– Дария? – раздался сверху голос Шеары.

– С ней? – одними губами спросила англичанка.

Я смущенно кивнула. Она кивнула в сторону задней дверцы. Я втолкнула пакеты и протиснулась следом в благоухающий кожей салон.

– Стёкла тонированные, снаружи вас не видно, – бросила соседка через плечо и тронулась вперёд.

Движением подбородка англичанка поприветствовала Шеару, вытягивавшую змеиную шею в темноту гаража. Машина выплыла во двор и заскользила по боковой дорожке к воротам. Через заднее стекло я видела, как Шеара вышла из гаража, непонимающе оглянулась и ушла со двора через калитку для пешеходов.

– Спасибо огромное, вы меня спасли! – шепнула я.

– Она должна быть очень назойливой, раз вы избегаете её с риском для жизни.

– Не то чтобы, но…

Мне не хотелось злословить о соседях с соседями. Точнее, наоборот, очень хотелось, для этого, собственно, мы и мечтали завести друзей по подъезду… Но вряд ли чайлд-фри и гей-френдли бизнес-вумен годилась мне на роль поверенной. Слишком много дефисов нас разделяло.

– Они и вас хотели втянуть в свой клуб свингеров? – спросила вдруг соседка.

– Клуб… простите, кого?!

– Ну, свингеры. Как это по-вашему?.. Эшанжисты.

– Да для меня, знаете, что свингеры, что эшанжисты – всё одинаково иностранные слова, просто они… никогда бы не поду…

– Вы разве не француженка? – перебила она.

– Нет, это мой муж француз, а я русская, но не суть… Так они, вы говорите…

– Ах, вы русская! – вдруг заулыбалась моя спасительница, и оказалось, что улыбка делает её похожей на Джейн Фонду. – Это всё меняет!

Я приготовилась отбиваться от стереотипов, которые непременно вырываются из собеседника-иностранца, едва он узнает о моей национальности. Нет, я не пью водку с утра. Нет, я не ношу павлово-посадских платков, по крайней мере не летом и не на голове. Нет, я не работаю на КГБ. Но если очень попросите, могу спеть «Калинку-малинку».

– I love Russians! – воскликнула англичанка так, будто речь шла о пряниках. – Моя бабушка по молодости тайно состояла в Коминтерне, но вы, опять же по молодости, наверно, даже не знаете, что это такое.

– Такие совпадения редки, но в Москве я жила на улице Коминтерна, так что знаю.

– Подобные названия в России еще остались?!

– Потихоньку переименовывают, но наша улица пока держится.

– Я, знаете, в каком-то смысле родилась благодаря Коминтерну, – сказала соседка. – Бабушка была прожжённой социалисткой, проклинала монархию, заставляла маму учить русский. Потом мама поехала в Венгрию по программе обмена студентами и там встретила папу, тоже жертву внутрисемейного коммунизма. Они поженились, и папа ещё моему старшему брату пел «Интернационал» вместо колыбельной.

– Бедный!

– Не-ет! Он-то богатый, на Лондонской бирже работает. А вот бабушку и правда жаль: оба внука трудятся на капиталистов! Из завещания она нас вычеркнула лет пятнадцать назад.

– Но убеждения-то вам, полагаю, всё-таки передали по наследству?

– Увы, я генетический брак – люблю сплетни про принцев и Дживса с Вустером. Хотя не могу не признать, что «с каждого по способностям, каждому по потребностям» – очень правильная идея.

– Ну не знаю, мне она всегда казалась оправданием лентяям и бездарям, – сказала я. – Кто много и хорошо работает, должен хорошо жить. Кто работает плохо и мало, должен жить бедно. Надо соизмерять свои потребности со способностями. А то вот во Франции…

Я уже собиралась оседлать своего любимого конька и распространиться про губительный французский «ассистанат»[4], который понимает под социальным равенством отрицательную селекцию, но поймала беглый взгляд соседки на часы. И действительно, пол-одиннадцатого, все приличные люди, имеющие потребности, уже два часа как активно используют свои способности на благо экономики. Я приняла это как сигнал к окончанию беседы и сгребла в охапку сумки.

– Впрочем, это долгий разговор, а вы, наверное, торопитесь. Ещё раз спасибо за помощь! Извините за некоторый радикализм, не стоило с утра говорить о политике.

– Что мне нравится в русских, так это то, что с ними можно начать серьёзный разговор в любое время суток. Без этих унылых прелюдий из гидрометеосводок.

– Вы англичанка – и не любите говорить о погоде?

Она пожала плечами.

– Говорю же, генетический брак. Всего английского во мне – пристрастие к чаю с молоком.

Тут во мне вспенилась новая волна радикализма: чай с молоком – гадость какая! Сама мысль об этом действует на меня слабительно! Надо было срочно что-то предпринять, пока я не начала учить англичанку пить чай и тем самым не испортила вдрызг начавшееся знакомство.

– Не знаю, сможете ли вы как английский человек принять это скоропалительное приглашение, но я как русский человек не могу его не сделать: заглянете ко мне на чай с баранками?

– С barankas?

– Это такое выражение. У вас чай пьют со сконами и сэндвичами, у нас – с баранками и пряниками.

– Со сконами и сэндвичами – это только в книжках Джейн Остин! – рассмеялась она. – А так и на крекер не каждый расщедрится. Но знаете, я, пожалуй, как-нибудь зайду. Хотя бы чтобы разрушить стереотипы.

– Окажите любезность! Я тоже samovar не обещаю. Пересильте в себе внутреннего британца, и пускай это «как-нибудь» случится на этой же неделе.

– За что я ещё люблю русских, так это за их эффективность и чувство юмора!

– Приятно думать, что кто-то в мире ещё так искренне любит русских, – сказала я, вылезая из машины. – Кстати, меня зовут Дарья.

– Да, я уже услышала в гараже, – соседка вытянула ладонь в опущенное стекло. – Лесли, приятно познакомиться.

***

Благодаря Лесли я узнала, что наш кондоминиум – кунсткамера сексуальной экзотики. Выбор был богат, осталось только определиться, к кому примкнуть: к свингерам, фидерам, геронтофилам или вуайеристам. По словам Лесли, каждый день недели был зарезервирован за встречей какого-нибудь клуба по интересам, и все совершеннолетние граждане на зубок знали расписание, пароли и явки.

– Да-да, тут тот еще гадюшник, – приговаривала она, разбавляя коллекционный пуэр соевым молоком. – Оно и понятно: экспаты, оторванность от реальной жизни, сиюминутность окружения, другие нормы поведения в обществе. Вот всё тайное и лезет наружу из подсознания.

Сама Лесли принадлежала к крылу БДСМ, но с поправкой на эпоху. Её заводили исторические проявления жестокости – невольничьи рынки Древнего Египта, осада Ля-Рошели, корсары, конкистадоры в индейской деревне. У неё, члена клуба исторических переодеваний, было досье на каждого жильца, с которым она сталкивалась в том или ином маскарадном контексте – то на ретроспективе Тинто Брасса, то в свинг-вечеринке с дресс-кодом «Венецианский карнавал», то на концерте транссексуалов.

Чем больше мы разговаривали, тем скучнее казалась мне наша с Гийомом сентиментальная жизнь. В ней не было никакой страшной тайны. Но самое неприятное, что эту безыскусность было видно за версту. Соседям не надо было сводить с нами близкое знакомство, чтобы заочно поставить нам диагноз «лихорадка субботнего вечера». Это такой синдром, распространенный среди молодых родителей, которые раз в неделю заставляют себя заниматься сексом, чтобы укрепиться в иллюзии, будто их по-прежнему связывает что-то, кроме ребёнка.

Лесли рассказывала о соседских домыслах запросто, не требуя ни подтверждения, ни опровержения. Как будто бы я при всем желании не могла пролить свет на истинное положение вещей. Я была ошарашена её откровенностью и таким беспардонным интересом соседей к нашей личной жизни… Но всё-таки запомнила определение «лихорадка субботнего вечера», чтобы передать Гийому. Потому что приходилось признать, что оно довольно точно описывает наше «сексуальное извращение» последние четыре месяца, то есть с тех пор, как мы перебрались в Сингапур.

Самое обидное, что, по сравнению с первыми годами отношений, теперь мы не просто спали вместе, но и искренне любили друг друга. То есть у нас была крепкая база для множественных одновременных оргазмов. Но – полное несовпадение биоритмов. Из-за жары рабочий день в Сингапуре начинается рано, часто до восьми утра. Гийом, заложник офисного расписания, вечером мечтал отдохнуть, а я – наконец поработать. Он храпел, я печатала. И таки да, в резонанс нам удавалось войти только субботним вечером. Зато резонировал от этого, как нам нескромно казалось, весь жилой комплекс «Черри Хиллз».

IV. Прощай и здравствуй!

– Тамара, кажется, у меня диабет.

Тамара – которая была, конечно, никакой не Тамарой, а Тхамали или вовсе даже Тхандари – перестала массировать мою стопу и внимательно на неё посмотрела. Повернула её влево под углом в сорок пять, а затем в девяносто градусов. Приподняла ноготь большого пальца. Подергала фаланги в одной ей ведомой последовательности и уставилась на пятку, будто ждала, что в ней откроется сейфовая дверца.

– Нет у тебя диабета, – бросила она и снова воззрилась в потолок, запустив свою волшебную руку с хитро сложёнными пальцами по горам и долам моей стопы. В её ладонях прозаическая подошва тридцать восьмого размера становилась вдруг обширной и просторной, обретала ландшафт, нахоженные туристические тропы и потаённые уголки, в которые никто, до Тамариного мизинца, не забирался.

– У моей прабабушки по материнской линии был. И я все время хочу пить после обеда. Пока мы с Кьярой доезжаем из парка до дома, я умираю от жажды!

– Не умрёшь, – отозвалась Тамара.

– Никогда? – лукаво спросила я, надеясь смягчить её врачебный тон.

– Не от жажды, – коротко уточнила она.

– Надеюсь, не скоро?!

– Аркашрсь! – прокашляла Тамара в сторону дверного проёма. Из-за яркой тряпки, отделявшей рабочую зону домашнего салона от приватной, появилась дородная индуска с красным пятном во лбу и глазами навыкате.

– Мадам хочет знать, когда она умрёт, – сообщила ей Тамара.

– Это будет стоить мадам тридцать долларов, – ответила обладательница кашляющего имени.

Я замахала руками:

– Нет-нет, мадам вовсе не хочет ничего такого знать!

– А это будет стоить мадам пятьдесят долларов, – отозвалась пожилая индуска.

Я зажмурилась, зажала уши пальцами и стала громко петь «Желтую субмарину», пока не почувствовала стука в пятку. Приоткрыла левый глаз: индуски в дверном проёме не было, надписи с днём моей кончины тоже. Я осторожно вытащила пальцы из ушей.

– Не волнуйся, она завтра уедет. И никто не будет знать, когда ты умрёшь.

– А это кто вообще? – спросила я шёпотом, с опаской поглядывая на жёлто-оранжевую занавесь.

– Моя тётка из Пуны. Едет навестить сына в Куала-Лумпур. Он учится на гидроинженера.

– Полезная профессия… А что, она так про всех всё знает?

Тамара пожала плечами.

– Многое.

– Так вы, наверно, всей семьёй у неё консультируетесь?

– Бывает. Когда надо что-то большое купить. Или ехать далеко.

– И всё сбывается?!

– Иногда.

Тамара не баловала собеседника лирическими отступлениями. Её вербальная скупость была возведена в принцип: как работник слова я не могла не заметить, что общие вопросы (те, на которые можно ответить «да» или «нет») она предпочитает специальным (те, ответы на которые требуют дополнения, определения или обстоятельства). Этой молчаливостью, словно землёй, был присыпан пласт драгоценных знаний о человеческом теле, его нуждах и тревогах, анатомических взаимосвязях и секретных кнопках. Едва Тамара брала мою стопу в свои руки и начинала с ней беззвучный диалог, я чувствовала себя иностранкой в собственном теле. Стопа что-то рассказывала ей о моих внутренних неполадках, жаловалась, просила о помощи и благодарила, а я ничего не понимала. Оставалось только следить за Тамариной мимикой: она то хмурилась, то чуть улыбалась, то кивала головой, мол, да-да, поняла тебя. Мне хотелось, чтобы она рассказывала на своём мягком спринглише со сказочными интонациями, о чём закручинился мой желудок, в какой реинкарнации я заработала мигрень, и что там творится в датском королевстве моего левого колена, которое стало ныть на дождь… Но Тамара, как всякий врач, хранила тайну пациента. Её пациентом было моё тело, и его она самоотверженно лечила оплаченные сорок пять минут. Мозг же она считала в некотором роде врагом остального тела и ни при каких обстоятельствах не доверила бы ему медицинского досье. Иногда она бросала мне на прощанье: «Будет жечь в правом боку». И правда, назавтра жгло. По первости я пыталась было спрашивать почему, но она молча складывала свои ведьмачьи мисочки с толчеными зернами, подбирала сари, поджимала губы и уходила за тряпку-штору. В расспросах ей чудилось недоверие.

– А может быть, у меня что-то не в порядке с поджелудочной? Или с щитовидкой?

Тамара вздохнула, пробежала пальцами от щиколоток к коленям и даже в виде исключения проявила интерес к моему лицу – оттянула сперва нижние веки, а затем, довольно бесцеремонно, нижнюю губу.

– Не могу сказать ничего конкретного.

Я разочарованно опустилась на спинку кресла. Настаивать бесполезно. Она не видит. Придется идти в эту блестящую навороченную клинику на Серангун-роуд по страховке мужа. Должно же как-то объясняться то, что каждый день я съедаю по килограмму апельсинов!

***

Общение с передовой сингапурской медициной мы отсрочивали, как могли. Девяносто пять евро за визит к терапевту – от этого проходят разом все хронические болезни. Уже та сумма, которую Гийому приходится ежемесячно отчислять за базовую страховку на случай госпитализации, срочного хирургического вмешательства или репатриации останков, заставляет трепетно относиться к собственному здоровью – смотреть под ноги, беречь голову, ошпаривать овощи перед употреблением.

Пока я сдавала кровь на гормоны и онкомаркеры, Кьяра, не имеющая представления о волатильности денег, беспечно бегала по мокрому скользкому полу детской площадки на крыше торгового центра «Некс». Этот парадиз с горками и фонтанами открылся пару месяцев назад и сразу стал нашим вторничным секретом. По вторникам у Лесли, всегда чертовски занятой, было свободное утро. Ну то есть как свободное… За двести пятнадцать долларов гастроэнтеролог сказал, что если она не перестанет работать по семьдесят часов в неделю, то через полгода ей обеспечено прободение язвы. В принципе, то же самое Лесли говорили все знакомые и совершенно бесплатно, но их слова не имели юридической силы. А бумажка за докторской печатью – имела. После долгих торгов, выкладывания друг перед другом анамнеза и рабочего контракта, начальник часто заморгал и таки согласился предоставить Лесли утро вторника для восстановления кислотно-щелочного баланса. При условии, конечно, что у неё всегда под рукой будет мобильный с включённым скайпом.

Лесли занимала важный пост в британской компании, которая никак не желала расставаться с колониальными амбициями и распустила свои эскпортные щупальца по пяти континентам. Она должна быть на посту двадцать четыре часа в сутки, из них шестнадцать – в презентабельном виде, то есть в костюме с зауженной юбкой и накладными плечиками. Ей могут позвонить в четыре утра с другого конца света с вопросом «Как проводить по накладной цистерны с денатуратом?». И она ответит. Рывком поднимет торс от матраса, нащупает на прикроватной тумбочке очки, нацепит их на маленькие ненакрашенные глазки и без запинки скажет: «Согласно пункту 312.2.47», а не то, что любой нормальный человек сказал бы в подобной ситуации. Поэтому у нормальных людей в Сингапуре развлечения ограничены китайской кондитерской и массажем пяток, а у Лесли есть атрибут абсолютного сингапурского люкса – рабочее авто в личном распоряжении.

Так вот по вторникам мы крепили детское кресло на заднем сидении её «Тойоты», с помпой проезжали по рампе нашего жилого комплекса и двигались на улицу Серангун, где в своём белоснежном величии высился ТЦ «Некс».

Но сегодня в обычной программе были изменения: по дороге Лесли высадила меня у подъезда блестящей тонированным стеклом клиники.

– Уверена, что справишься? – спросила я её, вылезая из машины.

– Ни о чем не беспокойся, – отмахнулась она и подмигнула Кьяре в зеркальце заднего вида. – Мы же подружки, правда?

Кьяра сделала страшные глаза: не мне одной казалось, что в роли бебиситтера Лесли смотрится неубедительно. За полчаса, проведенные в клинике, я мысленно написала сценарии нескольких триллеров.

Вот Лесли сидит с широко раскрытыми глазами, из её ушей валит дым, а Кьяра прыгает, используя вместо резиночки неестественно раскинутые Леслины ноги.

Вот Лесли рассказывает Кьяре про свою работу (сложности транспортировки взрывчатых и легковоспламеняющихся веществ). Или того хуже – про то, как она проводит свободное время. Детство Кьяры с этого момента можно считать безвозвратно потерянным.

Вот Кьяра упала с горки, Лесли везёт её в травмпункт, но у неё нет Кьяриных документов, она выглядит странно в своём кожаном топе с заклепками, её подозревают в похищении ребёнка и без суда и следствия бросают в сингапурскую тюрьму (из которой, как известно, невозможно выбраться), а Кьяру забирает соцслужба и сразу определяет в приёмную семью (дети европеоидного типа – редкий и лакомый продукт на рынке усыновления). Я обиваю пороги министерств, но дело засекречено, тайна усыновления действует до совершеннолетия, и лишь спустя годы Кьяра находит меня через Фейсбук. Лесли между тем образует вокруг себя команду арестанток. Они устраивают бунт, захватывают власть в тюрьме, сажают в камеры конвоиров и директора, а сами бегут в леса. Через несколько лет в малазийских газетах появляются сообщения о новом племени амазонок: они похищают мужчин и отпускают их несколько дней спустя после серии оргий. Антропологи предполагают, что лесные женщины с помощью похищенных размножаются. Я в это время иступлённо делаю карьеру. Наш брак не выдержал испытания пропажей дочери. Болезненный трудоголизм, которым я забываюсь, дал результаты: я сотрудничаю с американским «Нэшнл Джеогрэфик». Его главный редактор заинтересовался историей с малазийскими амазонками и поручает мне добиться у них интервью и фотосъемки. Дело почти невозможное, именно поэтому он обращается ко мне: всё журналистское сообщество знает, что я фанатик без страха и упрёка. Правдами и неправдами я выхожу на амазонок и получаю аудиенцию у их королевы. Та-да-да-дам! Встреча века: мы с Лесли не верим глазам, кидаемся друг к другу в объятия. Я остаюсь жить в племени: оказывается, девчонки устроили в сельве передовую коммуну с последними достижениями техники. Здесь каждый занимается своим делом, а дети растут под общим приглядом. Кьяра уже взрослая, учится в колледже Сен-Мартинс и иногда приезжает на каникулы навестить нас с Лесли, новую семью Гийома и своих приёмных родителей…

Б-р-р! Я потрясла головой, чтобы вытряхнуть из неё всякую чушь.

– Уже всё, уже всё! – ласково сказала медсестра и растерла сгиб моей руки влажной ваткой.

***

С тремя смузи в обнимку я дошла до лифта и локтем, на внутренней стороне которого белел квадратик пластыря, нажала кнопку шестого этажа. Пару мгновений пожалась перед дверью на крышу, словно желая запастись кондиционированной прохладой – а может, чтобы оттянуть момент. Ведь у меня была для Лесли новость. Такая новость, которую я побоялась сообщить ей утром в машине. Интуиция подсказывала, что после её оглашения банановый смузи будет остро нуждаться в привкусе виски, который я нашла на задворках домашнего мини-бара и перелила в сувенирную фляжку с гербом СССР. Сувениры с советской символикой Гийом оптом закупает на Измайловском рынке, но каждый раз по возвращении из Москвы оказывается, что друзей у нас меньше, чем заготовленных шапок-ушанок или гжелевских молочников. Запас подарков с каждым годом растёт, но мы не теряем надежды однажды кардинально расширить круг общения.

В этот жаркий час на крыше не было никого, кроме моих отважных девочек. Лесли сидела в узкой тени у стены, дробила зубами пластиковую соломинку и безотрывно смотрела на Кьяру – покорительницу горок. Курить Лесли позволяла себе только в специально отведённой курилке в офисе – здесь к этому относятся с большим предубеждением. Но по раскрошенной соломинке было видно, что курить ей хочется очень. Она даже не повернула головы в мою сторону.

– Когда я просила не спускать с неё глаз, то не думала, что ты поймешь это буквально, – сказала я, присаживаясь рядом и вручая ей смузи.

– Она меня завораживает, – проговорила Лесли, не переставая жевать соломинку. – Как возможно совершать столько телодвижений в секунду? Знаешь, я тут размышляла и пришла к выводу, что дело в кровотоке. Дети в два раза ниже взрослых, и кровь быстрее пробегает путь от затылка до пяток. Цикл короче, а значит кровь ребёнка в два раза насыщеннее кислородом по сравнению с кровью взрослого…

– Опять ты про работу! Тебе врач запретил, помнишь?

Для Лесли, как и для меня, утро вторника было редкой возможностью поговорить со взрослым человеком о чём-то общечеловеческом. Но так получалось, что её общечеловеческое мерялось контейнерами и обрастало накладными, а моё как-то фатально закольцовывалось на Кьяриных достижениях в области письма и счёта. За два месяца регулярных сидений на крыше торгового центра мы стали почти подругами, а значит, Лесли вошла в число тех, на чью долю Гийом закупал сувениры.

Я достала из сумочки плоскую коробку с гербом СССР.

– Это тебе. Подарок.

– О, СССР! – воскликнула она, разглядывая коробку. – Чем я заслужила? У меня только в июле день рожденья.

– На память. В этом предмете – вся ты: коммунистический задор предков, кожаный корсет, гладкая металлическая крышечка, наглухо завинчивающая горячительное содержимое.

Лесли улыбнулась и стала похожа на Джейн Фонду. Вынула фляжку из бархатного чехла. Встряхнула. Отвинтила крышечку и принюхалась.

– Виски? С утра?! У меня же гастрит!

Я описала взглядом дугу между фляжкой и смузи.

– Сегодня можно, – и добавила после паузы: – Нас отзывают во Францию.

Лесли уставилась на меня, и изжеванная соломинка выпала из её губ. Не глядя она плеснула виски в бананово-персиковое пюре. Не глядя отхлебнула. Поморщилась, но отхлебнула ещё.

Гийом сообщил новость вчера за ужином. Социалисты принялись выполнять предвыборные обещания и вдохновенно повышали налоги в разных отраслях. Один из них сделал вдруг невозможным дальнейшее развертывание его компании на азиатском рынке. С необычной для французов прыткостью главное бюро позакрывало начатые проекты и призвало экспатов на родину. На прощание с хорошей жизнью нам было отпущено полтора месяца.

***

Я сражалась с правой щекой Франсуа Олланда, которая никак не желала становиться щёкой Олланда и делала его похожим на Олега Меньшикова, когда в замочной скважине трижды провернулся ключ. Это Джой, маленькая филиппинка, которую муж упорно называл на французский манер «Жоэль», пришла исполнить свою еженедельную миссию – привести нашу квартиру в соответствие со стандартами жилища богатых экспатриантов. Сто квадратных метров бардака, пять мятых рубашек, три часа работы, от четырех до десяти слов в общей сложности.

– Хэллоу, мэдэм! – проворковала она из прихожей, истратив половину их утренней нормы.

– Привет, Джой! – отозвалась я и окинула рабочее место стыдливым взглядом: карандаши, застрявшие между диванными подушками, кофейные круги от чашки и крошки бисквита на полированной поверхности журнального столика, катышки использованного ластика устилают паркет вокруг дивана. Настоящий клондайк для домработницы.

Словно археолог, Джой принялась освобождать замысел дизайнера интерьеров от всего наносного – от брошенных наспех шортов, разбросанных игрушек, забытых по комнатам чашек, раскрытых журналов и панамок посреди прихожей. Квартира хорошела на глазах. И башни картонных коробок, обозначившиеся по углам гостиной, стали видны отчетливей. Джой задумчиво подметала вокруг них по третьему разу.

– Мы уезжаем, Джой. Возвращаемся во Францию.

– О, мэдэм! – грустно протянула она.

Вряд ли она привязывалась к работодателям, но мы были без преувеличения симпатичной семьей и раз в месяц давали ей десять долларов на чай.

– Мы хотели бы сделать тебе небольшой подарок за прекрасную работу.

Я протянула ей конверт.

– О, мэдэм! – прошептала она благодарно.

– И вот ещё что…

Я поманила Джой в коридор и распахнула дверь в спальню, докуда она со своей вселенской метлой еще не добралась. Там царил эпический беспорядок. Кровать была завалена одеждой, пол усыпан носками и туфлями, на дверцах шкафов висели лифчики, на ночниках громоздились широкополые соломенные шляпы.

– Здесь надо прибраться, Джой. Я бы даже сказала, вынести отсюда девять-десять избыточных килограмм текстиля. Справишься?

Её красивые филиппинские глаза озорно сверкнули.

Через сорок минут Джой ушла, выкрикивая слова благодарности из-под тюков с новообретёнными тряпками. А пустые коробки остались стоять в чистоте и величии. Мне предстояло эргономично разместить в них наши экспатриантские богатства. Отобрать то, что может пригодиться в Европе, и то, что должно остаться в Азии. Разделить то, что было куплено на память, а что – по сиюминутной надобности. Провести ревизию прошлого и сделать прикидки на будущее. Именно поэтому Джой унесла в своих тюках облегающие платья, юбки с поясом и коллекцию ярких лифчиков размера 80С. Многостраничная распечатка результатов анализов сообщала, что у меня понижен гемоглобин, повышен сахар, гормоны прыгают, как на батуте, а сегментоядерные нейтрофилы ведут себя просто-таки неприлично. Но главное: что всё это в порядке вещей, так как я – pregnant[5].

V. Если у вас тётя – есть

Синди и Патрик снимают мансарду на площади Сорбонны, их окна выходят прямо на ректорат старейшего в мире университета. Мы знаем об этом виде понаслышке, потому что они никогда не приглашали к себе в гости. Объясняют они это тем, что в их четырнадцатиметровой квартире всего пять стоячих мест – то есть таких, где взрослый человек может выпрямиться. И всей мебели – картонный стол. По крайней мере последнее было правдой. Журнальный столик, складывающийся, как оригами, из листа картона формата А1, друзья подарили Патрику на защиту магистерской диссертации по кварцам, мы сами сдавали на него по десять евро. Синди, когда она годом раньше защитила диссертацию по способам выращивания кофе в Эфиопии, подарили набор кофейных чашечек (на них мы сдавали по десять евро в прошлом году). Теперь кандидат геологических наук и кандидат биологических наук живут как герои о’генриевского рассказа «Дары волхвов»: у них есть чашки, из которых можно пить кофе, и есть стол, за которым его пить, но первое нельзя ставить на второе.

Мы всегда думали, что картонный стол – лишь отговорка, помогающая удерживать любопытных на расстоянии от семейной идиллии Патрика и Синди. Или что они, как многие люди науки, патологические неряхи. Или что они проводят дома какие-то запрещённые опыты, и на самом деле кварцы и кофе – лишь прикрытие для иного, засекреченного и субсидируемого франкмасонами научно-исследовательского проекта, за который они потом получат Нобелевскую премию. В общем, мы вдоволь поупражнялись в конспирологических теориях. Но теперь пришла наша очередь оценить преимущества и недостатки мебели из полиграфических материалов. Окна нашей новой съёмной квартиры выходят на мануфактуру Гобеленов, ту самую, где в семнадцатом веке плели самые красивые в Европе шпалеры – здание ничуть не хуже Сорбонского ректората, а ночью, в подсветке, так даже и лучше. И мы тоже пока никого не приглашаем полюбоваться видом, потому что всей мебели у нас – книги да винные бутылки.

Перед отъездом в Сингапур мы распродали всё мало-мальски ценное через интернет. Рослый мулат приехал за холодильником буквально через час после размещения объявления, а за детскую кроватку виртуально сражались три семьи. Победила та, что пообещала коробочку бельгийского шоколада в придачу к сумме сделки. Килограммы детской одежды были посланы дальним знакомым из провинциальных городков. А то, что нельзя было ни продать, ни отдать, мы распихали по подвалам друзей.

Частные подвалы – очень полезная особенность парижской недвижимости старого образца, при котором подземелья домов ещё не превратились в многоярусные парковки. Ценность друга в разы повышается, когда он переезжает на квартиру с подвалом: менее удачливые друзья временно прописывают к нему свои сноуборды, сёрфы, ящики с институтскими конспектами и старые, но хранимые на чёрный день стиральные машины.

Мы как семья истинных интеллектуалов попросили друзей приютить у себя алкоголь и книги. Первый отдали самым близким товарищам, которым доверяем как себе. А литературу рассовали всем, кто по каким-то причинам хотел с нами дружить, а значит не прочь был оказать услугу. Книг у нас набралось пять коробок: Гийомовых – по финансам, моих – на русском. И хотя я настаивала на том, что культурная ценность моих и его книг несопоставима, судьба их была одинаково грустна: вернувшись из подвальной ссылки, они сделались суррогатами мебели.

Из Рубиной и Улицкой мы сложили ножки стола.

Из серии пособий «Как ничего не делать и иметь много денег» соорудили диванчик.

Из томов Манна, Маркеса и Уайльдера получились добротные табуреты.

Аннами-Гавальдами и Амели-Нотомб в мягкой обложке огородили спальные места.

Уэльбек и Акунин обозначили прикроватные тумбочки.

Кьяра построила себе собственное кресло из собственной же библиотеки. Это было очень пёстрое кресло, как в смысле цветов, так и в смысле жанров.

Мы не хотели заниматься обустройством квартиры, пока не поймём, что из содержимого сингапурских коробок пережило транспортировку. Ведь объединив мой опыт журналиста-путешественника и Гийомов – студента-кочевника, в девять картонных кубов мы умудрились уложить резной журнальный столик, сдутые кожаные пуфики и пару складных бамбуковых кресел, не говоря уж о нескольких наборах столовых приборов с этническими орнаментами… Но весь этот любовно утрамбованный сингапурский период застрял где-то между Европой и Азией.

***

Я сидела на кровати Готье, который любезно разрешил нам первое время после переезда пользоваться его обустроенной жилплощадью, чайником и интернетом, и строчила электронные письма в надежде вызволить наш груз. Или хотя бы определить его местоположение. Формулами изощрённой вежливости, угрозами физической расправы и обещаниями закрыть ещё неоткрытое уголовное дело я добилась сотового номера директора транспортной компании, которой этот груз был доверен. У компании были замечательные рекомендации – два года назад она в целости и сохранности доставила из Сингапура в Вену груз племянника Гийомова коллеги. По неизученным законам поруки на неё переносились характеристики племянника, сумевшего накопить на собственную жилплощадь в австрийской столице, и коллеги, у которого кабинет цвёл и благоухал от пышущих здоровьем интерьерных растений. «У него «зелёная рука», – с уважением говорил Гийом, намекая на то, что в нашей квартире бесславно гибнут даже неприхотливые юкки. Но сейчас я никак не могу вспомнить, почему же мы доверились этой «зелёной руке» в совершенно неэкологичном деле трансконтинентальной перевозки?..

– В Париже, да что вы говорите! Я четвёртый – четвёртый, понимаете?! – день хожу в чужой одежде? – кричала я в трубку, мысленно добавляя евроценты к ближайшему счёту Готье за телефонную связь.

– Э-э, мэдэм, это всё французская таможня, – шепелявил с другого конца директор на спринглише.

– С какой стати таможня роется в моих вещах?! – возмущалась я.

В трубке послышался стрёкот клавиш.

– У вас там какой-то рог… Или бивень. Заподозрили контрабанду. Французы очень подозрительны.

– Бивень, бивень… А-а, сувенир из Камбоджи! Настенное украшение!

– Ну, мэдэм, мы же вас предупреждали: никаких сомнительных вещей. Со слоновьей охотой сейчас всё очень строго.

– Я? Убить?! Слон??!!

– Да, это очень грустно, мэдэм. Слонов убивают, килограмм их кости стоит тысячи долларов на чёрном рынке. И если хотите знать моё мнение, мэдэм, так просто вам выкрутиться не удастся. Возможно, стоит начать привыкать ходить в чужих вещах…

Моя строптивость сразу укротилась.

– И сколько примерно времени им понадобиться, чтобы установить происхождение рога? – спросила я тише. – В смысле, чтобы убедиться, что он не слоновий и получен легальным путем?

– Кто же может знать, мэдэм. Это же французы. Рассчитывайте на пару месяцев.

– Но почему они не вернут хотя бы остальные вещи?! – проскулила я. – Пусть оставят себе этот злополучный рог для изучения!

– Это не по правилам, мэдэм. Ведь если они вернут вам груз без какой-то его части, вы подадите в суд на транспортную компанию. А мы обещали ваш доставить груз во Францию? Обещали. Доставили? Доставили. В целости и сохранности согласно накладным. Мы не хотим нести ответственность ещё и за французских таможенников. Удачи, мэдэм!

***

Перед поездкой в Шарль-де-Голль я надела самое обтягивающее платье, которое нашлось в гардеробе девушки Готье. Конечно, я не рассчитывала вызвать гендерный интерес таможенников, но надеялась сыграть на сочувствии к беременной женщине. Говорят, романские народы чадолюбивы.

– Сувенир, говорите? А у вас остался за него чек? – спросил очевидно не чадолюбивый таможенник, едва глянув на мой выпячиваемый живот.

– Слепой старик из глухой камбоджийской деревни не имел кассового аппарата, – ответила я.

Скорее всего, он не умел ни читать, ни писать и общался с миром только посредством художественной резьбы по кости.

Французский таможенник ещё сильнее заподозрил в роге слоновий бивень.

– Результаты экспертизы придут через двенадцать дней, – процедил он. – Тогда и станет понятно, привлекать ли вас по делу о подпольной торговле и браконьерстве.

– Ох! – простонала я и схватилась за живот. – О подпольной торговле?!

– Пять лет тюрьмы общего режима, штраф двадцать тысяч евро, – отчеканил он. – Но вам в вашем положении, возможно, сделают поблажку.

Ага, вот это чадолюбиво. Возможно, меня посадят под домашний арест, а с коляской будет гулять специальный соцработник. В этом даже есть свои плюсы, если разобраться… На ватных ногах я поплелась к выходу из «красной зоны».

– Двенадцать рабочих дней! – прокричал вслед таможенник.

***

Вообще-то мы хотели не снимать квартиру, а купить. Ну хоть какую-нибудь. Ну пусть даже не для себя, а в счёт будущего наследства детям. Для этого Гийом и отправился на заработки в Сингапур. Эта голубая мечта примиряла меня с вечно влажной переносицей, потными ладонями и сальными волосами, а Гийома – с разговорами о биотопливе из банановых шкурок.

На третий вечер сквотирования дивана Готье мы включили компьютеры и погрузились, каждый со своей подушки, в изучение рынка столичной недвижимости. Как он тут без нас? Не завял ли? Мы там, в Сингапуре, конечно, почитывали профильные журналы и знали про «стабильное снижение цен в лакшери-сегменте». Но подтягивается ли реальный сегмент за флагманским? Так ли резво, как наши накопления – к черте среднего класса?

Рынок чувствовал себя прекрасно, это подтвердили цены в четырёх крупных агентствах недвижимости. Сингапурских накоплений с присовокупленными досингапурскими и даже с гипотетической прибылью от залога пустующего бабушкиного участка в Лангедоке хватало на так называемую «комнату бонны» площадью семь целых семьдесят две сотых квадратных метров. Я уже стала представлять, как мы, пользуясь подсказками «Икеи», разместим в одном углу душевой поддон, в другом – конфорку и сдадим это всё неприхотливому провинциальному студенту…

– По закону нельзя сдавать жилплощадь меньше девяти метров, – не отрывая взгляда от своего монитора, сказал Гийом.

– Откуда ты знаешь, что я именно её смотрю?

Гийом глянул на меня поверх очков.

– Вероятно, потому что я тоже её смотрю. Это я просто думал вслух.

Мы вышли на тот этап отношений, когда движения души настолько синхронизированы, что в любой момент можно вычислить координаты точки, которую проходит кривая настроения партнера.

Я последовательно уменьшала метраж в запросах, пока не скатилась к складским ячейкам и парковочным местам.

– А почему бы и нет… – снова подумал вслух Гийом. – Почему бы, собственно, и не паркинг? Чего деньгам лежать напрасно, пусть хоть так пользу приносят.

***

Часто бывает, что у мужчин маленького роста большие амбиции. Это называется комплекс Наполеона. Рост Гийома выше среднефранцузской мужской нормы на два сантиметра, но на два ниже нормы среднерусской. Поэтому, когда во мне включён режим «француженка», он кажется мне высоким красивым молодым человеком с трезвым взглядом на жизнь. А когда берет своё «русская» – низеньким невротиком с непомерным эго.

Всё потому, что в любом деле Гийом сразу метит в дамки. На его мечтах можно объяснять студентам-кинематографистам принципы монтажа: вот он находит две тысячи евро на начальную инвестицию в бюро ремонта теннисных ракеток – вырезаем четыре года – и вот он уже хозяин империи спорттоваров, раскидавшей щупальца по смежным рынкам здорового питания и покрытия кортов. Этакий Ричард Бренсон, скрещенный с Романом Абрамовичем (потому что в мечтах у Гийома есть и своя команда по регби. Естественно, чемпион Европы).

Гийом стал первым человеком в мире, который отчитал меня за то, что я не умею мечтать. Ведь мечтать надо о большом и недостижимом. Мои же мечты, как оказалось, больше смахивают на краткосрочные планы, составленные кадровым служащим среднего звена, чьи зачатки воображения вытравлены переписыванием бумажек. Думая о покупке парковочного места, я мечтаю о том, чтобы нашелся знакомый нотариус, который оформил бы нам сделку со скидкой, – масштаб, унизительный для фантазии Гийома. Ведь он уже видит себя некоронованным королем парижского рынка парковок, на которого молятся (и которого проклинают) столичные автовладельцы. Вот уже сам мэр Парижа приглашает его для переговоров о проблеме стоянки в центре города. Вот его награждают правительственной грамотой за вклад в процессы урбанизации. Вот его умоляют баллотироваться в городской совет, но он отнекивается: зачем ему кабинет с видом на Нотр-Дам, когда у него уже есть бунгало с видом на Тихий океан?

Наш первый паркинг, которому предстояло стать зиготой парковочной империи, находился в подвале дряхлеющей панельной многоэтажки. «Зато напротив редакции „Лё Монд“, – сказал Гийом, заметив мою кислую мину. – Во Франции, знаешь ли, журналисты – обеспеченные люди, почти у всех есть автомобили».

Три места, на которые мы претендовали, были очерчены белой краской на бетонном полу и стоили столько, сколько я зарабатываю за полтора года. Агент по недвижимости тщился найти в них достоинства, чтобы их преувеличить, но только беспомощно разводил руками и мычал: «Ну вот, ну вот… как-то так».

– Сколько, ты говоришь, это нам принесёт в год? – шёпотом уточнила я у Гийома.

– Это хорошее капиталовложение, chèrie, поверь мне.

Последние два дня Гийом скрупулезно высчитывал чистый профит – умножал ренту, вычитал налоги, округлял затраты, закладывал в формулу неизвестные переменные, на экономическом жаргоне именуемые «чёрными лебедями». Может ли женщина противостоять мужчине, когда у него в очках отражаются цифры? Я ни в чём не могу отказать Гийому, когда он надевает очки, делающие его похожим на молодого Ива Сен-Лорана, и вставляет в разговор биржевые термины.

В общем, мы купили эти три парковочных места.

***

Именно в этот период жизни Гийом взялся разучивать песенку «Если у вас нету тёти». До сих пор его талант гитариста не пользовался ожидаемым спросом в русских компаниях. Во время его выступления у слушателей стекленели глаза, а некоторых слишком прямолинейных одолевала зевота. Он с чувством исполнял гитарные соло мастодонтов рока, виртуозно пользовался медиатором и зажимал такие баррэ, что не в каждом самоучителе найдешь… Однако все заметно оживлялись, когда кто-нибудь забирал у него инструмент и лабал «Белый снег, серый лёд».

– Ни к чему эта эстетская какофония из «Лед Зеппелин», – объясняла я. – Люди выпили, их душа просит песни!

Гийом только морщил свой большой французский нос, имея в виду, что я ничего не понимаю в музыке. Я пыталась объяснить, что сама, в общем-то, не люблю про белый снег, серый лёд. Но надо принимать во внимание конъюнктуру. Не знаешь Цоя, давай Азнавура. «Битлз» или «Куин» тоже сойдут, только их будут не подпевать, а подмычивать. А если хочешь, чтоб народ действительно включился, то надо играть песни из кинофильмов, их знают все. Так, методом исключения мы дошли до «Если у вас нету тёти». Я обещала, что если он исполнит эту песню во время следующих посиделок с русскими друзьями, овация гарантирована.

Аккорды дались Гийому легко, а вот текст никак не желал откладываться в голове. Между тем, он довольно точно описывал нашу новую жизненную ситуацию. Мы долго думали и решали, иметь или не иметь, и наконец решили – иметь. Иметь паркинги, иметь второго ребёнка. И, как и обещала песня, на нас не замедлили посыпаться трудности, связанные с фактом имения.

***

Пока Гийом изучал, чем в налоговом смысле нам грозит статус владельцев нежилого помещения, я свыкалась с обязанностями беременной во Франции. Хотя социальная пропаганда пытается уверить нас, что материнство – самое естественное состояние для женщины, я, впервые увидев две полоски на бумажной палочке, почувствовала себя в ракете, несущейся в космос. И поняла, что не только не прошла курс адаптации к невесомости, но даже не получила кратких инструкций перед стартом, где тут кнопка «Пуск», а где «Стоп». Я смотрела в иллюминатор на удаляющуюся Землю и осознавала, что моего возвращения там не очень-то ждут. Что те, кто обманом заманил меня на межпланетный корабль, а затем подло задраил люк за моей спиной, полагаются на моё чутьё – я должна сама разобраться с дискотекой мигающих кнопочек и провести межпланетную миссию «на отлично». И скорее всего, в результате я останусь жить на той планете, куда ранее улетели многие молодые работающие женщины, мои подруги и знакомые. Ведь с той планеты – это даже неопытная космонавтка знает точно – не возвращаются. Только я была не уверена: все ли туда долетают с помощью своих инстинктов или большинство всё-таки погибает при столкновении с межпланетным мусором. «Я, понятное дело, разобьюсь, нет у меня никаких инстинктов», – обречённо думала я, проходя стратосферу…

Во второй раз две полоски встретила я встретила достойней.

Я снова в ракете.

Я примерно знаю, куда она мчится.

Я, если напрягусь, вспомню, для чего нужны все эти кнопочки.

Я уже однажды посадила ракету на далёкую планету, и даже – в этом моё главное достижение – делаю оттуда периодические вылазки на Землю, где остались кино, коктейльные вечеринки и покер до утра.

Но оказалось, всё в этой новой ракете устроено по-другому. Не то чтобы меня смущало, что инструкции пользователю написаны на французском, но то, что̀ в них написано, я читала впервые. И от этого моя уверенность в собственной квалификации пилота межпланетного корабля быстро улетучилась. За годы, минувшие с последнего обнаружения двух полосок, прогресс шагнул так далеко, что я чувствовала себя персонажем «Семейки Флинстоун», попавшим в салон последней модели «Мерседеса»: у нас там, в мультяшном каменном веке, тоже есть машины, но сделаны они из обтёсанных камней и корявых палок. А здесь всё из блестящего пластика и полимеров. А на мне до сих пор набедренная повязка из саблезубого тигра.

Беременность – это оазис мистики в мире, где всему уже нашли объяснение. Объективные физиологические ограничения тут тесно переплетаются с суевериями. Например, беременным в России не рекомендуется красить и стричь волосы. Стричь волосы нельзя по языческому поверью, мол, ножницы в метафизическом смысле перерезают пуповину, лишая ребёнка жизненных сил. А красить не стоит потому, что во время беременности волос у многих женщин иссушается и расслаивается, а значит, быстрее впитывает красящие вещества, но и быстрее их отдает. От этого сразу после окрашивания цвет может получиться на несколько тонов интенсивней заявленного, но уже через три мытья пряди выцветут в зеленоватый оттенок.

В числе прочего беременным в России нельзя: вязать, развешивать белье, видеть похороны, грызть семечки, летать на самолетах, пить кофе, сидеть на пороге, перешагивать через веник, скрещивать ноги, есть апельсины, рыбу и красные ягоды.

Во французском интернете я нашла новый лист инструкций. Там не было ни слова про волосы и развешивание белья (возможно, потому что закрашивают тут только седину, а белье сушат в стиральных машинах). Зато не рекомендовалось есть мороженое, салат, клубнику и некоторые виды сыра (длинный список прилагался), гладить кошек, водить машину, пить чай, заниматься садоводством, использовать крем от растяжек за десять дней до УЗИ.

Я отнеслась к этим табу, как фольклорист к элементам изучаемой мифологии – то есть вы, пожалуйста, верьте, бойтесь, но для меня это не более чем материал для диссертации. Только научный интерес (чем провинился перед беременными камамбер?!) подстегнул меня озадачиться, наконец, поиском гинеколога, которого можно будет с карандашиком в руке расспросить об исторических предпосылках каждого запрета.

…Через месяц на адрес Готье пришло извещение о возможности забрать наш груз в обмен на оплату независимой экспертизы, проведенной по инициативе таможенников. Генетический анализ стоимостью двести сорок шесть евро не обнаружил в роге следов слона в ДНК рога, и обезумевшие от долгой разлуки вещи вернулись в родные руки. Только из половины одежды я к тому моменту уже выросла, и, не успев насладиться домашней атмосферой, вещи отправились в подвал. Ведь нам повезло – наша новая съёмная квартира обладала многими достоинствами парижской жилплощади, в том числе подвалом и балконом.

Рог был торжественно повешен в красный угол, рядом с фотографией с нашей сингапурской свадьбы, третьей по счёту после русской и французской. Мы решили справлять её по обычаям того государства, где нас застанет очередная годовщина.

VI. Китайский квартал

Мы потихоньку заново отстраивали свою парижскую жизнь и осваивали специфические прелести нового места жительства: наш микрорайон, где за спинами манерных османовских восьмиэтажек пряталось панельное соцжилье, граничил с Китайским кварталом на юге и с Латинским – на севере.

В Латинский мы ходили на чинные воскресные прогулки примериваться к стандартам парижского среднего класса. Очень они нам нравились, эти стандарты. Тут мы нашли сквер с диаспорой англоязычных родителей, досуговый центр, куда в следующем году планировали отправить Кьяру на бальные танцы, и недорогой ресторан с сезонным меню, отапливаемой террасой и волшебной надписью Service continu[6] на витрине. Гийом присмотрел даже церковь, куда будет водить детей на воскресную мессу – сразу как почувствует себя полноценным представителем класса «выше среднего», тяготеющего, как известно, к консерватизму и католицизму. Кроме того, в Латинском квартале есть Сорбонна: подросшим детям не придётся далеко ездить.

В прогулках на юг – преимущества другого сорта. Именно в китайских супермаркетах можно найти то самое «светло-зелёное, влажно-хрустящее, солоноватое, мясное, но с примесью овощей, средней горячести и с густым, сладковатым запахом», чего так хочется в токсикоз, а также хну для волос, крем для отбеливания кожи, сумасшедшей длины накладные ресницы и натирку от бесплодия на тибетских травах. Мне ничего из этого пока не требовалось, но приятно знать, что можно получить это по первому желанию, не считаясь с часом. Ведь китайцы, в отличие от французов, работают и по ночам, и в выходные.

Репутация соседнего чайнатауна надежно защищала наш район как от интереса китайских туристов, так и от вторжения арабских переселенцев. Первые считали территорию слишком своей, вторые – слишком чужой. В здешних колледжах вторым иностранным языком можно было выбрать мандаринский вместо арабского. А иногда даже и русский. Вот, например, в физико-математическом на бульваре Сен-Марсель или – позже, но стоит иметь в виду – в лицее Анри-Катр… Конечно, туда чудовищный конкурс, но русский может очень помочь…

Я не понимала, с чего вдруг начала задумываться о колледже, когда моему ребёнку ещё не исполнилось пяти. Но родители, с которыми мы сталкивались у песочницы, как-то исподволь внушили мне тревогу. Оказывается, ради хороших школ люди даже переезжают. Снимаются с насиженного места, платят две тысячи евро агентству и тысячу грузчикам. Ведь до шестнадцати лет дети строго приписаны к учебному заведению по месту жительства, никакие мольбы и взятки не помогут. И если они окажутся в неправильной школе, то не смогут поступить в правильный колледж, а там уж и думать забудь о хорошем институте – в общем, жизнь насмарку.

То, что люди строят своё настоящее в расчете на далёкое будущее детей, стало для меня открытием, таким же, как в свое время существование гиперкальциемии и русская практика исправления вальгуса младенческих стоп с помощью ударов тока. Злясь на собственный инфантилизм, я пошла в муниципалитет Тринадцатого округа, чтобы записать дочку в младшую школу – и вообще выяснить, не лучше ли сразу переехать.

***

Оказалось, записать Кьяру надо в три разных списка – собственно, в школу, в школьную столовую и на продленку. Кабинеты, ведающие школой, столовой и продленкой, располагались в разных углах здания муниципалитета и имели не совпадающее расписание приёма. В каждом требовали бумажку от соседа: в столовой – справку, подтверждающий запись в конкретную школу, в школе – номер для отправки данных о съеденных обедах и посещённых факультативах, выдаваемый кабинетом столовой; в секции продлёнки – сертификат о записи и подтверждение приёма досье на полдники. Алгоритм посещения кабинетов казался очевидным всем, кроме меня. Я то и дело спрашивала себя, в принципе ли я идиотка или лёгкое природное скудоумие, которое на родине могло бы сойти за женский шарм, усиливается беременностью и несовершенным знанием языка?

Я прошла кабинеты по три раза, ничего толком не поняла, но всё как-то устроилось. С февраля Кьяра отправилась в младшую школу, с обедом и продлёнкой два раза в неделю. Она довольно быстро разбила сплочённые группки и перетянула на себя внимание одноклассников – росту её популярности немало способствовало то, что в Сингапуре она «ела жареных тараканов». Эта информация, деликатно пущенная в момент всеобщего хвастовства «а я ел самую гадкую гадость на свете», стала циркулировать в классе и быстро обросла подробностями. Из Кьяриных карманов по вечерам сыпались конфеты и жвачки отвратительно химических цветов. «Ребята надавали», – безразлично отмахивалась дочь.

Однажды вместе с конфетно-жевательной продукцией из кармана выпал именной конвертик – приглашение на день рожденья, верный признак социального успеха. Выглядело оно серьёзно. Я приглашения такой серьёзности получала только от посольства Швейцарии в Москве. Ни имя, накаляканное детской рукой, ни улыбающаяся диснеевская Золушка в углу не смягчали его сути: в следующую субботу к пятнадцати ноль-ноль нам надлежит доставить дочь по такому-то адресу, где она пробудет до семнадцати тридцати (без шуток, именно до тридцати). Дресс-код – принцессино платье или пиратский костюм. Просьба подтвердить присутствие по такому-то номеру. В подтверждении желательно указать пищевые аллергии, если имеются. Имя ответственного лица – Карин, должность – мама Наоми. Из приглашения явствовало, что оно на одно лицо.

Карин обчиталась Ницше и уже сверхчеловек, подумала я и мысленно покрутила пальцем у виска.

Когда же после второго дня рождения стало понятно, что Система добралась до такого непредсказуемого мероприятия, как детский праздник, мне стало не по себе. У меня был небогатый опыт отмечания детских дней рождений и, если на него непредвзято посмотреть, довольно однообразный. В Москве они мало отличались от обычных: мы всей оравой из восьми взрослых и пятерых детей заваливались в квартиру виновника торжества, усаживались вокруг стола, пытались накормить разбегающихся потомков винегретом из своих тарелок, но почему-то вместо этого всегда доедали за ними остатки макарон. Дети крушили квартиру, мы выпивали и закусывали, стараясь не обращать внимания на истошные крики и хруст мебели за дверью. Иногда дети врывались в гостиную, вмиг смолачивали тарелку крекеров и уносились, пока мы не успели спросить, потребовать или пригрозить. Иногда они вызывали в коридор чьего-нибудь папу для установки палатки. Иногда, ближе к концу вечера, кто-нибудь кидался к маме в колени с плачем и требованиями восстановить справедливость. Пока я сметала осколки разбитой вазы, а папы создавали живой барьер между опасной зоной и разгорячёнными детьми, подруги уже мыли посуду и убирали со стола. Мы расходились долго и неохотно, забывая в гостях соски, варежки и мобильные телефоны. Несколько раз возвращались. Целовались и говорили, что надо чаще встречаться.

Наши дети дружат потому, что дружим мы. Раньше мне это казалось само собой разумеющимся. Но после опыта жизни во Франции я поняла, что в этом, конечно, нет никакой демократии. И ещё я поняла, что то, что считала душевной атмосферой, по-французски называется «анархия». Из рассказов Кьяры выяснилось, что досуг приглашенных на день рожденья регламентирован, и главное место в нём занимают мастер-классы, дирижируемые родителями или массовиком-затейником. В интернациональных семьях – с этническим уклоном: складывание оригами, азы игры на волынке, приготовление пиццы. Поскольку присутствия родителя на вечеринке не предполагалось, мне не удавалось подсмотреть, как справляются хозяева с наплывом ошалевших детей в принцессиных платьях с пиратскими саблями. Однако встречая подоспевших к разбору взрослых с подносом шампанского, они вовсе не выглядели отработавшими клоунами.

Я очень волновалась, как бы не ударить в грязь лицом, когда настанет мой черед демонстрировать гостеприимство. Кьярино пятилетие было на подходе, и я возлагала на него большие надежды в плане собственной социализации. В дочкином классе было несколько родителей, с кем хотелось бы пойти дальше «бонжур-бонжур».

Я нарезала силуэты матрешек для разукрашивания, приготовила конкурс «Апельсин в колготке», нашла подборку музыки из советских мультиков для игры «Лишний стул», купила в «Гаcтрономе» советское шампанское, чтобы поразить гостей самоиронией, и села составлять список приглашённых.

***

– Это кто?

– Это Нино, он любит choux fleur, но вчера он драться Фредерик, и мэтресса его puni, у него теперь, – Кьяра растопырила пятерню, – красные звездочек, а у меня aucune, у меня только зелён, а Кристин говорит, que у меня есть оранж, но это faux, она неправда, я ей укусила…

– Подожди-подожди, ты её укусила, потому что она так сказала, или она так сказала в отместку за то, что ты её укусила?

– А?

– Ладно, забудь. А Нино – он твой друг?

– Нет, он друг Тьерри и Филипп, но теперь они с Филипп больше не друзя, parce que он упал на маршки, и у него была кровь, вот здесь, из front, и он чесать.

– Кто, Филипп?

– Нет! Филипп чесал свою кровь, и Нино сказал, que это buerk. И потом бегать и кричать buerk. И Филипп сказал, я тобой больше не играй! Ты что, comprends pas?

– Поняла-поняла. А это кто?

– Габриэль.

– Ну?

– Он молчит.

– Ну, может быть, он молчит, потому что он умный? Знаешь, умные люди часто молчат.

– Нет, он не умный, он не знает раскладывать triangles по казочкам!

– По ячейкам, а не по «казочкам».

Кьяра вошла в новую стадию словотворчества и бойко лепила к французским корням русские суффиксы и окончания. Ступеньки у нее были «маршками», конфеты «бонбонками», учительница – «мэтрессой». Из моего живота она с нетерпением ждала появления «фрерчика» или «сёрочки», но лучше всё-таки «сёрочки», потому что у гарсонов какие-то странные «зизи», она в туалете видела, и выглядело это очень «берко».

– А это кто? – продолжала я тыкать пальцем в классное фото.

– Это Маэль, она вчера съела клей, и Монсеррат её ругала, и…

– Давай сразу к делу: она твоя подружка?

Кьяра посмотрела на меня как на дуру.

– Она съела клей. Это клей всехний. Им надо клеить сердечки на принцесс, такие brilliants, я тебе сейчас показать…

– Пока-жу. Понятно. Значит, не будем приглашать её на день рожденья?

Дочь задумалась.

– У неё есть серёжки, que клеить вот здесь, – Кьяра оттянула мочку уха. И очень серьёзно добавила: – Подумаем, d’accord?

Я втянула губы, чтобы не расхохотаться.

– Ну, хорошо, подумаем. А вот Лиза, она какая?

Пока я знала про Лизу только то, что у неё симпатичные родители примерно нашего возраста, и мама на сносях. Я надеялась использовать день рожденья для того, чтобы узнать их получше и сделать прикидки на перекрёстный бебиситтинг.

– Лиза, она с Батистом, – грустно констатировала дочь, как будто речь шла о неизлечимой болезни.

– С Батистом? В смысле дружит?

– В смысле ensemble.

– Ох, даже так. И что же это значит?

– Они всегда си́дет рядом и гуляют рядом. Когда она нет, он си́дет в углу. Когда он нет, она чуть-чуть играет с Лор или си́дет в углу.

– Серьёзные отношения, – присвистнула я. – А так они больше ни с кем не играют?

– Играют. Только вместе.

– То есть Лизу мы тоже не будем приглашать? – угасшим голосом уточнила я.

Кьяра пожала плечами, мол, вот где мне уже эта ваша дипломатия.

Через сорок минут, когда я поняла примерную расстановку сил в классе и уяснила основные конфликты интересов, мы утрясли список из семи имён. Четверо детей гуляли с нянями, один с бабушкой, а двое не гуляли вообще. Я села рисовать приглашения, плохо представляя, что за люди нагрянут к нам в воскресенье на бокал шампанского.

***

Во-первых, эти ужасные заграничные дети оказались неспособны перенести палехские мотивы на бумажных матрёшек. Во-вторых, они откровенно потешались над моими речевыми ляпами. К моменту шампанского я чувствовала себя режиссёром только что освистанного фильма, и налаживать rélations publiques с родителями был отправлен Гийом, мастер светской беседы. Пока я раскладывала тарталетки и откупоривала бутылки, он успел заслужить всеобщую симпатию и договориться об ответных визитах вежливости. Непонятно, как ему это удаётся, ведь в разговоре с малознакомыми людьми он, давайте начистоту, сыплет банальностями. Сначала я упрекала его в этом, а потом поняла – это чтобы ненароком не задеть чувствительных тем.

Ведь во Франции трудно найти неангажированного человека старше двадцати трёх лет. По внешнему виду и манерам собеседника можно заключить, к какому фронту он тяготеет. Видя обстановку его квартиры – угадать, за какую партию он голосовал во втором туре. Политические симпатии нередко определяются просто по адресу. Да, это называется снобизм, но справедливости ради надо заметить, что в нашей случайной выборке не попадались гошисты из Семнадцатого округа или сторонники Национального фронта с пропиской в Пятом.

Гийом привык находиться в идейно враждебной среде либеральной молодежи. Друзья его юности – дети учителей, профессоров, учёных – считают, что всем цветам есть место на этой земле и что сильные цветы должны делиться питательными веществами со слабыми. Это философия, исповедуемая просвещённым средним классом, городской интеллигенцией, к которой мы должны бы себя причислять. Но мы почему-то чувствуем себя угнетёнными и не хотим ни с кем делиться. Так во Франции думают либо очень богатые люди – то, что называется «старые деньги» (Второй, Шестой, Шестнадцатый и Семнадцатый округа), либо те, кому недостаёт образования и производной от него тонкости души (Восемнадцатый, Двадцатый, пригороды и деревни).

Поэтому Гийом умеет виртуозно беседовать о погоде, путешествиях и регби. Самое странное, что вместо того, чтобы считать его скучным, люди почему-то считают его обаятельным. Я же наживаю себе врагов каждым появлением в обществе. Вероятно потому, что я адепт крайне непопулярной в сегодняшней Франции идеи «кто не работает, тот не ест» и совершенно не умею маскировать её в светском разговоре.

Зато дома, где я собираю волю в кулак и объясняю дочери то, во что сама не до конца верю, Гийом отдыхает душой. Со мной ему не приходится стесняться за свою нетерпимость – к однополым бракам, к мечетям, к цыганам, к бесхребетным президентам и в особенности к эмигрантам-тунеядцам. Ведь я родом из страны, где нетерпимость к другому идёт рука об руку с долготерпением к стабильно тяжелой ситуации, и либеральные мыслители упорно связывают эти однокоренные феномены.

Иногда это «отдохновение души» принимает пугающие формы. У нашей дочери одноклассники девяти национальностей, а Гийом в домашних разговорах употребляет слова и выражения, не совместимые с принципами Республики. Мой живот рос, а вместе с ним росла гражданская позиция. Хотя не было уверенности, что она была, собственно, моя. Беременным вегетарианкам порой нестерпимо хочется мяса, а заядлым кофеманкам – не хочется кофе. В обычном состоянии я проявляю нетерпимость к любым формам assistanat и скомпрометированной им «гражданской солидарности». Но растущий живот заставил меня жалеть всех детей Африки, всех больных раком, всех животных на грани исчезновения, всех животных в клетках и на поводках, всех мусульманских девочек, всех бездомных, всех слонов, про массовые убийства которых я узнала, пока вызволяла наш рог. Эту острую жалость ко всему, это внезапное оцепенение перед лицом чужого горя всё труднее удавалось совмещать с позицией «кто не работает, тот не ест». Меня, как ослабшее комнатное растение, клонило в утопический социализм, и это грозило семье внутрипартийным кризисом. Прислушиваясь к разговорам в гостиной, я поняла, что квартал для политического перерождения мы выбрали самый подходящий: идеи эгалитаризма здесь были проиллюстрированы самыми достойными представителями класса «чуть выше среднего».

VII. Взрослые игры

В апреле к нам приехали друзья Гийома из провинции. Про провинцию я уточняю не из столичной заносчивости, а в рамках социологического анализа. Пока наши городские знакомые увлечённо строили карьеры в инженерии и финансах, друзья из провинции строили семьи. От местных мы не могли дождаться и первенцев, зато провинциальные уже вошли в спираль репродукции и раз в полтора года присылали уведомительные открытки – «Семья Жиро-Менье желает поделиться с вами радостью по поводу рождения Леи», «Папа и мама не наглядятся на своего новенького Базиля, Шарлотта и Клементина тоже в восторге от братика».

У Себастьяна и Анаис была трёхлетняя дочка, и они ждали вторую через четыре месяца.

– Вот вырвались на романтический уикенд, – проворковала Анаис, почёсывая Себа под подбородком. – Надеюсь, у вас устойчивый диван.

– Да, а то свою кровать мы совсем ухайдокали, – хохотнул Себ. И наклонившись к Гийому, добавил: – Она просто животное на этот раз. По три раза за ночь меня домогается, представляешь!

Усилием горловых мышц я протолкнула в себя кусок индейки. Я обязательно привыкну к французским застольным беседам. Уже скоро, совсем скоро…

У Синди, нашего кандидата биологических наук, например, имеется фирменный рецепт разгрузочного дня: «Апельсиновый сок утром, оральный секс вечером». Она радостно поделилась им с друзьями однажды за аперитивом: «Так и запишите: необходимая суточная доза витаминов и белков, выводит токсины, укрепляет отношения». Я, конечно, записала этот простой и во всех отношениях полезный рецепт для потомков. Но не уверена, что решусь его передать.

Гийом может предложить родителям дочкиной подруги, приглашенным на чинный ужин-знакомство, полистать книжицу «Сексуальная астрология». Томик изрядно потрёпан, лишён обложки и некоторых страниц – сразу видно, что в годы одинокого студенчества он был любимым чтивом хозяина. Пока я с ужасом думаю, как может быть истолковано это предложение и какие слухи пойдут о нас по школе, родители уже увлечённо рассматривают картинки, смеются и зачитывают вслух примечательные отрывки: «В любви Скорпион – прирожденный садист, он любит страдать сам и заставлять страдать другого…».

Я злилась на себя за некстати нагрянувшее ханжество. На родине оно меня совсем не донимало. Более того: именно откровенности, задушевности мне не хватало в общении с французами. Но пока французы болтали между собой откровенней некуда, мои мысли неприкаянно вертелись на пятачке между погодой, афишей ближайшего кинотеатра и школьной программой.

– А у вас с этим как? – поинтересовалась Анаис.

Мы замялись в поисках не слишком обидного эпитета нашей сексуальной жизни и непременно потеряли бы авторитет в глазах друзей, если бы на пороге гостиной не возникла Кьяра:

– Мама, я покакала. Вытри мне попу!

– Я займусь, – сказал Гийом. – Дождись меня, не остывай! – добавил он, обращаясь к индейке.

– Я очень устаю в эти месяцы, – извиняющимся тоном объяснила я гостям, надеясь этим закрыть и предыдущую тему.

***

Как бы деликатно подойти к этому вопросу… Мне совершенно не хотелось секса. Моя беременность состояла из мелких недомоганий: утром подташнивало, вечером покачивало; там покалывало, тут потягивало; в голове побаливало, в ногах поламывало. В целом ничего такого, чтобы дать самой себе больничный. Но достаточно, чтобы чувствовать себя неполноценной. К концу дня я так уставала от локальных сражений с самой собой, что едва могла ворочать языком, не говоря уж о более тяжелых частях тела.

Я с тоской вспоминала, как легко носила Кьяру, совмещая работу в редакции с изучением уголовного кодекса, визиты в женскую консультацию с визитами в юридическую, участие в утренних телешоу и в вечерних пресс-конференциях[7]. Теперь тело молило лишь о неподвижности.

В связи с этим пришлось провести серьёзную кампанию по укреплению имиджа папы в глазах Кьяры. До сих пор всю грязную работу вроде вытирания попы, чистки зубов, высмаркивания, намазывания крема приходилось делать мне. Если папа вторгался в устроенный Кьярин мирок с желанием, например, почистить ей уши ватной палочкой, та начинала истошно вопить. Не просто гнусавить или кукситься, а натурально орать «Нет! Нет!! Нет!!!», махать руками и ронять слезы. Психолог, к которому обратился взволнованный Гийом, объяснил, что я у дочки называюсь «референтный взрослый» – то есть мне можно доверять, с меня нужно брать пример. Ведь завязывание шнурков, чистка зубов, намазывание крема – в детской вселенной это всё чрезвычайно ответственные действия, а не как у нас – приобретённые рефлексы. Крайне важно, чтобы шнурки каждое утро завязывались справа налево, а крем растирался сначала по лбу, а потом уже по подбородку. Дети находятся в области подражательного, и единственный для них способ сделать что-то правильно – сделать это так, как делает референтный взрослый.

Референтной быть лестно, но утомительно. Ведь только сведущий в психологии человек поймет, что ты для ребёнка – образец для подражания, центр мира, точка отсчёта. А неподготовленному человеку эта эпическая фигура кажется девочкой на побегушках. Я не прочь была разделить почётный статус «референтной» с Гийомом.

И Гийом тоже был настроен заслужить кредит доверия у дочери.

Но у меня, как назло, иссяк запас «пряников», которыми можно было бы вознаградить его старание стать идеальным отцом.

Моё либидо ушло во внутреннюю эмиграцию. Утро начиналось с щекотливых воспоминаний, как я прелюбодействовала во сне с друзьями Гийома, с папами дочкиных одноклассников, с незнакомцами из парка, а частенько и с незнакомками. Я просыпалась от оргазма, который тут же сменялся угрызениями совести. Ведь рядом просыпался муж, который уже плохо помнил, что такое оргазм.

Днём я ставила себе задачу не слишком утомляться, чтобы сберечь часть энергии до вечера и продемонстрировать Гийому кое-что из виденного во снах.

Вечером я подзуживала себя перелистыванием альбома Мило Манары, итальянского мастера эротической иллюстрации. Картинки, которые раньше всколыхивали во мне что-то запретное, теперь по степени чувственности казались иллюстрациями из учебника геометрии.

А оказываясь в постели, я и вовсе превращалась в пустыню Сахару. Стоило Гийому прикоснуться ко мне «с намерением», тело прекращало производство всякой жидкости, от слюны до влагалищной смазки. Оно мгновенно иссушалось и разве только не шло трещинами. Хотя почему не шло? По губам пролегали желобки, между ними натягивалась короста, похожая на корочку крем-брюле. При поцелуях желобки трескались, и во рту появлялся вкус крови. Кожа чесалась, особенно на сгибах, словно её тянули в разные стороны. А про мимические морщины теперь уже никак нельзя было сказать «едва наметившиеся».

***

Оливия забежала ко мне на полуденный кофе, ни о чем таком не подозревая. Она наносила прощальные визиты перед полугодовой командировкой в Кению. С тех пор, как она нашла своё призвание в организации «Врачи без границ», её, как луч надежды, забрасывали в самые мрачные места планеты – восстановить прерванную логистику и рекрутировать толковые кадры.

Когда я только переехала во Францию, подруги Гийома взяли надо мной трогательное шефство: писали смски про «Как дела?», вытаскивали в кафе, предлагали присоединиться к походу на дискотеку, заходили в гости поболтать. Я была им очень благодарна, но чувствовала некую душевную скованность, какую, наверно, чувствовали конкистадоры, приглашенные на пир к индейцам. Словно мы находимся на разных ступенях эволюции, а может быть, вообще сделаны из разного биологического материала. Моя жизнь была поделена кровавой межой на работу и материнство. Жизнь ровесниц-француженок проходила в каком-то ином хронотопе, и я как ни старалась, не могла понять в каком. Моя не была такой даже в пору студенчества. Во-первых, все эти многоярусные университетские степени, которыми они овладевали, никак не прилаживались к российскому высшему образованию, где есть только выпускник и аспирант. Во-вторых, местная бюрократия, которая и есть основной сюжетный нерв большинства французских биографий, оперировала новоязом похлеще советского, и пока рассказчица терпеливо объясняла, что скрывается за очередной аббревиатурой, я забывала суть её собственной драмы. То, о чём говорили Гийомовы подруги, оставляло меня пугающе равнодушной. Я надевала на лицо маску заинтересованности, но с трудом улавливала причинно-следственные связи. Ведь в голове у меня вторым планом надиктовывался текст очередной статьи: абзацы менялись местами, фразы примеряли новый синтаксис, на месте некоторых слов прокручивалось колёсико с синонимами. И это зрелище захватывало меня абсолютно. Мной владела московская инерция, и хотелось только одного – работать. В крайнем случае говорить о работе. Всё, что отвлекало от работы, находилось в категории «необходимое зло». Едва гостья выходила за дверь, мой мозг тут же удалял в Корзину файл с услышанным, и в следующий раз я по новой задавала те же вопросы: уезжаешь? куда? зачем? а он? а квартира?

Гийомовы подруги вскоре заметили мою двойную игру и сняли опеку. Вместе с грустью я почувствовала облегчение: наконец-то меня оставили в покое и я могу спокойно заниматься тем, чем хочется (писать и редактировать), и тем, чем должна (следить за ребёнком и вести быт).

Но от встреч с Оливией я научилась получать удовольствие, несмотря на то что мы стоим на разных полюсах мировоззрения: она восьмой ребёнок в семье учительницы и натуропата и придерживается левых политических взглядов. Возможно, поэтому же она умеет так искренне интересоваться окружающими, что нельзя не проникнуться в ответ самыми дружескими чувствами.

Оливия устроилась на высоком кухонном табурете и начала про что-то болтать. Я слушала, как обычно, вполуха, как фоновую музыку. Между шеей и плечом несколько дней назад свернулся комок, я машинально массировала его левой рукой, а правой болтала в чашке заварочным ситечком.

– Затекло? – участливо спросила Оливия. – Давай разомну.

Она придвинулась на стуле поближе и принялась мять пальцами затёкшую мышцу. Это было очень приятно. Невероятно приятно. Пугающе приятно… Впервые за долгое время кто-то трогал меня с желанием доставить мне удовольствие, но при этом без эротического подтекста. Ублажение концентрировалось на мне, но при этом было бескорыстно.

– А шейку можно? И затылок заодно… – замурлыкала я, перестав болтать ситечком.

– Хе-хе, как тебя плавит! – усмехнулась Оливия. – Как у вас с Гийомом? Порядок?

Вопрос был задан для проформы, но я вдруг почувствовала, что не смогу сдержаться. Что вот прямо сейчас возьму и всё выложу. В голове пронесся вихрь мыслей, в которых можно было различить нескромные реплики Анаис, нашу вчерашнюю неэротическую сцену перед сном и ещё то, что Оливия через неделю уезжает в Кению на целых шесть месяцев… Я помотала головой и прошептала:

– Всё ужасно, просто ужасно.

– Почему?! – забеспокоилась она. – Он плохо с тобой обращается?! Не помогает? Не уделяет внимания?

– Ну что ты, он просто идеальный будущий отец. Но ты продолжай, пожалуйста. Вот здесь, ага… И внимания хоть залейся. Наоборот, я бы хотела, чтобы иногда он уделял мне меньше внимания. Особенно ближе к ночи, если ты понимаешь, о чём я.

– Э-м-м… Ты его не хочешь? Не хочешь своего красивого, подтянутого муженька с гелевой укладкой и плечами регбиста?!

– Не то чтобы, но…

– Ты хочешь кого-то другого? – с тревогой спросила Оливия, понимая, что ступает на территорию конфликта интересов.

– Только во сне, но это не считается. Если бы дело было в голове, я бы справилась. Но мне, видишь ли, тело не велит…

И проявляя чудеса эвфемизации, я рассказала ей про феномен мгновенного обезвоживания при его прикосновениях.

Оливия слушала, уточняла, подсказывала слова. И я чувствовала, как словесным потоком из меня вымывает тоску, которая застоялись в зазубринах души и начала уже дурно попахивать.

– И вот мы превращаемся в одну их тех тусклых семей, которые существуют только ради детей. Шейку слева, пожалуйста, ага… Он же не будет терпеть мою холодность вечно, он же живой человек! Но и я не могу больше себя насиловать. Знаешь, я всё время думаю… А вдруг я его… ну… перестаю любить? Не может же тело так ошибаться.

– Ты даже не представляешь, как оно может ошибаться, – задумчиво произнесла Оливия. Из уст человека, выросшего в семье натуропата и работающего в условиях гуманитарной катастрофы, это прозвучало внушительно. – Подожди, пока родишь, наверняка это гормоны.

– Да куда уж я теперь денусь.

– Это всё от цивилизации.

– Во мне какой-то биологический сбой. Разве можно любить человека и совсем-совсем его не хотеть?!

– Не знаю, – задумчиво протянула Оливия. – Я в такой ситуации пока не оказывалась. Если окажусь, обязательно тебе расскажу.

– Не расскажешь. Я бы тебе тоже не рассказала, если б ты не уезжала. Ты как случайный попутчик сейчас.

– Ты уж не списывай меня совсем со счетов, я всё-таки планирую вернуться.

– Да, но это когда ещё будет, – отмахнулась я. – И потом, вам всё время эти миссии продляют. Там, глядишь, и забудешь.

– Ну да, ну да, – поддакнула она и грустно улыбнулась.

Янник, с которым они были вместе с университета, никак не делал решительных заявлений. Оливия уезжала в страны третьего мира всё на дольше, и мы гадали, в какой из них она найдёт ему замену.

***

Вечером этого дня я была намерена доказать себе и Гийому, что люблю его. А то Оливия выходила от меня с выражением плохо скрытого недоумения на лице. И это при том, что я ей всё объяснила. Какое же недоумение должно копиться у мужа, которому я из вечера в вечер отказываю под надуманными предлогами!

Я лежала в постели, слушала плеск воды в душе и повторяла про себя как мантру: «Мой муж – самый сексуальный муж в мире». И Гийом не оплошал: вышел в облаке пара, с полотенцем вместо набедренной повязки – ну чисто греческий бог спустился с Олимпа в мою сумрачную спальню! Хоть сейчас бери карандаш и рисуй. Может, кстати, этим можно было бы отсрочить… Но нет, так дело не пойдет! Решение принято, надо действовать. Глядя на приближающегося к постели Гийома, я вела внутренний диалог со своей вагиной: ну посмотри, какие у него плечи, какие бёдра, а ещё он умный и милый, и от него всецело зависит благосостояние нашей семьи… Будь добра, сделай над собой усилие, расщедрись хоть на какую-нибудь секрецию!

Но вагина была глуха к мольбам. И суха. Она, глаза, язык, кожа – всё стремительно обезвоживалось с каждым Гийомовым шагом.

Ну и не надо, зло подумала я и призывно улыбнулась мужу трескающимися губами. Во рту стало солоно.

Ведь я homo sapiens и не позволю гормональным отклонениям испортить мою семейную жизнь.

VIII. Леди и джентльмены

Те женщины, которые утверждают, что беременность – самое счастливое время в их жизни… Предположим, что мы с ними принадлежим к разным биологическим видам. Мне в этом вопросе ближе позиция самки богомола. Цивилизационные навыки помогают справиться с убийственным импульсом, но подавленное желание ведь ещё страшнее.

Чем больше Гийом старался, тем больше промахов я замечала.

Когда он собирал Кьяру на прогулку, она выглядела беспризорницей – патлатые волосы, кофта в пятнах, юбка не в цвет, колготки с дыркой и ботинки, которые носят с джинсами.

Когда он возвращался из магазина, счёт был в полтора раза больше обычного, сумки позвякивали пивными банками и рыбными консервами, но готовить по-прежнему было не из чего.

После его уборки я ничего не могла найти, кроме мелких игрушек из «киндер-сюрприза» – их кладбище по-прежнему располагалось под диваном.

Но чай стал для меня прямо-таки метафорой неудавшегося замужества. Мы вместе больше восьми лет, из них половину женаты, через несколько месяцев у нас будет уже двое детей, а этот человек не в состоянии сделать мне чашку чая! Каждый раз, каждый раз, когда я прошу чай – я получаю бомбу. Обычно это полчашки листьев и чёрная, цвета нефти, жидкость сверху: муж усвоил, что вопреки здравому смыслу я люблю чай с чаинками, но не может запомнить, сколько вешать в граммах.

Я киплю. Булькаю. Иду пузырями. Пускаю пар. Мне перестаёт казаться глупостью, что люди разводятся из-за незакрытого тюбика зубной пасты. Это упрямая неспособность к завариванию чая видится мне вызовом, мелкой местью. Однажды я даже провела эксперимент, чтобы проверить, специально он это делает или ну правда надо пожалеть человека. С утра приготовила заварку в чайничке, а вечером, попросив чай, крикнула вдогонку его волнующейся спине: «Да там и делать ничего не надо. Просто долей кипятка!». Он налил кипяток прямо в опустошённый наполовину заварочный чайник, принёс его с видом крайнего довольства собой и очень удивился, когда я расплакалась.

Я рыдала, жалея испорченную заварку, но в конечном счёте, конечно, себя. Ведь перед этим у нас был ужин из трёх блюд: салат, грибная закуска и баклажаны. Пока грибы жарились, а баклажаны тушились, я взяла скайп-интервью у первого директора «Икеи» в России, который написал книжку про то, каково там у нас строить бизнес без взяток. Он говорил, что главный капитал нашей страны не нефть и не газ, а женщины. Что они компетентны, трудолюбивы, исполнительны и креативны и что Россия могла бы за считанные годы стать супердержавой, если бы только больше женщин шло во власть. Я кивала и сетовала, что, мол, русские женщины сами привязали себя полотенцами к батарее и отказываются видеть дальше входной двери. Даже если им выстлать красную дорожку в политику, они максимум начнут её пылесосить. Они не готовы отказаться от семейных обязанностей ради обязанностей социальных, потому что свято убеждены: без них всё развалится. Ну, в смысле реальная жизнь. Политику они считают чем-то вроде компьютерной игры, которую надо подарить мужчинам, чтобы те не мешались на кухне, не совали нос в недоваренный суп и не таскали с разделочной доски порезанные огурцы. Рукой, вытянутой из поля видимости скайпа, я помешивала баклажаны на сковородке и радовалась, что я не такая.

***

В грустных мыслях о расклеивающихся отношениях я нырнула под Ла-Манш на скоростном «Евростаре». Журналистский интерес вёл меня в английскую глубинку, где в закрытых пансионах вызревают початки мировой элиты. Русские родители мечтают о британских школах для своих детей, это не новость. Новость в том, что теперь и британские школы мечтают о русских учениках. А новости – любимая журналистская дичь.

Вот уж где можно будет напиться чаю на месяцы вперёд, мечтала я. На легковозбудимого француза этот напиток производит неизгладимое впечатление. Днём на него соглашаются из вежливости, не вполне понимая, как можно добровольно предпочесть его кофе, а после шести вечера от него энергично отказываются, ссылаясь на возбудительный эффект теинов. Для гостей я закупила травные напитки в пакетиках (мята с липовым цветом – для успокоения, корица с лакрицей – для пищеварения), сама же пила чай со злым упорством, с отчаянием белого эмигранта, справляющего православное рождество в разгар чужой рабочей недели. От кофе на время беременности мой организм сам вежливо отказывался, чем выдал свою некорректируемую русскую природу.

Важно уметь видеть символы, думала я, пока поезд мягко прилаживался к перрону Сент-Панкраса. В отношениях с Гийомом мне приходится ставить под вопрос само своё естество. Рядом с ним мне надо бороться за право быть собой. Он меня сексуально эксплуатирует и является преградой для моей профессиональной реализации. В Москве я бы давно уже руководила редакцией с миллионным бюджетом, и в выходных сведениях журнала печатали бы не только моё имя-фамилию, но и отчество.

Я сошла на платформу и вытащила телефон, чтобы позвонить фотографу, который прибыл из Москвы и должен был ждать меня на вокзале.

– Вы Даша? – спросил кто-то сзади.

Я обернулась.

Вот же god damned. Столько лет ездить в командировки с фотографами и иметь с ними чисто деловые отношения, чтобы на шестом месяце беременности впервые столкнуться с фотографом, с которым хочется создать совсем не профессиональный тандем.

– Ага, – кисло ответила я.

– А я Серёжа! – и высокий брюнет с профессиональным объективом на шее протянул мне широкую горячую ладонь.

Мы пересели на пригородный поезд, который направлялся в графство с многообещающим названием Суссекс.

***

Серёжа работал для крупных журналов по обе стороны Атлантики, разъезжал по зонам военных конфликтов, выпускал фотоальбомы, входил в жюри престижных фотопремий и неплохо зарабатывал на фотографии Путина в солнечных очках, которую по нескольку раз в месяц перепечатывали мировые СМИ. Чем загадочнее выглядело поведение России на международной арене, тем больше зарабатывал Сергей. Приглашения в агентство «Магнум», этот аналог Американской киноакадемии для фотографов, оставалось ждать совсем недолго, Сергей всё чаще наведывался в Париж и уже откликался на Сержа.

Я слушала его и думала: какой контраст по сравнению с разговорами о перепродаже фурнитуры для бижутерии. Гийом недавно открыл для себя сайты мелкого опта и, опьяненный трёхсотпроцентной добавочной стоимостью на замочки для серёжек, придумывал, как минимизировать налог на прибыль. У нас ведь не просто так есть подвал, это намёк судьбы. Там можно разместить ящики с бусинками и раздвижными обручами для колец. Его схеме, на мой взгляд, как всегда недоставало этапов – например, оборудования торговой площадки, хотя бы небольшой рекламной кампании, организации доставки… И главное, было совершенно непонятно, почему вдруг бижутерия. «Тебя же никогда не интересовали украшения?» – уточняла я на всякий случай. Гийом мотал головой: «Никогда. Меня всегда интересовали чистые деньги».

Слушая рассказы Сержа о командировке в Сирию, я думала: есть же среда, где альфа-самцы с пиратской щетиной и горящими глазами бегают на приволье, и сердца их если чем и заняты, то только очередным хипстерским стартапом. Среда эта называется «журналистика», и я когда-то к ней тоже принадлежала. А теперь я принадлежу к среде отчаявшихся домохозяек, полноватых то ли от ночных подходов к холодильнику, то ли от очередной беременности. Им остаётся только сидеть и слушать альфа-самцов, раскрыв рот. И даже мечтать о них непозволительно, потому что беременные женщины ничего, кроме жалости, вызвать не способны.

Мне даже не пришло в голову спросить, умеет ли Серёжа заваривать чай. Он флиртовал так легко и уверенно, как будто не замечал моих сферических форм. Если так и дальше пойдёт, то вечером мы окажемся под одним одеялом, и скрывать «интересное положение» в графстве Суссекс уже не удастся – решила я и навела фокус на свой живот, чтобы сразу расставить все точки над i. Сергей озадаченно моргнул: похоже, он и впрямь не придал этому значения.

***

Настоящая английская леди не жестикулирует, не повышает голос, ловко разделывает приборами костлявую рыбу и может поддержать разговор о политике так, что никто не догадается, за кого она голосует.

Мне есть чему поучиться у английской леди. Некоторые ездят в индийские ашрамы, некоторые набиваются на постой в тибетский монастырь, некоторые, чтобы испытать себя, поступают в Почетный легион Франции, а я рассчитывала пройти экспресс-курс самосовершенствования за время подготовки этого материала. Ну и главное, понять, так ли страшен пансион, как его малюют. Ведь мы всё время грозимся отдать в него Кьяру.

Пансион – это теплица, где растят будущих английских леди. Ведь такой редкий цветок можно выпестовать только в изоляции от мира и особенно от мальчиков. Католическая школа Святой Терезы – классический пример раздельного обучения. Её административное сердце бьется в стенах добротного викторианского особняка с камином, торшерами и креслицами, обитыми шёлком. На месте подсобных помещений бывшего аристократического поместья выросли павильоны для классов и рекреаций: бассейн с тренажёрным залом, просторная кухня для занятий «наукой еды», музыкальная студия, художественная мастерская, домик, где ученицы собираются после занятий готовить домашние задания.

Мы с Серёжей ожидали, что наш приезд сюда будет подобен вторжению миледи в Бетюнский монастырь. Наглая журналистка из развращённого Парижа, да ещё беременная, и красавец фотограф из дикой Москвы, да ещё бывавший в горячих точках, – есть чем взбудоражить невинных созданий. К тому же мы знали, что будущее за нами, за либералами – за смешанными школами, за социальными лифтами и за исключением закона божьего из школьной программы. Я садилась ужинать в компании завуча, директрисы и примерных учениц с убеждённостью, что сейчас всех здесь научу жить сообразно веку. Но в тайне надеясь, что меня сумеют обратить в новую педагогическую веру. Ведь мне всё время казалось, что я недодаю Кьяре чего-то важного, но чего именно, понять я не могла. Самоконтроля? Способности воспринимать новое? Уважения к авторитетам? Терпимости к ближнему? Терпимости к себе?

– То, что мы называемся католической школой, указывает лишь на дисциплину и моральные принципы, которые мы прививаем девочкам, а не на религиозность, – этой ладной фразой из пресс-релиза директриса сразу же отмела мои левацкие наветы. – У нас учатся еврейки, мусульманки и дочери таких народов, вероисповедания которых я, к своему стыду, не знаю. Мы настаиваем только на том, чтобы все ученицы собирались в часовне на воскресную мессу. И то, скорее, по общечеловеческим мотивам: это же так по-семейному – проводить вместе утро выходного дня.

Надо сказать, что за остальные шесть дней, предшествующие мессе, девочки вряд ли успевают соскучиться друг по другу. На несколько часов в неделю они получают «увольнительную» за периметр, но прелесть жизни в английской глубинке оборачивается тем, что на километры вокруг школы простираются поля с мирно пасущимися овцами. Редкие счастливицы уезжают на выходные к родителям, как, например, Джемма – её семья в соседней Швейцарии, куда почти каждую пятницу она летает из аэропорта Гэтвик. А многие девочки остаются в школе и по выходным, как, например, Сара: родители отдали её под опеку Святой Терезы шесть лет назад, когда ей было одиннадцать лет, а сами перебрались по работе в Абу-Даби. «Они хотели для меня лучшего образования», – разумно рассуждает Сара, ни на секунду не расслабляя растянутые в улыбку губы. За эти годы она чаще ездила на каникулы с одноклассницами, чем с родными: классами они путешествовали в Париж, Вену и Санкт-Петербург.

Еда была вкусная и здоровая, фоном к разговору уютно потрескивал камин, чай, естественно, оказался идеально заваренным. Мне нравилась степенность классных дам и уравновешенность учениц, которых было не видно не слышно ровно до тех пор, пока старшие не приглашали их высказаться. Какой контраст по сравнению с Кьярой, которая настырно требует внимания громкими песнями, риторическими вопросами или просто мерным скандированием «Мам. Мам. Мам». Какой контраст со мной, которая не может оставить человека в неведении относительно своей позиции по вопросам женского равноправия и политического выбора Франции. К десерту я даже поинтересовалась ценами за обучение. «Я пришлю вам примерный прайс по электронной почте», – сказала директриса и так улыбнулась, что сразу стало понятно: обсуждение финансовых вопросов стоит прекратить прямо сейчас. Эту особенную улыбку, как и обширный инструментарий эффективной дипломатии, будущие английские леди усваивают параллельно с азами математики и кулинарии.

Я была уже готова поставить подпись на контракте, ведь никакая сумма не может быть слишком большой для образования детей, не так ли? Осталась самая малость. На последней чашке чае я не выдержала и задала вопрос, мучавший меня весь ужин: как девочки проживают волнительный возраст женского становления без мамы? Ну то есть, если без поэзии и метафор, кто объясняет им, как выбирать и вставлять тампоны?

Девочки густо покраснели, а классные дамы продолжали разделывать безглютеновый кейк, но и на их лицах мелькнула тень непонимания.

– Моя дочь училась в Святой Терезе несколько лет назад, – первой нашлась преподавательница литературы, – за все пять лет она лишь однажды назвала меня мамой на уроке, и то в сердцах. Мы спорили о Шекспире, и в какой-то момент она воскликнула: «Ну как же, мама, ты же говорила!». Мы обе немного смутились, и больше она так не делала.

Эта анекдот дешифровался примерно так: мы не можем ответить на ваш вопрос, потому что сама его постановка бессмысленна. Функции мамы в частной школе эффективно распределены между учителями и смотрительницами кампусов.

– Иностранцев удивляет система раздельного обучения и принцип пансина. Но по большому счету от других частных школ наша отличается лишь тем, что девочкам можно поспать на полчаса дольше вместо того, чтобы наряжаться и краситься, – заключила смотрительница кампуса и пожелала нам спокойной ночи.

На следующее утро мы вставали вместе с девочками – в семь утра. Я, конечно, опоздала к овсянке и дарджилингу – с меня-то никто не снимал обязанности краситься и наряжаться. Тем более что обед ожидал нас в мужском колледже.

***

Настоящего английского джентльмена отличают едкое чувство юмора, умение сочетать клубный пиджак с яркими шерстяными носками и выдающаяся самодисциплина (всегда, кроме вечера пятницы).

По дороге в Давич, что в южных предместьях Лондона, мне на ум приходили второсортные шуточки про «уйду в монастырь, но только в мужской». Вот где получится поднять самооценку, если уж в условном Бетюне моё появление не вызвало ожидаемого фурора. Серёжа отсматривал фотоматериал из Святой Терезы на экране фотоаппарата и выглядел как угодно, только не настороженно. Вот что значит альфа-самец – никакого страха конкуренции!

Мы въехали в просторный двор кампуса, где всё вибрировало по случаю выпускного. Тёмно-синюю форму учащихся украшали голубые полоски – знаки отличия в каких-либо внеклассных занятиях, будь то еженедельные заседания чайного клуба или сессии в клубе любителей конструктора «Лего». Без успехов на альтернативных поприщах прекрасный аттестат по основным дисциплинам будет бесполезной бумажкой при поступлении, объяснил коммерческий директор школы, встретивший нас у крыльца ректората.

«Когда я перевелся сюда с прошлого места работы, я ожидал найти закрытое мужское сообщество, беспрестанно болтающее о девочках, а нашел интеллектуальных, тонко чувствующих юношей, рассуждающих за обедом о литературе и театре, – вещал он заученные речи, звучавшие, однако, очень убедительно. – Над учениками здесь не довлеют обычные для смешанных школ предрассудки, что рисование, музыка и литература – девчачьи предметы, а юноше пристало заниматься точными науками и демонстрировать успехи в спорте. Поэтому, смею думать, здесь они развиваются более полноценно, в соответствии с собственными потребностями, а не с ожиданиями общества».

Результаты УЗИ уже подтвердили, что у меня будет мальчик, и слова маркетингового директора падали в почву, удобренную сомнениями. Ведь есть огромная разница между мамами девочек и мамами мальчиков. Из одних получаются тёщи, из других свекрови. Мамы девочек мечтают, чтобы мальчишки, которые встретятся их дочкам, были нежными и воспитанными, уступчивыми и податливыми женскому влиянию. Мамы мальчиков хотят, чтобы окружающие их сыновей девочки были покладистыми, в меру самостоятельными, но всегда прислушивающимися к мнению мужчины. Как говорил мой московский психотерапевт, мы всегда желаем себе клыков поострее, а другим – шкуры помягче. Я привыкла быть мамой девочки, но как быть теперь?

С одной стороны, я понимала, что маркетинговый директор дело говорит: если девочки хотят возглавлять международные корпорации и получать нобелевские премии по физике, то они должны признать за мальчиками право развивать тонкие миры. Как будущей матери мальчика, мне такой подход очень нравился. Но с другой стороны, образ чувствительного юноши, увлекающегося живописью и кулинарией, открыто конфликтовал с эталоном Настоящего Мужчины, который царил у меня в голове. Я упрекала себя в двойных стандартах: что же это, сама слюнки глотаешь при виде альфа-самца, а из сына хочешь вырастить чьего-то захребетника? Ноль женской солидарности в тебе!

Из школы Давич я снова не вывезла никаких бонусов для эго. Мальчики не ели меня глазами – если уж начистоту, то они обращали больше внимания на камеру Сержа. Зато наверняка легко заткнули бы меня за пояс в литературоведческом споре. Текст надиктовывался в голове, и уже было видно, что это будет хороший текст, с обилием сочных иностранных реалий и изящным феминистическим подтекстом. Но вот мои сокровенные вопросы остались без ответов. Текст надо было сдавать через десять дней, а обдумывать собранный материал мне предстояло, похоже, многие месяцы.

***

Пусть составы у перрона Сент-Панкраса не похожи на тот, под который бросилась Анна Каренина, вокзальный антураж как нельзя лучше подходит для размышлений о супружеской измене. Через два дня, снова в Лондоне, Серёжа впрыгнул в экспресс, едущий в аэропорт, а я поплелась к пути, с которого «Евростар» отбывал в Париж.

Поезд занырнул в туннель, словно в царство Аида. Мол, сейчас, грешница, придётся держать ответ. Я сложила руки на животе, закрыла глаза. Даже в моей подвижной системе нравственных координат, не укреплённой воскресными мессами, есть табу. Одно из них – нельзя делать ребёнка свидетелем измены его отцу. Поэтому всю командировку я волооко смотрела на Серёжу и мечтала стать его фотоаппаратом, чтобы вот так же висеть на его жилистой шее и чувствовать на себе его тёплые ладони… Казалось, мне протягивали счастливый лотерейный билет, а я не решилась его взять.

А когда на фарватере Ла-Манша мне открылись самые сокровенные глубины подсознания, в них проступило совсем уж уничижительное: скорее всего, я не столько выбрала нравственность, сколько побоялась, что не смогу увлечь мужчину мечты…

За смеженными веками посветлело – это поезд выехал во Франции. Открывать глаза не хотелось. Хотелось ещё немного помечтать о Серёже и о том, сколько удовольствия мы могли бы доставить друг другу в более естественных обстоятельствах.

Дома пахло макаронами с кетчупом. По коридору мотыльками порхали комья пыли. Натренированным глазом я увидела минимум семь предметов не на месте. Но разве имела я теперь право на них указывать… Кьяра разгуливала в спортивных штанах и толстовке на вырост. «Ты так в школу ходила?» – упавшим голосом спросила я. Она кивнула.

Гийом выглядел измождённым жизнью одинокого отца и еле поднялся мне навстречу. «Репортаж принесет хороший гонорар, – пообещала я заискивающе. – Где-то четверть твоей месячной зарплаты». Он качнул головой так, что сразу стало понятно: никакого гонорара не хватит, чтобы меня простить.

IX. Отъезжающий автобус – не ваш

– Баклажаны под пармезаном, как всегда?

Я послушно кивнула, хотя вообще-то хотела лазанью, но кто же может отказаться от «как всегда». Довольный своей визуальной памятью, молоденький официант скрылся в недрах ресторана.

Я взяла мрачного Гийома за руку. Солнечные лучи скользили по краю бокала с водой. На площади Жоашена дю Белле, как всегда по вторникам, клошар выкрикивал антиправительственные лозунги.

– Эта страна существует против законов экономики, – вторил ему Гийом. – У неё без шуток началось трупное окоченение! Вот смотри: клиент хотел вложить полтора миллиона, но не разово, а несколькими траншами, начиная с трёхсот тысяч. Но по правилам этого портфеля сумма комиссии, оплачиваемой клиентом, тем выше, чем ниже сумма взноса. И он попросил, имея в виду будущие платежи с разницей в неделю-две, сделать ему единую сумму комиссии как для большой суммы. Элементарный коммерческий жест, понимаешь! Я написал этой козе из бухгалтерии сто сорок писем. Она кумекала три дня, ничего не поняла и отправила всё своему «плюс один». Тот мне пишет письмо, мол, мы так никогда не делали, и вообще чего вы от нас хотите? Скоро Пасха, банк на другом конце города, а курьер взял выходной. Я пишу: вы так никогда не делали потому, что у вас никогда не было клиентов. И меня это не удивляет! Вы слыхали, к примеру, про интернет-банкинг?..

Я не до конца понимала суть этого конкретного противостояния, но понимала проблему в целом: после Сингапура, где судьбы мира решались в рамках одного рабочего дня, Гийом никак не мог перестроиться на старосветский тип работы. Он грезил развивающейся Азией с её эффективными производствами, минимальным документооборотом и переговорами за сакэ, а старушка Франция гасила его порывы бюрократическим огнетушителем.

Бороться с косностью европейской экономики Гийому помогала мысль о том, что совсем скоро он заработает свой первый миллион и сможет звонко хлопнуть дверью офисной тюрьмы перед носом у рыдающей кадровички. Раз в две недели он приходил домой в эйфории, крутил меня на руках, осыпал поцелуями, открывал бутылку хорошего вина и разрешал мне выпить бокальчик «по такому поводу». Он извлекал из портфеля листки с диаграммами: линии сначала пугливо жались к координатному дну, а потом взлетали ввысь, перемахивали горизонтальную ось и стабилизировались в области максимальных значений. «Вот здесь, – Гийом ставил точку на восходящей линии, – у нас уже семьсот тысяч в год, мы ездим отдыхать на Северный остров на Сейшелах, там нас всегда ждет одно и то же бунгало с видом на закат. Вот здесь, – точка повыше, – мы покупаем квартиру на набережной Селестэн, а у Кьяры есть собственный пони. А вот здесь, – точка в области высших значений, – наш годовой доход составляет полтора миллиона евро, и…».

Он описывал рукой фигуру, которая должна была очертить самые смелые фантазии жены богатого человека. Моё воображение, которому для довольства жизнью достаточно представить тихую студию с мольбертом, чайником и исправным компьютером, силилась разродиться какой-нибудь вычурной мизансценой из журнала «Дизайн и архитектура». Ему уже почти удавалось поместить меня в неправдоподобный антураж из самшита и позолоты, как вдруг Гийом мрачно хватался за подбородок той самой рукой, что увлекала меня в лакшерные дали, и произносил: «Да, но ты же понимаешь, Франция не любит богатых. Придётся делокализовать предприятие. Лучше всего в Азию, но для начала я подумываю о Лондоне. Но у тебя нет европейского гражданства, а значит, ты не сможешь переехать туда раньше, чем через шесть месяцев после регистрации фирмы. Я навёл справки. Пока у тебя нет гражданства, у меня связаны руки».

И я вдруг понимала, что разрешённый бокал вина пью не по праву. Что вина́ за бедственное положение семьи (съёмная квартира, работающий муж, ребёнок в государственной школе) целиком лежит на мне. Мне становилось стыдно, Гийом тоже серел лицом: из собственного бунгало на Сейшелах мы прямиком попадали во французскую тюрьму за махинации с налогами. Вечер был испорчен. Линия Гийомова настроения стремительно падала в область негативных значений, выравнивалась параллельно дну координатной таблицы и периодически проверяла его на прочность.

Свой новый фильм Вуди Аллен снял специально для меня. Там героиня неожиданно оказывается в статусе жены налогового преступника, покончившего с собой, чтобы избежать процесса. До этого она тихо и достойно жила жизнью супруги миллиардера, занималась благотворительностью, свысока относилась к непутёвой сестре и думала, что у неё хороший, хоть и сильно занятой муж.

На этой неделе Гийом был одержим идеей сделать миллион на перепродаже «арестованных» квартир. Он нашёл сайт с расписанием аукционов, где распродавалось имущество должников. Квартиры, машины, нежилые помещения, посуда, мебель. «Ну вот же нормальная цена за квадратный метр! – восклицал он, щёлкая по лотам. – Ну и что, что в жопе мира? Мы же её не для себя покупаем. Это инвестиция, Дарья, ин-вес-ти-ци-я. Покупаем по дешёвке, ремонтируем, клеим обои в цветочек, белим потолок… И продаём втридорога! Да что там втридорога – в семь раз дороже продаём!»

Я улыбалась краем рта и гнала из глаз тревогу. У Гийома много талантов, но рукастым его назвать никак нельзя. Когда нам на кухню понадобилось выпилить полочку нестандартных размеров, он позаимствовал у друга электропилу и сходил к нотариусу составить завещание. Он собирался составить его с тех пор, что мы знаем друг друга, поэтому полочке пришлось ждать, пока он распределит между безутешными родственниками свою коллекцию дисков и три гитары. Я скромно сказала, что ни на что, кроме его любви, не претендую. Ну, может быть, на недавно купленный «Макинтош».

В день Икс Гийом поцеловал Кьяру, крепко обнял меня, прошептал на ухо, где спрятана книжечка с кодами от его банковских счетов, и вместе с электропилой и заготовкой для полочки заперся в гостиной. «Что бы вы ни услышали, не входите», – героически сказал он. «А если понадобится оказать первую помощь?» – спросила я. Он заколебался. «Только если я позову».

Дверь захлопнулась. Сначала послышались молитвы, потом стало тихо. Затем, с cекундным отставанием, взвизгнули электропила и Гийом. Я вцепилась в дверную ручку, но открывать не стала: говорят, мужчины очень обижаются, если в них не верят.

Мужчина долго орал и чертыхался, но я изо всех сил в него верила. Только когда он стал подвывать, я вспомнила, что у нас длинный балкон, по которому можно пробежать от спальни к гостиной. Я ожидала увидеть на стекле ошмётки окровавленной плоти, но увидела только лёгкий тюль древесной пыли. В её клубах Гийом сидел над электропилой, как старуха над разбитым корытом – сама скорбь и непонимание «за что?!».

Полочку в выходные выпилил друг – хозяин электропилы. Но об этом у нас в семье не принято вспоминать.

В общем, я улыбалась уголком рта, гнала из глаз тревогу и с наигранным интересом читала описание лотов на сайте распродажи арестованного имущества.

«Чёрный мерседес, 140 тыс. км пробега, продольные царапины на левом крыле…»

Наверное, следы пуль.

«Мебельный гарнитур, шесть отделений, бук, мрамор, латунь…»

Собственность наркобарона с дурным вкусом.

«Подвальное помещение 7,72 кв. м, звукоизоляция, кондоминиум с домофоном и видеонаблюдением, нуждается в ремонте…»

Пыточная камера!

Гийом, между тем, видел вещи в перспективе: «Три-четыре удачные сделки – и купим себе квартирку в приличном районе». Он даже оформил себе подписку на обновления сайта, чтобы не пропустить ничего интересного. Очередное сообщение пришло как раз тогда, когда мы доедали итальянские блюда на площади Жоашена дю Белле.

– О! Сен-Мандэ, пятьдесят пять квадратов, нуждается в обновлении, сто пятьдесят тысяч стартовая цена. То, что нам надо!

– Но это же не для нас, правда? – робко уточнила я.

Ведь невозможно пригласить русскоязычных друзей в пригород Святой Манды.

– Нет-нет, конечно, это для инвестиции, – быстро поправился Гийом, который сам уже в мечтах обживал пятьдесят пять квадратных метров. – Ах, как жалко, у них как раз сегодня открытый визит, а у меня встреча с клиентом… Как думаешь, ты сможешь съездить?

Я мысленно порылась в своих обязательствах. С утра я как раз доделала текст про суфражисток начала века и собиралась потратить час до окончания Кьяриных занятий на просмотр «Отчаянных домохозяек».

– Конечно, съезжу.

– Спасибо, chèriе. Подожди, я посмотрю, как удобнее туда добираться.

И он переключился на приложение, которое высчитывало самый короткий путь из точки А в точку Б с учётом разных видов транспорта, цены̀ на билеты, стоимости потраченного бензина и кубометров выхлопов угарного газа.

«Проклятые голлисты! Всех бы вас в Алжир!» – пробасил люмпен на площади.

Гийом принялся чертить на салфетке план проезда, сверяясь с Гугл-Картами.

***

Странно, что мысль о квартирной карме не пришла мне в голову сразу же, как только Гийом заговорил об этой авантюре. Ведь имущество у людей просто так не арестовывают. Либо кредит за жилплощадь разорил в прах семейство заёмщика, либо хозяин был ушлым человеком и надругался над законом с особой изощрённостью. Возможно, даже кого-то убил. Возможно, даже в этой самой квартире. При любом раскладе в таких местах скапливается масса негативной энергии, и она действует разрушительно.

Но я даже не представляла, насколько разрушительно. Квартира, которая готовилась уйти с молотка, сама никуда уйти точно не смогла бы. Если вообразить эту квартиру человекоподобным существом, то у него бы не было рук, ног и некоторых жизненно важных органов. Кожи у него тоже не было – только разорванные в хлам сухожилия и раскрошенные кости.

Кроме меня, по руинам бродило человек десять, из них две пары и шесть шустрых агентов. У пар в глазах читался тот же вопрос, что и у меня: что̀ же нужно сделать с помещением, чтобы оно дошло до такого состояния? У агентов читался охотничий азарт: здесь подлатать, тут перестелить паркет, там поставить унитаз, ага, ага – в десять тысяч уложимся; итого, вместе с наценкой и моими комиссионными уйдёт за…

Я вышла из квартиры с радостным чувством, что это не мы её купим, и на ходу принялась писать Гийому смс. В этот момент из-за угла улицы вырулил автобус с нужным номером. Остановка была метрах в сорока, автобус медленно к ней подъезжал, а дома ждали эпизоды «Домохозяек»… И я побежала. Прытко вскочила в салон, прокомпостировала билет и… плюхнулась на свободное кресло, пытаясь совладать с лицом.

Я знаю тупую, тошнотворную головную боль, свербящую зубную, набухающую боль от укола или укуса комара, пронзающую боль от электоэпиляции, выкручивающую спинную боль, стреляющую боль отита, густую, шевелящуюся менструальную боль, похожую на штырь боль в желудке, бескомпромиссную боль схваток, радостную боль перетрудившихся мышц, боль от ожога, пореза и прокалывания ушей.

Но эта боль была абсолютно новой, не знакомой моему телу.

Понадобилось несколько секунд, чтобы её локализовать. Она распространялась прямо из промежности. Не из низа живота, а именно оттуда, из сакрального места. О, господи! На какой я неделе? На двадцать шестой. Ещё рано, очень рано! Лёгкие недоразвиты и ушной аппарат…

Ай! Ай-ай-ай!

Я схватилась за перекладину и закусила губу. Пассажиры ничего не замечали или делали вид, что не замечают. Я часто дышала. Боль накатывала волнами, а потом замерла на достигнутой отметке. Наверно, просто спазм. Сейчас должно прийти облегчение. Сейчас, вот сейчас…

Автобус, между тем, подъехал к конечной остановке.

Я дождалась, когда все вышли, чтобы никто не дай бог меня не толкнул.

Очень осторожно встала.

Боль ощущалась, словно миска с водой, угнездившаяся в тазовых костях. Главное – не расплескать, не взбаламутить.

Я попробовала сделать шаг – кто-то будто бы дёрнул рычаг, и боль скакнула в верхний регистр. Я поморщилась и схватилась за перекладину так, что ногти, как со́хи, пропахали холм Венеры.

Через несколько секунд боль снова устаканилась и замерла на новом – более высоком – уровне. Надо выходить, водитель нетерпеливо поглядывает в зеркальце обзора салона. Я собралась духом и протащила другую ногу вперёд, стараясь не отрывать её от пола. Ай-ай!

Водитель выразительно постукивал пальцами по рулю.

Я сжала волю в кулак и спрыгнула с подножки.

Вода в тазу стала перекатываться от края к краю и выплёскиваться. Я зажмурилась и выдохнула ртом. Ох, нужно сесть. Разжала веки. Остановка в трёх метрах, там скамейка. Три метра – это пять шагов, в моём положении десять. Десять раз самой посадить себя на кол.

Терпи и иди.

Это были самые трудные три метра в моей жизни.

Где-то на четвёртом шаге я поняла, что правой ногой двигать легче, чем левой. К седьмому – что чем шире расставлены бёдра, тем плавнее накатывает волна боли. Так, с ногами на ширине плеч, я добралась до скамейки. Села, словно на ком колючей проволоки. Не слишком считаясь с приличиями, прикрылась сумкой и сунула руку в трусы.

Крови нет, уже хорошо.

Надо кому-то позвонить. Нет, не кому-то, а Гийому. Чтобы он приехал и что-то сделал. Но что? «Немедленно вызывай спасателей, – зашипит он, прикрывая рот, чтобы не мешать коллегам. – Не хочу, – начну скулить я. – Они же мужчины, мне неудобно. – Дарья, такими вещами не шутят! – начнет нагнетать он. – Речь идет о нашем ребёнке! – Я не хочу в больницу, я хочу просто домой, лечь. – Тогда возьми такси! – Я не могу дойти до стоянки. И стоять тоже не могу!»

Он, конечно, подумает, что я преувеличиваю. Что по русской привычке провоцирую его на театральное проявление чувств, как когда прошу взять меня на руки, потому что туфли натёрли. Про это даже есть сказка, называется «Петя и волк».

Я сбросила звонок. Дисплей подождал немного, не передумаю ли, потом почернел и показал время – я сидела на остановке уже двадцать минут. Уровень боли выровнялся, казалось даже, она начала стекать куда-то вниз, как вода из засорившейся ванной. Пора было двигаться.

В три попытки я встала и, расставляя ноги, побрела к метро. Вход был в тридцати метрах от остановки, они показались мне километрами. А там лестницы-лестницы… В каких единицах измеряется боль? В дулёрах, думала я, подволакивая ногу на очередную ступеньку. От французского douleur – «боль, страдание». Как у любой измеряемой величины, у боли должны быть пределы. Достигнув максимума, она должна менять родовые качества и становиться чем-то другим – шоком или смертью. Какой максимум может быть у боли, то есть какую боль можно оценить в, скажем, сто дулёров? Родовую? Головную? Зубную? В моей системе координат лидерство было, безусловно, за мигреневой болью. Даже роды без анестезии не показались мне такой мукой. Но ведь сколько болей я ещё не знаю. Я, например, никогда не ломала кости, а это, наверно, ужасно. Когда я была подростком, у нас была соседка тётя Вера. Однажды она позвонила в дверь, я открыла. Она стояла в слезах, дурно пахла и противненько так подвывала: «Ой, Дашенька, мне так плохо, так плохо, мама дома?». Мамы дома не было, я с непроницаемым лицом спросила, что ей передать. Соседка помялась на пороге, как будто хотела что-то попросить, и я уже знала, что денег, она выпивала, эта соседка, и иногда просила денег. Правда, всегда возвращала. Она ушла, так ничего и не попросив, я рассерженно заперла дверь на щеколду. А ещё через пару месяцев она позвонила по телефону, я опять была одна, она плакала в трубку и просила спуститься. Я спустилась. С готовностью подать воды, промокнуть лоб, может быть, даже отвести в туалет – в общем, быть полезной при тяжелом похмельном синдроме. Надо быть терпимой к чужим недостаткам, уговаривала я себя, отсчитывая ступеньки. Дверь была открыта, я вошла и увидела её катающейся по полу и раздирающей на себе халат. Я начала сбивчиво задавать вопросы: что ей дать, хочет ли она пить, надо кому-то позвонить, кому-то взрослому, есть ли у неё родственники, помнит ли она их телефон. Она каталась, рыдала и кричала: «Дашенька, сделай что-нибудь!!! Помоги мне!!!». Самообладание моё развеялось, как дым: лекарства стояли на тумбочке и очевидно ей не помогали. Взять стакан она не смогла бы. А в туалет, как было понятно по запаху, она уже давно ходила прямо в кровать, точнее в тахту, которая служил кроватью. Иными словами, я ничем не могла быть ей полезной. «Я сейчас позвоню в „Скорую“, они приедут и дадут вам что-нибудь», – испуганно лепетала я. При слове «скорая» соседка взметнулась с пола с перекошенным лицом и прохрипела «Нет! Не звони! Не звони туда! У… у… уходи».

А потом она больше не звонила, ни в дверь, ни по телефону – она умерла от рака. Хосписов тогда не было, и всю агонию последней стадии она прокаталась одна, в своей угловой квартире на первом этаже, от которой ещё долго, даже сквозь обитую дерматином дверь, пахло смертельной болезнью.

Вот, наверно, её боль можно оценить на сто дулёров. Моя в этой системе тянула, наверно, на семьдесят.

…Люди шли мимо, рядом, навстречу – они скашивали глаза в мою сторону, но не тревожили расспросами. Я была немного раздосадована этим холодноватым уважением к свободе моего болеизъявления, но в целом благодарна: зачем нам с болью посторонние? У нас давняя история дипотношений. У нас заключены соглашения, подписаны пакты, обговорены условия перемирия. Чем она сильнее, тем меньше требуется чьё бы то ни было вмешательство в наши переговоры. Было бы, конечно, глупостью звонить Гийому. То был иррациональный порыв, типичный для беременных.

Следующие два дня я провела в самых нехарактерных для себя обстоятельствах места и действия. Я валялась на диване с ногами врозь и читала мамашкины сайты. Зашла я в этот чужой розовый мир как всегда украдкой, с чёрного хода, надеясь быстро найти информацию по теме и уйти по-английски. Но боль в промежности оказалась темой широкой, многоспектровой, и на третьем часу чтения вирус уменьшительно-ласкательных суффиксов проник в меня и принялся атаковать мозг. Оказывается, можно было прожить беременность совсем по-другому, интересно и насыщенно, высчитывая недельный набор веса и следя за формированием пальчиков «пузожителя» в онлайн-симуляторе. Можно было, пока активизировано правое полушарие, тренироваться писать левой рукой и составлять хокку. И между прочим, есть список хороших мантр для успокоения тонуса матки.

Кусая губы от упущенных возможностей, я зарегистрировалась на одном из сайтов, самом розовом, под ником mat’ehidna.

X. Внукодети

– Вы с ума сошли, милочка! На таком сроке уже пора прекратить интенсивные тренировки! – воскликнула пожилая мадам, видя, как я паркую велосипед у медицинского факультета.

Тронутая её участием, я принялась объяснять, что сама бы рада перемещаться более социально одобряемым способом, но не могу скрещивать ноги. Могу их двигать в строгой параллели друг к другу, и параллели эти довольно сильно разнесены – никак не меньше, чем на ширину плеч. То есть из видов транспорта мне доступны только велосипед и самолёт. И вот, собственно, с этой проблемой я приехала в больницу, которая находится за медицинским факультетом.

Мадам выслушала только до половины и, ругая себя за не вовремя проявленную заботу, удалилась.

Я подышала по-собачьи и, поворачиваясь корпусом вслед за шагающей ногой, двинулась переулками Питие-Сен-Пельтриер к перинатальному отделению. За спиной болтался рюкзак с книжкой, тапочками и зубной щёткой на случай экстренной госпитализации.

– С ребёночком всё в порядке, – сказала узистка, массируя мне живот ультразвуковой трубой. На экране недовольно морщился эльзасский носик. – Только он опустился низко, вот вам и больно ходить. Наверно, какой-нибудь нерв прищемил. Надо больше отдыхать, а то он надумает вылезти раньше срока. И никакого спорта пока, хорошо?

– Хорошо, – согласилась я. И уточнила: – Велиб ведь не считается спортом, правда? Это же средство передвижения?

На этом настаивает парижская мэрия: муниципальные велосипеды существуют не для тренировки икроножных мышц, а как экологичная альтернатива автобусам. Поэтому и время бесплатного пользования ограничено получасом – за тридцать минут город можно проехать насквозь. Но узистка принялась энергично отговаривать меня от пользования велосипедом и предложила выписать больничный на остаток беременности, чтобы исключить необходимость передвижения.

К сожалению, мой основной работодатель – дочь – не принимает справок. Её надо кормить, забирать из школы и выгуливать каждый день. Поэтому тем же вечером муж, выпив залпом бокал вина для храбрости, взял телефонную трубку и позвонил в аккуратный домик на реке Иссоли.

Гийом отвечает за внешнюю политику нашей семьи не только потому, что он француз. Я и на родном языке общаюсь с людьми с меньшим изяществом. Он же умеет говорить таким бархатным голосом и так к месту вставлять формулы вежливости, что подростки из рабочих пригородов с улыбкой отдали бы ему последнюю сигарету. Когда он пишет деловое письмо, оно получается нежным, как обращение Петрарки к Лауре, но при этом не оставляет сомнений в том, чего пишущий добивается (в отличие от запутавшегося в своих желаниях итальянского поэта).

Мы понимали, что то, о чём собираемся попросить, переходит границы приличия. И что, скорее всего, его родители на ЭТО не пойдут, а может быть, даже оскорбятся и на какое-то время перестанут с нами разговаривать. Ведь есть огромная разница между русскими бабушкой-дедушкой и французскими папѝ-мамѝ. Бабушки-дедушки возделывают огород, а папѝ-мамѝ – обустраивают территорию вокруг бассейна. Бабушки-дедушки ездят на электричке в деревню, а папѝ-мамѝ – в Каппадокию на туристическом автобусе с пометкой «Клуб бодрых пенсионеров Вара». Бабушка-дедушка записывают рецепт огуречной воды за доктором Малышевой из передачи «Будь здоров», а папѝ-мамѝ – адреса тату-салонов в Бангкоке из репортажа по каналу «Дискавери». Бабушки-дедушки забирают внуков на лето, а у папѝ-мамѝ и без того предусмотрена насыщенная культурная программа.

– Алло, маман? Привет, это я, твой любимый единственный сын. Да, нормально. Да вроде ходит, хотя и медленно. А мы вот хотим вам Кьяру подкинуть на лето. Ага, одну. Чтоб подышала свежим воздухом, загорела, покаталась на пони. Пускай, кстати, папа научит её плавать. Алло, мам? Ты в порядке? А чего дышишь так часто?

Непонятно как, но победа была одержана: мы получили добро на то, чтобы на каникулы сплавить дочь в провансальский эдем с бассейном, дикой ежевикой и четырёхразовым био-питанием.

Но до конца школьного года оставался ещё месяц. А ведь моя мама тоже требует от Кьяры называть её «мамѝ» и ни в коем случае не «бабуля». Как правило у неё несколько интерьерных проектов в процессе и личная жизнь, о насыщенности которой мне не приходилось мечтать и в лучшие годы. Поэтому в её «Конечно, я могу приехать» явственно слышалось ударение на слове «могу» и подразумеваемое «но» в конце – в общем, некоторая условность наклонения.

***

Теперь, когда баба Валя выгуливает внуков в далеком Венсенском лесопарке, в нашем парижском сквере про неё ходят легенды. Говорят, ради того, чтобы не расставаться с дочерью, обосновавшейся в Париже, баба Валя поменяла квартиру в купеческом доме на Малой Бронной на комнату в панельной многоэтажке парижского чайнатауна, и каждое утро ровно в семь-тридцать материализуется на пороге квартиры дочки и зятя, чтобы заступить на вахту. Она водит внуков на развивающие занятия, моет посуду, убирает, ходит за покупками, готовит обед и ужин, кормит, купает и укладывает детей, а когда с работы возвращаются родители – тает в эфире, словно добрая фея, сделавшая своё дело.

Саму дочь никто из нас, парковых сплетниц, не видел (ведь она, в отличие от нас, работает, да не абы где, а в одной из компаний Большой Четвёрки). Но со слов бабы Вали мы представляем её небесным созданием. Она умна, востребована как специалист, вегетарианка и гений чистой красоты. Мы заочно завидуем её умению без акцента говорить на трёх языках и возможности купить квартиру в престижном ближнем пригороде – но, конечно, не так сильно, как наличию бабы Вали. Ведь таких больше не делают. Как эталон метра, выгравированный на стене здания Минюста на Вандомской площади, она существует для того, чтобы показывать остальным бабушкам, как далеко они отклонились от своей изначальной миссии.

Приличные экземпляры бабушек почти перевелись в этом мире кидалтов[8], золотых нитей и стволовых клеток. А оставшиеся нуждаются в охране как нематериальное наследие человечества. Ведь даже слово babushka вошло в иностранные толковые словари наравне с ushanka, prorub’, perestroyka и другими обозначениями непереводимых русских реалий. Это хтоническая фигура, которая кормит на убой, лечит травами, закатывает трехлитровые банки солений на зиму, вяжет и рассказывает сказки. Но самая главная её черта – она сидит с внуками. Именно внуки придают смысл её булимическому созиданию и делают её персонажем семейного эпоса.

Не потому ли старорежимные бабушки так самоотверженно включались в заботу о внуках, что слишком рано становились матерями? В тридцать пять, когда ум и тело созревают до ласковой возни с грудничком, они обнаруживали себя лицом к затылку холодного подростка. И ничего не оставалось, как вынашивать нерастраченную нежность всё следующее десятилетие – то самое плодотворное десятилетие, когда физические силы, финансовые возможности и нравственный прогресс родителя идеально сочетаются с потребностями маленького человека. И вот в сорок с небольшим они получали на руки вожделенный сверток – внука или внучку. Как долго они этого ждали! Они бросали работу, продавали квартиры, забывали опостылевших дедушек – всё для того, чтобы быть со своим новым – главным, настоящим! – ребёнком, который прихотью судьбы административно связан с двумя неразумными существами, своими биологическими родителями.

Моя мама родила двух дочерей с такой разницей, чтобы прочувствовать материнство и в третьем, и в четвёртом десятке. Поэтому синдром русской бабушки ей неведом. Она не увлекается выпечкой, не делает домашний творог, не выращивает чайных грибов и всячески избегает гуляний с коляской. Она знает, что золотые филеры поддержат её носогубные мышцы, пока био-инженеры готовят сыворотку из стволовых клеток для обновления тканей – а там, глядишь, генетики вычленят ген старения и сумеют перекодировать его на обратный отсчёт.

Мы давно живём раздельно, и я с трудом представляю, чем наполнен мамин день. Но то, что он проходит в высшей степени деятельно, не вызывает сомнений. Мои же дни обычно проходят в состоянии цейтнота и деградации: я много планирую, но не успеваю и трети. Сейчас, обездвиженная низко опустившимся эмбрионом, я и подавно была тормозом для любых инициатив. Я предчувствовала, что мамин бодрый внедорожник забуксует в болоте нашего быта. Его колёса, застряв в размытой канаве, начнут вертеться вхолостую и с рёвом разбрасывать вокруг себя комья грязи. Можно даже предсказать географию расположения пятен: Гийому густо забрызгает спину, а мне придется утирать коричневые шлепки с лица. Кьяра пока не доросла до линии огня.

Я надеялась, что за месяц мама вряд ли сумеет нас развести, но боялась, что губительные зёрна сомнений будут брошены. Как назло, почва для них сейчас самая благодатная.

***

Мама долго не верила в серьёзность наших с Гийомом отношений. Ещё бы, ведь сама я поверила в неё только накануне первой годовщины нашей свадьбы[9]. В течение следующих лет мы добились того, чтобы мама считала Гийома «в целом приятным человеком», но на фоне её сокрушительной любви ко мне и Кьяре это выглядело почти холодной войной. И это объяснимо. Мама привыкла слышать, как по утрам я пою у зеркала, выбирая, какую шёлковую блузку надеть в редакцию. Теперь она видит меня по вечерам в скайпе, в тусклом искусственном освещении, которое подчёркивает мешки под глазами. Я, как правило, в растянутой домашней кофте, заляпанной остатками ужина, и еле ворочаю языком от усталости. И если я знаю, что Гийом изо всех сил старается облегчить наши бытовые тяготы, то мама по ту сторону скайпа уверена, что именно он и есть причина бесчеловечных условий моей новой жизни.

К неоднозначному отношению мамы к Гийому примешивается ещё и огромная невысказанная обида за то, что обожаемая внучка, которая полтора года росла под её крылом и проявляла очевидный талант к рисованию, теперь живёт за тридевять земель, без толкового взрослого рядом. За предстоящий месяц мама была намерена хотя бы частично залатать прорехи в её артистическом образовании.

Первое, что она сказала, расположив чемодан в красном углу гостиной: «Я тут накидала список музеев, которые нам непременно надо посетить».

Я в этот момент являла собой гойевскую «Маху одетую»: полулежала на диване с загадочным, а если приглядеться – измождённым выражением лица.

Заложник долга гостеприимства, Гийом закивал: мол, готов сопровождать в свободное от работы время.

Мгновенно оценив расстановку сил, мама поймала вертевшуюся под ногами Кьяру:

– Мой зайчик, будешь ходить с мамѝ по музеям?

Кьяра знала, что в музее есть буфет, и родители, придавленные чувством вины после многочасового хождения по экспозиции, покупают ей там пирожные с соком. Поэтому легко согласилась.

***

В новой квартире маме нравилось. По утрам, когда каша была сварена, кастрюля замочена, а Кьяра красиво причёсана и отправлена с папой в школу, она выходила на балкон пить кофе и рассматривать прохожих под платановыми кронами. «Мне нужен шарф цвета лаванды и летнее пальто оттенка сливочного мороженого», – сообщала она по возвращении, наглядевшись на модников Тринадцатого округа. Иногда она брала с собой ноутбук, звонила по скайпу подруге и, занеся ноут над головой, вертела его в разные стороны – показывала окрестности. До гостиной долетали тёти-Розины восхищенные вздохи.

Сварив суп, мама проглядывала свой блокнотик с пунктами «Посетить обязательно!!!» и уходила гулять куда-нибудь на Монмартр, где никакой Гийом с его топографическим чутьем не мог помешать ей подниматься к «Проворному кролику» по левому склону холма[10]. Она возвращалась с продуктами для ужина, готовила, забирала Кьяру из школы и до шести гуляла с ней в парке, где быстро свела знакомство с другими мамѝ – филологом из Петербурга и бухгалтером из Киева. Мы рано ужинали, как правило, салатами и тушёными овощами, а когда Гийом возвращался с работы, мама тактично удалялась в фейсбук – добавить новых знакомых.

Я так размякла от материнской заботы, что забыла, как выглядит дуршлаг. А к концу первой недели перестала понимать, для чего нужен муж. Естественный для творческого работника биоритм отвоевал своё у нездорового распорядка жизни молодых родителей: я ложилась в два ночи и стала вставать ближе к десяти.

Гийом тоже свободней вздохнул оттого, что никто не выговаривает ему за задержки после работы. Побаиваясь, как бы трение родственников в пределах шестидесятиметровой квартиры не привело к возгоранию, я вообще не торопила его возвращаться. И даже к внезапным вечерним партиям в теннис отнеслась без возражений. Укладываясь в постель после плодотворного общения с клавиатурой, я касалась его горячего спящего тела пяткой и думала: приятно всё же, что муж фигурирует в моей социальной ведомости. Приятно касаться его ночью под одеялом, но не получать вместе с этим горячим телом весь комплект семейных обязанностей. С приездом бабушки три жизни – моя, Гийомова и Кьярина – рассинхронизировались, и наша семья наконец стала идеальной.

***

Место Гийома определилось на третьей неделе, когда он, затосковав по ошейнику, пришёл домой в полседьмого. В квартире торжествовало русское начало: из телевизора доносились поучительные реплики Маши, мама варила гречневую кашу, я объясняла Кьяре, что такое «лукошко». Гийом огляделся по сторонам и торжественно объявил:

– Сегодня я делать из вас очень прекрасный ужин!

Мама высунулась из кухни.

– Гийоша, давай ты лучше завтра сделаешь из нас «очень прекрасный ужин», а сегодня уже поедим гречку с кабачками, она почти готова.

Я перевела.

– Завтра у меня теннис, – напомнил Гийом на французском.

– У него завтра теннис, – перевела я маме. – Он не сможет так рано прийти.

– Ну а что мне гречку теперь выбрасывать? – спросила мама, и в голосе её звякнул металл.

– Почему выбрасывать? Давай на завтра оставим.

– Пыфф!.. – вырвалось из мамы, как из надутого, но не завязанного шарика.

Она демонстративно покинула кухню и уселась за компьютер. Гийом, глухой к невербальным сигналам, доверчиво улыбнулся ей вслед, повязал брошенный ею фартук и приступил к кулинарному священнодействию…

Священнодействие затянулось до половины одиннадцатого. До нас доносилось бренчание плошек, методичные удары ножа, грохот сковороды, шипение масла, гул вытяжки. За это время мама успела продемонстрировать весь спектр негативных эмоций, от лёгкого раздражения до проклятий. В какой-то момент – где-то около половины десятого – она не выдержала, убежала на кухню и принесла оттуда три тарелки гречки с кабачками. «Ребёнку завтра в школу, между прочим», – процедила она сквозь зубы, принялась зло есть гречку сама и с нарочитой нежностью кормить Кьяру.

Тарелка стояла передо мной и пахла одурманивающе. Но я к ней не притрагивалась. Потому что муж с женой должны быть заодно. Я с трудом дождалась, когда Гийом сервирует стол и подаст своё «очень прекрасное блюдо» – башенку из овощей и креветок, вознесенную над волнами кокосового молока – и умяла его, даже не почувствовав вкуса. Мама двулично восхищалась блюдом за двоих, и Гийом, краснея от удовольствия, думал, наверно, что тёща у него куда приветливей жены.

***

– А он что, совсем не больно, que его палки везде втыкать? – спросила Кьяра как-то вечером, задумчиво ковыряясь в «Лего».

После двух десятков уточняющих вопросов выяснилось, что речь идет о картине Перуджино «Святой Себастьян», который и правда выглядит несколько отрешённо, учитывая все вонзённые в него стрелы.

Кьяра была полна впечатлений от недавнего визита в Лувр. Там ей предстала масса обнаженной натуры и самые затейливые способы её умерщвления. Это породило у дочери шквал вопросов. Почему боги всегда голые? Как тётя оторвала дяде голову (Саломея – Иоанну Крестителю или Юдифь – Олоферну)? Почему одна тётя щиплет другую за грудь («Портрет Габриэль д’Эстре с сестрой»)?

Быстро выяснилось, что моих познаний в истории и мифологии недостаточно. У мамы знания были несколько обширней, но вот терпение уже не такое тренированное. Она вменяла мне в вину скудный дочкин вокабуляр, делающий мучительным освоение таких тонких материй, как искусство эпохи Возрождения. Список музеев был резко сокращён, а Кьяра – посажена перед телевизором.

В Школе мам при московской женской консультации нам говорили: если уж оставили ребёнка с бабушкой, не вмешивайтесь. Не прикалывайте к чаду длинный список того, что нужно, а чего нельзя с ним делать. Ребёнок и так поймёт, что существуют разные методы воспитания, и то, что можно у бабушки, у мамы запрещено. Поэтому я, словно из засады, выглядывала из-за компьютера, жевала губы и изо всех сил старалась воздерживаться от комментариев. Ведь мами́ разрешила Кьяре всё запрещённое – конфеты вместо ягод, отупляющие мультики вместо обучающих раскрасок, «Кэнди сагу» на планшете вместо деревянного конструктора «Капла». А сама в это время исступлённо готовила. Она пробовала обрезки разных тканей на роль марли для заквашивания творога и, кажется, если бы смородина тут стоила подешевле, взялась бы за варку варенья.

Я, признаться, с радостью ела бы макароны с кетчупом и видела бы Кьяру с бабушкой за рисованием или чтением. Ведь никто не поможет моей дочке превратиться в действительно близкого мне человека лучше, чем женщина, которая меня же воспитала. Но к концу второй недели стало заметно, что даже короткое показательное выступление – «приезд бабушки» – мамѝ Алёна отрабатывает без ожидаемого артистизма. И объяснение тут выходило только одно: дочкин русский не достаточен даже для общения с близкими, и чем дальше она будет уходить от милоты младенчества, тем труднее ей будет завоёвывать взрослую любовь.

***

Поглощённая игрой «Рассерженные птицы», Кьяра вошла на кухню и, не отрывая глаз от планшета, попросила:

– Мами́, дай попить!

– Конечно, малыш. Тебе сок или компот?

Я подавила в себе сразу несколько протестных возгласов и ещё ниже склонилась над клавиатурой. Мой разгруженный мозг, третью неделю работающий в адекватном режиме, легко сгенерировал из услышанного метафору: жизнь с мамой – это выбор между сладким и ещё более сладким.

Я сама открыла для себя, что «пить» значит «воду», только приехав знакомиться с родителями Гийома. Когда я попросила к ужину сока, на их лицах появилось странное выражение. Будущая свекровь подвинула мне графин, наполненный из-под крана, и если б я привыкла видеть в людях плохое, то непременно подумала бы, что ей жалко для меня дорогостоящего фруктового напитка.

Мне понадобились годы, чтобы понять: сок во французской системе координат ближе к фруктовому салату, нежели к воде. То есть в одном продукте мы считаем смыслообразующими разные качества: для меня принципиально то, что он жидкий, а значит им можно запивать еду; для свёкров – то, что он из фруктов, и значит его нужно смаковать в конце обеда для улучшения пищеварения.

Воду я не любила примерно по тем же причинам, что и французский язык: столько букв тратится на нечитаемое окончание! В моём желудке, усушенном уксусными заправками, как шерстяной джемпер – горячей стиркой, есть место только для самого вкусного. Зачем расходовать драгоценные миллилитры его объёма на жидкость без цвета и запаха?

Но постепенно, отвыкнув от красителей, подсластителей и консервантов, нёбо научилось чувствовать эфемерные нотки миноритарных ингредиентов – и мне открылось неисчерпаемое богатство бледных оттенков. В долгосрочной перспективе привычка пить воду убережет меня от кариеса и диабета. А раньше я об этом не думала, потому что само словосочетание «долгосрочная перспектива» вошло в мою жизнь одновременно с Гийомом. Тогда вдруг открылось, что чтобы сэкономить на авиабилетах, покупать их надо за несколько месяцев, а чтобы вместе съездить в отпуск следующим летом, откладывать надо уже с сентября. Планировать, думать о будущем, сортировать мусор, выбрасывать батарейки в специальные контейнеры, ходить в магазин с холщовой авоськой для меня было звеньями одной цепи – следствием омовения организма изнутри.

То, насколько местные методы воспитания не совпадают с нашими, можно понять на простом примере. Французские мамы, когда чем-то недовольны, делают gros yeux – «большие глаза». Моя же мама в порыве ярости, наоборот, сужает глаза до прямой линии, и сила взгляда концентрируется в лазерный луч, вырывающийся в зазор между ресниц. В детстве он натурально прожигал во мне дыру.

Но когда я решила опробовать этот воспитательный приём на Гийоме, он ничего не понял. Только прекратил ссориться и встревожено спросил: «Тебе что-то в глаз попало? Дай посмотрю».

Почти месяц мы жили параллельными жизнями и незаметно из фазы доверительного безразличия к делам друг друга перешли в фазу упрёков. Особенно я, которой на время беременности были противопоказаны подниматели настроения в виде пива и транквилизаторы в виде коктейля «Лонг Айленд Айс Ти». Гийом перестал быть необходимым, и каждый его проступок теперь судился с утроенной строгостью.

В тот вечер он вернулся хоть и не поздно, но пропахший сигаретами. Сигареты – это символ, а не просто скрутка из бумаги и табака. Актом курения Гийом даёт понять, что на моё мнение ему в данный момент плевать, что миром правят мужчины, а слово можно как дать, так и забрать. Поняв всё это одним вдохом, я пришла в такую ярость, что хотела немедленно уйти, забрать дочь, развестись, покинуть страну… но перед этим расчленить его астральное тело знаменитым «лазерным взглядом».

Останься я в России, никакой семьи у меня бы, конечно, не получилось. Если бы мне каким-то чудом удалось выскочить замуж, то после первого же конфликта я бы прибежала рыдать маме в плечо. Она бы обняла меня, утешила, поселила у себя и помогла бы собрать документы на развод. Ведь любая мама знает: никто и никогда не позаботится о её ребёнке лучше, чем она. И это правда. Мамы из лучших побуждений надевают дочерям венцы безбрачия. Потому что ну нельзя же на самом деле терпеть такую жизнь! Я первая скажу – нет, нельзя. Только три тысячи километров, разделяющие нас, вынудили меня стать женщиной и женой… Я поняла это вдруг, когда Гийом озабоченно заглядывал в мои суженые глаза. Я расширила их обратно и сказала:

– Ты сволочь, конечно, что опять курил и предал моё доверие. Загладить сможешь только брильянтовым кольцом. Но я по тебе соскучилась. Давай-ка возвращайся в семью!

– На кольцо денег по-прежнему нет, – вздохнул Гийом, обнимая меня. – Но могу завтра сварить суп на неделю.

– Очень прекрасный? – уточнила я.

– Конечно, я других не делаю. Только можешь завтра сходить на рынок, купить топинамбур, белую репу, сладкий картофель и, пожалуй, ещё кабачки? Да, думаю, с кабачками будет то, что надо. Только не абы где покупай, а на лотке с надписью «Объединённые фермеры Иль-де-Франс», о’кей? Ты бы лучше записала, а то забудешь.

Так у меня снова появился муж, а вместе с ним – куча обязанностей и ощущение, что меня выбросили из рая в какое-то гиблое, но интересное местечко.

XI. Ад – это другие

В преддверие рождения второго ребёнка перед нами встала необходимость покупки большой семейной машины. Потому что перемещаться по стране на поездах вчетвером – разорительно, не говоря уж о том, что сопутствующий двум детям скарб легко может занять целый вагон. Тут удачно выяснилось, что папа Гийома давно хочет избавиться от громоздкого семейного «Рено» и приобрести себе что-нибудь пижонское, желательно немецкого производства, что бы характеризовало его как человека, удачно переборовшего кризис пенсионного возраста. Так мы стали обладателями машины, родившейся задолго до появления экологического стандарта Евро-5, гибридного двигателя и даже креплений детского кресла типа «изофикс».

А папа Гийома стал обладателем не только изумрудного «Мерседеса» с кожаным салоном и функцией подогрева сидений, но и малинового ноутбука (на вызывающий цвет была объявлена скидка). Поскольку родители категорически отказались брать деньги за двенадцатилетнюю машину, мы решили подарить им что-нибудь сопоставимое с ней по стоимости. К тому же мы сами давно искали повода произвести апгрейд родительского компьютера. Этот ветеран ЭВМ-движения жил в отведённой нам на время отпуска комнате, по ночам задумчиво мигал разноцветными лампочками, ухал филином и стрекотал сверчком.

Кроме того, ноутбук должен был стать моим троянским конём. Через него я намеревалась поддерживать скайп-связь с Кьярой и не позволять ей за каникулы забыть русский, с таким трудом завоёванный. Ну и шире – укреплять позитивистское мировоззрение, которое за месяц, я знала, подвергнется массированным атакам…

Беатрис очень переживала из-за предстоящего испытания: последний раз ребёнок такого возраста был под её ответственностью четверть века назад. Вечерами вместо вина она пила настойку валерианы и на большинство вопросов отвечала с досадой человека, оторванного от тяжких мыслей: «Ах, не спрашивайте!»

Обычно я нахожу тревожность Беатрис умилительной, ведь она мама моего любимого мужа. Это она вырастила его таким трепетным и пугливым. Благодаря ей я могу вселять в него уверенность и подхватывать в психологические объятья каждый раз, когда жизнь ставит ему подножки. То есть именно она устроила всё так, чтобы я с моим диктаторским характером стала для Гийома незаменимой. И вообще, это приятно, когда за тебя кто-то тревожится, пусть и не конкретно за тебя, а за тебя как за часть благополучия единственного сына.

Но когда обстоятельства заключают нас в одном пространстве на срок дольше недели, все эти аргументы теряют силу. Рефрен «Нужно быть внимательными!» разъедает слои моей веры в себя и в человечество, словно лимонная кислота – ржавчину. Мир Беатрис полон опасностей и подвохов, на которые она пытается открыть нам глаза. Отвратить от идеи смены работы, переезда в новую квартиру, покупки собаки или рождения третьего ребёнка (так, на всякий случай, ведь мы сами ни собаку, ни третьего ребёнка не планируем). На бытовом уровне – отговорить нас лежать на солнце (вызывает рак кожи), купаться в воде (в бассейне хлорка, а в реке сальмонеллёз), выходить за ворота (ну просто страшно), есть яблоки (самые нитратные фрукты во Франции) и бегать по дорожке (на мелком щебне легко подвернуть ногу). Приходится всё время напоминать себе, что Беатрис таким странным образом нас любит. Она старается удержать нас от резких телодвижений, чтобы они не привлекли к нам внимания злых сил. Но со стороны кажется, что она кувалдой крошит все наши инициативы.

В прошлые каникулы, к примеру, мы предприняли все меры предосторожности, оделись как для многодневного похода по горам, оставили свёкру ЦУ «что делать, если мы не вернёмся в течение трёх часов» – и отправились на послеобеденную прогулку в соседний перелесок. Я, Гийом, Кьяра и Беатрис. Во время прогулки мы обсудили диких кабанов, которые могут затоптать маленьких детей (поэтому ходить надо только по дорожкам). Охотников, которые отстреливают кабанов, но могут ненароком попасть в человека (поэтому не надо копошиться в зарослях). Соседку, которую изнасиловали во Флассане во время утренней пробежки (мораль неочевидна). Сожженный труп, который нашли прошлым летом на этой вот тропинке. Наводнение в Варе (не надо спускаться к речке, а то не все тела ещё найдены). Снежных людей, которые живут возле заброшенной голубятни и оставляют гигантские следы на пороше, когда ходят красть непослушных девочек из окон их спален (просто чтобы добавить прогулке перчику). Волка-оборотня, который рыскает по окрестным холмам и вынюхивает запах свежей заблудившейся человечинки. Фермеров, которые опрыскивают ежевику составом от клопов, от которого человек может умереть за считанные часы (собирательство – это атавизм, плоды и ягоды надо покупать у проверенных садоводов. Со значком «био», естественно).

Гийом легко подхватывал мамины зачины, ведь для него это совершенно ординарная беседа для послеобеденной прогулки.

Когда через сорок минут мы вернулись домой, я глубоко жалела маму с сыном. В каком страшном мире они живут! Как мой мир не похож на их! Ведь я верю, что люди в большинстве своём добрые, что в тёмных чащах живут гостеприимные медведи, что всё неизвестное – это, скорее, интересно, чем опасно, что лучше что-то сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Это мои ценности, и за неимением фамильных брильянтов я хочу именно их оставить в наследство детям.

Стаскивая с Кьяры сапоги, я тогда подумала, что где-то в её ДНК тоже гуляет бабушкин ген повышенной тревожности. Пока он сцепляется с другими генами, образует новые сочетания – восприимчивость к романсам, кожные болезни, склонность к ботанике, почерк с наклоном влево, оттенок волос «мёд с пеплом», развитие артрита после пятидесяти пяти. Но если оставлять девочку под влиянием Беатрис на долгое время, не начнёт ли этот ген верховодить?..

Когда мы уезжали из Прованса в Париж на нашей новой старой машине, дочка рыдала так, что речка Иссоль отыграла июльскую засуху. Я чувствовала себя ужасно. Ведь это из-за дурацкого прищемленного нерва в моей промежности приходится оставлять пятилетнего ребёнка на месяц у бабушки.

– Малыш, я буду звонить тебе каждый вечер, обещаю! – кричала я в окно набирающего скорость «Рено», и ветер сдувал с лица крупные слезы. – Не забывай включать скайп!

Но едва мы уехали, ноутбук встал в позу. Самовольно удалил скайп, расквартировал у себя несколько вирусов и, опьяненный безнаказанностью, потребовал переустановки всего пакета «Виндоуз Оффис». И пришлось звонить по старинке на телефон. За две недели, что Жан приручал своенравную малиновую машину, свёкры выучили мой вечерний репертуар из Колобка, Репки, колыбельной Умке и песни утерянного авторства «Котик серенький». Ведь шушукаться с дочерью приходилось по громкой связи – на этом настояла бабушка после очередного выпуска «Специального расследования». Почему по громкой связи? О, я просто мечтаю, чтобы кто-нибудь спросил почему. Потому что если держать трубку близко к уху, электромагнитное излучение может спровоцировать рак мозга!

***

Гийом где-то прочитал, что перед родами в женщинах просыпается дикая страсть, и они изводят своих мужей всякими непристойными предложениями. Он вообще мало читал литературы по теме беременности и родов, но в том, что читал, вычленял самое главное. Пособие советовало мужчинам с пониманием отнестись к похотливым порывам, списать внезапную разнузданность жён на гормоны и по мере сил помогать в осуществлении капризов… Из Прованса в Париж Гийом гнал машину, совершенно не считаясь с её почтенным возрастом, и то и дело напоминал о наших добрачных опытах авто-секса.

С приближением родов мои сны и правда становились всё разнузданнее, а Гийом казался всё сексуальнее. За отпуск он похудел и отрастил пиратскую щетину. Особенной прелести ему придавало новое увлечение. Он загорелся идеей разбогатеть на коллекционировании картин, в связи с чем погрузился в новый для себя мир искусства. Насколько нов этот мир был для Гийома, можно судить по тому, что ключевое для французской революции полотно Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ на баррикады» он до сих пор называл не иначе как «Голая тётка, убегающая от похотливой толпы».

Теперь же он мог посреди ужина выдать что-нибудь из разряда «А знала ли ты, что существует обнажённая Джоконда, написанная учеником и натурщиком да Винчи? Он сделан в виде автопортрета, только с грудями и женской прической! Неслучайно говорят, что у них были… ну, того… неуставные отношения».

Меня уязвляло то, что дорогу в этот новый мир мужу проложила не я с моим средним художественным образованием, а его коллега. Коллегу звали Жильбер, и уже это должно было настораживать. Жильбер не стеснялся в средствах и часто звал Гийома ужинать. Гийом с удовольствием принимал приглашения, используя всякую возможность получить из первых рук алгоритмы арт-бизнеса. Жильбер открыл Гийому душный и завораживающий антураж аукционных залов, где с молотка уходят найденные на антресолях наброски Ван Гога. Он объяснил ему иконописную подоплеку трёх баночек кока-колы у Энди Уорхола. Однажды он пригласил Гийома к себе домой, в большую захламлённую квартиру с видом на оперу Гарнье, и Гийом потом рассказывал, что на всех стенах там висят картины в кожаных рамах, а чашки похожи на маленькие скульптуры.

Вот тут-то до меня наконец стало доходить.

– Чашки… чашки… – повторяла я слово-зацепку, ещё не до конца понимая, что меня в нём насторожило. – Вы что же, у него чай пили?

– Ну да.

– М-м-м… это до пива или после?

– У него не было пива, он предложил открыть шампанское. Но я подумал, что это слишком, бутылку мы на двоих так вот за раз не разопьём, а оставлять жалко – выветрится ведь. Поэтому отказался. Тогда он предложил чай.

– Угу-угу. А чай, наверно, был с ароматом жасмина?

– Розы, – осторожно ответил муж.

Я выдержала паузу и серьёзно спросила:

– Гийом, скажи честно, он пытался трогать тебя за попу?

– Что?! С какой стати?! Что за глупости ты…

По мере того, как кусочки паззла складывались в цельную картинку, его лицо вытягивалось, а белки глаз становились похожими на сваренные вкрутую яйца с растрескавшейся скорлупой:

– Ты думаешь, он… он…

– Я думаю, его зовут Жильбер, – тактично заключила я.

– И он носит штаны с восточными огурцами, – простонал Гийом и плюхнулся на диван. – Как я сам не догадался!

Я опустилась рядом и обняла потрясённого мужа за плечи:

– Не переживай, ну что ж теперь… Он ведь лишнего себе не позволял, правда?

Гийом помотал головой. Но видно было, что сейчас он расплачется.

– А что теперь думают обо мне в офисе?

– Ну, может, и ничего такого. Ты уже заговаривал там о геометрии распространения бликов у Ренуара?

Муж одними губами ответил «да».

– Хмм… Тогда, боюсь, у тебя есть только один выход: пригласить меня на ежегодное летнее барбекю.

Корпоративные вечеринки в компании Гийома всегда проходят с помпой – то бал-маскарад в Музее восковых фигур, то коктейль на крыше Центра Помпиду, то пикник в яхт-клубе. И меня очень задевало то, что тимбилдерская политика не предполагает присутствия супругов на этих статусных мероприятиях. Я не стеснялась в средствах, чтобы добыть себе приглашение.

Гийом глянул на меня исподлобья:

– Только если на новогодний бал.

Я надулась, но только для виду. Если у коллег появились подозрения насчёт сексуальной ориентации Гийома, то при виде меня они перерастут в уверенность. Более того, коллеги поймут Гийома и посочувствуют ему. Моё лицо перекосила «предродовая асимметрия», а для моей походки на розовых сайтах имелось определение – «утиная». Я ныла, а когда не ныла, то глупо асимметрично улыбалась. Так что да, сейчас я любого мужчину отвратила бы от женского пола.

***

Синдром гнездования подчинил себе все мои жизненно важные органы. Желание готовить к восьмому месяцу сделалось непреодолимым, почти как желание пять раз пописать среди ночи или обожраться цитрусовыми. Я боролась с ним, заставляя себя читать либеральные СМИ, которые напрочь отбивают аппетит. Но синдром гнездования тем и отличается от банального обжорства, что готовить хочется не для себя, а для кого-то. Гийом был измучен салатами всех цветов радуги, жирными соусами, многоэтажными десертами и смузи из несочетаемых ягод. Но и сама я, отправляясь на кухню за переменой блюд, воровато подковыривала ананасовый флан, чувствуя, как намечается второй подбородок и третья ягодица.

– Я хочу присутствовать на родах, – заявил как-то за ужином Гийом, ножом ломая формальное сопротивление «буше-де-ла-рэн».

– А я хочу китайского императора, – машинально ответила я.

Мама всегда так отвечала, когда в детстве я просила чего-нибудь невыполнимого.

Гийом перестал терзать башенку из слоёного теста.

– Это у нас в России так говорят, – отмахнулась я. – Конечно же, никакого китайского императора я не хочу, меня вообще не привлекает азиатский тип. И я против абсолютной монархии.

– В России у женщин принято хотеть китайских императоров, – задумчиво повторил Гийом. – Очень затейливая фразеология.

– Ну, не затейливее эльзасской, – парировала я, деловито гоняя между щеками шляпку гриба. – Там, когда у кого-то понос, говорят «у меня стулья в коридоре». Хотя очевидно, что так надо говорить при запоре.

Гийом вздохнул. С тех пор, как он стал работать на компанию с головным офисом в Страсбурге, он стал часто пенять своей маме, что та не научила его эльзасскому диалекту. Эльзас – очень обособленная область; в компании ходили слухи, что продвинуться по карьерной лестнице можно, только общаясь с боссами на их родном наречии. А Гийом как раз мечтал оказаться на вершине этой лестницы и оттуда объявить со своим парижским акцентом, что так работать в двадцать первом веке нельзя и что сейчас он всем покажет, как надо.

Я же не теряла времени даром. Из каждой поездки к дяде и тёте в Эльзас, из каждого разговора со свекровью, ностальгирующей по малой родине из домика в Провансе, я привозила парочку новых выражений. Послушать Беатрис, так Эльзас и Россия – это брат и сестра, разлученные во младенчестве. У них так же, как у нас, демонизируют сквозняк, произносят немую для всей остальной Франции букву «h», варят суп из свёклы и заквашивают молоко до состояния рассыпчатых комочков, похожих на творог.

Я думала, что ловко переменила тему, и теперь остаток вечера Гийом будет думать про своего непосредственного начальника, который осваивает эльзасский по самоучителю, и про цены на недвижимость в Кольмаре, которые куда привлекательнее парижских. Нашему умению читать мысли друг друга Гийом нашел красивое французское определение «fusionel», «взаимопроникновение». Я не так уверена в двустороннем эффекте, но сама-то уж точно могу залезть к мужу в голову и понажимать там нужные кнопочки.

– Ну, в общем, стулья стульями, а я хочу присутствовать на родах, – сказал вдруг Гийом.

Если я сомневалась, рожать ли лежа или сидя, просить анестезию или терпеть «наживую», то в одном я была уверена ещё до первых родов: мужа при ЭТОМ быть не должно.

Своей категоричностью я немало удивляла подруг.

– Он может быть полезен, когда тебе будет не до разбирательств с врачами, – говорила Инна. – Главное, объясни ему до начала, какими ты видишь свои роды.

Но что-то мне подсказывало, что то, как я вижу свои роды, будет сильно отличаться от того, как они на самом деле происходят. И что муж при этом будет растерян ещё больше, чем я.

– Он будет массировать тебе поясницу, промокать лоб и приносить воды, – говорила Лена.

Но, если уж начистоту, зачем нам с болью посредники? Когда меня отвлекают от переговоров с ней, я становлюсь невежливой и могу наговорить страшных вещей, которых на самом деле не думаю. А про мужа я, бывает, даже и думаю страшные вещи.

– Он имеет право присутствовать при рождении собственного ребёнка! – восклицала сестра.

Она Водолей по гороскопу, ей близок принцип вселенской справедливости. Я Рыбы, и мне кажется, что рассуждать о правах отца в момент родов несколько преждевременно, если не сказать, не к месту.

– Ты смелая женщина, – вздыхала сентиментальная подруга Настя. – Вот я без Миши даже в туалет сходить не могу, не то что родить.

До первых родов я не знала, как близко она подошла к истинной причине моего подспудного нежелания звать мужа в свидетели чуда рождения. Об этом ведь не пишут не то что в романах, но даже в просветительской литературе. И на мамочкиных форумах этот момент как-то изящно замалчивают, хотя казалось бы… Я встретила прямое упоминание о родовой дефекации только однажды, в сериале «Анатомия страсти». Там Кристина отказывается присутствовать на родах Мэридит:

– Мы с тобой дружим много лет, и это во многом потому, что какаем раздельно.

Как и резковатая Кристина, я уверена, что в сплетенье душ и тел должны быть пределы. Поэтому я сказала как можно беспечней:

– Гийош, поверь, ничего красивого или интересного в этом нет. Да ты и в обморок упадешь сразу.

– Может быть, – сказал он и глотнул вина. – А может быть и нет.

– Это совсем не похоже на те постанывания, которые издавала Фиби в «Друзьях»…

– Я выдержу.

Я отложила приборы и посмотрела на него.

– Вопрос не в том, выдержишь ли ты. Я про себя знаю, что не выдержу, это же не первые мои роды. Извини, я недостаточно эмансипирована для того, чтобы не думать, как я выгляжу. А в этот момент у меня точно не будет сил об этом думать.

Мы долго спорили. Но по большому счету, этот спор никогда не прекращался в моей голове. Говорят, это несправедливо – отказывать отцу в таком мощном экзистенциальном опыте. Говорят даже, что без первого импринтинга сложнее будет развить взаимную любовь между мужчиной и ребёнком. В Москве большим спросом пользуются те редкие роддома, где разрешены совместные роды. Во Франции это даже не обсуждается: отцу рады в любом родблоке. Это очень модная сегодня концепция, и все девять месяцев я так или иначе находилась под её прессингом. Мои жалкие аргументы разбивались о мораль женских форумов. Причем консерваторы и либералы выступали против меня единым фронтом.

В России говорили: «пусть увидит, как ты страдаешь – больше ценить будет», «нужен кто-нибудь, чтобы принимать экстренные решения» и «что за глупое стеснение, он же будет стоять НЕ С ПРИНИМАЮЩЕГО КОНЦА».

Во Франции напирали на «женский эгоизм» и «ущемление прав отца».

Я переживала свою несовременность и опять чувствовала себя кругом неправой. Пока мне, как обычно, не помогла работа. Я делала материал про Екатерину Медичи и узнала шокирующие подробности дворового этикета. Оказывается, в разные моменты истории те или иные глубоко личные ритуалы насильно становились общественными. Так, например, не только за родами, но и первой брачной ночью французской королевы наблюдали сановитые придворные, а другие, рангом пониже, слушали стоны и кряхтения из соседней с опочивальней залы. Дальше – больше. Журналистский интерес – дело такое: только начни! В Древнем Риме оргии были обязательной частью празднеств. На обряде обрезания крайней плоти мальчика в еврейских общинах по канону должно присутствовать десять мужчин старше тринадцати лет. У некоторых древнеславянских народов, племен Индии, народов Северной Африки и жителей архипелагов дефлорация невесты передоверена «помощникам» – друзьям жениха или свидетелям, а то и всем гостям свадьбы: они «обезвреживают» девушку перед передачей мужу. Ту же процедуру, вошедшую в историю под «правом первой ночи», практиковали феодалы средневековой Европы. На Шри-Ланке девочку во время менархе, первой менструации, торжественно купают женщины семьи. На освидетельствование девственности в судмедкомиссию ЗАГСа грузинских девушек приводят будущие свекрови. Это мило и очень аутентично, и никто, конечно, не спрашивает виновников торжества, желают ли они делить свою интимность с большим количеством сочувствующих.

На моих московских родах в родблоке так или иначе присутствовало шесть незнакомых людей. Из них трое были заняты мной, одна медсестра заполняла карту и двое стажеров наблюдали издалека. С тех пор, как я вышла из возраста подгузников, мне не доводилось лежать без трусов с раскинутыми ногами в присутствии шестерых человек. Я только тихо радовалась, что пропаганда активного отцовства, которая именно в этом конкретном моменте удивительно совпадает с мизогинной проверкой «точно ли мальчика родила», пока что не сделала присутствие отца на родах обязательным. Пока что рожать одной или в компании – право женщины, такое же, как принимать или нет противозачаточное, делать или нет аборт, кормить или не кормить грудью.

Но тем летним вечером, который пах грибами и слоёным тестом, все мои примеры из истории, социологии и юриспруденции казались верхом эгоизма. Стыдно было признаться, что ключевую роль в родах я отвожу не будущим взаимоотношениям мужчины и ребёнка, а настоящим взаимоотношениям женщины и боли. Это будто бы делало нашу любовь поверхностной, а доверие – неполным.

XII. Если б я была Болдарь

Лесли взяла двухнедельный отпуск впервые за семь лет и предавалась каникулярным безумствам в Австралии – спамила фейсбук своим тощим загорелым телом и видами заката над сиднейской бухтой. В ней запоздало проснулась страсть к селфи, и в сообщениях она теперь использовала немыслимое количество восклицательных знаков. «Пришлю тебе ПОДРОБНЫЙ фотоотчет, как только вернусь!!!!» – пообещала она мне.

Куда уж подробнее, завистливо думала я, прокручивая её ленту, расшитую образами из каталога «Клаб Мед».

Вот она подмигивает объективу за момент до прыжка с отвесной скалы, за её волосами белеет крыло дельтаплана.

Вот кенгуру ест у неё с руки.

Вот она стоит в обнимку с двумя белозубыми инструкторами по дайвингу.

Вот бежит по тронутому утренними тенями пляжу с сёрфом наперевес.

А я между тем к середине девятого месяца полностью распрощалась с навыками прямохождения. На четвереньках ползала в туалет и на кухню за соком. Чай мне запретили – его нельзя употреблять за четыре часа до и четыре часа после приёма таблетки железа. Русский человек без чая не человек, но без железа у меня, отдельно взятого русского человека, анемия. Так национальное самоопределение сдалось перед витальным императивом.

Вынести мусор, загрузить стиральную машину, сварить макароны – всё стало невыполнимым. Даже дотянуться до лежащего на соседнем столе пульта и то было проблемой. В общем, пришлось сознаться редактору, что я не смогу поехать исследовать болгарские молочные фермы. Чтобы не подставлять редакцию, которая уже спланировала октябрьский номер с учётом этого материала, я обещала сама найти автора на замену и даже подкорректировать текст, если чутье в выборе кандидатуры меня подведет.

За пятнадцать лет в медиа мне довелось поработать с полусотней профессиональных журналистов разного ранга и таланта. Но в Болгарию почему-то не хотел ехать никто из них. У одного оказался просрочен паспорт, у другого не хватало времени сделать визу, третий летел в Чехию, четвертый уже бывал в Болгарии и ничего интересного там не нашёл, пятый сдавал номер, у шестого болел ребёнок, седьмому залило квартиру, восьмого перекупили конкуренты.

В общей сложности мне отказали восемнадцать человек, из которых я лично могла бы поручиться только за пятерых.

Зато хоть завтра готовы были сорваться в Болгарию мои знакомые менеджеры ресторанов, корректоры, консультанты по косметике «Эйвон», архитекторы, верстальщики, переводчики, дизайнеры и автослесари. Я могла бы поручиться за них во многих областях жизни, но только не в вопросах журналистики. Поэтому пришлось отправить в Болгарию Галину Болдарь. Все, что я знала о ней достоверно – то, что у неё красивые чёрные волосы. Об этом сообщало селфи на фейсбуке. В остальном я знала о ней из уст университетской приятельницы Маши, которую я, собственно, и мечтала заслать к болгарским молочникам: уж она-то выудила бы из них секретные рецептуры пастеризации, а заодно – ну просто чтобы поддержать разговор – и планы расположения натовских баз. Единственный недостаток Маши был в том, что она не говорила по-английски. И если бы решение было за мной, меня бы это не смутило: я знаю, что она может понять хоть арбатского торчка, хоть сибирского шамана в состоянии транса. Но на кону стояла репутация международного издания, которое, конечно, не может позволить себе присылать журналистов без знания языка, с одними только шпионскими приёмами в арсенале. Поэтому пускать пыль в глаза мировому сообществу был отправлен автор с чёрными волосами, Машиными рекомендациями, длинным списком публикаций и знанием английского.

Неподвижность концентрировала самые неприятные качества моего характера. Поскольку единственными оставшимися мне способами контроля над миром стали компьютер и телефон, я напоминала инспектора Гэджета, жонглирующего девайсами. Вся мощь моего диктаторского гения выливалась на бедного черноволосого автора. Мой день начинался с мысли «Как там Болдарь? Ищет ли фактуру? Задает ли неудобные вопросы или тупо рассчитывает на пресс-релизы? А фотографа ориентирует на правильные кадры? Пишет ли?». Я требовала у Галины ежевечерних отчётов и выдавала горсти непрошеных советов по журналистскому мастерству.

Потом Болдарь вернулась, но текст сдавать не торопилась. Когда очередным утром почта сообщила, что нет, его по-прежнему нет, я превратилась в аморальное коллекторское агентство.

Я стала терроризировать родителей Болдарь по телефону.

Преследовать её в соцсетях.

Слать ей требовательные смс-ки и фиксировать время её появления онлайн.

Если бы я была Болдарь, то давно бы предложила за себя выкуп или слилась в глухую деревню. Но я была самой собой и совершенно сходила с ума от того, что не контролирую ситуацию.

Однажды, выслеживая несчастную Болдарь в скайпе, я заметила, что значок напротив имени лучшей подруги приглашающе зелен, а не привычно оранжев в смысле «не дёргайте меня, я работаю». И хотя я понимала, что это скорее по недосмотру, соблазн был слишком велик.

Лучшей подруге можно пожаловаться на нерадивых авторов.

Лучшую подругу можно прямо спросить, сколько она получает.

Её можно попросить съездить в центр Москвы в разгар рабочего дня и забрать твой истекший депозит с процентами.

Ей можно признаться в том, что временами не любишь свекровь или что, кажется, любишь соседа с пятого этажа.

Ну, в общем, много скользких тем с ней можно обсудить. А у меня как раз была одна такая.

DK: Не знаю, чего я жду с большим волнением: рождения сына или того, что Кьяра наконец вернется из провансальской ссылки

IA: Здравствуй, гусыночка моя. Бабка-дедка, наверно, счастливы целый месяц беспрепятственно лепить из неё француженку?

DK: Не знаю, не знаю… Беатрис намекает, что не видела телевизора уже месяц, совершенно оторвана от реальности, не знает, что происходит в Сирии и вообще. Но мужественно занимается внучкой круглые сутки. Кьяра имеет «губочную» способность поглощать время окружающих

IA: Смотри, не переучишь потом, будет требовать био-еды и велосипедного шлема. А вы-то как? Отрываетесь по полной?

DK: Эээ…

IA: Эээ?

DK: Мать, скажи, а Гийом вообще нормально пахнет?

IA: Не поняла

DK: Ну, не воняет навозом?

Инна прислала длинный набор прихотливо скомпонованных знаков препинания, который должен был одновременно выражать «недоумение», «испуг» и «смущение».

IA: Я боюсь, когда ты задаешь такие вопросы

DK: Мне очень важно знать, понимаешь, была ли я раньше слепа от любви, или это сейчас у меня искаженная обонялка

IA: Что-то в тебе сейчас реально искажено. Нормально он пахнет, твой муж

Это случилось вдруг. Однажды я зашла в гостиную, и в ноздри просочился резкий конюшенный запах. Сомнений быть не могло: его источником был Гийом, мирно стучащий по клавиатуре. Тот самый Гийом, который в разные моменты жизни пах то номером пятизвездочного отеля, то слойкой с абрикосом, то морским прибоем, то еловой шишкой.

Ни слова не сказав, я выбежала из комнаты и заперлась в ванной. Села на эмалированный бортик, озадаченно закусила губу. И беззвучно расплакалась. Сама дура, Бегбедер же предупреждал, что любовь длится три года! Вот и всё, ваше время вышло! И что теперь с этим делать?! Что теперь с этим делать, я тебя спрашиваю, чёртов Бегбедер, мне же рожать от этого неприятно пахнущего мужчины второго ребенка через месяц!

Я постаралась успокоиться и глубоко подышать. О’кей, моё тело категорически не желает играть в игру под названием «Последний эротический загул молодых родителей». И поскольку я не понимаю намёков, мозг просто взял и отключил рецептор, ответственный за восприятие мужнего запаха как приятного. А ведь все же знают: чем выше любовь, тем ниже поцелуи. То есть чем сильнее чувства, тем рисковее должны быть позы и неожиданнее места, где партнёров обуяет страсть. А в моей биологии что-то разладилось: желание угасает обратно пропорционально чувствам.

Засыпала я, откатившись в дальний угол осиротевшей кровати и прижимая к носу платок, мокрый от духов и слез.

Болдарь прислала текст, когда я уже окончательно утратила веру в её порядочность. Но какое мне теперь дело до молочных ферм в Болгарии, когда моя семейная жизнь рухнула! Хотя на розовом форуме говорили, что с обонянием в последнем триместре творятся странные вещи. Это обнадёживало. Это значит, что когда-нибудь феноменом хеморецептивных отклонений у беременных займутся биологи и создадут таблетку-противоядие. Но пока известен только народный рецепт – найти любовника и проверить, не случится ли перезагрузка. Я боролась с собой, чтобы не набрать номер Сержа. Это было бы очень плохой идеей, учитывая его частые визиты в Париж.

Инна, всегда такая понимающая, на этот раз твёрдо сказала, что это испортит мне карму и надо терпеливо ждать, успокаивая себя мыслью о будущих перерождениях. Пришлось для видимости согласиться с ней, потому что на деле никто из посторонних мужчин всё равно не захотел бы – даже в виде разового развлечения, даже в порядке благотворительности – заниматься сексом с женщиной с огромным пузом, асимметричным лицом, к тому же ползающей на четвереньках.

XIII. Hope of Deliverance

Солнце золотило мой впалый живот с выгоревшим пушком, подвздошные кости красиво приподнимались над синими плавками. Я протянула руку к плетёному столику и взяла стакан с мохито. Колкий от лайма и мяты ром вливался в меня через соломинку, потом в рот поползла ледяная крошка. Потянувшись, я встала с шезлонга и пошла к морю по мягкому, как перина, песку. Мохито переливался внутри в такт прибою. Шаг за шагом, я погружалась в бирюзовые волны. Сначала вода обхватила щиколотки, потом облизала икры, потрогала ямочки под коленками, и вот добралась до бёдер, особенно чувствительных с внутренней стороны… Я глубоко вдохнула, приготовилась нырнуть… Плюффффф!

Я резко села на кровати и почувствовала, что простыня намокает. Инстинкт разбудил меня как раз вовремя. Я метнулась в ванную, оставляя на полу след из прозрачных лужиц.

Через пару минут я вернулась в спальню, победно отключила будильник и, склонившись, прошептала на ухо мужу:

– Любимый, у меня замечательная новость: тебе сегодня не надо идти на работу.

Гийом сладко улыбнулся сквозь сон и поверил мне на слово.

– У меня только что отошли воды.

– Что?! – Гийом подскочил на постели, как ужаленный. – Бежим!!!

– Подожди, дай насладиться моментом! Последний день, когда я ношу ЭТО, – я постучала по вздыбленному пузу.

– Осторожней, а то родится с вмятинами!

– Я тебя умоляю. Он уже головой пробует на прочность мои тазовые кости. Господи, какое счастье, вечером я уже не буду беременной! – Я упала на матрац и раскинула руки. – Свободна, свободна, почти свободна!

– Тебе не больно?!

– Мне кла-а-ассно! Мне даже всё равно, что он будет Лев.

Гийом почесал за ухом.

– Тогда я бы съел круассан.

***

– Здравствуйте, я рожаю, – сообщила я даме за стойкой регистрации родильного отделения.

Гийом с сумкой и с пакетиком ароматной выпечки вошёл следом.

– Что вас навело на эту мысль? – спросила регистраторша.

Я глянула на секундомер мобильника.

– Через пятьдесят секунд сами поймете.

– Присядьте в коридоре, сейчас к вам выйдет медсестра.

Мы послушно сели.

Свои первые московские роды я считала большим успехом, залог которого видела именно в том, что заранее приготовилась к худшему. В ту ночь я разрешила себе быть не-принцессой, и это было очень правильным решением. Иначе бы после у меня случилась фрустрация, как у одной подруги. «Это так ужасно, так некрасиво, так… унизительно!» – повторяла она, прикрывая ладонью рот. Я не совсем понимала её. Мне казалось нормальным, что первичные процедуры – раздевание на людях, клизма, бритье лобка – уничтожают всякое достоинство роженицы. Ведь это специально сделано для того, чтобы после ей уже всё было нипочём. Чем скорее она перестанет чувствовать себя человеком, тем лучше. Ведь в ближайшие часы она – скот. У неё ожидается приплод. За несколько минут в приёмном покое роддома женщина пролетает в обратном порядке миллионы лет эволюции и становится приматом. Приматкой. При-маткой, то есть приложением к детородному органу. И мне это казалось само собой разумеющимся.

Поэтому моя ладонь не отвечала Гийому на ободряющие пожатия – она уже превращалась в копытце.

Из кабинета выглянула медсестра пригласила меня в смотровую. Помогла влезть на кресло. Извинилась, что может доставить мне некоторые неудобства…

– Три сантиметра раскрытия. Побегайте ещё! – сказала она сквозь маску. И отошла к столу заполнять карту.

– Я специально не завтракала, – заверила я. – Может быть, можно обойтись без клизмы?

– Клизмы? Зачем? – удивилась сестра.

– Для очищения толстой кишки. Мне в первые роды ставили.

– Да? – с интересом уставилась на меня сестра. – Какой необычный метод! А для чего перед родами очищать толстую кишку? Ребёнок ведь через другое отверстие выходит.

– Ну-у, – я неопределенно покрутила глазами. – Всякое может случиться.

Сестра поморщилась под маской.

– Нет, клизму я вам ставить не буду. Можете слезать! – сказала она, потому что я всё ещё выжидательно лежала с ногами врозь.

– Что, и брить тоже не будете?! – не веря своему счастью, спросила я.

Сестра обернулась и посмотрела с подозрением.

– Нет. А надо?

– Меня… в первых родах… – начала объяснять я и кряхтя слезла с кресла, пока сестра не передумала.

И тут заметила, что забыла смыть лак с ногтей. В приёмном покое московского роддома мне выдали ацетон с ваткой и потребовали избавиться от маникюра. «Если в первые два часа после родов начнется внутреннее кровотечение, то это легко будет заметить по ногтям – они посинеют. Ведь ты будешь в отключке, не сможешь позвать на помощь. А синие ногти кто-нибудь из пробегающих санитаров заметит», – удовлетворила мое любопытство московская медсестра. Я вся слегка посинела от этой мысли и начала яростно тереть остатки маникюра – воображение могло отправить меня в профилактическую отключку задолго до того, как начнут вынимать плаценту.

– У вас не найдется жидкости для снятия лака? – осторожно спросила я у французской медсестры. – Забыла смыть. А то ведь если внутреннее кровотечение…

Тут она отложила ручку и посмотрела на меня немного рассержено. Но быстро взяла себя в руки:

– Простите, а где вы рожали в прошлый раз? Вам там ещё и маникюр делали?

Из смотровой я вышла в прострации.

– Ну как? – спросил Гийом, воровато пряча в пакет надкусанную «улитку» с изюмом.

– А зачем же тогда все это… в Москве, – бормотала я, глядя перед собой. – Это же так ужасно… некрасиво… унизительно…

Конечно, я понимала, что многим рискую. Ребёнок наглотается каловых масс, и его будут лечить от дизентерии. Разрывы мне зашьют вместе с паховыми волосами, и у меня начнется сепсис. И в финале я всё равно умру от не замеченного вовремя внутреннего кровотечения. Но пока мне было просто хорошо от того, что не пришлось переживать профилактические процедуры, призванные свести все эти риски к минимуму за счёт уничтожения человеческого достоинства. Хорошо от того, что никто не пришёл в мои тонкие миры топтаться кирзовыми сапогами. Я радостно пожала Гийомову руку вновь обретёнными пальцами.

***

Боль становилась сильнее, крики громче, но никто особо не обращал на меня внимания – сказали же, три сантиметра, не драматизируйте. Я сама себе удивлялась: в первый раз кричать я начала на семи, а до этого пыталась шутить и вести с медсёстрами светскую беседу про последние исследования в сфере стволовых клеток. А сейчас мне бы уже, честно говоря, хотелось остаться с болью наедине где-нибудь в тёмной палате с кушеткой и кнопкой срочного вызова. Я была бы также не прочь поменять джинсы на просторную больничную робу и иметь отдельный туалет, чтобы при случае по доброй воле, без клизменного насилия очистить толстую кишку.

Но был полдень. Санитары и врачи ушли на обед. Гийом – незаметно, как он думал – доедал сдобу. Я умирала от голода, но боялась проглотить кусок, чтобы не увидеть его потом выблеванным на кафеле палаты. Я выла и слонялась по коридору под диалог регистраторши и уборщицы.

– Как поёт, как поёт! – восхищалась вторая, облокотившись на швабру. – Просто Нэтрэбко̀. Мы тут с мужем были на концерте. И я тебе скажу, хорошо, что он у меня безработный. Потому что билеты, если не по квоте, дорогие, как не знаю что.

– У-у-у-у. Ф-ф-ф-ф. У-у-у-а-а-а-а!!! – затянула я арию под названием «Шесть сантиметров раскрытия».

– Везёт безработным, – отвечала регистраторша. – Но видишь, и у нас работа неплохая! Как в первом ряду сидим!

– Ну, тише-тише, – одёрнул меня Гийом, которому как раз хотелось оказаться подальше от сцены.

Я звонко шлёпнула его по спине.

– Ненавижу тебя! Ненавижу-ненавижу! Как ты можешь жрать круассан в такой момент!

Регистраторша и уборщица разразились аплодисментами.

– Правильно, так его!

– Это он во всём виноват!

– В чём же это я виноват? – воскликнул оклевётанный Гийом. – Уже обед, а я и не завтракал толком!

– Не важно, мсье, вы виноваты во всём, – веско сказала регистраторша. – Терпите, вы здесь для того и есть, чтобы она вас била.

Без четверти час в приёмный покой вошёл сытый негр-санитар.

– Тебя тут одна девушка давно ждёт, – регистраторша кивнула в мою сторону.

– А-а-а-а!!! – заорала я вместо приветствия, не отлепляясь от стояка, у которого меня согнула очередная схватка.

– Понял! Сейчас сбегаю за каталкой! – отрапортовал санитар и снова исчез.

– А-а-а-а-а!!!! – крикнула я ему вслед, что значило «Двигай быстрее своими длинными ногами, иначе я всё тут сейчас разнесу к чёртовой матери».

Санитар вернулся с креслом на колёсиках. Он усадил меня туда, ласково приговаривая: «Ну вот, сейчас поедем в палату, вам там будет уютно». Но пока мы ждали лифта, мне уже расхотелось в палату. Мне захотелось прямиком на родильный стол. Санитар покорно развернулся на сто восемьдесят градусов и привёз меня обратно к Гийому, уборщице и регистраторше.

– Второе отделение? – удивилась регистраторша.

– Выступление на бис? – поддержала уборщица.

– Она хочет уже вот прямо рожать. А врач ещё на обеде. Что делать будем?

– А-а-а-а???!!! – присоединилась я к вопросу из позиции «сложенный перочинный ножик».

Регистраторша набрала номер, и через минуту явилась подмога в лице двух юных медсестёр. Наверно, они сидели на диете Монтиньяка и потому не ходили в столовую. Меня наконец завезли в палату с родильным столом, и одна из сестёр стала меня переодевать. Она ловко набросила рукава бледно-зелёной робы на мои трясущиеся руки, прихватила полы за спиной так, чтобы ткань облегала тело, но не стесняла движений, затянула шнурки и нежно расправила воротничок вокруг моего мокрого лица. Оглядела меня, словно манекен, и сказала:

– Красавица – глаз не отвести! Мужа позвать?

– Л-л-лучше анестезиолога!

– Анестезиолог ещё на обеде. Мы ему уже дважды бипали. Но он скоро придёт, не волнуйтесь. Может, пока всё-таки мужа?

Из-за стенки донесся характерный хохоток Гийома, каким он обычно очаровывает работниц социальной сферы.

– С-с-с-начала анестезиолог, п-п-п-отом муж! – упрямилась я, с трудом попадая челюстью на челюсть.

– Хорошо-хорошо! Как только анестезиолог появится, сразу приведу его к вам. А вы нам пока попойте еще немного, ладно?

Я улыбнулась одной стороной рта – между схватками меня трясло, будто вместо вен у меня высоковольтные провода.

– А п-поздно не будет? С-с-с-колько у меня сантиметров?

Ответа я не услышала, потому что накатила очередная схватка, и всё окружающее потонуло в протяжном «А-а-а-а!»…

***

Как ответственная первородящая, в Москве я хотела испытать возможности своего тела и отказалась от анестезии. Но на седьмом сантиметре раскрытия вдруг передумала. Надо сказать, на этом сантиметре я уже передумала рожать вообще и хотела просто, чтобы всё это как-то рассосалось. Мне сказали, поздно. Не рассосётся. А если вколем анестезию, то ещё и замедлится. В моё время московские акушерки относились к обезболиванию со скепсисом. Я сама подозрительно отношусь к уколам в позвоночник. Но если честно, согласиться на анестезию при вторых родах было самым правильным решением в моей жизни после решений родить Кьяру и выйти замуж за Гийома. Меня колотило, как на электрическом стуле, и я взвешивала, чего боюсь больше: того, что врач промахнется, попадет иглой не туда и я останусь калекой до конца дней, или следующей схватки.

– Восемь сантиметров! – объявила медсестра, заглядывая под полы моей робы. – Малыш, путь свободен и выстлан красной ковровой дорожкой! Мы тебя ждем!

Нет, всё-таки схватки боюсь больше. Да, однозначно схватки, решила я и изогнула спину колесом.

– Прекрасно, прекрасно! – отозвалась анестезиолог, прицеливаясь шприцом. – Идеально изогнутая спина. Какая гибкость! Вы занимаетесь йогой?

– Ы-ы-ы! – издала я.

Да. Пою в опере, занимаюсь йогой, хожу по подиуму, участвую в конкурсах красоты. Женщина всегда стремится быть такой, какой её хотят видеть. А тут, похоже, все хотят видеть меня Лучшей Роженицей Земли. Сначала Гийом расписывал, как это здорово, что сын родится четырнадцатого августа. «Ребёнок-мост!», – восклицал он, имея в виду, что пятнадцатое августа – национальный праздник Вознесения Богоматери, и значит, день рожденья часто связывать разрозненные выходные в единый праздничный блок. Потом раскрытие матки показалось медсестре «замечательным». У ребёнка была «идеальная кардиограмма». Если верить врачам и медсёстрам, я повсюду была молодцом. И ноги-то до меня никто не расставлял так правильно; и никто не ложился на кушетку с такой грацией; и никому бледно-зелёная роба так не шла к цвету лица.

Игла вошла в кожу незаметно.

– Вот и всё! Вы великолепно держались! Через пять минут будет уже не больно, – пообещала анестезиолог.

Через пять минут ко мне вернулась способность соображать, и первой мыслью было «Господи, зачем же нужно было всё это средневековье?». Я ощутила всю значительность момента сразу, как только перестала ощущать боль.

– Гийом! – позвала я.

Он ворвался в палату, на ходу завязывая тесёмки халата вокруг шеи.

– О, папаша, вы как раз вовремя! Момент… Ещё момент… Хотите перерезать пуповину? – спросила врач и протянула ему бордовый складчатый комок в слизи с сиреневой трубкой из пуза.

– Я… не… – начал было говорить он. Но вдруг сильно побледнел и упал как подкошенный.

Надеюсь, он увидел то, о чем так долго мечтал. Хотя он ведь вошёл не с принимающего конца.

***

Пока мне зашивали разрывы, я укреплялась в мысли, что моя вагина – невероятно красивое место. Просто объект современного искусства. А после нескольких умелых стежков медсестры от неё просто глаз будет не оторвать. Жаль, очень жаль, что любоваться ею можно только при помощи карманного зеркальца.

Я чувствовала себя абсолютно исключительной. Хотя, понятное дело, я была четвёртой за день, и наверняка все роженицы получали ударную дозу комплиментов и восторгов в качестве естественной анестезии. Это и было странно.

У медперсонала не было оснований любить меня больше в Париже или меньше в Москве: в оба роддома я приехала в схватках, и оба они были государственные. То есть и там, и там ко мне относились как к энной «рожающей на общих основаниях». Но отношения эти отличались разительно! Если бы Гийом был не Гийомом, а каким-нибудь отвлеченно идеальным мужчиной, я бы подумала, что он, зная моё принципиальное неприятие платных родов, втихую отстегнул персоналу за доброжелательность.

К первым родам я готовилась. Ходила в школу мам, делала упражнения Кегеля, даже взяла у подружки видеокурс по йогическому дыханию. Но главная работа шла в тонких мирах: я закаляла слишком чувствительные ткани астрального тела, девитализировала все точки, куда меня легко ранить. Я готовила себя к испытанию не столько болью, сколько полной потерей контроля, необходимостью отдаться во власть чужих людей в масках и белых халатах. Из рассказов на форумах складывалось ощущение, что у многих из этих людей весьма поверхностные знания в медицине и садистские наклонности. В роддом я ехала с готовностью к травме – телесной или душевной. Ведь я собиралась рожать не только без обезболивания, но и без «конверта» – взятки врачу за тёплое к себе отношение. То есть практически в поле. Возможно, мне предложат даже самой перегрызть себе пуповину, как это делали селянки. В моём поколении девушки уверены, что без «конверта» (его ещё из уважения к рыночной экономике называют «контрактом») рожать нельзя. Ну, то есть просто НЕЛЬЗЯ, так приличные люди не делают.

Реальности оказалось трудно соперничать с моей живой фантазией. Рожала я в чистой, просторной палате с туалетом и надувным шаром, на котором можно перекатываться в схватках. Процесс шёл без осложнений, если не считать того, что меня, счастливую обладательницу притупленного рвотного рефлекса, нещадно тошнило остатками обеда и ужина. Это и многое другое, от первичных процедур до накладывания швов, был чудовищно неприятно, но я ж не сахарная и потому считала московские роды большой удачей: мне не давали сомнительных лекарств, не делали экстренного кесарева, не тянули младенца щипцами, не оставили истекать кровью на каталке в коридоре.

К счастью, мне не пришлось проверить квалификацию врачей – со стандартными процедурами справились и акушерки. Зато невозможно было не заметить, что в этих беспроблемных, стандартных обстоятельствах они были строги и неприветливы, как школьные завучи, и налёт деловитой вежливости слетал с них при первых же попытках диалога. Их суровые лица, неосторожные слова и оценивающие взгляды больно вонзались в самые нежные места моей души. Ведь все внутренние доспехи пришлось оставить на стульчике в приёмном покое вместе с верхней одеждой, мобильным и заветным флаконом венгерского лидокаина, потому что «не положено».

Черепашка без панциря, я три дня провела один на один с машиной здравоохранения. Я вела себя хорошо – машина тоже. Ну да, было несколько пограничных замечаний от нянечек, которые заставили меня плакать. Но это же всё гормоны, уговаривала я себя, а на нянечек нельзя обижаться, они не всегда хорошо образованы. Ну да, врачихи походили на экзаменаторов, которые на всякий случай подозревают всех студентов в списывании и прогулах. Но они столько крови видят в день, не жирно ли это – ждать от них доброго слова?

Когда меня выписывали, чувство радости от обретения дочки многократно перевешивалось другой радостью: как будто меня миновало что-то ужасное, что всё это время посверкивало и погромыхивало над головой. Какая-то угроза харасмента, физического и нравственного. Мне казалось, что я выбралась из зала суда, где действовала презумпция виновности по отношению к обвиняемым, а обвиняемыми были роженицы.

Тогда я ещё не знала, что всё материнство построено на этой аксиоме.

Сейчас моя радость была совсем другого свойства. Она пока ещё не была связана с черноволосым морщинистым комочком, который из меня вылез, – скорее, с тем, что сам процесс прошёл весело, как праздник, с шутками и беспрестанными похвалами. Мне не пришлось отчаянно спасать свою самооценку между схватками. Напротив, едва я собиралась снять с себя воображаемую диадему и поорать по-звериному, меня тут же возносили обратно на пьедестал волной комплиментов. «Вы молодец», «вы все правильно делаете», «очень хорошо, что вы дышите именно так», «сразу видно – опытная мать» и даже «у таких родителей просто не может родиться несимпатичный малыш». Орать после таких фраз становилось как-то неудобно, не к месту.

Название романа Давида Фёнкиноса La Delicatesse на русский странно перевели как «Нежность». А может, и не странно? – думаю я теперь. Может, правильно перевели, ведь «деликатность» – слово для русского человека отчётливо иностранное, смысл его не вполне понятен. Один деликатно скажет, что у товарища укроп застрял между зубами, другой – деликатно промолчит. Нежность – это понятней. Это чувство умиления к родному, слабому или зависимому. Она редко возникает по отношению к незнакомому взрослому человеку в расцвете сил. Нежность подразумевает интимность, эмоциональную близость – и некоторое превосходство субъекта над объектом.

А вот деликатность – это не чувство, это подоплёка общения, объяснить её природу и проявления гораздо сложнее. Она возникает не по отношению к объекту, а является характеристикой субъекта отношений. Деликатный человек будет таковым с детьми и взрослыми, с начальниками и подчиненными, с официантами, уборщицами и даже животными. Тогда, в роддоме Сен-Пельтриер, это слово впервые пришло мне на ум как некое принципиальное различие в русском и французском подходе. Эти чужие люди, которые ничего мне не должны и которые никогда меня не увидят в чём-то, кроме зелёной робы, думали о том, как отзовутся во мне их слова, интонации и выражения лиц, а не только их медицинские действия. Они обращались со мной с деликатностью. С той самой, которую мои московские знакомые пытаются получить в обмен на конверт. Немного внимания. Толику хорошего отношения. Полграмма доброжелательности. То, что от самого факта покупки автоматически обесценивается и становится своей противоположностью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XIV. Нулевая параллель, нулевой меридиан

Мясо средней прожарки с дижонской горчицей, табуле, салат с уксусной заправкой и шоколадный кекс. Таков был мой первый больничный ужин после родов. Иными словами, микробы, множественная аллергия, колики и запор у новорожденного.

Я смотрела на принесённый поднос одновременно с ужасом и с восхищением. Ведь каждой русской роженице известно: в первую неделю грудного вскармливания ей положены только рис и паровые тефтели. Вкус – нейтральный, цвет – слабовыраженный, текстура – кашеобразная. Овощи вводить на четвертый-пятый день, если у малыша сыпь – виновному продукту объявить двухнедельный мораторий. О заправках лучше забыть. Цвета в собственную еду добавлять постепенно, начиная с жёлто-зелёной гаммы. С красным рискнуть на третьей неделе, предварительно дав ребёнку антигистаминного для профилактики.

Этот свод правил пронесся у меня в голове, и слюноотделение замедлилось.

– Неужели мне это всё – можно?! – спросила я у нянечки.

Она сверилась с журналом.

– У вас же нет пищевой аллергии? Значит, можно.

– Но молоко, – пробормотала я, боясь, что вот сейчас она поймёт ошибку и отберёт поднос.

Нянечка опять посмотрела в журнал, а потом с опаской на меня.

– Они забыли отметить непереносимость лактозы?

– Нет, но молоко в груди…

– А что молоко? – непонимающе переспросила нянечка. – Придёт!

Значит, ошибки нет: я и правда имею право всё это съесть! Вот когда доверчивость к врачебным предписаниям, которой не устают ужасаться мои мудрые подруги, сослужит мне хорошую службу!

Живот довольно урчал, переваривая ужин, а я краем глаза смотрела на посапывающий комочек с биркой – по-прежнему без должного умиления. На сморщенной физиономии младенца, который волею судеб назначен был быть моим сыном, проступали беловатые разводы, а хохолок слипся, словно кто-то вместо геля для волос использовал клей для обоев. Акушерка сказала, что новорожденных здесь моют только на второй день. Под седативным эффектом я забыла задать свой обычный вопрос «Почему?». Для разжигания материнской любви, да и для семейного фотоальбома определенно лучше было бы, если б мыли сразу.

Лицо малыша было покрыто жировичками, на пальцах торчали длинные полупрозрачные ногти. В крохотных ушках поблескивала сера. Надо хоть их почистить, подумала я. На прикроватной тумбочке сестра оставила влажные салфетки, ватные диски, флакон с парфюмированной водой для подтирания попки, бутылочку с молочной смесью и табель, где надо отмечать количество кормлений и испражнений. Очень удобно, но совсем не по-нашему. Я упрямо носила ребёнка к раковине, чтобы подмыть попу «натуральной» водой и вытереть «натуральным» полотенцем, а не этими индустриальными потаканиями материнской лени. И к бутылочке гордо не притрагивалась, не на ту напали, я за грудное вскармливание!

Только палочек на столике не было.

Полная решимости восстановить мировую гармонию хотя бы в вопросе чистоты ушей, я сползла с кушетки и пошла к дежурному посту.

– Здравствуйте, я из палаты номер шесть. Мне бы ватных палочек, ушки ребенку почистить.

– Сожалею, я не могу дать вам палочки, – ответила медсестра. – Это опасно.

Я знаю, что выгляжу молодо для роженицы европеоидного типа, проживающей в столице и умеющей спрягать глаголы в сослагательном наклонении. Такие, как я приходят сюда за первенцем годам к тридцати пяти, и у сестёр были все основания думать обо мне как о первородящей. Чтобы показать, что у меня есть Опыт, я уточнила:

– Даже специальные детские, с утолщённым наконечником?

– Детям вообще нельзя чистить уши до второго месяца, – ответила сестра.

Седативный эффект отпустил, и я спросила:

– Почему?

– Не могу вам ответить компетентно, но в инструкциях у нас написано палочек ни в коем случае не выдавать. Если хотите, я пришлю к вам в палату консультанта.

– Консультанта по вопросу ватных палочек? Пришлите, пожалуйста! – сказала я с ехидной улыбочкой.

Через полчаса в палату пришла маленькая женщина.

– Вы хотели знать, как чистить уши младенцу? Я здесь, чтобы это вам объяснить, – проговорила она на каком-то странном французском, не похожем ни на один региональный акцент, а похожем, скорее, на речевую патологию. – Берём ватный тампон, скручивает его плотным жгутиком…

– Я знаю, как чистить уши младенцу. Это мой второй ребёнок, – надменно перебила я. – Я всегда делала это ватными палочками, которые в моей стране даже называются «ушные». Я хочу понять, почему мне их не дают.

Сказала – и поздравила себя с тем, что в кои-то веки мой французский куда более похож на французский, чем тот язык, на котором изъяснялась моя французская собеседница.

– Ах! – понимающе вздохнула консультантка. – Дело в том, что сера защищает органы слуха в первые недели после рождения, оставляя им время доформироваться в тепле и относительной тишине. Поэтому не рекомендуется чистить уши новорожденным до второго месяца. Но и потом прибегать к ватным палочкам не стоит, потому что велик риск повредить барабанную перепонку.

– Опыт подсказывает мне, что это довольно трудно, – отбрила я, поморщившись.

Ну что опять за страшилки для безруких! Давайте еще на стаканчике с кофе писать «Осторожно, горячий» и на молотке «Избегать попадания по пальцу».

– Моя мама тоже так думала. Мне было пять месяцев, когда она убедилась, что повредить её довольно просто.

Сражённая лобовой манипуляцией, я не сразу взяла себя в руки. И продолжала уже не так уверенно:

– Но есть же специальные детские палочки, с уплотнением, ими нельзя залезть слишком глубоко…

Медсестра достала из кармана халата миниатюрную модель уха и палочку, как раз такую, как я просила.

– Извлечь серу из уха можно только специальным тонким крючком, который используют врачи-лоры. А ватные палочки забивают серу в детскую ушную раковину и создают пробку. Вот так.

Она продемонстрировала. Мой мозг всё ещё переваривал ужасное видение, и я сомневалась, что после такого вообще когда-нибудь решусь почистить ребёнку уши.

– Ну, хорошо, – покорилась я. – А ножницы можно попросить? Хотя бы ногти ему подстригу, а то смотрите, как он себя расцарапал. – Я приподняла покрывало над истерзанным личиком. – Я уж не говорю про свою грудь…

– Ножницы? Нет, что вы! Первые три недели нельзя ногти стричь – только обламывать. Многие мамочки допускают эту ошибку и навсегда уродуют детям неокрепшие ногтевые пластины…

Когда на следующий день нас пригласили на показательное купание, я уже ни в чем не была уверена. Все аксиомы моего прошлого материнства были осмеяны и развенчаны. Возможно, сейчас выяснится, что вода раздражает слизистые у новорожденного, а полотенце снимает защитные слои эпидермиса. Не исключено, что грудное молоко признали бесполезным и даже вредным. И кто знает, может, японским подгузникам нашли противопоказания…

Я вслушивалась в основы купания и пеленания, чувствуя себя новобранцем, которому объясняют, как собирать пулемёт. Я уже перестала гордо сообщать врачам, что это мой второй ребёнок: экзамен из сданного вдруг сделался проваленным.

***

Моей соседкой по палате оказалась сенегалка, разрешившаяся седьмым ребёнком. С остальными её детьми, а также с мужем, друзьями семьи и соседями я успела свести близкое – и не то чтоб желанное – знакомство в последовавшие три дня. Роды во Франции не повод для изоляции, посещения не только разрешены, а прямо-таки рекомендованы. Младенец не отдаляет женщину от других людей, а гигиена легко принесена в жертву социализации. Мужья тех, кому делали кесарево, остаются на ночь и ухаживают за малышом, пока жёны отсыпаются. А мамочек, разрешившихся от бремени естественным путем, родня и друзьям поддерживают с полудня до восьми вечера. Такая поддержка, наверняка, очень полезна роженице, но не сказать, чтобы она помогала восстанавливаться её соседке по палате.

Девочки-подростки приходили к нам вместо школы и подолгу сидели вокруг соседней койки, уставившись в мобильные телефоны. Я научилась засыпать в молчаливом присутствии трёх незнакомок. Потому что в обед появлялись сыновья с сумками-холодильниками. Они разговаривали лающими голосами, шуршали фольгой, квакали крышками вакуумных контейнеров, надсадно смеялись и разве что не жарили барбекю на тумбочке. К полднику подтягивались соседки, бурлящие новостями кондоминиума. Гийом, правда, предположил, что это другие жёны мужа моей сопалатницы, ведь не всех переселенцев удаётся отучить от полигамии. К ужину являлся и сам глава семьи, маленький грозный мужчинка с пулемётной манерой говорить. Он расстреливал мой некрепкий сон дробью непереводимых ругательств. Вероятно, очередная дочка была нежеланным пополнением в семействе. А может, некоторые языки чисто фонетически не приспособлены к нежности. Вот и русский, по словам некоторых французов, со стороны кажется проклятьями, перемешанными с кашлем. По крайней мере, когда я заговаривала с сыном или по телефону, соседская компания застывала и тревожно на меня поглядывала.

Это хорошее упражнение для воспитания терпимости, – уговаривала я себя, когда из-за ширмочки тянулись гортанные завывания молитв. Этого качества у меня совсем мало, а оно пригодится не только в предстоящем материнстве, но и вообще для жизни в этой стране.

Едва заканчивались приёмные часы, проверять границы моей терпимости брался мой безымянный сын. Он вдруг понял, что обстоятельства его жизни коренным образом изменились, и питательные вещества больше не поступают напрямую в живот. Теперь их надо с силой высасывать из непонятных кожаных бидонов.

В пять утра я возникла у поста медсестер:

– Нет ли у вас крема для сосков? Ребёнок просит грудь каждые сорок минут, – в доказательство я потрясла заполненным табелем, который начинался аккуратными записями «Хорошо поел», а заканчивался разъярёнными восклицательными знаками.

Сёстры очень удивились моей просьбе. Похоже, трещины сосков не были причиной частых жалоб пациенток. Они порылись в запасах рекламных пробников и вместе с порционным пакетиком «Бепантена» выдали мне бутылочку молочной смеси. Хватит, мол, изображать из себя дойную корову.

В семь тридцать в палату пришла медсестра с электронной машинкой.

– Давайте составим ваше меню на сегодня.

Я не сразу поняла, к кому она обращается.

– А что, можно выбирать? В смысле, если я вегетарианец, аллергик или мусульманка?

– Для них у нас отдельные меню. Но и для остальных пациентов есть три опции на выбор. Если вам что-то не нравится категорически, имеется пара резервных блюд. Помидоры с брынзой на закуску подойдут?

– Да, – кивнула я.

Это и в обычной жизни одна из моих любимых закусок.

– Рыба с картофельным пюре на второе?

– Да, – с опаской подтвердила я.

Рыбу с пюре я тоже очень уважаю.

– Йогурт и персик на десерт?

– Да! – воскликнула я. – Беру всё!

– Как с вами просто, – улыбнулась нянечка и что-то отметила в своей электронной машинке.

Ух ты… Такое редко услышишь. Такое даже стоит записать на диктофон, чтобы потом дать послушать свёкру. Я постоянно выпадаю из его системы гастрономических координат, где точкой отсчёта служит любовь к потрошкам и сосисонам.

***

– Читать как хобби? – испуганно переспросила моя соседка. – Нет-нет!

Медсестра уже пятнадцать минут выманивала из неё информацию для стандартного досье. Целью его было составить представление об условиях жизни семьи и дать полезные советы молодой маме. Поэтому в анкете были вопросы про то, как вы проводите свободное время или сколько раз в неделю принимаете душ. Но и над вопросами попроще медсестра билась, словно следователь по особо важным делам. Роженица не знала точно даже даты своего рождения. Это не редкость среди эмигрантов из плодовитой Африки. Гийом рассказывал, что работники паспортных столов, оформляющие им французские документы, на глаз прикидывают возраст, а числом ставят первое января. (Меня, помню, особенно возмутил выбор числа: наводнить мир таким количеством Козерогов!). Женщина едва говорила по-французски и в ответ на большинство вопросов пыталась всучить медсестре номер телефона своего мужа.

– Вы знаете, что во время беременности вам поставили гестационный диабет? – по слогам произнесла сестра, глядя в досье.

– Диабет? – переспросила сенегалка. – Да-да.

– С диабетом надо быть осторожнее, понимаете? Нельзя его запускать, иначе он станет хроническим.

– Да-да.

– Вы знаете, в каких продуктах содержится много сахара?

– Да-да.

– В каких?

– А?

– В каких продуктах содержится много сахара? Какие продукты вам запрещены?

Моргание.

– Конфеты, выпечка, фрукты, соки, кока-кола, – подсказала медсестра.

– Да-да, кока-кола, я люблю кока-колу! – радостно отозвалась женщина на знакомое слово.

– Вот это и плохо, что любите. Надо пить меньше кока-колы, совсем мало, – снова по слогам проговорила сестра и для наглядности показала «совсем мало» пальцами. Видимо, она понимала, что если совсем запретить сенегалке кока-колу, та просто умрет от обезвоживания. Международная корпорация под видом благотворительности плотно подсадила третий мир на свою шипучую продукцию.

На фоне соседки я чувствовала себя царевной-лебедью. Это нисколько не помогало тренировать терпимость и смирение. Напротив, это усугубляло гордыню, которая и так мой главный грех. Кюветики с младенцами стояли рядышком. Это был фраппирующий пример социального неравенства. Жизненные линии этих детей обманчиво начались с одной нулевой отметки – в палате госпиталя Сен-Пельтриер. Но когда мы вынесем младенцев за дверь, эти линии разойдутся под тупым углом, чтобы никогда больше не пересечься.

Ночью мы остались вчетвером – она, я и наши дети. Два мира, два космоса, две замкнутые экосистемы, мы тихо лежали в метре друг от друга и старались друг друга не тревожить. Она переворачивалась на другой бок – и многомиллионная цивилизация с другими понятиями о Добре и Зле, о правильном и неправильном поворачивалась вместе с ней. Мы обе не спали, но не пытались пообщаться. Нам не о чем было говорить, потому что между нами ничто не могло быть ясным по умолчанию. Для начала пришлось бы договориться о значении слов. Например, ребёнок – что это? Радость, помеха, долг, награда?

Отношение к детям, размышляла я той ночью, бессонной и молчаливой, тесно связано с идеей гостеприимства. Для моей соседки, не знакомой с контрацепцией, ребёнок – это незваный гость, который, может, и милый человек, но момент не выбирает и вообще частит. Его принимают, но без энтузиазма. В странах же, где диалог полов одерживает победу над домостроем, ребёнок – почётный приглашённый. К его приходу готовятся, приводят в порядок свои тело, дом, жизнь, покупают специальную одежду, переходят на специальную диету.

И тут приходилось признать, что мы с Гийомом, кажется, застряли где-то на подступах к парадигме продвинутых стран. Наши гости всегда приходят чуть раньше назначенного часа, и принимаем мы их несколько сумбурно. Но изо всех сил стараемся выглядеть радушными хозяевами.

***

Гийом, наслаждающийся тремя отпускными днями, которые государство даёт по случаю рождения ребёнка, сидел на краю койки и смотрел на меня с жалостью.

– Бедная. Разве можно это есть? Хочешь, я принесу тебе нормальной еды из дома? Мама как раз наготовила.

– Нет, спасибо, – ответила я немного резче, чем следовало. – Мне очень нравится здешняя еда. Вообще я поняла про себя ужасную вещь: искренне люблю брокколи.

Дверь открылась, в палату вошел долговязый чернокожий подросток с сумкой-холодильником. Он кивнул нам и проследовал на соседкину половину. Соседка, в отличие от меня, брокколи не любила, как и все другие овощи, и питалась только домашней едой, главным компонентом которой, судя по запаху, был фритюр. Гийом, слегка разочарованный, снова повернулся ко мне.

Возможно, проведывательная активность друзей и родственников вызвана не только желанием познакомиться с новорожденными. Дело в том, что врачихи и медсёстры в постродовом отделении как на подбор красавицы. Ясноглазые, хорошо сложенные, с зубами такими же белоснежными, как их халаты. Гийом клялся, что не придаёт значения экстерьеру медперсонала, но приосанивался при каждом скрипе дверной ручки. Он придумывал разные поводы, чтобы заходить почаще. Сейчас, например, принёс свежеотпечатанное свидетельство о рождении, согласно которому нашего сына будут звать Венсан Кирилл. Мы никак не могли выбрать между двумя именами, и муж решил дилемму по-женски – взял оба. И самое интересное – у него будет моя девичья фамилия. Регистратор сказал, что дети в одной семье не могут носить разные фамилии, а документы Кьяры, рожденной до брака, мы так и не сподобились переоформить.

– Так это ж замечательно! – всплеснула руками я. – За первого мальчика с фамилией Князев дед обещал свою «Волгу».

Он и правда обещал – ещё своим сыновьям. Те машиной не заинтересовались и наплодили дочек. Пока мы росли, «Волга» теряла ходовые качества, но приобретала ценности на рынке раритетов. Нашему поколению дед пообещал её в качестве уже не транспортного средства, а антиквариата.

– Да, только он будет не «Князев», а «Князева̀», – уточнил Гийом. – Французские бюрократы ведь не знают, что русские фамилии изменяются по родам.

– Венсан-Кирилл Гийомович Князева̀? – переспросила я дрогнувшим голосом.

– Второе имя можно не добавлять. Или до инициалов сократить, – разрешил муж. – Друзья будут звать его ВэКа… Ты же не всерьёз, правда? Ну, насчет брокколи?

Я подцепила вилкой зелёное соцветие и, причмокнув, отправила в рот. Гийома передёрнуло.

– Между прочим, – сказал он, – я единственный ребёнок в семье. Мне тоже надо кому-то передать фамилию.

Из-за ширмы запахло курицей и паприкой, зашипела открываемая бутылка колы. Семейный обед начался. При Гийоме они постеснялись петь молитвы.

В день выписки Гийом пришёл ровно к одиннадцати, как разрешал протокол. Пока я клала на бледные щёки румяна, он запихнул в сумку оставшиеся на тумбочке мелочи – влажные салфетки, книгу, блокнот. Дома нас ждал торжественный обед; свёкор наверняка сделал всё возможное, чтобы вернуть меня в стан нормальных людей, не любящих больничную пищу, и наварил побольше потрошков. Гийом повесил сумку на плечо, я подхватила Венсана-Кирилла Князева̀. Уже на пороге я повернулась к соседке и только тут поняла, что за три дня мы так и остались друг для друга безымянными:

– Всего доброго! Здоровья вам с малышом!

Она улыбнулась и кивнула. Это было её первое движение за три часа. С восьми утра она неподвижно сидела на застеленной кровати в «выпускной» чалме, с застёгнутой сумкой и спелёнутой дочкой. Видно было, что ей не терпится покинуть казённые стены.

– Ваш муж, наверно, вот-вот подъедет, – одобряюще добавил Гийом.

– Да, он задерживается, – отозвалась сенегалка. – Утренняя молитва.

Я покрепче прижала к себе сына и вынесла его из палаты. За три дня я научилась находить прелесть в гортанных запевах и кисловатом запахе чужой еды, но совсем не хотела узнавать этот мир дальше.

XV. Моя чужая дочь

В рамках подготовки старшего ребёнка к появлению младшего Гийом нашёл удивительный аргумент:

– Появится ещё один человек, который будет тебя любить.

– Как принц? – уточнила Кьяра мечтательно.

– Даже сильнее.

Я гордилась мужем, потому что сама на такую возвышенную риторику оказалась неспособна. Наверно, потому что у меня есть настоящая младшая сестра, а не воображаемая, как у Гийома.

Но когда Кьяра, осмотрев издали красный прыщавый комочек, заплакала и попросила отнести «это» обратно в больницу, стало понятно, что подготовительная кампания с треском провалилась.

Пока приехавшие по случаю бабушка с дедушкой кудахтали над новеньким внуком, я с интересом наблюдала за дочерью. Эксперимент прошёл чисто. Старшее поколение занималось ею целый месяц, и я никак не могла изъявить своё несогласие с чужими методами воспитания. У Кьяры появилась привычка складывать трусы вчетверо и странный ритуал омовения, начинающийся с шеи и заушных впадин. Она вытянулась, потемнела кожей и посветлела волосами. Но главная метаморфоза была глубже. В ней появилось что-то, что не зависело от меня. Если раньше я знала происхождение каждой царапины, гримасы и привычки, то теперь нитка истории отматывалась назад не до конца, не до катушки, а до какого-то узелочка, дальше которого дёргай не дёргай – не вытянешь. В дочке появилась интрига, тайна, и из-за этой тайны она теперь с каждым днём будет всё больше отличаться от меня. Это сделало её вдруг ужасно интересной. Я порадовалась тому, как мудро принимаю взросление дочери, ведь оно как раз и заключается во взаимном отдалении. Для многих матерей это становится поводом для расстройства, а я, наоборот, чувствовала облегчение, как будто передоверила ручное управление какой-то мудрой программе-автопилоту.

Вот поэтому так важно правильно выбрать ребёнку отца, думала я, беззвучно роняя слёзы на Кьярин пробор. Чтобы в этом тревожном открытии – она больше не совсем я, а я плюс ещё кто-то – всё равно была радость узнавания. Мужнина манера изводить пачку носовых платочков за день, дедова неусидчивость, поучительная интонация свекрови или привычка разговаривать с телевизором, перекинувшаяся к ней от прабабушки по отцовской линии…

За обедом Кьяра ловко орудовала ножом и вилкой и, расправившись с основным блюдом, деловито осведомилась: «А что на десерт?»

– Кьяра, ты слишком быстро глотаешь и недостаточно долго жуешь, – охладила её Беатрис. – Надо жевать каждый кусок как минимум семь раз, а лучше двадцать восемь. Вот так: ам-ням-ням…

– Замолкни, старушка, – отозвалась дочь.

Я поперхнулась потрошком.

– Кьяра! Что за выражения! Разве можно так говорить бабушке?!

– Дедушка говорит, – невинно пожала плечами она. – И ещё он говорит, что говорить с набитым ртом нехорошо.

Жан прятал глаза и ухмылялся, как мне показалось, горделиво. Я обернулась к дочери:

– Так, Кьяра, я сейчас очень серьёзно скажу. Не смей никогда такими словами обращаться ко взрослым, слышишь? Даже в шутку. Это очень невежливо. Поняла?

– Ухум, – легко согласилась дочь. – А дедушке можно?

– Я не могу делать дедушке замечания, потому что, во-первых, он старше, а во-вторых, у него для этого есть своя мама.

– Мэмэ Марион? – удивленно переспросила Кьяра. – Папѝ, мэмэ Марион делает тебе замечания?

Дедушка горько кивнул.

– И даже иногда порет.

– Как это? – заволновалась дочь.

– Ну как, ремнём по попе!

И он любя наподдал ей по мягкому месту. Все дружно смеялись: Жан – возможности замять неловкую ситуацию, Кьяра – своему счастью не знать ремня, Гийом – смеху Кьяры, Беатрис просто за компанию. А я вдруг подумала, что, возможно, не все изменения, произошедшие в дочери без моего участия, приму без возражений.

***

Под влиянием свёкров преобразилась не только Кьяра. За три дня, что они хозяйничали в квартире, в ней наступил полный феншуй. Жан разобрал балкон – выкинул дохлые растения, утилизировал заплесневевшую землю, фигурно вырезал недостающий кусок искусственного газонного покрытия в западный угол. Он как-то лихо подпилил двери в туалете и ванной, и теперь они, захлопываясь, делали «клак!», как настоящие. Он высверлил глазок и привинтил щеколду на входную дверь, чтобы шепелявые попрошайки перестали приходить средь бела дня и разводить меня на деньги. Он вмонтировал в потолок коридора светодиоды. Он забелил отметины, которые наше броуновское движение оставило на косяках, обоях и плинтусах. Он натёр воском паркет в том месте, где мы… это история со множеством деталей, но если резюмировать: Гийом воткнул освежитель воздуха в розетку вверх ногами, из него вытекло аж три эфирных масла, разлилось по полу и успело застыть к нашему возвращению. Когда я увидела липкую лужу на свежеполированном паркете, то принялась яростно скоблить её ногтями, сняв вместе со слоем подсохшего эфирного масла лаковое покрытие. Если бы не Жан, гореть нам в аду квартиросъемщиков.

Беатрис тоже не бездельничала. В ящике с бытовой химией моющие средства были выстроены по росту, от малого к большому, под каждой шеренгой приклеена уточняющая бирка. В ящике с нижним бельем трусы были выглажены, сложены вчетверо и организованы в линейки от светлого к тёмному. Как в пантоне, по оттенкам. Оказалось, у меня есть бирюзовые трусы – очень своевременное открытие, я как раз собиралась такие купить. Холодильник сверкал и приятно пахнул. На моей прикроватной тумбочке лежали вырезки из журналов: как правильно чистить зубы детям, симптомы недостатка витамина А в организме и правила стирки деликатного белья.

Теперь я с трудом ориентировалась на собственной кухне. Свекровь перегруппировала утварь так, как ей привычно. И нельзя было не признать, что в новой расстановке появились логика и шарм. Мне бы не пришло в голову завести прозрачные контейнеры для разбросанных мелочей, перемолоть раскрошенные крекеры в панировочную смесь и развесить по стенам лук и чеснок в чулках.

Но главное отличие этой квартиры от моей было в появлении «детской защиты». На углах стола и шкафов обозначились белые полусферы из мягкого пластика. На косяках – прорезиненные нашлёпки. Ящик с бытовой химией закрывался теперь большой прищепкой, которую надо хитро отогнуть, чтобы насладиться идеальной композицией внутри. На дверях торчали антихлопательные язычки.

Полный комплект детской защиты был подарен нам тогда, когда Кьяра только училась ползать. Он так и лежал не распакованным из-за моего варварского убеждения, что в мире неисчислимо больше опасностей, чем те, что мы можем предупредить. А по правде говоря, мне было просто некогда всем этим заниматься.

Свекровь же не разделяет моего фатализма. Её жизнь состоит в попытках подстелить соломку везде, где возможно. Когда мы едем на вокзал, она набивает наши рюкзаки крекерами на случай задержки поезда. Когда отправляемся куда-то на машине, в багажнике перекатываются бутылки питьевой воды, в бардачке гремят таблетки от укачивания, а у меня на коленях лежит карта с отмеченными местами заторов, радаров и дорожных работ. Когда мы идем гулять в «центр» деревни, приходится брать отдельный рюкзак для вещей «на всякий случай» – зонтика, солнечных очков, крема от солнца, спрея от комаров, карты постоянного покупателя супермаркета «Казино», панамки, бальзама «Арника» от синяков и царапин, компаса, дождевика… И это не считая постоянных сводок гидрометцентра, которые она присылает по смс.

Кто хоть однажды становился объектом столь обволакивающей заботы, поймёт, как хочется назло ей заблудиться, обгореть, промокнуть и быть искусанным комарами. Ведь это не просто кража времени и энергии – это покушение на мировоззрение. И порой я сама едва сдерживаюсь, чтобы не прервать поток напутствий и предостережений чем-нибудь вроде «Замолкни, старушка!».

– Знаешь, у этого крема для сосков какой-то странный запах, – сказала как-то свекровь, вертя в руках тюбик с «Бепантеном», где «бепантен» было написано кириллицей. – Он пахнет бензином. Ты прочитала состав прежде, чем использовать?

– Зачем, если из всех ингредиентов я понимаю только слова «вода» и «ароматизатор»? – ответила я шутливо. – Потом, вы же знаете, у нас в стране всё делают из нефти.

– Но надо же быть осторожней, речь идёт о здоровье ребёнка…

– Пусть привыкает, – сказала я. – Ему ещё долго жить с такой нерадивой матерью.

Это выглядело невежливо, да. Но какой вежливости можно требовать от человека, которого денно и нощно пытают? Венсан ел всё то время, что не спал. Как будто девять месяцев в утробе его морили голодом. Поэтому он не просто ел – он мстил. Каждые три часа он пил молоко с кровью напополам, потому что разжевывал мои соски до месива. Я рыдала, смазывала раны «Бепантеном» с запахом бензина и едва успела восстановить запасы собственной лактозы наспех проглоченным йогуртом, как Венсан разлеплял глазки и начинал призывно чмокать губами.

***

Однажды вечером Гийом принёс сногсшибательную новость: его коллега Оскар в свободное от работы время изобрёл лыженоску и даже оформил на неё патент.

– Гениально просто! – Гийом набросал на самоклеящейся бумажке три перекручивающиеся дуги. – Смотри, вот сюда вставляются лыжи, сюда – палки, а это крепится на липучке. Изготовление прототипа обошлось в четыре евро. И с ним он поехал в Китай…

В моей голове мгновенно включились несколько устройств: диктофон, преобразователь услышанного в текст и калькулятор, который, суммировав печатные знаки и умножив их на трудозатраты, вычислил, за сколько можно будет продать материал «Секрету фирмы». История успеха – это очень популярный жанр, «Золушка» для взрослых. Особенно если это большой успех в малых предпринимательских формах, то есть таких, где не требуется стартового капитала.

– У него уже двадцать заказов от магазинов спортинвентаря и центров проката. Шьёт в Китае за полтора евро, а заказчикам поставляет по тринадцать за штуку. Думаю, надо инвестировать в его проект. Я чувствую, это золотая жила.

В этот момент из кроватки послышалось ворочанье. Устройства у меня в голове тут же вышли из строя, скелет статьи рассыпался и стал горкой праха. Мне сделалось невыносимо от мысли, что придется поднять кофту, отстегнуть чашечки специального лифчика для кормящих, отлепить ватные компрессы и приложить к несохнущим ранам эту безжалостную машину с двумя бритвенными лезвиями вместо десен. Она высасывала из меня всё, даже мозг. Она высасывала из меня саму жизнь, самую мою самость.

Переход к слезам у меня теперь стал внезапен: вот я нормальная, а через мгновение обнаруживаю себя с ручьями вдоль щёк.

– Ну а сейчас-то из-за чего? – с отчаянием спросил Гийом. – Ведь при производстве лыженосок ни одно животное не пострадало…

– А детский тру-у-уд?! – спросила я сквозь рыдания.

Прошептав какое-то междометье, Гийом обнял меня, погладил по неопрятно заколотым волосам и в который раз предложил перейти на смесь.

И сквозь слёзы я подумала, что люди сходятся в пары неслучайно.

У Гийома есть школьный товарищ Роман – из тех, на кого смотришь и думаешь слегка переиначенными словами песни Бруно Фрейндлиха «Почему ты мне не встре-е-етился?..». И клянёшь прославленную мужскую дружбу, и надеешься на Ремарка. Кроме завидной внешности и редкой для французов начитанности, Роман ещё образцовый отец и борец за права женщин. Мы познакомились в мой первый год жизни во Франции, и он неподдельно удивился, узнав тогда, что в детский сад Кьяру вожу и забираю я. Купаю и укладываю тоже я. По выходным накрываю ей завтрак, одеваю и чищу ей зубы – опять я. «А ты когда проводишь время со своим ребёнком?» – спросил он Гийома, скорее, с интересом, чем с осуждением. Гийом подавленно молчал, потому что нам обоим вдруг стало очевидно, что время на ребёнка он выделяет по остаточному принципу. Мне захотелось крепко пожать Роману руку за такой своевременный вопрос, похлопать по плечу, расцеловать… и ещё много чего захотелось, не совместимого со статусом замужней женщины.

Но вся привлекательность Романа рассеялась после одного разговора.

Узнав, что его сын на смеси, я спросила с сочувствием:

– Молоко не пришло?

– Нет, просто Жоэль с самого начала не захотела кормить.

– Нужно было сразу выйти на работу, да? – предположила я по-прежнему с сочувствием.

– Да нет, также, как всем – через четыре месяца.

– Значит проблемы со здоровьем? – отвердевшим голосом допытывалась я.

– Ничего такого, просто не захотела и всё. Ей была неприятна мысль об этом процессе.

– Неприятна мысль?.. – я запнулась, обескураженная. – Надо же. Ну, а ты? Ты же такой внимательный отец, ты не настаивал? Ну, чтобы, там, иммунитет ребенку, гармоничное развитие, микрофлора кишечника, чувство защищенности…

– Как я мог настаивать, Жоэль же не корова, в конце концов. И потом, меня это вполне устраивает. Я считаю, что грудное вскармливание форсирует связь ребёнка с матерью, оставляя отцу какое-то невнятное место. А так мы оба по очереди даём сыну бутылочку. Я это ощущение не променяю ни на что на свете! И потом, знаешь, современные смеси куда полезней грудного молока. Они сбалансированы по витаминам и обезврежены по части аллергенов. Кстати, его первым словом было «папа»! – гордо закончил Роман.

Я была потрясена. До сих пор никто не говорил мне, что можно предпочесть искусственное вскармливание грудному. В моей стране это было бы признаком малодушия или болезни. Мне, положим, тоже не слишком нравилось обнажаться в общественных местах и выжимать себе грудь молокоотсосом, носить болящие колыхающиеся бидоны вместо задорно вздернутых выпуклостей, спать на спине и подтекать в районе сосков. Ритуал кормления я переживала как грубое нарушение телесных границ и бездарную потерю времени, но Кьяру честно кормила до года. Здесь же лобби производителей сухого молока действует заодно с феминистским движением: грудное вскармливание – выбор женщины, а не обязанность. Три месяца на материнском молоке – это уже люкс, ведь на четвёртый маме надо выйти на работу, и к этому моменту хорошо бы свести лактацию на нет.

Но в тот момент я ещё не продвинулась так далеко в понимании местного менталитета и внутренне поблагодарила высшие силы за такой эффективный способ избавления от начинающегося идолопоклонства. Орлиный нос Романа превратился в куриный клювик, под шаловливо расстегнутой рубашкой проступили совсем не мужские округлости, а волнующий аромат лосьона после бритья, который я старательно ловила носом, перебило запахом молока. Есть же, подумала я, сумасшедшие отцы, которые дадут фору матерям-наседкам. Они изучили науку материнства на зубок и, кстати, требуют переименовать её в «науку родительства». Ведь женщины в ней давно не трендсеттеры, а тормозящий фактор.

История с Романом вспомнилась сейчас, когда я рыдала на мужнем плече. При общей схожести ситуаций я очень чётко чувствовала, что в предложении Гийома перейти на смесь было желание спасти меня, а в аналогичном предложении Романа – стремлением идти в ногу с партией, взявшей курс на эгалитаризм.

Раньше моей главной задачей было понять, где в Гийоме он сам, а где в нем – француз. То есть какие его странности обусловлены характером, генами и семьей, а какие – менталитетом. Я успешно справилась с этой задачей и в тяжёлых случаях говорю: «Так, а сейчас давай попробуем выключить в тебе «француза».

Я научилась слышать, когда он говорит то, во что действительно верит, а когда – то, в чём ему запретили сомневаться.

Теперь же приходится расслаивать на составляющие уже саму себя. Разбираться, что во мне моё, а что – культурно-наносное. Оказалось, что на себе этот опыт ставить очень болезненно. Ведь некоторые навязанные убеждения врастают в нас, как железный прут в дерево. Сначала ствол кровоточит смолой, потом кора обтягивает инородный предмет, и с годами древесина вбирает в себя ржавеющую занозу. Прут уже не вырвать, но он всё же не является деревом.

Я прощупывала себя в поисках этих вросших заноз. Какие ценности я хочу привить детям даже вопреки директивам новой родины, а какие лучше специально забыть в московской девичьей?

Чем дальше, тем больше инородных железок проступало у меня под кожей.

XVI. Холодное сердце

Однажды телефон зазвонил, и женский голос заявил, что у меня невероятно красивый сын. Это было откровенным враньём: Венсан в полтора месяца по-прежнему был похож на недовольный ананас – желтоватый, в пупырышках и с хохолком на темечке. Кьяра на вопрос, нравится ли ей братик, отвечала сдержанно: «Да, но не голова».

Врущий голос принадлежал больничному фотографу. Эта боевая дама зашла в палату на следующий день после родов, приставила объектив к моему лбу и спросила, как меня зовут. Дальнейшее вспоминается смутно, потому что дама с объективом, наученная каким-то пособием по нейролингвистическому программированию, повторяла моё имя в начале и в конце фразы. И иногда посередине. Смысл сказанного с трудом преодолевал пороги из букв твёрдых пород, но я догадалась, что она хочет нас фотографировать.

Я была, прямо скажем, не в форме после бессонной ночи и утра в компании гостей моей соседки по палате. Да и если б виновник торжества имел право голоса, вряд ли он захотел бы появляться в семейных хрониках с грудничковой потничкой и слипшимися волосами. Я начала слабо отнекиваться, но фотограф была похожа на Карлу Бруни и также заморожено улыбалась, как будто пропускала услышанное через встроенный в голову онлайн-переводчик. Проще было согласиться, чем объяснить ей причины отказа.

– Одно фото вам в любом случае будет в подарок, Дарья! – заверила она. – А остальное, Дарья, вы сможете посмотреть на сайте и выбрать. А мы напечатаем. Дарья.

Нейролингвистическое программирование сделало своё дело, и я согласилась.

И вот полтора месяца спустя боевая дама звонит и берёт быка за рога.

– Вы посмотрели фотографии малыша (шелест бумаги) Венсана на сайте, Дарья?

Я путаюсь в бессвязных оправданиях, ведь у меня и свадебные-то до сих пор не разобраны.

– О, мы знаем, как заняты молодые мамы! – фотографиня тут же возвращает мне веру в себя. – Поэтому, Дарья, мы поработали за вас! Могу я подъехать к вам домой в любое удобное для вас, Дарья, время и показать уже напечатанный фотоальбом?

– Уже напечатанный? Но я же не заказывала…

– Наше кредо, Дарья, – предупреждать желания! – не сдается она. – И потом, я же должна отдать вам обещанную фотографию-подарок. Дарья.

Нейролингвистическое программирование сделало своё дело, и мы договорились о времени визита.

В назначенный день и час в дверях материализовалась симпатичная женщина с тяжелой папкой – не фотограф, а, вероятно, её ассистентка. Этой ни за что не скажу, как меня зовут, решила я.

– Здравствуйте, мадам Мийе! – широко улыбнулась она и оглядела прихожую. – Я могу называть вас Дарьей?

– Здравствуйте! Лучше мадам Мийе. И хочу вас сразу предупредить, я совсем не сентиментальна. Поэтому давайте сразу перейдём к цифрам.

На плите доваривались макароны, Кьяра голодно подвывала над пустой тарелкой. Мой самый красивый на свете сын лежал в детском шезлонге, кряхтел, тужился, шёл пятнами и дурно пах.

– Нет, я всё-таки сначала покажу – и вы не сможете отказаться! – заупрямилась ассистентка.

«Честно предупредила, что будет ВОЗДЕЙСТВОВАТЬ», подала голос Проницательность.

Ассистентка впорхнула в салон, разложила папку на рабочем столе между моим «Вайо» и Гийомовым «Макинтошем» и начала… воздействовать. Медленно листала глянцевые страницы, гладила их и пощипывала, предлагала даже понюхать, примеривала отпечатанные постеры на стену, покачивала у меня перед глазами диском с фотосессией.

– Звёздочки очень нежно смотрятся, правда, мадам Мийе?

– Правда. Так сколько это удовольствие стоит?

– А солнышко на подложке, как оно гармонирует с комбинезончиком маленького Венсана, как будто специально подбирали, а?

– Ага. Сколько будет вместе с солнышком?

– Ну, подождите, а вот ещё здесь посмотрите, с капельками дождя. А может быть, слёзками! Как будто ему грустно покидать ваш животик!

Я почувствовала острое желание выбросить ассистентку с балкона вместе с папкой, звездочками, солнышками и капельками. Мне не нравилась бумага, оттенок жёлтого у солнышка и оттенок синего у капелек, форма капелек, контрастность фотографий, ненакрашенная я, немытый Венсан… Но особенно мне не нравилось то, что эта женщина хочет втюхать это безобразие беззащитной кормящей матери, пользуясь тем, что пролактин уничтожил её критическое мышление.

– Сколько?!

Ассистентка поморщилась от моей прямолинейности. Это слово, похоже, нейтрализовало её чары.

– Итак, большой альбомчик с первыми фотографиями маленького Венсана, два маленьких альбомчика для бабушек, три большие фотографии в бумажной рамочке, чтобы поставить на рабочие столики папочки и мамочки, и диск с полной версией фотосессии будет стоить вам, мадам Мийе…, – он бросила взгляд на «Вайо» и «Мак», – триста девяносто семь евро!

Я так растерялась, что попросила звонок мужу. Мол, это он у нас решает финансовые вопросы. На самом деле мне не терпелось похвастаться, как ловко я научилась выворачиваться из нейролингвистических силков, в которые меня постоянно ловили незваные посетители в первый год жизни во Франции. Но какая-то часть меня всё же сомневалась: вдруг такие вещи положено покупать? Как, например, с рождением детей положено жениться, а после женитьбы – жить вместе. За сентиментальность и традиционные ценности у нас в семье отвечает Гийом. Если бы не он, мы бы до сих пор летали друг к другу раз в два месяца.

– Что? Гони её взашей! Зачем ты её вообще пустила?! – совершенно несентиментально закричал Гийом, услышав цену.

Я прикрыла трубку рукой и сказала даме:

– Он уточняет, можно ли заплатить в рассрочку?

– Да, конечно, – обрадовалась дама и зачирикала ручкой по листку. – Вы можете сделать четыре платежа по девяносто восемь евро.

– Мы можем сделать четыре платежа по девяносто восемь евро, милый!

Гийом кипятился и кричал в трубку проклятия капитализму.

– На моё усмотрение? Спаси-и-ибо. Целую!

Я повесила трубку и елейно улыбнулась даме. Та уже выкладывала альбомы на стол.

– Та-да-да-дам… Мы их не берём!

– Как? – опешила дама. – Вы же… Он же…

– Да, он исключительно щедрый человек. Хорошо, что в семье есть я.

Силой воли ассистентка притянула назад отвисшую челюсть, сгребла альбомы в сумку и ушла, подавленная. Я даже заволновалась, как бы она не кинулась набирать ювенальную юстицию. Ну, правда же, опасно оставлять детей с такой матерью. Я вышла на балкон и нашла глазами фигуру с папкой под мышкой. Она затерялась в человеческой реке с транспарантами. Широкую авеню, проходящую под нашими окнами, часто перегораживают для нужд демократии: миноритарные группы общества могут пройтись по ней со знамёнами и громкоговорителями и выразить своё «фи!» какой-нибудь готовящейся реформе. Иногда они проходят за двадцать минут, но иногда человеческая река может течь часами, сметая на своём пути урны, выбивая витрины банков, оставляя на боковых улочках подтёки мочи. Сегодня это было масштабное шествие турецкой диаспоры в знак протеста против поправок в закон о геноциде.

По репортёрской привычке я сделала несколько панорамных фото телефоном и захлопнула балконную дверь.

Крррак! – жалобно хрюкнула «детская защита», и какая-то её пластиковая деталь отскочила на пол.

– Последняя, – сказала я удовлетворенно и, пошарив ладонью по верху двери, снять крепеж. – Теперь ничто не помешает Вине прищемлять себе пальцы и набивать шишки.

Голодная Кьяра посмотрела на меня исподлобья и постучала пальцем по виску:

– Там в голове что-то не в порядке, да?

К появлению этой фразочки в её обиходе я тоже не имела отношения.

XVII. Регресс на фоне общего прогресса

Когда анестезиолог прописал мне бандаж для профилактики варикоза, я вспомнила, как мама забинтовывала икры толстенным бинтом серого цвета, и приготовилась остаток тёплого сезона прожить в маскировочных шароварах.

Когда аптекарь выдал мне по рецепту две пары чёрных чулок на кружевной резинке, у меня в голове пронесся вихрь эротических сцен с участием бандажа. Обычно я не ношу чулки, но раз на то есть врачебное предписание, ничего не поделаешь, придётся.

Правда, быстро стало понятно, что чтобы восстановить нашу прерванную сексуальную связь, потребуются что-то покрепче капрона. Я страдала тяжёлым случаем постродовой фригидности. Муж перестал пахнуть навозом, но моя главная эрогенная зона – грудь – вышла из строя от интенсивного использования по прямому, но забытому назначению. Она выработала защитную реакцию на истязания и потеряла всякую чувствительность. Стала немногим отзывчивей колена. Мысль, что кто-то может прикоснуться к ней с интимными намерениями, казалась смешной в своей нелепости. Как если бы на поле, истощённом необходимостью давать два урожая в год, кто-то вздумал бы разбить клумбу. Ну не издевательство ли?! Тут яровые и озимые дерутся за исчезающие минеральные вещества, а вы лезете со своими бесполезными цветочками!

С другой стороны, меня точила мысль, что не просто так многие молодые семьи распадаются в течение года после рождения первенца. Венсан, получается, был нашим первым общим ребёнком, ведь Кьяра первые полтора года была и документально, и географически только моей. Так, отказывая цветам в кусочке истощённой почвы, я подготавливаю почву для развода. От таких мыслей я часто плакала. Я плакала вообще почти всё время, что не работала – то от жалости, то от боли, то от умиления. От новостей, от фильмов, от книг, от заметок в журналах, от сценок на улице, от ссылок в фейсбуке, от кормления, от усталости, от первой Вининой улыбки. Любить вечно плачущую женщину сложно, а хотеть – просто противоестественно, докажет вам любой женский журнал. Только Гийом почему-то не знал об этом.

***

Если из-за Вини по швам расползлось моё ладное тело, то Кьяра вела разрушительную работу в голове. Ей, бедной маленькой билингве, были непонятны самые простые слова, которые обычные дети впитывают из контекста: «сразу», «где-нибудь», «пока», «зачем», «редко», «неудобно», «понимать», «образуют». Некоторые слова к тому же срастались – из окончания одного и приставки другого получалось новое слово, о значении которого она беспощадно допытывалась.

Кроме того, у неё появились Настоящие Детские Вопросы, отвечая на которые, родитель проявляет себя родителем.

Как мёртвые люди оказываются на небе, если их закапывают в землю?

Надо ли говорить учительнице, если видишь, что твой товарищ делает что-то плохое?

Почему люди сидят на улице и просят денег? А зачем тогда вы с папой работаете?

Почему ты подаёшь музыканту в метро, и никогда – тёте с ребёнком?

Почему нужно делиться своими игрушками в песочнице? А что тогда значит «моё»?

Вопрос от утверждения отличала лишь возвышающаяся интонация в конце фразы, и прежде всего надо было понять, какое именно вопросительное слово подставить в начале и, следовательно, на какой вопрос отвечать – как, зачем или почему. Пока мы это выясняли, обе успевали прийти в такое раздражение, что суть вопроса отходила на второй план.

***

– Можно я помешаю?

Кьяра сидела возле плиты на высоком стуле и изо всех сил хотела мне помогать. Из кастрюль валил пар, в кухне не хватало места, Кьяра перекрывала мне доступ к ящику со специями.

– Ты мне уже мешаешь, – прошипела я, не удержавшись от того, чтобы обыграть омонимы.

Кьяра на секундочку зависла.

– Я не хочу мешать тебя, я хочу мешать их! – сказала она, указав на сковородку и две кастрюли.

«Ох, трудно нам придется с беспредложным управлением», подумала я и дала дочке деревянный шпатель.

– На, мешай!

Это занятие ей быстро надоело, и вообще, конечно, оно было только предлогом, чтобы покрутиться рядом со мной и получить немного ласки в зазоре между чисткой моркови и мытьём посуды. Но поскольку глупая мать не понимала намеков, Кьяра поёрзала так, чтобы стул придвинулся ко мне вплотную, и принялась обцеловывать меня, примериваясь к губам. Я, скашивая рот, сказала:

– Кьяра, ты же знаешь, в губы маму может целовать только папа.

– А я смогу, когда вырасту?

– Меня – нет, но когда ты вырастишь, ты встретишь хорошего мальчика, с которым тебе захочется жить вместе и создать семью. Вот его ты сможешь целовать в губы.

Кьяра задумалась.

– А если девочку?

– Э-э-э… Папе это не очень понравится.

– Pourquoi?

– Ну-ка давай-ка говори по-русски, – попыталась я увильнуть от скользкой темы.

– Пичиму-у-у? – не сдавалась Кьяра.

Мой материнский ум заметался. Проявить широту сознания и объяснить ей про однополую любовь или, в надежде на внуков, выдать категорический императив, мол, мальчика и никак иначе?

– Parce que c’est comme ça! – выпалила я.

Кьяра этой фразой («Потому что это так!») отвечает на все каверзные вопросы.

Дочь выжидательно смотрела на меня. Я продолжала мешать бешамель с таким видом, как будто это самое важное занятие на свете, и понимала, что качусь в самый низ рейтинга родителей. Ведь хорошая мать обязательно нашла бы, что ответить. У хорошей матери есть устойчивая позиция по всем скользким вопросам, и она умеет её объяснить. А я даже самые устойчивые свои позиции не умею объяснить «по-детски». Но хуже всего, что таких устойчивых позиций у меня остаётся всё меньше и меньше. Я вошла в стадию ревизии знаний и мнений именно в тот момент, когда дочке понадобилось расставить точки над i.

За время, проведённое в эмиграции, мои убеждения как-то безобразно разболтались. С каждым годом всё труднее пристроить своё «личное мнение» между Россией и Францией. Они как два магнитных полюса, нравственные, политические, педагогические, а я, словно железная стружка, дрожу между ними. От разнонаправленной тяги сознание разъезжается по швам. Иногда слышно, как оно рвётся в тонких участках.

Русские друзья переживают, что детям во французских школах читают сказки про двух влюблённых принцев. Я всегда загадочно улыбаюсь в ответ: раз в неделю мы берём по две книги из школьной библиотеки, и самое скандальное, что нам попалось до сих пор, – история про попку, которая жила своей жизнью и не желала садиться на горшок. Если кого-то это удивило, то меня ничуть. Гоголь подготовил русского читателя к таким поворотам сюжета историей про эмансипированный Нос, а папа пел мне в детстве песенку про «Ой, поймали попку, оторвали попку, сидит попка плачет…». Не спрашивайте.

Но тут я заволновалась: а что если дети как раз дошли по программе до полового самоопределения? Я осторожно задала Кьяре наводящие вопросы и выяснила, что в её школе проводником передовых идей выступает девочка Алисия франко-американо-немецко-венгерского происхождения. Это она рассказала, что теперь мальчикам можно любить мальчиков, а девочкам – девочек. «Вот её родители молодцы, – бичевала я себя, отколупывая подрумянивающийся бешамель от стенок кастрюли, – подготовили дочку к жизни, нашли правильные слова. А что я? Нет во мне никакого разумного зерна, которое можно было бы посеять в детях».

Чтобы прикрыть постыдную для взрослого человека и журналиста нехватку слов, я наконец отложила деревянную ложку, притянула Кьяру к себе и сказала ей в пробор:

– Ты можешь любить, кого хочешь, когда вырастишь – главное, что я всегда буду любить тебя.

XVIII. Немного секса в холодной воде

В теле человека примерно шестьсот пятьдесят мышц. Из них в быту используются максимум две трети. Но стоит позаниматься спортом, как на утро всё болит – это стонет с непривычки неиспользуемая треть.

С мозгом ещё сложнее – человек использует всего десять процентов его мощностей. Если бы он освоил хотя бы пятьдесят, то, наверно, умел бы летать.

Дети взывали к девственным участкам моего мозга. Они «прокачивали» новые, глубоко запрятанные извилины, а те, что были натренированы, оставались не у дел. Поэтому вместо левитации у меня всё чаще случались короткие замыкания в голове. К трудностям материнства добавились сокрушительные мигрени.

В такие дни сначала отказывало боковое зрение. Всё, что вокруг предмета, на котором фокусируется взгляд, оплывало и становилось бесцветным полем с пикселями. Потом зрение восстанавливалось, и я малодушно надеялась: да просто глаза устали. Но сорок минут спустя тяжелело в надбровиях, а в горбинке носа начинало потягивать так, как будто вдыхаешь воду. Потом в голове появлялась точка. И я уже понимала, что это то самое, ужасное и непоправимое. Назло всем проглоченным таблеткам, холодным компрессам на лоб и жалким попыткам релаксации точка расползалась, как клякса, перемешивалась с серым веществом, обволакивало извилины и парализовало их работу.

К полудню боль становилась такой необъятной, непереносимой, что внутри больше ни для чего не оставалось места. Из желудка, словно поршнем, выдавливало остатки ужина и завтрака. На веках, казалось, кожа собиралась, словно на холке шарпея, и поднять их было совершенно невозможно. В какой-то момент картинка шла чёрными пятнами, как будто чернила просочились в окулярные каналы и заполнили радужку. Ноги переставали ощущать землю, воздух становился мягким, уютным, словно вода в ванной. И я окуналась в эту ванну с головой, и всё переставало существовать, даже боль… И это было счастье…

Отключки длились две-три минуты, но с младенцем в доме такое недопустимо.

Профессор мигренологии принял меня в том же госпитале, где четыре месяца назад я родила.

– Это возрастное, – успокоил он меня. – К пятидесяти пройдёт. А пока вот.

И протянул длинный рецепт.

– Это – две таблетки утром, это – одну днем, это – столовую ложку вечером. Курс рассчитан на год. Потом придёте, если не поможет – скорректируем.

– А это совместимо с грудным вскармливанием? – спросила я, покосившись на коляску с Виней.

– Что за вопрос! – ответил он и рассмеялся, как будто я спросила редкую глупость.

Дома я вывалила упаковки купленных лекарств на кровать, приложила страждущего Венсана к груди и принялась читать инструкции. Во всех, кроме одной, было написано «Не употреблять во время беременности, с осторожностью в период лактации». В последнем формулировка была помягче: «Употребление во время беременности и грудного вскармливания возможно только в случае, если выгода для здоровья матери превышает риск для здоровья ребенка».

Я с грустью посмотрела на горку коробочек, в которой таилось моё спасение. Собрала их обратно в пакет и спрятала в глубину ящика с лекарствами. Разве смогу я взять на себя ответственность определить, превышает ли моя выгода в данном случае риск для здоровья Венсана? Пускай мне лучше вообще отрубят голову, чем ставят перед таким выбором.

И я стала покорно ждать следующего приступа.

***

Я сама рассказала Гийому анекдот, который обычно рассказывают мужья несговорчивым женам. «Где-то в океане кит плавает вокруг самки и ворчит: «Развитые страны, десятки экологических организаций, выдающиеся политические лидеры, сотни волонтёров по всему свету – все борются за то, чтобы наш вид выжил! А ты говоришь «голова болит».

Мы договорились, что я сама подам знак, когда мне снова захочется. Но шёл шестой месяц, соски приспособились и обрели прежнюю форму, а желание всё не возвращалось. Муж ждал. Так сеттер ждёт утку в камышовой засаде: кажется, что он даже не смотрит в её сторону, но все его мускулы напряжены и готовы разжаться по первому взмаху утиных крыльев. Я чувствовала это напряжение и торопила себя. Иногда, ну, может, раз пять за всё время, у нас «случился секс», и каждый раз самым приятным в нём было то, что он закончился. По ночам я смотрела невероятные порнографические сны, нередко лесбийского содержания. Но стоило открыть глаза, изрядно поработавшее ночью либидо засыпало.

Увидев, как утром я надеваю бандажные чулки, муж поинтересовался, не выписывают ли доктора также поддерживающие корсеты на шнуровке и нет ли медицинских показаний для того, чтобы предпочитать трусики танга обычным хлопчатобумажным трусам типа «Неделька». И кстати, он где-то читал, что секс стимулирует лактацию, если вдруг меня интересуют последние научные исследования в этой области. Вместо ответа я испепелила его взглядом. Чего мне меньше всего хотелось, так это стимулировать лактацию. Вообще-то, если бы кто-нибудь спросил, чего мне на самом деле хочется, я бы сказала – ударную дозу мужских гормонов внутривенно, чтобы разом пропало молоко, отключилась обонялка, отказали слёзные железы и общая округлость форм превратилась бы в общую угловатость.

Но разве в ближайшие четыре года кто-нибудь спросит, чего хочу я…

Мысль, что всё это происходит против моей воли, красной нитью прошивала мои дни. Я поняла, что такое жить в рабстве. Моё тело принадлежало всем, я больше не могла лимитировать допуск к нему. Ощутимую часть дня я распластано лежала на кровати и чувствовала, что меня насилуют. Слева Венсан оттягивал, кусал и царапал мою грудь; справа, орудуя коленками и локтями, Кьяра взбиралась на меня в поисках утраченной нежности. А вечерами, когда Гийом возвращался с работы, ложился с нами на кровать и начинал поглаживать какой-нибудь не защищенный одеждой участок моей кожи, меня пронзало отвращением. Словно на меня положили крысу, и она бы стала ходить по мне своими когтистыми лапками и щекотать своим червеподобным хвостом. Мне хотелось плакать и кричать, но псевдоспециалисты по самообороне советуют в такой ситуации расслабиться и постараться получить удовольствие.

Я спасалась мыслью, что в чёрном ящике, который я открывала украдкой пару раз в день, живут понимающие меня люди. Там есть буквы, из которых я умею строить новые миры. Там я – царь и бог. А здесь, на кровати с мужем и детьми лежит только моя истощённая ресурсная оболочка.

***

Гийом мне завидовал: сидишь дома, хочешь – работаешь, хочешь – смотришь сериалы. Он не знал, что не только сериалы, но даже новости я смотреть не могу по причине повышенной чувствительности. Мир ужасен и жесток. Раньше я этого не замечала, а теперь просто пройти по улице стало испытанием воли. Там сидели чумазые цыганки с вялыми детьми и усыплёнными щенками; там по проезжей части были размазаны останки замешкавшегося голубя, у которого, конечно, где-то осталось гнездо с птенцами, и теперь они умрут от голода; в лавке мясника, над кроваво-красными ломтями вырезки, висели постеры с улыбающимися телятами; старики на балконе дома слезящимися глазами следили за проезжающими машинами в тщетной надежде дождаться детей с визитом… Я толкала коляску через этот ад и глотала слезы. Теперь понятно, почему люди становились отшельниками. Уйти, уйти, исчезнуть, самоустраниться, чтобы не видеть этого всего, не чувствовать! Действительность стала просто физически непереносима.

На всякий случай я перестала просматривать ленту в фейсбуке и включать телевизор. Но дурные вести нагоняли меня окольными путями. То музыкальную программу по радио прерывал экстренный выпуск новостей: женщина хотела совершить самоубийство, напилась таблеток и из лучших побуждений – чтобы не попали в приют – напоила ими троих своих детей… Бабушка обнаружила их несколько часов спустя, мать откачали, а детей – нет.

То в супермаркете у касс волонтеры, собирающие продукты для голодающих племен Буркина-Фасо, раздавали покупателям листовки с фотографиями рахитичных чернокожих малышей.

То в парке няня, занятая смс-перепиской, не выпускала двухлетнего подопечного из коляски. Ему так хотелось набивать рот песком, лизать ножки скамеек, делать первые шаги, предпринимать неуклюжие попытки сближения с ровесниками – и становиться независимым, активным и свободным. Но всё, что ему было дозволено, – свысока наблюдать за чужой весёлой жизнью. Я уже видела в нём вялого дядечку с пузом, который усмирил в себе все желания, в том числе и желание жить, потому что его и тридцать лет спустя держат воображаемые ремни коляски. Видела – и оплакивала.

Найти утешения в придуманных мирах тоже не получалось. Я поняла вдруг, почему тургеневские барышни лишались чувств при чтении сентиментальных писем. Раньше мне это казалось экзальтацией, побочным эффектом перетянутого корсета. А теперь я сама умывалась слезами над не слишком талантливыми книгами, а описанные страдания детей и животных лишали меня сна, аппетита и воли к жизни. «Зачем так себя мучить?» – недоумевал Гийом, заставая меня в полпервого ночи на кухне с мокрым лицом, вспухшими глазами и заложенным носом над очередной книгой. «Я уже почти, уже скоро», – всхлипывала я и отмахивалась от него рукой, сжимающей раскисший бумажный платочек.

Дочитывать книги – важный навык культурного человека, приобретенный мною в институте и бережно охраняемый от нашептываний лени и скепсиса. Часто именно финал даёт произведению смысл. Иногда роман, казавшийся средненьким, в конце оборачивается гениальным, потому что последние строки расставляют всё по местам, и фрагменты, казавшиеся слабыми и ненужными, вдруг оказываются поворотными. Только перелистнув страницу с благодарностями, можно понять, что хотел сказать автор.

Именно в этот сумрачный период я впервые бросила книгу на половине. Роман Антона Понизовского был построен на обсуждении героями диктофонных записей чужих воспоминаний. Реминисценции охватывали широкий исторический пласт – от раскулачивания до перестройки, но в целом рисовали грустную картину становления современного русского характера. В этих диктофонных фрагментах, напечатанных курсивом, истории были то комические, то трагические. Я каждый раз приступала к чтению так, словно надкусывала пирожок, не зная, с яблоком он или с битым стеклом. Пару раз разодрав горло осколками, решила больше выделенное курсивом не читать, хотя понятно, что без него роман теряет главное. Но оставалась вторая сюжетная линия – та, что происходит в современности, в занесённом снегом альпийском шале, где четыре человека ведут изящные споры о русской ментальности. Там, в отличие от диктофонного курсива, был эстетский язык, узнаваемые характеры образованных космополитов и даже намечалась любовная интрига. В этой части истории можно было чувствовать себя в относительной безопасности.

Но вдруг там, в праздных разговорах у камина, герой – исследователь Достоевского – объясняет, что порка шестилетней девочки в «Братьях Карамазовых» есть не что иное как сублимация её отцом подавленного полового влечения. Объясняет подробно, с длинными цитатами, грязными намеками и многоточиями, которые предлагают читателю включить собственную фантазию.

На этом я сломалась. Сломалась так звонко, что жизнь моя на следующие три недели сделалась сплошным, беспросветным состраданием. Беззащитную худенькую девочку, похожую на Кьяру, на моих глазах ежедневно, ежеминутно порол розгами остервенелый недотраханный мужик. Я просыпалась с этим образом в голове и засыпала с ним. Днём мне было тяжело двигаться, потому что всё время хотелось закрыть глаза руками и заорать что есть мочи, чтобы этот ублюдок её отпустил. Книгу пришлось убрать в закрома платяного шкафа, там, где хранятся до следующего сезона летние вещи. Мне плохело даже от вида ей обложки – чёрного прямоугольника с заголовком и жёлтой спиралью. Эта спираль звала меня продолжить чтение, укоряла, что я малодушно отказываюсь заглянуть в бездны человеческого характера. Я сама презирала себя за трусость, не совместимую со статусом взрослого человека с университетским дипломом. Разве можно не краснеть, заявляя друзьям, что отныне смотришь только романтические комедии? Как выглядит человек, уточняющий у букиниста, нет ли в этом произведении лауреата Гонкуровской премии сцен жестокости по отношению к детям и животным? Очень жалко такой человек выглядит, вот что. Я бы громче всех смеялась над тем, во что превратилась, если б не плакала всё время.

Когда я попыталась объяснить Гийому, что нелады, творящиеся со мной последние недели, – из-за книги, он непонимающе наморщил лоб и уточнил, мемуары это или беллетристика. Узнав, что я переживаю из-за того, что вымышленные одним писателем герои разбирают ситуацию, придуманную другим давно умершим писателем, он осторожно погладил меня по руке и спросил:

– Ты же понимаешь, что это неправда? Этой ситуации никогда не было. Это понарошку.

– Какая разница! – воскликнула я. – Она могла быть! Она уже описана, а значит – существует. Я сопереживаю тому, что автор написал, неважно, имело это место в действительности или нет!

Гийом сделал гримасу «силюсь понять, но не получается». А потом заявил, что всегда считал чтение художественной литературы бесполезным занятием, и странно, что я пытаюсь отравить Кьяру этим ядом так рано. Мне вспомнился эпизод из московской школы мам.

– Какой поступок или черта характера вашего ребёнка стал бы для вас самым большим разочарованием? – спросила ведущая групповой терапии.

Восемь сильно беременных девушек переглянулись. О каких разочарованиях можно думать на восьмом месяце, господи!

– Ну, например, если он вырастет и захочет стать дворником, а вы продали квартиру, чтобы оплатить ему мединститут, – для кого-то это может стать разочарованием. А для кого-то нет, – подсказала психолог. – У каждого разочарование персональное. Ваши дети ещё в животах, но вы уже возложили на них массу ожиданий, сами того не зная. Давайте попробуем их выявить и поработать с ними.

Мои соседки заговорили о болезнях и несчастных случаях, влекущих физические увечья. Мой ответ на этом фоне прозвучал оскорбительно:

– Мой главный страх связан с тем, что ребёнок не будет любить читать.

Потрясенная пауза.

– Господи, да разве это важно – любит он читать или нет?! – воскликнула наконец одна девушка. – Был бы здоров да весел!

– Мне важно, – упорствовала я, понизив голос.

– Я понимаю Дарью, – пришла на выручку ведущая, когда в комнате стал нарастать негодующий шёпот. – Под чтением она имеет в виду нечто большее, чем просто умение складывать буквы в слова. Ей важно, чтобы у неё с ребёнком сформировался общий базис ценностей, и любовь к литературе – одна из этих ценностей.

В полном соответствии с заявленными страхами я гоняла несчастную Кьяру по кириллическому алфавиту и ужасно переживала, что в пять лет она не умеет бегло складывать буквы в слоги. Мне не терпелось вручить ей Остера для самостоятельного изучения. Из русского фейсбука я знала, что дети в этом возрасте уже читают Кира Булычева. Кьяра же проявляла к буквам сугубо эстетический интерес, причем только к латинским прописным – ей нравилось рисовать из них завитушистые узоры. Своё имя она писала странным образом: первый слог маленькими буковками наверху, а второй – большими и на строчку ниже. Русское письмо казалось ей бедным из-за отсутствия надстрочных знаков и непреодолимой батареи крючочков. Там, где нормальная мать не видела бы проблемы, я предчувствовала выбор, который разнесет нас с дочерью по разным пролётам интеллектуальной лестницы. Нам останется только тянуть друг к другу руки в бессловесной любви, но никогда-никогда не получится слиться в экстазе задушевного разговора.

***

Пока я безуспешно пыталась сшивать свои разорванные в лоскуты тонкие миры, Гийом корректировал расчёты по паркингам с учётом повышения налоговой ставки и оплаты работ по укреплению фундамента, за которые проголосовало собрание собственников. Потенциальная прибыль от капиталовложения таяла на глазах. Я искала для нашей финансовой стратегии подходящий термин и металась между «капиталоброжением» и «капиталолажанием».

Совершенно неожиданно владение машиноместами вовлекло нас в судебное разбирательство. Мэрия хотела нарастить на доме, в котором располагался гараж, пару этажей. Для этого надо было расширить несущие стены за счёт трёх мест на подземной стоянке. Кооператив собственников паркингов не сдавал своих и единым фронтом выступал против надстройки. На троекратно увеличенные в честь этого членские взносы наняли адвоката, и он носился по судам с кадастровыми планами, а мы получали по почте отчёты с заседаний.

Это напоминало рязановский фильм «Гараж», который французы, конечно, не видели, а я знаю наизусть. Я пыталась найти нас среди героев, но мы почему-то всё время оказывались в стане отрицательных. Владельцы трёх парковочных мест блокируют появление десятка квартир. Это никак не вяжется с понятиями о добре и зле. Я, видимо, насквозь советский человек, потому что научилась ловко увязывать частный интерес с общественным. Я бы не отказалась от компенсации за наши машиноместа, превышающей цену покупки, скажем, в полтора раза. Тем более, если это даст шанс десяти семьям обзавестись жилплощадью. Но во Франции, как обычно, самое очевидное решение проблемы оказалось самым осуждаемым.

– Знаешь, у негритянок сейчас модны накладные пряди разных кислотных цветов. Ну там, ядрёно-розовые или голубые, – сказал однажды Гийом, читая очередной отчёт из суда, где опять не было вынесено никакого решения. К отчёту прилагался квитанция на оплату присутственных часов адвоката. – А Оскар нашёл в Индии мастерскую, где эти пряди делают за смешные деньги и хорошего качества. А потом он вышел на Лайлу Беренгети – знаешь такую?

Я помотала головой – я вообще не понимала, о чём он сейчас говорит и с кем.

– … телеведущая одна известная, негритянка. Так вот она этими прядями очень заинтересовалась. А у неё свой салон для телебогемы.

Я молча отхлебнула чай.

– Ну, в общем, это я к тому, что, наверно, надо продать паркинги и вложиться в дело Оскара. Чую, это золотая жила!

XIX. Питание и воспитание

В этом году Константину Эрнсту даже не пришлось заказывать сценарий для новогоднего сериала. Жерар Депардьё, олицетворявший Францию трём поколениям кинозрителей, стал русским! Со скандалом, со швырянием паспортами и распахнутой рубахой – всё это в прайм-тайм нескончаемых январских каникул по главному телеканалу страны.

Во Франции начало января хоть и рабочее, но за франко-русской комедией следили внимательно. На исторической родине актера не осуждают. Гийом тоже хочет растоптать свой паспорт каждый раз, когда подаёт налоговую декларацию или слушает выступление социалистов. В фискальное бегство обратились уже многие успешные граждане, издевательски проводящие полгода в пограничных с Францией коммунах Бельгии и Швейцарии. «Наш Депардьё, может, и неизящно выражает свои мысли, но он прав, – сказал в субботнем ток-шоу хозяин крупной сети супермаркетов Мишель-Эдуар Лёклер. – Французский налоговый кодекс – проявление не солидарности, а реваншизма». Главное в этой фразе, конечно, не пассаж про фискальное законодательство, а слово «наш» применительно к беглецу Депардьё.

Местом действия захватывающего спектакля был выбран Саранск. Саранск наверняка прекрасный город, и люди там милые, но его название – чисто в силу фонетики – принадлежит к той же группе, что Бобруйск, Оханск и Тьмутараканьск. То есть что-то сказочно-далёкое и очень самобытное. До сих пор слова «Депардьё» и «Саранск» рядом можно было представить себе только в начале анекдота, – но нет же, вот они, стоят рядышком в лентах ведущих информагентств! Саранск возник на картах мира. Редакторы русских новостей зашелестели страницами Ожегова в поисках названия коренных жителей города и атаковали Грамота.ру вопросами как правильно склонять – саранчан или саранчанцев? Западные СМИ с непривычки путались в переводах: почему административный центр населен агрессивными кузнечиками?

Пополнять редеющие ряды русских почётными депардьё – красивый способ бороться с пессимистической тенденцией в демографии. Они, может, и не в детородном возрасте, но престиж государства на международной арене очень повышают. Вот и Брижит Бардо намекнула, что не прочь попросить налогового убежища в стране, президент которой «чувствителен к проблемам экологии и животных». Пусть она пока не крепко дружит с Путиным, но у них ведь много общих интересов – уссурийские тигры, медведи или вот те же стерхи. Так что если французские власти не начнут лечить слонов от туберкулеза (на те самые налоги, которые утекают из страны следом за Депардьё и другими перебежчиками), то при необходимости крепкая дружба с русским президентом – дело пары неофициальных встреч. И тогда Брижит тоже получит свой привилегированный гектарчик тундры и какой-нибудь краснокнижный отряд грызунов для спасения.

Раз наметилась такая тенденция, мы тоже решили не отставать. Одновременно с Депардьё русское гражданство получал ещё один урождённый француз – мой сын. Долго живущие во Франции соотечественницы отговаривали: а призыв? В русскую армию потом идти, что ли? Я тушевалась: одно дело услышать такое от французов, которые рождаются с умением планировать жизнь на восемнадцать лет вперед, другое – от русских, у которых «авось» – замко́вый камень мироздания. Я робко напоминала, что решать проблемы надо по мере их поступления, чем в очередной раз демонстрировала свою никудышную ассимиляцию. Поднятием бровей, трепетанием ноздрей, поджатыми губами и прочими невербальными сигналами собеседницы давали мне понять, что вместе со своей национальностью я навязываю сыну некий отрицательный гандикап.

Нам бы, как в истории с Депардьё, очень не помешал deus ex machina[11], который является из трескучего дыма, одной фразой устраняет формальности и ускоряет процессы, чтобы соблюсти принцип единства места, времени и действия. Но в нашей истории работали законы не античной драматургии, а Российской Федерации. В очередь на подачу документов я встала задолго до родов (в июле удалось записаться на октябрь), и потом до декабря мы короткими перебежками двигались к заветной цели – печати на свидетельстве о рождении «присвоено гражданство РФ».

Выправив Венсану российский загранпаспорт, мы сразу же повезли его знакомиться со второй родиной.

***

Под крылом самолёта расстилалась белая пустыня с беспорядочно вбитыми гвоздями высоток и чёрными рощицами, похожими на мотки проволоки. Это тот случай, когда «бескрайняя» – не гипербола: у горизонта земля сливалась с небом того же грязно-белого цвета и, замыкаясь в сферу, перерастала признаки двухмерности – географические координаты. Невозможно было представить, что где-то на той же планете есть жизнерадостные холмы Тосканы, суетливые парижские кафе или Бродвей с его рекламными огнями.

Я смотрела в иллюминатор поверх Кьяриной головы и думала, что то, что мы видим, – лишь проекция того, что мы чувствуем. Раньше приближение Москвы я ощущала так, как томимый жаждой жираф чует воду. Москва, Москва, заряди мои батарейки! Я воткну в тебя свой штепсель, и животворная энергия побежит по артериям. В снежной гризайли мне виделись намеки на далёкое будущее, когда люди будут дружить с представителями внеземных цивилизаций. Коробки домов, кабели дорог, линии электропередач были свидетельствами того, что в вечных снегах возможна жизнь. Жизнь вопреки природе. Символ победы человеческого гения над климатом, стихией, температурой и прочими обстоятельствами.

Я опустила глаза, чтобы уловить выражение лица Кьяры. Интересно, чем она расцвечивает этот пейзаж, где в отсутствие прямого источника света у предметов исчез объём и остались только контуры? Надеюсь, мыслями о мамѝ Алёне, о её сырниках, о том, что утром можно будет забраться к ней в кровать и заснуть ещё на часик, о катке́, ледяной горке, неизбежных подарках и играх с подружкой Алисой.

На Гийома я даже побоялась смотреть: ему и в обычном состоянии едва хватает оптимизма на то, чтобы не сигануть с балкона; он считает Париж мрачным, несолнечным городом, а на температуру воздуха ниже 5°С реагирует повышением температуры тела до 38,5°С. Когда я упрекаю Гийома, что он недостаточно интересуется родиной любимой жены, он делает gros yeux и трясёт паспортом, в котором двенадцать русских виз. Но факт остается фактом: после свадьбы, завершившей период географических и сентиментальных метаний, я езжу к его семье два-три раза в год, а он к моей – раз в два-три года. «После бани, заключения брачного договора и покупки мяса на Лосиноостровском рынке историй про Россию мне хватит на всю жизнь», – говорит он. Эти истории он доработал в скетчи и с неизменным успехом выступает с ними в компаниях.

«Я, наверно, уже всю семью достала своей Россией», – подумалось мне. Сына попадет под призыв, муж вынужден проводить драгоценные дни отпуска в неприветливом холодном краю, дочка вместо спорта и музыки осваивает кириллицу. Но самое страшное: я сама больше не нахожу внутри того источника радости, который превращал унылый подмосковный пейзаж в Гаттаку. В самолёте было тепло и уютно, а за окном – смертельно холодно, и все цвета казались градациями серого. Контраст был так неправдоподобен, что казалось, будто мы смотрим фильм в кинотеатре. Только раньше это был воодушевляющий блокбастер про космические экспедиции, вроде «Москва – Кассиопея», а теперь – депрессивное авторское кино, как если бы Арановски задумал экранизировать Сартра и снял бы всё это на чёрно-белую пленку.

***

– Где теперь продаются детские ботиночки?

– Куда переехал металлоремонт?

– Кто и за сколько изгоняет вирусы из ноутбуков?

– Какие банкоматы появились в районе?

Так я здороваюсь с соседями в первые дни. Они любезно отвечают, но про себя думают, наверно, что эмиграция, пусть даже в страну вина и круассанов, не идет мне на пользу: у меня ввалились щёки и лихорадочно бегают глаза. Ещё бы, ведь я словно компьютер, которому вирус повредил сознание, и хозяин решил провести «Восстановление системы» на дату последнего запоминания.

Компьютерные сравнения очень актуальны в первые дни, потому что мама, как всегда, сменила оператора интернет-связи, и пришлось долго объяснять новой сети, что мой ноутбук с настройками её предшественницы не вражеский агент. Сеть мне не верила. Да что там, Россия больше мне не верила. Я чувствовала себя шпионом, заброшенным в страну, которую он детально изучил в шпионской спецшколе. Он в курсе странных местных обычаев и даже выучился без акцента говорить на её языке, но знает, что его выдаст какая-нибудь бытовая мелочь. Принято ли здесь расплачиваться карточками? А крупными купюрами? В метро теперь жетоны, бумажные билеты или пластиковые проездные? В автобус можно входить через все двери или только через первую? Ждём кондуктора или сами компостируем? А в маршрутках нужно выкрикивать название остановки или нажимать спрятанную где-то кнопочку?..

За несколько лет я последовательно теряла в Москве все реперные точки. Вишнёвый йогурт изменил химический состав и теперь отдаёт мылом. Из продажи исчезла гигиеническая помада с экстрактом облепихи. Парикмахерша Алла перешла работать в другой салон. Закрылся массажный кабинет, где Надя призывала к порядку мои расшалившиеся косточки. Студия электроэпиляции переехала в другой конец города. На месте любимого кафе теперь магазин принадлежностей для рыбалки. Из меню «Му-му» пропала гречка. Экстрасенсы в панельных домах на Ботанической больше не в моде, все ходят к астрологу-индусу на Маросейку. До сих пор ли белорусское молоко считается лучшим и, если так, то где оно продаётся? Чьё масло теперь под санкциями – финское, французское или новозеландское?

Приходится каждый раз заново знакомиться с родным районом и вырабатывать рефлексы: начинать маршрут с молочного отдела и заканчивать овощным (потому что иначе бутылки выдавят сок из помидор); покупать подгузники такой-то марки в такой-то день недели (потому что промоакция); выходить на прогулку в такое-то время (потому что в парке детские танцы). Ко всему этому можно относиться много проще, если приезжаешь в отпуск. Но я упрямо уверяла себя, что приезжаю домой, а значит, должна знать, что где лежит и как делается.

***

– Со-о-к! – раздался требовательный голос за спиной.

God жеdamned. Вроде и крышку отвинтила беззвучно, и налила, отвернувшись в угол, и глотала, практически не сокращая горловых мышц. И опять прокололась! Я локтем задвинула стаканчик за пакет и обернулась.

– Мне тоже сок! – сказала Кьяра и посмотрела на меня с вызовом. – Пожалуйста.

Я адепт теории, что дети воспитываются примером. То есть надо просто жить у них на глазах так, как считаешь правильным. Подход на первый взгляд простой, но на деле оказывается, что именно дети мешают жить так, как считаешь правильным.

А ещё оказывается, что многое из того, что казалось правильным, вовсе таким не является.

Это многое теперь приходится делать украдкой. Раньше я бы налила Кьяре сок, и мы бы, чокнувшись, выпили его. Но теперь у меня есть свекровь. И благодаря ей я знаю, что в пакетированном соке нет ничего, кроме ароматизаторов, красителей и канцерогенных консервантов, и каждый его глоток приближает диабет. Вода с сиропом куда полезней. Я не люблю воду с сиропом, но как заставить Кьяру любить её?..

Удивительно, как недостатки собственного воспитания проявляются, когда становишься родителем. Я предпочитаю сбрызгивать одежду водой вместо того, чтобы гладить, ношу кеды на босу ногу, кусочничаю, ковыряю губы, забываю поставить в холодильник недоеденное блюдо и не ношу с собой бумажных платочков. В топе рейтинга, конечно, привычка есть за компьютером и обходиться без ножа. Этим Гийом попрекает меня в самых неожиданных контекстах. Потому что во Франции столовый этикет является магистралью воспитания.

Их раблезианское обожествление пищи раздражает, думаю я. Не хлебом единым, как говорится. Художник должен быть голодным. Чревоугодие само по себе грех, а во Франции оно граничит с идолопоклонством, другим грехом. И оба – смертные.

Но нельзя отрицать чего-то, не предлагая этому альтернативы. Я же не нигилист какой. Я копалась в своем детстве, пытаясь нащупать ось воспитания. Но не находила ничего целостного и протяженного. Вспомнила, что пару раз папа пытался меня выпороть, и один раз у него даже получилось, несмотря на мамину оборону. Вспомнила, как мама заставила меня извиниться перед молодой женой дяди, которой я ответила фамильярно. Но всё это выглядело как-то разово, бессистемно. У моих родителей, как у постперестроечной России, похоже, не было никакой воспитательной стратегии. Они бесхитростно воспитывали меня тем самым примером. Когда положительным, когда отрицательным, но от этого не менее ценным.

Однако в Москве вопрос, как оградить детей от влияния моих родственников, для меня почему-то всегда вставал ребром. Здесь самые любимые люди подают самые плохие примеры. Даже мама, которая без детей расслабилась и позволяет себе жить, как хочется, а не как нужно. Отвлекаясь от раковины, она оставляет воду течь мощной струей, и пока она снова вспомнит о мытье, из крана может вытечь пять-семь литров. Она включает свет во всех коридорах по ходу движения и держит работающими три телевизора – в спальне, гостиной и на кухне. В ответ на мои спичи про экономию и экологию она презрительно поджимает губы и говорит с интонацией крайнего разочарования: «И когда ты стала такой мелочной!»

Отец ведёт латентную войну с «этим государством», которое его столько раз «ставило раком». Поэтому он использует сауну для того, чтобы сушить постиранные вещи, – это сжирает массу энергии и заставляет счётчик прокручиваться к обнулению. Он выпивает по две бутылки вина в день и его самые крепкие отношения – с газонокосилкой.

Сестра засыпает под стрекотание ноутбука на пятом эпизоде сериала и просыпается на восемнадцатом. Она курит перед завтраком, а с собакой гуляет, наоборот, перед обедом. Может поужинать попкорном и принципиально не ест овощи. Выплачивает кредит на игровую приставку и ещё два – за айфоны последних поколений, оба уже потерянные.

Дядя по отцовской линии, балагур и примерный отец, гордо показывает фотографии с охоты: на заснеженной обочине рядком лежат окровавленные туши лосей.

Дед, доктор экономических наук и человек с непоколебимыми принципами, существует в предыдущей редакции толкового словаря и может назвать душевно больных людей «дебилами», полагая, что это вполне нейтральное слово.

В такой вот сумбурный контекст я привезла своих парниковых французов. Кьяра немало удивляла бабушку вопросом «А куда выбрасывать картонки?», а Гиойм машинально выключал свет в коридорах.

Дочка и муж ждали от меня объяснений. Всему. Пока они спрашивали меня, я спрашивала себя: кажутся ли мне русские обычаи дикими, потому что я живу за рубежом, или я живу за рубежом, потому что они кажутся мне дикими?

***

– Курить плохо, – назидательно сказала Кьяра, глядя на тарелочку на стене.

– Знаю, малыш, – с грустью ответила Настя, затягивая её волосы в косичку-колосок «как у Эльзы».

– Так почему ты куришь?

– Ну, я однажды попробовала и теперь не могу остановиться. Так что лучше никогда не пробуй. Не дергайся и смотри на тарелочку, а то «петухи» получатся!

– Петухи на голове! – захихикала Кьяра. – Они будут меня клевать?!

– Конечно! И совьют себе гнездо из твоих волос. Вот такое гнездышко, – Настя завернула косичку полукругом. – Позовут своих курочек, и те будут высиживать яйца. Так у нас всегда будут свежие яйца с Кьяриной головы.

– И мама будет делать киш каждый день! – обрадовалась Кьяра.

– У курочек не гнездо, а насест, – вставила я из своего угла, где пыталась работать.

– Что за кыш такой? – спросила Настя, удерживая Кьяру за косичку, как егозливого щенка.

– Пирог из яиц, с лардоном и грибами!

– С беконом, – поправила я.

К моему брюзжанию уже привыкли и не обращали внимания.

– У-у, мням-мням. А мама со мной поделится, как думаешь?

– Думаю, да. Она всегда со мной делится, даже если я не хочу.

Сестра столовалась у мамы, так как на работе второй месяц не платили зарплату. За её профессиональным паркуром с замиранием сердца следила вся семья: в попытках пристроить свежий диплом со специальностью «социальная психология» Настя прошла всех возможных карьерных аферистов. Её завлекали в сайентологическую секту. Из неё вымогали «первичный взнос» на пропускной бейджик. Её проверяли на детекторе лжи и заставляли сдать анализ мочи на патриотизм, чтобы допустить работать в аэропорт. Ей под разными соусами предлагали быть оператором колл-центра – ну тем, кто заманивает наивных женщин на «бесплатные косметические процедуры», после которых те выходят с многотысячным кредитом. Её утвердили на место аниматора на турецком курорте, и хорошо, что у неё возник организационный вопрос, с которым она обратилась напрямую к администрации отеля, – как раз вовремя, чтобы узнать, что его штат и без неё хорошо укомплектован…

Наконец, после пяти месяцев поисков она устроилась в компании по реализации соляриев и солярной косметики. «Это на солярке, что ли?» – подначивал дед. Настя прожигала его взглядом, как вышедшая из-под контроля лампа ультрафиолетового излучения.

Несмотря на шуточки родственников, работа оказалась серьёзной. В трудовой книжке у Насти появилась красивая запись «тренер по работе с персоналом». В этом качестве она ездила по салонам красоты и растолковывала администраторам, какими волшебными словами лучше продавать их косметику. Она переняла лексикон маникюрш и парикмахерш, стала получать деньги и съехала на пустующую дедову квартиру, чтобы вести самостоятельную жизнь. Но главное: она ладила с коллективом, точнее с директором и замдиректора, которые приходились друг другу мужем и женой.

Жизнь налаживалась. Настя завела еженедельные ритуалы, как все рабочие люди, и стала непривычно рано выгуливать своего джек-рассела, который, бедняга, уже приучил себя ничего не хотеть до обеда. Через пять месяцев на Настю повесили продажи, потому что замдиректора оказалась беременной и сильно уставала. Через семь – дали под роспись ключи от склада. А через девять – сделали фиктивным гендиректором, чтобы настоящие директор с замдиректора могли получать пособие на новорожденного.

А ещё три месяца спустя в отрасли случился кризис, продажи остановились, и Насте перестали платить зарплату.

Гийом, услышав эту историю, пришёл в неприличное возбуждение. Он стал хватать Настю за руки и умолял нанять адвоката. Он клял русское долготерпение и грозился сам пойти поговорить с прижимистым директором.

Настя смотрела на клокочущего деверя взглядом рафаэлевской мадонны.

– В этой истории нет виноватых, Гийом, – говорила она далёким голосом. – В кассе и правда пусто. Мне ли этого не знать, я же за неё ответственна.

Гийом проглотил вертевшиеся на языке слова. Его левое веко дёргалось. Он просто не верил, что такое возможно. Я поспешила объяснить ему, что у нас капитализм пока ещё немного дикий. Но симпатичный. По крайней мере, симпатичней французского социализма, где едва ты начинаешь работать – сразу становишься виноватым. Мы не любим страховки и долгосрочное планирование. Зато мы быстро вертимся. Ищем ходы. Переформулируем. Смело берём на себя ответственность. Одним словом, у нас царствует великий «дебруй»[12]. Гийом немного успокоился и сделался задумчив.

Есть люди, которые жаждут ответственности – они становятся бизнесменами, генеральными директорами и политическими лидерами. У них высокие зарплаты.

Есть люди, которые боятся ответственности. Они избегают её именно потому, что знают о своей повышенной к ней чувствительности. Их психика не способна вынести груза обязательств, это стопорит их созидательную активность. Можно называть их трусами, а можно – прекрасными исполнителями, на которых всё держится. Их сила – в сознании своих лимитов.

А бывают люди, которые не чувствуют ответственности. Не боятся её, не считают обременительной, а просто – не ощущают. Ответственность – мощнейший сдерживающий фактор, и те, у кого его нет, становятся тунеядцами, преступниками или новаторами во всех областях знаний.

И вот мы трое, представители каждой из перечисленных категорий, сидели на одной кухне и под бессмысленный Кьярин речетатив думали о своём.

Настя – о том, что Кьярины волосики всё-таки ужасно тонкие; надо будет принести ей тот волшебный буст-шампунь, о котором говорила Света из «БельМондо»… Интересно, с какого возраста его можно применять?..

Гийом думал о том, что родись он в России с её безграничными возможностями, а не во Франции с её реваншистским законодательством, давно был бы магнатом. Набрал бы кредитов под завязку и открывал бы одну за другой фирмы – какая-нибудь да выживет. Надо проработать законы о кредитовании иностранных предпринимателей в России… Или оформить через жену? Нужна же она для чего-то…

Я же думала, что статус гендиректора, также как брак, материнство и кредит – несвойственные мне состояния. Не умею я махать крыльями под грузом обязательств. Я – человек, по-русски увязший в сегодня, человек без будущего, по крайней мере, без будущего предсказуемого. О будущем можно точно сказать только то, что в четыре часа захочется бутерброд из сыра и колбасы, но без хлеба, я открою холодильник – и найду там сыр «Российский», пятнадцать процентов жирности, и колбасу «Докторскую». В моё время дробное питание считалось признаком ЗОЖ, а не невоспитанности, как во Франции.

***

То, что еда у нас – способ обеспечить организм калориями, а не каркас мироздания, не давало Гийому покоя. Он молча недоумевал, почему мы все вместе не садимся за стол два раза в день. Да что там, и стола-то нормального у нас нет – так, маленькая столешница, она же рабочая поверхность, на кухне. Большой же обеденный стол сослан в мамину спальню со времен родительского развода и служит для увеличения поверхности бардака: под ним складируются коробки, а на нём – бумаги, тряпочки, сумки, старые кассеты, поломанная солярная лампа для зоны декольте и другой хлам без категории.

– Гийоша, ну нам всё равно трудно было бы вести застольные беседы, учитывая твои скромные возможности в русском, – оправдывалась я.

– У этих возможностей нет шанса развиться, если их не практиковать, – парировал он.

Я мысленно соглашалась, потому что сама выучила, а точнее высидела французский во время многочасовых застолий. Но вслух говорила, конечно, что нелепо заставлять независимых, работающих в разных областях людей жить по единому расписанию. На это Гийом выразительно поднимал брови, что значило «А что это тогда такое – семья, если вы не едите вместе?!».

У папы на даче ситуация была ещё непонятней. Хотя там в чести субботние застолья до утра, с водкой, гитарой, преферансом и выяснением отношений, в повседневной жизни культ еды сведён к тому же журнальному столику и телевизору. Но даже этот облегчённый ритуал нам не удается соблюсти. Отец, и так никогда не жаловавший детей, а теперь и вовсе отвыкший от постоянного человеческого присутствия, ел украдкой, пока мы гуляли. Бо́льшую часть дня он либо спал, либо отсутствовал, либо сидел за компьютером. Иногда он показывался в гостиной, чтобы пообщаться с внуками, но отваги его хватало на пятнадцать минут – и он снова убегал восстанавливать жизненную силу бонусами из компьютерной игры «Цивилизация».

Однажды папа появился на пороге гостиной с выражением лица, которое называется «А ну-ка!». Это значило, что он сейчас будет предлагать что-нибудь противозаконное или вредное для здоровья, а в случае сопротивления – брать «на слабо».

– Дорогой зять! – торжественно начал он, но запнулся. И скомандовал в сторону: – А ну-ка, дочь, переведи. Дорогой зять! В России в эти дни весь честно́й народ ныряет в прорубь. Такова традиция. Ты же не захочешь отлынивать от традиции?

Я перевела, обозначив честно́й народ «порядочными людьми». И в конце добавила от себя: «Ты не обязан этого делать».

– Только если с вами, – осторожно ответил Гийом.

– Само собой! Не оставлю же я тебя, несмышлёныша, без чуткого отеческого руководства.

– В прошлый раз он также заставил тебя обтираться снегом после бани, – напомнила я по-французски.

Эта история с неизменным успехом шла в компаниях. Папа с утра начал расписывать, как это здорово: после баньки, пропотевши, остудить себя свежевыпавшей порошей, хрустящей и липкой, а потом жахнуть стопочку водки, чистой, как слеза, да закутаться в байковый халат, да вытянуть ножки на каминную решетку… К вечеру Гийом был готов на всё.

Выйдя из парилки на ночной мороз, папа подвел осоловевшего француза к сугробу и похлопал по плечу:

– Ну, падай!

– А вы? – спросил Гийом.

– А я не могу, у меня сердце. Нельзя такой контраст температур. Кирдык может наступить.

Он выразительно провел большим пальцем по горлу и закатил глаза. И сразу перешел к стадии «жахнуть стопочку».

Про стопочку, халат, камин и последующие согревающие ритуалы Гийом ничего не помнит. Его сознание от термического шока выключило всю высшую нервную деятельность, и остаток вечера он просидел в уголке дивана с блаженной улыбкой.

В день Икс весь посёлок собрался у проруби смотреть на боевое крещение француза. Папа с дедом раструбили об аттракционе повсюду, слух дошёл даже до отдаленных деревень. Гийома встречали аплодисментами и гиканьем, как ярмарочного медведя.

В палатке, раскинутой у проруби для переодевания, Гийом ошалел от обилия голых тел, в том числе женских. Он потребовал наглухо обернуть его полотенцем, и только тогда стащил с себя горнолыжный комбинезон и термобелье.

– Мне неловко. Столько народу! У меня из плавок только ночные шорты.

Он приоткрыл полотенце и, поджимая пятки от холода, продемонстрировал тёмно-синие бермуды.

– Буа-га-га, – захохотал над ухом неизвестно как там оказавшийся папа. – Он в этом купаться собрался? Они ж колом встанут, только вылезет! Дочь, скажи ему, что обледенеют его шорты! Голым, голым это делается.

И пока я путалась в глаголах, он резким движением стянул с Гийома его плавательный костюм, последний оплот цивилизованности.

Галантный француз опешил, а папа уже увлекал его под локоток вон из раздевалки – к проруби. Гийом семенил, высоко поднимая пятки и стыдливо прикрывая ковшом ладоней причинное место.

– А теперь главное всё делать быстро, – кричал папа ему в ухо, перекрывая подбадривающие скандирования.

Гийом встал на первую перекладину лесенки.

– И не забудь – три раза, во имя Святой Троицы!

– А вы? – заволновался Гийом, малодушно цепляясь свободной рукой за поручни.

– Нет-нет, теперь уж давай сам. У меня сердце, ты же знаешь.

– Так не чес… – начал возмущаться Гийом, но тесть положил мясистую пятерню ему на макушку и нажал.

Все прошлые истории про Россию, которыми Гийом развлекал друзей, разом померкли. Теперь у него будет История. Влуффф – голова показалась над водой, но пятерня тут же втопила её обратно…

Гийом не раз видел кадры крещенских купаний в выпусках новостей, а теперь сам стал частью этой мифологемы. Влуффф – глотнуть воздуха, увидеть смазанные лица…

И в принципе уже даже не холодно. Главное, правильно подготовиться… Отеческое руководство… Во имя Святой Троицы… Влуффф!

Из проруби Гийом вылез другим человеком – цельным, закалённым, самоуверенным, способным перевернуть мир. Правда, понял он всё это про себя много позже, после долгого сна, которому предшествовали нескольких согревающих рюмок и лавина поздравлений от красных голых мужчин и от слегка посиневших от холода женщин в шубах, наброшенных поверх раздельных купальников.

– А Депардьё уже нырял? – спросил он, засыпая.

– Что ты, его зачислили без экзаменов, – ответила я и погладила его по голове. – По блату. А тебе никакой блат не нужен. Ты у меня ого-го!

– Иго-го, – прошептал Гийом сквозь сон. – Русские лошади говорят «иго-го».

***

Во Франции меня настигла новость, что сестра наконец получила зарплату за два месяца. Я уже хотела позвонить Гийому, чтобы укрепить его в новообретённой вере в русских, как дед, гонец радостной вести, добавил: Настя уже распорядилась большой суммой, свалившейся на неё, – купила шубу.

– О нет! – застонала я. – Только не это. Только не шубу! Что мне теперь сказать Гийому?! Нет, ты понимаешь, сколько пластов менталитета придется подковырнуть, чтобы это объяснить?!

Дед вздохнул. Он работал в дипведомстве и подолгу жил в разных странах, которым нужно было деликатно разъяснять позицию Советского Союза. Он лучше меня говорит по-французски и в целом понимает странноватые ценности Европы.

Шуба сама по себе – преступление.

Молодая девушка в шубе – моветон.

Вываливать деньги за шубу в такой нестабильной финансовой ситуации – глупость.

Продолжать работать в компании, которая платит нерегулярно, – неоправданный риск.

Но самое ужасное, что всё это в совокупности – очень по-русски.

ХХ. Две категории женщин

В кулуарах Национальной Ассамблеи было тихо. Шаги затухали в ворсистом паласе, двери открывались без скрипа, людей было мало и общались они, в основном, многозначительными взглядами. Сразу было видно, что тут не болтают, не пропивают госбюджет в череде кофейных пауз, а ежеминутно раздумывают о благе народа. Я поглаживала бомбу, пристегнутую к животу. Только бы она не грянула прямо в коридоре. Хоть бы уж донести её до цели, закрыть за собой дверь, а там будь что будет.

Вот и кабинет 506. Я постучала, услышала приглашение войти. За столом сидела Стефани Лурье. В первую очередь – красивая женщина. Если бы она поехала отдыхать в Анталью, то местные мужчины осыпали бы её комплиментами. Но Стефани вряд ли когда-нибудь поедет на анатолийские пляжи. С недавних пор она в Турции персона нон-грата. Потому что во вторую очередь она – депутат нижней палаты французского парламента, предложившая ввести уголовное наказание за отрицание фактов геноцида. И хотя закон ни на кого не показывает пальцем, турки сразу приняли его на свой счет. Ведь Франция пока признала только два факта геноцида в современной истории – истребление евреев во время Второй мировой войны и армян в Османской империи. Уже пару месяцев страну сотрясали демонстрации: турки требовали «оставить историю историкам», а армяне напоминали, что «никто не забыт, ничто не забыто».

Главный редактор одного московского издания хотел разобраться, почему французское правительство решило выступить арбитром в историческом споре суверенных наций. Мне же до чёртиков надоело распускать и перевязывать чужие тексты в зазоры между кормлениями, сменой подгузников, готовкой и гуляниями с коляской. Душа алкала полевой работы – пресс-конференций, внедрения в среду, интервью с глазу на глаз, а не по скайпу. Я радостно взялась за задание.

Правда, добиться рандеву со Стефани Лурье оказалось тем ещё квестом. Её сайт был обрушен хакерами и «завешен» красным флагом со звездой и полумесяцем; её автоответчик полон угроз, озвученных с харкающим ближневосточным акцентом; в почту Национальной Ассамблеи на её имя пришёл конверт с мукой, на котором отправитель бесхитростно написал «Сибирская язва». То есть она не верила никому. Я просиживала дни, комбинируя формулы вежливости в электронных письмах на адреса ассистентов секретарей других депутатов. Прежде чем получить доступ к телу Лурье, пришлось убедить в моей журналистской неангажированности трёх посредников. Пришлось даже вспомнить про свои глубокие – в четвёртом поколении – армянские корни. И вот я на пороге её кабинета.

– Проходите! – кивнула мне мадам Лурье и с опаской посмотрела на кенгурушку, будто догадывалась об её взрывном содержимом.

«Она одна, это очень хорошо», подумала я, закрывая за собой дверь. Я ожидала ватаги телохранителей или хотя бы парочки мускулистых помощников, которым пришлось бы стать случайными жертвами.

– Здравствуйте, мадам Лурье! Спасибо, что согласились со мной встретиться! – я пожала протянутую руку. Мадам изо всех сил смотрела на кенгурушку. – Это не то, что вы думаете. – Я отстегнула капюшон и показала взмокший хохолок. – Он совершенно безобидный. Спит да ест.

***

Вид женщины с ребёнком усыпил бдительность депутата. Ведь настоящие журналисты не носят детей на интервью. Глядя на кенгурушку, мадам Лурье подумала, вероятно, что у нашего журнала тираж от силы сотня экземпляров, а значит можно не переживать за свой имидж в глазах акулы пера. Это стало понятно, когда в середине беседы по зданию прокатился пронзительный звук пожарной тревоги. Схватив сумку свободной рукой, я стала вспоминать, где видела зелёные панно запасного выхода. Но депутат отмахнулась от сирены, как от надоедливой мухи:

– Не волнуйтесь, это нас созывают голосовать какой-нибудь очередной законопроект.

– Какой? – полюбопытствовала я, подумав, что конкретика будет хорошо смотреться в репортаже.

– Понятия не имею, – пожала плечами слуга народа. – Не заглядывала сегодня в повестку.

Если мадам Лурье так расслабилась, что болтнула лишнего, то я, напротив, целый час сидела как на иголках. «Бомба», привязанная к моей груди, удивленно вращала глазами и потягивала носом незнакомые офисные запахи – бумаги, кофе и сладкого парфюма. Она казалась дезактивированной, но мы оба знали, что в Вининой власти было превратить эту встречу в кошмар с ором, поносом и срыгиванием.

При первых проявлениях нетерпения, то есть где-то на двадцатой минуте, я переложила его на колени: пока моя голова сосредоточенно кивала, стараясь попадать в такт разговора, ноги под столом исполняли чечётку. Виня перекатывался с бедра на бедро и повизгивал от удовольствия. Но часовой механизм был запущен.

На тридцатой минуте повизгивания перешли допустимый уровень децибел, я посадила Виню лицом к мадам Лурье и сунула ему в рот заготовленную бутылочку.

Через три минуты сын довольно рыгнул и улыбнулся депутату беззубым ртом в творожисто-белой кашице. Не прекращая кивать, я отёрла его лицо салфеткой и снова пристегнула сына ремнями к себе. Он засопел и принялся выкручивать шею в сторону депутата. Женскую красоту он научился ценить ещё в роддоме.

На сороковой минуте я перестегнула ремни так, чтобы Виня мог смотреть на предмет свой страсти. Тогда он стал соблазнять слугу народа гримасой «глаза в кучку», тянуть к ней ручки, а меня зло толкать пятками в живот. Правильно, старых матерей всегда забывают ради красивых незнакомок. У меня начала подёргиваться губа, но поскольку мадам рассказывала про угрозы, которые её семья получает от анонимов, это выглядело уместно. Ведь в-третьих, мадам Лурье – мать двух юных блондинок, которым непросто приходится в этнически неспокойном Марселе, откуда она родом.

Впрочем, это «в-третьих» для меня сразу вышло на первый план. Я как-то незаметно перестала думать о законопроекте и стала думать о том, что эта волевая женщина – мать двоих детей. Как и я. Но она вальяжно сидит за рабочим столом в чистой шёлковой блузе, заправленной в юбку-карандаш, придумывает проекты законов, по которым мне потом жить.

Винино недовольство набирало обороты. Надо было сворачивать беседу, пока сын не учинил депутатам новый «созыв на голосование». Наскоро попрощавшись, я выбежала из здания Ассамблеи как раз тогда, когда его покряхтывания и стоны стали привлекать внимание охраны.

Венсан выглядел страшно довольным. Такое выражение лица бывает у него, когда он держит в руках что-то ценное и хрупкое и, чтобы попугать меня, делал вид, что его роняет.

Этим «чем-то» в данный момент было моё профессиональное будущее.

***

На неделе мы побывали ещё в трёх проармянских местах и даже получили комментарии от представителей турецкой диаспоры. Венсан неизменно вызывал улыбки у собеседников. Но у турок, армян и французов улыбки были разные.

Мрачные сыны Анатолии, долго отказывавшиеся от комментариев и пробивавшие меня по базам данных, в присутствии младенца превращались в плюшевых мишек. С той только разницей, что вместо мягкого ворса у них была чёрная трёхдневная щетина. И конечно, невозможно было поверить ни в какой геноцид со стороны их предков.

Трагические черты армянских лиц при явлении Вини озарялись внутренним сиянием – хоть икону пиши. И конечно, сразу становилось понятно, что геноцид не просто был, но и наложил печать возвышенного страдания на последующие поколения.

И только чадолюбивые французы при виде журналиста с диктофоном в одной руке и младенцем в другой опасливо улыбались одной стороной рта.

Во Франции есть две категории женщин, которые сидят с собственными детьми. Это либо малообразованные эмигрантки из стран Азии и Африки, либо жительницы фешенебельных кварталов на северо-западе Парижа, которые владеют художественными галереями и занимаются благотворительностью. Я, к счастью, не похожа на первых, к сожалению – на вторых, поэтому французам никак не удавалось определить моё положение в обществе. Мамы моей социальной страты выходят на работу на четвёртом месяце после родов – ровно тогда, когда декретное пособие с размера зарплаты сокращается до стандартной госставки по безработице. Они сетуют, что их ребёнком будет заниматься странная чернокожая женщина в чалме, но покорно едят гомеопатические пилюли с касторовым маслом для предотвращения лактации и гладят впрок офисные рубашки.

В России есть две категории женщин, которые бросают трёхмесячного младенца на чужих людей. Либо это представительницы беднейшего класса, у которых нет накоплений, чтобы позволить себе отпуск за свой счёт, – они отдают детей в государственные ясли, либо успешные карьеристки – те нанимают нянь с двумя высшими образованиями. Русские женщины моей социальной страты сидят с детьми по полтора года, а потом рожают второго, чтобы продлить декрет до трёх лет. Они не видят несправедливости в том, что муж в одиночку кормит семью, или в том, что их собственная карьера поставлена на паузу, от которой, скорее всего, не оправится. Профессиональные достижения они справедливо считают сиюминутной мишурой, идеализируя служебные в прошлом функции кормилицы и воспитательницы.

Жизнь дала мне редкую возможность выбрать, какое материнство мне ближе – русское или французское. К любому моему решению отнеслись бы с пониманием, ведь я эмигрантка, то есть чужой среди своих, чужой среди чужих. Но почему-то эта свобода меня не раскрепощала, а наоборот ставила в неудобное положение. Вроде того, когда одной попой пытаешься усидеть на разъезжающихся стульях.

XXI. Вега в неблагоприятной аспектации

Мой рабочий график напоминал затейливое кружево – тонкие мостики ниток между дырами разного диаметра. В «дырах» я занималась детьми, хозяйством и административными демаршами. Главной коклюшкой плетения, естественно, был Виня – на его режиме сна, еды и игр было завязано большинство узорообразующих узелков.

На выездах сын вёл себя куда приличней, чем дома. Возможно, для демонстрации хорошего поведения ему нужна аудитория, всё-таки он Лев по гороскопу. А по году рождения – Дракон. И об этом он напоминал каждый раз, когда я усаживалась за компьютер с намерением поработать. Если в интервью он чувствовал себя участником процесса, то на стадии расшифровки пока был бесполезен. Это приводило его в ярость. Он по-своему изрыгал пламя и лупил по земле шипованным хвостом: научился садиться в шезлонге и при малейшем соскальзывании внимания с его персоны глухо падал лбом вперёд.

По аналогии с новым фильмом Тарантино я теперь называла его unchained – «освобожденный», но, скорее, всё-таки «сорвавшийся с цепи». Сын освоил быстрое невидимое ползание в непредвиденном направлении. Когда смотришь на него в упор, он вроде как сосредоточенно замер в йогической асане «собаки мордой вниз» или лежит на пузе и беспомощно дрыгает ручками. Только отвернешься – бац, он уже отмотал несколько метров, причём совсем не туда, куда лежал головой. Приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об его пухлое тельце в неожиданных местах квартиры.

Из соображений безопасности, а вовсе не эгоизма, мы купили деревянный манеж, где Виня мог бы развивать мелкую моторику без риска для жизни. Мы нафаршировали манеж шуршалками, трещалками и поролоновыми книжками и сверху аккуратно выложили нашего Львёнка. Сказать, что ему это не понравилось, – ничего не сказать. Впервые оказавшись за решеткой, Венсан разрыдался и на протяжении недель, кроме рыдания, освоил только две новые манежные активности – неистово стучать по полу погремушкой и глодать прутья.

Наша гостиная с манежем посередине превратилась в «комнату гнева»: после ужина мы обменивались пылкими комментариями в адрес друг друга, детей, природы и общества. К французскому социальному строю у нас было много претензий: уроки заканчиваются в 16.20, по средам всего три часа занятий, через каждый полтора месяца – двухнедельные каникулы. Как тут работать? Продлёнка, няньки и досуговый центр влетают в копеечку. За государственный садик для Кьяры мы платили почти шестьсот евро в месяц, и это было до повышения зарплаты Гийома. Я знаю семью, которая платит девятьсот евро, так что нам есть, куда расти. Мы не можем финансово позволить себе отдать Венсана в детский сад на полный день, но обсуждается вариант пристроить его на полдня не в полтора года, как было запланировано, а, скажем, месяцев в восемь.

К природе у меня тоже были большие претензии. Как же так, недоумевала я, для сколопендры она придумала механизм синхронизации сорока ножек, а для рода человеческого – точнее для родов человеческих – никаких полезных хитростей не предусмотрено. Столько веков эволюции, а носить, рожать и растить детей с каждым веком становится всё сложнее! Я готова была давать природе советы. Например, почему бы в процессе эволюции не выпестовать у бабушек и дедушек синдром «внуконеразлучничества» на первые три года жизни младенца? Ведь это так логично! Молодые родители могут ходить на охоту, собирать хворост, размножаться. Какой резон привязывать их к костру на долгих три года? Участие бабушек определенно должно быть переведено из области переговоров в область инстинктов! Даже Гийом, который никогда не согласился бы жить ни с моей, ни со своей мамой под одной крышей, в иные вечера признавал, что русский феномен сожительства трёх поколений в одной квартире имеет под собой прочный эволюционный фундамент. Но такие вечера были редки, обычно до полуночи мы не находили согласия ни в чём, заменяя ссорами соития.

Ах да, а Кьяра, когда не спала, носила пластиковые туфельки на каблучках, которые цокали по паркету с таким звуком, как если бы кто-то ударял о доску мешком с гвоздями.

Другими словами, нам было ужасно неловко перед соседями снизу. Чтобы узнать, как сильно они нас ненавидят, мы решили пригласить их на аперитив. Мы долго тянули с этой куртуазной процедурой, потому что, во-первых, не могли с уверенностью их идентифицировать, во-вторых, сосчитать, сколько их всего. Когда в подъезде мелькал экзотический персонаж, он почти всегда исчезал за дверью нижней квартиры. Туда заходили бородатые старцы в фенечках, юные смешливые японки в кепках «хеллоу китти», громогласные американские парочки, обкуренные подростки, девочкоподобные мальчики латинских корней и стильные дамы бальзаковского возраста. Сверху нам было совершенно непонятно, кто кому кем приходится.

Однажды Гийом сказал, что наконец встретил фантомного хозяина – того самого, чьё имя написано на почтовом ящике.

– Мужчина в возрасте, седоватый такой, не видела? Ну, неудивительно, он вчера вернулся из Румынии, а в конце недели уезжает в Перу. Я его пригласил на четверг.

Ага, значит пенсионер нового поколения, заключила я. Тратит пенсию в странах с низкой стоимостью жизни, выменивая свою парижскую квартиру на бунгало на Карибах или хижину в Амазонии через homeeхchange.com. Отсюда и обилие странных персонажей – приезжают по обмену домами. Чувство вины сразу отпустило: случайным гостям мы если и досаждаем, то за неделю они всё равно не успевают озвереть. Да и в квартире, вероятно, появляются только переночевать. Я даже подумала вежливо отозвать приглашение, потому что не представляла, как построить светскую беседу с пожилым человеком столь авангардных интересов.

***

В четверг Гийом задержался на работе, и я металась в пене и поту́ между ванной, где Кьяра поливала братца душем, кухней, где в духовке подрумянивались канапе, и гостиной, где надо было прибраться, подмести, расставить бокалы и тарелочки с сыром и оливками.

Ровно в семь тридцать в дверь позвонили. Из всего ритуала mise en beauté я успела только выпрыгнуть из мокрых от усердия и брызг спортивных штанов и впрыгнуть в джинсы. Ну и ладно, сосед в силу возраста, небось, уже и не смотрит на женщин в гендерном смысле.

Я распахнула дверь.

На пороге стоял красавец с волосами, цвет которых французы, любители «съедобных» сравнений, называют «перец с солью».

– Чем могу помочь? – спросила я с более чем дежурной улыбкой, предназначенной коммивояжерам, сектантам, распространителям каталогов и прочим доставщикам счастья к двери квартиры. Потому что во взгляде незнакомца читалось недвусмысленное намерение меня охомутать, то есть обманно завладеть чем-нибудь моим – для начала вниманием, а потом по выбору – разумом, кошельком, квартирой, телом.

– Эм-м… Ваш муж – то есть полагаю, что это ваш муж – пригласил меня на аперитив сегодня в семь тридцать. Я не вовремя?

– Вы… Вы что, сосед снизу? – спросила я хрипло.

– Он самый.

– П-простите, я просто совсем не так вас себе представляла.

– Лучше или хуже?

– Старше… Сильно старше.

Он помялся на пороге и достал из-за спины бутылку игристого.

– Так я могу войти?

– Ах да, проходите, пожалуйста! Только Гийом ещё не вернулся с работы, я одна.

Из ванной послышались хруст рвущейся душевой шторки и звуки падающих на кафель тел.

– То есть хотела бы быть одна, но на самом деле с детьми. Проходите в гостиную, я на секундочку.

Я метнулась в ванную, но лишь отчасти для того, чтобы проверить, что там сломали себе дети. На самом деле мне нужны были пудра, духи и помада.

***

Сосед скучающе ковырял фольгу на горлышке принесенной бутылки, когда я вошла в гостиную в лёгком вечернем макияже, самой обтягивающей из домашних маек, тронутая последним парфюмом «Сальваторе Феррагамо» за ушами. Я надеялась, что преображение не слишком бросается в глаза, но производит эффект на глубинных уровнях.

– Вы давно здесь живете? – спросила я самым светским тоном.

– Десять лет.

– Десять лет?! Потрясающая верность месту. Я заметила, что из этого дома люди не хотят уезжать. Ваши соседи напротив, насколько я знаю, снимают квартиру пятнадцать лет, а франко-итальянская семья с пятого этажа – все двадцать.

– Это удобный дом, – отозвался он с мягкой улыбкой, не обещающей развития сюжета.

Вместо того, чтобы обводить глазами комнату в поисках темы для беседы («Какая интересная картина! Кто её автор? О, так вы художница?»), сосед прощупывал взглядом меня. Трюк с быстро наведенной «естественной красотой» наверняка раскрыт, и сейчас он подковыривает люки, которыми задраены куда менее безобидные мои секреты. Я сгорала от неловкости и мечтала, чтобы Гийом скорей пришёл. Всё-таки они с соседом встречались на лестнице, у них шире полоса разгона для разговора.

К счастью, в гостиную ввалились дети, и внимание гостя переключилось на них. Я представила отпрысков.

– Как видите, их всего двое. А вам снизу, наверно, кажется, что их целая футбольная команда, ха-ха-ха.

– Они иногда бегают, – уклончиво ответил сосед, не поддержав шутку. И на всякий случай уточнил: – Дети ведь должны бегать, да?

Я кивнула с извиняющейся улыбкой.

– У прошлых съёмщиков нашей квартиры не было детей?

– Нет, но у них была большая собака, и она всё время цокала когтями по паркету вот так: «цык, цык, цык», – сосед пальцами изобразил когтистые лапы.

– Значит вы привычный! – облегченно вздохнула я. – А почему они съехали, не знаете?

– По-моему, купили домик в пригороде. Собаке нужен был простор.

– Вы с ними ладили? – спросила я, желая узнать, насколько цокающая собака способна испортить человеческие отношения.

– Всё, что я знаю, это то, что они не слишком ладили между собой. Очень громко ругались. Но вообще-то я нечасто бываю дома.

– Да, Гийом сказал, что с трудом заарканил вас к нам между Румынией и Перу. Такие необычные направления! Любите путешествовать?

Я порадовалась, что ловко вырулила на тему, где и сама могла распушить хвост.

– Мне приходится много ездить по работе. Но да, не то чтобы мне это было неприятно.

– А кем вы работаете?

Этот вопрос был просто мостиком к тому, чтобы сказать, кем работаю я. Опыт показал: стоит человеку услышать слово «журналист», за будущее беседы можно быть спокойным. Она разовьется либо в обсуждение ситуации со свободой слова в России, либо в серию командировочных баек.

– Это зависит от страны пребывания, – ответил сосед. – Вообще-то я шаман. Но в некоторых странах, например, во Франции, шаманские практики запрещены. Здесь я астролог.

– Ша… настоящий?! Астролог?!! То есть карты натальные умеете составлять?! – воскликнула я, напрочь забыв про журналистику.

– Ну, для этого есть компьютерная программа. Я умею их трактовать.

– Обалдеть! – сказала я с идиотской улыбочкой. – Знаете, обычно тему астрологии в разговоре поднимаю я, а тут вы… серьёзный с виду мужчина…

Я прикусила язык как раз вовремя, чтобы не произнести «в годах». На вид соседу было не больше сорока пяти.

В этот неловкий момент в замочной скважине повернулся ключ.

– Добрый всем вечер! – Гийом возник на пороге гостиной. – Извините за опоздание. Как вы тут, познакомились?

– О, да! – ответила я и многозначительно выкатила глаза. – Слушай, у тебя сегодня футбола никакого нет по телевизору? Может, ты хочешь пойти с ребятами в бар посмотреть?

Муж поднял бровь.

– Мсье – шаман и астролог, – сказала я шёпотом.

Гийом перевёл взгляд на соседа.

– Серьёзно? То есть вы рисуете эти кружочки со стрелочками и планетами?

– Это делает специальная программа, а я их трактую.

– И в транс впадать умеете?!

– При определенных обстоятельствах, – осторожно ответил шаман.

– Обалдеть! – сказал Гийом с идиотской улыбочкой.

И, конечно, не ушёл ни на какой футбол.

За следующие полтора часа мы узнали, как нормальные люди становятся шаманами. Оказывается, до тридцати восьми лет Кристиан работал простым кадровым служащим в крупной компании сотовой связи. Примерно треть французов является её абонентами, и в этой трети числилось немало друзей Кристиана. И он иногда слегка корректировал их счета в меньшую сторону. Работодатель заметил это и выгнал Кристиана с такой формулировкой, которая навсегда лишала его подданства в королевстве стабильности, квартальных премий, оплачиваемых отпусков и медленного карабканья по иерархической лестнице. В расцвете лет Кристиан оказался человеком без будущего. Ему с его «лучшими намерениями» оставалось рассчитывать на низко квалифицированную работу и пособие гражданской солидарности. Но Лёв («Как мой сын!») не рассматривал всерьёз вариант влачить существование гиены. Он взялся строить с нуля своё собственное королевство. Сегодня очередь в его домашний кабинет расписана на недели вперёд, раз в месяц он проводит семинары в Швейцарии, а раз в полгода выезжает с группами в Южную Америку, где практики шаманизма помогают тем, кому не помогли психотерапевты и антидепрессанты. В остальное время он путешествует по миру и консультирует по скайпу.

Мы слушали зачарованно. Гийом уже мысленно писал заявление об уходе. Я думала, какой рабочий образ больше понравится французам: строгий юбочный костюм в стиле Василисы Володиной из «Давай поженимся» или классический тёмно-синий балахон со звездами?

– Теперь понятно, кто все эти люди, которые к вам ходят, – протянула я. – Клиенты!

– Не только. Ещё я сдаю комнаты через сайт. Меня же всё равно почти не бывает дома, а в жизни странствующего астролога бывают периоды, когда трудно платить аренду, – признался сосед.

Гийом мысленно порвал заявление об уходе. А я продолжала примерять островерхий колпак, расшитый серебристым «дождиком». Карманные деньги, которые, согласно брачному договору, каждый месяц капают на наши персональные счета со счёта семейного, решено было потратить на двухдневный мастер-класс «Основы астрологии» у Кристиана. Это не каприз. Это инвестиция, Гийом, ин-вес-ти-ция. «Астролог из Парижа» произведет на соотечественников ещё большее впечатление, чем «специальный парижский корреспондент».

Я не хотела признаться себе, что внушительная сумма, которую я готовлюсь вложить в образование для последующей карьеры в эзотерике, на самом деле покупает мне право спросить у звёзд совета насчет развития событий в моей собственной жизни. Она забуксовала в болоте использованных памперсов, детских присыпок и кашеобразных прикормов. Я срывала дедлайны и брала всё меньше работы. Раньше, чтобы не подводить редакторов, я могла не спать ночами. А теперь я и так не спала, но по совсем не творческой причине. По ночам у Вини резались зубы. Его рев, будто радионож, снимал с нас слои эпидермиса. К концу первого часа я казалась себе сплошной кровоточащей раной. Второй час делал из меня анатомическую модель с оголёнными мышцами; казалось, что любое прикосновение доставит невыносимую боль. На третий час ор проникал в кости и начинал свербить их изнутри. Наша кровать казалась огромной, так далеко мы с Гийомом лежали друг от друга. Раньше на двух метрах в ширину было тесно, и мы переплетались, словно амазонские лианы. Но это было так давно, что перешло в область легенд о сотворении мира.

XXII. Тридцать лет

Мы вспоминаем о том, что живем неподалеку от чайнатауна, в двух случаях: в начале февраля, когда в честь китайского Нового Года под нашими окнами проходит самый красочный парад Парижа, и когда на ночь глядя заканчивается что-нибудь необходимое. Китайцы тихо живут в своем квартале между улицей Шуази и проспектом Италии и вроде не рвутся покорять новые территории.

Но однажды геополитическая экспансия обозначилась у нас под самым носом – в подъезде стала мелькать молодая китаянка. Это очень тревожный сигнал, ведь доказано: там, где приживается один китаец, черед месяц появляется пять, через два открывается магазин стеклянной лапши, а через три уже все рестораны улицы дублируют меню иероглифами. Я приветливо здоровалась с новой соседкой, но видела в ней первую спору плотоядной грибницы, которая сожрет нас не поморщившись.

Нельзя было, однако, отрицать, что «спора» ходила в чудесных платьях и была чрезвычайно мила собой.

Однажды, когда я, лбом придерживая дверь лифта, потому что на руках висели пакеты с семью килограммами еды, правой ногой заталкивала туда Кьяру, а левой пыталась поймать отползающего Венсана, юная дочь Поднебесной материализовалась на лестнице в одном из своих аккуратных платьев в мелкий горошек.

– You have very beautiful children![13] – огорошила меня она.

Я посмотрела на неё исподлобья (ведь лбом я держу дверь лифта) и издала многозначный звук «Ы», который должен был выразить одновременно приветствие, благодарность и скромное согласие. Но выразил почему-то отчаянное «Не хотите ли забрать их на денёк-другой?!».

Будто прочитав мои мысли, девушка продолжала на английском:

– Я снимаю комнату у вашего соседа снизу и слышу, как вы с ними играете, – (тут я приготовилась извиняться). – И мне иногда так хочется к вам присоединиться! Ведь я в Париже совсем одна и скучаю по семье. Не возражаете, если я буду иногда приходить поиграть с вами?

В этот момент мне вспомнилось, что позавчера Кьяра несла свой стульчик из детской в гостиную и по ходу чертила его ножкой жирную красную черту на стене коридора. Я громко переживала по этому поводу. Очень громко, ведь квартира у нас съёмная, и любое нарушение état des lieux[14] отражено в прейскуранте. Наверно, так громко, что соседи заподозрили неладное. И перед тем, как вызвать ювенальную юстицию, решили проникнуть на место драмы и посмотреть, из-за чего сыр-бор. Ловко, но не на ту напали.

– Знаете, я вообще-то работаю дома, прямо вот так чтобы играть у меня времени особо нет…

– Тем лучше! – воскликнула китаянка. – Я могу приходить играть с малышами, а вы будете спокойно работать.

«А-а, ищет подработку бебиситтером», догадалась я.

– Заманчивое предложение, уверена, дети были бы счастливы, но, увы, мы не можем сейчас позволить себе няню.

– Вы меня не поняли. Я бы хотела приходить просто так. Без денег. Мне бы это было в удовольствие.

Я была так поражена, что прежде чем успела подумать что-нибудь циничное, сказала:

– А-а, ну тогда конечно!

– Когда вам будет удобно? Может, завтра в одиннадцать?

– В одиннадцать удобно, да. Давайте попробуем.

Китаянка улыбнулась, потрепала Венсана по щёчке, Кьяру – по чёлке и уже собралась упорхнуть, но вдруг обернулась:

– Ой, я такая невежливая! Даже не спросила, как вас зовут.

– Дарья.

– А я Лола, – сказала она, но тут же передумала: – Нет, лучше зовите меня Мэй.

– Очень приятно, Лола-Мэй! До завтра!

Что-то тут нечисто, подумала я. Слишком уж соблазнительное предложение, чтобы быть бескорыстным. И имя настоящее скрывает… Может, она крадёт детей? Хотя зачем такие сложности, в Китае своих-то младенцев не знают куда девать… А может, дети просто предлог, через них она втирается в доверие к родителям и втихую грабит квартиру? А-а, ну и пусть!

Предостережения разума были едва слышны, ведь по большому счёту я готова была оставить детей с кем угодно, кто бы вызвался с ними посидеть. Пока в Москве зачитывались бестселлером Памелы Друкерман «Французские дети не плюются едой», я входила в детскую, словно в клетку со львами – крестясь и часто дыша. На фоне прочих измывательств плевки едой у нас даже не считались прегрешением. А необходимость играть с зубастыми хищниками была самой неприятной частью трудового договора. Я, правда, совершенно не помнила, когда и при каких обстоятельствах его подписала. Когда и в результате какого помешательства решила из журналиста и иллюстратора сделаться укротительницей тигров.

Но надо признаться, что до сих пор я подписывала договоры, внимательно читая в них только свои банковские реквизиты. Впредь буду умнее, решила я.

***

День, когда мне исполнилось тридцать лет, ознаменовался разрушительным виртуальным скандалом с моим главным заказчиком – журналом «Планета». Потерять его для меня значило то же, что для производителя риса потерять Китай как рынок сбыта. С приходом нового главного редактора стало понятно, что наши отношения закончатся не полюбовно, но я всё-таки надеялась, что мы разойдёмся по какому-нибудь достойному поводу: например, на почве того, писать ли числительные до десяти буквами или цифрами, или ставить ли «ер» в конце названия газеты «КоммерсантЪ».

Но история противостояния принципов закончилась самым мещанским образом – из-за ограничения имущественных прав на тексты.

Странно, но в России мне не приходило в голову бороться за свои права и вносить коррективы в предложенный контракт. Сам факт предложения контракта казался милостью, актом доброй воли по отношению к незначительной фигуре фрилансера со стороны значительной фигуры издательского дома. В этом бизнесе процесс, как правило, держится не на договорах, а на договоренностях, на тёплых отношениях автор – редактор. Репутация редактора и есть гарантия получения гонорара, а подпись на бумажке ставится для проформы, чтобы задобрить строгих тёть в очках, которые работают в бухгалтерии и понятия не имеют о творчестве.

Но постоянные демонстрации профсоюзов, проходящие под нашими окнами, сделали своё дело: я вдруг стала думать, что того факта, что мне платят за тексты, недостаточно для того, чтобы разрешать их перепродажу третьим лицам и использование без моего ведома. И хотя мне говорили: это стандартная форма, её все подписывают, и вы много лет подписывали не читая, я вдруг заартачивалась и заявила, что контракт – дело двустороннее, и автор имеет такое же право его изменять, как издательский дом.

Дикий, но симпатичный русский капитализм оказался не готов к диалогу, и я гордо оставила его взрослеть.

Это была не первая моя попытка отстоять права фрилансера перед бездушной машиной русской периодики. В последнее время я предпринимала их всё чаще. Правда, вспышки моей принципиальности так чётко совпадали с квартальными бонусами мужа, что делать выводы становилось неловко.

Выбравшись из вороха поздравлений в соцсетях, я пролистала органайзер в поисках следующего дедлайна. Его не было! Впервые с пятнадцати лет я была предоставлена сама себе и никому ничего не должна. Это знак, подумала я. Высший разум намекает, что пора бы посвятить немного времени детям. Стать Настоящей Матерью, чей образ будет мерцать, как уютный ночник, сквозь грубое сукно их взрослой жизни.

На это я отвела себе неделю. Семь дней, чтобы нацеловать и наласкать сына впрок. Дочитать дочке рассказы Носова. Выслушать без раздражения все сумбурные истории про её подружек из класса. Перебрать детские вещи и раздать те, что стали маленькими. Зашить скопившиеся колготки, носки, юбки и свитера. Достать и показать Вине обучающие игры. Сделать блины, наконец.

***

В каникулы, как в роды, надо входить с отрешенностью: читать мантры, дышать животом, думать о приятном – то есть по-всякому дистанцироваться от происходящего. Но при этом быть в постоянной готовности спасти жизнь и предотвратить конфликт. Это такое ужасное время, когда от тебя ничего не зависит. На него нельзя строить планов, потому что всё равно всё пойдет наперекосяк.

На оставшуюся до каникул неделю было намечено моё триумфальное возвращение в отечественную журналистику. Чтобы уйти в двухнедельный застой на позитивной волне. Чтобы знать – в конце туннеля есть свет. Редакторы конкурирующих журналов уже наверняка прознали про наш разрыв планетарного масштаба и набили мой почтовый ящик соблазнительными предложениями сотрудничества. Я настроилась взять пару колонок в топовых сетевых медиа, которые, конечно, не устоят перед моим убедительным портфолио и интригующим местом жительства. Недели Вининым сиест должно было хватить для обсуждения условий нового контракта.

В понедельник я проснулась до будильника, включила компьютер, чтобы он успел разогреться перед важным днём, и пошла будить Кьяру. Она спала носом в подушку, красная, с прилипшими ко лбу волосиками. Я запустила руку под одеяло почесать ей спинку, и почувствовала, что она полыхает, как печка. Градусник показал 38,9°. Пришлось оставить её дома и отложить триумфальное возвращение на завтра.

К обеду дочь покрылась красными пятнами, а к полднику стало ясно – у неё ветрянка. То есть для нас каникулы и продлятся на неделю дольше. Придётся как-то канализировать энергию двоих детей в четырёх стенах – задача сама по себе невыполнимая, а тут ещё отягчённая тем, что Кьяре нельзя позволять чесаться.

Ничего, решила я. Нопасаран, как говорят мои армянские родственники, то есть враг не пройдёт и не сломит нашу волю. У меня же не было декретного отпуска. Вот и возьму его сейчас, семь месяцев спустя. Добьем с Кьярой алфавит. Сделаю Вине запас замороженного питания. Может быть, даже попробую валять дурака из войлока. Скучно точно не будет!

XXIII. Уборка и другие формы психоза

– Берк! – поморщилась Кьяра при виде тарелки.

Этим словечком она встречала всю еду домашнего приготовления, кроме макарон. Но я упорно склоняла тыкву и кабачки в трёх вариациях – пюре для Венсана, суп для Кьяры, тёплый салат с остатками ветчины для Гийома. Оказалось, придумать меню на неделю для семьи из четырёх человек сродни шахматной партии. После пересечения векторов всех аллергий, непереносимостей и капризов, за вычетом текстур, которые Виня пока не умел пережевывать, оставалось от силы пять клеток, куда я могла направить свои кухонные фигуры.

Сама я питалась по остаточному принципу – объедками из детских тарелок. И то в этом занятии было больше от уборки, чем от еды. Ведь после каждого приема пищи гостиная требовала профессионального клининга с пылесосом и мытьём стен, а бак грязного белья загружался на треть. Дети ели, как свиньи, и приходилось только себя винить в том, что не привила им французского умения владеть приборами и не покидать стол без разрешения. Откуда мне было взять настойчивости, если я сама ем той же вилкой, что мешаю макароны в кастрюле, а порезанные овощи беру прямо с разделочной доски, чтобы пачкать поменьше посуды. Ведь мыть её потом тоже мне.

Но теперь дети убедительно доказывали мне, что ленивый платит дважды. Пока я оттирала оранжевую кашицу от ремней детского стульчика, Кьяра разливала суп. Пока я вытирала пол и стол, Виня кидался в меня измазанной ложкой. Пока я замывала свою и его одежду, Кьяра опрокидывала на себя йогурт. Пока я мыла Кьяру, Виня дробил дёснами оставленное ею печенье, осыпая крошками пол и диван…

К концу первой недели я уже не помнила, откуда брала время на работу. Волчок домашних обязанностей раскручивался, стоило детям открыть мне глаза (то есть буквально – пальчиками оттянуть веки). Смазывание Кьяриных ветряночных бляшек, одевание, уборка спальни, завтрак, чистка зубов, приём лекарств и витаминов, мытье посуды, уборка гостиной, готовка обеда, стирка, обед, развешивание белья, уборка гостиной и кухни, поход в магазин, готовка ужина, банные процедуры, ужин, чистка зубов, чтение детям перед сном, уборка гостиной, кухни и ванной. Это общий план. Но в него постоянно вторгались какие-то форс-мажоры вроде описанной постели, разбитой бутылки оливкового масла, залитой ванной, порванных штанов, сломанной дверной ручки или зубной пасты, выдавленной на волосы.

Я настроилась играть с детьми в развивающие игры, но на это не оставалось ни времени, ни сил. Дом оказался ребёнком, самым крупным и самым проблемным, и они втроём тянули меня в разные стороны, как Лебедь, Рак и Щука. Я билась на трёх фронтах, и военные действия вынуждали прибегать к мерам, которые в мирное время я горячо осуждаю. Я кричала, запугивала, угрожала, стыдила, шантажировала, заставляла, запирала, лишала. Ну и конечно, ненавидела себя за это и в редкие моменты покоя думала, как искупить. Наступившие выходные отличались от прочих дней лишь эпизодическим присутствием Гийома (основную часть времени отсыпался, смотрел в баре регби или играл в теннис) и никакой разрядки не давали.

В синергии двое детей производили эффект восьмерых: я не знала, кого уже помыла, кого одела, кого накормила. Я чувствовала себя одновременно мамой из мультика про обезьянок и папой из мультика про осьминожек. К середине второй недели я начинала кричать уже с полудня, а с пяти вечера – плакать от бессилия. В последний день каникул я солила слезами утренний чай. Завтра это кончится, ну хотя бы немного облегчится, но доживу ли я до завтра?.. Справится ли мой мозг? Останутся ли ещё невредимые нейроны, чтобы восстановить мыслительную деятельность?

Виня играл в «день-ночь» с настольной лампой, которая освещала моё рабочее место. При вспышках искусственного света на чёрном остове компьютера серебрился толстый налёт пыли. Размышляя о природе электричества, сын рассеянно запустил пятерню под кофту и почесал пузо. Вроде ничего такого, но я сразу поняла: свобода отменяется. Ведь инкубационный период у ветрянки – двадцать один день, и значит, Виня перенял заразную эстафету у сестры…

***

В тот благословенный понедельник, когда все дети были наконец здоровы, я разве только не вытолкнула Кьяру в школу. Наварила суп на три дня. Заранее собрала сумку с полдником, чтобы потом не отвлекаться. Утро тянулось невыносимо долго, но я знала, что не стоит даже пытаться сосредоточиться, пока Виня не заснёт. Я позволила себе только смахнуть пыль с чёрного экрана и нажать упругую кнопочку включения.

Когда рацион Венсана разнообразился овощными прикормами, родственники подарили ему детский стул с откидным столиком, чтобы он мог взирать на меня свысока не только в переносном смысле слова. Ведь обеденным столом мы пользовались по торжественным случаям – когда свёкры приезжали на Новый Год или когда Гийом вдруг объявлял, что вернётся обедать домой. В будни же на нём стояли компьютеры и лежали бумаги – зачем мне этот раздвижной люкс, когда я доедаю то, что оставалось в детских тарелках.

Виня восседал на своём полиэтиленовом троне и смотрел на меня, согнувшуюся в обращённой к нему мольбе проглотить очередную ложку, как на приживалку из провинции. Его царственный рот был перемазан зелёным пюре, им же заляпан горностаевый слюнявчик. Он имел все основания испытывать ко мне классовое презрение: я превратилась в обслуживающий персонал без собственных желаний.

Но сегодня я твёрдо намерена это изменить. Ещё немного, совсем немного терпения! И пусть заказов от новых журналов пока не поступило, у меня как у любого подневольного автора есть книжечка набросков и идей для текстов «на пенсию». Один из них, неважно какой, я и намерена была сегодня облечь в синтаксис, чтобы выстрелить им по новым издательствам и ранить в сердце какого-нибудь главного редактора.

Как только в спальне затихли шебуршания, я бросилась варить кофе. Ну и что, что кофеин поступает в грудное молоко и возбуждает детей? Пусть хоть на моих костях пляшут, но только вечером, вечером! Сейчас моё время, выстраданное, заслуженное, и никто не посмеет у меня его отнять!

Пока турка ворчала и вспенивалась чёрными пузырями, я выложила на блюдо ассорти из трёх видов сыра. Порезала дольками яблоко. Достала печенье. Красиво уложила всё на поднос с эльзасским орнаментом и отнесла в гостиную. Уселась напротив монитора, предвкушая удовольствие от одновременного утоления двух витальных потребностей – питания и писа̀ния. Чёрный экран дрогнул и осветился внутренним сиянием. Несколько секунд спустя на голубом поле рядами выложились жёлтые папки. Я провела пальцами по клавишам, скользнула подушечками по сенсорному экрану – курсор послушно отозвался, нашёл значок «Ворда», дважды вздрогнул, закрутился волчком… И во весь экран развернулся девственно белый лист. Он таил в себе разом все надежды и чаяния, все страдания и искушения, целый новый мир, который я сейчас на нём построю. Я сунула в рот дольку яблока, размяла пальцы, опустила их на клавиатуру, как пианист в начале концерта…

…и поняла, что чувствует мужчина-импотент.

Вот она, красивая обнажённая женщина лежит в его постели, он её хочет, хочет, он рисует в голове изощрённые эротические сцены, он приближается и касается её кожи нетерпеливыми пальцами, он даже ложится рядом, пытаясь не выдать счастливой судороги… И всё. Развития событий не будет. Ни кульминации, ни хэппиэнда, ни финальных титров под нежную музыку. Он будет просто лежать рядом, в начале этого многообещающего сюжета, в идеальных условиях, созданных декораторами, гримёрами и осветителями, на него будут направлены все прожекторы, но он не сможет двинуть сюжет дальше. Его желание огромно, но его недостаточно.

Я пыталась поймать одну из мыслей, которые обычно беспорядочно носятся в моей голове. Они похожи на полупрозрачных переливчатых драконов, которых во время Китайского новогоднего парада проносят под нашими окнами, – с плавниками, перепонками и усами-антеннами. Они выделывают кульбиты, скатываются в клубки и сцепляются друг с другом длинными конечностями. Обычно. Сегодня же ни один пёстрый хвост не промелькнул перед внутренним радаром. Словно в голову налили кисель того же цвета, точнее отсутствия цвета, которым заволакивает периферию зоны видимости в преддверии мигрени.

Я откинулась на стуле и прислушалась. Такой мучительной тишины в голове у меня ещё не бывало. Глотнула кофе. По поверхности киселя пошла рябь, но не более того. Если какой-то нейрон и пытался связаться с соседями, то густое болото поглотило его робкие позывные.

Я взяла печенье и принялась дробить его зубами. Кто-то подумает – бестолковый акт отчаяния. Но на самом деле я посылала в мозг быстрые сахара, дефибриллировала глюкозой извилины. Безрезультатно. В табло обнаружения мысли упрямо пульсировал нолик.

Так вот ты какой, творческий кризис… Я-то думала, что за годы журналистской работы выработала пожизненный иммунитет к отсутствию вдохновения…

И чтобы не терять времени даром, я пошла гладить Гийому рубашки.

***

Если б знать, что это состояние станет моим обычным на долгие месяцы, то я бы, конечно, не сдалась так быстро. Я думала, это короткое замыкание, а оказалось, в моей голове просто отключили электричество. Прошла неделя, за ней другая, а я всё не всплывала из пучины быта. Иногда мне казалось, что я утонула, иногда – что научилась дышать водой, этой новой водой с запахом жидкости для мытья посуды, кондиционера для белья «Альпийские травы» и средства для натирания паркета на базе пчелиного маточного молочка.

Домашние заботы не отпускали ни на минуту. Кто делал всё это раньше, когда я умела писать? Кто вырывал сорняки из балконных горшков? Кто размораживал холодильник? Кто драил ванну и унитаз? Кто протирал листья комнатных растений от пыли? Я больше не садилась за компьютер: для поиска рецептов вполне хватало планшета. Мысли совершенно разучились собираться в фокусированный луч. «Каждые пятнадцать минут должны завершаться результатом!» – было написано на первой странице моего органайзера. Эту надпись кочевала из ежедневника в ежедневник в течение пятнадцати лет, в ней был залог фрилансерской сытости. И вдруг…

Изредка, когда, например, надо было помешивать лук в течение семи минут, а дети при этом вдруг были заняты своими делами, я выходила с планшета в рунет. Поочередно щелкала три почтовых ящика в надежде на письмо, которое вырвало бы меня из деградации, дало бы цель, дедлайн, смысл существования. Стыдливо заглядывать в Спам. Стала внимательно читать рекламные рассылки магазинов детской одежды и фермерских продуктов – вдруг в конце какой-нибудь прячется предложение о сотрудничестве.

Но ящики, хорошо натасканные на отсеивание массовых рассылок, оставались пустыми. Пищевая цепочка «поглощение сладкого – рождение идей – исторжение печатных знаков» прерывалась где-то между желудком и кончиками пальцев: моё тело накачивалось быстрыми углеводами, но не выпускало ничего сладкого и аппетитного. В мозгу зрело бесформенное облако желаний, но в нём никак не шла кристаллизация. Не то что в тех облаках, которые висели над крышей и моросили холодными упругими каплями с утра до вечера. Пришлось отказаться от двух ежедневных гуляний с коляской, а значит, и от прекрасного алиби.

Тогда я придумала собственную схему стирки белья, которая гораздо эффективней традиционной «белое – цветное». Надо стирать раздельно тёплые и холодные цвета: красный, жёлтый, коричневый в одной машине, синий, зелёный, серый – в следующей, белое – отдельно. Художественное образование не пропало, внутренне поздравляла я себя. Так цвета не «тушат» друг друга.

***

Трусы, носки, детские колготки – на нижний уровень, причём колготки и Гийошины носки – на центральные рейки, а мои и детские трусы-носки – на крайние. Так, за счёт разницы длин, обеспечивается равномерное продувание. Майки из синтетики – на средний уровень, хлопчатобумажные сохнут дольше – их по краям. Штаны на верхний уровень.

Раньше я считала, что Система Развешивания Постиранного Белья на Сушку, которую практикует свекровь, – начало старческих изменений в мозгу. Но сейчас у меня сформировались принципы собственной Системы, и я уже предвидела, как две Системы столкнутся лбами во время следующего отпуска в Провансе.

Системы – такое дело, только начни! Постепенно у каждого такта домашней рутины появились принципы: одни регулировали очередность мытья посуды (тарелки первыми, стаканы после), другие – укладывание продуктов в тележку (сначала тяжёлые упаковки йогуртов и соков, потом мучное, потом овощи-фрукты), третьи – загрузку холодильника (молочное – его едят быстрее всего – на верхнюю полку, скоропортящееся мясное на среднюю). Плоды непраздных размышлений и сыны ошибок трудных, принципы доводили любое повторяющееся действие до совершенства. Их соблюдение доставляло мне острое наслаждение, в кои-то веки не связанное с чем-то запретным или осуждаемым, а напротив, проистекающее из борьбы за рациональное использование пространства, времени и сил. Я выходила из себя, когда кто-то из домашних ставил чайник на подставку как попало, а не по науке: кнопкой к двери, носиком – к вытяжке. Ведь так его удобней включать, заходя в кухню из гостиной, а пар при этом не портит древесину гарнитура. Неужели так сложно понять, что существует единственно правильное положение чайника в пространстве?!

Свекровь радовалась моему внезапному одомашниванию. Она охотно делилась бытовыми хитростями, слала длинные смски с рецептами и даже освоила технику отправки мультимедийных сообщений, чтобы шерить[15] фотографии полезных кухонных приспособлений вроде силиконового шпателя для собирания кондитерского крема со стенок миски.

Сначала эта преемственность поколений мне льстила. Я хорошая невестка, смогла построить доверительные отношения с мамой мужа несмотря на языковой, культурный и возрастной барьер, говорила я себе.

Но однажды заметила, что у меня стало больше тем для разговора с ней, чем с самим Гийомом. Ну правда, что он, этот человек-хаос, человек-бардак, мог понимать в Системах!

Муж стал называть меня «мамой» не только в разговорах с детьми. Это началось с окриков «Эй, мама, пойди сюда, Кьяра хочет тебе что-то сообщить!», продолжилось шутливым «Ой, мамочка, монстры уже спят, а у нас до отбоя ещё целых полтора часа! Если ты понимаешь, что я хочу сказать…» и логично пришло к «Привет, дети! Привет, мама!».

Переход из команды ровесников в команду родителей – опасный момент для брака. Я стала осторожничать во всём и часто говорить словами свекрови. И даже видеть некоторые вещи её глазами. Пока я понимала, что вот во мне включилось «ви́дение Беатрис», но ведь скоро-скоро я перестану слышать щелчок переключателя и буду думать, что сама вижу и думаю так…

Дни шли. Их главным вопросом было «Что приготовить на обед и ужин?». Мир вращался вокруг стола в гостиной – на нём происходили битвы грязи и чистоты, доброй воли и упрямства, родительского авторитета и детского бунтарства. К концу дня мой домашний костюм пропитывался по̀том, разлитой едой, пальчиковыми красками и иногда детскими экскрементами. Поэтому мне в голову пришла мысль, которая ещё пару месяцев назад показалась бы сексистской – переодеваться к возвращению мужа. А заодно вычесывать крошки и засохший йогурт из волос и запудривать царапины и синяки, которые оставляет на мне общение с детьми. Хорошо бы также успевать чистить тёмные бороздки под ногтями.

На пятом месяце новой жизни я проверила этикетки всех грязных вещей и обнаружила, что половину гардероба нужно стирать вручную. Это открывало целину новых возможностей, которую я бросилась с азартом возделывать.

Вернувшись однажды вечером, Гийом увидел меня сидящей на полу напротив шкафчика с бытовой химией: я в пятый раз переставляла флаконы, спреи, коробки и бутылки, чтобы приютить свежекупленную партию химикатов. Муж перевел глаза на чек, беспечно оставленный на кухонном столе.

– Что?! Шестьдесят восемь евро за… «Мистера Проппера»?

– Почему только за «Проппера»? Там еще «Пёти Марсейе» и «Свиффер», и…

– Ты с ума сошла?! Это ж годовой запас! Зачем нам столько и сразу?!

– Вот увидишь, это месяца за два израсходуется при вашем-то свинячестве, – отозвалась я, продолжая напряженно всматриваться в глубины ящика и мысленно менять бутылочки местами.

– Ты меня извини, но это называется транжирство! Я не зарабатываю столько, чтобы покупать моющих средств на семьдесят евро!

Я взглянула не него снизу-вверх:

– Хочешь уколоть меня за то, что я не работаю?

– Я никуда не хочу тебя колоть, но надо смотреть правде в глаза: у нас в семье один добытчик, а ты отказываешься соизмерять потребности с возможностями. И потом, я не до конца уверен, что всё это, – он обвел рукой ряд разноцветных бутылок, – действительно наши потребности.

– Не уверен? Ты не уверен?! – У меня потемнело в глазах. – Ты всё время оставляешь стаканы с сиропом на столе – от них остаются белёсые круги, я купила специальное средство, чтобы защитить покрытие столешницы! Позавчера ты чиркнул ботинком в коридоре – на паркете осталась чёрная полоса, чем её сводить?! А «Маньифик спрей» образует на паркете невидимую восковую пленку, предохраняет его от влажности, а лак от стирания! А вот это, – я схватила голубой флакон, – вообще незаменимая вещь при посредственной вентиляции в нашей ванной! «Предупреждает образование чёрных пятен и жёлтых подтеков»! А это…

Гийом присел на корточки и перехватил мою руку.

– Любимая, у меня потрясающее предложение. Наймем домработницу!

– Издеваешься?! – взвизгнула я. – У нас же в семье только один добытчик!

– На это у нас хватит. И потом, два часа профессиональной уборки в неделю обойдутся дешевле твоей коллекции «мистеров пропперов». – Он погладил меня по волосам и вытащил из них осколок яичной скорлупы. – Верни то, что можно сдать, а на вырученные деньги сходи на массаж, ладно?

– Нет! – воскликнула я совершенно непропорционально ситуации. – Я же не работаю! А бедные не ходят на массаж.

– Ну тогда вскроем неприкосновенный запас, – ещё спокойней сказал Гийом и притянул к себе мою сопротивляющуюся голову. – Тебе это нужно.

Я уткнулась ему плечо и расплакалась.

Насчёт домработницы – это он, конечно, для красного словца. Так я порой обещаю сдать Кьяру в британский пансион, а Венсана – отправить в садик на полную неделю. Ясно же, что нашему классу слуги не положены.

Но через три дня Гийом прислал смс: «Я нашел жоэль за 12 евро в час. Пн 9.00, Вт. 10.00 или Пт 12.00 – когда тебе удобней её принимать?»

С Виней на руках я подошла к нашей свадебной фотографии из Сингапура.

– Малыш, твой папа – лучший мужчина на свете. Не верь, когда я говорю обратное.

Венсан склонил головку, улыбнулся и громко пукнул.

XXIV. Наброски ко второй трети

Уф, отлегло! Сегодня я видела своими глазами и слышала своими ушами, как сразу две французские мамы независимо друг от друга кричали на своих детей. Это большое облегчение. Ведь обычно французские мамы разговаривают такими голосами, которыми детей можно гладить вместо рук. Они ругаются, а со стороны кажется, что рассказывают сказку. «Ма шери, будь добра, перестань драть волосы мальчику, иначе мальчик станет лысенький, и никто не будет его любить. Ты же не хочешь, чтобы мальчик в старости остался совсем один, как дядя Арман? Извинись, пожалуйста. Молодец, моё сердечко!»

В момент крайнего раздражения французские мамы отвердевшим, но всё ещё приятным голосом произносят страшную фразу: «Нет, я не согласна!», которая действует отрезвляюще на самого отъявленного хулигана.

И только я в разговорах с Кьярой периодически перехожу на злобный рокот и сбиваюсь в категорические императивы: «Встать. Быстро. Помыться. Не трогать! Есть! Всё!! Немедленно!! Руками!!!»

Может и вправду французские дети не плюются едой, а в случае с моей дочерью всё портит половина русской крови? Или это русские родители особенно нетерпимы к собственным детям?

Для Кьяры у нас имелось два страшных наказания. Угроза «Под холодный душ!», вызывающая в ней болезненные воспоминания из раннего детства, когда я увлекалась закаливанием грудничков, и «Иди в свою комнату и сиди там, пока не перестанешь плакать». Ужас от этого наказания необъясним, потому что вообще-то Кьяра любит играть в своей комнате: там у нее есть картонный домик, который я склеила из икеевских коробок, Барби-Белоснежка и говорящий коврик с русским алфавитом. Действуют угрозы хорошо, но перед тем, как применить их, я всё-таки иногда начинаю кричать. Чем легко выдаю своё русское происхождение.

Интересно, специальный «мамин голос» – это встроенная во француженок опция, автоматом включающаяся в нужный момент биографии, или нечто благоприобретенное? Если да, то как и где его приобретают? Сколько это стоит? Сколько держится эффект? Возможно, здесь тоже есть какая-то школа мам, где накануне родов из взбалмошных живых женщин делают примерных родительниц. Им тренируют голосовые связки, десенсибилизируют центры раздражения и меняют положение глазного хрусталика так, чтобы детские шалости виделись в розовом свете. Это казалось бы научной фантастикой, если не знать, что здешняя медицина уже с успехом лечит мигрень и сезонную аллергию – болезни, которые у нас считаются системным браком, не поддающимся ремонту. Муж, например, не ждет весны, чтобы купировать приступы чихания, капать в заложенный нос и зудящий глаз – с октября он принимает именные капсулы, составленные из антидотов к его персональным раздражителям. За несколько месяцев это введёт в состояние искусственной комы его рецепторы, слишком восприимчивые к кошачьей шерсти, яблокам и берёзовым почкам, и он сможет радоваться весне как все нормальные люди.

У меня тоже теперь есть коробочка – с антимигренозным курсом. Пять разнокалиберных капсул и строгое расписание приема, не связанное с приступами. Месяц назад я наконец перестала кормить грудью и решила полечить голову – с ней творилось что-то неладное. Через год, обещают, изматывающие головные боли навсегда исчезнут из моей жизни, потому что некоторые участки коры мозга, воспаляющиеся от мыслей, потеряют былую чувствительность.

– Это ваша дочь болтается вниз головой на веревочной лестнице? – тронула меня за рукав встревоженная французская родительница.

– Моя, – нехотя согласилась я, идентифицировав пятнистую курточку.

– Но там же возрастное ограничение от восьми лет! – воскликнула бдительная мамаша. – Вам не страшно?!

– Она сама туда залезла, – пожала я плечами, отлепляя Венсана от металлического шара, который тот самозабвенно облизывал. – Значит, и слезть сама сможет.

Я перемещалась по площадке беспорядочно, как броуновская частица, иначе вокруг меня непременно образовался бы круг непонимания. Оно, наверно, и к лучшему. Казалось, при любом проявлении живого интереса ко мне, а не к погоде, я схватила бы собеседника за рукав и зашептала бы сбивчиво: «Умоляю, спасите меня! Меня держат в заложниках, пытают, морят голодом и насилуют. Пожалуйста, не ведитесь на мой цветущий вид, это тонны макияжа, на самом деле у меня под платьем вериги, а это вовсе не бусы, это электроошейник: меня бьёт током каждый раз, когда я думаю о побеге. Заклинаю, скажите кому-нибудь, чтобы меня спасли!». И меня оторвет от обескураженного собеседника мощным энергетическим потоком в сторону Венсана, готовящегося упасть с горки.

А между тем, мне тридцать лет.

Эта мысль стала приходить в голову всё чаще. Я поняла, о чём ныл Гийом два года назад. «Мне тридцать лет, а ничего не сделано!» – восклицал он, имея в виду, что не стал рок-звездой, не обзавелся квартирой и вынужден работать в офисе.

У меня же ситуация обратная.

Мне тридцать лет, и всё, что есть в жизни хорошего, уже позади. Первая любовь пережита, карьера вспыхнула и погасла, прекрасный принц встречен и завоёван, от него произведено двое таких же генетически прекрасных детей. Остаётся только наблюдать за ними и радоваться их успехам. Мыть посуду, развешивать белье, определять фронт работ домработнице, ухаживать за комнатными растениями и ходить на фитнес. Возможно, раз в два месяца, чтобы сделать приятное своему эго, я буду писать досье типа «25 достопримечательностей Парижа» или «10 лучших пляжей мира». Возможно, на старости лет у меня вспыхнет пошленький адюльтер с чернокожим инструктором по аэробике. Большего ожидать не приходится. Осень жизни, как и осень года, надо не скорбя благословить. Я покорно купила абонемент в ближайший спортзал.

***

Гийом тем временем твёрдо вознамерился взять быка за рога. Семь тысяч евро, отложенные на очередной паркинг, он инвестировал в стартап Оскара – скрутку из ремней для переноски лыж, а две, подаренные родственниками на Новый Год, – в накладные пряди. В ожидании процентов он завел блокнот «Для идей и изобретений» и повсюду ходил с ним. Ведь на самом деле больше любых процентов ему хотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь тоже поверил в него изо всех сил – настолько, чтобы дать в долг все свои сбережения.

Однажды вечером он уселся напротив меня и ласково спросил:

– Дорогая, подумай, чего тебе не хватает в жизни?

Я даже на секунду вынырнула из привычного полубытия.

– А много можно попросить?!

– Всё, что угодно, даже самое неожиданное. Тут важно не сдерживать фантазию.

– Кольцо с настоящими брильянтами, какие носят все порядочные замужние женщины, – быстро ответила я. – Ну, и посудомоечную машину.

– Это всё по̀шло, – с досадой отмахнулся он. – Подумай, с какой несуразностью ты сталкиваешься каждый день и как можно это оптимизировать.

И деловито достал из внутреннего кармана пиджака свою заветную книжечку. Если пролистать её вечером, то можно в общих чертах реконструировать вызовы прошедшего дня. Мини-вантуз для вытаскивания мелких предметов из-под мебели. Матерчатый чехол на лестницу двухъярусной кровати, предотвращающий несанкционированное слезание детей. Заварочная ложка со встроенными микровесами. Система самополива балконных растений. Пресс для фасовки органического мусора в плитки. Чип для спаривания носков-сироток.

– С какой несуразностью, кроме унизительного ношения циркониев вместо бриллиантов, я сталкиваюсь каждый день? – задумчиво уточнила я. – Да, в общем-то, вся моя жизнь теперь сплошная несуразность.

Муж посмотрел на меня с укором и убрал книжечку обратно.

– У тебя кризис среднего возраста. Это проходит, поверь мне, ma petite[16]. Это гормональная перестройка организма перед окончательной зрелостью.

Я только вздохнула. Кажется, мне никогда не выбраться из спирали гормональных перестроек. Моей жизнедеятельностью отныне заправляет не мозг, а щитовидная железа.

***

Астрологический прогноз на Мэйл.ру призывает Рыб сегодня обращать внимание на «странные мысли» – они могут быть подсказками или предупреждениями. Как раз одна такая странная мысль посетила мою голову с утра и не желала оттуда уходить – о том, что у меня проявляется какой-то системный брак в отношениях со временем. Выражаясь проще – начинается шизофрения.

Ведь я думала, что мы в апреле, и переживала, что забыла вовремя поздравить маму с днём рожденья. Целое утро придумывала оправдания одно другого неубедительней, пока в чате сестра на наводящий вопрос «Как отметили мамин др?» не спросила, всё ли у меня в порядке.

Я стала путаться в цифрах. В среду в 16.20 приходила к дверям французской школы и очень удивлялась, что перед ними не толпятся нянечки. Через неделю в четверг к 18.00 я ехала в русскую школу в пригороде – и тоже оказывалась перед закрытой дверью. Я сломя голову неслась обратно в Париж и на ходу получала гневный звонок от школьного сторожа, который грозился отвести засидевшуюся Кьяру в комиссариат. В конце месяца нам падали счета за непредусмотренные полдники и вынужденную продленку. Карали нас, разумеется, по самому высокому тарифу.

Однажды я поняла, что могу вообще забыть одного из детей. Если я выйду на улицу, например, с коляской, ведёрком, мячом, самокатом и двумя детьми, то в зоне ответственности у меня зафиксируются шесть объектов. Если я встречу в парке знакомую и она даст мне, скажем, книжку с условием возврата, а я буду так занята разговором, что не заякорю этот момент, то вполне могу вернуться домой без самоката, мяча или Венсана. Ушла с шестью предметами, пришла с шестью предметами. Так однажды я вспомнила про играющую в песочнице Кьяру только на выходе из парка. Я со всех ног помчалась на детскую площадку и нашла её в слезах, в плотном кольце парковых смотрителей и неравнодушных мамочек.

Онлайн-тест на Альцгеймера показал, что его пока у меня нет. Но однажды во вторник я пошла на рынок и по дороге вспомнила, что опять потратила все мелкие купюры.

– Вы принимаете карточки? – спросила я у продавщицы овощного ларька.

– По-прежнему с половины десятого, когда открывается магазин напротив, – ответила она. – Наша машинка для считывания карт привязана к их кассе. А пока только наличные.

– Хмм, – помялась я, проглотив это непонятное «по-прежнему». – Давайте тогда я буду говорить, что мне нужно, и мы остановимся, когда достигнем девяти евро – это всё, что у меня есть наличностью.

– Угу. То есть сделаем, как в прошлый раз, – согласно кивнула продавщица и начала собирать заказ, который я не успела огласить: помидоры на веточке, твёрдые персики, брокколи…

– Позвольте, а разве в прошлый раз я у вас покупала?

– Ну, конечно! – отозвалась продавщица. – И в позапрошлый тоже.

Я сглотнула. Я была совершенно уверена, что ничего на прошлой неделе у неё не покупала. Но я также твёрдо помнила, что именно на прошлой неделе тоже оказалась без наличных и пыталась везде расплачиваться карточкой. И заказ, который продавщица собирала, был безусловно материализацией нашей еженедельной потребительской корзины.

По спине побежали мурашки. Дома я бросила сумки в прихожей и не раздеваясь стала искать в интернете ближайший к дому кабинет психотерапевта.

***

Счастливо преодолевший кризис среднего возраста, Гийом между тем черпал вдохновение в любой бытовой заминке. Но та самая Идея, которая вырвет нас из горемычного класса квартиросъёмщиков, заставляла себя ждать. Возможно, потому что параллельно с изобретательской деятельностью муж стал изучать патентное право и пришёл в ужас от обилия взаимоисключающих законодательных актов, да и от стоимости патентования. Он силился понять, как другим гениям удалось пронести светоч чистой идеи сквозь частокол нормативов. Поэтому в выходные мы отправились на выставку молодых изобретателей «Сделано во Франции».

Туфли со сменными каблуками на клипсах, машина-симулятор для обучения гольфу, косметички, трансформирующиеся в чемоданы, бусы-хамелеоны, круглые скейтборды, карманные соковыжималки и бумеранги для сбивания застрявших в ветвях воланчиков – мы попали в универсум хипстеров, где никому не приходило в голову, скажем, выдумать специальную обшивку стен для детской комнаты (мягкую и звукоизолирующую) или ложку-непроливайку. Пока Кьяра вживалась в салон концепт-кара, а Гийом вёл переговоры со стартаперами, в которых можно будет инвестировать проценты от вложений в Оскара, мы с Венсаном тестировали собой надувную мебель, последний писк пляжных вечеринок на Лазурном Берегу. Трио молодых изобретателей – в шортах и с трёхдневной щетиной – слажено пело нам о мануфактуре в Бордо и заказах из Гонконга. Внимание Вини рассеялось, как только стало понятно, что дядя не даст ему поиграть своими очками, и пока я создавала видимость внимания, сын незаметно расковыривал шов, сделанный работниками бордосской мануфактуры.

– Я всё понял, – деловито сообщил Гийом, найдя нас через час на полусдувшемся диванчике. – Тренд пятилетки – хайтек, замаскированный под природные материалы. То есть микросхемы в деревянных футлярах.

Он подхватил меня под руку и повёл к выходу. Кьяра бежала впереди, запуская перед собой какую-то блестящую фигульку.

– У меня масса идей, масса идей! Я нашел человека, он знает недорогую мануфактуру краснодеревщиков под Дижоном.

– Мануфактуру? Краснодеревщиков? Недорогую? – с сомнением повторяла я, усаживаясь в машину.

– Вот увидишь, chèrie, на следующей такой выставке у нашего стенда будет не протолкнуться!

В Париже начинало смеркаться, накрапывал уютный дождик, и сквозь забрызганное стекло подсвеченные улицы смотрелись полотнами Писсарро. Дети, разморенные теплом радиатора, быстро заснули в креслах. По радио играл джаз. Гийом пребывал в прекрасном расположении духа и предложил сделать круг по центру – через мост Согласия, по бульвару Капуцинок к Бирже, затем к мэрии, а там через Нотр-Дам вниз по бульвару Сен-Мишель до Обсерватории и по Пор-Рояль домой. «Ведь надо иногда напоминать себе, что мы живем в самом красивом городе мира», – сказал Гийом тоном жителя Семнадцатого округа и потрепал меня по коленке.

И первые двадцать минут автопрогулки я действительно думала, что мы живем в самом красивом городе мира.

А потом что-то в мозгу провернулось, и я начала думать, что это затишье на заднем сидении – оно перед бурей. Что время работает против меня. Что нет ничего эфемерней хорошего настроения Гийома, которое оборачивается параноидальной депрессией ровно через час. Более того: с каждой минутой приближается тот страшный момент, когда один из детей проснётся, заноет, разбудит другого, и они начнут ныть вместе, всё громче и громче, переходя на ультразвуковые частоты. Я начну судорожно метаться в попытках успокоить всех троих, угомонить детей и развеселить Гийома, решить проблемы, предупредить их, но ремень безопасности будет делать меня бессильным наблюдателем… Мы забудем про красивый город и поспешим домой. Гийом будет кружить по кварталу в поисках свободного парковочного места, и настроение его будет с каждым витком ухудшаться, пока не скатится в ярость и ненависть к Парижу, к жизни, к нам… А дети будут плакать, стонать, просить есть и пить, вонять переполненным подгузником. После нескольких безрезультатных кругов Гийом высадит меня перед подъездом, чтобы «вам не тащиться через полквартала», и мне надо будет вытаскивать детей из машины в дождь, игрушки будут падать на мокрый асфальт, сумки будут висеть на мне, как на верблюде. Я измажусь какашками, вылезающими из памперса Вини, а он будет орать как резаный от того, что ветер задувает ему под куртку, и я буду мысленно ругать себя за то, что не поменяла подгузник до того, как он заснул… Потом я втащу упирающихся детей и сумки в микроскопический лифт, измажу его какашками, брошу детей в прихожей и побегу отмывать стены лифта, Венсан пока измажет остатками какашек пол и стены прихожей, а Кьяра в это время будет громко – так, чтобы слышали соседи – умирать от голода.

Из-за поворота выплыл пламенеющий готикой фасад мэрии, но память вероломно подбросила видение позорных столбов и виселиц, которые стояли на этой площади, когда она называлась Гревской.

Сценарий вечера в мельчайших деталях прокрутился у меня в мозгу. Сердце заколотилось с утроенной скоростью, и никакие подсвеченные монументы не могли обрадовать глаз, потому что мысленно я уже сидела на карачках и оттирала засохшие экскременты от стен прихожей.

Словно угадав мои мысли, Кьяра проснулась и захотела писать. Внезапно и бескомпромиссно. Говорят, что у детей до трёх лет отсутствует навык терпения. Кьяре уже пять с половиной, но навык так и не выработался. Туалет сейчас, немедленно, иначе она написает прямо в детское кресло! В центре Парижа просто так не откроешь дверцу и не пописаешь под кустик. Сделав несколько кругов, мы нашли серую кабину общественного туалета, Гийом поставил машину на аварийку и, огласив чудовищную сумму штрафа, которой мы рискуем за стоянку в неположенном месте, попросил поторапливаться.

Туалет был занят. Как выяснилось семью минутами позже – бомжом. Потом заведение закрылось на двухминутную дезинфекцию, но это ему мало помогло. Внутри пахло нутром человеческим, и пол был покрыт слизью из размокшей бумаги. И Кьяра, конечно, ко всему прикасалась. Хотя под ногами хлюпало, из крана, самого очевидного источника влажности, почему-то ничего не текло. В общем, когда мы выбрались наружу, я чувствовала себя покрытой толстым слоем стафилококковых палочек. При каждой попытке Кьяры приблизить руки к лицу я запретительно визжала, привлекая внимание бравых жандармов у мэрии.

Тем временем в салоне уже вовсю орал Венсан и тоже дурно пахло. Кьяра, только села, тут же начала умирать от жажды – ведь она только что видела, как мы израсходовали остатки питьевой воды из бутылочки для мытья рук над Сеной. Надо поверить, как же мама выкрутится из такой ситуации.

Гийом ворчал на нашу медлительность. «Ну вот, жди теперь „письмо счастья“ евро так на восемьдесят», – бубнил он себе под нос. Он повернул ключ зажигания, двигатель рыкнул, заурчал, салон мелко затрясся от инерции, и мы тронулись.

Когда стартовые вибрации старенького мотора перешли в монотонный гул, я поняла, что трясёт-то на самом деле меня. Я чувствовала себя одновременно грязной, вонючей, заразной, нерасторопной и безответственной. Все в машине были недовольны, и векторы этих недовольств сходились на мне. Я плохая жена, непредусмотрительная мать, непривлекательная женщина, финансовая обуза. Нет ничего, за что меня можно было бы любить.

Я покосилась на ручку двери. Невыносимо захотелось открыть её и выйти. Вырваться из этого концентрированного недовольства, из вечера, который я знаю наизусть. Я погладила пальцем шершавый серый пластик. Виня продолжал гнусавить, хрипеть и хныкать, словно елозил вилкой по стеклу под самым моим ухом. Кьяра продолжала неистово чего-то хотеть. Весь мир для меня сосредоточился в этих звуках. «На счёт три», решила я. Даже не решила, просто ощутила, что через три счёта что-то необратимое случится в моей нервной системе – что-то лопнет или порвется без надежды на восстановление.

Раз, два…

Хоть бы только сзади ехала машины на полной скорости и её колесо сразу раздавило мне голову. Чтобы никогда больше ничего не слышать.

Три!

Я закрыла глаза, наклонилась вправо, потянула ручку, почувствовала в ладони упругий щелчок. Ветер резко потянул меня за волосы, в нос ударило волной влажного воздуха. Она прокатилась вниз по бронхам и, когда достигла низа лёгких, меня словно выбросило из сна. Я распахнула глаза и увидела нервный рисунок бегущего асфальта, похожий на помехи ненастроенных каналов. В ушах прорезались звуки, в них различалось «А-а-а!», потом «Дарья!».

Я оперлась рукой на ручку приоткрытой двери и переместила центр тяжести обратно в салон. Преодолевая ветер, потянула дверь на себя. Она с мягким хлопком закрылась, но не до конца. Я отжала ручку и хлопнула ещё раз.

– Ты с ума сошла????!!!

Не здесь. Не так. Я выберусь из этого кошмара, но не сейчас. Но совсем скоро.

– Мне показалось, что плохо закрыто, – соврала я.

Гийом ещё некоторое время кричал что-то обличительное, пока квест светофоров и дорожных знаков не оттянул его внимание. Я сидела с закрытыми глазами, в тяжёлом покое, какой наступает после истерики или приёма снотворного, и повторяла про себя: «Я. Обязательно. Отсюда. Выберусь».

Припарковались мы относительно быстро и в квартиру зашли вместе. Я молча оставила Гийома раздевать детей, а сама ушла в спальню, закрыла дверь, села в угол между тумбочкой и кроватью, забаррикадировалась подушкой и только тогда разрыдалась. Я выберусь. Главное – не навредить детям.

На следующий день у меня пошли первые после родов месячные. Это сразу низвело паническую атаку с попыткой самоубийства до банального ПМС. Получалось, что истоки моей экзистенциальной драмы находятся не в мозге, не в сердце, а в куда менее поэтических органах. И от этого единственное, что оставалось во мне возвышенного, – страдание, скукоживалось до масштаба обычных гормональных колебаний.

Возвращение месячных – важный показатель. С физиологической точки зрения он говорит о том, что женщина готова к новому зачатию, а в соматическом плане означает, как быстро она преодолела последствия тяжелой болезни под названием беременность. После родов Кьяры менструация возобновились с третьего месяца, а после Венсана – к тринадцатому. Это красноречиво свидетельствует о том, как обеднела моя социальная жизнь за пять лет.

Вообще непонятно, зачем они вернулись, эти регулярные кровопускания… То, в какой ужас я приходила от одной мысли о возможной беременности, заставлял меня ужасаться себе самой. Всё в материнстве было настолько противно моей природе, что приходилось ставить под сомнение самую свою женскую сущность. У меня есть матка и молочные железы – необходимый инвентарь для материнства. У меня есть дети, выношенные в матке и выкормленные грудью. Но всё это не делает меня матерью в том смысле, какой я сама вкладываю в это слово.

Возможно, я вкладываю в слово «мать» неправильный смысл. Это зацепка. Как говаривал Страшила до того, как стать Мудрым, «я бы подумал об этом, если б только умел думать».

XXV. Военное положение

Над нами живет идеальное семейство Ситрук. Муж-дантист, жена-красавица, двое улыбчивых детей, мальчик и девочка среднешкольного возраста. Они никогда не кричат, не топают, не хлопают дверьми, не сверлят стены и не роняют на пол тяжёлые предметы. Мы живем под ними уже полтора года, поэтому никогда – это действительно никогда.

Иногда они слушают музыку – классическую.

После школы мальчик осваивает акустическую гитару. Девочка тоже чистый белокурый ангел.

Мама – она не работает, ведь муж дантист – занимается вокалом на дому. Голос у неё приятный, как и всё остальное.

По пятницам в девять утра к ним приходит домработница – я слышу шум пылесоса и передвигаемых тумбочек. С улицы в окне гостиной видна двухъярусная люстра с множеством подвешенных хрусталиков. Они сверкают.

Скорее всего, у них нет телевизора: вечером по понедельникам, когда вся Франция смотрит кулинарное шоу «Топ-шеф», у них – играют на скрипке. Отсутствие телевизора в моём представлении есть недостижимый уровень идеальности семьи. Ведь там, где нет телевизора, обязательно есть библиотека. Я никогда не бывала у верхних соседей в гостях, но чувствую, что библиотека там есть. Также как гостевая спальня, столовая, операционная и что там еще нужно приличному человеку согласно профессору Преображенскому. У папы есть кабинет, где после трудных дантистовых будней он читает мемуары де Голля, а у мамы – отдельная гардеробная с отдельной полкой для сумочек «Лансель». Они ведь снимают целый этаж, эти Ситруки. Я даже не буду говорить, какая у нас тут арендная плата.

Очень сложно соседствовать с идеальной семьей. Другие могут утешаться мыслью, что таких не бывает, что они держатся только на публике, а дома у них скандалы и у каждого по любовнику. А мне приходится жить со знанием, что такие семьи есть. Даже тот факт, что Ситруки живут НАД нами, теперь кажется каким-то символичным. Ведь нижний шаман по последним слухам судится с бывшей женой из-за алиментов. Мы с Гийомом заносчиво полагаем, что переросли эту стадию эволюции, и если решим развестись, то будем вести себя благородно, как мушкетёры.

Но вопрос, как стать такими, как Ситруки, остаётся отрытым. И мучающим.

Я записалась к папе-Ситруку на профилактический осмотр – он практиковал в семи автобусных остановках от дома. Хотя были зубоврачебные кабинеты и поближе, любопытство победило. У доктора оказались тёплые руки и вкрадчивый голос. Он принял меня по-соседски, извинился, что в кабинете нет детского уголка, и предложил Вине, повсюду меня сопровождавшему, увеличенную модель кариозного зуба для развлечения.

Кроме того, что у меня истончающаяся эмаль и десны кровоточат, и это скорее всего от стресса, я вынесла из этого визита важное новое знание. Никак, правда, не объясняющее семейную идиллию доктора, зато проливающее свет на мою антиидиллию.

В глянцевом журнале, который я листала в зале ожидания Ситрука, удерживая Венсана морским узлом из скрещенных рук и ног, мне попалась статья про burn-out. Это популярный во Франции синдром, аналогичный нашему «сгорел на работе». Он имеет все признаки клинической депрессии с членовредительством или суицидом в качестве завершающего аккорда. В обществе как раз шла полемика, считать ли эту травму производственной, то есть оплачивать ли больничный пострадавшему и лечить ли последствия за счёт корпоративной страховки. Про синдром выгорания снимали душераздирающие фильмы и устраивали ток-шоу с родственниками жертв в прайм-тайм.

Читая статью, я сначала диагностировала burn-out у Гийома – с тех пор, как мы вернулись во Францию, во всём, что касается работы, он проявляет признаки депрессии и даже ходит с этим к психологу. Но потом статья сделала крутой поворот, и оказалось, что сегодня термин burn-out всё чаще применяют и к женщинам, стремящимся совмещать работу, детей и домашние обязанности.

Какое облегчение, когда у твоего невнятного переживания появляется название. Ведь слово не рождается просто там, у него, как у национальной валюты, есть обеспечение, вроде золотого запаса. Если есть слово, значит и то, что оно обозначает, реально, не вымышлено.

Не вымышлено то, что мне что-то перегорело.

Не придумано то, что мне выбило пробки.

Не из пальца высосано то, что во мне больше нет тока.

Я, оказывается, имею право на эти чувства, утверждала статья.

Ведь я начинаю мечтать о сне прямо с утра, ещё до пробуждения – то есть из небытия начинаю мечтать о небытие. Раньше сон был лишь проводником в мир фантазий, инструментом, средой, и я не представляла, что он сам по себе может стать объектом мечты. Мой биоритм никак не желает укладываться в прокрустово ложе распорядка дня молодых родителей. Пришлось перевести организм на ручное управление. Утром я вливаю в него несколько чашек крепкого кофе, чтобы завестись, вечером – пару бокалов вина, чтобы успокоиться и пойти в кровать хотя бы в час ночи. Раньше у этих напитков был вкус, теперь остались только функции.

В туалете я читаю блоги. Это единственный доступный мне жанр литературы – трёхминутки чтения, позволяющие оставаться в курсе жизни за стеклом. В блогах однокурсники развивают модный бизнес, открывают рекламные агентства, становятся главными редакторами и выигрывают международные призы по фотожурналистике. Я же в полном соответствии с французской концепцией «Работа есть необходимое зло» бо̀льшую часть времени чувствовую себя балериной, которой приходится вкалывать на стройке – таскать кирпичи, тягать арматуру, месить цемент. Работа многократно превосходит её физические возможности, но все вокруг говорят, что она справится и привыкнет.

Меньшую, но тоже значительную часть времени я чувствую себя строителем, которого выпихнули на сцену Большого театра. Вот он стоит, грязный и сутулый, позади занавес с золотыми кисточками, впереди – полный зрительный зал, который ждёт от него пируэтов и какой-то душевной подвижности. Он мечтает вернуться к своим арматурам, а ему говорят – танцуй. Играй. Изображай неземную любовь, которая бывает у девушек размера ХХS и юношей с греческим профилем.

Вот так, то балериной, то строителем. То строителем, то балериной. И никогда, никогда, находясь с детьми, я не чувствую себя самой собой.

Я боялась говорить об этом с живыми людьми, особенно с русскими. С ними только попробуй усомниться в священном предназначении женщины – и тебя заплюют, закидают камнями, затопчут ногами самые нежные матери. Стараясь не оставлять даже дигитальных следов, я зашла на розовый форум: не может быть, чтобы никто не поднимал этой проблемы за все годы его существования.

И действительно, робкие голоса сомневающихся в своём предназначении женщин раздавались то тут, то там, но, конечно, тонули в хоре детолюбцев. «Никто не обещал, что растить детей легко», – таково было самое распространенное утешение сомневающимся. Иногда в хоре попадались добренькие («Главное, что малыши здоровы, ты привыкнешь, надо только найти свой ритм»), иногда – здравые («Попробуйте перестать гладить и делать влажную уборку дважды в неделю – полегчает»), но солировали они недолго. «Добреньких» отгоняли парой грубых реплик, а «здравых» искусно втягивали в холивар[17].

Рефрен утешений звучал как «и у меня так было, это пройдёт». Посетительницы форума поддерживали друг друга тем, что всё происходящее – нормально. Но я никак не могла согласиться, что состояние полураспада, в котором я нахожусь, нормально. За день я так выматывалась, что жизненных сил оставалось на донышке – буквально на то, чтобы не лечь и не сдохнуть. Кьяра же вместо того, чтобы помочь или хотя бы не мешать, присасывалась ко мне, как клещ, и вытягивала последние капли. Ей от меня было нужно всё: чтобы я чистила ей зубы, мыла её в душе, одевала её, отводила её в школу. Порой мне казалось, что она требует постоянных доказательств тому, что я люблю её больше жизни. То есть буквально: готова ли ты, мать, отдать мне последнее и умереть? Прижимаясь ко мне в поисках ласки, она упиралась пятками мне в живот, могла как бы случайно заехать локтем в грудь, дёргала за волосы, тыкала пальцами в глаза, щипалась и царапалась. То ли вила на мне гнездо, то ли рыла во мне нору. Образ трогательный, но мой ресурс терпения был истощён, и мной двигало абсолютно животное желание избежать боли. Я перестала брать её на руки и на полном серьёзе побаивалась к ней приближаться.

Голос разучился работать полутонами. Первый раз просьбу я произносила тихонько и нежно, например, «Доченька, надень, пожалуйста, ботиночки, а то мы опоздаем в школу» и сразу – ясно же, что никто не послушает с первого раза – повторяла её громким рявканьем «Быстро ботинки надеть, я же русским языком сказала!».

Я смотрела на Гийома и удивлялась: казалось, для него проводить время с детьми – радость, а не мучение, как для меня. Когда он отпрашивался выпить пива с приятелем, я чувствовала, что полковой товарищ, которому поручено прикрывать мои тылы, бросает меня перед лицом приближающегося вражеского войска. Когда он спрашивал, не буду ли я против его поездки на двухдневный рок-фестиваль в Лилль, земля уходила у меня из-под ног от ужаса: два дня оставаться в численном меньшинстве! Я бледнела, хваталась за стену и отчаянно мотала головой: никакого рок-фестиваля, если не хочешь остаться вдовцом с сиротами.

Когда же я страшным голосом сообщала, что иду в спортзал, он просто говорил: «Д’аккор».

Вечером я тряпочкой валилась на диван, не в силах принять душ. Моей воли не хватало даже на то, чтобы двигать челюстями: я перешла на жидкую диету из крем-супов, йогуртов и чая. Джинсы сползали до середины попы, а кофты, приятно обтягивавшие мои выпуклости до второй беременности, болтались балахонами. Выпуклостей у меня не осталось, и это единственная радость в новом положении: можно наконец-то носить топики с тонкими бретельками. Только вот их не хотелось – это непрактично и слишком по-женски. А ведь я солдат. Мне нужен камуфляж, чтобы сливаться с окружающей грязью, и бронежилет, чтобы сносить удары.

Я переживала своё материнство как состояние войны. Я не думала, чем оно может меня обогатить – я думала, как выйти из него с минимальными потерями. Солдат должен быть сильным и выносливым, поэтому я взялась за тренировки своего тела, этого изнеженного тела работника интеллектуального труда. В спортзал я ходила сначала раз в неделю, потом два, потом три. Одевалась туда как придётся, с каменным лицом перемещалась от тренажера к тренажеру и чётко выполняла намеченную программу. Мне даже не приходило в голову купить модные легинсы, игриво улыбаться качкам или болтать за жизнь с соседкой на велотренажере. Зачем, если война?

Зато у меня появилась новая странная радость – наблюдать, как под кожей проступают мышцы, дополнительный шанс на выживание. Ведь мало кто знает, что материнство, если отвлечься от сантиментов, это постоянное ношение тяжестей. Часто – тяжестей вырывающихся. Меня запоздало стала привлекать идея слинга-шарфа, но совсем не за то, за что его расхваливают на розовом форуме. Греть ребёнка своим теплом, давать ему почувствовать успокаивающий мамин запах, перестукиваться сердцами – не то, совсем не то я думаю, перебирая модели пятиметровых полотнищ нежных расцветок в специализированном интернет-магазине. Мне важно, чтобы ребёнок не сковывал движений и не вываливался на бегу.

***

«Чтобы стать миллиардером, достаточно придумать вещь, необходимую всем китайцам. Их и так уже миллиард, – любит цитировать Гийом какого-то гуру предпринимательства. – Спроси, кстати, свою китайскую подружку, чего им там не хватает».

Мэй приходила два-три раза в неделю в одиннадцать. Невыспавшаяся, пятнистая от кружков зелёной глины на прыщиках, я открывала ей дверь. Она впархивала в пропахшую памперсами квартиру в весеннем платьице с кружевным воротничком. На щеках её играл естественный румянец, умело подчёркнутый дорогими румянами. Она брала на руки Виню, заваливалась с ним на диван и ласково тормошила его четверть часа. Я попросила Мэй разговаривать с ним на её родном языке, чтобы, во-первых, поднатаскать восприимчивое младенческое ухо в такой полезной фонетике, во-вторых, самой не отвлекаться.

Довольно быстро я привыкла жить под фон из китайских «сюси-пуси». Мой бедный мозг тщился найти объяснение беспримерному чадолюбию юной китаянки. Но недолго. Он теперь привык пасовать перед загадками, мой бедный, когда-то такой любознательный мозг.

– Мэй, тебе, возможно, покажется странным мой вопрос, – сказала я однажды, с неохотой отворачиваясь от компьютера, – но нет ли чего-нибудь такого, чего ВСЕМ китайцам не хватает для счастья? Что бы они все хотели иметь, но почему-то не могут?

– Есть! – ответила Мэй, радуясь тому, что на неё обратили внимание. – Это французская косметика. Мы с друзьями как раз собираемся…

– Да не то, – поморщилась я. – А вот какое-нибудь неизобретённое изобретение, которого очень не хватает? Ну, там, какая-нибудь хитрая ложка для риса или округлитель глаз – у вас же модно делать круглые глаза?

– Это уже есть, – кивнула Мэй и закусила губу в раздумье. И после паузы сказала: – Мазь, которая делает невидимыми лишних детей.

– А что, лишние дети всё-таки рождаются? – удивилась я. – Я думала, с политикой «одна семья – один ребёнок» всех неосторожных принудительно отправляют на аборт.

– Дети есть, просто их нельзя регистрировать, если в семье уже есть один ребёнок. Пока он не достигнет совершеннолетия, следующих детей отдают в семьи друзей или рдственников. Вот я, например, росла у двоюродных бабушки и дедушки, потому что у родителей уже была моя старшая сестра. Но они сумели всё организовать и довольно быстро забрали меня к себе. Где-то лет в шесть.

Я мигом забыла про изобретение.

– То есть до шести лет ты жила у дальних родственников и знала, что где-то живут родные мама с папой, которые не могут взять тебя к себе, потому что у них уже есть другая дочь?!

– Да, – кивнула Мэй.

– И… нормально вообще? – я развела руками. – Ты не… даже не знаю, как сказать… не в обиде на них?

– Конечно, нет. Ведь у них не было выбора, – ответила он, чётко артикулируя английские слова. И видя, что скепсис на моём лице не исчезает, добавила на всякий случай: – Мои родители – очень хорошие люди.

– Ну, о’кей. Как скажешь.

И я отвернулась к компьютеру, где были открыты окна «Куда пристроить ваше маленькое племя на время», «Ассоциация бабушек по вызову», «10 хитростей недорогого бебиситтинга в Париже».

Чем, собственно, я отличаюсь от китайских родителей-кукушек? Им держать детей дома запрещает закон, а я сама готова сдать их незнакомым людям. У меня прекрасные дети, и я их очень люблю. Но иногда я начинаю сомневаться, правильно ли я вообще понимаю слово «любовь». Мужа я тоже люблю, но ровно до тех пор, пока мне это удобно. Детей я люблю на расстоянии или в коротком временном отрезке – до тех пор, пока они не покушаются на мою интеллектуальную и физическую целостность. То есть моя любовь не жертвенна. Является ли готовность жертвовать собой обязательной составляющей любви или это один из стереотипов, навязанных нам христианской этикой?

Если мой атрофирующийся мозг вдруг вспомнил словосочетание «христианская этика», так это потому, что Мэй, представительница этики конфуцианской, стала занимать в моей жизни неподобающе большое место. Неподобающе – потому что говорили мы нечасто и уж точно не про этические постулаты китайской культуры. Но Мэй многому учила меня и без слов. Возможно, я так редко заговаривала с ней о чём-то, кроме успехов Вини, потому что чувствовала: она, как та моя соседка по роддому, носит в себе другой мир. О любви, о еде, о детях, об успехе там думают в иных категориях, и если уж мы решимся поговорить по душам, то для начала надо будет прийти к согласию, что понимать под каким словом.

Пока я была не готова к долгим познавательным беседам. Всё мне было скучно и тяжело, особенно думать и разговаривать. В универсаме братьев Танг я купила зелёный чай с жасмином и иероглифами на пакетике и решила, что мой долг уважения к чужой культуре выполнен.

***

Недостаток информации – благодатная среда для стереотипических обманов: демонизации и идеализации. Лежа на раскладном диване в съёмной комнатке под нашей спальней, Мэй день за днём слушала отфильтрованные потолком отголоски нашей бурной жизни: топот, ругань, дробь высыпаемого конструктора, танцы под Кристину Агилеру, крики, скрип кровати, стоны, иногда плач, иногда стук мяча. «Вот же счастливые люди», – думала она почему-то.

Для юной китаянки мы стали той самой идеальной семьей, которая всегда «живет над». Ни мой спортивный костюм с пузырями на коленях, ни отсутствие макияжа, ни общая вымученность образа не переубеждали её в том, что я примерная мать и счастливая жена. Поэтому, услышав подлинную историю нашей с Гийомом встречи[18], она в тот же день оформила анкету на сайте знакомств.

А через неделю встретила там своего первого мрачного француза.

– Симпатичный юноша, только очень мало говорит, – рассказывала Мэй, играя с Венсаном.

Я почувствовала себя обязанной оторваться от досье «15 главных зимних событий юга Франции» и предложить ей чаю. Зелёного с жасмином.

– Ну и что ж, что не говорит, зато, может, много чувствует, – сказала я, вспомнив первые дни общения с Гийомом. – Ведь когда нам человек нравится, мы робеем, сама же знаешь.

– Правда? – Мэй распахнула свои прекрасные глаза.

– Ну да. Вспомни свою первую любовь.

Мэй послушно закивала и задумалась на пять секунд.

– Не знаю… Мне только однажды мальчик сильно нравился, из параллельного потока в колледже. Но мы с ним так и не заговорили.

– Но это было давно, почти в детстве, это не считается. Тебе уже двадцать один год. Наверняка была какая-то серьёзная история, где дело пошло дальше поглядываний? Твой первый мужчина, например… Ты была в него влюблена?

– О нет, всё получилось случайно, – Мэй положила руки на колени, как прилежная ученица, готовая отвечать урок. – Я ему давно нравилась, и однажды я немножко перебрала с алкоголем на вечеринке, а утром проснулась в его постели. Он сказал, что у нас всё случилось, и я подумала, ну раз так, больше не имеет смысла его избегать. Так у нас завязались отношения.

– Отношения? Отношения?! – воскликнула я в негодовании. – С человеком, который воспользовался твоей беспомощностью?!

– Я ему давно нравилась…

– Да, но нравился ли он тебе, вот что важно!

– Не знаю. Но тогда уже поздно было думать, ведь всё случилось.

Я схватилась за голову и уже набрала в лёгкие воздуха, чтобы на правах старшей подруги втолковать Мэй, что парень поступил непорядочно и что в таких делах надо слушать собственное сердце, а не… но вдруг осеклась.

Закономерность, которая постепенно проступала в наших с Мэй разговорах, вдруг сделалась очевидной: юная китаянка совершенно не думала о себе от первого лица. Тогда как мои размышления были заполнены «я», «мне», «со мной», «вокруг меня», она вообще редко объясняла поступки собственными желаниями или нежеланиями. Её мотивации звучали как «надо», «от меня этого ждут», «у меня нет выбора».

При этом я, которая верила, что мир вертится вокруг неё, являла собой жалкую замарашку с трясущимися руками и влажными глазами, а она, слуга какого-то невидимого всеподчиняющего бога, была красива, опрятна и уверена в правильности выбранного пути.

Поэтому я проглотила непрошеные советы, сделала вид, что хотела только пригладить волосы, и с искусственной улыбкой продолжила расспросы о молчаливом французе.

XXVI. Красное, острое, горячее

Однажды вечером Гийом, доедая лук-порей с беконом и гречкой в сметанном соусе, вдруг спросил задумчиво:

– Дорогая, не сочти за неучтивость с моей стороны, но… почему твои трусы завязаны вокруг ножки стула?

Я нервно потёрла переносицу.

– Это русский обычай, дорогой. Красная ленточка, привязанная к мебели, помогает найти безнадёжно утерянный предмет.

– Что мы еще безнадёжно утеряли, кроме фотоаппарата и чековой книжки?

– Так, по мелочи, – соврала я и запустила в рот вилку, на которую, как спагетти, были намотаны нити лука-порея. Ведь говорить с набитым ртом неприлично.

О, если бы он знал! Я теряла что-то почти каждый день. Форму для кекса, Винин загранпаспорт, язычок для надевания ботинок, насадку для пылесоса, полис медицинского страхования, половник, спортивную сумку… Иногда я проводила часы в поисках чего-нибудь, попутно обнаруживая, что другое что-нибудь не лежит на месте, и переключалась на поиски его. Рассеянность эту можно было объяснить тем, что потеряла-то я на самом деле саму себя.

Конкретно эти кружевные стринги – единственный в доме предмет красного цвета, формой напоминающий ленточку, – завязаны по случаю потери семейной заначки. Я перепрятала её после беседы с мамой Кьяриного одноклассника, к которой недавно заглянули домушники. Та радовалась, что пропало только бабушкино жемчужное ожерелье – она и так его никогда не надевала. Дома я предприняла необходимые меры, чтобы воры, орудующие в районе, не нашли мой скромный вклад в семейный бюджет, позволяющий чувствовать себя независимой женщиной и ценным специалистом. Я разделила четыре тысячи евро на две части и спрятала конверты в Очень Тайные Места.

Хоть убей, не помню, в какие…

Но Гийому пока лучше об этом не знать. Он и так сомневается, настолько ли уж я ценный специалист, когда видит мои гонорарные ведомости. Я объясняю ему про коррупцию, которая выводит из бюджета предприятий огромные суммы, и он как будто даже верит или хорошо делает вид. Но не надо давать ему аргументы для увещеваний «Дарья, тебе давно пора бросить работать за гроши и устроиться на нормальное место во Франции». Раньше я чувствовала в этой фразе его восхищение и уверенность, что я стою неизмеримо больше того, что получаю. Раньше я была «батарейкой» нашей семьи, и обвинения в паразитизме скатывались с меня, как с гуся вода. Но с рождением Вини разделение ролей в паре изменилось: отныне Гийом отвечает за идеи, юмор и чувство уверенности в завтрашнем дне, а я – за слёзы, депрессии и ночное обжорство. Теперь же даже в самых безобидных предложениях мне слышится унизительный подтекст: «Твоя работа бесполезна, она только отрывает тебя от детей и быта. Не можешь зарабатывать деньги, так хоть выполняй добросовестно свои домашние обязанности».

***

Я всегда радуюсь, когда вижу «взбивание белков» в рецепте. Особенно если их нужно довести до состояния «острых пиков». Ведь у меня чудесный бесшумный миксер, который в процессе работы приятно щекочет ладонь. Такие вот у меня радости в новой жизни. Сегодня я как раз напала на такой рецепт, забив в строку сайта www.quecuisiner.fr имеющиеся ингредиенты. В шкафу обнаружилась залежь шоколада, а за микроволновкой – подсохший апельсин. То, что нужно для пирога, который заслужит мне массу комплементов на Кьярином выпускном барбекю.

Не нашлось только чёрной пластиковой насадки, которая присоединяет чудесный венчик к чудесному миксеру. Я потратила на её поиски полтора часа и уже полчаса одержимо взбивала прозрачную слизь вилкой, надеясь, что слизь когда-нибудь всё-таки побелеет и чудом обернется монблановыми вершинами. Виня вертелся под ногами и говорит одно-единственное слово, которое он вообще говорит: «Мам. Мам. Мам. Мам». Я на автомате повторяла: «Идипоиграймамазанята. Идипоиграймамазанята». Диалог происходил под ритмичное лязганье зубчиков об алюминиевые бока миски. Страшно болел бицепс, приходилось менять руки каждые тридцать секунд, и левой битье получалось совсем не таким энергичным, как правой. Внутренней стороной локтя я отирала со лба испарину и думала: как, как женщины выживали до изобретения кухонных комбайнов, стиральных машин и пылесосов?!

В этот самый момент ко мне вдруг пришла Мысль. Я так удивилась, что даже на секундочку перестала взбивать. Последние полгода интересные мысли проскакивали в моей голове, словно искры во влажном осеннем лесу: им просто не из чего возгореться. Сырая, склизкая, грязно-коричневая листва из непродуманных переживаний плотно устилала изнанку моей черепной коробки и гасила любой проблеск мыслительной активности.

Глянув на часы, я подумала, что самое время взять кофейную паузу, и поставила кипятиться кастрюлю с водой – осторожно, чтобы мысль о композиции супа по привычке не вышибла из головы ту, другую. Пока вода закипала, я продолжала взбивать и думать. Британская Лэнгхэмская группа открыла девушкам путь в высшие учебные заведения – и было это всего полтора века назад. Американские суфражистки десятых годов своими скандальными выходками выбили нам право голосовать и носить брюки. Французские эмансипе двадцатых – право менять сексуальных партнеров и иметь другие традиционно мужские пороки, например, курить и пить алкоголь. Но почему-то пружина женского потенциала, распрямившись, не перевернула мир, хотя должна была бы. Почему освобожденные женщины не рулят новой историей?

Я замерла: с вилки капали тягучие яичные сопли. Ну конечно! Это же все объясняет! Шмякнув миску на стол, я метнулась в гостиную. По пути перепрыгнула через Венсана, грызущего отеческий ботинок, споткнулась о плюшевую собаку, которая мелодичным голоском спросила: «Малыш, хочешь, я спою тебе песенку?» и разбудила ноутбук. Экран заголубел, обернулся белым листом. Я вытерла руки о штаны и затарабанила пальцами по клавиатуре:

«Сакрализация материнства необходима патриархальному обществу, чтобы продолжать держать женщину в подчиненном положении. Мораль этого общества, вынужденного мириться с новым конституционным устройством, ловко подменила словосочетание «любить детей» на «любить заниматься детьми». Прочная связь этих двух «любовей», кажущаяся очевидной сегодня, на самом деле продукт последнего века: на протяжении истории обеспеченные родители нанимали детям кормилиц и нянек (то есть делегировали «занимание» детьми), а необеспеченные – не столько занимались детьми, сколько позволяли им выживать рядом с собой.

После законодательного закрепления за женщинами прав и свобод именно идея «правильного материнства» стала новым рычагом закабаления. Она удерживает формально полноправных женщин от включения в общественную жизнь. Ведь вырваться из логической ловушки «любить детей значит любить ими заниматься» непросто, а человеку, не привычному к рассуждениям и анализу, практически невозможно.

Не все готовы принять свободу, которую им выбило феминистическое движение. Потому что в комплекте со свободой всегда идёт ответственность. Укрыться от неё за ширмой гендерных предписаний – самый простой выход из лабиринта самоопределения. Принять тяжелый крест full-time материнства на самом деле проще, чем решиться искать себя, а переложить ответственность за жизнь на других – то есть на детей – верх эгоизма. Чем патриархальнее общество, тем сакральнее в нём материнство. Его нельзя обсуждать и подвергать сомнению…».

В момент, когда я, казалось, нащупала механизм масонского заговора, из кухни раздался звук удара алюминия об кафель. «Белки! – пронеслось у меня в голосе. – Твою ж мать, Виня! Убью!». В два прыжка я пересекла гостиную и коридор и ворвалась в кухню как раз вовремя, чтобы увидеть, как Венсан беззвучно открывает рот, не в силах заплакать. Миска с белками стояла на столе… а вот кастрюля валялась на полу, и от растекшейся воды поднимался пар…

– Господи! – воскликнула я и кинулась стаскивать с сына мокрую майку.

Тут заорал и он. Страшно. Ведь вместе с майкой с него снималась кожа – она тянулась склизкими беловатыми нитками между тканью и животом блестяще-розового цвета. Сын смотрел на меня, и слёзная жидкость выливалась из нижних век так быстро, что не успевала собраться в капли.

– Всё хорошо, всё хорошо, ничего страшного, – повторяла я, пытаясь вспомнить, нужно ли подставлять ожог под холодную воду или категорически нельзя. Пятна меняли цвет на глазах: вот они уже алые, а потом бордовые, а ещё через мгновение – коричневые. Я побежала в детскую и отыскала в старых детских тряпочках марлю, намочила и приложила к обожженным местам на груди и животе. Виня трясся и кричал, извиваясь в моих объятиях, как уж на сковородке.

Прижимая к себе содрогающееся от рыданий тельце, я побежала в аптеку.

Когда я ворвалась в раздвижные двери под зелёным крестом, Виня уже обессилел и мог только икать и похрипывать.

– Здравствуйте, – как можно спокойней сказала я девушке-фармацевту. – Мне бы мазь от ожогов.

– Сильных или поверхностных? – уточнила она.

– Вот таких, – я посадила Виню на прилавок и осторожно отвернула марлю…

На рёв сбежался весь персонал аптеки. Мазь мне никакую не дали, замахали руками и приказали со всех ног бежать в ближайшую больницу.

– Но она же для взрослых, – слабо запротестовала я. – Не примут. Мне бы просто принять первые меры, а потом уж мы дойдем до детской поликлиники.

Но фармацевт уже набирала номер приёмного отделения ближайшей больницы – той самой, где Виня появился на свет. Она вкратце описала ситуацию («М-м-м…э-м-м… очень большой и красный… весь живот и грудь… Да, мы ей так и сказали») и замахала рукой в сторону выхода: «Примут, примут, бегите».

И я побежала. Как была, в тапочках.

***

Домой мы вернулись за час до начала Кьяриного выпускного. Венсан спал у меня на плече, успокоенный морфием с запахом банана, обтянутый бинтами с ранозаживляющим кремом. Я положила его на диван и присела рядом в полной растерянности. Что теперь делать? Надо ли кому-то сообщить? Прилично ли вернуться сейчас к готовке?

Предплечья между тем налились густой болью, многократно превышающей ту беспечную утреннюю боль в бицепсах от взбивания. Я даже не сразу поняла, от чего эта боль. Ах да, я же целый день таскала двенадцатикилограммового Виню на руках и даже не заметила тяжести.

Я бессмысленно побрела на кухню. На полу, в луже остывшей воды, валялась майка с лоскутами кожи и кастрюлька. Я машинально подняла кастрюлю, наполнила водой и поставила на конфорку. Вытереть пол я почему-то не подумала.

На кухонном столе немым укором стояла миска с недовзбитыми белками. Они потеряли объём и грустно пузырились на дне алюминиевой ёмкости. Я взяла вилку и стала помешивать их, чувствуя, как малейшее усилие отдается в перетруженные плечи, в шею, в затылок. Не знаю почему, но я стала мешать быстрее и быстрее. Боль нарастала. Она рассыпалась по мышцам иголками, она рвала кожу, она выкручивала сухожилия – и мне это нравилось. Мне это нравилось, потому что я это заслужила.

В какой-то момент по телу разлилась анестезия, и рука превратилась в комбайн из металла и пластика. Вилка ожесточенно лупила по дну миски, разгоняя к бортам волны пузырчатой пены. Как будто даже без моего участия. Остановилась я только тогда, когда больше не встречала вязкого сопротивления: белки поднялись острыми пиками.

XXVII. La vie en rose

Среди прочих прелестей переезда во Францию Мила ценила то, что теперь никто не мог случайно назвать её Людочкой. При подаче на гражданство она использовала возможность «франсизации» имени и убрала ненавистное «Люд» из своих паспортных данных.

Впрочем, побыть Милой ей так и не удалось. Отброшенные за Периферийное шоссе ударной волной деторождения, люди часто становятся «постоянными покупателями», «участниками собрания жильцов» или «членами попечительского совета школы» – то есть теми, к кому пристало обращаться формальным образом. За два года жизни extra-muros Люда привыкла откликаться на «мадам Канаваро».

Мы познакомились во времена моего парижского «детства», когда я путала boucherie[19] с boulangerie[20] и не выговаривала слово rue, а она собиралась разводиться со своим Канаваро на почве идеологических разногласий и частого вмешательства свекрови в их личную жизнь. Мы мало могли помочь друг другу практическими советами, зато поддерживали друг друга общим ощущением беспомощности. Поэтому я была одной из тех редких людей, кто продолжал называть мадам Канаваро Людой.

Когда мы уезжали в Сингапур, они с мужем как раз присматривались к квартирам в ближайших пригородах – семейство Канаваро разрослось до четырёх человек на пару лет раньше нашего, а по глубокому убеждению французов, в том числе Людиного мужа Рафаэля, растить двоих детей в столице противно природе. Программа поиска «домика с садиком» автоматом включается у них одновременно с замыслом второго ребёнка.

Люде не слишком нравилась идея переезда, но пришлось признать, что снимать восьмидесятиметровую квартиру в Париже на зарплату программиста в «Алькателе» и непостоянный заработок переводчицы для ЮНЕСКО невозможно. Люда выставила одно условие: чтобы новое жилище находилось в юго-восточных пригородах. Мужу эту географическую избирательность она объяснила тем, что не хочет терять нажитый круг общения и любимый парк в Тринадцатом округе. Но истинная причина, полагаю, заключалась в том, что свекровь обитает в северо-западном Семнадцатом округе.

Семейство Канаваро свило новенькое гнездо в Иври, на одной из немногих приличных его улиц, в кондоминиуме из четырёх пятиэтажек с балконами и центральным отоплением. Мы сообщили хозяевам о прибытии по видеофону, и шлагбаум с подозрением приподнялся, пропуская наш «Сценик» со столичными номерами на благоустроенную территорию со сливовой рощицей по левую сторону подъездной аллеи и солнечным лугом – по правую.

– Райское местечко! – вздохнул Гийом и покосился на меня: в семье считается, что это я, дитя мегаполиса, препятствую нашему переезду из столицы. У Гийома тоже порой включается программа «домик с садиком», но она даёт сбой, как только он подсчитывает, сколько времени придётся тратить на дорогу до работы. Однако шишки всё равно летят в меня.

– Дорогуша, это просто восторг! – с порога заявила я Люде. – Вы классно тут устроились, я почти завидую.

– Да, неплохо, – улыбнулась хозяйка, принимая поцелуи в обе щеки. И прошептала мне на ухо: – Ради бога, забери меня отсюда!

***

Мы заканчивали обед, когда наверху послышались тяжелые шаги, лающие голоса и двиганье стульев. Мила посмотрела на Рафаэля, а Рафаэль посмотрел в тарелку.

– Кхм… у нас тоже хорошая слышимость, – заметил Гийом, не имея в виду ничего плохого.

– Их просто немножко слишком много там живёт наверху, – деликатно ответил Рафаэль.

– «Немножко слишком много». И у них немножко слишком тяжелые ноги и им немножко критически не хватает воспитания, – передразнила его жена и посмотрела на меня, выпятив нижнюю челюсть, как человек, сдерживающий порыв негодования. – Их там целый табун! Десять представителей солнечной Кении на шестидесяти квадратных метрах, а по мусульманским праздникам – все сорок.

– Камеруна, – поправил Рафаэль. – И я не уверен, что они мусульмане. – Он обратил на Гийома взор святого Себастьяна с картины Перуджино: – Ты тоже заметил, что у русских трудности с адаптацией к мультикультурализму?

– У Дарьи вроде нет, – неуверенно ответил Гийом. – В Кьяриной школе очень разношёрстная компания: немцы, австрийцы, итальянцы, англичане, украинцы…

– Даже маленький индус есть, – вставила я. – И японочка. Мы все дружим.

Мила метнула в Рафаэля взгляд острее стрелы.

– О, бедняжки, нелегко вам приходится! – сказала она елейным голосом вроде бы нам, но на самом деле мужу. – Сплошные иностранцы! Нам, конечно, в этом смысле повезло больше, у нас в классе почти все французы. Многие, правда, из отдаленных областей: с Мартиники, с Майоты, из Гваделупы, из того же Сенегала…

Мы с Гийомом хотели было рассмеяться, но Рафаэль, судя по опущенным уголкам рта, шутку не оценил.

– Да, и ещё у нас чудесные соседи, как вы слышите, – продолжала Люда. – Очень компанейские. Любят жареную баранину и хоровое пение. Мы на них за это немножко подали в суд.

– В суд?! – удивился Гийом.

Рафаэль откинулся на спинку стула и прикрыл глаза рукой в знак полной диссоциации с происходящим.

– Ну, сначала я пыталась с ними поговорить. Объяснить им, что наши дети в силу возраста не чутки к гортанным речитативам, особенно после девяти вечера. Но, вероятно, мой французский ещё недостаточно понятен коренным жителям, не так ли, милый?

«Милый» тяжело посмотрел на Милу сквозь пальцы.

– Потом я поговорила с консьержем и другими жителями подъезда – они на удивление быстро поняли суть моего недовольства и даже попытались перевести его нашим верхним соседям. Добавив от себя, что для использованных баночек кока-колы есть специальный контейнер, а Рождество – милый традиционный праздник, а вовсе не попытка религиозного диктата, поэтому не стоит срывать гирлянды и мочиться на ёлку.

– Дорогая!..

Мила приподнялась на локтях и зловеще прошептала:

– Лука недавно принес из школы новое слово…

– Ludotchka, давай прекратим донимать гостей нашими проблемами.

Мила предостерегающе вскинула указательный палец.

– Не называй меня так! Иначе я буду называть тебя Рафиком.

Рафаэль примирительно поднял руки и встал из-за стола.

– Ладно, тогда злословь без меня. Пойду сервировать десерт. Торт с мирабелью. Между прочим, мирабель – из нашего собственного сада, там внизу слева, видели?

– Да! – закивал Гийом, радуясь перемене темы. – Я как раз говорил Дарье, как здорово иметь собственный сад под окнами – свежий воздух, биологически чистые ягоды и детям есть где разгуляться. Не то что в наших каменных джунглях.

– Что вы, детям нельзя гулять в саду! – с напускной строгостью сказала Мила. – Они же вытопчут клумбы! И не дай бог съесть хоть одну ягоду – тогда мадам Веновер будет визжать так, что у мадам Атчи с четвёртого этажа треснет слуховой аппарат. Надо ждать, когда мадам Веновер сама соберёт урожай и разнесёт всем соседям хирургически выверенные порции. Как в CAF’е, только наоборот: детям – полная часть, родителям – по половинке[21].

– Ух ты, социальная справедливость в действии, – присвистнула я. – И много перепадает?

– Семь-десять слив на семью, и с каждым сезоном всё меньше. Деревья старые ведь.

– А почему не посадить новые, более плодоносные?

– Ну-у… можно, но надо вынести вопрос на всеобщее голосование жильцов.

– Неужели кто-то может быть против обновления слив в общем саду? – спросила я угасшим голосом, потому что вспомнила вдруг, что кооператив гаражных собственников, где мы состоим, препятствует появлению десяти новых квартир. И мы даже платим за это.

– Они могут проголосовать против всего, тут не предугадаешь. Вот барбекю, например, запретили.

– Потому что дым мог бы помешать соседям? – попыталась догадаться я.

– Официальная формулировка: «По соображениям безопасности». Тут же все по этим соображениям делается. Детям вот тоже нельзя гулять в саду в некотором роде из соображений безопасности. Полагаю, имеется в виду безопасность послеобеденного сна пожилых соседей.

– Кстати, да, я удивилась, что у вас такие просторы, а детской площадки нет…

– Была, – кивнула Люда-Мила. – Была детская площадка, горки-качельки-турнички. Именно она стала решающим аргументом при выборе квартиры. А потом пришёл чувак из мэрии, посмотрел на неё критически и сказал: «Как же это она у вас на траве, а не на специальном покрытии из резиновой крошки, которым по ГОСТу должны быть оснащены все детские площадки? Непорядок!». И всё, упразднили площадку. Выкопали качельки, сдали горку на металлолом.

– Как же так! – воскликнула я. – А почему просто не положили это самое покрытие?

– Ну, понимаешь ли, Дарья, тут налицо разделение обязанностей. В обязанности мэрии входит следить, чтобы все детские площадки в городе отвечали нормам безопасности. Но если площадка находится на частной территории, то приводить её в соответствие этим нормам не их дело.

– Бред какой-то, – поморщился Гийом. – То есть вы должны сами оплатить покрытие?

– Если бы только это! Ещё надо вызвать специального архитектора детских площадок, который утвердит максимальную высоту лесенок, наклон горок и угол раскачивания качелей, соответствующий среднему возрасту детей в кондоминиуме. Ну, вообще с качелями там отдельная история, целую инженерную контору надо ангажировать, потому что качели – это адски опасно! Это просто конвейер детского травматизма! Вообще-то по-хорошему надо бы нанять человека, который будет следить за процессом раскачивания. Ну, вы видели в Париже, там же качели если есть, то почти всегда платные, чтобы было чем этим отважным людям платить зарплату.

– Ты шутишь, Люд…

– Пятнадцать тысяч евро, не считая расходов на эксплуатацию.

Я открыла рот в изумлении.

– Но если разделить это между жильцами четырех домов, может, не так дорого выйдет? – предположил Гийом. – Ведь много ж молодых семей…

– Много, – кивнула Люда. – Но есть ещё несколько пенсионеров, у которых по странному стечению обстоятельств самые большие квартиры, а значит самые весомые голоса на собрании жильцов. Ведь голосуют не люди, а квадратные метры. И вот эти «квадратные метры» хотят спокойную старость. Они не хотят резвящихся детей на детской площадке, особенно если за эту площадку придется платить. Их можно понять, правда ведь?..

– Правда, – задумчиво согласились мы с Гийомом.

– Черта —с-два правда! – воскликнула Люда. – Купили, называется, квартиру с садиком!

– М-да, вот тебе и частная собственность, – протянул Гийом.

– Социализм, который мы хотели построить, – отозвалась Люда.

– Послушай, а нельзя самим, ну, вскладчину с адекватными соседями купить, там, горку, качели в «Икее» и поставить под окнами назло всем пенсионерам и работникам мэрии? – робко предложила я. – Ну, как на дачном участке? Они же не подпадают под нормы безопасности…

Люба перекинула руки через стол и сжала мои ладони.

– Дашечка, как я люблю с тобой разговаривать! Милый, иди послушай, какой свежий план действий родился у Дарьи!

Я приосанилась, но не могла избавиться от чувства, что с гордо выпяченной грудью иду прямо в западню. Рафаэль вошёл в гостиную и поставил перед дамами блюдца с кусочками пирога и шариками фисташкового мороженого.

– Дарья предлагает самим купить горку в «Икее» и поставить во дворе!

Рафаэль так вздохнул, что я сразу поняла: он не в первый раз слышит этот «свежий план».

– Во-первых, чтобы установить что-то в общем саду, надо получить разрешение кондоминиума, – начал он терпеливо.

– Но если пенсионерам не придётся платить за покрытие и качельного инженера, может, они легче войдут в положение молодых родителей?..

– Во-вторых и в главных, представь себе, что кто-нибудь упадет с горки и расквасит себе нос или сломает ногу? Кто будет виноват?

– Э-м-м… Никто. Дети всё время падают.

– Такого не бывает, чтобы никто. Кто-то должен будет платить за вызов скорой, за бинты, гипс и обезболивание, за выходной, взятый мамой для ухода за больным ребёнком. Виноваты будем мы. Нас засудит страховая компания потерпевшего, а потом и мэрия – за преступную халатность.

– Да бросьте, ребята, – выдавила я из себя. – Это ж Кафка какой-то.

Люда откинулась на спинку стула и инфернально засмеялась.

– Это Франция, Даша, Франция!

Рафаэль пожал плечами и ушёл на кухню.

– Обалдели совсем… Скоро детей будут держать в вакуумных шарах до совершеннолетия, – заворчала я. – Но они ведь не все такие, правда? Вот Рафаэль, например, он же не такой, он понимает…

– Рафаэль – он именно такой, – прошипела Люда. – Он такее всех таких, мой Рафаэль. Правда, милый? – крикнула она через плечо.

Рафаэль вошёл в гостиную, держа в руках блюдца с пирогом.

– За детьми надо следить, да. Это сложно и требует массы лишних телодвижений, но необходимо.

– Подожди, не хочешь ли ты сказать, что ты из тех, кто «против шарфиков»? – спросила я потрясённо.

– Шарфиков?

– Ну, знаешь, в школы и детские сады запрещено носить шарфики, потому что дети во дворе могут дернуть за них и задушить друг друга.

– Если статистика достаточно убедительна, то я, конечно, против, – с достоинством ответил Рафаэль и поставил блюдца перед кавалерами.

– Офиге-еть, – протянула я потрясённо. – У нас в России без шарфиков зимой никуда. Но я ни разу не слышала про летальные исходы от их ношения. А вот про ангину, заработанную за день без шарфика, слышала не раз.

– Ангина – это не смертельно, – парировал хозяин дома. – В отличие от удушья.

Тут я уже подпрыгнула на стуле.

– Послушай, но если строить свою жизнь, пытаясь избежать всех возможных рисков, то тогда вообще надо перестать жить – от этого ведь умирают!

Рафаэль поморщился.

– Знаю-знаю, ты сейчас скажешь про кирпич.

– Про какой кирпич?!

– Ну как, про тот, который может упасть на голову, когда идешь по улице. Это же ваш неотразимый русский аргумент.

– Точно! – воскликнул Гийом. – Она его моей маме всё время повторяет!

– Рафаэль, но ведь если видеть повсюду опасность, легко стать параноиком… – продолжала я.

– И это она тоже маме говорит!

Я отмахнулась от мужа.

– Я хочу сказать, что о рисках надо помнить, но нельзя делать их веретеном существования. Не в наших человеческих силах предотвратить все опасности. Так не лучше ли решать проблемы по мере их поступления, чем жить в постоянном ожидании несчастья?

Рафаэль сел, со вздохом сцепил ладони вокруг острого колена, словно приготовился к долгому и неприятному разговору.

– Тут надо сделать выбор: либо рожать каждый год беспризорников в надежде, что кто-нибудь да выживет, либо рожать редко, но ответственно относиться к каждому ребёнку.

– Видимо, мы по-разному понимаем границы ответственности. Ты предлагаешь сделать из жизни стерильный кюветик, чтобы никакой бродячий микроб, никакой непросчитанный риск не угрожал детскому здоровью. Но ведь это технически неосуществимо. Родители же не могут круглосуточно поддерживать тепличные условия – никаких острых углов, высоких ступеней, открытых окон, колюще-режущих предметов.

На последних словах Рафаэль закивал.

– Именно так, Дарья, могут и должны. В семь лет наступает âge de raison, разумный возраст – и тогда ребёнок способен нести за себя ответственность. Ограниченную, конечно, но всё-таки. А до тех пор за его здоровье, безопасность и развитие целиком отвечают родители.

– А по-моему, ребёнок должен развиваться в нормальных условиях, а не в парнике. Если он активный, авантюрно настроенный, а не мямля, то это нормально, что он набивает шишки, расцарапывает коленки, загоняет занозы, разбивает нос и губы – он так выясняет и раздвигает границы своих возможностей. Дети рождаются достаточно приспособленными к среде, иначе мы бы носили их в животе до семи лет.

– Так давай их сразу на улицу выталкивать, прямо из роддома! – не выдержал Рафаэль и на мгновение сделался похож на Рафика. – Пусть себе на жизнь зарабатывают и дорогу сами переползают!

– Не передёргивай! Выбросить младенца на улицу совсем не то же самое, что отказываться поставить горку из страха, что кто-то с неё упадет! У нас на подобный случай есть пословица: с водой выплеснуть младенца. Имеется в виду, что методы решения не пропорциональны проблеме и приносят больше вреда, чем пользы.

Рафаэль сделал брови домиком.

– Очень выразительный фразеологизм. Russians love their children too, как говорится.

Из изящного социологического диспута разговор стремительно переходил на личности.

– Между прочим, критики низко оценивают поэзию Стинга. Не за эту ли фразу? – съехидничала я, задним умом понимая, что именно про такие случаи говорят «ради красного словца не пожалеет и отца».

Рафаэль растянул губы в издевательской улыбке, будто предлагая окружающим оценить нежизнеспособность последнего выпада. Я собрала волю в кулак и решила сделать комплимент Франции, чтобы не показалось, будто я, как многие приезжие, пользуюсь её дарами и при этом всё в ней презираю:

– Кстати, я вот это всё говорю, а между тем у нас в России в детских учреждениях все просто помешаны на гигиене. Чего я к своей радости совсем не наблюдаю во французских школах и детских садах. Тут никто не требует сменную обувь и не отправляет домой ребёнка со вшами или ветрянкой. А у нас чуть что – сразу карантин и «закрыто на дезинфекцию», и с любыми соплями сидят дома месяцами.

– Это совсем другое: вши, микробы, бациллы, кишечные палочки сулят только временные неприятности. Я же говорю о смертельных рисках.

– Горка – это смертельный риск? Ты серьёзно?!

– Горка – это зона чьей-то ответственности, в конкретном случае нашей. Если она не будет отвечать нормам эксплуатации, мы рискуем попасть под административное, а то и уголовное преследование.

– Ага, давай резюмируем: на самом деле ты боишься не за детей, которые могут покалечиться, а за себя?

– В данном случае да, но это не отменяет…

– Вот! – я вскочила со стула и нацелила в Рафаэля указательный палец. – В этом вся ваша гнилая французская мораль! Из вас вытравили инициативу! Вас загнали в клетку и сказали: внутри этих прутьев можете играть в настольные игры, есть сыр, пить вино, состоять в ассоциациях, а мы тут как-нибудь поделим мир без вас. Экономика стагнирует, нация деградирует, но зато, если что, вы можете самодовольно сложить ручки на груди и сказать: «Я не виноват, вот смотрите, я делал всё по предписаниям страховой компании!».

Я еле удержалась, чтобы не напомнить про капитуляцию Франции перед гитлеровскими войсками.

Рафаэль побагровел, хотел что-то сказать, но оборвал сам себя на полувздохе и произнес нечеловечески спокойным тоном:

– Ты права, мы по-разному понимаем границы ответственности.

Стало так тихо, что мы слышали, как Лука с Кьярой гремят конструктором в детской. Мы переводили дух и озирались в поисках чего-нибудь безобидного, на что можно было бы переключить внимание.

– Венсан очень похож на Дарьиного папу, – наконец сказала Люда. – Пухлячок такой!

Все обратили взгляды на моего сына, которые сидел на полу в позе лотоса и с самым светским видом измельчал салфетку.

– А что это у него под майкой намотано? – спросил Рафаэль вдруг. – Как будто бинты…

У меня потемнело перед глазами. Вот это удар под дых. Сделав усилие над голосовыми связками, я сказала:

– Да, небольшая бытовая травма. Опрокинул на себя кастрюлю с кипятком.

Последовавшее молчание было самым красноречивым в моей жизни.

***

– Он меня бесит, бесит! – говорила Люда часом позже, когда мы вышли проветриться в парк и отстали от мужей и детей на несколько десятков метров. – Порой он говорит дикие вещи и с такой неподражаемой убеждённостью, что я забываю подходящие к случаю французские ругательства.

– Опять собираешься разводиться? – спросила я с некоторой даже надеждой.

Она на пару секунд задумалась, а потом ответила твёрдо:

– Нет. Он только-только человеком стал становиться, вдали от мамы. Я вижу в нём большой потенциал. Но это не отменяет того, что порой он деликатен, как питекантроп.

Я заставила себя улыбнуться, потому что настроение было такое, что не улыбаться, а повеситься. Столкновение с французской моралью в этот раз закончилось совсем не в мою пользу. И разрозненные реплики медсестёр, свекрови, мужа, знакомых из парка, директрисы детского сада вдруг зазвучали у меня в голове нестройным хором: оказывается, всем вокруг им было очевидно, что в несчастье с Виней виновата я. Только друзья хотели меня в этом утешить, а недруги – этим уколоть.

Мне же до сих пор не приходило в голову винить себя за то, что произошло. Вечером того ужасного дня я натужно смеялась на барбекю в Кьяриной школе и живописала другим родителям наши приключения в больнице. Ведь годами я только и делала, что обращала бытовые трудности в забавные тексты. Это привило мне чудесный навык дистанцироваться от неприятностей и искать в них комический потенциал. Родители смотрели на меня, открыв рты, а я принимала это как комплимент моему ораторскому мастерству.

Я осознала вину внезапно, как осознают выплеснутое на себя ведро ледяной воды. В то время как мне до̀лжно смотреть побитой собакой, быть тише воды, ниже травы, я отстаиваю принципы Дикого Запада в воспитании и рассказываю юморески на школьном дворе. Идиотка…

Люда на ходу обняла меня за плечи:

– Не переживай, ему легко нас учить. Ведь всё терпение, которое мы размазываем по дню, он концентрирует в двух часах вечернего общения с детьми. Помытыми, накормленными и переодетыми ко сну. Он думает, что требовать выполнения им придуманных норм безопасности – это и называется быть хорошим отцом. Держи окна закрытыми, навесь на все углы пластиковые нашлёпки, не спускай с детей глаз во дворе. Засохнуть можно от его гиперопеки, – Люда шёпотом произнесла изысканное французское ругательство. – При этом его мама всё равно считает, что со мной дети в опасности и под всякими предлогами названивает в течение дня…

– Моя свекровь тоже так считает, – отозвалась я. – Возможно, это общее мнение французских свекровей о русских невестках.

Возможно, оно даже во многом справедливое.

Мы возвратились во двор резиденции, прошли вдоль неприкосновенных слив, нижние ветви которых были опутаны сеткой.

– Это чтоб ягоды на землю не падали? – спросила я, чтоб поддержать разговор.

– Это чтоб дети не лазали, – ответила Люда. – Они ведь всегда ищут, откуда упасть, чтоб разбить себе нос, попутно отравившись незрелыми плодами, и тем самым подвести управдома под уголовную ответственность.

Мы рассмеялись, и чувство вины, так полновластно овладевшее мной, слегка отпустило. Да, я хочу, чтобы мои дети лазали по деревьям, катались с горок и может быть даже с них падали, выращивали бабочек в спичечных коробках, пробирались на заброшенные дачные участки, ели ежевику с куста – то есть делали всё то, что невозможно в присутствии настороженных взрослых. А они смогут это делать, только если также, как и я, будут верить, что мир к ним бесконечно добр. Презумпция доверия к миру отменяет необходимость в постоянном контроле. И значит, недоказуемо, но возможно, что в моём отказе проживать детскую жизнь с детьми есть что-то, кроме голого эгоизма.

XXVIII. Диалог поколений

В эмигрантской среде тема отношений со свекровью из личной быстро становится общественной. В лице «его мамы» эмигрантки сражаются за независимость со всей Францией, с её дурацкими ценностями и непонятной культурой. Мужа ещё можно переделать, надо только вырвать его из этой дрянной почвы, посадить в правильный горшок и поливать удобрениями. Свекровь же – автохтонная сила, тянущая его обратно в царство мрака, где едят лягушек и празднуют однополые браки. Она – матрица всех его дурных качеств, она – олицетворённое презрение Франции к юной славянке, приехавшей скорректировать подпорченный алжирской кампанией генофонд…

Но я не буду, как они. Во-первых, потому что я воспитанная, во-вторых, потому что моя свекровь – чудесная женщина. Она воплощает собой всё то, чем я ни за что не хотела бы стать, а я воплощаю собой всё то, чего любящая мать никогда не пожелает своему сыну. Беатрис деликатна, терпелива и воспитана в строгих католических традициях. Я прямолинейна, порывиста и испорчена либеральным воспитанием семьи деятелей искусства. И тем не менее, она находит в себе силы хорошо ко мне относиться. Её принцип в отношениях с невесткой, о котором я бы, конечно, никогда не узнала, если бы его не пересказала мне восхищенная парковая мамочка (ей однажды довелось выгуливать детей вместе с Беатрис): «Вместо критики – комплименты».

Когда она хочет сказать, например, что я неважнецки готовлю, она атакует Гийома:

– Что это у тебя, старичок? Пузо? Большое рыхлое пузо, как у настоящего русского mouzhik? Дарья не для того за тебя выходила замуж, чтобы терпеть такое! Этого она и на родине насмотрелась бы, при богатой холестерином диете.

Когда её шокируют мои принципы воспитания, она смотрит на внуков с безмятежной улыбкой и говорит:

– Они как зверьки: едят с пола, спят, где придётся, даже ранки себе сами зализывают.

Когда ей небезосновательно кажется, что я села Гийому на шею, она облекает это в зефирную форму:

– Моя дорогая, ты прекрасно выглядишь! С каждым месяцем всё лучше, всё свежее, в отличие от Гийома! Сразу видно, что домработница идёт тебе на пользу. А ты, сынок, совсем себя запустил, Дарья тебя бросит и будет права.

Она подкладывает мне в тумбочку полезные вырезки из журналов, присылает напоминалки, чтобы я включила канал, по которому передают важную информацию про опасности йогуртов, с мастерством Салтыкова-Щедрина рассказывает поучительные истории про третьих лиц, в которых мы легко узнаем непутёвых себя.

Беатрис не донимает меня звонками. Рецепты, напоминания, вопросы и предостережения она шлёт в виде смс. Особенно предостережения и особенно утром в среду. Ведь каждый вторник она смотрит передачу «Специальное расследование», и обычно её журналисты не выясняют про жизнь ничего хорошего.

«Только не покупайте сыра!!!» – пишет она мне однажды и прямо вот так, с тремя восклицательными знаками.

В тот момент я ехала в префектуру ради какой-то неприятной процедуры, связанной с видом на жительство и требовавшей присутствия мужа. От волнения есть не хотелось и казалось, что не захочется никогда, тем более ничего французского. Но прочитав смс, я отвлеклась от мыслей о легальности своего пребывания во Франции и стала напряженно думать о кисломолочных продуктах. Что могло так шокировать мою трепетную belle-mère, что она скатилась в категорические императивы? Что это за просто «сыра»? Мягкого или твердого, коровьего или козьего, пастеризованного или свежего, промышленного или фермерского? Кто вообще из нас француженка после этого?!

Свёкры как раз путешествовали по медвежьим углам Оверни, тестируя на себе новомодный тип размещения – обмен домами. На той неделе они вселились в жилище фермерского семейства, которое впервые за десять лет рискнуло в полном составе отбыть к тёплым берегам. В их отсутствие Жан и Беатрис должны были наслаждаться сельским шармом, дышать свежим воздухом с ароматом навоза и присматривать за сельскохозяйственными животными. Меня очень смущало именно это «присматривать». Я бы сама не рискнула за кем-то там сельскохозяйственным присматривать. Но свёкор, наставник секции «Юных спасателей Вара», конечно, сможет достойно присмотреть за любым животным: к концу недели коровы у него будут сами доиться, овцы научатся стричь друг друга, а лошади – менять себе подковы. И до кучи все будут ставить палатку за шестьдесят секунд.

И вот, подумала я, наверно, Беатрис там, в сыроварне, увидела что-то такое не совместимое с принципами ответственного питания, что решила отказаться от своей гастронациональной идентичности – едения сыра. И нас, чего доброго, заставит.

В очереди в префектуру мы нафантазировали сюжеты один другого антисанитарнее:

Коровы едят генномодифицированную траву?

В погребе, где вылеживаются сырные головы, используют антикрысиные химикаты?

Фермерские сыновья шутки ради писают в чаны для закваски?

Выйдя из префектуры, мы даже позвонили Беатрис, но безответно. Сельская жизнь её поглотила, подумали мы. Доприсматривалась. И стали с нетерпением ждать послезавтра, когда новоиспечённые селяне должны были нанести визит в столицу. Но сыр, конечно, есть не могли, у нас же у обоих богатое воображение.

А его хотелось очень.

– Почему нам нельзя покупать сыр?! – спросили мы почти хором сразу после «бонжур».

– Какой сыр? – не поняла Беатрис, втаскивая чемодан в прихожую.

– Вот и мы хотели бы понять, какой именно сыр нельзя покупать? Никакой вообще? – завелась я.

– Ты же нам смс про сыр написала. Два дня места себе не находим, – объяснил Гийом.

– Ах, это! Так мы на ферме купили шесть килограмм сыров. Настоящих, без диоксина, керамической крошки и сухого молока. Вот! – она протянула увесистую сумку, и вокруг разлился дивный запах ношеных носков.

Мы посмотрели на неё стеклянными глазами. Потом друг на друга. Потом схватили сумку, заперлись на кухне и никому не открывали, пока полкило сыра не перекочевало в наши соскучившиеся желудки.

***

Когда родители гостят у нас или мы у них, наши с Гийомом отношения стоят на паузе. О сексе, понятно, не может быть и речи: свекровь страдает бессонницей, и у неё, в отличие от свёкра, по-прежнему хороший слух. Но даже на обычные ласковые прикосновения вроде массажа плеч, держания за руку, переплетения ног на диване или поцелуя перед уходом в эти дни накладывается вето.

– Мне неудобно нежничать перед родителями, – оправдывается Гийом, когда я жалуюсь, что чувствую себя не женой, а соседкой.

– Тебе неудобно, что родители подумают, будто тебя влечёт к твоей жене и вам хорошо вместе?

– Je suis pudique, – говорит он застенчиво, и я сразу чувствую себя распущенной нимфоманкой.

Глядя на Гийома, свёкрам, вероятно, трудно вообразить не только то, что его влечёт к жене, но и то, что работает он всего пять дней в неделю и кредиторы не звонят нам в дверь посреди ночи, угрожая описью имущества. Стоит родителям появиться на горизонте, он надевает на лицо мину недовольства и постоянной озабоченности. Делает он это совершенно бессознательно и удивился бы, если бы его этим попрекнули. Но со стороны очевидно, что он посылает родителям невербальный сигнал: «Моя жизнь трудна, пожалейте меня!».

Наблюдая за тем, как Гийом меняется в присутствии родителей, я вдруг поняла, что делаю то же самое, разговаривая с мамой. Для неё я всегда немножко утомленная, слегка затюканная и чуть-чуть больная, а Гийом всегда на корпоративной вечеринке или убегает на теннис. Не то чтобы я тенденциозно подаю информацию, но просто выражение лица у меня такое, что всё понятно без слов.

Возможно, для взрослого человека счастье иметь родителя и заключается в уверенности, что есть на свете кто-то, способный бескорыстно его пожалеть. Даже если с виду все хорошо и просто хочется поныть, потому что устал к вечеру. Ведь только у родителей остаётся этот драгоценный ресурс сочувствия ко взрослому человеку, который однажды, сам не понял как, стал ответственным за всё и вся.

Когда свёкры уехали в уверенности, что Париж – гиблое место и их сын убивается на нелюбимой работе ради капризов русской жены-тунеядки, Гийому снова вернулся представительный вид отца семейства, а мне досталась двойная доза массажа пяток и постельных игр.

– Ты вообще-то счастлив со мной? – спросила я его однажды между сексом и отбоем.

– Ты же знаешь, у меня сейчас нет денег на кольцо с бриллиантом, – ответил он сонно.

– Да я не об этом!

– А, ну если не об этом, то да, счастлив.

– А ты счастлив благодаря или вопреки мне?

– Твой французский стал как у Мопассана, chèrie!

– Да ты и не открывал Мопассана… А не мог бы ты хоть иногда показывать своей маме, что счастлив?

***

В это время в далёком китайском мегаполисе другие родители нажали отбой в скайпе и растерянно посмотрели друг на друга. Их младшая дочь, устроенная в парижский вуз на зависть всем соседям, выглядела всё тоскливей и явно чего-то недоговаривала.

Мэй не понравились французы. Ни первый, ни второй. Оба были молоды, туманны в заявлениях и не предлагали ей решения всех проблем. А она так устала. Дорогие румяна больше не скрывали её задумчивой бледности. Шутка ли, двадцатилетней девушке оказаться за рубежом, да еще в такой стране, где государство следит за каждым твоим вздохом, извещает о своем знании ежедневными письмами и требует каких-то непонятных действий по страхованию жилья, получению медицинского полиса, оплате газа и подтверждению вида на жительство. Тем более, дело было в июле – месяце заполнения налоговых деклараций, когда маленький человек особенно остро чувствует свою слабость перед лицом государства. Поэтому Мэй поддалась чарам немолодого разведённого голландца сомнительной профессии и собралась ехать к нему в Испанию.

– А почему в Испанию? – спросила я глупо, ведь всё в этой истории вызывало большие вопросы.

– У него там мастерская по ремонту кайтсёрфов.

– И на это можно жить, путешествовать и содержать жену?

– Я тоже буду там искать работу.

– Ты давно его знаешь?

– Две недели.

– Не маловато ли для такого серьёзного решения?

– Он чем-то похож на моего папу, – сказала она, но не мечтательно, а так, словно специально заготовила этот довод для меня.

– Это замечательно, Мэй, мужчины, похожие на пап, часто вызывают у девушек желание к ним прижаться. Но тут надо задать себе вопрос, хочешь ли ты провести жизнь в статусе птенца или научиться летать самостоятельно. По-моему, ты как раз в том моменте биографии, когда надо бесстрашно размахивать крыльями, а не прятаться в гнездышке и разевать клювик.

Я была горда таким литературным сравнением и даже подумала, что, возможно, рано списала себя со счетов. Но Мэй не оценила его по достоинству:

– Я хочу немного отдохнуть, Дарья. Я всё разруливаю одна, все эти абонементы, счета, бумаги… Хочется уже, чтобы кто-нибудь решал это за меня.

Я ясно увидела в Мэй себя образца восьмилетней давности, когда хотела просто сильное плечо и новые туфли. И даже сейчас я не имела права назвать эти желания возрастной глупостью, потому что сама никогда бы не справилась с бюрократической махиной без подсказок Гийома.

– А как же твоя учёба на культуролога? – спросила я угасшим голосом.

– Буду продолжать заочно и приезжать на сессии. Хендрик сказал, что будет давать мне деньги на билеты.

– Но ведь ты же не знаешь испанский…

– Буду ходить на языковые курсы! – сказала Мэй, почуяв слабинку в моей риторике. – А в свободное время помогать Хендрику вести хозяйство. И строить отношения. Он такой… непростой, так что это будет как полноценная работа.

Я кисло улыбнулась в ответ на её попытку пошутить.

– Послушай, Мэй, я последняя, кто стал бы отговаривать тебя от отношений со сложным немолодым мужчиной. То есть любила, раньше. Но я пытаюсь расслышать в твоём голосе хоть намёк на влюбленность и не слышу его. А если это не ради большого чувства, то я, прости, не понимаю, зачем тебе ехать в медвежий угол чужой страны и становиться бесплатной домработницей скучающего пенсионера. Ведь он же не предлагает тебе зарплату? – решила я на всякий случай исключить корыстный мотив.

– Он обещает давать мне деньги на карманные расходы и говорит, что я ни в чем не буду нуждаться. И это не медвежий угол – там есть магазин китайской еды, я проверила. Кроме того, он не пенсионер, ему всего сорок два.

– Да, но тебе всего двадцать один! – воскликнула я.

В азиатской этике такое бурное проявление эмоций совершенно неуместно. Буркнув «Sorry», я постаралась взять себя в руки. Когда я успела переродиться из авантюристки в сторонницу традиционных ценностей? Ведь я тоже пару раз уезжала в другую страну ради того, чтобы попробовать. И разница в возрасте казалась мне, скорее, притягательной, чем отталкивающей.

– Мэй, понимаю, ты совсем не спрашиваешь моего совета, но эта история дурно пахнет. Ты уверена, что он не вербует девушек в бордели? Ты уверена, что он не запрёт тебя в подвале и не сделает наложницей?

Мэй выпрямила спину, и я подумала, что, вероятно, перегибаю палку.

– Я уверена только в том, что нам стоит попробовать. Ему нужен кто-нибудь в доме.

– Конечно, нужен! – снова воспламенилась я, забыв про палку. – Кому же не нужна бесплатная домработница с функциями любовницы! Вопрос в том, нужно ли это тебе! Ты же не «кто-нибудь», ты Мэй, молодая и прекрасная, уникальная и неповторимая! Тебе разве папа с мамой никогда этого не говорили?!

– Мои родители – очень хорошие люди, – ровно ответила Мэй, но по её лицу было видно, что нет, не говорили.

У меня не было и толики деликатности моей свекрови. У меня было только горячее ощущение, что Мэй нельзя отпускать. И так случилось, что я оказалась единственным взрослым в её европейском окружении, а роль взрослого при бестолковом юнце – предупреждать, останавливать и уберегать.

– Конечно же, они чудесные люди, – сказала я, сменив тон на ласково-уговаривающий. – Они дали тебе возможность безбедно жить в лучшем городе Земли, где мечтают оказаться тысячи твоих сверстниц. И ты хочешь всё это бросить? И даже не ради любви?

Мне уже давно стало казаться, что каждый раз, когда я произношу слово «любовь», глаза Мэй проворачиваются внутрь. Как будто она пробегает внутренним взором словарную статью, чтобы напомнить себе: ага, любовь – это «гормональная реакция, происходящая в организме некоторых homo sapiens при встрече с другим привлекательным представителем вида для ускорения процессов, способствующих деторождению. Также любовь – это привязанность к человеку, предмету или явлению, желание этим человеком или предметом обладать или быть сопричастным явлению». Это слово, возможно, казалось ей паразитом, потому что не наполнялось для неё решительно ничем, а просто связывало между собой разрозненные смыслы.

– Он заботливый и интересный. Надо дать ему шанс. Ты же говорила, что тоже не сразу распознала в Гийоме мужчину своей мечты.

Действительно, не сразу. Гийом обещал мне стать миллиардером в пятилетний срок, и это было сильным аргументом, чтобы выйти за него замуж. Четыре года спустя мы живём в небольшой съёмной квартире, наполненной недоеденными макаронами, мятой одеждой, использованными памперсами, детьми и настольными играми, и вроде бы шанс ещё есть, но, в общем, понятно уже, что меня обманули.

– А как на это смотрят родители?! – спросила я с отчаянием.

– Ну-у, они пока не в курсе. Думаю, это им не очень понравится. Расскажу, когда устроюсь.

– Господи, Мэй, естественно, им это не понравится. Совсем не понравится! Они отправили тебя в Европу учиться, они деньги за тебя платят, и наверно немалые, а ты все это бросаешь ради непонятного мужика! Они откажут тебе в содержании и будут правы.

– Но ты же сама говоришь, что в какой-то момент надо оторваться от папочки, – лукаво проговорила она.

– Пуфф… Ну, хорошо. Только дай мне его координаты, телефон, адрес, имя, фамилию – всё, что знаешь. И координаты твоих родителей на всякий случай. И выходи на связь каждую неделю.

– Обязательно! Спасибо, что так за меня беспокоишься.

Она улыбнулась и посмотрела на меня с нежностью. В тот момент она выглядела счастливой. Возможно, это даже не имело никакого отношения к Хендрику или как его там. Ведь если я хоть немного поняла её азиатскую душу, не приученную выражать свои желания, по-настоящему Мэй хотелось только одного – обрести родителей. Стать тем первым ребёнком, которому закон дает право на настоящую, а не подправленную биографию, на настоящих, а не приёмных родителей. И она получила их, пусть и в суррогатном варианте. В Париже она нашла русскую, которая беспокоится за неё и даже на неё из-за этого кричит, в Испании – голландца, который обещает защитить её от тревог и укрыть в заповедном саду, где единственная проблема будет состоять в выборе аромата моющего средства – альпийские травы или свежесть Бора-Бора?

И хотя мне было жаль, что Мэй добровольно отказывается от всех завоеваний феминизма, я от души желала, чтобы она оказалась больше права в своей наивности, чем я – в своих скучных предостережениях.

Я была так встревожена скорым отъездом Мэй, что забылась и сама написала свекрови смс. Обычно я только скупо отвечаю на её послания, чтобы отзывчивостью вдруг не спровоцировать шквал советов.

«Как назывались те ваши волшебные успокоительные капли, которые вы пили, когда Кьяра у вас оставалась?»

Остаток вечера я в смс-форме убеждала её, что с детьми и нами всё в порядке.

XXIX. Побег

На американских сайтах появилась удобная опция – ридометр. Сайт обещает, что чтение новеллы Mothertime писательницы Ирины Рейн займет двенадцать минут. Поэтому я решила прочитать её до конца – роскошь, которую мать двоих детей может позволить себе раз в два месяца. Эту ссылку дала мне Эжени, мама Кьяриной школьной подруги. Она уже несколько месяцев получает мои невербальные крики о помощи, суть которых в том, что материнство убивает во мне человека. Я знаю, что у всех амбициозных женщин, ставших матерями, одинаковая трагедия разжижения серого вещества и потери контроля. Но мне не хватало именно этого вѝдения – осмысления феномена материнского времени не просто активным, не просто творческим, а именно пишущим человеком. Тем, для кого квант времени – не столько минуты, сколько слова, найденные или потерянные.

Материнство подбрасывает пишущему человеку массу готовых сценариев, как для комедии положений, так и для экзистенциальной драмы. В этих двух сценках есть потенциал, чувствуешь ты натренированным левым полушарием. Кажется, вот соедини их, выдели общую сюжетную линию, додумай эффектную концовку – и войдешь в ТОП-10 русскоязычных блогеров. Но в этот момент за спиной кто-то роняет салатницу, а в ней, конечно, оливковое масло с бальзамическим уксусом, и всё это, конечно, молниеносно въедается в дубовый паркет арендованной квартиры, в детей, в обивку дивана…

Для меня драма материнства исчислялась именно в потерянных словах.

Психоаналитик перестал понимать суть моего внутреннего конфликта и всё чаще намекал на таблетки. «Вы слишком чувствительны, мадам Мийе, вашим надпочечникам нужно помочь научиться видеть мир в розовом свете», – говорил он. По его тонконосому лицу с опущенными уголками губ никак нельзя было сказать, что его надпочечники фонтанируют эндорфинами. Поэтому я подозревала, что он хочет подсадить меня на допинг и в обмен получать от фармакологического лобби собственную дозу со скидкой.

Мне казалось, что я на пороге разгадки, и если не сдамся, не купирую болезнь медикаментозно, то вот-вот доберусь до её первопричины. И устраню её. И тогда рецидивы не страшны. В редкие моменты просветления я даже ставила себе диагноз, но момент спустя уже его забывала – ведь к психотерапевту я обратилась в том числе с жалобой на провалы в памяти.

Я обещала доктору вернуться к идее таблеток в сентябре, а пока решила почитать литературу по теме. На русском произведений от лица «плохих матерей» было мало – в России тема материнства идет в ряду неприкосновенных духовных скреп, и редкие образцы жанра пронизаны идеей «но всё равно дети – самое важное в жизни женщины». То, что сама эта идея может быть не априорной, писательницами просто не рассматривается.

Во Франции романисты тоже нечасто обращались к этой теме, но по другой причине: француженки среднего класса проводят с детьми время, свободное от работы, и их главная дилемма состоит не в том, как не потерять себя, а в том, как не потерять ребёнка.

Зато эта проблема поднималась англоязычными писательницами. Дважды в неделю в спортклубе я крутила педали велотренажера и карандашом подчеркивала абзацы в книге The Life’s Work, где Рейчел Каск на двухстах тринадцати страницах без намека на сюжет рассказывает о пугающих нюансах материнских чувств. Книгу мне тоже дала Эжени. Вероятно, вид у меня был такой, что чужие люди решили меня спасать. А может быть, такого рода литература скапливается у всех женщин, пытающихся совмещать работу и материнство, и потом, когда проблема решена, её просто жаль выбрасывать.

Я пожирала строчки глазами, словно в них было растворено болеутоляющее средство – таким облегчением было сознавать, что не одна я мучаюсь своим новым статусом. Однако книга не отвечала на вопрос, почему быть матерью стало так тяжело. А может быть, для некоторых женщин так было всегда, просто они об этом не говорили, а сразу шли топиться? Если так, то чем эти женщины отличаются от остальных? Сколько нас? Что в нас не так и как это исправить?

***

Полуторагодовалый Виня стал проявлять первые признаки усидчивости в обращении с паззлами, и у меня появилось время пусть не полноценно думать, но хотя бы осознавать проблематику. Внутренний монолог теперь напоминал закадровый текст к плохому документальному фильму о дольменах или общении с пришельцами – сплошные интригующие вопросы и ноль дополнительного знания.

Я сидела на диване, ковыряла губу и поглядывала на складывающего картинку сына одновременно с умилением и страхом. Как на вулкан, такой красивый в своей временной зелёной мантии – и такой опасный. Получается, что я люблю сына, как турист – Этну: спящим или на фотографиях. Но не люблю находиться вот в такой вот близости от него, ничем не защищённая от перепадов его настроения. Даже ноги я инстинктивно поджимаю под себя на случай, если вдруг начнётся извержение.

Мало-помалу из кусочков мыслей собралась главная Мысль: мне вообще не надо было создавать семью. Я ошиблась, подумав, что сдюжу. Переоценила себя. В Москве на кухонной вытяжке у нас висел кем-то подаренный магнитик. Там девушка в платье шестидесятых годов как бы говорит: «Я понимаю, что нужно стирать, готовить и мыть посуду. Я не понимаю, причём здесь я». Эта фраза попадала во все пазы. У меня было стойкое ощущение, что я принцесса, которую выкрали из дворца и переселили в деревню. Во время похищения её сильно ударили по голове, и у неё отшибло память. Очнувшись в избе, она не могла точно сказать, кто она, но всё в ней – от тонких пальцев до впалого живота – было не отсюда.

Став матерью, я впервые в жизни столкнулась с необходимостью заниматься чем-то, что мне не по душе. Притом подолгу и без всякой надежды на компенсацию.

«Ты – мать, ты должна, – твёрдо говорила я сама себе, вся такая похожая на суровую Родину с советского плаката. – Никто не заставлял тебя рожать».

«Но никто ведь меня не предупредил, что будет так», – скулил жалобный голосок, вроде бы тоже мой, но ассоциироваться с ним было унизительно. Мне говорили в ток-шоу и даже показывали в рекламе, что дети – это абсолютное счастье. Что женщина становится собой, только став матерью. Что она ходит по дому в мягких кашемировых кофточках, о которые улыбчивый ребёнок благодарно трётся носиком. Что он аккуратно ест яблочное пюре и самозабвенно спит, стоит только надеть ему правильный подгузник. Что он задумчиво играет с висюльками на развивающем коврике и учится ползать на стерильном полу по заданной траектории. Где, где сидит этот комитет чайлдфри-копирайтеров, который придумывает утопию под названием «Счастливое материнство»? Ведь только костюмер, не имеющий детей, может одеть персонаж «женщина в декретном отпуске» в чистую одежду. Только совсем уж начинающий гримёр может изобразить «маму грудничка» с лёгким румянцем, французским маникюром и прокрашенными корнями. И надо быть окончательно бессовестным фуд-оператором, чтобы заснять детское питание лежащим в мисочке аккуратной горкой.

Я ощущаю материнство как тяжелую болезнь. Как тюрьму. Как очень холодную зиму или непереносимо жаркое лето. Кому-то это покажется преувеличением, а мне наоборот казалось, что самые сильные метафоры недостаточно выразительны для передачи моей внутренней драмы. От настоящей меня ничего не осталось. Я шелуха, полупрозрачный тюль, персонаж Оруэлла, лишенный воли и самости в застенках Министерства Правды. Поскольку я люблю своих детей и мне и в голову не приходит желать им исчезнуть, я мечтаю исчезнуть сама. Я желаю себе исчезновения как выздоровления.

Иногда я подолгу стою у окна. Ну как подолгу – секунд сорок без движения, которые мне кажутся днями. За спиной раздается визг, разбиваются стаканы, лопаются воздушные шарики, трещит рвущаяся бумага… Мы живем невысоко, и нет уверенности, что я разобьюсь насмерть, а не зацеплюсь за ветку платана и не останусь овощем. Машины… они в Париже ездят с такой черепашьей скоростью, что максимум отобьют печень. Жить с двумя детьми, да ещё и без печени – нет уж, увольте. Снотворное? А если меня начнёт рвать, как при первых родах, и умру я вовсе не мирно во сне, а захлебнувшись блевотиной? А если убить – не убьёт, но выжжет как-нибудь хитро желудок?

Мне не с кем было поговорить об этом. Подруги-карьеристки не понимали меня, потому что на десятой минуте разговора выяснялось, что они втайне мечтают о семье, а семейные были всегда заняты кучей своих проблем. Моя единственная ролевая модель – Лесли, свободная от всех обязательств, кроме рабочих, и принимающая себя со всеми своими странностями, – выкинула тут такой фокус, что хоть стой, хоть падай.

***

Лесли завела хорька. Облезлый грызун с вытянутым тельцем и выпуклыми глазами походил одновременно на таксу, крысу, обезьянку и морского угря. Обычному человеку вроде меня он мог внушать целую гамму чувств, но только не нежность. Однако Лесли не была обычным человеком.

«Не знаю, что на меня нашло!!!! – признавалась она в электронном письме. – Увидела его у старого китайца на рынке: продавался за бесценок. Думаю, надо купить, а то китаец его съест. И потом, у меня с детства мечта – иметь хорька. И обязательно кусачего!!!». К письму прилагались фотографии: Лесли с хорьком вокруг шеи; хорек на кухонном столе с бананом, положенным для масштаба; крупный размытый план морды хорька с красными пятнами вспышки в чёрных глазках.

Всю субботу Лесли потратила на поиски подходящей экипировки для своего компаньона. Клетка, переноска, туалетный лоток, приспособления для питья и питания, игрушки, коврик для чесания зубов…

«Иметь кого-то – это стоит денег», – писала Лесли.

Монти, как назвала его новая хозяйка, с одинаковым удовольствием жрал диетические мюсли и сушеных тараканов, пакет которых старый китаец всучил покупательнице вместе с миниатюрным ошейником и поводком.

«Но что же ты будешь с ним делать? Ты же всё время на работе!», – спрашивала я в ответном письме. Из-за разницы в часовых поясах мы никак не могли встретиться в скайпе.

«Я купила ему туалет с нано-наполнителем и домик с кучей развлекательных приспособлений. А по вторникам и выходным мы с ним ездим куда-нибудь гулять».

«Нет, только не ты, Лесс! Я думала, что уж на тебя-то могу рассчитывать! Кончится тем, что ты найдешь секцию Монтессори для хорьков и купишь мини-слинг. Тут ведь только на пядь уступи…»

«Ты не поверишь – мини-слинг я уже заказала!!! Китайской портнихе, помнишь, на углу за рынком? Из чёрной кожи, с заклёпочками!!!… Жалко его в клетке носить. А так всегда под рукой будет. Веду переговоры с боссом, чтобы он разрешил устроить для Монти уголок в моём кабинете. Возможно, придётся пожертвовать для этого квартальной премией, но я готова на всё!!!».

Вот очередной пример того, что любовь, особенно материнская, всегда в основе своей имеет жертвенность, подумала я. Люди жертвуют квартальной премией ради того, чтобы устроить живой уголок для любимого питомца. А я в это время?.. А я в это время готовлю побег из рая.

***

У работников глянца зима начинается в сентябре. За окном ещё зелёные листья, а они уже фиксируют темы декабрьского номера, ищут фотосъёмки с сугробами и делают заказы фрилансерам. Так мне перепало досье «20 необычных горнолыжных курортов».

Если есть что-то, о чём я терпеть не могу писать, так это горнолыжные курорты. Когда я слышу это словосочетание, то чувствую снег за шиворотом искусственной шубки, которая до того была просто колючая, а теперь стала колючая и мокрая. Мне четыре года, на руках влажные варежки, вместо шеи – красный шарф, от одного вида которого хочется чесаться, шубка окрашена под леопарда, и я понимаю, что никак не смогу извлечь комок, завалившийся за воротник. Он будет таять весь остаток прогулки, и кожа на горле будет одновременно гореть, словно её побили крапивой, и мокреть, будто её облили спиртом.

Но в этот раз я была искренне благодарна редактору за заказ. Во-первых, не было уверенности, что я справлюсь с чем-то сложнее серии пятистрочных топиков; во-вторых, я теперь радовалась любой работе, даже той, которая раньше казалась мне оскорбительной, – ведь для меня она означала временное возвращение к жизни.

Пока я купалась в отвратительных туристических клише, насилуя русский язык в поисках тридцать пятого синонима к слову «уникальный», Венсан сидел на кафельном полу кухни и грыз сырой картофель. А у меня тут «пушистый наст», «коктейли из шампанского» и «шоколадное обёртывание» – всё, конечно, очень уникальное и совершенно не умещающееся на одной кухне с сырой картошкой и необходимостью готовить обед. Я никогда не бывала на горнолыжном курорте, поэтому честно перерывала блоги их краснолицых завсегдатаев – бесформенных людей, верхняя часть лица которых скрыта горнолыжными очками, а нижняя небрита и покрыта инеем. Так, в поисках инсайдерской информации про синие трассы в Валь-д’Аосте, я совершенно случайно напала на рассказ о затерянной там неподалеку писательской резиденции.

Я не знала о существовании писательских резиденций, и эффект от новости был сравним с тем, что переживает мышь, упав с амбарной балки прямиком в мешок зерна.

Оказывается, в мире есть благословенные места, где творцам предоставляют помещение сроком на полгода, нередко с трёхразовым питанием. Всё, что требуется от жильцов, – самозабвенно творить с короткими перерывами на сон и еду. Ну и провести пару встреч с членами литературного кружка. Есть также гранты организаций, фонды меценатов и посмертные премии каких-нибудь лауреатов, которые финансово поддерживают креаклов в долгих сумерках вдохновения. То есть за пребывание в резиденции можно ещё и получать стипендию.

Оазисы творческого гедонизма, оказалось, рассыпаны по всему миру. Буквально в пяти остановках метро от нашего дома есть целый пансионат для нищей богемы – Город Искусств. Я часто проезжала мимо него в дни своей парижской юности, когда мои маршруты пролегали через деловой Правый Берег, но и подумать не могла, что в нём такая рафинированная начинка. Это канцелярского вида здание самим своим существованием опровергает суть искусства и эстетики, но что с того, если из его окон открывается вид на Сену.

Не знаю, как именно случилось то, что случилось. Вероятно, гипнотически подействовала мигающая красным надпись «Торопитесь! До окончания приёма заявок осталась всего 8 дней!», но вместо досье про горнолыжные курорты я написала корявое мотивационное письмо, умоляя пригласить меня в резиденцию для написания романа на тему… эм-м-м… на тему… «Материнство и феминизм». Это дело жизни и смерти, написала я, ничуть не преувеличив.

Я разослала заявки в оргкомитеты нескольких писательских резиденций – не парижских, конечно, а тех, что находятся в самых удалённых от Парижа точках земного шара, чтобы никакая домашняя обязанность, никакой отголосок семейной жизни не мог туда долететь. Это был жест отчаяния, а моё досье – неполным, претенциозным и сварганенным на скорую руку. Просто сработала программа самосохранения: мне необходимо было катапультироваться из этого объятого огнём и дымом самолёта – семейной жизни.

Мэй забежала к нам прямо перед отъездом. Не завозя чемодан в прихожую, она вручила Вине и Кьяре коробки с бантиками и такую же – нам с Гийомом. К подарочной обёртке была приклеена ярко-розовая бумажка с координатами голландца.

– Спасибо вам за всё! – горячо прошептала она. – Надеюсь, у меня когда-нибудь получится такая же крепкая семья, как у вас!

– Мы тебе этого от всей души желаем, – сказал Гийом голосом, уместным на поминках.

Он категорически осуждал переезд к голландцу и употребил всё своё влияние на Мэй, чтобы удержать её от ошибки молодости.

– Помнишь, ты обещала выходить на связь каждую неделю? – встряла я. – Если забудешь, я сразу же позвоню твоим родителям.

Мэй улыбнулась улыбкой Сейлор Мун.

– О’кей. Но и вы тогда каждую неделю присылайте мне фото Венсана и Кьяры.

Мы обнялись, и она побежала вниз, где Хендрик уже ждал её на арендованной машине.

– Только не вздумай забеременеть! – крикнула я ей вслед, и эхо разнесло патетическое предостережение по подъезду.

В подарке, о котором мы вспомнили только к ночи, обнаружилась рамка для фотографии в форме сердечка и самоучитель по китайскому. Гийом поставил рамку на прикроватную тумбочку и взял мобильный, чтобы включить будильник. И сказал без выражения:

– Если у вас есть печенья «Пепитос Покитос», не ешьте их. Их изъяли из продажи, потому что внутри были обнаружены кусочки каучука.

– ???

– Мама желает нам спокойной ночи, – объяснил он и положил мобильный на самоучитель по китайскому.

XXX. Двойные стандарты

– закачать музыку на телефон

– электроэпиляция ног и бикини

– педикюр (обрезной)

– театр

– поставить детей на учет в УФМС по двойному гражданству

– переоформить депозит

– посетить астролога

– – // – психолога

– – // – иммунолога

– – // – банковского консультанта

…

Список московских дел состоял из двадцати восьми позиций и выглядел так, будто его составила провинциалка накануне долгожданного выезда в столицу.

Во Франции работают антипиратские законы. Там не получится воспользоваться результатом чьего-то интеллектуального труда – книгой, фильмом или музыкой, не отблагодарив автора положенным количеством евро.

Операции с «проникновением» (имеется в виду электроиглы в волосяную луковицу или лезвия – под омертвевшие слои пяточного эпидермиса) находятся в исключительной компетенции врачей-косметологов. А они после десятилетнего обучения, конечно, не будут возиться с твоими ворсистыми, заскорузлыми ногами по три часа раз кряду раз в полтора месяца. Максимум, на что приходится рассчитывать, – это убрать волоски с верхней губы (той, что на лице). Но у меня их там и нет.

В парижский театр, если это не госфинансируемый «Комеди Франсез», ходят в джинсах. Однажды Гийом, видя, хотя и не до конца понимая мои страдания от невозможности надеть атласное платье и сделать завивку, купил билеты в оперу Гарнье. Сам он туда не ходил, но слышал, что туда положено «принаряжаться». Правда, там тоже выяснилось, что в атласе и с завивкой ходят только те люди, что на сцене.

На этом фоне атмосфера Москвы представляется гибридом Америки времён золотой лихорадки, где при слабости законов выживает сильнейший, и Санкт-Петербурга времён томного царизма, где действие вязнет в этикетных условностях. Атмосфера, возможно, не больно-то здоровая, но лично я легко нахожу себя в её полярных предписаниях. Там, где надо – показываю зубы, там, где надо – распушаю хвост.

Поэтому от очередного визита в Москву я ждала терапевтического эффекта. Родной город должен вернуть мне это подзабытое ощущение «быть к месту». Иначе, сказал доктор, придётся возвращать его медикаментозно. Ждать больше нельзя, клиническая картинка не улучшается, магний не помогает.

***

Младшая сестра в приветственном объятии прощупала мои рёбра.

– А куда всё делось? Ты чего худющая, как смерть?

– Да я… – начала я вяло бубнить ей в плечо, но сестра слегка отстранилась и заглянула мне в лицо:

– Да, собственно, и видок у тебя – краше в гроб кладут… Ой, а где грудь?!

– Дети высосали.

– Так, понятно. А это что за странный оттенок? – она двумя пальцами приподняла прядь моих волос. – «Коррозия металла»?

– Это мой натуральный цвет, – обиженно процитировала я.

– Одна-а-ко! – протянула сестра, похлопав нарощенными ресницами. – Впервые вижу приличную женщину за тридцать с натуральным цветом. Мам, ты согласна, нельзя же выпускать её в город в таком виде? Стыдно перед людьми ведь. Соседи интересуются с придыханием, как там Даша в Париже, и тут такое – ни маникюра, ни груди, да ещё цвет натуральный.

Мама потупила глаза.

Настя села за кухонный стол и принялась деловито разгребать диалоговые окна в мобильном такой специальной палочкой со стразами, которая помогает любительницам накладных ногтей взаимодействовать с тактильными экранами.

– Хорошо, что у вас есть я… Алё, Мариша? Привет, дорогая! Как там у вас? О-о! А она? А он? Да ты что-о! Обалдеть! Расскажешь потом в подробностях. Слушай, я по делу. Надо девушку записать на маникюр с шеллаком, био-педикюр с покрытием, десять минут горизонтального солярия и какую-нибудь волшебную маску для осчастливливания лица. Ну, так чтобы зашла и вышла через три часа человеком. А-а, и прядки, прядки ей выкрасить надо! (я протестующе замахала руками). Можно так? Чтобы всё сразу? По дружбе, ага. В пятницу, да? – сестра прикрыла трубку рукой и обратилась ко мне: – Послезавтра в десять тебе подходит? – и вдруг вспомнила: – Слушай, а у Гали в пятницу есть «окно»? Блин, вот жалость. Реснички ей бы тоже не помешали, а то глаз не видно совсем. Ну, если вдруг кто-то отменится, имей нас в виду. Так в пятницу ты как? – это уже снова ко мне.

– Никаких прядок и ресниц! – воскликнула я.

– Подходит, Мариш, записывай. Только, говорит, без прядок. Ну, маску ей какую-нибудь сделаете для красоты и блеска волос. Кого записывать? Ой, слушай, стыдно сказать – сестру мою, Дашку. Ту, которая в Париже, ага… Вот приехала с визитом. Да… Да… точно, я тоже слышала. Нет, не то чтобы. Ой, не говори, Мариш, сама увидишь… Ну давай. Давай. Я тебя цэ.

Она нажала отбой и помотала головой:

– И не благодари меня! Мам, ты уж её до послезавтра передержи где-нибудь в тёмном углу, чтоб не маячила перед окнами, о’кей? Всё, побежала на встречу, а то тут с вами сама мхом зарасту. Вечером зайду, но поздно. Мамуль, сделай мяско, а? Подарки чур не разбирать без меня! – крикнула она уже из коридора.

Настя накинула на плечи меховую жилетку, которую в нашем экологически настроенном парижском квартале облили бы чернилами, втиснула ноги в сапожки на каблуках и, оставив на щеке завороженной Кьяры помадный овал, выпорхнула из квартиры по неотложным московским делам.

В прихожей остались запахи сладких духов и никотина. Кьяра, вся в хитроумных косичках, которые тётя успела сплести ей, пока отчитывала меня за пренебрежение внешним видом, посмотрела на меня, и в её глазах калейдоскопом сменились восторг, недоумение и жалость. Она побежала махать Насте в кухонное окно.

Виня тоже не мог прийти в себя от ласкового теребления и с упоением повторял: «Натя! Натя!».

Мама тем временем сметала на стол сытный обед: бутерброды, борщ, котлетки с зеленью, сырники на десерт. Дети накинулись на еду так, словно голодали много дней.

– Можно я тут останусь? – спросила Кьяра, когда после еды бабушка предложила ей отдохнуть напротив одного из трёх телевизоров – того, что без перерыва транслировал детский канал «Карусель».

– А как же я? – спросила я с глупой надеждой.

– Ты тоже оставайся! – великодушно предложила дочь. – Мамѝ Алена не скажет «нет».

– А папа? Что же он совсем один в Париже станет делать?

– Пусть приезжает к нам в отпуск!

– А в остальное время? Ему же будет грустно одному. Придётся оставить ему Виню.

Это была лобовая манипуляция. Под броней подтруниваний и щипков Кьяра прячет всепоглощающую сестринскую любовь, почерпнутую из сказок про Алёнушку и братца её Иванушку.

Дочка помрачнела, её глаза на секундочку обратились внутрь.

– Ну… оставим.

– А ты разве не будешь по ним скучать?!

– Буду, – ответила Кьяра, выдержав мой взгляд.

Я сглотнула и решила проверить, как далеко дочь готова зайти в своём отречении.

– Но всё же если я уеду к папе и Вине в Париж и буду приезжать только на каникулы, ты всё равно захочешь остаться тут?

Её глаза снова провернулись внутрь. Задачка была слишком сложна. Кьяра медленно взяла с разделочной доски бутерброд с красной икрой (мами́ потчевала свою маленькую француженку национальными деликатесами), сунула его за щеку и, тяжело на меня взглянув, удалилась смотреть мультики.

***

Во Франции мне удаётся думать, что хоть сама я не фонтан, зато дети у меня здоровые, умные, не по возрасту развитые и ладно скроенные. Но это всё потому, что мой круг общения там состоит из шапочных знакомых и приятелей, с которыми можно обмениваться только условно-вежливыми наблюдениями.

Иными словами, там нет никого, кто говорил бы мне правду в глаза.

Зато в России я попадаю в круг друзей детства и родственников, которые помнят мои подростковые прыщи и провалы на сентиментальном поприще. Ну и просто неравнодушных людей на улице, толкующих мой растеряно-удивленный вид репатрианта как просьбу о помощи и совете.

Из поездок на родину я всегда привожу новые темы для изучения. Иногда я своим умом дохожу до очевидного, но чаще область проблемы мне обозначают другие умные и наблюдательные люди. Перинатальная энцефалопатия, младенческая экзема, повышенное черепное давление, гиперкальциемия, ринопластика, плоскостопие, косолапость, ожирение коленей – чего я только не забивала в рунет после походов в поликлинику или встреч со знакомыми…

На этот раз я взялась за изучение феномена ОНР – общей недоразвитости речи.

Мантра о том, что билингвизм станет ключом к тайнам мозга и, в будущем, к сердцам эйчаров, перестала работать после первого же детского дня рожденья. Кьярины ровесники, дети моих интеллигентных подруг, умели составлять сложноподчиненные предложения со словами вроде «шпингалет» и «рукоятка». Когда они обращались ко мне картавыми голосками, без труда называя предметы их именами, без заминки связывая слова предлогами, я смотрела на них в изумлении, забывая ответить. «Как ты хорошо разговариваешь!» – только и могла вымолвить я, и дети быстро решили, что с тётей Дашей из Парижа что-то не так.

И это правда. Причинно-следственные связи для этих детей были очевидны, тогда как Кьяра до сих пор тонула в море «почему» и не догадывалась, что мама у неё слегка того, ку-ку. Мир ей, похоже, представлялся такой же кашей, каковой окружающим представлялась её речь. Ведь синтаксис помогает структурировать мысли и в конечном счёте картину мира. Кьяра же худо-бедно угадывала предметы за их названиями, но не догоняла, как слова управляют друг другом с помощью падежей. А если в предложение вклинивались «чтобы», «так как», «поскольку» и другие союзы, то смысл фразы раскалывался для неё, как упавшая с буфета ваза.

На детской площадке ко мне подошла серьёзная девятилетняя девочка и со свойственной этому возрасту деликатностью спросила: «Почему ваша дочка так странно говорит? Она болеет? Отстаёт в развитии?».

На «отстаёт в развитии» с моего лица сползла заготовленная улыбка, и кокетливые объяснения про «живёт в другой стране» выскочили из головы. Получается, что так. Что, несмотря на русскую школу по средам, на стихи Барто и Маршака перед сном, на русские колыбельные, на интерактивные коврики с кириллическим алфавитом, мои дети отстают в развитии от своих монолингвальных сверстников. Не только в речи, но и в понимании процессов.

Двухлетний Венсан мычит и гукает, как восьмимесячный младенец; шестилетняя Кьяра изъясняется простейшими предложениями, в которых действуют, в основном, «штуки», и их надо, в основном, «положить» (вместо «поставить», «повесить», «прилепить», «прислонить», «приклеить», «соединить»). К тому же в Москве дочка напрочь забывает французский, и им даже нельзя похвастаться. На просьбу спеть песенки, которые она разучила в школе, она густо краснеет, водит глазами по сторонам и шепчет «Не могу». И видно, что правда не может. Физически. На паспортном контроле у неё в голове переключается тумблер, и всё, что в ней есть французского, обесточивается до следующего пересечения границы.

Оказалось, что билингвизм вовсе не естественен для детей из смешанных семей, как уверяли оптимистично настроенные журналы по педагогике. За него нужно бороться каждый день, не стесняясь в методах. Ну и тут я, как водится, перегнула.

Пока я жила в гордом предубеждении, что Кьяра и Венсан впитывают, словно губки, романскую и славянскую идиоматики, чтобы в будущем лихо жонглировать ими на заседании совета директоров трансатлантической корпорации, мои дети заработали себе когнитивный диссонанс. Такие словосочетания нас научили понимать на журфаке МГУ, потому что когнитивными диссонансами поголовно страдали герои древнегреческих трагедий. Ярчайший пример – Орест, сын Агамемнона и Клитемнестры, продолжатель печально известного рода Атридов, персонаж произведений Софокла, Эврипида, Овидия, Сенеки и авторов Нового времени.

Орест поставлен перед непростым выбором: микенский этико-религиозный кодекс (такие кодексы на заре цивилизации заменяли людям здравый смысл) предписывает ему отомстить за отца, умертвив его убийцу. Сложность в том, что Агамемнона отправила по ту сторону Стикса собственная жена, то есть мать Ореста – Клитемнестра. А столько же неприступный кодекс пеласгов, народа, которому она принадлежит и на территории которого разворачивается действие, налагает табу на убийство матери. Вот и что тут делать! Орест опрашивает друзей, советников, сестёр, богов и, поскольку, как считают историки, в тот период матриархат в Греции сменяется патриархатом, решается на убийство. Немудрено, что после совершённого у него мутится рассудок. Преследуемый сонмом богинь мщения эриний, он целый год скитается по земле, откусывает себе палец, убивает нескольких местных царьков, пробует всякие сомнительные техники очищения – в общем, ведёт себя как нормальный сумасшедший до тех пор, пока его не оправдывает афинский ареопаг, чувствительный к изменяющейся политической конъюнктуре.

И пусть трудности моих детей не идут в сравнение с трагедией Ореста, конфликт у них общий: два народа, две традиции, два языка, две этические системы ведут непрекращающиеся бои в их головах. Выбрать одно – значит предать другое, потому что искусством соединять противоположности и искать компромиссы как люди, так и целые народы овладевают только с возрастом. В раннем же детстве – и человека, и народа – миропорядок держится на запретах и предписаниях и слепой вере в правоту старшего, который эти императивы навязывает.

Мои дети живут во фрагментированном мире, где у предметов есть как минимум два имени, а по каждому поводу существуют два одинаково авторитетных мнения. И когда выбор между ними становится невыносимым, как выбор между отцом и матерью, они просто заедают его бутербродом с икрой, откладывая размышление до «когда вырасту». Пока их ровесники решают для себя ключевые вопросы мироустройства и двигаются вперёд, мои дети даже толком не могут эти вопросы задать, не то что понять ответы. Они запаздывают в понимании жизни. Ведь именно это и называется «отставание в развитии»?

***

Среди эмигрантов есть такие, чьи воспоминания о родине окрашены глухим чёрным цветом.

Есть те, для кого период адаптации в новой стране стал мучительной борьбой с унижениями.

Есть те, кто остро переживал свое положение чужака и отчаянно старался ассимилироваться, выбраться из «людей второго сорта».

Есть те, кто смирился с дауншифтингом и переложил все надежды на детей: ведь они-то будут полноценными гражданами этой страны!

Есть те, кто полагает, что второй язык отвлечет внимание ребёнка от более важных материй, вроде физики и математики.

Другими словами, есть масса веских причин, почему некоторые родители сознательно лишают своих детей второго культурного кода. Их детям не грозит кризис самоидентификации, расслоение личности, путаница в стандартах. В худшем случае они вырастут французами, в лучшем – гражданами мира. Во Франции я нередко сталкиваюсь с этими мудрыми родителями, и их аргументация всегда кажется сильнее, ну или как минимум благороднее моей. Они полагают, что ядро их собственной личности находится вне языка и культуры страны происхождения – и мне тоже хотелось бы думать, что моё выдающееся «я» одинаково заметно во всех странах. Но опыт показывает, что взгляды обращаются на меня, только когда я начинаю говорить. Только в России эти взгляды выражают заинтересованность, а во Франции – старание не замечать моих речевых ошибок.

Для меня потерять язык значило бы потерять себя. Ядро моей личности, увы, находится где-то в области словес, и я не желала искажать его переводом при передаче собственным детям. В полном соответствии с этим эготистическим видением билингвизм представлялся мне зарядкой для мозга, которая ускоряет связи между нейронами, задействует спящие участки коры и в конечном счете убережёт моё потомство от старческого Альцгеймера. Я, как строгий тренер, требовала от Кьяры ежедневных упражнений и видимых результатов в конце месяца. Да-да, никакого «плыть по течению», «пустить на самотёк» и «само придёт». Как только дочка пошла в садик и «коровки» у неё стали «вашками», я поняла, что билингвизм придётся прививать железной рукой. А железных рук мне не занимать. Настолько не занимать, что когда я приучала Кьяру к горшку, а она артачилась, я строго спросила французского педиатра: «Скажите, доктор, это вопрос детской анатомии или родительской воли?». Врач глянул на меня, соотнёс акцент с образами вождей пролетариата и поспешно ответил: «Детской анатомии!», чем уберег Кьяру от жёстких воспитательных мер.

И вот посреди детской вечеринки на улице Коминтерна, меня поразила мысль, что, перетягивая детей на свою сторону, я сделала их более хрупкими, сомневающимися и неловкими по сравнению со сверстниками из мононациональных семей. Вместо того чтобы набить их рукава козырями, я забрала у них другие хорошие игральные карты. Желая сделать их гибче, я поломала им сам позвоночник мировосприятия.

***

В языке ли дело или в темпераменте, но в Париже мне отчаянно не хватает разговоров – настоящих, а не про погоду, школу или политику. О том, что кажется непроизносимым, но именно поэтому для него так витально подобрать слова.

Сырник в одной руке и органайзер в другой, я обзваниваю друзей и назначаю «ночные встречи». Ведь о самом важном легче говорится за полночь.

Две мои подружки недавно вышли замуж. У них пока нет детей, поэтому им можно будет смело признаваться, что я плохая мать – они станут яростно переубеждать меня и клясться, что никогда не видели матери лучше. Я очень рассчитывала на эту терапию и приготовилась оба раза быть печальным центром вечера, на который будут литься потоки незаслуженных комплиментов.

Но всё обернулось иначе. Пока солнце по-июльски медлило с закатом, Катя показывали фото из поездок с мужем по Золотому кольцу, рассказывала о том, какой он внимательный и нежный, деликатно списала немногие его недостатки на влияние свекрови и отполировала всё это феерическими совместными планами на следующий год. Но ближе к двенадцати, когда белое становится чёрным, а горячее холодным, Катя вдруг говорит:

– Он прекрасный человек, прекрасный! Я так рада, что вышла за него. В быту он оказался даже лучше, чем в период ухаживаний. Но… мне тяжело привыкнуть, что я теперь не одна принимаю решения. Во всём, что не касается переноски тяжестей, помощники мне, скорее, мешают. Раньше я думала: надоело быть тягловой лошадью, вот бы пришёл настоящий мужчина и взял всё это на себя. И что ты думаешь! Стоит Андрею попытаться взять что-то на себя, у меня сразу тысяча возражений. Да, пожалуйста, возьми на себя, но только возьми по-моему! Или лучше я сама, а ты стой в сторонке и чувствуй себя виноватым. Приходится всё время одергивать себя и напоминать, что муж тоже человек и с ним надо считаться.

И вот уже я вовсю убеждаю Катю, что она примерная жена и исключительно мягкая женщина.

Через пару дней сценарий вечера повторился. Карета уже вот-вот должна была превратиться в тыкву, и я собралась пустить слезу на счёт того, что чувствую себя узницей в собственной семье, но Женя меня опередила:

– Да, в семье со многим приходится мириться. Знаешь, мы сейчас делаем ремонт. Каждые выходные ездим с Антоном в «Леруа Мерлен» – и каждый раз что-нибудь забываем! То шурупов не докупили, то бязь при выгрузке порвалась, то ламинат треснутый. Раньше мы с папой брали много-много всего по принципу «авось пригодиться», а потом возвращали ненужное. Но с Антоном так не получается! Он верит, что мы купим всё в точности. Ненавидит ненужный расход. С одной стороны, это хорошо, правильно… Наверно. Ты как считаешь? Мне кажется, это крайне неэргономично. Приходится ездить по три раза за одним и тем же – представляешь, какой расход бензина! А времени?! Времени мне просто катастрофически стало не хватать. Приходится тратить в три раза больше энергии, чтобы сделать что-то вместе с ним, чем когда я делаю всё сама! В голове постоянно десять открытых люков, куда утекает энергия!

Я возвращалась домой первым поездом и думала, что надо сократить список московских дел хотя бы до восемнадцати. Пусть это станет первым шагом к отказу от тотального контроля. А то индийский астролог с Маросейки сказал, что я тупой диктатор и мне надо учиться медленно резать курицу в суп. Дал мантру, которую надо читать сто восемь раз каждый день ровно в 23.52.

Психолог тоже посоветовал «замедляться». Говорить медленней, размахивать руками медленней, успокаиваться – тоже медленней. Нехорошо загонять слёзы обратно в железы, это грозит организму кризисом перепроизводства. Это нормально – плакать, когда рассказываешь о своих родителях и детях.

Иммунолог ничего толком не сказал, только развел руками, мол, что поделать, такая у вас в Париже экология, постоянные задымления, даже Эйфелевой башни не видно, мы тут тоже в курсе – смотрим Первый Канал. Прописал сто восемь витаминов и спокойствие, только спокойствие.

Банковский консультант бодро воскликнул, что беспокоиться вообще не о чем, границы не закроют, вклады не арестуют, у банка не отнимут лицензию – у него есть «внутренняя информация». Я читала про себя мантру и мысленно резала курицу в суп. МЕДЛЕННО. И фальшь в голосе банкира слышалась всё отчетливей.

Каждый раз, когда я сообщаю, что еду «к себе в Москву», Гийом поправляет: «Не к себе, а к маме. Ты едешь в гости к маме». Сначала меня шокировала как сама эта фраза, так и настойчивость, с которой он её повторял. Что значит «в гости к маме»? Как это у мамы можно быть в гостях? Только там я, можно сказать, становлюсь настоящей собой! И вот вдруг в этом «в гости» появилось что-то спасительное, что-то удобное, что-то, что позволяло взглянуть на себя ту, московскую, со стороны и не сгореть тотчас от стыда.

За годы вялого заграничного существования я очухалась от наркотического пристрастия ко всяческим «усилителям вкуса» жизни. И в московской реальности, которую я считала самым естественным для себя хронотопом, отчётливо проступил излишек, который я назвала про себя «татуированные брови». Ведь в Москве девушки делают себе татуаж бровей, который во Франции – удел негритянских нянечек и раковых больных, потерявших волосы при химиотерапии. Пересматривая свои старые фотографии, перечитывая тексты ученических времен, перебирая наряды холостой молодости, я видела этот опереточный избыток и в самой себе того периода. Я – бросалась в глаза. А теперь скольжу по периферии взглядов прохожих и привлекаю к себе внимание только тех, кто найдет время в меня всмотреться.

А может быть, всё гораздо проще: я старею, а Москва – город молодых. Как бы то ни было, ко мне ни на йоту не вернулось ощущение «быть к месту». Хуже того, вопрос стал ребром: теперешняя я могу хоть где-то быть к месту?

XXXI. Бонни и Клайд

Вчера мы, два взрослых человека с тремя высшими образованиями в совокупности, заполняли «Тетрадку путешествий Бурого Медвежонка».

Этот плюшевый талисман дети из Кьяриного класса по очереди берут домой на выходные. По итогам вояжа надо оформить две страницы в специальном альбоме – наклеить фотографии и билетики, нарисовать рисунки, сделать инфографику, подписи и заголовки… В преамбуле к увесистому тому путевых записок Медвежонка чёрным по белому написано, что сделать это должен сам ребёнок с помощью родителей. Шаманскими танцами мы усыпили детей к половине десятого и, прямо скажем, не рассчитывали на их руководство.

Официальная версия появления этой инициативы: ребёнок развивает речь, рассказывая одноклассникам о приключениях Медвежонка у себя дома. Но мне кажется, что истинное предназначение альбома то же, что у опросника в роддоме – выяснить условия жизни семьи, исходя из её умения проводить выходные.

Мы листали тетрадку и чувствовали себя скучными бюргерами из неблагополучного пригорода. С каждой страницей жизнь Медвежонка становилась всё насыщенней, а самовыражение родителей – всё вычурней. Плюшевый зверь осваивал двухколёсный велосипед, ходил в театр, пёк пироги, мастерил камеру Обскура и приценивался к планшету последнего поколения. Его жизнь была куда интересней обеих наших вместе взятых…

Ну, делать нечего, на кону дочкина репутация в школе. Мы приняли вызов.

Сначала мы чуть не переругались из-за верстки. Мой авторитет как работника СМИ одержал трудную, но важную победу. Я наметила Гийому векторы мысли для текста, а сама углубилась в вырезание букв для заголовка.

Потом мы чуть не переругались из-за шрифта – Гийом, безусловно, мой любимый автор современной французской литературы, но пишет он, как курица лапой.

Потом мы чуть не переругались из-за редактуры. Мой авторитет как работника СМИ… В общем, я занялась вымарыванием смайликов.

Потом у нас кончилось вино. И раздосадованный Гийом вдруг подверг сомнению сам идеологический стержень произведения. Я была вне себя. Указывала ему на примеры из прошлых глав, цитировала «Отверженных» и взывала к здравому смыслу.

Потом мы открыли вторую бутылку вина.

И устроили Медвежонку альтернативную фотосессию. Из сценического инвентаря у нас были сувенирная мини-бутылка ликера «Аппенцеллер» и две полуодетые Барби… Мы хохотали непропорционально ситуации, и в какой-то момент нам показалось, что для полноты образа Медвежонку нужна сигарета. Я заставила Гийома бросить курить, когда поняла, что беременна именно от него и, значит, у нас всё серьезно, так что он никогда не признается, что в выдвижном ящике платяного шкафа, между лиловым и изумрудным галстуками у него спрятана пачка «Мальборо». А я не признаюсь, что знаю про неё, как и про хранилище любовных писем от подруг юности, про эротические фотографии его бывшей между страницами книги «Технический анализ трейдинговых систем» и про распечатки остатка по его персональному банковскому счету, подшитые в досье «Квитанции за старую квартиру и другое». Каждый должен иметь Тайну.

Тут Гийом вспомнил про жестяную коробочку из-под печенья, в которой хранятся «волшебные сигареты», купленные в амстердамском кофешопе в наш самый первый совместный вояж. Давясь смехом, мы попытались раскурить одну из них, но она ничем не пахла и горчила на языке. Мы посчитали, что она лежит в коробке уже девять лет и имеет полное право выветриться, и значит нашим отношениям уже девять лет, и по большому счету они тоже имеют право… Особенно при том, что мы проводим вместе от силы полтора часа раз в три дня, да и в это время чувствуем себя настолько усталыми, что можем только вяло переругиваться…

– Наша сентиментальная жизнь лежит в руинах, – констатировал Гийом и отложил никчёмную сигарету. – Надо серьёзно озадачиться поисками вечерней няни.

– Угу, неплохо бы также нанять садовника для балконных растений, – протянула я, не отрываясь от выстраивания мизансцены для фото.

– Без шуток. Нам надо выходить вдвоём хотя бы раз в неделю.

– А по-моему, мы очень весело проводим время, – скотчем я закрепила Мишкину лапу на пластмассовой груди Барби. – И потом, у нас нет лишних тридцати евро в неделю.

– Да, но развод в нашем случае обернётся разъездом на три тысячи километров, а совместная опека будет выглядеть как бесконечный перелет Москва-Париж. Няня выйдет дешевле.

Когда муж финансист, ему трудно возражать. И я в который раз пожалела, что мы отпустили Мэй в Испанию. Во Франции няни, да и любая рабочая сила, стоят запредельных денег, особенно в переводе на дешевеющий рубль. Счастье можно попытать только со средними школьницами, да и то если они не из убеждённо левых семей, желающих иметь полную финансовую прозрачность перед государством, и не из убеждённо правых, которые, как правило, относятся к подработке как в некому социальному эксперименту. Таких в нашем окружении не было. И кроме того, мне не хотелось, чтобы с детьми сидел знакомый человек или даже ребёнок знакомых: мне и так едва удавалось поддерживать на людях образ относительно вменяемой женщины, но притворяться дома просто не хватит сил.

На следующий день я остановила в подъезде студентку из мансардной квартиры, которую до сих пор видела всего дважды: первый раз она была так пьяна, что не могла попасть магнитным бейджем в кружок и открыть дверь в подъезд; во второй – гуляла в парке с чьим-то малышом. Я решила закрыть глаза на первый эпизод, потому что если судить людей по ошибкам юности, то нам с Гийомом вообще нельзя иметь детей. А она в ответ закрыла глаза на поведение Вини, которого во время двухминутного разговора я держала за капюшон, а он выкручивался, кусал меня за коленки, облизывал мои ботинки, пытался побить ногой щиколотку собеседницы, хрюкал, пыхтел и визжал. Вероятно, она ошибочно подумала, что он не всегда такой.

Отважную девушку звали Констанс, но она была совсем не похожа на возлюбленную д’Артаньяна в исполнении нежной Алфёровой. Она была похожа на студентку последнего курса юрфака, которая приехала в Париж из тихого городка Шартра и теперь целыми днями наслаждается свободной столичной жизнью, по ночам догоняет программу, а летом проходит стажировку… в тюрьме. В юридическом её отделе, конечно же.

Констанс обрадовалась оказанному доверию и согласилась на бебиситтинг в ближайший четверг.

***

Мэй, между тем, не слишком нравилась жизнь в испанской глубинке. Притягательная «сложность» её голландца при ближайшем рассмотрении оказалась самым обыкновенным дурным характером. В его биографии всплыли бывшие жёны и дети от них, которые приходились Мэй ровесниками. У жён и детей характеры были под стать Хендрику, а может, они просто были не в восторге от новой «родственницы».

День Мэй был расписан поминутно: магазин – уборка – готовка – сервировка – мытье посуды – садоводство – стирка – готовка – секс. В скайпе она извинялась, что звонит недостаточно часто: времени категорически не хватает, даже освоение испанского едва сдвинулось с мёртвой точки. Утром Хендрик очерчивал ей фронт работ, а вечером придирчиво проверял его выполнение. Если что-то было сделано не так, он не скрывал недовольства. Для этого у него был богатый арсенал психологических приёмов, от недовольного молчания с поднятием бровей до колких комментариев в адрес китайского народа.

– Знаешь, Мэй, ты ведь ничего ему не должна, – напоминала я всякий раз безнадёжным тоном. – Ты всегда можешь вернуться в Париж и продолжить учиться.

Но понятно было, что она не вернётся. Не сейчас. Во-первых, родители ожидаемо перестали с ней разговаривать и посылать деньги. Во-вторых и в-главных, ей зачем-то нужно было пройти через это унижение, довести до абсурда эту странную ситуацию, закрыть для себя какой-то гештальт. Возможно, это поможет ей в будущем ценить хороших мальчиков – например, тех же молодых молчаливых французов, которые не умеют или даже не желают учиться манипулировать женскими слабостями и потому кажутся нам, восточным женщинам, слегка отмороженными.

Пока же Мэй сносила барские замашки своего приятеля с азиатской покорностью, улыбалась в ответ на его профашистские политические монологи и сумела подружиться с его сынком-лоботрясом, который всё никак не мог выбрать, кем стать: автослесарем или манекенщиком. Пару раз она приезжала в Париж с сумкой подарков для Кьяры и Вини и робко звала нас в гости в Испанию, понимая, верно, что её рассказы отбивают к этому всякую охоту.

Разговоры с Мэй неожиданно всколыхивали хтонические пласты моего «я». Ведь как это, оказывается, трудно – позволить другому совершить ошибку. Чем ближе человек, тем труднее не вмешиваться. С Мэй я могу ограничиться советами, хотя даже в них перебарщиваю. А если бы она была моей близкой подругой? Или младшей сестрой? Или, не приведи бог, дочерью? Я бы, наверно, сорвалась в Испанию и увезла её силой. Может, именно этого она ждёт от своих родителей. Может, она так безропотно катится в самый низ именно потому, что хочет, чтобы папа с мамой вмешались с бесцеремонностью, позволенной только родным. Приехали бы за ней и вырвали из этой дурацкой истории, поругали, простили и забрали домой…

Но папа и мама держали привычную дистанцию, как и тогда, когда вторая дочь жила у дальних родственников, а они видели её только по выходным и в парадном платьице.

У моих детей не будет права на подобные ошибки. Не для того я превратилась в ходячий невроз без профессионального будущего, чтобы позволить им набивать собственные шишки. Они обязаны стать счастливыми в любви и профессии, и я вытрясу из них душу, пока они таковыми не станут!

***

Однажды Гийом вернулся с работы нахмуренным и с порога сказал:

– Дай-ка мне наш брачный договор.

Ну вот и всё, подумала я. В домашних хлопотах и постродовой депрессии моя экзотическая шкурка полиняла и вытерлась, и теперь это стало заметно даже мужу. Что ж, он долго терпел, гораздо дольше, чем того требует заурядная порядочность. Его не в чем упрекнуть. Я вытянула договор из досье «Особо важные документы» и протянула ему.

Гордость не позволяла спросить, зачем ему вдруг понадобился документ, регулирующий наши имущественные отношения в случае расставания, и я мужественно тушила кабачки, пока он изучал его и фыркал.

– Невероятной ужасности перевод, – изрёк он наконец. – Знаешь, надо сходить к настоящему нотариусу, французскому, и переделать договор в человеческой форме.

– Что значит к настоящему французскому? А русские – они что, декоративные?!

– Если они такие же профессионалы, как ваши переводчики, то второе мнение не повредит.

– Ну, знаешь! Заплатили такие деньги, чтобы его сделать, а теперь оказывается, что зря?

– Понимаешь, я сегодня консультировался с юристом, и выяснил, что наш договор, если я правильно помню основные его положения, попадает в зазор между нормами российского и французского права. Другими словами, тут он практически неприменим. Его надо привести в соответствие с принципами французского разделения прав и обязанностей.

Из всей длинной фразы я удержала в голове только «консультировался с юристом».

– То есть ты вот так вдруг сегодня решил проконсультироваться с юристом…

– Не вдруг, – сказал Гийом и отвел глаза.

Я трагически молчала.

– Я кое-что задумал и хочу тебя защитить.

– «Защитить» – это теперь так называется… Не то ли это самое, что во времена моих родителей называлось «развестись»?

Гийом посмотрел на меня и прыснул от смеха.

– Ну, раз разговор принял такой оборот, придётся сказать правду. Я хочу открыть personne morale на своё имя.

Я опешила.

– Ты хочешь стать более моральным человеком, и для этого необходимо переписать наш брачный контракт?

Тут Гийом заржал, как лошадь. У меня дёргалось левое веко, а он хохотал и показывал на меня пальцем.

– «Более моральным человеком», – повторил он сквозь хохот. – Нет, что ты, наоборот я собираюсь потерять всякую мораль и начать делать по-настоящему большие деньги. Но, видишь ли, я не хочу, чтобы вы, мои глубоко моральные жена и дети, расплачивались за моё моральное падение.

Я опустилась на диван рядом с ним. Personne morale встроилась в контекст и стала «юрлицом». Он хочет создать компанию с какой-то сомнительной деятельностью и не хочет, чтобы в случае чего судебные приставы описали нашу кухонную технику и личные сбережения… Чем дольше я живу с этим человеком, тем сильнее сама себе завидую.

Я подвинулась к нему поближе, потом ещё ближе, потом прижалась к нему всем телом, заглянула в глаза и спросила томно:

– А можно хотя бы узнать, по какой статье тебя будут судить?

– Укрывательство от налогов, естественно, – промурчал Гийом, краснея.

– М-м. Очень сексуально звучит, – я прикусила мочку его уха. – Тебе пойдет арестантская роба.

И медленно стала расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Ага, она и снимается легко!

Гийом стащил недорасстегнутую рубашку через голову и, в полупадении на меня, ловко выключил компрометирующий верхний свет…

***

Когда-то Люда-Мила рассказала мне историю про подругу Светлану. Она должна быть использована в учебниках для наивных иностранцев, желающих понять нравы славянок.

Свету впечатлил Людин переезд во французские далека. Так впечатлил, что она оформила анкету на сайте знакомств и некоторое время спустя познакомилась с французом соответствующих запросу лет и телосложения. Француз был потрясён красотой славянских женщин и приехал в Киев в надежде увезти с собой драгоценный светловолосый и хорошо готовящий трофей в виде Светланы. Это всецело отвечало намерениям самого «трофея», так что дело можно было считать решённым.

Однако француз умудрился всё испортить. Во время прогулки по центру Киева он остановился возле замершей у витрины Светы, положил ей руку на плечо и сказал очень по-доброму: «Дорогая, пока ты здесь, покупай себе тут всё, что можешь: в Европе на такие цены рассчитывать не придётся».

Он всего-то имел в виду, что из-за бурной деятельности профсоюзов по повышению минимальной стоимости оплаты труда ценники во Франции намного кусачее киевских, но у девушки после этой фразы перегорел мозг. Ведь она сама не собиралась ничего себе покупать в этих Европах. Она собиралась принимать всё в дар, неслучайно ведь у француза в графе «Профессия» стояло «собственник бизнеса». Едва оказавшись дома, она привлекла к расследованию подругу. Люда пробила ухажера по французскому интернету и обнаружила, что адрес юрилица, зарегистрированного на его имя, совпадает с адресом фактического проживания. То есть новый Светин друг – действительно владелец таксопарка, только не из двадцати лимузинов, как ей представлялось, а из одного подержанного «Рено».

Разочарованию Светланы не было предела. Хотя, строго говоря, иностранный кавалер не сказал ни слова неправды, о размерах его таксопарка у них просто не заходила речь, но она чувствовала себя преданной. Разве можно гордо зваться «собственником бизнеса», когда ты всего лишь бомбила?! Француз был выдворен из её жизни без объяснения причин.

Светлана уже собиралась было разочароваться в мужчинах, как на сайте знакомств ей подвернулся бывший соотечественник, удачно обосновавшийся в Польше. У него в графе «Профессия» было пусто, но весь аллюр, от улыбки на фото до манеры переписываться, выдавал в нём успешного индивидуального предпринимателя. На вопросы о работе он отвечал туманно, но давал понять, что о финансовой стороне жизни с ним беспокоиться не стоит. Когда он приехал к Светлане в гости, он сам скупил ей пол-Крещатика, и её приятные предчувствия подтвердились – это она, любовь!

Бывший соотечественник довольно быстро выступил с предложением руки и сердца, и Светлана его почти без раздумий приняла. Когда она кокетливо поинтересовалась, сможет ли найти работу в Варшаве, жених спросил:

– У тебя какое образование?

– Медицинское, но…

– Откроем тебе врачебный кабинет!

– Но я ни дня по специальности-то не работала.

– Не страшно! Будешь там сидеть и чаи гонять – кабинет будет работать за тебя.

Светлане понадобилось несколько секунд, чтобы связать интригующую пустоту в поле «Профессия» с необходимостью открыть на её имя фиктивный врачебный кабинет. Гораздо больше времени понадобилось мне, когда я слушала эту историю.

– Да деньги ему отмывать через что-то надо! – воскликнула Люда, видя мой наморщенный лоб.

– А! Ну да. Как я сразу не догадалась, – застеснялась я своей наивности. – И что она? Решила завязать с сайтом знакомств после такого?

– Ага. Она ж уехала с ним в Варшаву.

– А?! – воскликнула я. – Уехала? С ним?.. Вот как прикажешь это пересказывать Гийому, с какой моралью?

Люда пожала плечами.

– Нашей женщине всё равно, как зарабатываются деньги, если они тратятся на неё. Пойдет такая мораль?

Когда я была глупым абитуриентом, мне тоже казалось, что чем обтекаемей мужчина говорит о своей работе, тем значительней выглядит. Теперь мне это кажется одним из двух: а) он думает, что женский мозг недостаточно развит, чтобы понять суть его деятельности; б) его деятельность состоит в прямом или опосредованном обворовывании меня как налогоплательщика. И то и другое мне теперь страшно не нравится.

Поэтому на следующий вечер я потребовала у Гийома изложить суть его криминального плана. В конце концов налоги мы платим преимущественно с его зарплаты, и если он решил вернуть себе часть отобранного государством, не мне его судить. Напротив, я буду прятать его (и награбленное) под подолом своей несуществующей юбки, потому что мне, как и Лёклеру, Депардьё и другим богатым французам-предпринимателям, местный налоговый кодекс кажется проявлением реваншизма.

Оказалось, Гийом решил сорвать куш. В прямом смысле – выиграть в спортивные пари. Не просто так, конечно, а с умом, по-научному, не зря же он магистр финансового прогнозирования. Поэтому никакого фактора случайности. Всё будет по формуле. Он уже купил дорогостоящие базы данных, где учтены очки по всем теннисным, футбольным и регби-матчам на территории Франции за последние три года. Эти данные он внесёт в таблицу, обработает их алгоритмом, вычленит из массива чисел и двоеточий закономерности, выстроит из полученных закономерностей график, каждому виражу которого будет соответствовать чёткое предписание – увеличивать ставку во столько-то раз, пропускать тур или менять фаворита.

Поскольку во Франции действует государственная монополия на азартные игры, а обогащать государство своими проигрышами (которые «неизбежны, но просчитаны») Гийом не желал, он решил через запутанную систему подставных IP-адресов играть в иностранных букмекерских конторах. А многомиллионные выигрыши сливать на банковский счёт в России. Который надо будет открыть на моё имя.

– У нас есть налог на сверхприбыль, – осипшим голосом сказала я, представив, как придется давать объяснения одутловатому, лысеющему налоговому инспектору с рыбьими глазами.

– Да, но он ничтожен по сравнению с французским, – отмахнулся Гийом. – Если мы переделаем контракт на раздельную собственность, то в случае юридического преследования они не смогут арестовать твой счет. А потом придумаем, как вывести деньги из страны с наименьшими комиссиями.

Он разложил на столе графики, таблицы и распечатки результатов матчей на марсельском стадионе. В этот момент я ясно осознала, что мой мозг недостаточно развит, чтобы понять суть его деятельности. Он понимает только то, что она каким-то образом связана с опосредованным обворовыванием налогоплательщиков. И мне в принципе было бы совершенно всё равно, откуда появляются деньги, которые тратятся на меня и детей, если бы только схема их «отмывания» не была завязана на моих банковских реквизитах.

XXXII. Paroles, paroles, paroles

Ведь вот как бывает.

В четыре утра проснулась Кьяра и начала громко плакать. Я отскреблась от кровати, пошла в детскую. Зарёванная Кьяра рассказала сонной мне, что ей приснился кошмар, как будто она хотела отравить Венсана и дала ему какую-то штуку, он её съел и вместо того, чтобы умереть, стал показывать ей язык, мол, я не умер. А язык раздвоенный, как у змеи! Один кончик зелёный, другой красный, а-а-а-а!

Еле успокоив её, я ковыляю в спальню, валюсь в кровать…

4.10. Кьяра снова плачет: братика жалко, язык раздвоенный – страшно.

4.13. От её всхлипываний просыпается «отравленный» братик, начинает подвывать в унисон.

4.16. Они оба, каждый со своим медведем, приходят к нам в спальню и встают напротив (почему-то) меня такими двумя плачущими укорами. (Надо заметить, что я предусмотрительно сплю на дальнем от входа месте, чтобы добраться до меня, надо пройти по узкому перешейку под страшной чёрно-синей картиной, но это их не останавливает).

4.17. Я встаю, веду весь караван детей и медведей обратно в детскую, раскладываю всех по кроватям, путаю медведей, меняю медведей местами, включаю поющую черепаху, дергаю за верёвочку поющего львёнка.

4.26. Ухожу к себе, валюсь на кровать, пытаюсь спать.

4.34. Сквозь накатывающий сон слышу: в квартире – жизнь. Кьяра перебирается с одеялом, подушкой и медведем в гостиную. За ней топает Венсан, который не подозревает, что Кьяра пыталась его отравить, и следует за ней, как верный Санчо Панса. С медведем, разумеется. И с поющей черепахой, у которой пластиковый панцирь, и он стучит по полу. А ведь под нами живет шаман…

4.35. Я вскакиваю, оттаскиваю Виню в детскую, он визжит, мол, почему Кьяре можно, а мне нельзя. Я решительно иду за Кьярой. Она упирается и кричит, что в детской спать не будет, там волки. Я говорю: у тебя есть плюшевый морж, которого папа подарил, он тебя защитит. Кьяра причитает, что морж последнее время стал сдавать и уже не так эффективен против ночных волков.

4.53. Запираю всех в детской, прислоняюсь к двери спиной и держу, чтоб не вырвались. Минутное затишье, я робко отступаю от двери. Затишье продолжается, я на цыпочках крадусь в кровать. Но расшатанная паркетная доска в коридоре меня выдаёт, дверь детской вылетает вон, дети бегут за мной. Караул!

Я прыгаю в кровать, трясу Гийома за плечо и требую заняться его детьми. Ближе к пяти утра они всегда – его. Он укладывает их с переменным успехом следующие десять минут. Я, понятное дело, не сплю, слушаю, отмечаю про себя педагогические ляпы, чтобы завтра ему их предъявить…

Вот вроде всё затихает. Гийом профилактики ради покрикивает, что сдаст обоих в пансион. Хватает его на два выкрика, потом он начинает мерно дышать, и я понимаю, что снова одна на поле брани. На часах 5.30, подъем назначен в 7.20, я мужественно пытаюсь заснуть после всего пережитого. И у меня, что удивительно, получается.

И снится мне, что меня приглашает на ужин Александр Лазарев-младший. Предысторию не помню, но так ли это важно. Бо̀льшую часть сна я трачу на выбор платья, белья и прически. И вот сидим мы ужинаем. Он такой, каким я его помню по «Королевским играм» в Ленкоме, только поу̀же и постарше. Красивый, в общем. Но что-то вот, думаю, неинтересный в разговоре. Всё про баб да про еду. То есть нормальный мужчина средних лет, но я напротив него чувствую себя куском мяса средней прожарки, а не женщиной с абонементом в тонкие миры.

Ну, мяса так мяса, думаю, в конце концов, он тоже мне понравился за инфернальные залысины и большой кривой нос. Будем же поверхностны. Давайте сразу к телу. И вот мы заканчиваем ужин, он подсаживается ближе, платит по счету и предлагает поехать к нему. Я окидываю себя мысленным взором: белье красивое, ноги проэпилированы, педикюр французский, на талии утром складки не замечены – и соглашаюсь. Скорей бы уже перейти к категории «18+». И тут… И тут!.. Звонит будильник!!! И всё!!! Детей надо вести в школу!!!

Я, старательно не открывая глаз, толкаю Гийома и говорю: «Пожалуйста, займись монстрами, мне очень надо досмотреть». Но он спит, он же бился с драконами аж до 5.30, у него ещё не зажили раны.

Каков Лазарев-младший в постели, так и осталось тайной. Уверена, что блистателен.

Зато по пробуждении выяснилось, откуда в снах Кьяры взялся раздвоенный язык. Венсан что-то бурно доказывал Гийому в прихожей, но поскольку все опаздывали, у Гийома не хватило терпения его дослушать:

– Венсан, обсудим это, когда ты заговоришь, о’кей! Это нормально, что он еще не говорит? – спросил он меня.

– Зато будет билингва, – неуверенно ответила я.

– Ага, – встряла Кьяра, – один кончик языка зелёный, другой – красный!

***

Несмотря на то, что сама я прохожу фазу основательной ревизии своей национальной составляющей, я продолжаю ответственно делать русскими своих детей. Я методично набиваю их головы культурным багажом, которые отдавал нафталином уже в моём поколении – мультиками «Союзмультфильма», песнями Никитиных, поэзией Барто и прозой Носова. Всё это, по моему ощущению, и составляет мою «русскость», которую сначала надо выпестовать, а потом уж подвергать сомнению и переоценке.

С недавних пор усилия по «руcификации» детей пришлось утроить. Венсан получил место в садике. Вроде бы всего на полдня, но его перезрелое гугуканье сразу обрело отчётливо носовые вибрации. Язык Мольера без труда выиграл борьбу за статус семейного, и хотя за ужином я упорно продолжала говорить с детьми на русском, кольцо непонимания вокруг сжалось до размеров моего стула.

Из Москвы была выписана книжка «Русские народные сказки», составитель Афанасьев. Если уж припадать, то к самым истокам, решила я. Никуда не денешься, будь ты хоть профессором литературы, а национальную идентичность детей придётся выстраивать с «Репки» и «По щучьему веленью». Ну и потом, наши сказки проще и добрее западноевропейских. В гриммовской версии «Золушки» мачехины дочери, чтобы впихнуть стопы в туфельку, отрубают себе соответственно палец и пятку, а в исконной версии «Спящей красавицы» принцессу будит вовсе не принц, а один из их общих сыновей, прижитых во время летаргического сна красавицы… Да что там, редакторы в кровь бьются о немецкого «Мальчика-с-пальчика», стараясь как-то примирить современного читателя с тем фактом, что родители сами отвели детей в лес на верную погибель. Дикое средневековье, чего вы хотите, вон и охотники раскроили волка на лоскуты в «Красной шапочке», не посчитавшись ни с какими защитниками животных!

А русские народные – они всё больше про зверюшек-помощников да про еду, никаких тебе сложных нравственных коллизий и ганс-христианских идей самопожертвования.

Но то, с чем я столкнулась в родном фольклоре, быстро скомпрометировало саму идею русскости. В каждом сюжете торжествовали хитрость, лень и грубая сила. Емеля лупит царевну коромыслом, купец морит голодом родного брата из чистого садизма, Глиняный Парень глазом не моргнув пожирает собственных родителей, Морозко забавы ради обмораживает старухину дочь до смерти, и вся деревня тому рада… Да и наш Мальчик-с-Пальчик несильно гуманней:

«Мальчик-с-Пальчик выскочил из волчьего брюха:

– Бейте волка, бейте серого!

Старик схватил кочергу, старуха ухват – и давай бить волка. Тут его и порешили, сняли кожу да сынку тулуп сделали».

Я захлопнула книгу. У меня случился приступ повышения черепного давления, и глаза стали раза в два шире обычного. А Кьярины оставались пусты и прозрачны: из последней фразы она поняла только слова «старик», «старуха» и «сделали». Глаза Венсана, ради которого всё и затевалось, были давно и плотно закрыты. Для него сюжет исчез ещё на первом абзаце, запутавшись в «пашнях», «мотыгах», «сохах», «прялках» и «челночках».

Кроме грустных размышлений об особенностях национального менталитета, сказки заставляли задуматься о месте ребёнка в социуме. Маленький человек выступал там в непонятных сегодня амплуа – бывал лишним ртом или подмогой в хозяйстве, разменной монетой при объединении кланов или рабом, которого можно было оставить вместо себя в заложники или отдать в услужение. Но никогда и нигде он не был священным. Ни в одном произведении народного эпоса не находится примера родительской жертвенности (жертвенность появилась у Ганса Христиана Андерсена и была свойством романтической, а не родительской любви). Размен взрослого на ребёнка считался невыгодным – взрослый в хозяйстве стоил неизмеримо больше.

Мне нравилось, в общем-то, что нравы переменились с тех пор, когда детей обидчика варили и подавали ему же на ужин. Но переменились они как-то слишком круто, на сто восемьдесят градусов: ещё в начале прошлого века детский труд считался нормой, как и телесные наказания, а младенческая смертность была грустной, но статистикой. В зажиточных кругах британского общества до сих пор принято с шести лет отправлять детей в пансионы и видеть их только на каникулах, а в незажиточных кругах общества филиппинского – оставлять их с дальними родственниками, а самим уезжать работать за рубеж и следить за ростом потомства по скайпу.

В России же ребёнка превратили в пупа земли, думала я, читая сказки. И тоже как-то с места в карьер. Ещё позавчера его кормили по остаточному принципу (сначала работникам, потом «ртам»), ещё вчера его выгуливали строем из саду в школу, из школы в лагерь, а сегодня вдруг стали говорить о формировании его внутреннего мира в утробной фазе. И как-то само собой решилось, что во имя формирования этого нового внутреннего мира женщина должна принести в жертву свой, сформированный. По молчаливому согласию сторон из Москвы исчезли ясли, дав женщинам понять, что до трёх лет государство не планирует помогать им с детской логистикой, а значит не жаждет видеть их в рядах трудоспособных граждан.

Между тем, ясли, считавшиеся эталоном зла в моей Школе мам, были эффективнейшей мерой по раскрепощению женщин. Благодаря им Союз стал пионером реального, а не показного эгалитаризма на планете – чуть раньше Штатов и много раньше Франции. Благодаря яслям женщины стали химиками, физиками, инженерами, космонавтами, начальниками производств и директорами исследовательских институтов. Почему же нас так резко отбросило назад, в домострой, где мужчина – глава семьи, женщина – хранительница очага, а ребёнок – смысл её жизни? Попытка ли это, как канонизация царской семьи или массовые крещения в «девяностых», отыграть кассету назад в режиме быстрой перемотки? Только те, кто застал этот старинный способ перемещения по плей-листу, знают, как комично в таком режиме звучит даже самая трогательная мелодия.

***

Однажды я возвращалась из детского сада, постыдно счастливая от того, что ближайшие три часа буду одна, и, отпирая дверь квартиры, услышала за соседней дверью заливистый смех соседки и её годовалой дочки. Желудок сжался: я вдруг поняла, что никогда не расслабляюсь с детьми настолько, чтобы так вот искренне смеяться. Даже если их выходки кажутся мне забавными, я опасливо улыбаюсь одной стороной рта и издаю короткое механическое «ха-ха». Ведь в следующий момент наверняка придётся броситься за самокатом, едущим под колеса машины, или подхватить падающую сковородку, или вырвать из детских ручек какой-нибудь чувствительный гаджет. Только когда жизненный тонус детей притушен и у них нет сил «осваивать мир», мне удается недолго побыть нежной и заботливой матерью, а не командиром бригады МЧС.

Учителя, воспитатели детского сада и просто знакомые наперебой говорят, что у меня замечательные дети. Активные, весёлые, любознательные. Это правда, но боже мой, как сложно таких детей любить, просто любить. Каждый выход с ними в незащищённое пространство – испытание. Они мечутся в непредсказуемых направлениях, суют руки в дверные зазоры, пробуют на вкус содержимое урн, гремят створками почтовых ящиков, нажимают подряд все кнопки, особенно экстренного торможения поезда и вызова лифтёра, падают в лужи, дергают за хвосты кусачих собак, уходят куда-то с незнакомыми дядями. И всё это совершается одновременно, в четырёх направлениях, в трёх измерениях. Даже когда они просто идут рядом или стоят, это никогда не просто «идут» или «стоят» – они пребывают в постоянном броуновском движении, в пульсирующем предчувствии драмы. Возвращение с такими детьми из школы – подвиг, после совершения которого я первым делом пью таблетку от головы. Визит в музей – стресс, перед которым я накачиваюсь успокоительным до ушей. Выезд на природу – тяжкая повинность, перетерпеть которую мне помогает только припрятанная фляжка с вином.

Иногда я признавалась себе, что любовь к детям во мне просыпается, только когда у них поднимается температура. Тогда они становятся вялыми и податливыми, как тряпичные куклы. Их можно брать на руки, гладить по головке и целовать без риска, что тебе намнут грудь, заорут в ухо, вырвут клок волос, ударят пяткой в живот или затылком разобьют нос. В остальное время я не успеваю чувствовать любовь, потому что какие к дьяволу чувства, когда надо быть в постоянной готовности предупредить опасности извне и погасить назревающие конфликты внутри детского бинома. Оставшихся джоулей едва хватает на то, чтобы примириться с полной невозможностью контроля, с полным параличом перед ответственностью.

Поэтому, когда кто-то приносил домой кашель или гастроэнтерит, я становилась рабой больного ребёнка. Я носилась юлой, стелилась позёмкой и постоянно извинялась – за неосторожное движение, за слишком громкий звук, за то, что одеяло сползло с ножки, за то, что молоко горячее. Ведь на самом деле я умоляла простить меня за то, что накликала эту хворь.

Сама я не расположена к мелким болячкам. Организм даёт сбой раз в пару-тройку лет, но зато сразу с госпитализацией и консилиумом удивленных врачей. Вот в этом году со мной приключилась какая-то экзотическая ангина, которая лишила меня голоса на десять дней – а могла бы и вообще оставить немой, сказал весёлый французский лор. Вместо того, чтобы слушать врача, я ходила по кабинету и молча вытаскивала Виню из шкафов, отбирала у него фолианты по гомеопатии и инструменты для просматривания ушных каналов. Ведь в отсутствие голоса все запретительные выкрики пришлось заменить действиями. Сочетание бесперебойного движения, ношения тяжестей и температуры запустило внутренние топки на полную катушку. За десять дней я скинула ещё четыре кило.

Пожурив меня за беспечное отношение к здоровью, доктор прописал чудо-препарат, который снимает отёк горла за считаные дни. Через сорок восемь часов я уже снова могла кричать: «Положи немедленно! Стоять! Идти! Спать!». У панацеи было два побочных эффекта – сухость в горле и лёгкая тахикардия. Фармацевт объяснила, что он провоцирует производство кортизона – гормона, приводящего защитные системы организма в боеготовность.

К концу курса лечения я вспомнила, что не пила кофе, свой горький чёрный бензин, уже целую неделю. В тот день за окном было облачно, и для поднятия настроения я сварила турочку, скорее по привычке, чем по необходимости…

То, что случилось потом, нельзя назвать иначе, нежели волшебством.

После первой чашки всё моё тело внезапно стало упругим и готовым к прыжку. Мне даже вдруг показалось, что я влюблена, так захотелось бежать, кричать от счастья и дышать полной грудью. Мне стало душно в четырёх стенах, надо было срочно выйти на улицу. Молниеносно я собрала Венсана на прогулку. Штаны словно сами натягивались на ноги, а резиновые сапоги на удивление просто сторговали с кроссовками сегодняшний выход.

На улице не было видно никого младше восемнадцати. С неба накрапывало, и, лавируя с коляской между луж, я пела Singin’ in the Rain. Запах влажного асфальта бодрил, вид серого небо – вдохновлял, сражающиеся с зонтиками прохожие – вызывали улыбку. Мы пришли в парк, где я задорно играла с Венсаном в мяч, напевая в голос «Если выйдешь ты мне навстречу, даже грянет гром – не замечу. Если в дождь такой ждать ты будешь, значит любишь ты, значит любишь». Мяч падал в лужи, капли разлетались, сын радостно прыгал вокруг меня – грязный, промокший, немного удивлённый маминым настроением, но довольный, как никогда.

От счастья узнавания мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Впервые за долгое время я почувствовала себя прежней всесильной Дарьей, которая способна перевернуть мир, если он ей разонравится. Ладно, чтобы «запустить» меня, теперь нужна двойная доза стимуляторов – кофеин плюс кортизон, но главное – настоящая я всё же существую ещё где-то там, под слоями усталости, вины и тоски.

Как спортсмен, который боится быть уличенным в допинге, я стала потихоньку искать информацию о чудотворном лекарстве. Надо понять, чем грозит его применение не по назначению, чтобы взвесить все за и против. Если оно медленно сажает печень, то, пожалуй, можно принимать раз в неделю, если пересмотреть график приёма алкоголя. Если угнетает мою много о себе возомнившую щитовидку, то пару раз в месяц вполне можно сбивать с неё спесь… А вот если оно снижает репродуктивную функцию, то можно вообще не стесняться – она мне и не нужна.

***

Мэй приехала, как всегда, неожиданно. Позвонила с сообщением, что выходит из магазина братьев Танг, и спросила, может ли зайти нас проведать. Если я, конечно, не слишком занята.

Я, конечно, была занята. Дети отбывали срок в учреждениях, и я использовала три благословенных часа на рисование иллюстрации к колонке про лондонские пабы. На картинке девушки валялись в приспущенных колготках вперемежку с бутылками пива, и я штриховала тени с чувством, что молодости как таковой у меня и не было. Но надо хотя бы не повторять её ошибок и не отваживать от себя тех немногих, кто ещё испытывает ко мне симпатию.

– Конечно, забегай!

Мы пили зелёный чай с жасмином, и Мэй рассказывала о своей невесёлой жизни в Испании в самых нейтральных выражениях. А перед самым уходом, когда я мыслями была уже вся в приготовлении обеда, Мэй вдруг спросила:

– Ты не могла бы подсказать мне контакты гинеколога, к которому ходила во время беременности?

– Конечно, – я потянулась за органайзером. – Сейчас. Ты, надеюсь, не беременна?

Она смущённо улыбнулась.

– Два с половиной месяца. Только что получила анализы.

Органайзер шлёпнулся на пол.

– Как же так, Мэй?.. Ты же говорила, что предохраняешься!

– Я предохранялась. Но потом у меня кончились таблетки. И я нигде не могла их купить.

– И ты продолжала… без таблеток…

Мэй вопросительно посмотрела на меня, и мне вдруг пришло на ум, что, возможно, ей никто не объяснял, откуда берутся дети. Кто знает, налажен ли межпоколенческий обмен опытом в китайских семьях.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Пока не знаю, – ответила Мэй в своей рассудительной манере. – Для начала сообщу Хендрику, что не смогу больше делать по дому всё.

– То есть он ещё не знает… Даже боюсь представить, как он отреагирует. Мэй, – я хотела дотронуться до её руки, но остановила себя, – может, не стоит к нему ехать? Может, сначала попробуешь поговорить с родителями? Ты же такая юная, совсем девочка. Может быть, усыновление…

Тут только я поняла, что ужас, в который повергла меня новость, апокалиптическая картина, которая разверзлась перед мысленным взором при слове «беременна», помешала мне соблюсти формальности – изобразить радость, поздравить, обнять, пообещать отдать детские шмотки. Мозг сразу заработал в направлении «как избавиться от ребёнка»: аборт – слишком поздно, значит усыновление.

– Ты… рада? – выдавила я из себя.

– Да, конечно! Меня немного пугает, как теперь изменится моя жизнь…

– Ну ещё бы!

– …но я уверена, что Хендрик обрадуется. И сам изменится в лучшую сторону.

– Конечно, – сказала я и неискренне улыбнулась. – По крайней мере, имей в виду, что тебе не придётся покупать детские вещи – у нас полный подвал одёжек на все возрасты.

XXXIII. Выдержки из анамнеза

В упаковке из двадцати четырёх таблеток осталось три. Три орешка для Золушки. В каждой – новое платье, слуги и карета, бал, принц и восхищенные взгляды.

Я понимала, что играю с огнем, поэтому старалась делать перерывы в приёме, надеясь, что один из них сам собой перерастёт в окончательную завязку. Но по большому счёту, это глупый самообман. Ведь встреча с той, прежней, энергичной и интересной Дашей было выздоровлением, а в недельные перерывы между встречами я послушно погружалась в болезнь, говоря себе, что она идёт на пользу каким-то там органам. Я придумала правила: не прибегать к таблеткам, когда очень устану или перенервничаю, а также когда намечается выход в люди. Они должны быть не избавлением, не катализатором, а так – редкой нечаянной радостью, какой для добропорядочного члена общества бывает самокрутка с марихуаной, предложенная старым университетским приятелем.

Правила создавали мне иллюзию контроля над опасным увлечением. Но нельзя было не замечать, что вместо того, чтобы увеличиваться, разгрузочные промежутки сокращались. А пачка, полученная по рецепту, подходила к концу. Знакомая аптекарша наверняка не откажется выдать новую. Но это будет значить, что у меня Проблема.

В бестаблеточные дни приходилось признаться, что кроме невроза, во мне больше нет наполнения. Зеркало показывало тусклые волосы, трясущиеся руки, круглые, всегда влажные глаза, бесцветные губы с расковырянными бороздками и прозрачную выпуклость, растущую на кончике носа. В эти дни я различала три состояния – приближение истерики, истерика и смертельная усталость после истерики. Я всё время боролась с замыканиями в голове и с желанием выброситься в окно.

Сознание расшаталось, как молочный зуб. Мне требовалось семь секунд, чтобы понять, о чём говорит Кьяра. Когда Венсан делал что-то потенциально опасное, я не кидалась к нему, а просто зажмуривала глаза. Ресурсов организма всё равно не хватило бы на рывок. Пусть делают, что хотят, пусть только меня оставят в покое, пусть скорее придёт вечер, а за ним ещё один, а за ним ещё, и тогда уже будет можно снова…

В один из бестаблеточных дней, который пришёлся на разгар каникул, я легла на пол, свернулась в позу зародыша и больше не захотела вставать. Дети скакали по мне, тормошили меня, гладили по волосам, щипали за нос и клали холодные ладошки на поясницу. Сначала было немного неприятно, но физические ощущения постепенно отступали внутрь. Потеряла чувствительность кожа. Потом омертвели мышцы. Затем кости будто перестали существовать. В конце концов остался только тлеющий уголёчек сознания где-то под шеей, а остальное превратилось в глухую чёрную массу.

Не знаю, сколько это длилось. Гийом успел прийти с работы, значит, наверно, часа полтора. Он говорит, что бил меня по щекам и тёр лоб мокрой тряпкой, а я будто спала. Тряпку не помню. Не помню ни холода, ни влаги. Помню только, что его голос, как бурильная установка, пробивался сквозь грунт омертвевших тканей. Он проделал во мне шахту, нашёл то сокровенное место, где теплилась жизнь, и принялся раздувать уголёк. Тепло разрасталось, согревало и оживляло меня слой за слоем. Когда я разлепила веки, Гийом в рабочем костюме сидел напротив на корточках и протягивал мне стакан бесполезной воды.

– Спасатели уже едут. Ты упала?

– Нет. Я легла.

– Плохо себя почувствовала?

– Нет. Мне просто надо было лечь.

– А почему не в кровать?!

– Я не собиралась спать.

– А зачем тогда легла?!

С неимоверным трудом я пожала плечами. У меня самой не было понимания, почему я вдруг легла на полу в гостиной. Это и вправду выглядело странно.

Гийом нахмурился.

– Ты устала. Мы все устали. Нам надо поехать отдохнуть.

***

По скайпу Мэй не могла понятно выразить чувства Хендрика при известии о том, что он станет отцом. По крайней мере, он её не избил, как рисовалось мне в кошмарных предчувствиях. Судя по её рассказам, он даже изобразил некоторые признаки радости. Но что-то подсказывало мне, что Хендрик был обрадован новостью не больше меня, и то, что Мэй приняла за улыбку, на самом деле было частичной контузией лица.

Как показали последующие дни, он не собирался помогать будущей матери по хозяйству, да и ужин требовал в привычное время, несмотря на её токсикоз. Мэй была потеряна: реакция европеоидов на известие о беременности радикально отличалась от той, что показывают в голливудском кино, этом универсальном пособии по освоению европеоидной мимики.

Но Хендрика, допустим, можно понять, хотя его логика и несимпатична. Взял девочку на работу уборщицы, кухарки и любовницы, а она на-те – залетела. Теперь ни уборщицы, ни кухарки, ни любовницы, а сплошные неудобства и обязательства. Есть от чего растеряться. Но совсем непонятна была реакция родителей Мэй. А может, я просто мало знакома с китайским кинематографом, где запечатлены основные реакции на известие о беременности блудной дочери. Вместо того чтобы выслать ей обратный билет и приказать немедленно вернуться, пока её ещё берут на борт самолёта, родители… самоустранились. Папа ещё отчаянней не желал с ней разговаривать, а мама малодушно пообещала посылать немного денег и предложила подумать насчёт того, чтобы поехать рожать в Штаты. Оказывается, у китайских турагентств налажена целая индустрия для беременных – формула «приехал, родил, получил гражданство». На всё про всё полтора месяца и около шести тысяч долларов.

«Со мной что-то не так, со мной что-то не так», – подумала я, нажав отбой в скайпе. Раньше я решила бы, что что-то не так с Мэй или с её родителями, а может, и вообще с Китаем, но теперь корень всех несуразностей видела в себе одной. Это со мной что-то не так, причём в самом основании: мне настолько плохо быть матерью, что приходится прибегать к лекарствам. И признавшись себе в этом, надо идти до конца – смириться, что ты неправильная женщина, бракованный человек, балластный член общества.

***

Лесли, между тем, вошла во вкус с отпусками. Присутствие Монти научило её искусству делегировать обязанности, и она выбила себе стажёрку. «Толковая девушка, индианка, сбежала из семьи в шестнадцать, чтобы не выходить замуж против воли» – рассказывала она в письме. По счастью, в Сингапуре у несговорчивой невесты работал брат, который в своё время тоже некрасиво порвал с семьёй. Из желания утереть нос родственникам он согласился приютить девушку, а из желания проявить себя по-настоящему эмансипированным человеком – финансировал её учебу на курсах юристов и бухгалтеров.

Пока стажёрка на глазах становилась ценным кадром, Лесли брала длинные уикенды и экспериментировала с возможностями новейшей японской фотокамеры, которую пока ещё не запустили в массовое производство. Она слала мне отчёты из отпусков, и если я думала, будто знаю, что такое зависть, то теперь поняла, что и понятия не имела.

Однажды по почте пришёл толстый коричневый конверт с сингапурской маркой, и из него выскользнул желтенький номер американского «Нэшнл Джеогрефик». Салатного цвета заклейка предлагала открыть его на такой-то странице, где для самых недогадливых красной ручкой было обведено имя «Лесли Спайден».

– Не может быть, – сказала я вслух, хотя была одна. – Обалдеть! Как ей это удалось?

Её неизбалованный отпускными красотами глаз как-то очень свежо, по-новому фиксировал курортников. Казалось, она изучает их, как анималист – животных. А глянцевой прессе давно не хватало такого вот нескромного ви́дения отдыхающей натуры. Приморский город в её объективе стал похож на саванну, где белокожие женщины испуганно выглядывают из-под широкополых соломенных шляп, опасаясь попасться на глаза хищному солнцу; пожилые пары принюхиваются к стендам уличных торговцев; молодые самцы дерутся в брызгах песка за волейбольный мяч, а старые слоняются вдоль шведского стола с видом крайнего пресыщения; пантеры расслабленно загорают на шезлонгах, а рядом шимпанзе натирают друг друга солнцезащитным кремом. Жирафы ласково, хотя и чуть-чуть тревожно наблюдают за резвящимся у водопоя потомством. Бегемот лежит на линии прибоя, подставив солнцу свою складчатую спину.

Вот что значит фотограф от бога – сразу чувствует тренд. Я, например, про своих детей думаю исключительно в зоологических терминах. И мои отпуска тоже напоминают выезды в саванну. Только не в качестве наблюдателя из толстого журнала, а в качестве директора сафари-парка. Мой парк очень беден: там остались всего два диких зверя, но зато и шприцы со снотворным купить не на что. На мне лежит ответственность не допустить, с одной стороны, гибели ценных животных, с другой – нападения их на посетителей.

Мы как раз возвращались из Дордони, где отдохнули все, кроме меня. Как и в постродовом сексе, в отпуске с детьми лучшим было то, что он закончился. Завтра начнётся школьно-домашняя рутина, и у меня снова появятся хоть какие-то реперные точки – распорядок дня, ежедневные обязанности, кухонные приборы на своих местах. В отпуске семейная жизнь теряла все направляющие рейки и из ада структурированного превращалась в ад хаотический, да ещё отягчённый необходимостью радоваться этой бестолковой смене обстановки.

Мы припарковались на станции придорожного обслуживания, чтобы заправиться бензином, накормить детей и выпить кофе из автомата. «Дорожное радио» и штендеры вдоль автомагистрали рекомендуют пятнадцатиминутные кофе-паузы всем, чей путь длится дольше четырёх часов. А наш длился уже семь. Пока Гийом «кормил» машину, мне было поручено кормить Венсана.

Я шагнула в зал с признаками начинающегося приступа паники, но твёрдо намеренная выдержать испытание. Дети, обалдевшие от многочасового сидения в кресле, принялись с визгами и хохотом носиться вокруг столиков. Посетители кафе смотрели на них с умилением и подталкивали друг друга локтями, мол, смотри, какие зайки.

Но у меня перед глазами была совсем другая картина.

Я видела не то, что они бегают, а то, что они бегают по полу, заляпанному кофе и кетчупом, и если упадут, то испачкаются, а может быть, и подхватят стафилококк.

Я не слышала, что они смеются – я слышала, что они производят много шума.

Мне казалось, что люди смотрят на них вовсе не с умилением, а с раздражением, прикрытым фальшивыми улыбочками, под которыми сквозит «Что за невоспитанность!».

Я разогрела питание в микроволновке и стала озираться в поисках детского стульчика, в который Виню можно было бы посадить, пристегнуть и хотя бы временно обезвредить. Стульчика не было. Зато был стеллаж с книгами, и Кьяра нашла там иллюстрированное пособие по йоге для активных женщин. Там нарисованные женщины заменяли собой сушку для белья, универсальную уборочную машину и ещё не изобретённый прибор для натягивания простыни на двуспальную кровать.

В голове начинался апокалипсис, его всадники уже били копытами в виски, дрожь земли чувствовалась в пальцах, и геенна огненная медленно разверзалась на уровне желудка.

Я попыталась ногой остановить Венсана, бегающего с опасным наклоном, и он, конечно, упал и, проезжая по полу, вытер собой несколько сравнительно свежих пятен кетчупа. Я подняла его, отряхнула, усадила на высокий кофейный столик и попыталась втиснуть в зубы ложку с питанием – оно вытекло из его улыбающегося рта на воротничок рубашки.

– Мам, смотри!

Кьяра дёрнула меня за локоть руки, которая держала наполненную ложку. Питание упало на пол. Я скрежетнула зубами, бросила на пол ком салфеток – потом вытру сразу всё.

– Мам, ну посмотри же, на тебя похожа!

Повторяя мысленно «Я люблю своих детей, я люблю своих детей», я обернулась. Кьяра протягивала мне раскрытую книжку: на картинке женщина одной рукой мешала суп, второй держала ребёнка, подбородком подпирала бутылочку с молоком в диагонали ко рту младенца и ногой вытирала пол. Асана называлась «Мать».

Гийом зашёл в зал как раз в том момент, когда Венсан навернулся со столика и собирался заплакать, а Кьяра уронила книгу с асанами в невытертую лужицу детского питания.

– Мне очень нужно в туалет, – прошептала я и, вручив мужу ложку, как эстафетный факел, побежала в уборную.

В туалете было тихо и пусто. Я заперлась в кабинке, села на закрытый унитаз, несколько секунд смотрела перед собой, а потом затряслась в беззвучном плаче. Технику беззвучного плача пришлось освоить, чтобы не пугать дома детей. Ещё я умею беззвучно кричать от безнадеги и беззвучно выть от тоски. Если бы в кабинке было окно, я бы, наверно, вылезла в него и побежала куда глаза глядят. Может быть, через десять минут дорожная полиция остановила бы меня посреди скоростного шоссе, а может, через два дня меня, обезвоженную и выжившую из ума, нашли бы крестьяне в борозде пшеничного поля. Я была согласна на любой конец, но только не на то, чтобы выйти через дверь обратно в зал кафетерия. Окна в туалете не было, и я бессильно царапала кафельную стену.

Давным-давно, когда я только узнала, что беременна Кьярой, и находилась в смятении чувств, лучшая подруга обняла меня за плечи и сказала: «Ты что, это же так здорово! Представляешь, ты же больше никогда не будешь одна». Она хотела меня подбодрить, но получилось ровно наоборот. Я вдруг поняла весь ужас того, что меня ждёт. Ведь быть одной значит быть собой, быть равной себе без примесей. В одиночестве, как в детстве, коробка с пуговицами становится королевством, клочок бумаги – порталом в параллельные миры, а тишина – поводом поговорить с инопланетными существами. В своё время первой мыслью при известии о грядущем разводе родителей было: «О ужас, это значит, что мама с сестрой перестанут ездить на дачу! Как же я буду жить без двух выходных одиночества?!». Я их, конечно, люблю, маму с сестрой, но в режиме 24/7 я не люблю никого.

Я бы осталась жить здесь, среди кафеля и белой бумаги. Говорят, в тюремных карцерах сходят с ума от изоляции – замечательно, наконец-то можно будет расслабиться. Похоже, что именно отчаянные попытки держать ум в рамках нормальности, а жизнь – в рамках приличий делают меня такой несчастной. Зачем, зачем я ввязалась в эти патриархальные игры с семьёй, детьми, съёмной квартирой? Кто от этого стал счастливее? Тут, в стерилизованном помещении площадью полтора на полтора метра мои мысли-драконы могли бы метаться, сталкиваться, спутываться хвостами и размножаться, не причиняя никому вреда. Я бы заворожённо следила за их танцем, пока организм перерабатывал последние калории, и умерла бы счастливой.

За дверью с неприличными надписями, которая ограждала мой маленький секретный сад от недружелюбного мира, послышались металлический лязг, тяжелые шаги и вздохи – в туалет зашла уборщица.

Я встала с закрытого толчка, оправила кофту, досчитала до десяти, медленно искрошила в воображаемый суп воображаемую увесистую пулярку, выдохнула и вышла из кабинки.

XXXIV. With a little help of my friends

– Мадам Мийе? Проходите, пожалуйста.

Я зашла в светлый кабинет следом за симпатичной дамой в очках.

– А где же диван, как в американских фильмах? – попробовала пошутить я.

– Судя по рассказам вашего мужа, стадию дивана мы уже упустили, – ответила дама, поправив очки, и сразу стало видно, что её симпатичность не более чем профессиональный навык. – Теперь мы в стадии медикаментов.

Она разложила перед собой результаты моих анализов.

– Не хочу вас пугать, но у вас здорово нарушена работа щитовидки. По-хорошему, с теми симптомами, которые описал мне ваш муж, я должна отправить вас в больницу. Но я дам вам ещё один шанс. Если вы обещаете строго следовать выданному рецепту. И не увеличивать дозу! – завершила она таким тоном, будто знала, что я имею тенденцию увеличивать дозу.

– Да, хорошо. Не хочу, чтобы вы подумали… Понимаете, мне просто хотелось бы понять, почему это всё со мной происходит. Мне казалось, что понять это я смогу только без лекарств.

Доктор растянула губы в линию, призванную выразить понимание и сочувствие.

– Могу также дать вам контакты хорошего психолога. Вот у него есть диван, как в американских фильмах. Всем полезно выговариваться.

Я много думала о дружбе в этот период. Говорят, в России друзья заменяют психоаналитиков. Оттого, мол, западное общество такое искусственное, что свои потроха там принято вытряхивать в кабинете у специально обученных людей. Я тоже считала, что дружба и решение психологических проблем не совпадают в целях и методах. Ведь чтобы копаться в чужой душе с пользой для дела, надо владеть специальными инструментами и не тыкать скальпелем туда, где нужен катетер.

Но я не могла избавиться от подозрения, что моё материнство было бы счастливее, если бы по соседству жили подруги, с которыми можно раз в неделю обсудить, как это нечеловечески тяжело – растить детей. Возможно, несколько минут общения с понимающим человеком в день помогли бы сбивать градус истерии до терпимой отметки. Возможно, меня бы успокоил их непричесанно-ненакрашенный вид или то, что они кричат на детей. Ведь тут у меня перед глазами только ухоженные, работающие мамы, которые с ангельской улыбкой отводят детей в школу и улетают в мир взрослых свершений. У них есть время и силы придумывать сценарии для детских дней рождений, состоять в родительском комитете, водить детей в музеи, заниматься йогой по вечерам и печь капкейки.

Однажды мне приснилось, что с Эжени, мамой Эмилии, мы стали настоящими подругами. Мы обменивались шляпами, я отпускала какие-то саркастические комментарии насчет её прически и мужа, уместные только между близкими людьми, а она беззлобно подкалывала меня в ответ. Эпизод был недолгий, но достаточный, чтобы проснуться в эйфории – такой же, как когда в подростковых снах я наконец целовалась с юношей, который мне тайно нравился.

Но сон улетучился, и пришлось признаться себе, что наши реальные отношения бесконечно далеки от той приснившейся интимности. При приятнейшем токе энергии они регулируются школьно-квартальными формальностями, и если завтра наши дочери будут учиться в разных школах, то и наши жизни разойдутся так же легко, как сошлись.

Проснувшись, я задумалась, что в наших теперешних отношениях мешает называть их дружбой и как это можно исправить. А может быть, такой и должна быть дружба двух взрослых людей, а мне просто пока не доводилось с ней встретиться? Ведь все мои дружбы были того устаревшего образца, по которому их штамповали в советских школах, – то есть плохо приспособленные к задушевным беседам через мессенджер. Когда люди проводят бок о бок семь-восемь часов ежедневно, шесть дней в неделю и так десять лет, они неизбежно врастают друг в друга. К девятому классу внутриклассные влюбленности уже кажутся инцестом, потому что двадцать четыре человека стали друг другу братьями и сёстрами.

Во французских школах дружбы такого образца не приветствуются. И вообще, такое явление называется вовсе не гордым словом «дружба», а чем-то из латинизированного вокабуляра школьного психолога. Считается, что у детей механизмы психологической защиты ещё не совершенны, а потому они легко попадают в эмоциональные зависимости. Кроме того, слишком сильная дружба, как и влюблённость, отрывает от учёбы и плохо влияет на дисциплину. Поэтому на протяжении школьных лет детей постоянно тасуют, словно карты в колоде.

Например, на третьем году обучения директор развел по разным классам маленьких неразлучников Лизу и Батиста. При одном взгляде на этих двоих было понятно: они пара. Она верховодит, он – ищет её одобрения. Их отношения были взрослыми, лишёнными показушности, построенными на глубокой эмоциональной привязанности – куда взрослее наших с Гийомом итальянских страстей. Когда они оказались в разных классах, в них будто погасли лампочки. Лиза постепенно завела новых приятелей, ни с одним из которых, правда, не перешла грань условной вежливости. А Батист так и ходил бобылем и оживал только на переменках, когда снова мог быть рядом с Лизой.

Моё сердце разрывалось от жалости при виде школьных Ромео и Джульетты. Каково же было моё изумление, когда я узнала, что разъединение влюблённых совершилось не по равнодушию директора, не по злой воле уставшей учительницы… а по просьбах родителей Лизы и Батиста. Им показалось, что чересчур сильная увлеченность детей друг другом «обедняет их социальную сеть и лишает навыков коммуникации». Обе пары, крепко приятельствующие между собой, были согласны: Лиза и Батист должны расширять круг общения.

То было запоминающееся столкновение с французской моралью. Разве дружба может быть слишком крепкой?! Это не по-советски. Это не по-моему.

Но потом я стала думать о французской модели как журналист, как будто у меня не было дочки и сына, которые может стать её жертвами. Ведь у детей нет возможности свободно плести социальную сеть – состоять в ассоциациях, ходить на встречи клуба по интересам, ездить на аперитив в другой конец города. Им приходится искать родственные души в коллективе, сформированном по принципу прописки. Дети вырастают, меняются, находят новых себя, но между ними уже есть школьные отношения, и с ними надо что-то делать.

Часто вчерашних друзей разносят географические обстоятельства. На встречах выпускников им бывает неловко, ведь они одновременно понимают, что их дружба была вынужденной, и они с лёгким сердцем похоронили её в том же ящике, где желтеет аттестат. Но бывает и так, что бог из машины не появляется, и люди оказываются в заложниках школьной дружбы надолго. Они не понимают, отчего им вдруг стало неудобно друг с другом, ведь до этого столько лет было хорошо. А может, и не было, просто те годы стали частью радостного эпизода под названием «детство» и навсегда останутся окрашенными в нежные тона. Из уважения к воспоминаниям, выросшие друзья раз за разом натягивают фигуральную шапку с помпоном или тупоносые боты, которые им давно малы да и выглядят смешно.

Вероятно, французская школа до всего этого дошла раньше меня. Я видела в дружбе параллели с семьей – родственников ведь тоже не выбирают. Французская педагогика считала, что ребёнку нужно дать время сформироваться, прежде чем испытывать эмоциональную зависимость. И вообще, в отношениях полезно держать некоторую дистанцию, чтобы общение было в радость, а не в грусть. За расширенным пакетом проявлений эмпатии обращайтесь, пожалуйста, к соответствующему профессионалу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXXV. Заводной апельсин

Удивительное состояние. Здесь должен бы стоять восклицательный знак, но я сейчас не могу испытывать эмоции, которые на письме принято обозначать восклицательным знаком. И именно это прекрасно, именно это удивительно. Я так устала от эмоций, что рада ничего не чувствовать. Эмоции были как слепящий свет, который не выключался ни днём, ни ночью. Днём он спорил с естественным освещением и превращал комнату в операционную; ночью – мешал спать, наполняя собой плотные слои одеяла, просеиваясь сквозь сомкнутые веки. Включённую лампочку ведь всегда чувствуешь: она испускает какое-то параллельное со светом излучение, считываемое не столько глазом, сколько щитовидкой.

И вот она выключилась. А может, и совсем перегорела – пусть. Можно спокойно крутить вниз ленту Фейсбука, не опасаясь наткнуться на сбор денег для больного раком ребёнка или про расформирование приюта для бродячих собак. Можно выходить на улицу и не чувствовать себя оголенным проводом. Можно смотреть полуденные новости, не впадая в депрессию. Можно даже попробовать опять читать книги.

Новые таблетки – гладкие, белые, как маленькие дирижабли. Съедаешь одну вместе с завтраком – и внутри как будто всё отмирает. Мысли продолжают течь, но аккуратной бегущей строкой подо лбом, строго от виска к виску, не задевая внутренних органов.

Раньше мне казалось, что у мыслей вирусная природа: они витают повсюду и норовят пристроиться на слизистой, а попадая на неё, заставляют организм болеть. Летом, в гостях у Гийомовых родителей, мне вдруг совершенно некстати вспомнилась сцена из фильма «Миллионер из трущоб», который я смотрела давным-давно, в тот год, когда он взял кучу «Оскаров». Вообще-то именно эту сцену я даже не видела: почувствовав, что сейчас произойдет что-то, что впечатлительным натурам видеть не стоит, я ушла в другую комнату. Но по продолжению фильма легко было догадалась о том, что случилось.

И вот лежу я жаркой провансальской ночью, смотрю в полоток спальни влажными бессонными глазами. А желудок так и закручивается в узлы.

– Что с тобой? – спрашивает Гийом, поняв, что секса сегодня не будет.

– Да вот думаю всё время про один ужасный эпизод из «Миллионера из трущоб», сама не знаю почему…

– Это с ложкой? – уточняет Гийом.

И всё. К моим домыслам добавилась ложка, ужас стал конкретным, осязаемым, я могла его додумать в малейших деталях. Прощай, Прованс, здравствуй, индийская глубинка, где я стою в двух шагах от этого несчастного мальчика, который так старался хорошо петь для добрых дядей, которые, как он думал, любили его по-отечески… Видение отравляло меня с утра до вечера, все каникулы. Разве можно есть, пить, спать, улыбаться, когда у тебя перед глазами все время прокручивается эта сцена? Я просыпалась и засыпала с мыслью о маленьком индусе и во сне тоже видела его. И ложку. Я видела эту чертову ложку на столе, накрытом к обеду, и бежала в туалет, потому что диафрагма начинала угрожающе сжиматься. Я не могла улыбаться, не могла пить розэ, не могла без слёз смотреть на собственных детей. Отпуск был испорчен. И это – из-за случайно забежавшей мысли.

Но теперь всё наладилось. Я больше не тяну себя за волосы из болота. К камышам подъехал мощный внедорожник, из него мне бросили страховочный трос, и теперь двести лошадиных сил тащат меня из трясины на твёрдую землю. Мир потерял глубину, но быть плоским ему так идет.

– У тебя стала какая-то механическая улыбка, – заметил как-то Гийом.

Сначала он радовался переменам и даже предложил посмотреть вместе какой-нибудь фильм. По телевизору как раз обещали «Послезавтра». Вместо того, чтобы бояться за мир на экране, Гийом от начала до конца с опаской косился на меня: обычно во время первой же тяжелой сцены я выбегаю из гостиной и целый вечер рыдаю в спальне.

А потом он стал меня тормошить и вызнавать, о чем я думаю. Всё ли у нас хорошо? Не надоел ли он мне? Нет ли у меня любовника?

Эх, если бы… В течение дня я осторожно перебираю те мучительные мысли, которые прежде толкали меня в яму отчаяния. Про ложку. Про розги из Понизовского. Про тощих корсиканских собак, бегающих по обочинам в поисках хозяина, но обычно находящих там только смерть. Про маленьких цыганских девочек, так похожих на Кьяру, которые бездельно коротают жизнь рядом с побирающимися родителями. Про беременную пьянчужку, которую я мельком видела на Обекампфе. Про джек-рассела с окровавленной головой, который валялся у входа в парк. Эти образы всплывают где-то вдалеке, такие же ужасные, но всё же – выносимые.

Меня не колют взгляды прохожих, не нервируют интонации булочницы, не задевают слова паркового сторожа. Я, наверно, могла бы проехать по городу голой, как леди Годива, настолько мне всё равно. Дни, проведенные с детьми, – все те же фильмы ужасов, только я из актрисы превратилась в зрительницу. Я всё понимаю, но ничего не чувствую. Я наблюдаю за детьми издалека, как посторонний, удивляясь их невоспитанности и способности производить столько децибел шума из ничего, столько грязи из двух стаканчиков йогурта.

Эмоциональная кома идёт мне на пользу. На том, что называется «тонкое тело», рубцуются кровоточившие раны, подсыхают пролежни, затягиваются мелкие язвочки. Что ж, возможно, улыбка у меня стала механической. Ведь я улыбаюсь, когда думаю, что надо улыбнуться. Но пусть радуются и этому, ведь еще две недели назад у меня не было вообще никакой улыбки.

***

Чтобы не дать мне стечь обратно в беби-блюз, Гийом, большой либерал в вопросе женского трудоустройства, подначивал меня выйти на офисную работу хоть завтра. Но подразумевалось, что моей зарплаты должно хватить на услуги няни. И тут надо смотреть правде в глаза: няни зарабатывают куда больше русскоязычного журналиста в Париже, если только это не собкор Первого Канала. С моим красным дипломом большой удачей будет устроиться продавцом-консультантом в «Лафайет».

Если уж идти на компромиссы между социальным долгом и божественным замыслом, то лучше побыть матерью с нерегулярными журналистскими подработками, подумала я. И детей воспитаю, и на няне сэкономим, и талант не придётся зарывать. Миллионы женщины так делают, наверняка это правильный подход. Но в свободном падении к подножию социальной пирамиды, на которое обрекает себя домохозяйка в эмансипированной стране, мне отчаянно недоставало того чувства собственного достоинства, которым обладают русские мамы. Они низвергаются в пропасть с надменно поднятыми бровями, с рекламной улыбкой, с уверенностью, что их героический поступок не будет забыт потомками. Я же малодушно хваталась за каждый выступ в надежде выкарабкаться. Ни капли героизма и самоотречения, а готовый персонаж «КОАПП».

Отечественные мамы знают что-то про истинное предназначение женщины. Тут им легко заткнуть меня за пояс, потому что я ничегошеньки не знаю про предназначение женщины – я знаю только про предназначение человека. Про то, что он должен развивать дарованные таланты и искать свой путь. Из-за этого раньше всё моё существо куда-то рвалось, металось и мучилось от невозможности. Но теперь всё о’кей. Теперь я сосредоточенно вышагиваю вокруг детской площадки, сложив руки за спиной и немного выпятив плечи, как человек, делающий нужное, полезное и ответственное дело. Чтобы Виня нагулял аппетит, надо вышагать тридцать семь кругов. Мозг стенографирует информацию от органов чувств. Холодно. Муравей ползёт. На скамейке лежит забытая перчатка. Под горкой отслоилось покрытие. Уже полтретьего, можно возвращаться.

Дома я ставлю вариться рис. Венсан выглядит утомлённым, топчется возле плиты и держит меня за штанину, как Мамонтенок. Очень трогательно, думаю я. Возможно, он хочет ласки. Подмести, убрать со стола, полить цветы, заправить машину – проносится в голове то, что надо сделать за время варки риса. Но у Вини так жалостно блестят глаза, как бывает, когда вирус только-только попал в организм, и иммунитет ведёт с ним кровопролитные сражения. Мать должна отвечать эмоциональным потребностям детей, напоминаю я себе и беру сына на руки. Он ложится на моё плечо, подкладывает под себя кулачки и замирает. «Подержу немножко. Всё-таки Эбола на планете свирепствует», – думаю я и присаживаюсь на краешек стула, словно тот утыкан канцелярскими кнопками.

Некоторое время мы сидим неподвижно: обмякший сын и я, с по-солдатски прямой спиной. Наши сердца перестукиваются, затем синхронизируются. В какой-то момент я перестаю чувствовать Венсана как другого человека. Он – тёплое одеяло. Он – приятное томление в груди. Из прострации меня выводит звонок плиты, оповещавший, что рис сварился до состояния «рассыпчатый, но не клейкий». По инструкции ему на это требуется десять минут. Десять минут, когда все «надо» отступили на второй план, вся эргономика была послана к чёрту, и я не делала ничего, а просто была. Героиня Рейчел Каск к первому дню рожденья дочери почувствовала, что сдала какой-то важный экзамен на её доверие – просто тем фактом, что дожила до конца первого года, не покалечив ни себя, ни её.

XXXVI. Словообразование и смыслоупотребление

Вот зачем Вине выбирать между языками, да и вообще учиться говорить? Когда он хочет есть – приносит баночку кукурузы, хочет играть – приносит мячик, хочет быть чистым – приносит памперс. Об остроте своих желаний он сообщает нытьём. Сначала он ноет муэдзином (хочу), потом мартовским котом (очень хочу!), потом раненым львом (если немедленно не сделаешь, я разнесу дом!). Сейчас он принес резиновые сапоги и ноет муэдзином. А на улице дождь и ветер – в прогнозе погоды сказали «ветер из России», а это значит умри всё живое. Надеюсь, до раненого льва распогодится…

Только я убедила себя, что неравными отрезками от пяти до пятидесяти минут работаю по четыре с половиной часа в день, как Виня стал без предупреждения менять привычки. Сегодня он засыпал прямо на полу в десять утра, зато всё послеобеденное время, на которое у меня было назначено скайп-интервью, крутился юлой, гонял по квартире мяч и требовал, чтобы я называла вслух модели машинок из его обширного автопарка. Завтра он не желал вставать с утра, опаздывал в сад, плевался супом и сиесту спал в три захода. На другой день он вставал задолго до будильника, с несвойственной ему осторожностью пробирался на кухню и съедал недельный запас бисквитов. После обработки кухни и Вини пылесосом приходилось идти в магазин за восполнением запасов, а это большая-пребольшая дыра в рабочем расписании…

Говорят, это этап взросления: ребёнок выпутывается из сетей графика, биологический ритм подстраивается под возможности развивающегося мозга. Но со стороны это выглядит форменным издевательством. Особенно когда истощённые ресурсы интеллекта брошены на то, чтобы в пяти строчках объяснить читателю, почему металлическая копия собачки из воздушного шарика-сосиски стоит пятьдесят восемь миллионов долларов.

Последние два месяца я работаю над «инфоалами» – информационными сериалами, которые пассажиры метро читают в мобильниках по дороге в офис. По сути это слайды с подписями на заданную тему – самые успешные художники современности, самые удивительные острова и другие самые самоватые самости. Дело интересное и очень мне подходит: размер текстов ограничен пятьюстами знаками, их можно и даже нужно писать урывками. Кроме того, это прекрасное алиби, чтобы бездумно бродить по интернету, перескакивая, как воробушек, со ссылки на ссылку. С нового британского искусства на венских акционистов. С источников доходов английской королевы на происхождение породы корги. Жаль, что эти полезные знания хранятся лишь во временной памяти мозга и стираются, как только редактор даёт добро на выписку гонорара.

Я шлифую до блеска самые технические навыки редактирования: составляю списки синонимов и группирую их по количеству букв. «Озвучивать», «проговаривать», «вербализировать», «оформлять словами»… Ведь рамки текстовых боксов нераздвижимы, не обсуждаемы. Так мы и сидим на кухне – два полюса языковой эволюции: мычащий Венсан, выражающий всю гамму смыслов одним «ы», и я, переживающая физические страдания от необходимости заменить красивый глагол «секвестрировать» на короткий «ужать».

Мозг вспоминает сложные слова с латинскими и греческими корнями, как желудок язвенника вспоминает вкус мяса по-французски – с восторгом и ужасом. Это отголоски прежней жизни, где у каждого явления была тысяча нюансов и чувство любой невнятности могло быть найдено на градуированной палетке. Сейчас у меня нет чувств, есть только абстрактные соображения. Например, почему я не увлеклась химией или математикой с их универсальными символами? Могла бы теперь ходить на работу на каблуках и болтать с коллегами в кофе-брейках. И была бы у нас няня с опциями повара, уборщицы и гладильщицы рубашек, а мне из домашних обязанностей оставалось бы только вечернее чтение сказок. Эх, если бы молодость знала, а старость могла…

– Ы? – Виня заглянул мне в глаза и перевел взгляд на резиновые сапоги.

– Да, ты прав, пора идти за Кьярой, – вздохнула я и нажала «Сохранить».

***

– Мама-мама, берк! Виня упал на какашки!

Крепко выругавшись одними губами, я подняла Виню с самокатом из собачьей кучки.

– Ка-ка! – счастливо констатировал он и провел пальцем по куртке. – Ка-ка!

– Да точно-точно, стопроцентное ка-ка, к гадалке не ходи, – пробурчала я, ощупывая карманы в поисках бумажного платочка, которого там, понятное дело, не было. – Вставай ножкой сюда, я тебя повезу, а то мы в жизни до дома не доедем.

Я впряглась в самокат и покатила его по хитрой траектории между кучками разной степени размазанности. Венсан берёг иллюзию самостоятельности, поэтому продолжал толкаться свободной ножкой об мою щиколотку. «Самокат» – одно из самых лицемерных слов русского языка. Пора уже перестать обманывать себя и назвать его словом, отражающим его сущность, – «мамокат».

– Мама, посмотри! Что это?

Кьяра прилипла к витрине косметического магазина, оформленной серебристыми пирамидками со срезанными верхушками. Про них-то она и спрашивала.

– Это декоративный элемент, – осторожно сказала я, понимая, чем это грозит, но надеясь, что пронесёт. – Витрину украсили к Рождеству.

– Ни-чего-го-не-по-ня-ла. «Украсили» – это что?

– Сделали красивой, значит.

– А второе – что?

– Что второе?

– Ну, ты сказала: украсили к Рождеству. «Рождество» – это Noël?

– Да, – кивнула я, проклиная себя за беспринципность: золотое правило билингвизма гласит, что непонятные слова надо объяснять, а не переводить.

– А второе?

– Что второе?!

– Ну, ты сказала: украсили к Noël. А второе?!

– Да что второе???!!!

– Титину…

У меня в голове творилось «А и Б сидели на трубе». Я старалась быстро соображать, прокручивала в голове сказанное, но ничего не получалось. Ведь мозг пребывал в режиме сохранения энергии.

– Titine? Я ничего не говорила про со̀ски…

– Мама, ну «иттину» – это что? – завизжала Кьяра в изнеможении и ярости.

– Ах, витрину!

– Да-а! – заорала Кьяра, и слёзы брызнули из её глаз.

– Да-а-а! – воскликнул Виня и упал с самоката.

– Витрина – ну такое большое окошко у магазина, в нём можно видеть, что продают внутри, – как можно спокойней ответила я.

– В этом магазине продают тарелочки, да? – утирая веки, уточнила Кьяра.

– Нет, малыш, там продают косметику – кремы, пудру, тушь для ресниц, – я подняла Виню за капюшон и повернула в воздухе вправо и влево – новых какашек на нём вроде не было. – А тарелочки там не чтобы есть, а для красоты. Потому что вообще-то это не тарелочки, а пирамидки со срезанной верхушкой.

– Ни-че-го-не-по-ня-ла. Митки – это что?..

Всю сознательную жизнь я занималась тем, что рафинировала собственную речь, устную и письменную. Я выбрала соответствующее образование, профессию, круг общения. Но правила игры внезапно изменились, и мой главный козырь стал балластом, от которого надо поскорее избавиться. Жизнь ясно давала понять, что не до̀лжно сводить себя к словам, они от лукавого, а то Слово, которое было в Начале, оно совсем другой природы, оно, скорее, суть, чем знак, оно над грамматикой и пунктуацией…

Как здорово было бы всё это не просто понять, но и принять. Это могло бы стать началом такого дивного перерождения в духе Толстого, что у меня начинало зудеть в пальцах. И именно этот зуд возвращал меня к грустной действительности: нет, не получится. Что я могу передать детям, кроме заветов Розенталя? Ничего путного. Всей духовности во мне – суффикс с синтаксисом, а любовь к языку сильнее любви к ближнему. И может быть, то, что дети не до конца меня понимают, им только на пользу. Ведь иначе они могут перенять и неправильные установки, от которых я сама страдаю.

Я находила мучительное удовольствие в том, чтобы подмечать наши с детьми различия. Например, выяснилось, что Кьяра любит печь. Эту нетипичную для нашей семьи страсть она почерпнула у няни своей подружки Эмилии, с которой проводит немало дождливых вечеров. Для этой неутомимой женщины с Филиппин каждый дождливый вечер – лишний повод испечь партию капкейков.

Дома Кьяра хотела продолжать увлекательные занятия с яйцами и мукой. И хотя это означало генеральную уборку кухни и дополнительный поход в магазин, я предоставила ей полную свободу действий. Возможно, она вырастет хозяюшкой, не знакомой с дилеммой «семья – работа».

Сама Марилу̀, няня Эмилии, с этой дилеммой расправилась кардинальным образом, как я узнала однажды за совместным поеданием яблочных чипсов на парковой скамейке. У тех филиппинок, чьи мужья не задействованы в коррупционных схемах своего правительства, выбор невелик: умирать с голоду или уезжать на заработки за границу. Детей – а их у Марилу̀ на момент смерти мужа от инфаркта было трое, семи, десяти и четырнадцати лет – оставляют под присмотром родственниц. Марилу̀ уехала сначала в ОАЭ убирать дворцы шейхов, потом в Париж присматривать за детишками менеджеров высшего звена. Билеты на Филиппины дороги, домой Марилу выбиралась не каждый год и за ростом собственным детей следила по скайпу. История для Филиппин обычная, и Марилу не понимает, какие претензии ей теперь предъявляет средний сын.

– Я же всегда хотела детям лучшего. Посылала им все деньги, чтобы они могли одеваться в новые вещи и ходить на дни рожденья к друзьям с нормальными, а не самодельными подарками. Я же помню, как это было унизительно мне самой, когда я была маленькая. А он – «бросила». Да разве ж я могла иначе!

***

– Когда я вырасту у меня будет восемь детей, – заявила как-то Кьяра, замешивая тесто в миске.

Первой моей эмоцией было закричать: «На меня как на бабушку не рассчитывай!». Второй – сказать, что так не бывает. Но я взяла себя в руки и осторожно ответила:

– Восемь – это много.

– Ага! – с готовностью согласилась она.

– То есть ты будешь работать мамой?

– Нет, я буду работать этеримаром.

– Ве-те-ри-на-ром. А кто будет следить за детьми, пока ты будешь лечить зверушек?

– Старшие детки будут играть с младшие! – ответила дочь, довольная своей предусмотрительностью.

– Но старшим деткам ведь тоже надо успеть вырасти. Что же ты будешь делать, пока они растут?

– М-м-м, – задумалась Кьяра. Но быстро нашла решение: – Пока они маленькие, я буду работать журналистом. Как ты. А потом – этеминаром.

Всё во мне горько рассмеялось. Своим существованием я понижаю престиж профессии до непыльного декретного хобби.

– Боюсь, с восемью детьми не получится журналистом. Там же надо всё время ездить, говорить с людьми, искать информацию и ещё писать, желательно в тишине.

– Что такое «ифарацию»?

– Ин-фор-ма-цию. О, это самое главное слово для журналиста. Это значит то, чего другие пока не знают. Журналисты сначала сами разузнают, проверяют, правда ли это, а потом рассказывают остальным по телевизору или в газетах.

– Тайну, что ли?

– Ну, почти. Только не такие тайны, как у вас в школе, мол, кто в кого влюбился, а большие тайны – про президентов, про деньги, про самолеты… Про всё.

– Журналисты всё-всё знают?

– Не-ет. Они не должны всё знать, они должны знать, у кого об этом спросить.

– Ты раскажешь всем, что я люблю Томаса?!

– Да нет, я же тебе мама, а не журналист. Вот если бы ты давала мне интервью, тогда нельзя было бы мне тайны рассказывать. Потому что журналист – слуга народа, он всё народу говорит.

– Это кто – народ?

– Все-все люди страны.

– И ты их всех-всех слуга?

– Ну… – я неопределенно крутанула поварешкой в воздухе. – В некотором смысле.

– На котором носят воду?

– Что?

– На котором носят воду?

– Ах, «коромысле»… Нет, это три слова: «в», «некотором» и «смысле».

– Что такое второе?

– Неважно, – я вздохнула и обняла Кьяру. – Восемь так восемь. Уверена, ты будешь замечательной мамой.

– Ага, – сказала Кьяра. – Как ты.

И тут я рассмеялась уже в голос, хотя глаза защипало, как от лука.

XXXVII. Французский блюз

Гийом поставил себе диагноз – «френч блюз». Это означает, что все бизнес-идеи, которые приходят ему в голову, в его стране либо запрещены, либо регламентированы так, что реализуя их, все равно чувствуешь себя врагом народа. Этим диагнозом легко объяснились и его пониженный жизненный тонус, и поредение волос на макушке, и избыток ферритина в крови, и обозначившийся животик.

Французские бизнесмены уже изобрели лекарство от этой национальной болезни: вроде бы от неё помогают и перемена климата с французского на швейцарский или бельгийский сроком никак не меньше ста восьмидесяти трёх дней в год. Лечение эффективное, но нам не по карману. На долю остальных предприимчивых французов, у кого много идей, но мало денег, остаются антидепрессанты.

Я сказала Гийому, что оба родителя на антидепрессантах – это может показаться детям подозрительным. Будем пить посменно. Мой курс заканчивается через полтора месяца – дотянешь?

Он печально кивнул.

Весь в мыслях о переезде в более расположенную к предпринимателям страну, он вернулся к подзабытой идее самодвижущегося чемодана. Она завладела им тогда, когда, по примеру Оскара, ему остро хотелось что-нибудь запатентовать, и обрастала подробностями всякий раз, когда он встречал нас с детьми в аэропорту. Вечерами Гийом водил карандашом по листку – протягивал электропривод к колесикам, встраивал солнечную батарею в боковой карман, крепил на выдвижную ручку камеру с функцией считывания рельефа. Чемодан всё больше походил на робота-трансформера: он вобрал в себя столько ноу-хау, что его рыночная стоимость стала сопоставима с гоночной машиной.

«Ну почему я не пошёл в инженеры!» – рвал на себе оставшиеся волосы Гийом. Многие его друзья работали инженерами и разделяли социалистические убеждения своей страны. Гийом же с самого детства хотел стать богатым и потому вместо честной прикладной профессии выбрал абстрактные игры с большими числами. Ведь их интересней считать. Причем интересней всего – в своём кармане.

Теперь же, чтобы стать основоположником фамильного капитала, ему недоставало именно скучных прикладных знаний о том, как провод крепится к лампочке, а камера отдает приказы колёсам объезжать кочки.

Я как раз в это время читала Стругацких и была на волне научной фантастики.

– Представляешь, через несколько лет, ну от силы пару десятилетий проблема перевозки багажа вообще не будет стоять. Чемоданы будут летать рядом с хозяином. Или даже самостоятельно добираться до места назначения. А может, необходимость в багаже и вовсе отпадёт: ты будешь загружать проекции нужных предметов на флешку, а по прибытии распечатывать всё на 3D-принтере. В каждом гостиничном номере будет 3D-принтер.

– Подожди, мы пока ещё на той стадии, что не в каждом номере найдётся утюг, – напомнил Гийом.

– Да, но ты уже работаешь над этим, а значит, ждать недолго, – я погладила его по щетине, которая в его отутюженном костюмно-гастучном мире финансов была символом нонконформизма. – Да-да, вот именно сейчас и именно ты приближаешь эру летающих чемоданов.

– Не хотел бы я столкнуться лбом с твоим чемоданом, когда ты возвращаешься из Москвы с новой партией книг, – буркнул он, смущённый моей неожиданной нежностью. – И вообще это опасно – летающие угловатые предметы.

– Так они будут шарообразными! – тут же нашлась я. – И мягкими снаружи. Но это случится, конечно, не сразу. Чемодану надо пройти несколько стадий эволюции, – я взяла у него испещрённый набросками листок. – Сначала он сбросит диктат четырехугольной формы и станет, – я зачирикала карандашом по наброску, – станет, например, круглым. Зачем изобретать колесо, если ничто лучше не приспособлено для движения, чем колесо!

– И правда.

– Конечно, правда! Кстати, шина для легковушки – это примерно объём несессера, помещающегося в ручную кладь. У твоего папы есть в гараже старые покрышки? – я пририсовала к шинообразному чемодану выдвижную ручку, а к ручке – улыбающуюся азиатку с фотоаппаратом. – Можем летом сделать пробную модель.

Так чемодан нового поколения получил кодовое название «шинадан». Он требовал гораздо меньше стартовых инвестиций, чем Гийомов нано-трансформер, и прекрасно рифмовался с экологическими постулатами хипстеров: при движении с горки накапливал потенциальную энергию, при подъеме – преобразовывал её в кинетическую. Как это превращение осуществить, мы пока не знали, но недаром же у Гийома друзья инженеры. Зато мы придумали несколько дизайнов съёмного чехла, название марки, слоган и мегаэффективную маркетинговую кампанию.

Шинадан ненадолго вернул Гийому улыбку. Ровно настолько, сколько понадобилось, чтобы справиться о тарифах французских фабрик, берущихся за малогабаритные заказы.

***

Инфоал «Самые влиятельные женщины мира» меня морально подкосил. Маргарет Тэтчер растила близнецов, Анна Винтур стала креативным директором «Вог» в тридцать три года, Джоан Роулинг написала «Гарри Поттера» в декретном отпуске. Моё место среди них, этих женщин из стали и нейронов, так почему я всего лишь пишу о них? Наверно, мне сделали лоботомию, как герою «Заводного апельсина». Я же мечтала о школе, где обычные мозги переформатируют в материнские. Так вот, видимо, меня туда и направил очередной психотерапевт. Там мне постирали «мотивацию», «структурное мышление», «умение работать в условиях многозадачности», «хорошую обучаемость» и прочие завидные строчки из резюме. И о самой процедуре тоже стерли воспоминания.

Спастись смогли лишь обрывочные образы прошлого. Например, я помнила, что в обеих наших съёмных квартирах сама собирала мебель. Я получал ницшеанское удовольствие от того, что моими стараниями из груды досок и саморезов вырастает полезный и красивый предмет, приближающий нашу семью к образам из каталога «Икея». В то же время меня совершенно выводила из себя мысль, что этого акта творения недостаточно для вечного счастья, что на собранной мебели надо будет раз в неделю протирать пыль, что на ней появятся следы от прихлопнутых мушек, что посуда внутри будет проявлять склонность к анархии и бессистемно нагромождаться. Значит ли это, что я тайно желаю стать мужчиной? Именно в этом меня обвиняют сайты, на которые я захожу в поисках совета и утешения. Ведь исторически именно мужчина двигал прогресс, а женщина обеспечивала ему консервативную оппозицию, чтобы он слишком уж быстро не улетел на Луну.

На сайтах в ходу устойчивая терминология – «добытчик» и «хранительница очага». Он сильный, она нежная. Он умный, она добрая. Он далекий, она близкая. Он пример, она воспитательница. А тем, кто не согласен с распределением ролей, грозят одиночеством в кругу кошек и алкоголизмом. «Некому будет гвоздь в стену забить» – так выглядит ад для Настоящей Женщины.

Я решила привыкать заранее: пила бокал вина вечером, старалась побольше бывать одна и не убирала далеко крестовидную отвертку.

Между тем, Мэй, самая консервативная из знакомых мне женщин после Марилу, подыскивала квартиру в Париже. Во второй половине беременности даже её азиатское терпение стало сдавать. Роль хранительницы очага перестала привлекать её ровно в тот момент, когда она могла бы идеально ей соответствовать.

На расспросы Мэй деликатно отвечала:

– Хендрик слишком негативно относится к жизни. Я боюсь, что это плохо отразится на ребёнке.

И как всегда, в её словах не было ни намека на собственные переживания.

Иногда я решалась позвонить ей со словами участия и поддержки – мне казалось, что, изголодавшаяся по общению, она обрушит на меня вал информации, к которой я совсем не готова. Но мои звонки ловили её то в китайском супермаркете, то в недавно открывшемся ресторане тайваньской кухни, то в маникюрном салоне, то в приёмной у китайского гинеколога. От идеи французского гинеколога Мэй отказалась после одного-единственного визита, размыто объяснив это тем, что «европейские и азиатские женщины устроены по-разному». «Даже там?» – уточнила я. И наивная Мэй, не почуяв сарказма, многозначительно кивнула.

Китайские друзья-студенты сплотились вокруг будущей матери. Она жила у кого-то на квартире, кто-то готовил ей специальную беременную еду, кто-то помогал с административными вопросами. Мы общались редко, в основном по скайпу, потому что Мэй, как мне показалось, стесняется своего большого живота. А может быть, она просто была достаточно деликатна, чтобы меня не напрягать. Она держала дистанцию, и меня это вполне устраивало. Ведь я не представляла, чем могу помочь ей в этой безвыходной ситуации, кроме как предложить удочерить новорожденную. А заодно и роженицу.

***

– А давайте в марте поедем в Ла-Плань? – предложил Грегуар.

Мы ужинали, а в соседней комнате Кьяра с Эмилией наряжали Венсана в русский сарафан.

Гийом загорелся идеей, как вязанка хвороста:

– Да! Давно хочу поставить Кьяру на лыжи!

– Там прекрасная детская школа, Эмилия занималась в прошлом году! – сказал Грегуар.

– У меня где-то были фото, сейчас покажу, – Эжени застучала пальцем по экрану мобильного.

– Мы уже несколько лет снимаем домик у одних хозяев, трассы в десяти шагах от двери. Там можно и двум семьям разместиться, – подначивал Грегуар.

– А я…э-м-м… не катаюсь, – промямлила я.

– Я тоже, – сказала Эжени. – Для таких скучных девчонок, как мы, там есть подогреваемый бассейн, спа и тропы для прогулок на снегоступах. Вот, взгляните! – она развернула телефон, и мы послушно склонились над экраном. – Это Эмилия получает значок Снежинки… В следующем году она будет сдавать уже на Медвежонка[22]. Вот Грегуар в апрески-баре.

– Горячее вино в кои-то веки не из пакетика, а с настоящей гвоздикой, – причмокнул он.

– Вот я в бассейне рассекаю. Вот Грег въехал в сугроб.

– И на солнце бывают пятна, – с достоинством ответил её муж.

– Вот мы ужинаем в фондю-ресторане. А это просто сосны, мне показалось, красивый кадр, сняла во время прогулки на снегоступах.

Мой язык примерз к нёбу. Я видела на снимках всего три вещи: а) снег; б) свитера с высоким горлом, наверняка колючие; в) огромные сапоги валенкоподобного типа.

– Распорядок дня очень здоровый, – заверила Эжени. – Встаём в семь, отводим Эмилию в лыжную школу, потом расходимся каждый по своим интересам: Грег к подъемникам, я – топтать нетоптаные леса. После обеда кто-нибудь забирает Эмилию…

– Должен честно сказать: как правило, это Эжени – я на горе́ обо всем забываю, – вставил Грег, страшно довольный собой.

– Как правило, это я, – согласно кивнула его жена. – Потом мы обедаем, отдыхаем, играем в настольные игры, плаваем в бассейне. В семь – лёгкий ужин, какой-нибудь салатик или супец, а в девять уже все спят. Возвращаешься словно заново рожденный!

– Ну что, замётано?! – Грегуар взял низкий старт над столом. Он смотрел на Гийома и не видел, как я стала белее снега на фотографиях.

…Последние шесть лет мне кажется, что меня запихнули в стиральную машину и поставили отжим в тысячу оборотов. Сначала я билась в задраенную дверцу, но потом смирилась и теперь покорно кручусь в мыле и пене. Машина останавливается только на короткие периоды сна, но и во сне я по инерции кручусь. Я привыкла и почти не ропщу, стараюсь только вовремя выплевывать воду с пузырями. И вот вдруг мне предлагают поставить режим отжима в тысячу двести оборотов! И подсыпать в отделение для моющих средств каких-нибудь новых химикатов – ну, для разнообразия. Такая смена обстановки! Подъём в семь, сборы ребёнка в школу, гуляние в холодном парке с оглядкой на минутную стрелку – не пора ли забирать? – ожидание пап к ужину, который хорошо ещё если не придется самой готовить. Отбой в девять. Пуховики и плоскостопные сапожищи. Снег и мороз. Ноль культурно-развлекательной жизни.

Измученная мать во мне кричала: надо прямо сейчас вежливо отказаться. Ты только начала восстанавливаться, а там окончательно съедешь с катушек. Но я молчала и натужно улыбалась. Ведь это было не просто приглашение в отпуск – это приглашение в друзья, в узкий круг избранных, куда мне так хотелось попасть из отборочного тура приятелей. Грегуар уже прикидывал на салфетке смету расходов, и сумма превышала наши самые смелые ожидания.

***

В то утро я проснулась, приготовила завтрак, помыла и одела детей, бегом развела их по учреждениям. Потом зашла в лабораторию сдать кровь – гормоны теперь надо проверять каждые две недели. В состоянии «натощак после укола» я решила купить сдобу, чтобы примириться с очередным днём, и завернула в пекарню в соседнем с нашим доме. Стоя в очереди, я спрашивала себя, имею ли право на крамбл с ягодами (2,60 евро) или стоит ограничиться булочкой с изюмом (1,50 евро). Ведь я вроде как работаю на износ, но зарабатываю при этом с гулькин нос.

Подошёл мой черёд, и булочница обратила ко мне приветливое лицо с написанным на нём вопросом «Чего желаете?». Я собралась было пожелать булочку с изюмом, потому что надо смотреть правде в глаза: дело вовсе не в разнице валютных курсов, а в том, что я неправильно понимаю слово «работа», – как вдруг на улице послышался хруст и шлепок. Он был негромкий, словно упал большой мешок картошки, но все почему-то заоборачивались. Женщина, стоявшая на улице в хвосте очереди, повернула голову и тут же закрыла лицо руками. Затем снаружи послышались крики и возня. Булочница двинулась к выходу, огибая бёдрами расставленные подносы со свежеиспечёнными сладостями. На улице нарастали голоса: «Скорую! Что случилось?! О боже!.. Тряпки давайте! Кошмар! Кровь… Голова… Он дышит! Позвонили уже?!»

Мужчина из очереди вытянул шею на улицу, потом достал мобильный, нажал три кнопки и заговорил хладнокровно: «Здравствуйте, пришлите пожалуйста, машину на Авеню Гобеленов. Мужчина выпрыгнул из окна».

Очередь хлынула к выходу и отпрянула. Очевидно, упавший лежал совсем недалеко от порога. Пока я сообразила, что к чему, пока пробралась сквозь зевак, где-то рядом завыли сирены: у нас поблизости три госпиталя и комиссариат. Я выглянула на улицу и увидела ужасную сцену.

Телом на земле, плечами и головой на скамейке лежал человек. Вокруг него было немного крови, но непонятно было, откуда именно она вытекла. Длиннополый красный халат задрался и открывал трусы-боксеры в полоску. Из фильмов я знаю, что если у раненого глаза закрыты, есть надежда, что его откачают. Глаза упавшего были открыты и смотрели в разные стороны. Один из них – прямо на меня.

Люди с охами и причитаниями стали вытекать из булочной в противоположную от мизансцены сторону. А я продолжала стоять поперёк людского потока, не зная, куда двинуться: упавший лежал ровно напротив моего подъезда. То есть чтобы попасть домой, надо было бы пройти мимо него. Пока я думала, как быть, жандармы протянули между подъездом и мной красно-белую ленту, обозначающую место происшествия.

Я отошла, чтобы не загораживать витрину с булками, и села на скамеечку рядом. На этом отрезке улицы всего две скамейки: эта и та, на которой лежал мужчина в халате. Я не заметила, когда именно ко мне подсела секретарша из врачебного кабинета, с которым мы делили лестничную клетку.

– Ужас, правда? Что за месяц, все с ума посходили! В моём районе уже два случая за ноябрь.

– А?

– Два самоубийства у меня в районе, говорю.

– А где вы живете? – машинально спросила я.

– В Кретее.

– А.

– Там очень депрессивное население. Неужели это кто-то из наших соседей? – она чуть привстала, чтобы заглянуть за спины жандармов и медбратьев. Мужчину уложили на асфальт и делали ему массаж сердца. В зазоры облаченных в униформу ног я видела, как колыхался его голый волосатый живот. Не дождавшись ответа, секретарша ответила сама себе: – Вроде нет. Хотя я не очень знаю людей с четвёртого. Вот ведь, выпрыгнул… Надеюсь, ему заведут сердце.

– Надеюсь, что нет, – сказала я. И в ответ на её удивлённый взгляд, добавила: – У него, наверно, позвоночник сломан, он же на скамейку спиной упал. Если ему и так жилось несладко, вряд ли станет лучше со сломанным позвоночником.

– Ну… вообще-то да, – отозвалась секретарша и больше уже ничего не говорила.

Через некоторое время к нам подошли двое жандармов.

– Здравствуйте, вы соседи потерпевшего? Вы знаете, как связаться с этой женщиной? – один из них протянул нам фотографию, на которой миловидная блондинка обнимала двух девочек-подростков.

Мы обе покачали головой. Ни женщины, ни девочек мы в доме никогда не видели.

Сердце завели, мужчину увезли в больницу. Оцепление сняли, и я уже собралась идти домой, но вдруг увидела, как что-то блеснуло в прутьях решётки, огораживающей ствол платана. Часы. Я почему-то сразу поняла, что они – его. Я подняла их. Мозг помнил, что этого делать не стоит по каким-то эзотерическим причинам. Но таблетки так здорово приглушили сигналы из тонких миров, что голос разума взял верх: если человек что-то потерял, надо ему это по возможности вернуть.

Вернуть их пришлось женщине с фотографии, которая появилась в доме через три дня и вынесла к мусорным контейнерам кипы бумаг, несколько брючных костюмов и потёртый кожаный саквояж. Вечером я выбрасывала мусор и увидела – а может, только показалось, – металлическую пряжку, поблёскивающую между пакетами с отходами, не подлежащими переработке.

XXXVIII. Суть демократии

С тех пор, как выяснилось, что семья Кьяриной одноклассницы живет прямо напротив, я стала гораздо дисциплинированней. Если раньше биологические часы, диктующие время подъёма, выхода в школу, ужина и отбоя, были расположены внутри меня и периодически сбивались от разных субъективных факторов, то теперь их будто вынесли за пределы организма и подвесили на видном месте. Едва я утром отгибаю шершавые металлические ставни, сразу вижу: ага, у Адель уже встали и вовсю убирают кровати. Наперегонки с мамой Адель я готовлю завтрак, умываю и одеваю детей, одеваюсь сама, краем глаза наблюдая за окнами напротив. Если свет в них гаснет раньше, чем я успеваю застегнуть куртку Кьяры, я чертыхаюсь: ну вот, и сегодня опередили. Непонятно, как это у них получается в четырёх случаях из пяти, ведь в семье, кроме Адель, ещё две девочки школьного возраста…

Вечером соревнование продолжается: кто первый уложит детей (гаснет свет в детской), кто быстрее расправится с ужином (гаснет свет на кухне) и уляжется в салоне смотреть телевизор (голубое мерцание экрана), кто больше страниц прочитает перед сном (слабый свет ночника) и, наконец, заснёт (полная темнота).

Сегодня свет в окнах по обе стороны бульвара горел непривычно долго: по телевизору шли предвыборные дебаты. И хотя у меня пока нет права голоса, я смотрю их с живейшим интересом. Во-первых, чтобы было о чём поговорить с другими родителями за утренним кофе в ближайшем к школе кафе. Во-вторых, нашему официальному браку несколько месяцев назад исполнилось четыре года, а значит, переводя с сентиментального языка на юридический, мне можно претендовать на гражданство. Пора всерьёз примериваться к ценностям страны, где безразличие к политике считается моветоном.

Сперва я не хотела торопиться. Это выглядит натянуто, если бежишь подавать прошение о гражданстве на следующий день после годовщины свадьбы. Но график роста популярности Правого Фронта давал понять, что медлить тоже не стоит. Националистка Лё Пен обещала вернуть Франции её исконный белоликий облик и шершавый язык. Она утверждала, что французское гражданство либо передается по наследству, либо заслуживается. То есть чтобы осуществить нашу семейную мечту ездить на выходные в Лондон без визы, придется для начала броситься в Сену и спасти утопающего обладателя французского гражданства (и тут важно не прогадать, а ну как в благодарность дадут почётное гражданство Алжира).

Первой эмоцией, которая вернулась после отмены лекарства, было раздражение. Щиплющее, как крапивный лист, мелко пузырящееся, как кока-кола во встряхнутой бутылке, оно возникало от всего. От мужа, от детей, от свекрови, от плесени на сыре, от рассыпавшейся овсянки, от вкуса кофе в индийском ресторане, от режима работы парка, от пятен на плите, от пыли на полке, от мидий в провансальском соусе. Но главное – от самой себя. Ведь сказки про принцесс и сериалы канала «Россия» не нравятся мне по одинаковой причине – героини там абсолютно безвольные. Они попадают в трудные обстоятельства и живут в них ровно до тех пор, пока другие обстоятельства не вытащат их к хэппиэнду. Они вяло страдают, когда надо действовать, и тупо молчат, когда надо говорить как можно убедительней. Сюжет их жизни раскручивается без их участия, потому что из укреплённого инквизицией патриархата они вынесли мысль: главная добродетель женщины – смирение.

В последние два года я превратилась в мямлю, достойную пошлейшего морализаторского телесериала. Я убедила себе, что мой внутренний протест нездоров, и подавляла его всеми средствами. Я пыталась заставить свою щитовидную железу производить больше женских гормонов в отношении детей, но меньше – в отношении всех остальных факторов, взывающих к чувствительности. Вместо того чтобы попытаться скорректировать что-то в сценарии и декорациях, я пошла по пути, одобренному гуру всех религий и даже либеральной оппозиции, к которой особенно прислушиваюсь: хочешь изменить мир – начни с себя. Я регулировала свой биоритм с помощью кофе и вина, а настроение – с помощью «Энерговака» и «Клонозепама». Я думала, что так держу всё под контролем, а оказалось, что под контроль постепенно взяли меня.

Я умею понимать намеки судьбы, и целый год с того дня, как Виня вылил на себя кастрюлю кипятка, не позволяла себе думать ни о чём, что напоминало бы феминизм. Но всему есть предел, и похоже, я его достигла. Отныне я намеревалась взять жизнь в свои руки и обустроить её так, чтобы мне самой в ней было удобно.

Новую жизнь я решила начать с телефонного звонка:

– Алло! Привет, Эжени! Есть минутка? Слушай, извини, что даю задний ход в последний момент. Мы пересчитали всё ещё раз, и получается слишком дорого ехать вчетвером, учитывая, что двое из нас не будут кататься, – сказала я. – Пусть Гийом с Кьярой едут, если захотят, а мы с Виней в Москву в это время слетаем.

– Конечно, я понимаю, – ответила Эжени. – Очень жаль.

– Мне тоже. Но, знаешь, я с самого начала не очень хотела ехать, просто перспектива провести отпуск с вами была слишком соблазнительной. Так что я даже почувствую в некоторой степени освобождение, если мы договоримся, например, о майских выходных в Нормандии или Бретани.

– Обсуждаемо!

***

Бывалые эмигранты говорят, что в процессе адаптации есть обязательная «фаза отрицания». Когда тебе решительно всё не нравится в новой стране. Эмпирическим путем установлено, что начинается она примерно на четвёртый год жизни, а когда заканчивается, пока никто точно высчитать не смог. У многих она переходит в хроническую.

Решение снова сделать мою жизнь моею вытащило на авансцену все дурные черт моего характера. Я вдруг стала вести себя, как Российская Федерация на международной арене: мне стало не так важно нравиться, как то, чтобы со мной считались. I prefer not to be liked, but to be considered.

Последние три месяца перед подачей досье на натурализацию я только и делала, что писала злобные письма во всякие инстанции.

Я требовала от городского советника по делам материнства и детства пересмотреть реформу оплаты детских садов.

Я подала жалобу в полицию на доставочную компанию, которая потеряла наш самокат.

Я обратилась в трибунал по делам торговли с заявлением на противоправные действия агентства, устраивающего полеты на воздушном шаре над Живерни.

Я терроризировала хозяина спортклуба ремарками в жалобной книге про непереносимо громкую музыку.

Письмо мэру Парижа про несправедливую тарификацию школьных обедов (они теперь считаются по дням работы школы, а не по фактическим дням присутствия ученика) я, несмотря на протесты мужа, закончила словами: «Эта система ограничивает мобильность среднего класса, а ведь именно гибкости так не хватает французской экономике в последние десятилетия».

Несчастный Гийом теперь работал в две смены: вечером приводил в порядок мои французские филиппики (спрямлял корявые грамматические конструкции, подбирал контекстные синонимы, добавлял формул вежливости), утром распечатывал их на офисном принтере и фасовал по конвертам, а в обеденный перерыв – носил на почту. Мой эпистолярный стиль он называл «Путин говорит с подданными» и зачитывал избранные места приятелям, зашедшим на аперитив. У приятелей от этого выпрямлялись спины, и они начинали обращаться ко мне с заискивающей интонацией.

К моменту прошения о гражданстве я подошла в таком состоянии души, что из всех наций на свете меньше всего мне хотелось быть француженкой. Мне горячо не нравилось всё французское, от грабительской системы налогообложения до жёсткого багета. Я готова была поднять революцию. Даже две. Французские приятели удовлетворенно хлопали меня по плечу и говорили, что теперь-то я и стала настоящей француженкой, ведь сами французы постоянно всем недовольны, особенно действиями правительства и поведением других французов.

***

Директриса детского сада как будто ждала меня с моим раздражением, которое, если направить его в правильное русло, может превратиться в новую политическую силу, – протянула анкету для кандидата в родительский комитет.

– Его члены принимают участие в обсуждении насущных проблем учебного заведения и являются связующим звеном между родителями и советником мэра по делам материнства и детства, – объясняла она. – Я сразу подумала о вас.

– Спасибо за доверие, – ответила я. – А как обычно выстраивают предвыборную кампанию? Можно ли раздавать листовки перед входом в детский сад? Публиковать предвыборные обещания в стенгазете? Дебаты проходят в актовом зале?

Директриса рассмеялась.

– Ну что вы! Обычно желающих едва набирается на один избирательный лист.

– То есть и выборов в таком случае не будет?

– Нет, выборы будут обязательно. Они необходимы для легитимизации статуса родительского совета. Остальные родители должны изъявить свою волю передоверить избирающимся право отстаивать их интересы.

Я озадаченно пробегала глазами информационную листовку, пытаясь найти ответы на вопросы, скорее, экзистенциального свойства.

– Тут жирным кеглем выделено, что «в компетенцию родительского совета не входит обсуждение образовательной программы и профессиональных качеств преподавателей»…

– Именно так, – кивнула директриса, как будто это было очевидным и не требовало объяснений.

– А что же тогда нам остаётся обсуждать? Вкус йогуртов на полдник?

– Это можно, хотя состав полдников утверждён городским советом по питанию. Но вы всегда вольны внести предложения!

Я вышла на улицу в своём теперь уже обычном состоянии готовности к одиночному пикету. Мало того, что право частной собственности здесь, скорее, бесправие, мало того, что толерантность тут выродилась в нетерпимость к нетолерантности, так они и саму суть демократии – выборы – сумели превратить в фарс! Вот вам, людишки, возможность участвовать в жизни учебного заведения: обсуждайте йогурты, спорьте о необходимости бахил в младшей группе, решайте тайным голосованием, кого сделать талисманом класса – Бурого Мишку или Чупи. Нет, надо всё-таки избраться в этот совет, чтобы объяснить бедным французам, что такое настоящая демократия.

***

– Давай повторим: с какой стороны кровати у нас висит портрет Кьяры?

– Слева, – ответил Гийом.

– Слева, если смотреть с какой стороны?

Мы ехали в префектуру на встречу с «агентом по натурализации» и готовились доказывать, что наш брак не фиктивный. В своей памяти я была уверена, а вот Гийом легко мог провалиться на подобных мелочах.

– Слева если на ней лежать, как мы лежим, то есть ногами на юг.

– Ага. Угу, – я достала из сумки черную книжечку и записала туда про юг. – А как мы познакомились?

– По интернету, – сказал он со вздохом. – Хотя я по-прежнему считаю, что лучше придерживаться официальной версии для друзей родителей, про случайную встречу в Брюсселе.

– Да ты и в правде-то запутаешься, – отмахнулась я.

В префектуре чиновница пригласила нас в просторный кабинет, поделенный на множество маленьких закутков, где такие же неполноценные граждане, как я, доказывали свое право стать полноценными. Она любезно расспрашивала нас о годах рождения и количестве детей, а потом с поистине материнской улыбкой попросила Гийома подождать за дверью, пока она «попытает мадам тет-а-тет». Усыплённая бдительность, было, встрепенулась, невнятно напомнила девичью фамилию свекрови и снова погрузилась в безмятежную дрёму.

– Вы только не волнуйтесь, – предупредила чиновница. – Я просто хочу выяснить, насколько вы погружены в повседневную жизнь страны, гражданство которой просите.

«Я погружена в повседневную жизнь этой страны по самое «не хочу», подумала я и кивнула.

– Вы немного следите за новостями? – продолжала она.

– Эм-м… самую малость. Видите ли, у меня двое маленьких детей, и в мою концепцию воспитания не входит просмотр телевизора, – выдала я заготовленную фразу, которая должна была в случае чего извинить моё неведение.

– Очень похвальная концепция! Но всё же в общих чертах вы представляете, что происходит?

Я описала головой полукруг, нечто среднее между кивком и мотанием. Единственные поставщики французских новостей для меня – родители Кьяриных одноклассников, с которыми мы пьём кофе.

– В самых общих чертах.

– Знаете ли вы, например, как зовут министра финансов?

– Ы?!

Этого мне родители не рассказывали.

– А министра иностранных дел?

– Ы-ых… Я знаю, как зовут президента и премьер-министра и могу опознать по фото министра образования. Но про состав русского правительства я знаю не больше.

– Ну, хорошо, а флаг Франции каких цветов?

– О, это просто! – встрепенулась я. – Таких же, как у России – белого, синего и красного. Только у нас горизонтальные полосочки, а у вас вертикальные.

– Назовите цвета по порядку, мадам.

– По порядку? Хм-м, – я мучительно пыталась визуализировать триколор. На официальных бумагах в стилизованном флаге по центру точно Марианна. – Значит, посередине белый, – я вытянула руку над столом, чтобы обозначить, где белый, – слева… или это право? Ну, в общем, с этой стороны, скажем, с…с…синий, – я заискивающе посмотрела на чиновницу, и добрая женщина еле заметно кивнула. – А вот тут – красный!

– Как вы познакомились с мужем?

– Мы общались в чате, а потом встретились в Брюсселе.

– У него есть братья или сестры?

– Нет.

– Назовите пять рек Франции.

Если быть точной, она употребила слово fleuve, которое обозначает «река, впадающая в море». Есть ещё слово rivière, обозначающее обычную мелководную речушку для дачного купания. Но мой испуганный мозг в тот момент забыл все эти семантические тонкости.

– Сена, Луара, Рона, Рейн и… и… Иссоль.

– Иссоль? – подняла брови чиновница.

– Это маленькая речка, на которой стоит городок его родителей.

Вообще, между нами говоря, она настолько не fleuve, что пересыхает на зиму. Зато в июле течение приносит невесть откуда чужие ласты и мячики. Так, может, где-то вдали от родительского дома она не такая уже и маленькая.

– Ах, – дама кивнула головой и что-то отметила в компьютере. – А как вы любите проводить свободное время?

– С тех пор, как у нас появилась машина, мы часто выбираемся за город по выходным. Иногда в парижские пригороды, иногда и подальше. Вот в Дордонь недавно ездили.

– И что вы там интересного видели? – спросила чиновница, имея, вероятно, в виду, что именно там по соседству протекает пятая fleuve, которую я позорно забыла, – Гаронна.

– Эм-м… много чего. Пещеры, где вызревает камамбер, например.

– Ухм, – сказала чиновница.

Я приняла это за заинтересованность и решила развить.

– Пять этажей под землей! Настоящий дворец, вырубленный в скале. И много сыра! Мы купили домой три пачки.

Детали придают репортажу убедительность, напоминала я себе.

– Ухум-ухум. А вот еще у Франции есть три таких специальных слова, вроде как девиз…

– Да-да, конечно, – я замахала руками от нетерпения. – Egalité, fraternité и…и…

И тут я поняла, что значит чёрная дыра, про которую однокурсники часто рассказывали во время экзаменов. У меня таких дыр не случалось: если знаешь – то знаешь, самоуверенно полагала я. И вот я сидела напротив чиновницы, буксуя на элементарнейшем вопросе из общей культуры, потому что на —té мне вспоминалось ещё только слово maternité[23].

– Сейчас, подождите секундочку, не подсказывайте, – я прижала ладонь ко лбу и отвернулась от дамы, на случай если она вдруг по доброте душевной начнет шевелить губами. – Вы же понимаете, что я не могу не знать третьего… У меня же высшее образование… Только не подсказывайте, пожалуйста… Ах, ну да!!! – я стукнула себя по лбу и подскочила на стуле так, что все остальные чиновницы и неполноценные граждане повытягивали шеи из своих кабинок. – Это ж, putain[24], liberté! Моё любимое слово!

– О да, у вас богатый словарный запас, и не только литературный, – заметила чиновница.

– Простите, я… я как попугай – что часто слышу, то и повторяю.

На лице дамы снова появилось материнское выражение – такое, с каким мама говорит: «Доченька, беги от него, он тебе не пара!».

Когда Гийому позволили вернуться, я уже ни в чем не была уверена. Даже в том, что у него нет родных братьев и сестёр. Чиновница мило беседовала с ним, как француженка с французом, про его визиты в Москву и про девичью фамилию тёщи.

– А камамбер-то уже съели? – вдруг насмешливо спросила она.

– Какой камабер? – не понял Гийом.

– Ну, тот, который вы купили по дороге из Дордони.

Гийом медленно повернулся ко мне.

– Рокфор. И это было в тот раз, когда мы ехали из Оверни.

– Мда уж, перепутать рокфор с камамбером – теперь мне точно не дадут гражданства, – нервно пошутила я и сама себе хихикнула.

– Ну что вы, это с каждым может случиться, – успокоила чиновница. – На фоне незнания флага и министров это сущая ерунда.

XXXIX. Принятые ситуации

– Мсье, у вас найдется для меня несколько минут?

– Несколько?

– Где-то двадцать. Но если вы заняты, мы можем договориться о встрече.

Директор замешкался. Было видно, что ему ну очень не хочется разговаривать. Но ещё меньше ему хотелось ждать рандеву и гадать, о чем же хочет побеседовать эта странная русская мамаша.

– Нет, давайте уж сейчас. Проходите!

Я зашла в кабинет и встала позади стула. Директор смотрел на меня выжидающе, но не торопился с приглашением сесть. Он горячий борец за равноправие и толерантность, но так, по-человечески, всё же предпочитает иметь дело с папами.

– Может быть, всё-таки наметим дату? Мне бы не хотелось, чтобы к тому, о чём я хочу поговорить, отнеслись без внимания.

– Нет-нет, я внимательнейшим образом вас слушаю.

Тогда я села без приглашения. Тут директор заволновался.

– Вы, вероятно, знаете, что я иностранка. Мне простительно не понимать некоторые принципы французской системы образования. И тут я очень надеюсь на вашу помощь.

– Вы заставляете меня нервничать, мадам.

– Я хотела бы узнать, есть ли образовательные мотивы в том, что Кьяру разъединили с подругами.

– Ах, это! Нет, никаких образовательных мотивов, – директор порылся в бумагах и достал списки учащихся. – Нам просто нужно было уравновесить классы по гендерному принципу.

– То есть этим вы не хотели сказать, что моя дочь плохо влияет на подруг? Или что чьи-то родители просили избавить своего ребёнка от её навязчивого внимания?

– Не хотел, – покачал головой директор. – Мотивы были чисто логистические.

– Я так и подумала. Но вот Кьяра восприняла это как наказание. Мы ещё до первого сентября знали, что они окажутся в разных классах с Эмилией, а ведь они близки как сёстры. Я успокаивала её, говоря, что в новом классе будет Адель, или Рин, или Клеманс. Но они все вместе остались в классе «А», а Кьяра очутилась совсем одна в классе «Б».

– Ну почему же совсем одна, там есть Томас, Сара, Ядвига…

– Да, но я-то говорю про подруг. Знаю, во Франции школьные привязанности не считаются чем-то серьёзным, но всё же… Вам не кажется это несправедливым по отношению к шестилетнему ребёнку?

– Не вижу проблемы, мадам. Друзья встречаются на переменах, во дворе, в столовой, на факультативах. Учебные часы существуют для того, чтобы учиться.

– Зато я вижу проблему, – сказала я отвердевшим голосом. – Кьяра – чувствительный ребёнок, тяжело переживающий расставания. Она задает вопросы, на которые я не могу ответить: «Мама, что я сделала не так? Почему девочки отдельно, а я – отдельно?»

– Ну, мадам, что я могу сказать… Объясните ей, что в жизни не всегда получается так, как хочется. Шесть лет – хороший возраст, чтобы начать к этому привыкать.

Я оторопела. Мне показалось, что уважаемый человек с высшим образованием только что на полном серьёзе сказал, что Солнце вращается вокруг Земли. Что значит, в жизни не всегда получается, как хочется, и к этому нужно привыкать? Нет, нет и еще раз нет! Жизнь нужно строить своими руками, и если что-то в ней идет не так, это нужно менять!

– Мсье, при всем уважении, я не разделяю этой точки зрения. Но это неважно, ведь мы здесь не для того, чтобы меряться философиями, правда? И вы, и я хотим, чтобы детям в школе было хорошо. Я пока не вижу никого, кому от разъединения стало хорошо, зато вижу, кому плохо – Кьяре. И Эмилии. И Адель, и Рин.

– Да. Но их родители почему-то…

– Ну так они остались втроём, а Кьяра-то одна! Кроме того, даже если было бы плохо только одному ребёнку, при прочих равных, неужели это не повод попробовать изменить ситуацию?

– Если бы вы пришли пораньше, на первой же неделе, тогда может быть…

– Тогда бы вы сказали, что я бью тревогу раньше времени. Надо дать Кьяре время освоиться. И вот сейчас, на третьей неделе, я могу сказать, что её недоумение никуда не делось, и из школьных друзей в её рассказах я по-прежнему знаю только этих троих.

Директор напряженно смотрел в списки.

– Но если я начну сейчас менять состав классов, все же родители прибегут.

– Почему все? Разве у вас есть основания полагать, что все недовольны существующим распределением?

– Недовольные найдутся всегда, – директор посмотрел на меня исподлобья.

– Ну, тогда это будет означать, что состав классов оказался неудачным… Впрочем, зачем загадывать. Люди часто стеснительные и робкие. Пока что из недовольных и достаточно смелых есть только я.

Директор шутку не оценил и продолжал мрачно разглядывать списки.

– Послушайте, – продолжала я, – я не прошу вас делать что-то невозможное. Я просто прошу рассмотреть возможность воссоединить Кьяру с её подругами.

Директор встрепенулся, обещал «рассмотреть возможность» и торопливо пожал мне руку в знак прощания.

***

На самом деле Кьяра не так переживала из-за разрыва с подругами, как переживала за неё я. Ведь дочь как раз вошла в тот возраст, когда из незначительных ситуаций делаются выводы на всю жизнь. Мне самые важные истины открылись между четырьмя и семью годами, и это всегда было приурочено к каким-то совершенно проходящим случайностям.

Кьяра, этот глазастый интроверт, до сих пор мало что выражала словами. Может, это следствие её, билингвы, неуверенности в языке как таковом, может, природная сдержанность, а скорее всего, просто дурная наследственность эпидермиса, передавшаяся ей по обеим линиям, но внутренние драмы вылезали из неё в виде пугающей соматики. После каждого прощания с бабушкой Алёной она подбрасывала новый повод для размышления дерматологу – то волновой диатез, то точечная экзема, то стрессовые фурункулы. В середине прошлого учебного года к озадаченным профессионалам медицинского сектора прибавился трихолог – за несколько дней у дочери на правой стороне головы образовалась лысина размером с кредитную карточку. Мы выправили состояние волосяного покрова ударной дозой витаминов, исцеляющей рутиной и месячным мораторием на звонки в Москву. Но вот состояние её души по-прежнему вызывало вопросы. Детский психолог, правда, не выяснил ничего, кроме того, что девочка умненькая, развитая и чувствительная.

И вот я боялась, что моя умненькая и чувствительная девочка вконец разочаруется в привязанностях. И скажет себе на каком-то своём внутреннем эсперанто, что, мол, привязанность – это боль, так как нет в мире ничего зыбче чьего-то присутствия в её жизни. А там недалеко и до брака без любви и отказа иметь детей. И в этом, конечно, опять виновата буду только я.

Ведь тема расставания наверняка стала для Кьяры болезненной из-за моих командировок в первый год её жизни. Или наши с Гийомом предбрачные метания по маршруту Москва – Париж так аукнулись. Так или иначе душевную травму ей нанёс мой ненормированный образ жизни, это же очевидно. Время нельзя отмотать назад, но сейчас я готова была сделать невозможное, чтобы убедить Кьяру: не надо бояться глубоких отношений, надо бояться поверхностных. И если школа выступает против крепких привязанностей, значит я выступлю против школы.

***

Великий стратег Макиавелли учил не стесняться использовать слабости врага себе на пользу. План перевода Кьяры в желанный класс «А» состоял в том, чтобы использовать для пользы дела её собственные слабости.

Записаться на приём к дерматологу.

Там зафиксировать какой-нибудь очередной всплеск активности эпидермиса и попросить направление к психологу.

Там дать Кьяре нарисовать какую-нибудь пугающую картинку карандашами тёмной гаммы (она так кстати увлечена вампирами) и, когда она выйдет, доверительно сказать психологу, что она страдает из-за разлуки с подругами и беспрестанно задается вопросом, что сделала не так.

Психолог выпишет справку, что на здоровье девочки плохо влияют пертурбации в школьной жизни. И вот с этой справкой, как с гранатой без чеки, я пойду сначала к директору, а потом, если надо, и в районный муниципалитет, к советнику по делам материнства и детства. Если не поможет, устрою медиа-скандал и привлеку директора к суду за профнепригодность.

Итальянский стратег гордился бы такой ученицей, как я. А вот недальновидные родители Кьяриных одноклассников удивлялись моей бестолковой целеустремленности. Им казалось, что я передёргиваю. Ну, то есть мне казалось, что им так кажется. Никто не упрекал меня вслух, но за мгновение до того, как они натягивали на лица маску участия, я видела на них недоумение. Когда кто-то решался озвучить сомнение в пользе моих действий, разговор быстро соскакивал с информационного повода и уплывал в полнейший экзистенциализм. И там, в заоблачных высотах мысли, наконец, обнаруживались наши коренные различия.

– По-моему, Кьяра выглядит довольно весёлой. Ты действительно думаешь, что она так переживает из-за того, что оказалась в другом классе? – спросила Эжени за утренним кофе.

– Надеюсь, что нет. Во всяком случае, она этого не показывает. Но это не отменяет того, что ситуация несправедлива. А с несправедливостью надо бороться.

– А тебе не кажется, – Эжени поводила пальцем по ободку кофейной чашки, подбирая слова, – что своим протестным настроением ты усугубляешь ситуацию? Заставляешь Кьяру почувствовать себя плохо там, где она, в общем-то, чувствует себя хорошо?

Именно этого я боялась. Более того, я всё время спрашивала себя, не для себя ли я затеяла весь этот крестовый поход. Не за свои ли наметившиеся приятельства я больше переживаю? Но сам факт того, что я задавала себе такие вопросы, – не означал ли он отрицательного ответа?

– Слушай, я не знаю, что Кьяра вынесет из этой истории. Хотелось бы, чтобы это была мысль вроде «мама борется за мои интересы». Ну и вообще, шире, что если тебе что-то не нравится, это надо пытаться изменить.

– Ты просто сразу встала на позицию, что это несправедливо. А можно было использовать ситуацию по-другому и на её примере объяснить Кьяре, что настоящая дружба переживет небольшую разлуку. Что для друзей необязательно всё время держаться за ручки.

Намеренно или нет, Эжени наступила на больную мозоль. И мне так хотелось бы верить, что дружба не скована географическими координатами, что она шире условностей, что она даёт уверенность без порабощения. Но, увы и ах, я как раз находилась в том моменте биографии, когда приходилось признать, что это не так.

– Конечно, я всё это ей объяснила, – сказала я вслух. – Но, понимаешь, я вижу в этой ситуации другой пласт. Я вижу, что кто-то решил использовать мою дочь в качестве грузика на весах, не подумав о её чувствах. Да, она может пережить это, она не сахарная. Но почему она должна это переживать? Мне бы не хотелось, чтобы, став взрослой, она безропотно принимала неудобные для себя ситуации. Я бы хотела, чтобы если ей что-то не нравится, она бы научилась об этом говорить, а если её не слушают – заставлять себя слышать. Сейчас, пока она не может за себя постоять, я должна защищать её. Но главное – я должна подавать ей пример: не нравится – меняй! Не молчи, не терпи – действуй!

Сидящие за соседними столиками стали оборачиваться в нашу сторону.

– Но смирение, способность принять ситуацию – это тоже очень ценный навык, – не сдавалась Эжени. – Ведь как бы мы ни старались, в жизни не всегда получается так, что хочешь!

– Получается не всегда, это правда. Но если не стараться, то не будет получаться ни-ког-да. Поэтому я считаю, что стараться нужно всегда, а там, глядишь, что-нибудь да получится.

Мне страстно хотелось привлечь к нашему разговору ту самую Памелу Друкерман, журналистку, наблюдающую за парижской жизнью глазами американки. Для своей статьи о французской мето́де воспитания она использовала заглавие Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть». По её наблюдениям, для французов образование значит намеренная фрустрация. В Америке детям «дуют в спину», заставляя проявлять инициативу и выступать перед публикой. Там ценится соревновательный дух, желание быть первым, лучшим, самым-самым. Во Франции же не любят тех, кто выбивается из ряда. Проявление лидерских качеств воспринимается как ущемление одноклассников. Демонстрация знаний, превосходящих школьную программу, считается претенциозностью или показателем негармоничного интеллектуального развития. Стремление ответить первым может быть расценено как тщеславие. Французская система образования очень гордится своими точнейшими, математически выверенными алгоритмами для каждого возраста и отклонения в любую сторону считает аномалиями. Причём к тем аномалиям, которые с приставкой «недо-», принято относиться с сочувствием, а к тем, что с «пере-», – с настороженностью. Если я правильно поняла Друкерман, цель французской системы – подготовить маленького человека к грядущим трудностям, сделать ему прививку разочарования, научить достойно смиряться с непреодолимыми обстоятельствами.

До появления детей я так разумно устраивала свою жизнь, что мне не приходилось ездить в метро в час пик, жить с нелюбимым человеком или работать под началом шефа-самодура. Удовольствие от прожитого дня было главным критерием того, что путь выбран правильно. Французы осторожно спрашивали меня, все ли русские думают также. Приходилось признаваться, что нет, не все. В русских, наоборот, веками воспитывали смирение, специально выучивали их беспомощности и бесправию, страху и подобострастию даже перед мелким начальством, а удовольствие от жизни, как в любой христианской морали, до сих пор считается чем-то не до конца чистым, постыдным. Поэтому я очень горжусь тем, что преодолела национальное проклятье хотя бы в этом вопросе и умею отстаивать свои права, в том числе на каждодневное счастье. Отказ от смирения – моё личное достижение, но да, мне бы хотелось, чтобы стало общенациональным.

А пока что я хотела распространить это полезное приобретённое качество на нисходящие ветви собственного генеалогического древа, сделать его частью ДНК своего клана. Оставалось только надеяться, что Кьярина кость достаточно прочна для этого.

***

Директор, увы, «не смог» ничего сделать. Кьяра продолжала учиться в классе «Б», конфликтовать с Алисией, тосковать по Эмилии, подтрунивать над Мохамедом и шефствовать над Роз. Только кожа её, как назло, не проявляла неудовольствия. Я изучала её, поливая душем, – гладкая, загорелая, с персиковым пушком, ни намека на диатез. Расчесывая её подсушенные волосы, я незаметно рассматривала голову с той стороны, где несколько месяцев назад поблескивала проплешина. Тонкие, шелковистые волосики ровно ниспадали по обе стороны аккуратного уха.

Похоже, Кьяра приняла сложившуюся ситуацию. И хотя я по-прежнему считала её несправедливой и могла добиться её изменения, мне, наверно, тоже лучше было бы её принять. Отменить визиты к психологу и аллергологу, забрать из мэрии жалобу на директора.

Но не малодушие ли это – сдаваться в середине пути? Не ищу ли я извинения своему бездействию?

В этот период сомнений и риторических вопросов родители нашего класса организовали пикник в парке. Там, за стаканом мускатного вина, притворяющегося яблочным соком (ведь в парках запрещено распитие спиртных напитков), я разговорилась с мамой Адель, той самой, что живёт напротив и обгоняет меня в четырёх случаях из пяти.

Гаэль рассказывала о вступительных экзаменах в консерваторию по классу вокала, которые проходили все три её девочки, но прошла только средняя.

– Камилле недостаёт уверенности в себе! Представляете, когда она узнала, что её приняли, а сестёр нет, она на полном серьёзе спросила: «А они, что, в лотерею места разыгрывали?».

Все рассмеялись.

– Но ты, конечно, объяснила, что её приняли потому, что она пела лучше всех? – спросила я, потому что история показалась мне, скорее, грустной, чем смешной.

– Я сказала, что в этот раз она спела особенно хорошо, – ответила Гаэль уклончиво.

В интонации, в том, как она надавила на слово «хорошо», я почувствовала какой-то нюанс смысла, который от меня ускользает.

– Ты не хотела разжигать сестринскую ревность?

– Да нет, просто я стараюсь не использовать слово «лучший» применительно к людям. Ведь это значит, что остальные – хуже.

– Но… Ну да. Один лучше в пении, другой в танцах, третий в рисовании. У всех разные задатки. Почему ты боишься сказать дочери, что она в чём-то лучше других? – не понимала я. – Тем более, сама говоришь, что Камилле не хватает уверенности в себе?

– Потому что я считаю, что это неправильно – подчёркивать неравенство. Уверенность надо воспитывать, но не через ощущение превосходства над другими.

– Ого! – не сдержалась я и даже прикрыла рот рукой. – То есть ты никогда-никогда не говоришь детям, что они лучшие? Даже когда они этого заслуживают?!

– Нет, не говорю. Я хвалю их, но по-другому, без сравнения с кем-то.

– Подожди, я правда не понимаю: а чем плохо быть лучшим или стремиться им стать?

– Так человек вгоняет себя в бесконечное соревнование, он больше не думает о том, чего на самом деле хочет, а рвётся переплюнуть других.

Другие родители стали подтягиваться на огонёк нашей дискуссии, которая слегка разогрела умеренный микроклимат парка.

– Но, лишённый шкалы оценки, человек теряет всякий дух соревновательности, конкуренции, а значит развития. Ведь прогрессировать можно, только постоянно преодолевая лимиты. Иначе мир остановится, замрёт в развитии.

– Мир, который ты описываешь, Дарья, очень жесток! – Гаэль даже отступила от меня, как от источника разрушительной силы. – Мне бы не хотелось, чтобы мои дети жили в беличьем колесе. Это неправда, что развитие возможно только через соревнование, через постоянную борьбу.

– Почему жесток?! А через что ещё возможно развитие, как не через желание продвинуться дальше достигнутого? Что плохого в том, чтобы доводить свои таланты до совершенства? Чтобы брать новые высоты в любимом деле? Я как раз по поводу и без говорю Кьяре, что она лучшая, что она прекрасно рисует, изумительно поёт, умница, красавица и вообще. Так много ещё найдётся людей, которые подвергнут её веру в себя сомнению. По-моему, главная задача матери – заполнить ребёнка до краев уверенностью в себе и в том, что он может перевернуть мир, если захочет.

– О нет, я совсем не в этом вижу предназначение матери, – ответила Гаэль. – Мне кажется важным сделать детей чувствительными к чужим трудностям, слабостям, научить делиться и с уважением принимать чужое мнение.

– Сочувствие – дело хорошее, но почему ты противопоставляешь его развитию? Получается, что нельзя развиваться, потому что если станешь лучше других, это может их расстроить.

– Это как раз ты противопоставляешь развитие сочувствию! Я вижу развитие именно в сочувствии.

– И поэтому ты боишься сказать своим девочкам, что они в чём-то лучшие, даже если это правда?

– Не боюсь, а не считаю нужным. Ведь есть много людей, которые обделены природой или не получили образования, не имели в жизни тех же возможностей, что мои девочки. Мне кажется несправедливым превозносить их за то, в чем их заслуги как таковой нет.

Кто-то осторожно взял у меня из ладони расплескавшийся стакан вина.

– Хорошо, допустим, талант – это от бога, – разгорячилась я. – Но если, например, Камилла будет днями и ночами работать над постановкой голоса и однажды споёт в Ла-Скале – ты всё равно не скажешь ей, что она лучшая?

– Я не понимаю, Дарья, почему обязательно нужно употреблять сравнительную или превосходную степень. Ведь это сразу отбрасывает назад всех остальных, кто занимается тем же.

– Ну и пусть! – воскликнула я. – Если она работала прилежней, если старалась, развивала способности – разве в этом нет её заслуги, в том числе перед другими?

– В этом часто заслуга родителей…

– До какого-то возраста да, возможно. До какого-то возраста мы все – жертвы обстоятельств. Поэтому нас трогают проблемы детей и животных, но гораздо меньше – проблемы взрослых. Но с какого-то момента биографии решения принадлежат только нам самим, и только нас можно судить за ситуацию, в которой каждый оказался. Один работал и пробился в люди, другой ленился и остался на дне. Нельзя вечно списывать всё на семью, среду и стартовые возможности.

– О, Дарья, это махровый идеализм! – вступила, наконец, Эжени, которая всё это время слушала нас с выражением третейского судьи. – Сколько вокруг людей, взрослых, которые живут в невозможных ситуациях, которые жертвы обстоятельств! Часто успех в жизни зависит от удачи, от нужного знакомства.

– «Случай благоволит только подготовленным умам», – парировала я словами Пастера. Эта цитата была выбита на фасаде исследовательской лаборатории, мимо которой я каждый день ходила в магазин из самой первой нашей парижской квартиры. – Всё или почти всё можно изменить. Но иногда это требует столько сил и энергии, что люди предпочитают принять ситуацию как есть. Вот, например, перевод Кьяры в класс «А». Я знаю, что могу её перевести, но, наверно, не буду этого делать, потому что достижение цели требует расхода неоправданного количества ресурсов. То есть я – принимаю эту ситуацию. И в моей картине мира все взрослые живут в так или иначе «принятых ситуациях».

– А в моей картине мира цивилизованность общества определяется степенью сочувствия к тем, кто по каким-то причинам не смог достичь тех же высот, что мы, – ответила Гаэль. – Людям непросто вырваться из пут среды, круга общения…

– Конечно, непросто! Разве нести ответственность за свою жизнь – просто? Но если только им сочувствовать, этим несчастным заложникам обстоятельств, то вряд ли это стимулирует их пытаться что-то изменить. Вот у нас был такой Михайло Ломоносов…

Я рассказывала про легендарную целеустремленность основателя Московского университета, пришедшего в Москву пешком из одной лишь тяги к знаниям, и понимала, что в этот момент между мной и Гаэль разверзается пропасть. И это понимала не только я. Кто-то из родителей говорил непривычные для французов цветистые тосты, кто-то пытался повернуть разговор в безопасную гавань школьных новостей, кто-то настойчиво предлагал мне кусок яблочного пирога.

Сердце моё колотилось, в горло ничего не лезло, но, чтобы замять опасный разговор, я согласилась взять кусочек пирога. Механически двигая челюстями, я всё-таки заметила, что пирог удивительно нежный и отдает не яйцами, как большинство французских сладостей, а именно яблоком.

– М-м-м, вкусно!

– Это Марион испекла, – миротворчески подсказала Эжени.

– Пожалуй, лучший яблочный пирог из всех, что я ела во Франции, – сказала я по привычке, без вызова, но тут же спохватилась, ведь Марион – старшая дочка Гаэль. – Передай ей это, пожалуйста. Именно так и передай.

– Я передам, что, по Дарьиным словам, её пирог – лучший во Франции, – кивнула Гаэль и натянуто рассмеялась.

***

Весь вечер я переживала из-за этого разговора. На пятом году жизни в стране и на девятом году регулярных в неё визитов вдруг выяснить, что её обитатели мыслят каким-то совершенно инопланетным образом. Я мазала руки кремом на ночь и бормотала под нос:

– Что за страна, что за люди! Развиваться – стыдно. Стараться – подозрительно. Бороться за лучшую жизнь – вредно. «Лучшее» – вообще ругательное слово. Да кто вам вбил в голову эту чушь… Не смей спать, слышишь! – воскликнула я, услышав за спиной мерное посапывание.

– Я не сплю! – проговорил Гийом голосом человека, который только что спал и был в этом уличён.

Жирными от крема руками я развернула к себе его заспанное лицо.

– Скажи, у меня очень плохой характер?

– Очень.

– Очень-очень?

– У тебя невероятно плохой характер. Терпеть тебя можем только я и редактор бортового журнала.

Я зло оттолкнула его голову и плюхнулась в подушки.

– Вот и ты туда же! Вы, вы все настолько убедили меня, что у меня плохой характер, что каждый раз, когда я защищаю что-то важное, то не перестаю себя спрашивать, где кончается благородная принципиальность и начинает он.

– Кто?

– Плохой характер! – воскликнула я. – Ты совершенно не следишь за разговором!

XL. Биология и сопромат

Ехидна – австралийский зверёк, похожий разом на дикобраза, утконоса и муравьеда. Ведёт одиночный образ жизни и встречается с сородичами только в брачный период. Потом самка высиживает яйцо, донашивает детёныша в кожаной сумке и выкармливает молоком – всё чин чином, всё как у приличных млекопитающих. Но через полтора месяца после родов она совершает нечто непростительное с точки зрения чкловека: роет норку и оставляет там несамостоятельного малыша совсем одного. Проведать и покормить его ехидна теперь является только раз-два в неделю.

Привычно используя вульгарное название бедной Tachyglossus для обозначения плохой матери, мало кто задумывается, что с детёнышем самка расстаётся только тогда, когда у того на спинке начинают расти собственные иголки. То есть чем дольше мать носит его под сердцем, тем больше шансов, что он по неведению вспорет ей живот.

Изучить поведенческие особенности ехидны мне пришлось для инфоала «Самые странные животные мира». И хотя она не вошла в топ-пять, проиграв трубкозубу, сифаке, звездоносу, лиловой лягушке и поясохвосту, я с волнением изучала её редкие фотографии в интернете. Редкие – потому, что у ехидны есть потрясающая способность уходить от проблем, зарываясь в землю по самые иголки. При приближении хищника или фотографа «Нэшнл Джеогрэфик» она хоронится – то есть буквально вкручивается штопором в ложбину между камней, чтобы защитить единственное уязвимое место – пузо. Несколько секунд – и на поверхности остается только гребень воинственных игл в знак того, что ехидна не сдалась, а обхитрила врага.

Чем больше я думала про подпорченную репутацию австралийского эндемика, тем яснее понимала, что теперешнее общество именно этого и требует от женщины – готовности материнством вспороть себе живот. Оно запрещает ей искать пути спасения, упрекая в малодушии, обвиняя в самом страшном: ты что же, презренная, любишь себя больше детей?! Материнство в том виде, в каком я унаследовала его, похоже на свирепого ветхозаветного бога, что приказал Аврааму убить Исаака и передумал только тогда, когда удостоверился в полном себе подчинении. Под гармоничным материнством подразумевается умение ходить и улыбаться, поддерживая рукой выпущенные кишки.

Моим первым импульсом после известия о беременностях было желание убить того, кто это со мной сделал. До того, как успевал отреагировать мозг, до того, как надпочечники включали производство гормонов нежности, что-то внутри меня резко воспротивливалось новому состоянию и бросалось искать виноватого. Ведь все мои любимые жизнеобразующие вещи, all my favorite things, как пела Джулия Эндрюс, – кофе, вино, каблуки, декольте, флирт, кальян, джаз – с материнством несовместимы.

Следующие девять месяцев самым мучительным вопросом был «Ты счастлива?». Я искала это дурацкое счастье по дальним закуткам души и находила отвагу, решимость, стойкость – всё, кроме него. Я хотела двоих детей и знала, что за это надо заплатить большую цену. Пережить токсикоз и варикоз, разбухание груди и талии, потерять красоту, сексуальность, интеллект и даже на время вовсе утратить человеческий облик – стать сначала неповоротливым бегемотом, потом дойной коровой, потом кенгуру, потом собачкой «принеси то, подай это»… Счастлива? Нет. Скажем так – готова. Готова ко временной утрате идентичности, в обмен на которую у меня будет двое детей.

У образа богомола нет развития: его кульминационный момент следует за зачатием, и мы ничего не знаем про отношения самки с потомством. А вот у ехидны огромный сюжетный потенциал. Ведь когда беременность, роды, вскармливание и прочая зоология отходят в прошлое, кстати вспоминается, что Ехидна – персонаж древнегреческих мифов, полуженщина-полузмея. Она, совершенно как я, совмещает в себе обманчивую внешнюю привлекательность и свирепый характер, и она тоже что-то упустила в воспитании. Как иначе объяснить, что от неё народились главные хтонические чудовища: двуглавый пес Орф и трехглавый Цербер, охранявший вход в Аид; Лернейская гидра и Немейский лев, изрядно потрепавшие Геракла; Химера и Сфинкс, терроризировавшие жителей Арголиды и Фив соответственно; Колхидский Дракон, охранявший золотое руно; и Зевсов орёл по кличке Эфон, что клевал печень Прометея?

Накануне дочкиного семилетия я попыталась заинтересовать её мифами Древней Греции. Правда, боги Олимпа в пересказе Куна вели себя ещё аморальней, чем герои русских народных сказок в пересказе Афанасьева: ели собственных детей, насиловали нимф, резали родичей на части, занимались киднепингом и шантажом. В кошмарах Кьяры братик с раздвоенным языком уступил место папе-людоеду. Она часто просыпалась в слезах среди ночи, но вечером упрямо требовала новую порцию ужасов. Её не отвращал даже инверсивно-напыщенный синтаксис Куна, у которого, запевности ради, порядок слов в предложении вывернут наизнанку.

Когда мы дошли до эпизода с обозначенной Ехидной, которая, по некоторым сведениям, прогрызлась на свет из утробы матери, я запнулась. После такого мы точно угодим к психологу, и он запретит Кьяре сразу всё, прежде всего маму перед сном. И объясняй потом этим не читавшим Ремарка людям, что это не я, это матрица всей западноевропейской литературы. В общем, надо было как-то адаптировать оригинальный текст к восприимчивому детскому воображению.

Так родился цикл рассказов о Ехидне, куда я ловко вписывала сказочные фабулы всех культур и морализаторские сюжеты из свежей прессы. В адаптированном варианте родилась Ехидна с помощью кесарева сечения, которое в те незапамятные времена было процедурой опасной, поэтому мать её спасти не удалось. Отец, глупый человек, поленившийся учиться дальше terminale[25], разозлился на дочь за то, что та невольно стала причиной смерти его любимой жены, и выбросил младенца из дома. Его за то, конечно, потом арестовали и судили. Росла сиротка в мрачной пещере, вскармливаемая волками и птицами. Она научилась разводить champignons de Paris и делать сыры с плесенью. Ела много фруктов и овощей – сплошные витамины и никаких конфет, поэтому выросла в статную румяную красавицу с крепкими зубами. Пришла она однажды в ближайший город – и все поразились её внешности. Самые влиятельные мужчины – президент Зевс, национальный герой Геракл, романтик-актёр Аргус, криминальный авторитет Тифон – делали ей предложения руки и сердца. Но Ехидна была, прямо скажем, диковатой. Немудрено, после стольких-то лет затворничества! Она не хотела покидать своё подземное убежище и подвергала соискателей невероятным испытаниям: просила пойти туда-не-знаю-куда и принести-то-не-знаю-что, построить ей летучий корабль, сделать вечный двигатель или засеять поле зубами дракона. А когда один воздыхатель – не самый притом симпатичный, да и лентяй большой – всё-таки справился со всем с помощью вероломной щуки, пошла Ехидна к Бабе Яге и попросила заменить ей ноги змеиным хвостом. Чтоб все от неё отстали раз и навсегда. А в обмен отдала свой чудный голос. Зачем он ей, если с цветами и птицами, единственными желанными собеседниками, она и так разговаривает без слов. Жила Ехидна уединённо, открыла небольшой chambres d’hôtes[26] и привечала у себя пригожих путников. Иногда потом у неё рождались дети – все, как один, с несколькими головами и бойким, независимым характером. Ехидна не знала, как положено любить и воспитывать детей, и потому поступила единственно известным ей способом: расселила отпрысков в подготовленные пещеры в окрестностях и навещала их два раза в неделю. Дети росли самостоятельные и самодостаточные, как их мать. Она и думать не думала, что малыши у неё какие-то особенные. В пещере их не с кем было сравнивать. Но когда дети пошли в школу, их стали обзывать, дразнить и поколачивать за нетипичную морфологию и нелюдимый характер. Тогда Ехидна отправилась в город, чтобы заступиться за своих детей, но поскольку говорить она теперь не могла, да и хвост у неё был престрашный, горожане решили, что яблоки от яблони недалеко падают и прогнали её прочь палками.

Дальше начиналась история справедливой мести Ехидны и её постепенного превращения в крестную мать. Потому что я не люблю добро-мямлю, которое русоволосые выпускницы «Щуки» воплощают по заказу ВГТРК, а люблю добро с кулаками, как из старого индийского фильма «Зита и Гита» – в той его части, где за дело берётся Гита, у которой нет пиетета ни перед возрастом обидчика, ни перед его статусом в семейной иерархии. Вместо этого у неё есть хлёсткий ремень с пряжкой.

***

Когда Гийом узнал про «Ехиднины сказки», он воспылал энтузиазмом.

– Ну вот же, вот же оно! – воскликнул он. – Из знаков, которые ты тратишь на одну плохо оплачиваемую статью, получится две сказки, а то и две с половиной. К тому же ты сама же сделаешь к ним иллюстрации. Рынок детской книги во Франции не знает спадов. Дарья, это она, золотая жила!

Не то чтобы эта мысль не приходила мне в голову. Приходила, даже навязчиво. Перерождение из циника и граммар-наци в сказочника для билингвов выглядело поистине романной метаморфозой. Издание собственной серии иллюстрированных книг могло бы стать эффектным финалом для истории противостояния бэби-блюзу и отрицания своей женской идентичности. Поэтому, конечно, я пыталась сочинять сказки. Не всегда это было актом доброй воли, чаще – ежевечерним принуждением со стороны детей, от которого я отлынивала под любыми предлогами, как и от супружеского секса. Мозг мой лениво ворочался и ни одну фабулу не мог завершить внятной моралью. Персонажи получались слишком противоречивыми, а когда я пыталась их упростить – становились картонными. Интриги, если их отпустить на волю, заводили героев в какие-то совсем уж недетские чащи, а если пытаться соблюдать разметку, то ничего интересней «Репки» не выдумывалось.

Зато с тех пор, как я стала публиковать в блоге отчёты о мрачных буднях материнства, мне стало гораздо лучше. Я будто переместилась из эпицентра событий в мягкое кресло наблюдателя. Там, в аду и дыму семейной жизни крутилась моя героиня, а я настоящая сидела по другую сторону экрана с чашкой чая и спидометром. В самые тяжелые моменты, когда рот забывал простейшие слова, а руки путали стиральный порошок с отрубями, я уходила во внутреннюю эмиграцию и думала о количестве лайков, которое соберет описание этого кошмара.

В комментариях женщины рассказывали свои истории. Горошину смысла они заворачивали в слои «шуток юмора», чтобы никто не обвинил их в том, будто они жалуются на свою долю. На сороковой истории я потеряла терпение. Далёким от материнства людям и так нелегко поверить, что ад может быть выстлан гипоаллергенными тканями нежных расцветок и иметь запах яблочного пюре. А когда о пребывании там рассказывают в жанре «комедия положений», то совесть слушателей окончательно успокаивается. Трудно сопереживать человеку, когда он сам настаивает на том, что его беды – повод для улыбки.

Вместе с чужими историями в ящик стали падать письма с предложениями разместить в блоге рекламу. Преимущественно подгузников, мультиварок и белья, не требующего глажки. Мысль, что время, проведенное с детьми, всё-таки может быть монетизировано, произвела во мне настоящую революцию. Ведь для фрилансера нет ничего страшнее потерянного времени.

Фриланс – это образ жизни, о котором многие мечтают, но единицы к нему пригодны. Фрилансер должен проявлять чудеса самодисциплины и тайм-менеджмента. Долгое фрилансерство делает невозможным отсидку в офисе, и не столько потому, что это скучно, сколько потому, что оно приучает извлекать прибыль из каждой минуты. Время становится самым ценным ресурсом, ведь фрилансер зарабатывает тем больше, чем больше работает. А если он любит свою работу, то велик соблазн превратить в неё всю жизнь. Или саму жизнь начать воспринимать как работу.

Я решила, раз уж не могу изменить своих заводских настроек, попытаться смотреть на материнство как на продолжительный и опасный эксперимент. Кто-то из коллег ездит в горячие точки, кто-то пробивает фиктивные адреса из офшорных деклараций, кто-то караулит кинодив, пристроив объектив с двадцатикратным увеличением на обледенелой ветке платана. Ради хорошего репортажа журналист может провести день в инвалидной коляске, чтобы проверить, насколько город приспособлен для жизни людей с ограниченными возможностями, или месяц жить на десять тысяч рублей, чтобы соотнести размер минимальной пенсии со стоимостью потребительской корзины. Морган Спурлок в течение месяца ходил обедать, завтракать и ужинать в «Макдональдс» и соглашался на большую порцию, если продавец предлагал, – всё для того, чтобы в конце выложить фото себя, разжиревшего на четырнадцать килограмм, с посаженной печенью и непроходящей головной болью, и отвратить других от фаст-фуда.

***

Однажды в голосовой почте обнаружилось сообщение, озвученное незнакомым женским голосом: «Мадам, с вами говорит заведующая родильным отделением госпиталя Сен-Пельтриер. Будьте добры передать мадемуазель (неразборчивая фамилия на -анг), чтобы зашла в административный корпус и оформила бумаги на новорожденного. Мы не можем с ней связаться по телефону, а если бумаги не будут оформлены сегодня, потом их придётся делать через комиссариат».

Я не сразу поняла, чего хочет от меня женщина с голосом заведующей и тем более кто такая мадемуазель —анг.

А когда поняла, сердце упало в пятки.

Может, я и плохая мать, но у меня богатый опыт. Может, я и плохая подруга, но уж хотя бы опытом поделиться могу и должна. С этим бесценным подарком, а также с тремя тюками детских вещичек я собиралась навестить Мэй почти каждую неделю, но всё откладывала из-за насущных дел. У меня были заготовлены для неё речи, телефоны, советы, пинетки, пелёнки и ободряющие объятья. И даже силиконовые накладки на соски, хотя я и не представляла, как их ей предложить.

И вот в очередной раз мои добрые намерения остались намерениями. А Мэй, между тем, именно меня назвала персоной, с которой нужно связаться в экстренном случае. В этой графе больничного формуляра обычно пишут контакты мужа и родителей, а не бывшей соседки, которая боится потратить на тебя немного времени и душевного тепла…

Я дрожащими руками схватила мобильный и стала набирать подряд все номера Мэй. Они, как и предупредила заведующая, не отвечали.

А может быть, в этом и состоял её план? Родить и оставить ребёнка в роддоме, недвусмысленно указав меня человеком, достойным самого высокого доверия?!

Я замерла от этой догадки. А потом быстро засобиралась в госпиталь. Надо разобраться на месте, заполнить бумаги, поговорить с врачами… И главное – посмотреть… Взять на ручки… Поцеловать в макушку крошечное существо, которое лежит там совсем одно… Перспектива снова возиться с новорожденным, казавшаяся ужасной до сих пор, за несколько минут превратилась в приятную, даже желанную. Мэй красивая, Хендрик высокий, малыш наверняка получился прехорошенький. Вырастет в эффектного брюнета с фарфоровой кожей и пикантным разрезом глаз.

Но главное – он даст мне шанс прожить материнство по-другому, по-правильному. На «отлично».

Во-первых, я не буду работать весь первый год. Совсем. Буду смотреть сериалы, пить травяные сборы и гулять с коляской по торговым улочкам. Буду читать книжки по воспитанию и раннему развитию. Мои дни будут проходить в созерцании. Чтобы каждая неровность младенческой кожи, каждый загиб волосика впечатался в память. Я буду рассказывать сказки, петь песни, мастерить развивающие книжки из фетра, клеить мылом рождественские узоры на стёкла. А под Новый Год – покупать живую ёлку просто потому, что она «пахнет хвоей».

Я натягивала джинсы, и на глаза наворачивались слёзы. Наверно, всё это мои дети и пытаются из меня выскрести своими звероватыми нежностями, а я ревниво охраняю себя, крича, что и так слишком многим пожертвовала ради них. Мне захотелось прямо сейчас побежать в школу и детский сад, забрать их, расцеловать, отвести в кафе, купить им мороженого и смотреть с умилением, как они будут есть его, размазывать его друг по другу и ронять на пол…

Едва я начала сбиваться с элегической волны и думать о том, что детей потом придётся стирать вместе с одеждой, а в кафе надо будет оставить большие чаевые, потому что дети в процессе сломают стол и разобьют салфетницу, как на диване завибрировал телефон. Я увидела имя и взяла трубку вдруг отяжелевшими пальцами.

– Мэй? Это ты? Где ты? Мне звонили из роддома! Где ребёнок? Ты с ним?!

– Не с ним, – ответила она, и моё сердце затрепетало. – А с ней! Она в порядке, вес три двести сорок, длина сорок восемь сантиметров.

– П… почему ты не отвечала?! Тебя ищут.

– Прости, я отключила телефон, чтобы немного поспать, только что увидела твои звонки.

– А администратор?! Ты была у администратора?! А то потом только через комиссариат…

– Да-да, вот как раз сейчас иду к ней.

– Я… Ты… ты можешь ходить? Как всё прошло? Тебе не больно? Нужна помощь?

– Это было… эм-м… немного не так, как я ожидала. Но врач сказал, всё прошло хорошо. Не волнуйся и прости ещё раз, что заставила тебя нервничать!

– Да что ты… Но почему ты не предупредила? Кто вообще отвёз тебя в роддом?!

– Друг был на машине. Всё так быстро случилось, не хотела тебя волновать.

– А… Ладно, – я опустилась на диван. – Ну, это, поздравляю! Тебя и малышку.

И снова мой тон отчаянно не соответствовал моменту.

Я выключила телефон и долго смотрела перед собой. Пока, наконец, не заметила, что в спешке и волнении надела разные носки.

***

Гийом в это время тоже обратил взор на Азию. Он нашёл инвестиционный фонд, предлагающий иностранцам вкладывать средства в парковочные места Улан-Батора.

– А что ты смеешься? Монголия – самая развивающаяся экономика последнего десятилетия. Там недавно открыли залежи угля, меди и кремня, – щеголял он свежепочёрпнутыми из Википедии знаниями. – И дальновидные инвесторы хлынули туда рекой. В пустыне выросли небоскрёбы, вчерашние пастухи обзавелись импортными машинами, и теперь им отчаянно не хватает парковочных мест.

– Милый, но… Улан-Батор! Ты хочешь отправить наши немногие сбережения, к слову, инвестированные в накладные прядки Лайлы Беренгети…

– Она оказалась connasse[27].

– А, то есть сбережения к нам вернулись?

Гийом неопределённо крутанул в воздухе рукой:

– Ну, почти. Скоро вернутся, Оскар сказал.

– И ты хочешь сразу отправить их в город, который я так вот сходу не найду на карте. Да и ты тоже.

– Так было до того, как я узнал про залежи кремня и меди, – к Гийому вернулся аллюр предпринимателя. – Теперь я точно знаю, что он находится на сорок седьмом градусе северной широты и сто шестом градусе восточной долготы, его население составляет миллион четыреста тысяч человек, процент автомобилей на душу населения растёт так неуклонно, что мэрии пришлось ввести режим чередования номеров по дням недели.

– Ты никогда не задумывался об усыновлении? – спросила я вдруг.

Гийом отложил компьютер и внимательно посмотрел на меня.

– Chèrie, ты же хотела выйти на работу.

– Хотела и сейчас хочу. И вообще это не всерьёз, конечно. Просто, понимаешь… Мне всё время кажется, что как мать я полностью провалилась. И порой я не понимаю, в чём нуждаюсь больше – забыть это всё, как страшный сон, или попробовать исправить ошибки…

– А с имеющимися в наличии детьми нельзя попробовать исправить ошибки? – спросил он и быстро поправился: – Если, конечно, ты считаешь, что их допустила. Я лично так не считаю.

– Ну да, ну да… Забудь, это ерунда.

Гийом тревожно смотрел на меня несколько секунд, а потом отвернулся к компьютеру, на котором была развернута карта Улан-Батора.

А я продолжала ковырять губы и думать, почему же это вдруг чужой ребёнок вызвал у меня такой прилив энтузиазма, а собственные дети вызывают только желание зарыться в землю по самые иголки. Ведь очевидно, что с самими детьми это никак не связано: неизвестно, хороший ли характер у этого нового ребёнка, будет ли он умным, красивым, послушным. Это абсолютный кот в мешке. А по имеющимся детям уже и так видно, что они умные, красивые, активные и даже если непослушные, то в допустимых пределах.

Так почему же тогда?

Не потому ли, что этот чужой ребёнок будет мне как бы навязан, и потому всё, что я буду для него делать, будет восприниматься мной и другими в некотором смысле геройством? Ведь одно дело, когда берёшь подкидыша, и совсем другое – когда рожаешь по собственному желанию. Воспитывать и там, и там тяжело, но в первом случае тебе говорят: «Молодец, ты делаешь что-то, что не обязана, и делаешь это на славу!», а во втором: «Ну, милочка, раньше думать надо было! При современных методах контрацепции, при просветительской работе, при феминизме и свободе семейного планирования – кто тебя заставлял? Сама виновата».

Честное слово, я из кожи вон лезла, чтобы быть матерью на «отлично». Но получалось в лучшем случае на «удовлетворительно», а часто и на «неуд».

Я покупала Кьяре десятки заколок, но они почему-то никогда не сочетались с одеждой.

Провожая её на каток, я забывала то пропуск, то перчатки, то спортивную куртку, то мелочь на прокат коньков.

Я собирала ей полдник на продлёнку, а она потом рассказывала, что девочки подкармливали её мандаринами.

В следующий раз я клала ей мандарины, чтобы через две недели получить записку от учительницы «Приведите, пожалуйста, в порядок портфель вашей дочери, у неё там ПЛЕСЕНЬ».

С вечера я готовила Кьяре сумку на плавание, куда бережно укладывала даже необязательные шлепанцы, а в бассейне выяснялось, что шапочка – самый необходимый аксессуар после купальника – порвалась.

Винину «каникулярную тетрадь» удавалось заполнить только накануне следующих каникул.

Будильник звонил всё раньше, но каждое утро мы опаздывали в одну из школ.

Несмотря на гугл-календарь, напоминалки в телефоне и органайзер, я путала, в какие дни у кого какие секции.

Часто, заработавшись, я не успевала приготовить обед, и приходилось поить детей супом из бутылочки по дороге в русскую школу.

Совершенно невозможно было вовремя сделать приглашения на детский день рожденья. Их положено вручать за две недели – горизонт планирования, во много раз превосходящий мой собственный. Когда наконец карточки были отрисованы и вручены родителям приглашённых, выяснялось, что никто не сможет прийти, потому что выбранная дата – Пасхальное воскресенье. Что не так с Пасхальным воскресеньем? Ну как же, Дарья, это семейный праздник, все разъезжаются к родственникам…

Учительница очень просила не опаздывать на вокзал к разбору детей из лагеря, потому что «для них нет ничего грустнее, чем не увидеть родителей в толпе встречающих». Я приезжала заранее, вся дрожала от радостного предвкушения встречи с дочкой – но оказывалось, что дрожу я на другом перроне и встречаю поезд с чьими-то чужими детьми.

Короче, я всё-всё делала шиворот-навыворот и тратила на это какое-то безумное количество энергии. Так, наверно, чувствует себя гуманитарий, засунутый родителями в технический вуз. Цифры живут не понятной ему жизнью. При всём старании у него не получается ухватить её закономерности, и чем дальше, тем хуже. Упустив один механизм расчёта, труднее понять следующий, и даже если честный гуманитарий клянётся себе вгрызться в гранит точной науки с понедельника, к пятнице выясняется, что знает он меньше прежнего.

Я не могла избавиться от ощущения, что упустила что-то важное в самом начале, и именно это сводит на нет мои отчаянные попытки стать хорошей матерью. Мне хотелось начать «обучение» заново, отмотать кассету назад и прожить эту историю по-другому.

Хотя не было уверенности, что с появлением нового ребёнка плёнка отмоталась бы на правильный момент. Возможно, базис этой точной науки – материнства – закладывается много раньше того, как на руках молодой женщины появляется младенец. Возможно, отмотать надо до её собственного детства, а может быть и до детства её родителей и их родителей. То есть до тех пластов, над которыми растерянная молодая женщина не властна. По большому счёту, единственное, над чем она имеет некоторую власть, – это кряхтящий кожистый комочек у неё на руках, который так хочется любить, что не знаешь, как правильно.

XLI. Краткий курс русского чаепития

«Мне стыдно за француженок! Они расслабились и добровольно сдали права, которых с таким трудом добились для них феминистки прошлого века…»

Рассерженный мужской голос по радио корил французских женщин за то, что они без должного сопротивления берутся тянуть лямку домашнего хозяйства параллельно с работой и недостаточно настойчиво привлекают партнёров к воспитанию детей.

«Женщина в три раза чаще, чем мужчина, соглашается на сокращённый рабочий график, чтобы развозить детей по факультативам и вести хозяйство. Этим она закрывает себе массу карьерных перспектив!»

Гийом потянулся переключить радио на рок-музыку, но я хлопнула его по руке. Недавно мне попался флейм на Леди.ру: «Ребёнку полтора года, а все вокруг намекают, что мне пора выйти на работу». Ниже женщины яростно отстаивали право мамочки оставаться дома до совершеннолетия детей и утверждали, что мужик, который предлагает матери своего ребёнка пойти работать, и не мужик вовсе. За такое неприличное предложение и по морде схлопотать можно. Почему по морде? Потому что мужчину, такое предлагающего, иначе как козлом на форуме не называли.

Я покосилась на своего «козла», который скучающе рассматривал дорогу. Он давно уже выступает с непристойным предложением нанять няню, только бы я не гнила дома. Но подспудно имеется в виду, что моя будущая зарплата за вычетом налогов должна перекрывать расходы на неё. И желательно на домработницу, которая как минимум будет гладить рубашки и чистить унитаз. То есть с текстами для русских медиа придётся завязывать – разрыв в экономиках моих стран слишком значителен и не в пользу России.

Я грызла ногти, слушала мужчину и сердилась вместе с ним. Ох, если бы современные француженки не были такими мягкотелыми, глядишь, сумели бы организовать быт иначе! А теперь из-за них мне придётся устраиваться в «Монопри» кассиршей, чтобы соответствовать стандартам полноценной женщины. И если бы ещё я не разделяла идей эмансипации, можно было бы обзывать мужа и изображать из себя оскорблённую невинность. Но на беду, я сама думаю, что человек обязан работать и зарабатывать, даже если этот человек женщина.

Мы выгружали вещи из багажника, когда ко мне подошла пожилая соседка.

– Мадам, – начала она полушёпотом, – тут вами интересовались люди из префектуры. Расспрашивали, знаем ли мы вас, часто ли видим, живёт ли с вами ваш муж.

«Ага, несмотря на Дордонь с рокфором, департамент натурализации всё-таки рассматривает моё досье», – догадалась я и уже хотела поблагодарить соседку за добрую весть, но она остановила меня мотанием головы:

– Но вы не переживайте. В этом доме ещё остались те, кто помнит Сопротивление. Вы хорошая семья, и дети у вас милые. Живите здесь, сколько хотите. Мы им ни-че-го не сказали.

Кровь отхлынула от сердца.

– Как? Совсем ничего?!

– Сказали, что в лицо соседей не знаем и в их семейные дела не лезем, – ответила она гордо.

– Спасибо, мадам…

Она с достоинством наклонила голову в знак «можете на меня рассчитывать».

Мне вдруг остро захотелось гражданства. Так бывает, когда, получив результаты анализов для диеты по группе крови, пациент узнаёт, что ему нельзя какой-то незначительный продукт. Кешью или, там, тыквенные семечки. До сих пор он их ел от силы раз в два года, но тут вдруг вся жизнь закручивается вокруг невозможности есть кешью или тыквенные семечки. Человек начинает повсюду натыкаться на них, отдергивать руку от пиалы с закусками во время аперитива с друзьями, чувствовать, что внутри завелись паразиты, а ведь самое эффективное средство от них, как мы знаем, тыквенные семечки…

Стоит ли позвонить в префектуру и попытаться объяснить? Пригласить их для повторной проверки? Да, но как добиться координат того конкретного агента, которому поручено моё дело? Абсолютно невозможно, ведь тогда есть риск, что я начну на него влиять. Очаровывать, угрожать, соблазнять, шантажировать, предлагать взятку. Поэтому его координат мне не дадут, зато дадут понять, что я слишком переживаю для человека, которому нечего скрывать.

В общем, я выбрала бездействие и надеялась только, что агент не ограничился принципиальной старушкой и навел справки у других соседей.

***

На следующий день я позвонила в соседкину дверь, держа на ладони баночку «Рашн Эрл Грей» с подарочным бантом на боку. Английский лорд «обрусел» из-за добавления лепестков василька к традиционной смеси чайного листа и бергамота. Вручив соседке подарок со словами благодарности за её бесстрашное укрывательство, я обратила внимание, что «эрл грей» в данном случае «русский», и предложила показать способ потребления чая à la russe. Истинная цель визита состояла в том, чтобы между делом объяснить соседке, что я нахожусь в процессе получения гражданства и впредь людям из префектуры надо говорить, что я хороший человек и проживаю здесь на постоянной основе вместе с мужем и детьми.

Старушка пригласила меня на кухню. Резные орнаменты, словно морщины, выдавали возраст мебели – она была много старше изобретения прессованной стружки и поливалентных икеевских блоков. На столешницах лежали вязаные крючком салфетки, пожелтевшие от времени. Дрожащими от старости и волнения руками хозяйка извлекла из недр серванта фарфоровый чайничек, полученный, вероятно, в подарок на свадьбу и никогда не использовавшийся. Я осмотрела чайничек и кивнула – подойдет!

С видом алхимика я отсыпала порцию листьев для заварки – отсчитала губами количество ложек, поднесла ложку к глазам, чтобы проверить высоту «горки», повела носом над заварочным чайником, чтобы удостовериться в достаточной концентрации аромата… Хозяйка сидела на стульчике и смотрела на меня, как селянка на графа Калиостро. Я, между тем, рассказывала, что потреблять чай по-русски, то есть разбавляя приготовленную заварку кипятком в пропорции один к пяти, экономичней и экологичней, чем пользоваться ситечком и тем более пакетиками. Пакетики вообще зло и фаст-фуд, потому что в них сплошные красители и ароматизаторы.

– Вы замечали, как быстро чернеет вода, если бросить в неё пакетик? Из него сразу вырываются волны цветного концентрата! То ли дело листья, которым нужно дать настояться. Можно взять это полотенце?

– Конечно-конечно!

Я обернула заварочный чайник вафельной тканью и деловито посмотрела на часы.

– Ровно через пять минут я угощу вас настоящим русским чаем, и вы больше не сможете пить его по-другому.

Пять минут я ораторствовала насчет ритуала русского чаепития. С баранками, пряниками и вареньем. С растопкой самовара еловыми шишками. Моё личное общение с самоваром было довольно ограниченным и закончилось в тот день, когда мне, трёхлетней, на голову упала горячая самоварная труба. С тех пор при слове «самовар» у меня в памяти всплывает колодезное ведро с ледяной водой, куда мама совала мою голову, чтобы предотвратить ожог и синяк. Но этот эпизод я опустила, потому что после него собеседники часто говорят: «А-а, ну это многое объясняет».

Хозяйка слушала заворожённо, а на слове «самовар» всплеснула руками и воскликнула почему-то, что обожает Достоевского.

– Русский чай – он обязательно чёрный, крепкий и с сахаром. И горячий, очень горячий, прямо кипяток! Чтобы не обжечь нёбо, некоторые переливают его в маленькую тарелочку с высокими бортами – «блюдечко».

– Bluuuuuu-de-ch-ko, – старательно повторила соседка. – Как красиво!

– Да, и главное – хорошо просчитано. При переливании в bludetchko площадь соприкосновения жидкости с воздухом увеличивается, а толщина слоя жидкости уменьшается – и охлаждение происходит быстро, но ровно до приятной для питья температуры.

– Гениально! – соседка прижала руки к груди. – Вы физик?

– Все русские немного физики, – скромно ответила я. – И поэты.

– О! – выдохнула она. – А ваш балет!

– Вот тут я, признаться, не сильна. Но на прошлой неделе мы с дочерью смотрели запись «Баядерки» в постановке Петипа, и это действительно впечатляет…

– Боже, вы знаете, кто такой Мариус Петипа! Все русские – такие образованные, не чета этим, – она скривила губы, чтобы обозначить прочих эмигрантов, к которым надо, но так не хочется относиться политкорректно. – Как это прекрасно – приобщать ребёнка к балету!

Я поспешила уйти после второй чашки, пока восхищённая старушка не переписала на меня завещание. Завести разговор насчёт гражданства и людей из префектуры я так и не решилась. Не хотелось, чтобы она сомневалась в том, что сделала доброе дело. Порой намерения важнее результатов. Мне ведь тоже остаётся надеяться только на то, что дети будут судить меня по намерениям.

***

Рассерженная читательница блога прислала мне письмо. Её ребенок – инвалид от рождения. Шесть лет назад её жизнь превратилась в ад: добывание лекарств, ожидание у двери операционной и мучительные курсы реабилитации. Она научилась спать на больничной банкетке, питаться столовскими бутербродами с сыром и радоваться, как дорогому подарку, результатам анализов мочи. А я не понимаю своего счастья – у меня здоровые дети.

Я знала, что таких писем будет много, и многие из них я не смогу дочитать и до середины из-за слёз. Но всё же отказывалась признавать их аргументами.

Когда нам было по семнадцать, у лучшей подруги умерли родители. Один за другим, с разницей в полгода. Я в это время разгребала собственный мир от последствий несчастной любви, домашних неурядиц и вступительных экзаменов в университет. Но эта трагедия сразу превратила все мои сизифовы камни в пляжную гальку. Когда рядом такое горе, стыдно страдать из-за найденных в родительском шкафу полупустых бутылок водки, из-за того первого-и-единственного блондина, что сказал на прощанье доверительно: «Тебе надо перестать так вот с головой кидаться в отношения, а то в будущем тебе часто будет больно». И конечно, совершенно невозможно делиться этим с подругой, с которой одной только и можно этим поделиться.

В общем, я запретила себе «страдать по пустякам». Но страдать от этого, естественно, не перестала, просто теперь к переживаниям добавился острый стыд за них. Терапия имени Ника Вучича не действовала. В традиционных манипуляторских рефренах «Вот ты от тарелки нос воротишь, а дети Африки голодают!», «Ты небрежно относишься к вещам, а между тем беженцам не хватает одежды» и даже «Ты жалуешься на недосып, а фермеры, между прочим, встают в четыре утра» – мне слышалась ужасная фальшь. Никак не получалось считать мысль о том, что у кого-то ситуация гораздо хуже, успокоительной или мотивирующей.

В семнадцать лет я не знала, под каким благовидным предлогом отбросить эту шкалу для масштабирования собственных переживаний. Как, не прослыв эгоистом, перестать меряться причинами горя? Теперь, пройдя через горнила материнства, я думаю, дело в том, что личность формируется только собственными, а не подсказанными переживаниями. И почти всегда это переживания по поводам, ничтожным в масштабе Вселенной. Чем тоньше настроен человек, тем меньшего диаметра нужна горошина, спрятанная под тридцатью перинами, чтобы оставить на нём синяки.

Трагедии оглушают, ослепляют. Словно во всём его мире разом выбивает пробки. Но постепенно глаза привыкают к темноте, начинают различать предметы. Ушная мембрана настраиваются на восприятие децибел обычно неразличимых. И в этом новом мире – мире после горя – человек тоже научается жить и чувствовать. Более того: его переживания будут той же интенсивности, что у сказочной принцессы, которая проявляет свою недюжинную выносливость тем лишь, что не жалуется хозяевам на неудобную кровать.

Материнство стало моим восхождением на Эверест. Моим спуском в глубины Аида. Моей космической одиссеей. Бессрочной командировкой в горячую точку. И я отказывалась прикладывать к этому травматическому опыту чужую шкалу измерения страданий. Эмоции принадлежат только их носителю, а не внешним поводам, по которым они возникают.

Пост «Принцесса на горошине» собрал рекордное для моей виртуальной жизни количество перепечаток. Блог даже на мгновение мелькнул в топе Яндекса, чем утроил интерес рекламодателей. Среди них особенно настойчиво вели себя теперь производители постельного белья, ортопедических матрасов и фермерских продуктов.

XLII. Тяжеловесные люди

Той зимой погода во Франции была аномально тёплая, и Эжени с Грегуаром переживали, что на мартовские каникулы в Альпах не будет снега.

Экологи выступали по телевидению и радио с неутешительными прогнозами, и в их голосах звучит ехидное «Мы ведь вас предупреждали!».

Фермеры пугали сбоем сельскохозяйственного цикла и намекали, что неурожай обяжет их осенью поднять цены.

Хозяйки изумленно снимали бязь с балконных бегоний, которые вдруг отяжелели пунцовыми бутонами.

Новостные программы начинались сводками с парижского саммита мировых лидеров по вопросам климата, и всё метро было обклеено экологическими листовками.

Я была единственным человеком во Франции, который беспечно радовался потеплению климата. Ум понимал опасность таяния льдов Антарктиды и затопления Мальдив, но тело, это беспринципное тело эмигранта, сбежавшего из вечной мерзлоты, наслаждалось последствиями парникового эффекта.

Зима утяжеляет человека. В самом прямом смысле слова, которым, правда, легко объясняется и переносный. Отгороженный от недружелюбной природы слоями меха и синтепона, зимний человек и на сближение с себе подобными идёт неохотно. Ведь сближение – это избавление от покровов. А какое ж тут избавление, когда на улице минус двадцать! Нет, сближение в таких условиях становится делом опасным, чреватым.

В Париже к редкому снегу относятся с щенячьей радостью. Выпал, выпал, наконец-то, можно в снежки играть и кататься на ледянках! Снег будит в гражданине страны с мягким климатом ребёнка, и в городе начинается праздник непослушания. Вдруг работа коммунальных служб становится невозможна, встаёт общественный транспорт, умирают от удивления аккумуляторы частных авто, парки закрывают из-за риска падения деревьев, и даже чиновники, глядя из окон учреждений на свеженький белый покров, вместо бумажек начинают думать о вечном.

Наш человек, попадая в этот весёлый ажиотаж, отчетливо ощущает свою инаковость. И тяжеловесность. Свою внутреннюю трагедию ощущает, и вдруг понимает, что Достоевский это всё писал о нём, об вот этом вот, что сейчас у него в душе разлилось. Пока эти взрослые дети шелестят вокруг на своем игрушечном, водевильном языке про прелести зимы, санки-коньки-chapkas, он внутренне уже кутается в меха̀ и синтепон. И отдаляется от счастливых в своём неведении иностранцев на многие тысячи световых зим.

Ведь я-то знаю, что будет. Видала я этот ваш снег, такой пушистый и безобидный в первый день. Будет девять месяцев мороза и ангины с гриппами. Будет гололёд и «тающая соль», отменяющие всякую красивую обувь. Будут толстые колготки под джинсы, и кусачие свитера, и капюшоны пуховиков, ограничивающие боковое зрение, как лошадиные шоры. Дни будут такие, что не успеешь выпить кофе, чтобы проснуться, как уже снова темень и страх. К вечеру будет наваливаться, словно полярный медведь, та особенная зимняя усталость от ношения на себе нескольких дополнительных килограммов одежды и обуви.

Я промерзла от русской зимы, наверное, на всю жизнь. Поэтому так радуюсь этому послаблению в строгой дисциплине сезонов. Кажется, что весь мир как-то размягчился и стал чуть меньше походить на тюрьму. Но возможно, тут дело не столько в погоде, сколько в том, что теперь оба ребёнка в школе. За полгода следы от кандалов на запястьях и щиколотках посветлели, и мозг уже не вздрагивает, как от разряда тока, при мысли «Что сегодня приготовить на обед?». Когда заканчивается зубодробительное утро с ранним подъёмом, скандалами из-за одежды, несъеденным завтраком, причёской с петухами, бѐгом, опаздыванием и забытыми вещами, я наконец-то снова на несколько часов принадлежу себе.

***

Знающие люди сказали, что статус «в поисках работы» гораздо лучше смотрится в досье на натурализацию, чем «безработный». Так я встала на биржу труда и обнаружила, что не обновляла резюме двенадцать лет. Ещё неприятней было узнать, что с момента последнего обновления мне толком нечего туда добавить, кроме пары-тройки названий журналов, которые во Франции всё равно никому ничего не скажут.

Консультант по трудоустройству намекнула, что моё главное, если не сказать единственное достоинство заключается во владении русским языком. Я потупила глаза: тут ведь непонятно, кто кем владеет. Именно русский язык стреноживает меня, лишая всякой возможности трудоустройства по любви в иноязычной среде. Да и семейную жизнь он, прямо скажем, усложняет. Пока остальные родители обсуждают со своими чадами горячие темы французской современности, например, почему нельзя подавать цыганам, кто такие террористы и что такое однополые браки, я вдалбливаю своим дательный падеж и пытаюсь найти объяснение, почему две-три-четыре козы̀, но когда они все вместе идут, они вдруг ко̀зы.

Перспектива выйти на полный менеджерский день в унылую контору стала обретать очертания, и я напоследок разрешила себе всякие вольности. Например, принимать ванну в середине дня. Задерживаться в туалете за чтением Энциклопедии древнегреческой мифологии. Смотреть «Аббатство Даунтон». Дружить.

Правда, моё нетренированное дружелюбие со стороны, наверно, выглядело странно. Например, при виде улыбающейся Мэй с малышкой в дорогой кенгурушке во мне просыпался ужасный инстинкт давания советов. Это же очевидно: она так противоестественно счастлива потому, что всё делает неправильно или наполовину. Например, кормит ребёнка грудью только дома, а на публике даёт ему бутылочку со смесью. Потому что ей, видите ли, так удобней. И перемещается, к слову, на такси, хотя живет в двадцати минутах ходьбы от нас.

Став матерью, Мэй поступила единственно правильным, как я теперь понимаю, способом – наняла специального человека, который заботился бы о ней самой. За некоторое количество евро в месяц китаянка средних лет убирается в квартире и готовит Мэй специальную китайскую еду для кормящих. У меня ещё пока не было дарованного близким подругам права на бестактность, чтобы спросить, сколько конкретно стоит эта волшебная женщина и, главное, откуда у Мэй деньги.

Однажды счастливая молодая мать заглянула к нам на ужин. Она не очень любит европейскую кухню, поэтому всегда настаивает на том, чтобы угостить нас блюдами на вынос из очередного «ресторана подруги». Очень аутентичного ресторана, где готовят «настоящую азиатскую еду». Мы двулично ковыряем в ней вилками и делаем вид, что быстро наедаемся.

С некоторых пор Мэй носила с собой ещё и жестяную баночку высококачественного зелёного китайского чая. Я из гостеприимства пила его, хотя терпеть не могу зелёный чай, особенно многократно разбавленный. При этом я думала, что пора перестать удивляться поступкам Мэй и просто начать их копировать. Ведь я в гостях у французов тоже страдаю от неимения чёрного листового чая. И особенно страдаю от отсутствия бонны, которая бы заботилась обо мне и готовила. Пусть не специальную еду, пусть хоть какую-нибудь – просто чтобы это делала не я.

Очередная порция кипятка сравняла цвет заварки с цветом чашки, когда в дверях гостиной возник вернувшийся с работы Гийом. Он окинул взором кучу возящихся детей разных возрастов, натюрморт из китайской еды, нас с пиалами.

– Никей-и па-а та-а нон чанг юэнь-синь дё ма! – сказал он и выжидательно посмотрел на Мэй. – Никей-и па-а та-а нон чанг юэнь-синь дё ма?

– Я должна тебя понять? – спросила она на английском.

Он вытащил из-за спины разговорник, зашелестел страницами и изрек:

– Ши.

Мэй наморщила лоб.

– Это точно не «здравствуйте» и не «до свиданья», так?

Гийом помотал головой.

– И даже не «пожалуйста», – продолжала она размышлять вслух. – Никей… та-а… чанг ма… – она перебирала родные морфемы, стараясь понять, что и как могла искорежить латинская транслитерация. – Ты хочешь сказать «это надо сделать круглым»?

– Ши! Ши! – закивал польщенный Гийом.

– А-ах, тогда это…

И она произнесла фразу, которую невозможно воспроизвести ни с помощью кириллического алфавита, ни голосовыми связками европеоида.

– Ну, вот примерно так, – сжалилась она, когда Гийом повторил фразу в двенадцатый раз, так и не попав в половину звуков. – А что, собственно, надо сделать круглым?

– Чемодан, – ответил Гийом, помявшись.

– Чемодан?! – удивилась я. – А как же Улан-Батор?

– Улан-Батор? – переспросила Мэй.

– Ы-ых, – Гийом с досадой махнул рукой. И по этому жесту сразу стало понятно, что сектор частных парковок в Улан-Баторе сильно коррумпирован, и в любом случае для вхождения в инвестиционный фонд нужна сумма, которой у нас нет. Ну и вообще вкладывать деньги в Монголию каким-то образом запрещено французским законодательством. – Пока пусть будет чемодан. Только никому не говори, это коммерческая тайна.

Мэй хитро прищурилась и кивнула.

***

На мозговой штурм по шинадану были приглашены трое.

Готье – потому что инженер, пусть и водных коммуникаций.

Оскар – потому что кое-что понимает в патентировании и привлечении инвестиций.

Мэй была приглашена сразу по двум причинам. Во-первых, она говорила по-китайски, а на китайских фабриках малогабаритные заказы стоят много дешевле, чем на французских. Во-вторых, она представляла собой целевую аудиторию будущего изобретения.

Я на мероприятии отвечала за художественный вкус, продвижение в прессе и своевременную подачу пива. А ещё за то, чтобы удерживать детей на расстоянии от Готье, которого они каждый раз умоляют их усыновить.

Приглашённые видели друг друга впервые, поэтому нам удалось довольно быстро, без предисловий про концерты, матчи и кузенов, перейти к делу.

– Итак, – начал Гийом, который самоотверженно взял на себя роль председателя собрания, – мы задумали сделать модерновую штуку, про которую я каждому из вас уже немного рассказывал. Круглый чемодан. Надеемся на ваши дельные советы по каждому из этапов. Пока что их четыре – разработка дизайн-макета, создание прототипа, налаживание производства и логистика.

– Фиу, всего-то! – присвистнул Готье. – Да это мы сейчас живенько на коленке прикинем!

– Да, маркетинговую стратегию мы с Дарьей уже продумали, – ответил Гийом, которого статус председателя начисто лишил иронии. – Но и там ваши советы, конечно, приветствуются!

Пятимесячная Ленни стояла на четвереньках на коврике посреди гостиной и раскачивалась взад-вперед с твёрдым намерением поползти. То есть наглядно изображала собой наш бизнес-проект.

– Сейчас Дарья покажет вам чертежи.

Я вытащила из папки пачку листов. Приглашенные взяли по порции бумаги.

– О, эта девушка похожа на мою сестру! – воскликнула Мэй.

– Это не двинется с места при таком угле наклона ручки, – сказал Готье.

– А если сделать чемодан из зимней шины, то можно придумать кооперацию: ваш чемодан плюс моя лыженоска равно беззаботный отпуск в Альпах! – сказал Оскар красивым баритоном, каким начинающие предприниматели очаровывают инвесторов.

– Поскольку у нас ограничен стартовый капитал и нет права на ошибку, нам надо найти возможность недорого создавать небольшие партии товара, – отрезал Гийом.

– Я бы посоветовал вам Индию, – быстро сменил волну Оскар. – Там сейчас как раз начинает развиваться рынок небольших заказов.

– Индию? Интересно. Я думал о Китае, – сказал Гийом.

– Мы в итоге перенесли производство из Китая, – с ленцой отозвался Оскар, не заметив многозначительно взгляда Гийома в сторону Мэй. – Золотой век тамошних фабрик закончился. Трудовой кодекс ужесточается в пользу рабочего, да и расценки растут как на дрожжах. И кроме того, за китайскими рабочими нужен глаз да глаз. Проверять норму выработки придется каждый день, иначе процесс встанет или пойдёт не в том направлении. А как это сделать, если на месте нет доверенного человека?

– Это правда, – подтвердила Мэй. – Китайцы считают работу очень важной частью жизни, но – вынужденной. Они не будут хорошо трудиться без постоянного контроля. Ведь если их работу никто не отслеживает, стало быть, она никому и не нужна – такова их логика.

Было видно, что за время ведения бизнеса в Поднебесной эта логика набила Оскару оскомину.

– Мда, – сказал он, – Самоконтролю, инициативе, обязательности, выполнению контрактных обещаний – этому всему нет места в их логике.

Мэй засмеялась и сказала:

– Китаец контролирует себя в столь многих областях, что на работу у него сил уже не остаётся.

– Поэтому часто получается, что на выходе вместо круглого чемодана ты получаешь овальный холодильник. «Общие линии соблюдены, мистел!» – процитировал Оскар какого-то давнего визави.

– Это трудности перевода, – прервал его Гийом, твёрдо намеренный не допустить превращения мозгового штурма в балаган. – Для этого нам и нужна Мэй. Ты ведь знаешь, как происходит общение иностранных заказчиков и китайских рабочих? Можно ли так вот просто приехать, зайти с улицы и попросить менеджера на пару слов?

– Ой, так ты китаянка? – воскликнул Оскар. – Прости, я почему-то думал, что из Вьетнама. Ты разве не говорил мне, что Мэй из Вьетнама?

Гийом покачал головой.

– Ведь ты так прекрасно говоришь по-французски… Я думал, потому что бывшая колония…

– Я, скорее, парижанка, – улыбнулась ему Мэй, продемонстрировал исключительный самоконтроль. И повернулась к Гийому: – Честно говоря, у меня не было случая присутствовать на подобных обсуждениях, я ведь почти сразу после колледжа уехала. Но спрос на такие переговоры велик, в Китае действует множество компаний-посредников. У моего отца одна такая тоже есть.

– «Одна такая тоже есть»? – повторил Гийом. – То есть она не одна у него есть?

– Не одна, – кивнула Мэй. – У него большой, запутанный бизнес. Он много работает.

«Ах, вот откуда деньги на няню», – подумала я.

«Почему я обо всем узнаю последним!», – подумал Гийом.

«Симпатичная девчонка», – подумал Оскар.

«Самые бессовестные капиталисты – в коммунистических странах», – подумал Готье.

– Послушай, Мэй, – Гийом придвинулся к ней вместе со стулом, – а твоему папе не нужны новые клиенты? Может быть, он сделает нам скидку для друзей дочери?

Губы Мэй растянулись в горизонтальную черту – атавизм дежурной улыбки, которой китайцы маскируют смущение и которую она пыталась выжить из своей мимики.

– Боюсь, сейчас быть другом его дочери – это, скорее, помеха бизнесу, чем помощь.

– Почему? – спросил Готье.

– Ну… он не разговаривает со мной из-за одной деликатной истории.

И она взяла на руки буксовавшую рядом Ленни.

«Ай, как неловко!», – подумал Готье.

«Этот чёртов голландец испортил жизнь не только ей, но и мне», – подумал Гийом.

«Симпатичные девчонки», – подумал Оскар.

«Надо подать чай», – подумала я.

Гости разошлись ближе к полуночи. На столе и диване валялись листки с рисунками, чертежами, записями и схемами. Я бережно собрала эти зерна будущего богатства и сложила в папку с надписью «Старые детские фотографии». Гийом очень боялся промышленного шпионажа и настаивал на засекречивании архивов. Даже неологизму «шинадан» пришлось придумать кодовую замену – мы называли его «Гранола», по марке шоколадного печенья, котором в ту пору активно пополняли свой интеллектуальный ресурс.

На следующий день в обед Гийом прислал смс: «Ты не могла бы скинуть телефон Мэй? Это для Оскара – хочет извиниться за то, что наговорил вчера про китайцев. И заодно спросить что-то про составление контрактов».

XLIII. Разгон облаков и установление хорошей погоды

Париж. Первое мая, нерабочая пятница. Был тот благословенный утренний час, когда дети уже сделали всё, чтобы разбудить родителей, но вдруг затихли, занятые какой-то мирной игрой. Мы уютно лежали в объятьях друг друга и смотрели в окно, на серый унылый дождь.

– А у нас в Москве на майские праздники всегда хорошая погода, – сказала я с лёгкой ностальгией.

– Ваш всесильный президент и с богом кореш? – ухмыльнулся Гийом.

– Не знаю, с кем он кореш, – ответила я, проигнорировав сарказм, – но когда прогноз погоды неблагоприятный, облака разгоняют.

Гийом приподнялся на локтях и с изумлением заглянул мне в лицо:

– Вот она, сила путинской пропаганды!.. И солнцу тоже он вставать приказывает, не так ли?

– Причем здесь Путин? – воскликнула я и тоже на всякий случай приподнялась на локтях. – Так и до Путина делали! Наверно… Сколько себя помню, облака разгоняли на национальные праздники.

Гийом уже откровенно смеялся.

– Тебе это родители рассказывали, да? Буа-га-га-га-га! Как про Деда Мороза?!

– Почему родители? При чем тут Дед Мороз? Про это говорят в новостях! По телевизору, по радио.

– На национальных каналах? – ехидно уточнил Гийом.

Я резко села на кровати.

– Послушай, Гийом, я могу понять, если ты осуждаешь разгон облаков за неэкологичность или неэкономичность, но… ты же знаешь, что люди в принципе научились разгонять облака?

Взгляд мужа остекленел.

– Дарья, ты же понимаешь, что если бы люди это умели, ураганы не сносили бы каждый год парочку американских штатов?

– Я не знаю, что там у американцев, может, у них облака другие, или сила ветра, или…

– Угу, и земля у них плоская. Чтоб медведям по улицам легче ходилось.

От возмущения я аж подскочила на простынях.

– Ну как ты медведей-то сюда приплел?! Я тебе говорю: по национальным праздникам – на Первое мая, День Победы, День города – в Москве разгоняют облака! Летают самолеты и гонят их из города в область. Не знаю, как именно – винтами, крыльями, реагентами – никогда над этим не задумывалась, но в сухом остатке в Москве солнце, а в Подмосковье в эти дни льёт дождь!

По лицу Гийома пробежала тень сомнения. Он медленно взял мобильный и забил в поисковик chasse nuages russes[28].

Пользуясь молчанием соперника, я заваливала его аргументами:

– Гийом, люди хранят гигабайты информации в сантиметровой флешке, передают изображение на расстоянии, что-то там делают с бозонами в коллайдере, ходят по Луне, в конце концов…

– Это очень сомнительно, – успел вставить он.

– …А ты думаешь, они не научились разгонять облака! Неужели ты правда не знал, что это возможно?!

Я чувствовала себя героем научной фантастики, который пытается объяснить средневековому мастеровому принцип сотовой связи. Гийом всё мрачнел и мрачнел. Очевидно, Интернет подтверждал мою версию. «Не может быть, не может быть», – шептал он. Но вдруг вскинул указательный палец:

– Ага! Всё не так однозначно! – и зачитал: – «Русские ученые претендуют на то, что умеют влиять на погоду, в частности – разгонять облака. Во Французском Метеобюро к подобным заявлениям относятся скептически».

– Скептически?! Скептически??!! – взвизгнула я. – То есть они не то чтобы критикуют эту практику, а как бы вообще сомневаются, что такое возможно?!

Гийом скосил губы в смысле «ну да».

– Послушай, ты, конечно, может разделять скептицизм французских метеорологов, которые, вероятно, никогда не выходили из своей лаборатории, но я всю жизнь жила в Москве, я твоя жена, я родила тебе двоих детей, и ты должен, просто обязан мне верить! У нас УМЕЮТ разгонять облака!

В спальню зашлю напуганные криками дети. Гийом, надеясь обернуть ситуацию с шутку, со смехом обратился к Кьяре:

– Мама говорит, что люди могут разгонять облака, представляешь?

Он покрутил пальцем у виска и заговорщически подмигнул.

– Мама умеет всё, – серьёзно сказала Кьяра после короткого раздумья. – Она и Эльза (героиня «Холодного сердца» – примечание мамы).

С лица Гийома сползла улыбочка, он зло схватил телефон и погрузился в освоение новой информации.

Утро шло своим чередом. Ну, то есть как бы почти.

– Один солнечный день обходится бюджету в пять миллионов рублей, – возвещал муж, выходя из душа.

– Россия – единственная страна в мире, которая позволяет себе такую роскошь, – бубнил он сквозь непрожеванную булочку.

– Есть мнение, что в технологии разгона облаков используются канцерогенные вещества, – кричал он с кухни, где мыл посуду.

Мы с Кьярой потешались над Гийомом, а Венсан хотел, вероятно, по-мужски поддержать папу. Но его голос пока не засчитывался.

***

Венсану шёл четвёртый год, а он всё не мог выбрать между красным и зелёным кончиками языка. Русские и французские слова в его голове пускали друг в друга усы, словно клубничные кусты. Из явления он вынимал суть, а из двух слов извлекал корневую морфему и ловко корректировал – замалчивал, смягчал, вытягивал – звуки вокруг. Например, Кьяра у него была в «сколь» (от фр. école и рус. «школа»), а папа в «рюбо» (от фр. bureau – «бюро», и рус. «работа»). В знак благодарности он произносил «аси» (от фр. merci и рус. «cпасибо»). Иногда он подгонял нас: «Битэ̀!» (от рус. «быстрее» и фр. vite). А потом тормозил: «Сто! Сто!» (рус. «cтой» и фр. stop).

Русские знакомые – те, что не находили у него симптомов частичной глухоты и аутизма – настойчиво предлагали показать мальчика хотя бы толковому логопеду.

Однако в школе Виня был абсолютной звездой. Когда я шла по улице, вслед неслось восторженное «Это мама Венсана!». Все, даже ровесники, относились к нему как к младшему брату – с умилением и покровительством. Из-за инфантильной манеры речи к своему возрасту он не растерял того непобедимого детского обаяния, которое обычно проходит вместе с пухлыми щечками, беззубой улыбкой и шатко-валкой походкой.

В Москве в это время набирали моду тренинги женственности. На фоне ухудшения экономической ситуации женщины всё активней вспоминали о своём «природном предназначении». С помощью длинноволосых гуру обоих полов они пытались отвыкнуть от «изнуряющей карьерной гонки», которая вдруг стала возможна для них в «жирные нулевые».

Я не могла не думать о параллелях между Венсаном и этими женщинами. Ведь как ни убеждена я была в искрящейся харизме сына, скорее всего именно недоразвитость речи делала его всенародным любимцем. Отсутствие синтаксиса во фразах он умело заменял обезоруживающей улыбкой, а неподдающееся слово – мастерской пантомимой. У него ни с кем не возникало конфликтов или недопонимания. Младенческий лепет как бы удерживал его на предыдущем этапе эволюции, и ровесники не считали его конкурентом.

Виня, несчастная жертва билингвизма, с достоинством нёс свой крест. А женщины, радостно возвращавшиеся на этап «хранительниц очага», стреноживали себя самостоятельно. От добрых гуру они узнали универсальный рецепт приятия: если лепетать и улыбаться, разводить бегонии и заниматься валянием войлочных мишек, то мужчине будет приятно иметь их рядом. Мужчина не боится конкуренции в доменах цветоводства и валяния из войлока. Он просто в них не присутствует. Он присутствует в политике, в информационных технологиях, в кризис-менеджменте, в издательском деле, в книгопечатании, в фармакологии, в нефтегазовом бизнесе – в том, отчего бегонии бесконечно далеки. А кому же дома нужны споры и конкуренция?

Хранительницы очага предпочитали быть нужными, а не равными. Самое неприятное, что, открыв в себе внутренних богинь, перейдя с джинсов на длинные юбки и гордо отказавшись от контрацепции, они принимались снисходительно обесценивать профессиональные достижения других женщин. Их не пугала странная закономерность: все старания родителей вырастить из девочки интересного человека обнуляются в тот день, когда она беременеет. Зачем мама отпрашивалась пораньше, гневя начальника, чтобы отвести доченьку на сольфеджио? Зачем папа надрывался сверхурочно, чтобы она могла поступить в хороший вуз? Почему родители гордились её красным дипломом и кандидатским минимумом, а не, скажем, её широким тазом и многообещающей грудью? Зачем вообще все эти энерго-, время- и деньговложения старшего поколения, если главная и единственно серьёзная роль в будущей жизни девочки – материнство, а остальное – так, эпизоды?

***

Перед разъездом на летние каникулы мы с Людой выбрались в кафе на полпути между нашими резиденциями.

– Кажется, я скоро стану женой богатого человека, – сообщила Люда, помешивая чай.

– Что? А как же Рафаэль?!

– Ну, строго говоря, это он станет богатым человеком. К концу года. Если всё получится. Помнишь, я говорила, что они с приятелем сделали приложение – виртуальные китайские дамки в 3D-формате? Так вот, в Гугл-Плэй оно стоит третьим по количеству скачиваний.

– Третьим, прости, в каком масштабе?

– Ежедневно. По миру.

– А-а-а!!! – я в ажиотации захлопала ладонями по столу. – Такого ж не бывает!!!

– Вот и они так думали. Думали получать десять евро на шпильки раз в полгода. Поэтому не оформили никакого юрлица. Теперь стоит большой вопрос, как получить от Гугл причитающиеся деньги, чтобы не попасть во Франции под frаude fiscale[29].

– А если оформить юрлицо сейчас?

– И сразу тебе упадет на счёт огромная сумма? Здравствуйте, налоговые проверки и опись имущества. Нет, там нужно похитрее…

– А о какой сумме речь?

Люда придвинула салфетку и ребром кофейной ложечки нацарапала пятизначную цифру.

– Евро? – уточнила я осипшим голосом.

– Долларов.

– Ах, ну тогда ладно…

– И вот мы ввязались в сложную схему с открытием предприятия в Ирландии, статусом акционеров и выводом дивидендов через офшоры.

– У богатых свои проблемы, – пошутила я. И видя, что Люда улыбается как-то формально, добавила: – Не дрейфь, потом умотаете в Штаты, и ты напишешь об этом книгу. Там победителей не судят.

– Да, во Франции, конечно, оставаться опасно. Не верят тут в то, что разбогатеть можно своим умом.

– Но с другой стороны, а как же я, Людк? Ты меня бросишь, что ли, с этими сквалыгами?

– Ты, давай, Гийома подзадорь, пусть тоже придумает что-нибудь такое, несовместимое с французской моралью равенства и братства – и вместе поселимся на Восточном Побережье!

– Ох, – горько вздохнула я, – линии на ладони обещают мне упорный труд до старости. Никаких богатых капризов!

– Ты и к хироманту в Москве успела сбегать?

– Да нет, это я из очередного инфоала почерпнула, «Самые популярные эзотерические практики». Вот, смотри, – я выставила правую ладонь. – Видишь, линия солнца, она же линия Аполлона, она же линия славы и таланта, у меня чехвостится, как старый веник.

– Это потому, что у тебя много талантов? – предположила Люда.

– Нет, это потому, что я не умею концентрироваться. Выбирать главное. Класть все яйца в одну корзину. Если б я умела это делать, то, – я выставила левую ладонь, на которой та же линия была прямой и жирной, – мой успех был бы делом решённым.

– А как у Гийома с ладонями?

Я досадливо махнула рукой.

– Линии хорошие, многообещающие, но всё портят родинки на левой ступне.

– А ступня причём?

– Это из «Самых странных гаданий». Правда, родинки не выиграли. Ты знала, что судьбу человека можно узнать по отпечатку раскрашенной хной попы?

Люда прыснула.

– Вижу, ты скучаешь по Сингапуру, – сквозь сдавленный смех сказала она. – Как выцыганим наши денежки из Гугла, куплю нам по билету, и махнём туда на недельку напиваться сингапур-слингом и делать себе татуировки хной! На попе, конечно.

– Мечты-мечты… А кто будет оправдывать свое финансово-убыточное существование заботой о детях и доме? Нет, Людок, гнить мне живьём в этой стране вина и сыра… Да вот, кстати, в Сингапуре популярно гадание от зелёного попугая. Они вытаскивают из мешочка бумажку с предсказанием. Мне он в свое время нагадал «скорый отъезд». Но, правда, добавил от себя «Come back!».

– Вот он и имел в виду наш с тобой внеплановый отпуск!

Я рассмеялась и подумала, что Люда с Лесли легко нашли бы общий язык.

Мадам Канаваро, вживаясь в роль жены богатого человека, настояла на том, чтобы заплатить за наш кофе. «Первый сентябрьский – за мой счёт», – предупредила я. Если, конечно, я переживу двухмесячные каникулы, которые отдых для всех, кроме матерей. Ну ничего, я уже запаслась необходимой дозой антидепрессантов.

***

Последние несколько лет Гийом был единственным регулярным взрослым в моём мире. Я привыкла рассказывать ему то, что в обычной жизни рассказала бы частично маме, частично подруге, частично гинекологу, частично случайному попутчику. Наверно, если бы у меня появился любовник, я не смогла бы не поделиться с мужем переживаниями, не спросить совета. Но историю внезапного обогащения Рафаэля на виртуальных дамках я твёрдо решила до поры до времени держать в секрете. Ведь у Гийома линия Аполлона, как и моя, похожа на растрепанную косу. Пока он поглощен шинаданом, не надо его отвлекать.

Это была единственная из его бизнес-идей, где я могла принять хоть какое-то участие, поэтому я аккуратно возвращала его к ней каждый раз, когда какая-нибудь другая идея, связанная с подложными банковскими счетами или спортивными пари, начинала казаться ему привлекательной. Кроме того, я могла спокойно осваивать «Адоб Иллюстратор», прикрываясь тем, что создаю дизайны новых чехлов. С их помощью мы хотели решить проблему грязных боков шинадана. По задумке, хозяин сможет составить себе персональную коллекцию чехлов и менять дизайн под настроение. Уже была разработана серия с изображениями смайлов и планет. Был также чехол-снежок, чехол – надкусанное яблоко, чехол – череп с костями, чехол-блинчик. Мой любимый чехол – из детской серии: облезлая крыса с выпученными глазами бегает внутри колеса, на боковине надпись «Мама устала».

Но все тайны, даже тщательно оберегаемые, выходят из меня во время длинных автопробегов Париж – Прованс. Ведь мы сидим рядом целых восемь часов, а всего развлечения – ровная серая трасса в лобовом стекле да редкие придорожные постройки в боковых окнах. У меня как у штурмана есть обязанности: кормить детей, подкручивать обертку на сэндвиче и вкладывать его в рот водителя в нужный момент, переключать радио, менять диски, поддерживать в салоне комфортную температуру, подавать страждущим бутылки воды, делать водителю массаж шеи. Но главное – не давать ему заснуть. Поэтому я тараторю без умолку и рассказываю ему всё то, о чём разумней было бы молчать.

В этот раз на самом монотонном отрезке пути – между Дромом и Воклюзом, когда язык так и чесался рассказать о внезапном обогащении семейства Канаваро, я учила мужа отвечать на заковыристые специальные вопросы.

Кто? – Дед Пихто.

Откуда? – От верблюда.

Почему? – По кочану.

Зачем? – За шкафом.

Где? – В Караганде.

Когда? – После дождичка в четверг.

На подъездах к Вару Гийом был уже достаточно подготовлен к диалогу с не в меру любопытным россиянином.

– Теперь смело можешь изменить в резюме степень владения русским с «азов» на «минимальные необходимые знания», – сказала я.

– Русский становится всё менее ценным в современной политэкономической ситуации, – возразил Гийом. – И потом, я всерьёз надеюсь, что через несколько месяцев резюме мне больше не понадобится.

***

Жарким августовским утром, пока дети плескались в бассейне под надзором бабушки, мы достали из родительского гаража старые покрышки, попросили у Жана дрель, электропилу, кусок фанеры и моток проволоки и ушли за ворота, провожаемые его подозрительным взглядом. Там, на мелком гравии подъездной дорожки, мы принялись творить наше безбедное будущее.

– Режь по кругу, по кругу режь!

– Ай, палец!

– Держи вот так. Крепче! Подбородком прижми!

Пасшиеся неподалёку лошади перестали щипать траву и с любопытством столпились у электроограды.

– Осторожно, сверлю!

– Ай, нога!

– Не винтится, собака…

Ближе к обеду к нам вышел Жан с кружечкой пикона в руке. Он насвистывал что-то из Джонни Холлидея и с видом полной nonchalance[30]. И хотя Гийом панически боялся утечки информации, пришлось признать, что помощь человека, умеющего обращаться с электропилой, на этом этапе нам не помешает. Возможно, такого человека даже стоит заинтересовать статусом миноритарного акционера.

– Круглый чемодан? – переспросил Жан весело.

– Тише, папа, умоляю тебя! Соседи услышат, и плакали наши миллионы.

– Буа-га-га! – хохотнул Жан. – А чем вам не нравятся квадратные?

– Когда в движение вовлечен весь груз, он накапливает потенциальную энергию пропорционально весу и скорости движения и может по ровной поверхности некоторое время двигаться с инерцией, – вступилась я за нашу задумку, подняв из недр памяти школьный курс физики и надеясь, что остальные участники сценки помнят его не лучше меня. – И потом – если получится сделать ручку такой, как мы задумали, его можно будет не только волочить сзади, но и в горку, например, толкать впереди себя, как коляску. Вот!

Я протянула ему листки с чертежами. Жан поставил пикон на каменный столб забора и стал перебирать их. Без должного, прямо скажем, пиетета.

– Это новый «эппл», папа! – шёпотом сказал Гийом. – Революция в мире чемоданов.

– Главная наша проблема пока – «эффект стиральной машины», – я решила выложить все карты. – Ведь колесо крутится вокруг оси, которую представляет собой обратный конец ручки. Как сделать так, чтобы вещи не закручивались вокруг неё при движении?..

– Я предложил сделать внутренний «барабан» независимым от внешнего корпуса чемодана, – оттеснил меня Гийом. – То есть оси нет, есть два внешних диска, жёстких, к которым прикреплена ручка. А между дисками подвешен контейнер для вещей…

– Но я сказала, что это сильно усложнит и удорожит конструкцию. Первую модель надо сделать бюджетной, элементарной. А потом можно разрабатывать серии для разных типов потенциальных покупателей. Не всем ведь так важно найти вещи в чемодане аккуратно сложенными. Вот студентам, например, или бекпэкерам – совсем неважно.

– Это ты по себе судишь, – у Гийома не было контраргументов, и он перешёл на личности. – Тебе вообще гладить неважно, тебе же рекламодатели присылают вещи со значком iron free. А мне вот, например, и в студенческие времена было важно, чтоб вещи были выглажены и лежали ровно.

– Так это потому, что в твоём чемодане три рубашки да две пары штанов на все случаи жизни! – вскипела я. – Ты ж как ёлочка, зимой и летом одним цветом!

– Правильно! Я не отравлен консьюмеризмом, в отличие от некоторых…

– Господи, да о чем с тобой говорить, вы даже облака разгонять не умеете!

Жан потёр лоб, отхлебнул пикона и взялся за пилу.

***

Мэй позвонила по скайпу из разморенного жарой Парижа. Последние недели она перестала пользоваться румянами и губными бальзамами с эффектом влажного блеска и всё чаще собирала волосы в пучок. Не знаю, с чем это больше было связано – с тропическими температурами или с тем, что ей пришлось отказаться от услуг женщины средних лет. В ситуации, когда собственный отец не желает с тобой разговаривать, а отец твоей дочери не до конца признает отцовство, по крайней мере, не в финансовом плане, это казалось трезвым решением.

Новой религией Мэй стала разумная экономия. Вместо салона по ногтевому дизайну и сувенирных лавочек она теперь посещала детские магазины «Наталис» и «Жаккади». Как опытная мать я пыталась, было, объяснить ей, что названия этих магазинов антонимичны понятию «разумная экономия», что детские вещи можно совершенно бесплатно взять у нас в подвале или на худой конец купить в секонд-хендах и на распродажах. Да и детские магазины существуют другого ценового сегмента… Мэй кивала и, казалось, запоминала. Но привычек своих не меняла. Когда на меня накатывала волна раздражения, я напоминала себе, что, во-первых, сама пытаюсь изжить в себе Золушку с её утрированными понятиями разумной экономии, и во-вторых, что некоторые проживают материнство как удовольствие, а не как войну. А в-третьих и в-главных, азиатские женщины устроены иначе, чем европейские, и возможно, считают секонд-хенды недостаточно чистыми.

За то время, что мы не виделись, у Мэй под глазами пролегли тени, верные признаки материнства на полную ставку. От этого, а также от отсутствия румян и блеска её лицо потеряло былую кукольность. Зато в нём появилась история. Его хотелось рассматривать.

И ещё Мэй была в очках. Прямоугольные, в черной оправе, великоватые её детскому личику, они придавали ей вид ценного специалиста из Силиконовой долины.

– Не знала, что ты носишь очки, но они тебе очень идут, – сказала я.

– Обычно не ношу, но обычно я так много и не читаю, – ответила Мэй. – Оскар попросил помочь ему понять некоторые нюансы в составлении китайских контрактов, и вот я уже две недели активно изучаю документы по теме.

– Он же не хотел больше связываться с вашей «трудоспособной, но не трудолюбивой нацией», – подколола я.

– Он просто попал в распространенную ловушку. Когда он позвонил, чтобы извиниться…

– Даже позвонил!

– Да, и был очень мил. Я ему объяснила, что многие европейцы заблуждаются в отношении того, как понимать суть слов китайцев.

– Ну да, вы же другие, – вспомнила я и хихикнула.

– Именно, – кивнула Мэй и с самым серьёзным видом подтолкнула очки на переносицу. – Я это отчетливо чувствую здесь. Оскар говорит, что нужно составить китайско-французский словарь истинного значения слов и выражений в помощь европейским предпринимателям. Но я бы не отказалась от такого и в повседневной жизни.

– Притом, что ты достаточно хорошо ассимилировалась… Если не считать питания.

– Французская кухня выше моих сил, – покачала головой она.

К монитору подползла Ленни.

– Привет, малыш! Как ты выросла! Принцесса наша! – засюсюкала я, и Ленни показала свеженькие зубы, изобразив улыбку. – Когда мы вернёмся, придёшь к нам играть?

– О да, возвращайтесь скорей! Ей так не хватает общения с детьми, – сказала Мэй.

– А я давно тебе советую встать в очередь в детский сад.

– Надо, наверное… Но мне так не хочется с ней расставаться, даже на несколько часов!

– И что же, ты совсем не устаёшь? – спросила я упавшим голосом. – Тебе не хочется… передышки?

– Устаю, очень. Но знаешь, у меня с Ленни наконец-то появилась семья. Я больше не одна.

Мне вдруг показалось, что до меня долетело эхо фразы, слышанной семь лет назад. А что, если недолюбленные дети, вырастая, пытаются залатать свои эмоциональные лакуны с помощью следующих детей? Что если они находят в родительстве то, что должны были получить, будучи детьми, – безусловное приятие и ощущение себя самым значимым на свете человеком? Что если одержимое материнство отвечает каким-то сугубо эгоистическим потребностям девочек, которым недостаточно часто говорили, что они замечательные, лучшие и неповторимые?

– Ты занята? – спросила Мэй, и я поняла, что уже какое-то время стенографирую свои мысли на салфетке подвернувшимся под руку Кьяриным фломастером.

– Нет, прости, просто вспомнила, что нужно купить кое-что, – соврала я. – Знаешь, если Ленни будет проводить два утра в неделю, играя с ровесниками, она не станет меньше тебя любить.

– Да-да, я серьёзно подумаю об этом. Мне тоже не помешает немного времени на себя.

– Что я слышу? Впервые за время нашего знакомства ты говоришь о том, что нужно тебе. Вот она, истинная ассимиляция!

– А раньше никогда не говорила? Странно, мне наоборот всё время кажется, что я слишком много думаю о себе и мало – о дочери.

– Так всем мамам кажется.

– Оскар говорит, что его племянник ходит в детский сад и очень рад.

– Оскар говорит, Оскар говорит…. А он разговорчивый, оказывается, этот Оскар.

– Да, совсем не похож на французов, правда? У нас было время пообщаться: ты ведь не знаешь, мы тут обе подхватили ветрянку, и он мне очень помогал – приносил еду и гулял с Ленни.

– А где были все твои китайские друзья? – спросила я удивленно, но не столько отсутствию друзей, сколько поведению Оскара.

– Разъехались на каникулы. Очень удачно, что мы как раз перед летом у вас познакомились, иначе нам с Ленни пришлось бы несладко в эти недели.

– Да, очень удачно… Ты только, пожалуйста, не перетруждайся там с изучением юридических текстов для него «за спасибо». Давай больше без вот этого «я ведь ему нужна».

– Нет-нет, не волнуйся, со мной это больше не сработает. Не зря же у меня осталось это, – она приблизилась к камере и пальцем указала на лоб чуть выше переносицы: там ветряночная бляшка «вырыла» широкий кратер телесного цвета. По эту сторону экрана он был незаметен, а вблизи напоминал наметившийся третий глаз. Но понятно было, что для требовательной к своей внешности Мэй он стал новой точкой отсчёта. – Это чтобы я не забыла уроков прошлого. Теперь я точно знаю, что больше всего нужна моей Ленни!

Я только вздохнула. Даже там, даже там…

***

Гийом загорал на надувном матрасе с видом вышедшего в тираж голливудского актера. Голова с отливающими сталью волосами пристроилась между жёлтыми ушами покемона, бёдра обхватывали поднятый надувной хвост, руки болтались в хлорированной воде.

– Ну-ка подплыви к борту, Уиллис!

Гийом глянул на меня тёмными очками и погрёб в мою сторону.

– Скажи своему другу, чтобы не морочил Мэй голову! Прямо вот сейчас позвони и скажи! Она доверчивая и не умеет отличать искреннюю заинтересованность от корысти.

– Оскар к ней приставал? – вяло спросил Гийом.

– Нет.

– Клал руки на грудь?

– Боже упаси!

– Тогда о чём речь?

– Он в разговорах с ней употребляет местоимение «мы», носит ей еду и рассказывает о своём малолетнем племяннике. Понимаешь, к чему он клонит? А у неё дочь, нельзя чтоб какие-то случайные мужики мелькали в её жизни.

– Ну и что ты предлагаешь? Надеть на неё пояс верности до совершеннолетия Ленни?

Я с досадой плюхнулась на каменный бортик.

– Не знаю… Я так боюсь, что она снова бросится в омут с головой и останется у разбитого корыта. Всё только-только начало налаживаться… Вот что значит не иметь сентиментального опыта. Как всё-таки повезло, что я тебя встретила после череды любовных историй и уже понимала, чего и от кого ждать в смысле чувств.

– Длинной? – мрачно спросил Гийом.

– А?

– Длинной череды?

– Достаточно, – отозвалась я с невниманием. – Если бы только можно было вложить ей в голову мои знания о мужчинах. И вообще о жизни…

– Мамашка! – обозвал меня Гийом и погрёб на покемоне к центру бассейна.

***

Ехидна, мой анималистический тотем, – животное сумчатое. Глубокая кожная складка обозначается у неё на животе во время вынашивания яйца и к моменту родов становится полноценным карманом. Ехидна бегает по своим надобностям, но всё время ощущает эту складку, а в ней – фантомную боль о детёныше, который ждёт её в потайной норке.

А потом, месяцу к восьмому после родов, складка втягивается. Фантомные боли исчезают, а вместе с ними и мысли о малыше, который больше и не малыш уже, а вполне себе самостоятельное животное.

То, что я больше не мать в зоологическом смысле слова, я стала понимать именно за просмотром зоологических передач по каналу «Дискавери». Там все герои, особенно маленькие и мохнатые, напоминали мне Венсана. Но ужас дикоприродного сценария в том, что кто-нибудь из них обязательно погибает – то в капкане, то от голода, то в зубах хищника. Думаю, над «Медеей» за всю историю постановок пролили меньше слёз, чем я над сериалом «Сурикаты».

Но некоторое время назад моя сумка стала зарастать. Болезненная чувствительность накатывала только накануне месячных, когда организм горевал, что снова приходится выбрасывать прекрасную яйцеклетку, и я два дня рыдала по невозможным поводам. В остальные дни надпочечники хотя и с трудом, но удавалось контролировать. Сердце приятно очерствело, будто вечно кровоточащей ране наконец дали поджить. Мир постепенно перестал казаться собранием острых углов и неотвратимых несчастий…

– Венсан, перестань бегать вокруг журнального столика! – раздался за спиной голос свекрови. – Особенно голым. А то не дай бог прищемишь себе зизи выдвижным ящичком!

XLIV. О возможностях хэппиэнда

День её глазами: «В семь утра дети запрыгали по моему спящему телу с требованиями еды. Не приходя в сознание, приготовила кашу, покормила с ложечки, помыла, одела, почистила в общей сложности шесть челюстей зубов, считая свои. Бегом с коляской и самокатом отвела старшего ребёнка на английский и живопись. Притащила домой упирающегося младшего, который ехал на самокате со скоростью метр/минута и счастливо падал во все собачьи какашки. По пути докупила продуктов. Пришла, сгрузила с себя сумки (семь килограммов), нагрузилась пакетами с мусором (четыре килограмма). Вынесла мусор. Привела в чувство гостиную после завтрака (подмести, выбросить десяток грязных салфеток, убрать, отдраить стол, протереть пол). Приготовила суп, отбиваясь ногой от младшего ребёнка, требующего ласки и общения. Кажется, пищал телефон, но посмотреть времени не было. С коляской впереди и самокатом в зубах побежала за старшей. Обратно в зубах несла картину („Зимний лес с кикиморами“, бумага, акварель, техника гризайль). По дороге купила хлеба, который забыла в прошлый забег, несла его под мышкой. Свободной ногой время от времени подтаскивала медлительный самокат с каким-то ребёнком. В подъезде, проявляя чудеса эквилибристики, сложила коляску, гавканьем загнала детей в лифт. Дома раздела, проконтролировала мытье рук, сменила младшему испачканные штаны. За час шантажом, уговорами и невыполнимыми обещаниями заставила детей съесть суп. Привела гостиную в порядок (подмести, убрать, выбросить десяток салфеток, протереть пол, вымыть стол). Вспомнила, что мы приглашены на полдник, – взялась делать торт. Попутно пела и рассказывала сказки. Дети цеплялись за ноги и тащили с плиты горячие кастрюли. Наказала старшей выкладывать малину на торте по спирали. Сделала себе кофе и ушла плакать в туалет (единственное помещение в квартире, которое закрывается на ключ). Выпила два глотка, частично пришла в сознание. В этот момент на кухне что-то разбилось. Выбежала, увидела, что это была миска со взбитыми белками для безе, наорала на всех скопом, принялась драить пол на кухне. Пока отжимала тряпку в толчок, опрокинула забытую чашку кофе. Вымыла пол в туалете, замыла коврик. Старший ребёнок измазался в белкѐ, младший в кофе. Помыла и переодела обоих. Намазала руки кремом, выпила валерьянки. Закинула младшего в коляску, провела пятнадцать минут в эстетских спорах со старшей, какой блокнот брать, синий или розовый. Взяла оба, в мою сумку, там как раз между комплектом сменной одежды и полдником оставалось место – и пошли на День открытых дверей в Музей изящных, мать их, искусств. На улице Риволи предрождественское столпотворение, двигались с коляской через встречный поток неодобрительных взглядов со скоростью метр/минута. На обратном пути автобус сломался, и до дома мы добрались с часовым опозданием. Сгрузилась из автобуса с коляской и уставшим старшим ребёнком, доволокла обоих до подъезда, строго наказала старшей не отлучаться от младшего, а я буквально на десять секунд наверх, торт взять – и бежим на полдник, хоть мы на час и опоздали. В четыре прыжка преодолеваю два лестничных пролета, отпираю дверь, вытаскиваю торт из холодильника, начинаю посыпать его сахарной пудрой… Слышу, старший ребёнок кричит с первого этажа, что хочет писать. Кричу в ответ: „Терпи, сейчас у Эмилии пописаешь!“. Ребёнок спорит, говорит, что уже поднимается. Я страшно шиплю в ответ: „Не смей двигаться с места, я уже спускаюсь!“. Эхо разносит мой яростный шёпот по подъезду. У нас очень хорошая слышимость, но, слава богу, соседи совсем не понимают по-русски. Трясущимися руками разбрасываю в стороны пузырьки со специями – ищу кокосовую стружку и резаный миндаль. Ни в коем случае нельзя оставлять Виню в коляске одного: его, конечно, не украдут, но по его ору все соседи и без русского узнают, что я плохая мать. „Уже писаю-ю-ю“, – подвывает дитя снизу. Хватаю недопудренный торт, зубами запираю дверь, в два прыжка преодолеваю два лестничных пролета… и вижу одинокого младшего в коляске, который уже набирает воздуха в свои богатырские лёгкие, чтобы брызнуть злой слезой. „Кьяра!!! Где ты есть, чёрт возьми??!!!“ – ору я, и плевать на соседей. „Я наверху. С папой. Сейчас иду“. С папой? С каким таким папой? Я дрожу, как от электрического тока, потому что инерция запущена, я должна бежать и преодолевать, а мне надо стоять и ждать. Через минуту спускается Кьяра – с папой, действительно – и папа узнает о себе много нового. Я кричу что-то про безответственность и „есть у вас вообще мозги?!“, иду пятнами и трясусь всем телом, кроме руки, которая удерживает торт на безопасном от меня расстоянии. В этот момент в подъезд входит шаман, с пониманием смотрит на семейную сцену, горячо жмёт мужу руку, мол, ты заходи, если что, диван свободен. Не знаю, по кому из всех я больше хочу размазать торт, но муж его быстренько перехватывает. А я, продолжая кричать проклятья, стараюсь вырулить коляску из холла, потому что мы опоздали на полдник уже на час пятнадцать. Муж едва поспевает за мной и коляской и выглядит очень обиженно. Я внутренне жду, что он уронит этот растреклятый торт, и тогда… и тогда… гештальт завершится, шаблон разорвется, трафарет совпадет с контуром, и я сделаю что-нибудь ужасное. И меня оправдают».

День его глазами: «Вчера отмечали корпоративное Рождество в головном офисе в Страсбурге. Скукотища, конечно, но четвёртое вино было очень даже. Встал с трудом, голова гудит, принял душ, выпил фрэш на завтрак. Пришёл на вокзал. У транспортников забастовка, поезд отменили, следующий на Париж через три часа. Вот непруха! Придётся сидеть в кофейне. Смснул жене, выпил три каппучино, посмотрел фильм на ноуте, заказал штрудель. Хорошо пошло. Может, ещё и пива успею?.. Не-е, пора в поезд. Отосплюсь хоть там. Пришёл домой – никого. Принял душ. Съел горячего супа. Лёг на диван переварить, включил радиатор. Разомлел. Глядя на запотевающие окна (четвёртое было очень неплохим, мда, очень неплохим), вспомнил, что через две недели Рождество, а я ж семейный человек. Проявил истинный героизм – отскребся от дивана, оделся, вышел на улицу. Купил детям ёлку, бабе – кольцо с брильянтом. Пришел домой, в подъезде нашел своих детей, поднялся со старшей наверх, чтоб она сходила в туалет… Спустился, отгрёб по полной от жены. Было стыдно перед соседями. Собрав волю в кулак, до последнего держался джентльменом, помог ей донести торт до гостей и ушел в обиженку, то есть на день рожденья к приятелю в Восемнадцатый округ. Переживал, много думал, стоит ли ей такой дарить кольцо. Даже курил с досады. Вернулся домой в четыре утра, смотрю, мегера моя спит, только ножкой под одеялом дрыгает – спортом, наверно, во сне занимается. Подарю ей все-таки кольцо, вон она как для меня старается быть красивой, даже во сне».

***

Оскар имел нюх на стартапы с большим потенциалом. Он унюхал в нашем шинадане тот аромат возможностей мировой экспансии, который кружит головы инвесторам. За десять процентов будущей выручки он вызвался наладить его производство на китайской фабрике, где планирует перезапуск своей запатентованной лыженоски. Его очень кстати сократили из финансовой корпорации по договору сторон (а значит с комфортными отступными), и ближайшие два года страховая будет выплачивать ему существенный процент от зарплаты. «Самое время заняться действительно важным», – сказал он Гийому, и тот доверчиво решил, что речь о нашем шинадане. Визит в Китай был назначен на январь.

Я же не была так уверена, что именно казалось молодому изобретателю «действительно важным» на этом этапе биографии…

Через несколько дней Мэй заглянула к нам на ужин, как всегда с тремя подносами отвратительной еды. Я как раз отделяла ещё белый рис от того, что безнадежно пропитался соком утки, которая, судя по запаху, умерла своей смертью и некоторое время полежала в тёплом и влажном месте, прежде чем ею заинтересовался повар, когда Мэй сказала:

– Я хотела спросить тебя, не будешь ли ты против, если, когда мы поедем в Китай, я представлю Оскара семье как моего будущего мужа?

– А?!

– На самом деле у нас с ним, конечно, ничего нет. Просто так дела пойдут быстрее, отец охотнее согласится привлечь свои связи. Он только-только начал разговаривать со мной, хоть и сквозь зубы и исключительно по деловым вопросам, которые мама не в состоянии объяснить своими словами. Но если я буду с мужем, это многое изменит в его глазах. В Китае очень непросто быть незамужней девушкой с ребёнком.

– Но… ты хочешь сказать им, что он отец Ленни? Тот самый, который оторвал тебя от учебы и сделал бесплатной прислугой, а потом обрюхатил и отправил обратно в Париж?

– Нет, конечно нет! Я скажу, что это другой молодой человек, который был чрезвычайно добр ко мне и Ленни и с которым мы познакомились по работе. Это звучит достойно: познакомились по работе, правда?

– Угу, много лучше, чем на сайте знакомств, – растерянно ответила я.

– Так он будет выглядеть… как это у вас говорится?… рыцарем на белом коне. Папе он понравится, папа поможет ему в бизнесе и заодно простит меня. Это win-win situation[31], понимаешь!

– Да, но… А что будет, когда у тебя появится настоящий муж? Полагаю, китайские отцы не одобряют многомужество и развод?

– Я уже подумала об этом! – воскликнула Мэй. – У меня в семье никто толком не говорит по-английски. И потом, для них все европейцы на вид одинаковы. Да и навещаем мы друг друга нечасто. Если через несколько лет я привезу настоящего мужа, они даже не заметят разницы!

– Э-э-э… я даже не знаю… А что сам Оскар, не против?

– Я с ним ещё не говорила. Сначала хотела с тобой. Но, думаю, он будет за, если это полезно для бизнеса. У него очень деловой склад ума.

– Да, можно и так сказать… Мэй, я, конечно, не могу быть за или против, потому что это вообще не моё дело. Но раз ты сама спрашиваешь моего мнения, то мне кажется странным выдавать чужого человека за мужа, пусть и в бизнес-интересах.

– Я просто знаю, что дело пойдет гораздо легче, если Оскара будут считать моим женихом. И потом, так семья наконец признает Ленни. У неё появятся бабушка, дедушка и тётя!

Таким аргументам нелегко сказать нет. Я подняла руки в знак «тебе виднее».

Ночью я ворочалась, придумывая разные финалы этой истории. По законам жанра она никак, совсем никак не могла кончиться хорошо. Но как советчица я была полностью дискредитирована, ведь моя собственная история, если разложить её на сюжетные ходы, с самого начала выглядела неправильно и ни на каком этапе не обещала хеппиэнда.

Поехала в совместный отпуск с незнакомым мужчиной из совершенно корыстных соображений.

Переспала с ним практически в первый вечер.

Родила ребёнка до брака.

Вышла замуж под нажимом инстанций.

Совместный быт стала вести только четыре месяца спустя после свадьбы.

А полюбила мужа и вовсе в канун первой годовщины.

Возможно, у Мэй и Оскара тоже что-то такое интересное произрастёт из совершенно не плодородной на вид почвы. Не исключено, что, подписывая производственные контракты, они заодно подпишут и брачный. Вполне вероятно, что, создавая бизнес, они ненароком создадут семью. Пока мне оставалось только молча наблюдать и надеяться на благополучный исход. В любом случае, говорила я себе, отношения, начинающиеся как партнёрские, имеют лучший показатель выживаемости, чем те, где роли заранее распределены и зиждутся на гендерных предписаниях.

***

Чтобы подтянуться к дисциплинированной семье Гаэль, в которой хоть и не употребляли слова «лучший», но на практике были куда лучше нас, мы купили большие настенные часы в гостиную. С одной стороны, мы рассчитывали, что, глядя на циферблат с делениями, дети приучатся следить за временем. С другой, хотели доказать сами себе, что уже можем позволить себе приобретать вещи не только в «Икее», но и в интерьерных магазинах другого ценового сегмента. В паре Рыб у самых прозаических предметов и рутинных событий появляется глубокий смысл. Часы – то немногое, что было нам по карману из ассортимента «Мэзон дю монд». «Пока, – многозначительно сказал Гийом. – Вот вернусь из Китая, и будем планировать переезд на набережную Селестен».

В среду мы с детьми ели борщ между русской и французской школами. Стол, как всегда, был похож на поле битвы в алых подтёках бульона, несчастный Венсан ковырял гущу под моим взглядом, как под дулом винтовки, а Кьяра запихивала ложки в рот с выражением пленённого, но непокорённого партизана. Я жевала капусту и переживала насчет того, что готовлю я плохо, сын испачкал свёклой светлую рубашку, а дочь не чувствительна к семантическим нюансам приставок «при-», «за-» и «пере-».

– Мам, а сколько сейчас вообще времени? – спросила она вдруг.

Оказывается, точка, в которую она задумчиво смотрела весь обед, была на новых часах.

– Полпервого, – быстро ответила я в надежде, что на этот раз пронесёт. Не представляю, как без «при-», «за-» и «пере-» объяснить ей принцип деления циферблата римскими цифрами.

– А что эти значки значат?

Не пронесло.

– Палочка – это единица, галочка – пятёрка, а крестик – десятка, – сказала я безнадежно, потому что всё равно зря.

Кьяра напряженно смотрела на часы, силилась понять, и я понимала, что не поймёт, и сейчас мы войдем в штопор уточняющих вопросов. И вдруг она сказала:

– А-а, ну как в китайском! Только там десять – вот такой крест, а тут он наклонился.

И нарисовала на разлитом бульоне плюсик.

– Откуда ты знаешь, как в китайском? – спросила я.

– Мы на фа-уль-ва-ти-ве учили, который вчера. Человек пишется так, поле, ну только такое, где овощи растут или цветы – так, а коробка почти тоже так, только сначала эту палочку, а потом эту.

На влажном столе появлялись кресты и закорючки.

– Фа-куль-та-ти-ве. Это замечательно, что ты учишь китайский, – сказала я потрясённо. – Это очень полезный язык. На нём говорит одна седьмая населения планеты.

– Ни-че-го-не-по-ня-ла, – пропела Кьяра.

– Ну, смотри, на Земле живет семь миллиардов человек, – я нарисовала на бульоне кружок с точечками. – Из них миллиард – китайцы.

Кьяра долго смотрела на кружок.

– Не понимаю. Нас же не семь.

– Кого?

– Ну, нас, всех обычных, не китайцев.

– Не семь, – осторожно согласилась я, не до конца понимая, в какой капкан ступаю. – Почему же нас, не-китайцев, должно быть всего семь?

– Но ты говоришь, всех людей – семь миллиардов. Если миллиард – китайцы, то мы, значит, семь!

Я засмеялась и заплакала одновременно.

– Нет, малыш, нас – остальные шесть миллиардов.

– Значит, нас более много?

– Нас больше, да.

– Так почему ты говоришь, что надо учить их язык? Пусть учат наш!

– Да, но мы – все остальные – мы же разные. Русские, французы, итальянцы, испанцы, немцы – мы говорим на разных языках. А они, целый миллиард, говорят на одном китайском. Ну, то есть там много разных диалектов, но все китайцы так или иначе понимают мандаринский, – не удержалась я от уточнения и, конечно, опять всё испортила.

– Э? Из мандаринов?!

– Мандарин – так называется не только фрукт, но и китайский чиновник. Чиновник – это такой человек, который работает на государство, то есть следит, чтобы бы другие люди делали так, как хочет император.

– А-а, знаю-знаю! Тот, которого ты всё время хочешь!

– Да, – ответила я после паузы. – Он. А теперь давай помолчим, а то у меня голова перегорит.

– Как это? Загорит как cheminée[32]?!

– Нет, как лампочка. Когда лампочка много горит, а потом в ней кончается электричество и она умирает.

– Что-то̀?

– Что?

– Что-то̀?

– Да что «что-то» -то?!

– Ну, ты сказала «сяэлетричес-то̀».

– Э-лек-три-чес-тво, – медленно и чётко повторил Венсан и посмотрел на сестру как на глупую.

Немая сцена.

***

С момента подачи на гражданство прошёл год, и я начала волноваться, что сотрудники префектуры всё-таки не опросили других соседей и составили мнение обо мне по одному только отзыву соседки, помнящей Сопротивление. Мы всё чаще возвращались в разговорах к тому злосчастному экзамену, где пересыхающая Иссоль встала в один ряд с Роной и Рейном, и прикидывали, какие ещё ответы могли меня подвести.

Сама я была уверена, что агенты по натурализации не простили того, что я не работаю. Будь я на их месте, ни один иностранец без рабочего контракта не получил бы от меня заветной бумажки, сколько бы французских детей и недвижимости у него ни было. Ну а раз я сужу́ других, надо приготовиться и самой быть судимой. Я находила странное удовольствие в том, что мне не дадут гражданства, ведь это подтвердило бы моё убеждение: современному обществу не нужны femmes au foyer[33].

С очередным средневековым кожным заболеванием, давно побежденным в просвещённом мире, но периодически вспыхивающем в многонациональной Франции, мы пошли к дерматологу в глубины Тринадцатого округа. Это был единственный дерматолог на три округа, который брал новых пациентов и мог принять раньше, чем через три месяца, иначе бы мы никогда не сунулись восточнее площади Италии. По обе стороны тротуара тут растут устрашающие высотки с психоделическими граффити, и подростки, высыпающие из муниципальной школы, имеют совсем неевропеоидные черты. Кьяра жалась ко мне и задавала неудобные вопросы о расовом разнообразии Парижа. Я мужественно отвечала цитатами из учебника по гражданскому образованию за шестой класс, задания из которого переводила недавно для одной забавной подборки в журнале «Вокруг света».

До нужного адреса мы добрались быстрее, чем рассчитывали, и у нас остался зазор в четверть часа до назначенного времени приёма. Я решила, что разумней будет посидеть в сквере, чем в зале ожидания, где можно подцепить до кучи стафилококк или контагиозного моллюска. На детской площадке резвились громогласные дети, и мои бледнолицые сначала демонстративно затыкали уши, а потом бочком-бочком пошли к ним знакомиться. Через несколько минут они уже все вместе висели, как лемуры, на ветках дерева и гоготали над какими-то детскими шутками про причинные места. Я поозиралась в надежде, что какая-нибудь осмотрительная родительница вежливо, но эффективно попросит их слезть, не ломать дерево, не орать и не рисковать целостностью ног и рук. Но никаких мам вокруг не было, и я тоже решила не вмешиваться. Я устроилась на лавочке, где было поменьше голубиного помёта, и уже собиралась открыть книгу, чтобы сделать вид, что ничего не вижу, как глаз наткнулся на колоритную процессию.

Группа маскарадно одетых негритянок шла вдоль парковой ограды. На головах они несли многоэтажные чалмы, которые могли бы посоревноваться с причёсками Марии-Антуанетты, а их корпулентные тела были обёрнуты слоями канареечного хлопка. Казалось, это и не женщины двигались вовсе, а облако рюшей и воланов дичайших расцветок. «Девочки собрались на свадьбу», – догадалась я, не в силах отвести глаз от этой прекрасной и ужасной в своей аляповатости группы. Женщины дошли до меридиана моей скамеечки, и в профиль я заметила, у каждой к спине плотно привязан ребёнок в диапазоне от младенца до трёхлетки. Малыши сосали пальцы и вращали глазами по сторонам. Они казались не более чем аксессуарами праздничного наряда, нужными для симметрии и баланса, для того, чтобы уравновесить мощные бюсты в оборочках.

Поравнявшись с детской площадкой, женщины одновременно заголосили и замахали руками в сторону дерева. Дети поспрыгивали с веток и подбежали к ограде. Только мои остались сидеть в полной растерянности. Женщины оставили детям ЦУ на неизвестном языке, и «облако» поплыло дальше.

Я бездумно разглядывала последнюю мамочку, замешкавшуюся у забора: она что-то внушала двум отпрыскам через железные прутья. Я уже собиралась раскрыть книгу на закладке, как вдруг до меня дошло: это же моя соседка по роддому! Да-да, точно она, хотя и чалма в два раза выше. И значит эта рослая юркая девочка, что помладше, – та самая, родившаяся с Виней в один день! Вот так встреча, вот так совпадение! Я подалась вперёд в неясном порыве братания, но женщина уже развернулась и пошла догонять товарок. За спиной у неё болталась новенькая кучерявая макушка. Дети тут же забрались обратно на дерево.

Я прокручивала в голове эту сцену, обдумывала увиденное так напряжённо, что чуть не пропустила визит к врачу. Дерматолога слушала в пол-уха, поняла только, что это не проказа, хотя и похоже. Скорее всего, частный случай струпьевидной экземы, лечить тем-то и тем-то. Эка невидаль, а вы опять переполошились. Так вот оно что. Вот в чём секрет. Эта женщина в чалме только что преподала мне самый главный урок счастливого материнства. Надо просто… продолжать заниматься своими делами, будто ничего не изменилось? Совсем маленьких – привязывать к спине, тех, что постарше – предоставлять самим себе? Типа, хочешь – пойдём за мной, только чур не мешать. Не хочешь – оставайся дома. Следи за младшими, вари макароны, быстрей взрослей. Ведь права и свободы даются только тем, кто способен нести за себя ответственность.

…Когда через неделю по почте пришло приглашение на церемонию вручения национальной карты, радость во мне боролась с разочарованием. Всё-таки слишком они гуманны, эти французы. Вот за что, за что они приняли меня в свои ряды? За адаптацию к мягкому климату и ко вкусу круассана на завтрак? За то, что десять лет терплю рядом с собой этого красивого, чуткого, носатого мужчину? Я же абсолютно балластный член общества и ничем не смогу отплатить Франции за гостеприимство.

Модель мироздания, где каждому воздавали по заслугам, рушилась на глазах. Мир оказался несправедливо добр ко мне, а сложнее всего мне даётся переваривать именно несправедливость.

***

– Ты знаешь, а она, оказывается, неглупая баба, моя свекровь, – сказала Люда, отхлебнув чая.

Не дожидаясь торжественной церемонии, мы собрались отпраздновать присвоение мне гражданства. Людмила, правда, пришла в чёрном, потому что ничего радостного, на её взгляд, новый статус мне не сулил. Теперь будет гораздо сложнее вести двойную бухгалтерию.

Из того, что подруга была не в духе, я заключила, что многие тысячи евро за китайские дамки частично или полностью застряли в Гугле.

– Не совсем в Гугле и не совсем застряли, но… это займёт несколько больше времени, чем мы рассчитывали, – объяснила она.

Все силы семьи были брошены на их вызволение. И тут-то свекровь, от которой обычно одни нервы да неприятности, сыграла свою звёздную роль. В критический момент у этой высокомерной костлявой женщины право-католического воспитания проявился недюжинный криминальный гений и полное отсутствие пиетета перед принципами Республики. Сделав пару звонков приятельницам по бриджу, она добыла номера счетов, через которые можно «отбелить» сомнительные деньги. Она передала их сыну и посчитала проблему решённой.

Но тут предприятие наткнулось на неожиданное препятствие – принципиальность самого Рафаэля. Положение подпольного миллионера его категорически не устраивало. Он гордился тем, что заработал деньги своим умом, и желал почивать на лаврах легально.

– Его можно понять, ведь эти деньги – показатель жизнеспособности его идеи, – против желания вступилась я за Рафаэля. – Ему не хочется их прятать, наоборот, хочется ими хвастаться.

Люда выпучила глаза.

– Вот уж не думала, что ты встанешь на его сторону. Хвастаться деньгами во Франции – это лучше сразу под гильотину лечь.

– Я не встаю ни на чью сторону, я просто говорю, что его можно понять…

– Ну что можно понять, Даша?! Что ему хочется купить гоночную машину и щеголять часами от «Патек-Филиппа»? Это же мелко, в конце концов! У нас кредит за квартиру не выплачен, между прочим.

– Вот, кстати, деньгами неподтверждённого происхождения вы не сможете отдавать кредиты, там же всё безналом проводится.

– Если бы! Для этого есть варианты. Нет, его принципы волнуют, понимаешь! – Люда с досадой махнула рукой. – Вот только свекровь меня и поняла в этот нелёгкий момент. Так и сказала: «Любимый сын, ты глупец! Тебя обдерут, как гуся в Болгарии».

«Наверно, тоже смотрела тот страшный репортаж, после которого Беатрис с брезгливостью дотрагивается до Кьяриного пуховика», – подумала я.

В общем, свекровь поняла, что в смысле аморальных демаршей в этой семье можно рассчитывать только на Людмилу. И две женщины, объединившись в противозаконном порыве, принялись спасать идеалиста Рафаэля от губительного интереса налоговых инспекторов. Деньги пошли окружным потоком через Украину и Польшу и сейчас бесшумно приближались к подставным французским счетам. Рафаэль был обижен на жену и мать, зато две женщины нежданно-негаданно нашли общий язык. Мадам даже приезжала к Людмиле на кофе и привезла коробку эклеров из самой пафосной кондитерской Семнадцатого округа.

– А на рождество подарила мне заварочный чайник, представляешь, – продолжала Люда. – Из лиможского фарфора, с летающими обезьянками.

– Это намек, думаешь? – пошутила я. – Летающие обезьянки?

– Это – нет. Но при использовании выяснилось, что содержимое вытекает у чайника не из носика, а из-под крышки. Я думала, листьями забилось, решила промыть… и выяснила, что в носике дырки нет вообще! То есть она так аккуратненько запаяна фарфором!

Я прыснула от смеха.

– Вот это намёк, это я понимаю! Чайник с запаянным носиком – это ж как чемодан без ручки!

– Ага, как пластиковую шоколадку ребёнку подарить. Когда я ей позвонила пожаловаться, знаешь, что она мне сказала? «Ma chère, возьмите кольцо с большим брильянтом и медленно вкручивайте в заросшее место изнутри. Носик предварительно смочите водой. Камень в диаметре не должен превышать размер носика в самом тонком месте». Ты понимаешь, какой лайфхак для экономных хозяек? А я тут его по-тупому шпажкой от барбекю долблю!

– А ты? Что ты ей ответила? – спросила я сквозь хохот.

– Ну что-что… Сказала, не уверена, что диамант такой смешной каратности найдется в моей шкатулке, хорошо, мол, что есть соседи – одолжу у кого-нибудь.

– У меня только такой есть, – я протянула ей руку с моим рождественским подарком.

– О, наконец-то! То есть теперь ты по-настоящему, по-русски жена, да? Товарищ в тебя вложился.

– Жена – да. Но мне тут знающие люди сказали, что за каждого ребёнка принято по драгоценности дарить. Особенно дорогие – за мальчиков. Так что теперь пусть легитимизирует потомство.

– Владычица морская, – поджала губы Люда. – Но вообще ты права, этой крошкой носик, конечно, не продолбишь. А зачем нужны брюлики, как не для удаления фарфоровых аденоидов!

– Для царапанья плохо припаркованных машин.

– Смотрю, ты уже в теме! А ведь не прошло и двух месяцев, что ты брильянтовладелица.

– Налету схватываю! А вообще, по-моему, твоя свекровь намекает, чтоб ты чаще приглашала её на чай. У неё-то на пальцах наверняка найдется алмаз подходящего диаметра.

– Ну да, наверное, надо позвать. А то прямо не знаю, что с этим чайником делать. Стоит пока себе, пылится на серванте. Только место занимает. Цветы в него ставить, что ли?..

Под пером умелого писателя чайник с запаянным носиком мог бы превратиться в идеальную метафору для множества процессов. Но у меня, понятно, все линии сходились в одну точку. Не успела хлопнуть дверь за Людой, как мысли потекли по выглоданному годами руслу: вот и я так стою пылюсь на полке серванта, сохраняя форму чайника, но лишённая главной чайниковой функции – наливать. Неудачная шутка посудного дизайнера. Просчёт фарфорового технолога. То ли ошибка производства, то ли изящная придурь декоратора интерьеров. Декретный журналистик. Мамаша на полставки.

Я так привыкла ругать себя за всё, от лени, с которой читаю детям книжки на ночь, до неизобретательности в области завтрака, что без труда вливаюсь в любые негативные сравнения… Зачем, ну зачем мама достаточно любила меня в детстве, и мне теперь не нужно заполнять ребёнком пустующие резервуары самооценки? Зачем, ну зачем она говорила, что нужно любить свою работу и вообще правильно ставить ударения? Как теперь переписать себя заново, чтобы сделать своих детей счастливыми?

Я механически налила очередную чашку чая и села разбирать корреспонденцию. Из кипы писем с Гийомовыми зарплатными ведомостями выпал толстый коричневый конверт формата А4. «Очередной „Нэшнл Джеогрэфик“ от Лесли», – подумала я, увидев марку с Мерлионом. Она всё-таки уволилась из своей корпорации до прободения язвы. Но накопленные знания не пропали даром: специалист по сложным логистическим случаям, она точно знает, как, в чём и с какими бумагами провозить в самолёте своего короткошерстного приятеля. Монти побывал уже в десятке экзотических стран и регулярно появляется в рубриках «Над номером работали», выглядывая из-за объектива Лесли Спайден.

Я надорвала конверт. Но вместо жёлтого журнала оттуда высыпались бумаги. Много-много бумаг на английском. Я взяла титульный лист:

«Уважаемая мадам Мийе,

Мы получили ваше письмо с описанием проекта и пробной главой. Тема, заявленная вами, кажется нам очень важной и своевременной.

К сожалению, наша программа рассчитана на писателей, работающих на английском языке, и мы не можем пригласить вас в рамках национальных квот.

Однако ваша тема получила живой отклик у Ассоциации работающих женщин Сингапура, которой мы перенаправили ваше мотивационное письмо и фрагмент рукописи. Она изъявила желание взять на себя расходы на ваше пребывание и на последующий перевод вашего произведения на английский и китайский языки.

Таким образом, мы рады сообщить, что вам предоставляется место в нашей писательской резиденции сроком на пять месяцев с полным пансионом и ежемесячной стипендией в размере 1500 сингапурских долларов.

В приложении вы найдете подробное описание условий пребывания.

Просим вас как можно скорее связаться с Комитетом для улаживания формальностей…»

Послесловие

«Статья профессора политологии Эндрю Моравчика про то, как он был «лидирующим родителем», начинается с того, что Эндрю познакомился с будущей женой в Принстоне «в тот год, когда девочки стали доминировать над мальчиками не только числом, но и, частенько, учебными результатами». Совершенно обычная ситуация, например, у нас на журфаке. Но из неё Моравчик делает неожиданный вывод: «То есть мне с самого начала было очевидно, что наши с Анн-Мари шансы построить карьеры как минимум равны. Ей тоже»[34].

В 1999-м году, в самом центре столицы России, в историческом здании её главного университета – МГУ – заведующий кафедрой тележурналистики объявил перед двумя сотнями свежепринятых студентов: «В телегруппу будет письменный конкурс. Но сразу предупрежу: мальчишек беру всех, а из девчонок – самых красивых или совсем уж гениальных».

Не сглупи ты тогда, ближайшие годы этот преподаватель думал бы не о наборе в группу, а о том, что бы ещё продать, чтобы возместить свидетельницам его сексистского заявления моральный ущерб – мечтаю я иногда. Но сразу себя успокаиваю: упущенный шанс обогатиться был довольно призрачным. Ведь мы не в Штатах, нет. В инструкции к стиральной машине у нас не переводят строчку «не подходит для мытья живых существ». Не нужно нам объяснять очевидное, вот как в этом случае: что женщина нужна для украшения кадра, а не для беготни с тяжеленной камерой… Удивительно, как «некоторые феминистки» не понимают, что это для их же блага!

Таких эпизодов «заботливого унижения» в жизни современной женщины много, очень много. И когда я думаю о них, я становлюсь злой, очень злой. И даже забываю, как пользоваться фигурами речи. Мне хочется сорвать с себя клоунский нос или кафтан заплаканного Пьеро и сказать прямо, без ужимок, как в том эпизоде «Карнавальной ночи»: товарищи, так и так, женщина у нас до сих пор неполноценный член общества, и это завуалированное современное рабовладение поддерживается культом материнства, домоводства и мужеведения. Что, мол, дорогие женщины, вы не обязаны. Вам внушили, что работать мамой и хранительницей очага – ваше предназначение, потому что это отличный способ не допускать вас до конкурентной борьбы.

Ведь вы лучше учитесь в школе, глубже вгрызаетесь в гранит науки и строже дисциплинируете мысль. В университете вы стоите в первых строках оценочных ведомостей. Вы точнее чертите, быстрее читаете, старательней систематизируете. Почему же вас так ничтожно мало в политике и на руководящих постах, в списках мишленовских поваров и кризис-менеджеров? В какой момент биографии вы добровольно сходите с дистанции, уступая место вчерашним троечникам, которые на троечку строят мир, где жить вам и вашим детям?

Вопрос отнюдь не риторический. Эта точка невозврата называется декрет.

По мере развития цивилизации homo sapiens всё дальше уходит от природы, от своих корней, – сетуют традиционалисты и аграрии. Вот вам за это парниковый эффект, еда в капсулах, ипотечный пузырь, финансовые пирамиды, виртуальный секс и гей-браки. И если уж на то пошло, сужение таза, делающее роды такими болезненными, – побочный эффект прямохождения, которое отделило человека от обезьяны. У прогресса есть цена, и цена эта – изгнание из рая.

Традиционалисты и аграрии искренне удивляются, когда другие люди им совершенно искренне говорят: да я в этот ваш рай умолять будете – не вернусь!

Доверчивый отказ от познания, объяснение атмосферных явлений гневом божьим – Эдемский сад у человечества вроде бы в прошлом, а в 1992 году Ватикан даже признал, что Земля вращается вокруг Солнца. Вместо беззаботных самок и самцов этот суровый мир, крутящийся вокруг звезды в соответствии с законами небесной механики, теперь населяют программисты, инженеры, врачи, художники, юристы, лингвисты, менеджеры. И некоторые из них – женщины, которые не желают больше строить свою жизнь по остаточному от детей и мужа принципу, а желают называть своими именами лунные кратеры и химические элементы. Раньше их можно было стукать головой о стенку пещеры, жечь на кострах, не давать права голоса на выборах, не пускать в школы, линчевать за отказ выходить замуж, желание читать и любое другое неподчинение отцу, а в его лице – богу. А теперь, о ужас, у них есть конституционные права.

Что такое дети, для чего они нужны и как в с ними обращаться – это отныне совсем не праздные вопросы. Когда популяция состоит преимущественно из существ, чьим существованием управляют не столько яички и яичники, сколько мозг, материнство перестаёт быть естественным состоянием. Не совсем понятно, зачем дети, например, физику-ядерщику? Как филологу с ними разговаривать? А управленцу высшего звена – какие методы human-менеджмента к ним применять? Книгам про родительство место в разделе «Саморазвитие», а то и в «Гуманитарных науках». А пока они остаются на полках «Женской литературы», наши дочери приговорены становиться сырьевыми придатками чужих мужчин, а наши сыновья – ложиться в прокрустовы ложа чужих ожиданий.

Общественный договор между добытчиком и хранительницей устарел в тот момент истории, когда право сильного сменилось правом умного. С тех пор так и повелось: слабые женщины ищут сильных мужчин; сильные женщины ищут себя».

Текст, дописать который мне тогда помешала опрокинутая кастрюля

Примечания

1

Т. Ханна «Что такое соматика»; Somatics Magazine-Journal of the Mind/Body Arts and Sciences, Volume V, No. 4, Spring-Summer 1986

2

фр. «неверный шаг»

3

англ. «Что опять за хна?»

4

фр. assistanat – государственная философия перераспределения благ в пользу социально пассивных слоёв населения

5

англ. «беременна»

6

фр. «сервис без перерыва»: кухня открыта целый день, тогда как в большинстве ресторанов – с 12.00 до 14.00 и с 19.00 до 22.30

7

«Как жить с французом?», Рипол, 2014

8

от англ. kid (ребёнок) + adult (взрослый) – приверженцы субкультуры, где «взрослые» темы представлены в традиционно детских жанрах – мультиках, комиксах, одежде с крупными принтами и т. д.

9

cм. «Как жить с французом?», Рипол, 2014

10

cм. «Как жить с французом?», Рипол, 2014

11

лат. «бог из машины» – приём античного театра, когда в безвыходной ситуации счастливую развязку обеспечивает божественное вмешательство

12

фр. débrouille-toi – «крутись, устраивайся»

13

англ. «У вас очень милые дети!»

14

фр. «акт о состоянии помещения, составляется перед въездом и выездом съёмщиков»

15

от англ. share – делиться

16

фр. «моя маленькая»

17

от англ. holy war – «священная война»

18

см. «Как жить с французом?», Рипол, 2014

19

фр. «мясная лавка»

20

фр. «булочная»

21

CAF (Caisse d’Allocations Familiales) – касса семейных пособий, ведающая социальными выплатами и определяющая базу тарификации госуслуг для каждой семьи. Так, ежемесячный доход семьи делится на некоторое количество частей: взрослый представляет собой единицу, ребенок или другой финансово зависимый член семьи – 0,5. Чем больше в семье «частей», тем меньше она будет платить за госуслуги.

22

уровни владения во французской системе обучения горнолыжному спорту

23

фр. «материнство»

24

слово-паразит, характерное для юго-запада Франции, дословно переводится как «путана»

25

фр. «последний класс французского лицея, соответствующий нашему 11-му»

26

фр. «частный гостевой дом, альтернатива отелям, хозяева которого предлагают постояльцам также стол и культурную программу»

27

фр. ругательство, можно перевести как «стерва»

28

фр. «разгон облака русские»

29

фр. «укрывательство от налогов»

30

фр. «беспечность, равнодушие»

31

англ. «ситуация, в которой выигрывают все»

32

фр. «камин»

33

фр. «домохозяйки»

34

Why I Put My Wife’s Career First, Andrew Moravscik, The Atlantic, October 2015 issue

Content

Делать детей с французом
Дарья Мийе

Вступление

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. Скажи мне, кто твой друг…

II. Проекты на сытый желудок

III. Вставай, проклятьем заклеймённый…

IV. Прощай и здравствуй!

V. Если у вас тётя – есть

VI. Китайский квартал

VII. Взрослые игры

VIII. Леди и джентльмены

IX. Отъезжающий автобус – не ваш

X. Внукодети

XI. Ад – это другие

XII. Если б я была Болдарь

XIII. Hope of Deliverance

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XIV. Нулевая параллель, нулевой меридиан

XV. Моя чужая дочь

XVI. Холодное сердце

XVII. Регресс на фоне общего прогресса

XVIII. Немного секса в холодной воде

XIX. Питание и воспитание

ХХ. Две категории женщин

XXI. Вега в неблагоприятной аспектации

XXII. Тридцать лет

XXIII. Уборка и другие формы психоза

XXIV. Наброски ко второй трети

XXV. Военное положение

XXVI. Красное, острое, горячее

XXVII. La vie en rose

XXVIII. Диалог поколений

XXIX. Побег

XXX. Двойные стандарты

XXXI. Бонни и Клайд

XXXII. Paroles, paroles, paroles

XXXIII. Выдержки из анамнеза

XXXIV. With a little help of my friends

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXXV. Заводной апельсин

XXXVI. Словообразование и смыслоупотребление

XXXVII. Французский блюз

XXXVIII. Суть демократии

XXXIX. Принятые ситуации

XL. Биология и сопромат

XLI. Краткий курс русского чаепития

XLII. Тяжеловесные люди

XLIII. Разгон облаков и установление хорошей погоды

XLIV. О возможностях хэппиэнда

Послесловие

Примечания