Андрей Федосов, Раффенспергер Кристиан

Королевство Русь. Древняя Русь глазами западных историков

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Федосов А.В., 2021

© Raffensperger C., 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Обычно отображение истории России, как и любого другого государства в зарубежной историографии, – это особая тема и ей сложно дать какую-либо однозначную оценку, так как значительное место в ней, как правило, занимают политико-эмоциональный фактор, идеологические, этнические противостояния. Однако надо отметить, что при непосредственном общении с зарубежными историками всего вышеперечисленного не ощущается. Впрочем, не все они идут на диалог, а те, кто соглашается, не всегда разрешают использовать их точку зрения на какую-либо проблему в печатных работах либо разрешают, но без ссылки на авторство. Поэтому авторы выражают благодарность тем специалистам, которые разрешили озвучить в нашей работе их мнение.

К середине XIX в. в российской историографии уже были сформированы два подхода к истории возникновения Древнерусского государства: норманизм и антинорманизм. В это же время начала формироваться и англо-а мериканская историография по этому вопросу, но н а позиции норманизма. Однако в это время обостряется политическое, идеологическое, конфессиональное противостояние России и Европы, что нашло отражение в работах историков, политиков и общественных деятелей, где Россию изображали отсталой, полуварварской страной. В связи с этим Н.Я. Данилевский писал: «Откуда же и за что же, спрашиваю, недоверие, несправедливость, ненависть к России со стороны правительств и общественного мнения Европы? Обращаюсь к другому капитальному обвинению против России. Россия – гасительница света и свободы, темная, мрачная сила, политический Ариман… У знаменитого Роттека высказана мысль… что всякое преуспеяние России, всякое развитие ее внутренних сил, увеличение ее благоденствия и могущества есть общественное бедствие, несчастие для всего человечества. Это мнение Роттека есть только выражение общественного мнения Европы»1.

Ответы же на эти вопросы мы находим в статье К. Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII в…» (июнь 1856 – март 1857): «Неодолимое влияние России заставало Европу врасплох в различные эпохи, оно пугало народы Запада, ему покорялись, как року, или оказывали лишь судорожное сопротивление. Но чарам, исходящим от России, сопутствует скептическое отношение к ней, которое постоянно вновь оживает, преследует ее, как тень, усиливается вместе с ее ростом, примешивает резкие иронические голоса к стонам погибающих народов и издевается над самим ее величием, как над театральной позой, принятой, чтобы поразить и обмануть зрителей. Другие империи на заре своего существования встречались с такими же сомнениями, но Россия превратилась в исполина, так и не преодолев их. Она является единственным в истории примером огромной империи, само могущество которой, даже после достижения мировых успехов, всегда скорее принималось на веру, чем признавалось фактом. С начала XVIII столетия и до наших дней ни один из авторов, собирался ли он превозносить или хулить Россию, не считал возможным обойтись без того, чтобы сначала доказать само ее существование. Но будем ли мы рассматривать Россию как спиритуалисты или как материалисты, будем ли мы считать ее могущество очевидным фактом или просто призраком, порожденным нечистой совестью европейских народов, – остается все тот же вопрос: „Как могла эта держава, или этот призрак державы, умудриться достичь таких размеров, чтобы вызывать, с одной стороны, страстное утверждение, а с другой – яростное отрицание того, что она угрожает миру восстановлением всемирной монархии?“ В начале XVIII столетия Россию считали внезапно появившимся импровизированным творением гения Петра Великого. Шлёцер, обнаружив, что у России есть прошлое, счел это открытием, а в новейшие времена такие писатели, как Фаллмерайер, не зная, что они следуют по стопам русских историков, решительно утверждают, что северный призрак, устрашающий Европу XIX в., уже нависал над ней в IX столетии. По их мнению, политика России начинается с первых Рюриковичей и систематически, правда с некоторыми перерывами, продолжается до настоящего времени»2.

Прошло более 160 лет. Мир неузнаваемо изменился. Идеологические барьеры последних десятилетий исчезли, и, казалось бы, народы и их правительства будут легче идти на сближение. Однако этого не происходит. Значит, прав К. Маркс. И прав Н.Я. Данилевский: «Европа враждебна России», так как не является частью германо-романской цивилизации. И не пора ли прекратить униженно «втираться», по его мнению, туда, где нас считают чужими, где нормы жизни двух народов почему-то объявлены общечеловеческими?

И все же интересно, как современные зарубежные историки, в том числе и англо-американские конца XX – начала XXI в., подходят к вопросам истории России и конкретно ранней истории и государственности Руси? Сохраняются ли былые предубеждения и неприятие? Надеемся показать в этой книге.

Во время работы нам неоднократно высказывались сомнения в целесообразности ее написания. Серьезные историки уверяли, что англо-американская историография «вторична» по отношению к отечественной, да и объединение английских и американских историков в одну группу вряд ли допустимо и уместно и т. д. Хотя большинство современной историографии по истории Руси – России, за очень малым исключением, не было известно не только широкой публике, но и специалистам, так как большинство изданий до сих пор не было переведено на русский язык. Конечно, можно игнорировать работы зарубежных историков, особенно по вопросам ранней государственности Древней Руси, но надо помнить, что и российская, и англо-американская историография появляются почти в одно время и имеют, по сути, общие корни. И здесь уместно привести мнения самих американцев, а также мнение человека, имеющего богатый научный опыт и опыт преподавания истории Руси в Гарварде. Вот мнение одного молодого американского историка, просившего не раскрывать его имени, так как это, возможно, может повредить его отношениям с российскими коллегами: «Я ничего не слышал и не знаю о „вторичности“ нашей историографии. По-видимому, подобные разговоры идут кулуарно, но я не имею ничего против „вторичности“ американской или чьей-либо другой историографии по отношению к российской. Это вполне объяснимо. Вы имеете полное право не замечать или критиковать позиции и концепции зарубежных специалистов, но отвергать их значимость вряд ли уместно. У нас существует мнение, что в традиции российской историографии – поиск врага: „Думайте так, как и мы, воспринимайте мир так, как воспринимаем его мы“, а любое свободное мнение многие у вас считают враждебным выпадом. Смешно и грустно, так как мы пишем о времени, свободном от идеологии. Тем более что корни и российской, и англо-американской историографии имеют общий источник. И не наша вина в том, что в свое время наши позиции разошлись под влиянием идеологии. И нам непонятно, почему у вас нельзя специалистов – носителей одного языка объединять в одну группу, тем более что именно американская и английская историографии о Руси – России наиболее значительны».

А вот мнение другого историка: «Многие американские исследователи истории Руси – России с сожалением знают отношение к своим работам у вас в стране. Обычно говорят: „Ну, что они могут знать о нашей тысячелетней истории, ведь их истории всего-то 200 лет?“ Это огорчает. Конечно, так думают не все, но многие. Я не раз слышал подобные утверждения, и мне всегда хотелось спросить, почему вы только себе присвоили право заниматься историей Руси/России? Да, нашей истории, истории нашего государства не более 250 лет. Но эту историю мы не подвергаем сомнениям, так как она выстрадана нами и прошла на наших глазах. А ваша тысячелетняя история началась с „призвания варягов“ – немцев, которые вначале организовали вашу власть, а затем, через тысячу лет преподнесли вам вашу письменную историю, и ваши историки стали вести отсчет русского бытия от призвания варягов, и только единицы поднимали голос „против“. Слышали их? Вы до сих пор спорите о ее вариантах. Но мы лишены высокомерия, так как считаем, что историческая база для изучения истории России для всех одна и она известна всем. Кроме ПВЛ, которую вряд ли серьезные исследователи могут сегодня считать подлинно историческим документом, „Вертинских анналов“ и нескольких мусульманских сообщений, нет ничего. Однако какова российская историография? Но почему-то до сих пор, вопреки воле вашего президента, так и не создан единый учебник вашей истории. Неужели ждете еще одного призвания и его напишут за вас? Да, у нас общие учителя. Многие в Америке влюбились в русскую историю, в русскую литературу благодаря вашим эмигрантам, которые стали преподавать в наших университетах и прививать интерес к русской культуре. Поэтому я думаю, что „стартовые^11 условия наши равны. Конечно, между нами существуют разногласия, но они касаются только идеологических вопросов. Мы разные, но это не должно нам мешать сохранять свою идентичность (так, кажется, говорит ваш президент), и это не должно быть неким барьером между нами в XXI в. Поэтому я с интересом наблюдаю за работами российских историков и за вашим проектом, несмотря на языковые сложности. И конечно, хочется, чтобы наши американские усилия были услышаны и поняты в России».

Схожее мнение высказывает и один из авторов книги: «Вопрос об источниках англо-американской и российской исторической науки весьма интересен. И хотя я согласен, что мы пользуемся одними и теми же источниками, но подходы к ним зачастую разнятся. Как ученый, я вижу ваше преимущество в том, чтобы быть частью лингвистической традиции, поскольку это облегчает изучение источников, и жить там, где разворачивались события средневековой истории (например, в Новгороде). Однако я полагаю, что одно из моих преимуществ состоит в том, что я, будучи американским ученым, подхожу к изучению российской истории без идеологического багажа (явного или неявного). Я не русский и не украинец. Я не живу вместе со средневековой историей. И хотя в США есть сильная националистическая традиция, она не распространяется на средневековое прошлое, а потому не влияет на мою работу. Поэтому я рассматриваю все это как преимущество, которое помогает объективно изучать различные материалы. Если под контекстом подразумевается время, когда писались работы о Руси, то я могу понять, почему это важно. Например, многотомная „История Украины-Руси“ М. Грушевского была написана на рубеже XIX–XX вв. в контексте дискуссии о зарождении украинской нации. С другой стороны, это прекрасное произведение по истории средневековой Руси, поскольку он использовал данные всех источников (латинских, греческих и славянских), рассматривая их в комплексе, а не создавал образ изолированной Руси, которая связана только с Византией, как часто делали его русские современники. Фундаментальная работа Дмитрия Оболенского „Византийское Содружество^11 не могла избежать идеологического влияния холодной войны, представляя средневековый мир так же расколотым на Восток и Запад, хотя такого разделения и не было в источниках, которые он великолепно знал. То же самое, я уверен, относится и к евразийскому движению. При этом я не думаю, что работы Димника, Франклина, Шепарда, да и мои тоже (если упомянуть лишь нескольких), подвержены влиянию идеологии. Разумеется, у всех нас есть свои пристрастия или предрассудки, как и у всех людей. Но про себя я бы сказал, что я всегда старался избегать их в своих работах».

Таково мнение американских современников.

Академик НАН Украины А.П. Толочко, который имеет богатый опыт преподавания в Гарвардском университете, так ответил на вопрос авторов: «Разделение историографии по принадлежности к государству или „прописке“(столь популярная идея в российском научном сообществе, по-прежнему распределяющем науку на „отечественных“ и „зарубежных“ исследователей) имеет абсолютный смысл. Конечно, существуют „национальные“ школы в той или иной дисциплине, различающиеся набором любимых идей, иконостасом авторитетов или даже просто стилистикой. Но есть дисциплины „международные", то есть те, где люди из различных традиций работают в рамках схожих или даже единых принципов, на основании одного круга идей и подходов, в рамках единых методологических принципов. Более того, часто такие дисциплины еще и институционально объединены: общими конференциями и съездами, общими журналами и сборниками, перекрестными стажировками в различных научных центрах».

Поэтому так называемая вторичность за рубежом сегодня воспринимается как отголосок холодной войны. А в России, скорее всего, как реакция на публикации некоторых западных исследователей прежних лет, в которых иногда Русь не воспринималась в качестве европейской страны. Однако в последнее время, судя по работам англо-американских историков, а также по нашему наблюдению, этот подход изменен, наметилось и некоторое сближение в позициях, в том числе и за счет прямых контактов, хотя они явно недостаточны.

Этим и объясняется интерес рассмотреть работы ряда англо-американских авторов с начала 70-х гг. XX в. и по настоящее время, в которых особое внимание было уделено концепциям становления и развития древнерусской государственности. Тем более что в своем большинстве они не были переведены на русский язык и не введены в научный оборот, а научные интересы авторов работы в области истории Древней Руси и их знание английского языка совпали. Этим объясняется и выбор темы исследования. Немаловажно и то, что последняя обобщающая работа, в которой рассматривались концепции западных, в том числе англо-американских, авторов, была издана в Советском Союзе в 1964 г. – «Современная буржуазная историография Древней Руси» В.П. Шушарина. В настоящее время в отечественной науке таких работ практически нет. Таким образом, данная работа частично восполняет этот пробел.

Структурно книга состоит из двух частей. Предваряет ее рассмотрение и анализ новейшей англо-американской историографии по истории Древней Руси IX–XII вв.

Вторая часть – это перевод ранее не издававшейся на русском языке книги профессора Виттенбергского университета (Спрингфилд, штат Огайо, США) К. Раффенспергера «Королевство Русь», которая впервые была опубликована в 2017 г. в издательстве Arc Humanities.

Часть первая

Древняя Русь в современной англо-американской историографии

Глава 1

Историки и школы

Начало англо-американской историографии о Руси/ России было положено в XVI–XVII вв., когда стали появляться первые заметки путешественников, дипломатов и купцов о Московии, «обыкновенно именуемой Россиею». Однако в них мы не найдем страниц об истории Древней Руси, кроме некоторых отрывочных сведений, поскольку авторов в основном интересовало настоящее или недалекое прошлое страны. В дальнейшем глобальные исторические события, которые происходили в России, стимулировали интерес и повышенное внимание к ее истории. Но особую роль в расширении этого интереса, по признанию большинства самих англо-американских историков, сыграли бурные события начала XX в. и российские эмигранты, которые в 20-х гг. стали преподавать в их университетах. Ими стала закладываться не только историческая основа взглядов, но также и идеологическая направленность исследований, которой придерживались в дальнейшем все англо-американские ученые в отношении российской истории. И на тот момент эта база была, по-видимому, общей как для российской, так и для англо-американской историографии. Но в результате известных событий в России, а затем и в СССР их позиции стали расходиться. В них все больший вес занимало идеологическое противостояние. Но в это время увеличилось общее количество работ различной направленности за счет учеников эмигрировавших российских специалистов, занимающихся проблемами истории Древней Руси. Однако тема истории зарождения и формирования Древнерусского государства не была объектом интереса, внимания и изучения со стороны англоамериканских историков. Поэтому и историография их по этому вопросу составляет не самую значительную часть объема зарубежной историографии, в отличие, скажем, от их немецких и скандинавских коллег, у которых были более тесные и продолжительные контакты с восточными соседями. Определенную негативную роль в этом вопросе играл и до сих пор играет языковой барьер и то, что многие работы англо-американских авторов, в том числе и современные, не издаются на русском языке и неизвестны широкому кругу специалистов, как, впрочем, и работы российских историков за рубежом. Поэтому значительная часть работ остается за рамками исследований. В результате на сегодняшний день в отечественной научной литературе почти нет работ, которые посвящены анализу современной англо-американской историографии. Те же работы, которые выходили из печати до 90-х гг. XX в., содержат в основном критический материал, основанный на различных идеологических подходах. И как итог: количество упоминаний работ англо-американских авторов и их цитирование в отечественной историографии ничтожно, а в последнее время их количество стало единичным. Хотя именно в период с 90-х гг. XX в. и по настоящее время в их странах вышел ряд серьезных интересных работ, в которых идеологический подтекст отсутствует, а Русь представлена как важная составная часть Европы. Но и эти работы оставались и остаются малоизвестными у нас в стране. Поэтому целью данной работы является ознакомить читателя с работами англоамериканских историков, которые до сих пор еще не были переведены на русский язык. Кроме того, определить, какие изменения произошли в их взглядах и концепциях с начала 70-х гг. XX в. и до конца второго десятилетия XXI в. по проблемам истории Древней Руси середины IX – начала XII в.

Выбор этого временного интервала обусловлен тем, что именно в этот домонгольский период, по мнению большинства англо-американских авторов, происходило формирование и укрепление ее государственности в традициях народов ее населявших. И в это время это новое политическое образование не было чем-то инородным для остальной части Европы, поскольку политогенез Древней Руси шел по тем же лекалам. Однако монгольский период отдалил и наложил свой отпечаток на европейский вектор развития страны. Поэтому особое внимание в работе будет уделено концепциям, изложенным в монографиях и статьях по вопросам происхождения и становления Древней Руси. Также мы познакомим читателей с биографическими данными авторов рассматриваемых работ.

Термин «англо-американская историография» в нашей работе объединяет историков из трех стран – Великобритании, США и Канады. Использование термина объясняется не только тем, что авторы являются носителями английского языка, но и тем, что некоторые авторы работали и в Великобритании, и в США, а также тем, что, как будет видно из дальнейшего, концепции и идеи различных исследователей по основным проблемам возникновения и формирования древнерусской государственности совпадают и имеют общие истоки. Торговая теория происхождения Руси, «норманизм», концепция Русского каганата и некоторые другие были принесены в британские и американские научные центры русскими историками-эмигрантами.

Однако у российских коллег зачастую возникают сомнения, возможно и допустимо ли подобное объединение, поскольку они считают такое объединение неприемлемым. Мы в начале уже касались этой темы, однако, по-видимому, это требует дополнительного разъяснения. Вот мнение по этому вопросу К. Раффенспергера: «Я полагаю, существует общая англофонная традиция, даже если кто-то считает термин „англо-американский“ пережитком холодной войны. Существует также и общая научная традиция, и студенты воспринимают эту традицию и обучаются в ее рамках. В отличие от славянских исследований (Slavic studies) этот англофонный подход к проблемам средневековой истории и создал образ средневековой Европы, ограниченный Западом и игнорирующий все территории к востоку от Эльбы. Это довольно сильно отличается от российской, польской и сербской (если брать те, что я знаю) историографий, которые говорят о необходимости более широкого понимания средневековой Европы, даже если при этом они фокусируются на других проблемах. Наконец, даже если и существует некая разница между британской и американской научными традициями (например, британцы с большим уважением относятся к возрастным ученым и к предшествующей историографии), я не вижу фундаментальных различий между ними».

Сходное мнение высказал и А.П. Толочко: «В Вашем случае (то есть в случае перечисленных Вами американских и британских авторов), боюсь, мы имеем дело именно с таким феноменом. Это все люди одного научного языка („англосаксонского"), как правило хорошо знакомые между собой, воспитанные на одном круге литературы. Провести осмысленную грань между „американцами“ и „британцами“ поэтому не так легко. Если и возможно, то это уже какие-то очень тонкие субстанции, очень сложно уловимые (несколько иная стилистика, „поколенческие“ различия и проч.). Перечисленные Вами люди – очень индивидуальны, все больше яркие личности. Их даже трудно свести в единую группу, или „школу", или „традицию". Общее для них есть вещи более широкого охвата: культурная принадлежность и некая интеллектуальная традиция».

При этом надо отметить, что в настоящее время российские историки все чаще обращаются к дореволюционным традициям. Именно отечественная историография сближается сегодня с англо-американской, основные позиции которой остаются неизменными уже на протяжении десятилетий.

Как уже отмечалось, существует крайне мало комплексных работ, рассматривающих проблемы становления и развития Древнерусского государства в англо-американской историографии. Едва ли не единственная – это монография «Современная буржуазная историография Древней Руси» В.П. Шушарина 1964 г., в которой рассматривается состояние исследований западных, в том числе англо-американских, авторов по древнерусской проблематике, а также дается опровержение основным их концепциям («торговой теории» происхождения Древней Руси, норманизма и нефеодального характера древнерусской государственности). Исследование И.П. Шаскольского «Норманнская теория в современной буржуазной историографии» 1965 г., хотя оно, как видно из названия, охватывает более узкий круг вопросов, чем работа В.П. Шушарина, и сосредотачивается на критике концепции норманизма в западной историографии. Также стоит обратить внимание на статью Н.В. Синицыной «Изучение в Англии истории феодальной России» 1968 г., в которой она отмечает рост интереса к русской истории и говорит об основных историках и направлениях исследований по древнерусской и средневековой российской истории в Великобритании в послевоенное время^3.

Можно отметить и диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук Е.В. Державиной 1985 г. «Критика новейшей англо-американской литературы по истории государства и права Древней Руси», в которой автор критикует концепции англо-американской историографии в отношении становления и развития Древнерусского государства. Она так определила две задачи своей диссертации: «показать фальсификаторскую сущность и агрессивную политическую направленность основных концепций английских и американских авторов на современном этапе» и «разоблачить антинаучный характер основных концепций английских и американских авторов с учетом новейших достижений советской историко-правовой и общеисторической науки»4. В подобном же ключе высказывались и В.П. Шушарин, и И.П. Шаскольский.

Из последних работ можно также отметить статью Е.А. Куренковой 2013 г. «Проблемы российской средневековой истории в англо-американской историографии». Данная работа носит не аналитический, а исключительно описательный характер. В ней она исследует развитие англо-американской историографии с 1970-х гг. и до начала XXI в. Основной вывод – это пересмотр англоамериканскими авторами подходов к истории древней и средневековой России^5. При этом конкретные работы англо-американских авторов по истории Древней Руси и Московского государства не рассматриваются. Автор лишь опирается в своих выводах на мнения некоторых зарубежных исследователей, например М. Перри, Э. Кинана и Д. Островского^6.

Наконец, следует отметить комплексную работу О.В. Большаковой «Поверх барьеров: американская русистика после холодной войны» 2013 г., которая, по сути, является своего рода всеобъемлющим путеводителем по современной американской русистике. Однако в данной работе тема Древней Руси в американской историографии никак не затронута, а из авторов, которые писали об истории древнерусской государственности, упомянуты лишь Р. Пайпс и К. Раффенспергер. Она замечает: «Важной чертой современной историографии допетровской Руси является почти полное отсутствие интереса к так называемым дискуссионным проблемам. Вместо того чтобы погружаться в дебри дискуссий о „норманнской теории", достигших к сегодняшнему дню предела политизации, зарубежные русисты исследуют Повесть временных лет как литературный памятник, помещая его в контекст европейской книжности и мифологии»7. И далее: «Безусловно, далеко не все интерпретации истории России в американской историографии выглядят на сегодняшний день бесспорными. Можно не соглашаться с ними, можно критиковать. Можно искать и находить фактические ошибки (которые, впрочем, имеются и в работах отечественных историков)… Наименее продуктивным было бы выискивать в американских работах признаки злонамеренности или же высокомерного „колониального“ отношения к нашей истории. В то же время неправильно было бы оценивать происходящую „позитивизацию“ исторического образа России как признак дружественного отношения к нашей стране»8.

И можно с уверенностью сказать, что под этими словами подписались бы многие англо-американские историки.

Следует также отдельно упомянуть и рецензии на некоторые работы, которые рассматриваются нами в данном исследовании. Как известно, наиболее интересной для отечественных специалистов явилась работа С. Франклина и Дж. Шепарда «The Emergence of Rus’» («Начало Руси»). На нее вышло две рецензии – В.Я. Петрухина и Г.В. Глазыриной, причем рецензия последней – на английском языке в сборнике, изданном Университетским колледжем Лондона. Таким образом, ее рецензия предназначена в первую очередь для англоязычной аудитории и носит довольно-таки критический характер. Она отмечает, что книга С. Франклина и Дж. Шепарда с интересом ожидалась российскими учеными, однако в итоге, судя по всему, исследовательница осталась ею не вполне удовлетворена. Она отмечает, что в работе практически отсутствует рассмотрение проблемы эволюции слова «русь», которое применяется исключительно для обозначения скандинавских купцов, но не как социальный (элита Руси) или этнический (все население Руси) термин^9. Также Г.В. Глазырина полагает, что С. Франклин и Дж. Шепард недостаточно, исключительно в сносках, обсуждают проблемы скандинавского присутствия в Восточной Европе, а также вопросы, связанные с тем, что привлекало скандинавов на территорию Руси, за исключением торговли мехами и серебром. При этом, по ее мнению, указания авторов на роль скандинавов в торговле серебром с Востоком не совсем корректны, поскольку серебро попадало на Русь в основном через других посредников^10. Кроме того, по мнению Г.В. Глазыриной, Русь и русы С. Франклина и Дж. Шепарда существуют в полном вакууме, без всякой связи с местным населением. Они слишком фокусируются на скандинавском элементе в формировании Древней Руси, при этом игнорируя другие этнокультурные компоненты – славян, финно-угров и балтов^11. В рецензии также отмечается, что позиция авторов сильно зависит от выбранного ими источникового и историографического материала, но при этом, по ее мнению, в своей работе они не дают читателю возможности ознакомиться с противоположным мнением и сравнить различные точки зрения^12. Наконец, Г.В. Глазырина особо останавливается на работе авторов с письменными источниками. Отмечая использование большого количества источников, в том числе и на русском языке, она тем не менее считает, что отношение к различным источникам, написанным в разное время и разными людьми, у авторов одинаковое, поэтому С. Франклину и Дж. Шепарду следовало бы, по ее мнению, дать небольшую справку о письменных источниках, указав их авторов, время и место создания, их жанр и традицию и т. п.13

Рецензия В.Я. Петрухина написана в менее критическом стиле. Историк, в отличие от Г.В. Глазыриной, соглашается с С. Франклином и Дж. Шепардом в том, что основной целью скандинавов на Руси было обогащение^14. Он также отмечает, что концепция возникновения древнерусской государственности английских авторов на основе «внешней» торговли и городов «соответствует характерным тенденциям новейшей историографии»15, но при этом оговаривается, что купцам для постоянного притока товаров необходим был «ряд» (договор) с восточнославянскими городами, и один из таких договоров как раз и описан в легенде о призвании варягов^16. С другой стороны, В.Я. Петрухин не согласен с идеей С. Франклина и Дж. Шепарда, что Киев до 920—930-х гг. мог не быть частью Руси, находясь под владычеством хазар, а также против отождествления Х-л-г-у «Кембриджского документа» с князем Олегом Вещим. Как отмечает исследователь, имя Олег относилось к традиционным древнерусским княжеским именам, поэтому Х-л-г-у был не киевским князем, а правил в другом центре Руси^17. В остальном же В.Я. Петрухин практически не высказывает критических замечаний по поводу написанного С. Франклином и Дж. Шепардом, хотя отмечает, что с отдельными положениями авторов можно спорить^18. Единственным, по его мнению, важным замечанием является то, что в книге практически не обсуждается проблема «древнерусского феодализма», то есть проблема формирования феодальной собственности и сословных «группировок» – боярства и дворянства, а без этого, как отмечает исследователь, «сложно обсуждать и тенденции регионального развития Руси»19. Отсутствие этой проблемы в книге, по мнению рецензента, можно объяснить тем, что С. Франклин и Дж. Шепард писали для англоязычной аудитории, что и предопределило выбор ими определенных тем. В целом же, как полагает В.Я. Петрухин, книга английских историков – это «свежий взгляд „извне“– весьма актуальный для нашей науки обзор проблем начальной русской истории»20.

Другой рецензией, которую следует упомянуть, является англоязычная рецензия Ф.Б. Успенского на книгу К. Раффенспергера «Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988—1146» («Переосмысляя Европу: Киевская Русь в средневековом мире»). В рецензии Ф.Б. Успенский поддерживает основную мысль К. Раффенспергера, что Русь в XI–XII вв. была органичной частью Европы, однако критикует некоторые детали работы. В частности, в рецензии отмечается, что К. Раффенспергер практически не занимается самостоятельным анализом древнерусских, древнескандинавских и прочих источников, а основывает свои выводы на историографии, в первую очередь на генеалогических реконструкциях Н.А. Баумгартена, опубликованных в 1927 г. и с тех пор неоднократно исправлявшихся^21. При этом Ф.Б. Успенский отмечает, что данные Н.А. Баумгартена часто используются К. Раффенспергером некритично, без проверки их достоверности^22. В дальнейшем Ф.Б. Успенский сосредотачивается в основном на тех ошибках, которые, по его мнению, допускает К. Раффенспергер при рассмотрении брачных союзов между русскими княжнами и европейскими монархами. При этом, однако, в заключение делается вывод о том, что, несмотря на неточности, работа К. Раффенспергера ценна и важна, поскольку показывает, что Русь была важной частью европейского средневекового мира. Ф.Б. Успенский даже отмечает, что было бы неплохо, если бы такая идея единства была перенесена и на современные исследования по Древней Руси, чтобы не приходилось иметь дела с несколькими отдельными традициями изучения данного периода^23.

Наконец, стоит отметить рецензию Х. Рюсса «Не новое исследование характера и имиджа княжеской власти в Киевской Руси» на книгу У. Хэнака «The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054: A Study of Sources» («Сущность и образ княжеской власти в Киевской Руси: Исследование источников»). Х. Рюсс критически разбирает некоторые утверждения автора, касающиеся влияния библейских сюжетов на написание древнерусских летописей^24, возможного дуализма древнерусской власти (по аналогии с хазарами)25, византийского и скандинавского влияния на формирование древнерусской государственности^26, а также характера славянских властных институтов – князей, воевод и веча^27. Х. Рюсс отмечает, что работа У. Хэнака в целом повторяет его же диссертацию 1973 г., при этом каких-то значительных изменений в новое издание внесено не было: «Если же хотя бы запоздалого внимания автора не привлек такой фундаментальный и по содержанию касающийся исследования Хэнака труд, как монография М.Б. Свердлова «Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в.», то и это демонстрирует проблему лишь более или менее формально измененного нового издания, которое отделяют от даты первой публикации более чем сорок лет развития советской или, иначе, российской и международной науки»28.

Таким образом, очевидно, что тема возникновения и формирования древнерусской государственности в англоамериканской историографии слабо разработана в отечественной науке. Поэтому в нашем исследовании будут представлены работы англо-американских авторов, которые вышли в свет с начала 70-х гг. XX в. и до последнего времени XXI в., которые посвящены образованию и развитию Древнерусского государства в середине IX – начале XII в. В качестве сравнительного материала частично будет использоваться и та историографическая база, которая была наработана до указанного периода, включая исследования англоязычных русских эмигрантов, труды которых опирались на отечественную дореволюционную историографию. Однако отдельно эти работы анализироваться не будут, поскольку это выходит за рамки нашей темы, к тому же работы русских эмигрантов были рассмотрены В.Т. Пашуто^29, а анализ работ по древнерусской истории немецкоязычных авторов был совсем недавно проведен А.Ю. Дворниченко^30.

Некоторые работы, которые будут рассматриваться в данном исследовании, не посвящены исключительно Руси. В них речь идет о различных государствах, а Русь упоминается в них как бы в том числе. Таким образом, появится возможность сравнения политогенеза Древнерусского государства с другими государствами Восточной, Южной и, реже, Западной Европы. К таким работам относятся, например, «Byzantium Commonwealth» («Византийское Содружество») Д.Д. Оболенского, «Making of Byzantium» («Формирование Византии») М. Уиттоу, «Passages from Antiquity to Feudalism» («Переходы от античности к феодализму») П. Андерсона, «A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire» («История России, Центральной Азии и Монголии. Т. I. Внутренняя Евразия с доисторических времен до Монгольской империи») Д. Кристиана.

Стоит отметить особенность, характерную как для более ранней, так и для современной англо-американской историографии по Древней Руси: очень часто исследования по данной теме подаются авторами не как история только одной России, но еще как истории Украины и Беларуси. Предпоследняя монография Кристиана Раффенспергера, опубликованная в 2016 г., – «Ties of Kinship: Rusian Genealogy and Dynastic Marriage in Kievan Rus’» («Узы родства: генеалогия и династические браки в Киевской Руси»), вышедшая в издательстве Harvard Ukrainian Research Institute Publications, этому пример. В ней он утверждает, что история Древней Руси – это история современных России, Украины и Беларуси, то есть эти государства имеют право на свою общую историю.

7 апреля 2016 г. он же опубликовал статью в одной из ведущих американских газет Washington Post с интересным заголовком «Ukraine has been part of Europe for nearly a millennium» («Украина является частью Европы уже тысячу лет»), в которой он доказывает, что современная Украина была частью крупнейшего средневекового государства (Древней Руси) в Европе XI–XII вв., которое являлось предшественницей не только Украины, но также и Беларуси и России. Но далее он пишет, что западные области Древней Руси (Галиция и Волынь) были всегда близки Европе, даже во времена монгольского ига. Исходя из этого, автор делает вывод, указанный в заглавии. Надо отметить, что статья вызвала достаточно противоречивую реакцию у читателей^31 из-за определенного политического подтекста. В предисловии же к последней своей монографии К. Раффенспергер пишет, что «Русь занимала территории трех современных государств – России, Украины и Беларуси. Это породило историческую путаницу в отношении названия средневековой территории. Некоторые националистически настроенные историки в Украине и России заявляют исключительные права на это название, полагая, что оно дает их правительствам историческое право на управление территорией Днепровского региона, который был ядром средневековой Руси (это четко видно на примере присвоения истории Руси Владимиром Путиным и его кампании по притязанию на украинские территории). Что касается других, даже историков-медиевистов, то проблема заключается в недостаточном знании соответствующей средневековой терминологии. Название „Россия“ известно всем, а потому оно появляется на картах как современного, так и средневекового периодов. Для третьих же это просто вопрос удобства, даже когда они все прекрасно понимают, что термин „Русь“ нуждается в объяснении»32.

Здесь надо отметить, что после развала СССР в трех новых государствах до сих пор продолжается некая борьба за «права» на историю Древней Руси или в крайнем случае на ее часть. Но все же, как правило, ученые, занимающиеся проблемами древнерусской истории, стараются избегать подобных публикаций и утверждений, прекрасно понимая их остроту и неоднозначность.

Итак, в данной работе нами будут рассмотрены взгляды и представления следующих англо-американских авторов: Дмитрия Дмитриевича Оболенского (Великобритания), Ричарда Пайпса (США), Уолтера Хэнака (США), Томаса Нунена (США), Перри Андерсона (Великобритания), Питера Бенджамина Голдена (США), Дэвида Кристиана (Великобритания), Джонатана Шепарда (Великобритания), Саймона Франклина (Великобритания), Марка Уиттоу (Великобритания), Мартина Димника (Канада), Джанет Мартин (США) и Кристиана Раффенспергера (США). Выбор этих авторов объясняется тем, что в их работах наиболее полно представлен весь спектр взглядов, существующих в англо-американской историографии на проблему возникновения и формирования Древнерусского государства с начала 70-х гг. прошлого века до настоящего времени, а также тем, что многие произведения указанных авторов еще не переведены на русский язык. Поэтому возникла необходимость ознакомить с ними российских читателей. К их числу относятся: «Byzantium and the Slavs» («Византия и славяне») Д.Д. Оболенского, «The Question of the Rus’ Qaganate» («Проблема Русского каганата») П.Б. Голдена, «The origins of Rus’ (900— 1015)» («Происхождение Руси») Дж. Шепарда, «Kievan Rus’ (1015–1125)» («Киевская Русь») С. Франклина, «The Rus’ principalities (1125–1246)» («Русские княжества») и «The Title „Grand Prince“ in Kievan Rus’» («Титул „великий князь“ в Киевской Руси») М. Димника, «The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State: The translatio imperii from Itil to Kiev» («Хазарский каганат и его влияние на Древнерусское государство: Переход власти из Итиля в Киев») и «European Russia, c. 500 – c. 1050» («Европейская Россия») Т. Нунена, «Medieval Russia. 980—1584» («Средневековая Россия») Дж. Мартин, «The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054: A Study of Sources» У. Хэнака, «The Making of Byzantium. 600—1025» М. Уиттоу, «A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire» Д. Кристиана, «Revisiting the Idea of the Byzantine Commonwealth» («Пересмотр идеи Византийского Содружества»), «Rusian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlations» («Русская экономическая и брачная политика: предварительный анализ взаимосвязей»), «Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988—1146», «Ties of Kinship. Genealogy and Dynastic Marriage in Kievan Rus’» и «The Kingdom of Rus’» («Королевство Русь») К. Раффенспергера.

Эти работы охватывают период с момента зарождения древнерусской государственности в середине – второй половине IX в. и до конца XII – начала XIII в., когда Киевская Русь, по сути, прекращает свое существование. При этом в своей работе мы пользовались только оригинальными текстами, а не переводами, чтобы исключить возможные разночтения.

Всего было рассмотрено двадцать работ тринадцати англо-американских авторов, шестнадцать работ были впервые переведены на русский язык. Характер рассматриваемых в данном исследовании работ различен. Среди них есть как специальные монографии и сборники статей, посвященные исключительно различным аспектам истории Древней Руси, к ним относятся «The Emergence of Rus’» С. Франклина и Дж. Шепарда, Великобритания; «Cambridge History of Russia, The New Cambridge History of Russia», Великобритания; монографии К. Раффенспергера «Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988—1146», «Ties of Kinship. Genealogy and Dynastic Marriage in Kievan Rus’» и «The Kingdom of Rus’», США и др., так и монографии, в которых история древнерусской государственности рассматривается наряду с историей других средневековых восточноевропейских государств («Byzantine Commonwealth» Д.Д. Оболенского, Великобритания и «The Making of Byzantium. 600— 1025» М. Уиттоу, США). А также монографии, охватывающие более широкий хронологический пласт: «A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire» Д. Кристиана (Великобритания) и монография Р. Пайпса «Russia under the Old Regime» (США).

Также в работе были использованы и специальные статьи (например, «Revisiting the Idea of the Byzantine Commonwealth», «Rusian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlations» К. Раффенспергера, США) и, наконец, учебные пособия («Medieval Russia. 980—1584» Дж. Мартин, США).

Надо отметить, что англо-американские историки, в отличие от своих немецких и скандинавских^33 коллег, долгое время совершенно не интересовались историей Древней Руси, возможно, в силу географической удаленности и слабых, спорадических контактов между государствами, особенно между Россией, США и Канадой. Одна из первых работ, принадлежащая перу специалиста-историка, целиком посвященная истории Киевской Руси и вышедшая в Оксфорде на английском языке, появилась только в 1877 г. – «The relations between Ancient Russia and Scandinavia, and the origin of Russian state»34 (в России издана в 1891 г. под названием «Начало Русского государства»). Однако данная книга, являющаяся «классикой норманизма»35, представляет собой не исследование, а сборник лекций датского профессора Вильгельма Томсена, прочитанных им в Оксфордском университете в 1876 г. Но уже в этой работе были заложены те базовые идеи и представления англо-американских исследователей о Древней Руси, которые затем повторяются в их работах и до сегодняшнего времени: утверждается скандинавское (шведское) происхождение династии Рюриковичей, а также, косвенно, формулируется мнение о важнейшей роли торговли в появлении Древнерусского государства. Интересно отметить, что он активно использует в своем труде источники и историографию (особенно работы А.А. Куника) на русском языке. Чуть менее чем через двадцать лет появляется первая кафедра русской истории в США, при Гарвардском университете, а затем – профессуры в области русского языка литературы в Гарвардском и Колумбийском университетах, а также при университете Калифорнии в Беркли^36.

Затем положение начинает постепенно меняться в начале XX в., особенно после Октябрьской революции 1917 г., когда на Запад массово бежали многие представители образованных классов, в том числе ученые-историки, такие как Г.В. Вернадский (профессор Йельского университета), П.Н. Милюков (почетный профессор Кембриджского университета), М.М. Карпович (профессор Гарвардского университета, один из основателей американской русистики) и многие другие. В эмиграции многие из них, как историки, так и неспециалисты, писали свои мемуары и книги по истории России, в том числе по истории Древней Руси, некоторые из которых (в особенности работы Г.В. Вернадского) стали классическими на Западе. Эти работы, по утверждению американского историка Р. Вильямса, уходят своими корнями в русскую дореволюционную историографию XIX в.37 Тем не менее стоит отметить, что эмигрантская историография повлияла на англо-американскую. Так, очевидно, именно оттуда англо-американские исследователи почерпнули идею о торговом базисе Древнерусского государства. Таким образом, на развитие русистики на Западе большое влияние оказали идеи, берущие свое начало в середине XIX в. в работах В.О. Ключевского.

К. Раффенспергер указывает: «Что касается американской [исторической] науки в целом, то на нее огромное влияние оказали бежавшие от революций 1917 г. историки-эмигранты. Они преподавали в американских университетах, где успешно продвигали свои идеи. В основе их идей лежали в основном работы Ключевского, и это влияние можно также увидеть в том, как описывались основные события русской истории в англоязычной науке в целом. Из-за преобладания этих ученых можно было долгое время игнорировать большую часть советской историографии. Даже когда я учился в аспирантуре, были четкие указания, на кого из советских авторов стоит обратить внимание, игнорируя при этом их марксистские представления, а каких избегать».

С другой стороны, часть работ по истории России была написана не профессионалами, а бежавшими за границу военными, публицистами и т. д., которые, обращаясь к русской истории, стремились осмыслить произошедшую революцию.

В дальнейшем, по мере возрастания интереса к России и далее СССР, стали появляться и другие работы по данной тематике, такие как H. Pratt «Russia. A short History» («Россия. Краткая история»), S.R. Tomkins «Kievan Russia» («Киевская Русь»), B. Pares «A History of Russia» («История России»), S.H. Cross «Slavic civilization through ages» («Славянская цивилизация на протяжении веков»), W. Kirchner «An outline history of Russia» («Контуры российской истории»), A. Miller «Feudalism in England and Russia» («Феодализм в Англии и России»), J. Blum «Lord and peasants in Russia» («Господа и крестьяне в России»), J. Manor «An economic history of Russia» («Экономическая история России»), W.E. Allen «Ukraine: The History» («История Украины»), R.D. Warth «The Russian Enigma: Some recent studies by Western writers» («Русская загадка: некоторые новейшие исследования западных авторов»), J.D. Clarkson, «A History of Russia» («История России»), R. Smith, «Origins of farming in Russia» («Истоки земледелия в России») и т. д.

Кроме того, надо отметить, что значительная часть работ по истории Древней Руси была написана потомками русских эмигрантов первой волны (как, например, Д.Д. Оболенский), некоторые из которых получили образование в США и Великобритании. Далее интерес к истории СССР и Древней Руси возрос в среде зарубежных историков, политологов и других специалистов после победы Советского Союза в Великой Отечественной войне. А с началом холодной войны – военно-политического и идеологического противостояния СССР и США во второй половине XX в. – этот процесс усилился: в англо-американской исторической науке появляется все больше работ, посвященных России и ее истории, в том числе начальному этапу ее становления и развития. Однако надо отметить, что многие из этих исследований не отличались объективностью, по мнению В.П. Шушарина, которое он высказал в своей работе «Буржуазная историография Древней Руси», систематизируя работы зарубежных историков – историография стала ареной идеологической борьбы^38. Им было также показано, что многие англо-американские авторы стремились показать Русь отсталой, неевропейской страной, само возникновение которой прочно связывалось с деятельностью «цивилизованных» пришельцев с Запада – варягов-скандинавов, которые выполняли «культуртрегерскую» функцию на территории будущей Руси. Хотя надо отметить, что среди англо-американских исследователей были и те, которые старались более объективно подойти к вопросу о происхождении и развитии древнерусской государственности.

С 90-х гг. XX в., когда в результате глобальных геополитических изменений противостояние «восточного» и «западного» блоков стало ослабевать, появилась возможность более тесного научного и культурного обмена. О.В. Большакова пишет: «Перед российской исторической наукой 1990-х годов стояли задачи отказа от марксизма-ленинизма, но и дать новую трактовку старых проблем, сказать „правду", которая столько лет замалчивалась и искажалась. В поисках „полезного прошлого“ в науку вернули таких авторитетов, как В.О. Ключевский, П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер, и других историков. То есть методологически историография отечественной истории сама вернулась в дореволюционное прошлое, озаботившись поисками объективной истины в то время, когда мировая наука, переживавшая культурный и лингвистический поворот, обратилась к разным формам релятивизма. В американской русистике стали исследовать старые темы при помощи новых подходов, что дало в некоторых случаях совершенно ошеломляющие результаты. В результате – разрыв между западной и российской историографией в начале 2000-х годов. Лишь небольшая часть более молодых и мобильных российских историков стремится усвоить современные подходы зарубежной исторической науки»39.

Но она одновременно отмечает существование методологического барьера внутри самой американской историографии между старшим и более молодым поколениями ученых^40. Хотя в вопросах методологии американские ученые наименее всего расположены к преодолению барьеров.

И здесь необходимо дать пояснение о тех «новых подходах», которые используют в своих работах современные англо-американские историки, на примере статьи К. Раффенспергера «Volodimer the Bold: A Counter-factual History of Eleventh-Century Rus’» («Володимер Храбрый: контр-фактическая история Руси XI в.»), которая вышла в журнале Russian History 18 сентября 2017 г. В ней автор излагает представления по проблеме моделирования «контр-фактической» истории, на базе которых моделирует свои версии о возможном ходе русской и восточноевропейской истории в случае, если бы старший сын Ярослава Мудрого Владимир пережил своего отца и унаследовал киевский стол.

Надо отметить, что моделирование истории в последние десятилетия XX – начале XXI в. стало одним из динамично развивающихся и популярных направлений современной исторической науки. Довольно часто теперь историки переходят от реконструкции реальных событий к моделированию альтернативной истории, то есть тех событий, которые могли бы произойти, но не произошли, а также последствий, которые они могли бы оказывать на развитие исторического процесса. При всех крайностях постмодернистского иррационализма и его внешнего полного несоответствия канонам научной методологии, американская академическая историография попала под его серьезное влияние. В результате снизился интерес к полномасштабным исследованиям. Теперь тематика научных статей и монографий, публикуемых современными американскими историками, как указывают даже современные СМИ, может повергнуть неподготовленного читателя в совершенное недоумение. Вот, например, названия статей из «Журнала американской истории» за декабрь 2006 г.: «Рассказ историй: политическое использование мифа индейцами чероки и крик», «Доротея Лэндж: фотограф как сельский социолог», «Договорное иконоборчество: роль ницшеанства в американской культуре XX в.».

Правда, в самые последние годы наметился сдвиг в сторону сциентизма и реализма. Вообще, постмодернизм – довольно-таки расплывчатое понятие, понимаемое историками и философами по-разному, однако общим местом которого можно считать отрицание объективной исторической реальности, отсутствие объективной истины, а основной ценностью является не знание, а личный опыт, где допустимо создание «альтернативной истории». Известный западный философ Ф. Анкерсмит сравнивал историю с деревом: ранний модернизм делал акцент на стволе дерева, на исследовании механизмов истории, цельности в ее видении. Историзм и поздний модернизм сфокусировал внимание на ветвях дерева, пытаясь предложить новые исторические подходы (например, история идей), но также надеясь сказать что-то и о стволе. Постмодернизм сосредоточил внимание на листьях дерева, то есть отдельных событиях и фактах^41, оставляя за рамками исследования общие, глобальные исторические вопросы и проблемы. Конечно, исходя из этого можно заключить, что моделирование истории на основе изучения альтернативных вероятностей является полезным, поскольку предоставляет нам возможность шире взглянуть на исторический контекст той или иной эпохи, а также понять, с каким выбором сталкивались те или иные исторические деятели в разное время и почему они поступали так, а не иначе. Как верно, по нашему мнению, отмечает К. Раффенспергер, такой подход не делает реконструируемые подобным образом события более реальными, однако помогает историкам лучше понять, что и почему произошло^42. Благодаря такого рода моделированию приходит понимание, что история – это не однонаправленный, жестко заданный процесс, но целая сеть, которая состоит как из событий, которые произошли на самом деле, так и из нереализованных вариантов. И поэтому изучать эти последние не менее важно, поскольку таким образом мы расширяем как свои знания о прошлом, так и находим решения тех проблем, которые возникают или могут возникнуть в современном мире, и понимаем, как многое зависит в истории от того или иного случайного или осознанного выбора.

В статье автор пишет, что «если бы Владимир, старший сын Ярослава Мудрого, унаследовал власть, история Руси, а возможно и Европы, могла бы измениться»43. Конечно, автор сразу оговаривается, что его версия событий не является исторически достоверной^44, однако отмечает: «Цель такого риторического умственного упражнения заключается в том, чтобы предложить новый подход к имеющемуся блоку информации, которым мы располагаем. Рассмотрение непроизошедших политических решений, наследований и династических браков может дать нам понимание условий и предпосылок произошедших событий. В исторической науке существует тенденция принимать на веру некоторые необъективные утверждения, а рассмотрение их с контр-фактической точки зрения помогает проливать на них новый свет… Мое предположение заключается в следующем: если бы Владимир Ярославич прожил дольше, очень многое бы изменилось, включая роль различных ветвей династии на Руси и в восточноевропейской политике. Также, возможно, изменилось бы место Руси в Европе в целом»45.

Итак, описанные выше события и их последствия могли, по мнению К. Раффенспергера, привести к еще более тесным связям между Русью и Европой, и трудно в этом с ним не согласиться. И все же исследователь задается вопросом: были бы эти связи достаточными, чтобы решить проблемы, возникшие в результате северных крестовых походов и монгольского вторжения на Русь в XIII в. Однако, по нашему мнению, у данного подхода есть и другая сторона. Чрезмерное увлечение реконструкцией альтернативных событий и представление истории только как истории нереализованных возможностей привело к появлению антинаучных построений в духе «новой хронологии» или «альтернативной истории» и т. д., чему в немалой степени способствовала и официальная историческая наука почти полным отсутствием критических работ. Кроме того, существует и еще одна опасность – политизация истории, которую мы наблюдаем сегодня повсеместно. Ведь если объективно исторической реальности не существует, если истина, как считает Х. Кёллнер, – «это то, что убедительно и правдоподобно для универсальной аудитории»46, то вполне допустимо создавать «свои», «национальные» истории, которые зачастую не согласуются с источниками и служат единственно орудием идеологической борьбы с соседями, как это сейчас и происходит на постсоветском пространстве. Недаром же один из наиболее известных и уважаемых философов-постмодернистов Х. Уайт считает, что «прошлое, помимо всего прочего, есть территория фантазии»47. Подобные моменты мы находим и в работах К. Раффенспергера. Так, в своей последней книге «The Kingdom of Rus’», вышедшей в сентябре 2010 г., К. Раффенспергер указывает: «Некоторые националистически настроенные историки в Украине и России заявляют исключительные права на это [Древняя Русь] название, полагая, что оно дает их правительствам историческое право на управление Днепровским регионом, который был ядром средневековой Руси (это четко видно на примере присвоения истории Руси Владимиром Путиным и его притязаниям на украинские территории)»48. Естественно, что все вышеописанное не способствует объективности исторических исследований. Одним из выходов из этого положения, который мы предлагали в некоторых своих предыдущих работах^49, может стать выработка единых, общепринятых критериев и определений для базовых исторических понятий, однако такой подход отметается многими современными историками, которые считают, что это приведет «к концу науки и исследовательской деятельности»50, и опасаются, что в результате будет сужено поле для их собственных научных изысканий. С таким мнением крайне сложно согласиться, ведь наличие четких критериев никогда не являлось преградой для научных изысканий. Наоборот, при наличии такого рода критериев исторические исследования станут более объективными и понятными, а вот количество пустых и псевдонаучных публикаций, наверное, сократится. Иначе история становится игрушкой, забавой для сильных мира сего. Тем более что всегда найдутся «историки» для «чего изволите».

Тем не менее в новейшей англо-американской историографии стали появляться исследования, представляющие определенный интерес у российских историков, авторы которых пытались переосмыслить место и роль Древней Руси в европейской истории. В них довольно подробно и непредвзято рассматривались различные аспекты жизни Древнерусского государства, такие как династические браки, положение женщин, торговля и т. п., и хотя в них иногда не говорилось напрямую о возникновении и развитии Древнерусского государства, они помогали создать более полную картину его социального устройства. Как пример, здесь стоит назвать работу канадского историка Н. Заяц (N. Zajac) «Women Between West and East: the inter-rite marriages of the Kyivan Rus Dynasty, ca. 1000–1250» («Женщины между Западом и Востоком: межконфессиональные браки древнерусской династии»), в которой она рассматривает династические браки Рюриковичей, или сборник под редакцией К. Раффенспергера и Д. Островски «Portraits of Medieval Eastern Europe, 900—1400» («Образы Средневековой Европы»), вышедший в издательстве Routledge в 2018 г.

Другим развивающимся ныне направлением являются комплексные исследования, которые включают Восточную Европу в целом и Русь в частности в общую картину средневековой Европы. Новейшая работа в этой области – монография К. Раффенспергера «Conflict, Bargaining, and Kinship Networks in Medieval Eastern Europe» («Конфликты, соглашения и родовые сети в средневековой Восточной Европе»), которая вышла в апреле 2018 г. в издательстве Lexington Books. Но здесь необходимо отметить тот факт, что некоторые исследования англо-американских, как ранних, так и современных, авторов никогда не переводились и до сих пор не переведены на русский язык, поэтому их анализу в данной работе будет уделено особое внимание. К. Раффенспергер писал: «Надо признать, что языковой барьер все еще играет важную роль в сближении позиций англосаксонской и российской историографии». С российской стороны об этом же пишет О.В. Большакова: «Наиболее серьезными остаются коммуникативные барьеры, препятствующие взаимодействию между научными сообществами в России и США. Языковой барьер пока продолжает быть самым значимым для российской стороны. Американцы лучше подготовлены в этом отношении [курсив мой. – А. Ф.], к тому же в ходе своей работы они преодолевают его ежедневно»51.

Очевидно, именно поэтому российские исследователи довольно редко используют англо-американскую историографию, посвященную Древнерусскому государству. Из последних работ лишь А.П. Толочко в книге 2015 г. «Очерки начальной Руси» активно использует как собственно англо-американскую, так и в целом англоязычную историографию при рассмотрении различных проблем начального этапа формирования и становления Древнерусского государства^52.

С другой стороны, стоит отметить степень цитируемости отечественных работ по древнерусской проблематике в англо-американской историографии, особенно в работах монографического характера. Степень эта неодинакова даже в работах 1970-х гг. Так, если в работах Д.Д. Оболенского отечественная историография применяется лишь от случая к случаю, то Р. Пайпс в работе «Russia under the Old Regime» активно использует работы отечественных авторов, причем как дореволюционного (например, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, П.Н. Милюков и др.), так и советского периодов (А.Л. Шапиро, С.В. Бахрушин, А.Н. Насонов и др.).

Затем, в монографии С. Франклина и Дж. Шепарда «The Emergence of Rus’» также используются разработки отечественных историков (И.Я. Фроянов, А.А. Горский, Б.Д. Греков, А.Н. Кирпичников, А.В. Куза, Д.С. Лихачев, Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин и др.), при этом важно отметить, что достаточно серьезное внимание уделяется работам советских, российских и украинских археологов (Д.А. Авдусин, Т.А. Пушкина, В.Д. Баран, В.Л. Янин, А.П. Моця и др.), а также специальным работам, посвященным древнерусской культуре, ремеслу и т. п. (например, Г.Н. Бочаров, Л.Н. Большакова, В.П. Даркевич, В.И. Довженок, В.И. Мезенцев и др.).

То же относится и к работам К. Раффенспергера, который, помимо историографии (В.Л. Янин, Н.Ф. Котляр, A. В. Назаренко, Д.С. Лихачев, Ф.Б. Успенский, М.П. Алексеев, В.И. Мезенцев, В.Я. Петрухин, А.Н. Кирпичников, B. Н. Татищев, А.П. Толочко и др.), также использует источники по истории Древней Руси, вышедшие на русском языке (ПСРЛ, «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, Русская Правда под ред. Б.Н. Грекова, «Хожение Даниила, игумена земли Русской», Изборник великого князя Святослава Ярославича 1073 г. под ред. Т.С. Морозова и др.).

А в книге У. Хэнака «The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’», 980—1054 ссылок на русскоязычные работы и источники едва ли не больше, чем на англоязычные, правда, в основном на историографию, вышедшую до начала XXI в., в том числе дореволюционную (А.А. Горский, А.А. Шахматов, М.И. Артамонов, И.Н. Данилевский, Т.Н. Джаксон, В.В. Фомин, М.А. Дьяконов, C. А. Гедеонов, Б.Д. Греков, Л.Н Гумилев, А.Н. Гуревич, Д.И. Иловайский, Д.С. Лихачев и др.). Важное место занимает русскоязычная историография и в учебном пособии Дж. Мартин «Medieval Russia» (С.В. Бахрушин, И.Я. Фроянов, А.А. Горский, Б.Д. Греков, Л.Н. Гумилев, В.Л. Янин, А.Н. Кирпичников, А.В. Куза, А.П. Новосельцев, Б.Т. Пашуто, А.Л. Шапиро, Р.Г. Скрынников, П.П. Толочко и др.). Это означает, что ведущие англо-американские специалисты по истории Древней Руси довольно хорошо знакомы с русскоязычной историографией по данной проблематике, причем некоторые из них (особенно С. Франклин, Дж. Шепард, Т. Нунен и П.Б. Голден в своих статьях, в некоторой степени – К. Раффенспергер) уделяют большое внимание не только общеисторическим, но и археологическим работам отечественных исследователей, что говорит о стремлении использовать весь комплекс доступной информации для создания более объективной картины прошлого. Также отметим еще раз, что практически все рассматриваемые в данной работе авторы постоянно обращаются к работам российских эмигрантов, особенно Г.В. Вернадского, а также к работам О. Прицака, украинского ученого, долгое время жившего и работавшего за границей. Таким образом, Г.В. Вернадский и другие ученые-эмигранты связывают современную англо-американскую историографию с дореволюционной российской, а работы О. Прицака создают своего рода мост между современными англо-американской и отечественной и украинской историографиями. Поэтому исходя из приведенного выше списка цитируемых отечественных авторов следует отметить, что англо-американские историки ссылаются на один и тот же круг работ советских, российских и украинских исследователей, но об этом более подробно будет сказано далее.

В настоящее время все исследования, касающиеся изучения России, в основном сосредоточены в университетах и научных центрах США. Но история становления и развития Древней Руси не входит в круг их научных интересов. Этими проблемами занят ограниченный круг исследователей.

В разгар холодной войны, между 1959 и 1964 гг., количество таких центров увеличилось почти вдвое, с семнадцати до тридцати трех^53. В это же время увеличилось и количество изучающих русистику студентов. Количество докторских диссертаций по данному направлению удвоилось между 1953 и 1965 гг., а затем еще раз удвоилось между 1965 и 1972 гг.54 Далее, как отмечает Е.В. Державина, в середине 1980-х гг. в США и Великобритании активно появлялись новые центры при университетах и колледжах, которые занимались подготовкой специалистов и изданий по отечественной истории, при этом изучалась не только история СССР, но и история Киевской Руси^55. В 1970—1980-х гг. только в США насчитывалось более двухсот центров по изучению России и ее истории^56. Однако Дэвид Энгерман отмечает, что именно в эти годы в американской русистике начинается застой, вызванный финансовым кризисом, в результате чего после перестройки и распада СССР многие центры вынуждены были отойти от изучения проблем, связанных исключительно с Россией и ее историей, и заняться более широким кругом вопросов^57.

Эта тенденция сохраняется и по настоящее время. Упадок русистики в англо-американских странах отмечается в том числе и в крупных университетах. Причины его, очевидно, кроются не только в вышеуказанном застое, но и в изменившихся геополитических реалиях, и это признают практически все американские исследователи Древней Руси. По мнению профессора К. Раффенспергера, в настоящее время многие центры русистики переходят к изучению других регионов, в частности Средней Азии, что связано, очевидно, с возрастанием важности этого региона для международной политики. Кроме того, он отмечает, что в настоящее время все меньше внимания уделяется истории средневековой Руси и истории России Нового времени и преподаватели жалуются, что не могут заполнить аудитории, так как курсы по истории Древней и средневековой Руси пользуются все меньшей популярностью среди студентов. Изучение истории России сводится к изучению советского и постсоветского периодов, а также искусства, в первую очередь литературы Серебряного века и кинематографа. Об этом же пишет и Д. Энгерман^58. О застое в исторической науке США в целом писал еще в середине 1970-х и О. Хэндлин^59.

Также все меньше ученых в англо-американских странах изучают проблемы древнерусской истории. В основном ею занимаются те, кто начинал свою научную деятельность в годы холодной войны. Если же рассматривать поколение ученых, начинавших свою деятельность в конце XX – начале XXI в., то среди них одним из наиболее крупных и наиболее издаваемым является К. Раффешпергер.

Несколько других взглядов на эту проблему придерживается О.В. Большакова, хотя она также отмечает урезание финансирования исследований в сфере русистики, однако, по ее мнению, последствия этого проявились не сразу: «С окончанием холодной войны исчез главный барьер, разделявший две сверхдержавы и две историографии, – идеологический. Однако для русистики одним из последствий исчезновения „железного занавеса“ стало постоянно урезаемое финансирование. Это, конечно же, серьезное препятствие для развития науки, но до недавнего времени его объем сохранялся на уровне, который не угрожал жизнеспособности дисциплины, а скорее служил своего рода стимулом, заставляя мобилизоваться и работать еще лучше. Так что, несмотря на бесконечные жалобы на сокращение рабочих мест, уменьшение количества студентов и на общее снижение интереса к региону, в США с каждым годом выходило все больше первоклассных исследований, посвященных истории и культуре России и стран бывшего Союза»60.

По ее мнению, двадцать лет развития науки о России в США (с момента окончания холодной войны и до начала 2010-х) когда-нибудь назовут золотым веком американской русистики^61.

Как бы то ни было, в настоящее время насчитывается около двадцати только крупных исследовательских центров в США (не говоря уже о других англо-американских странах), которые занимаются проблемами истории России. Крупнейшими являются Эллисонский центр исследований России, Восточной Европы и Центральной Азии при Вашингтонском университете (с 2004 г.), Дэвисский центр российских и евразийских исследований в Гарварде (с 1948 г.), Институт Гарримана при Колумбийском университете (с 1946 г.), Центр исследований России, Восточной Европы и Евразии при Стэнфорде (с 1969 г.), Институт исследования славистики, Восточной Европы и Евразии при Калифорнийском университете в Беркли (с 1957 г.), Центр европейских и евразийских исследований при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (с 1957 г.), Институт России и Восточной Европы при университете Индианы (с 1958 г.), Центр исследований России, Восточной Европы и Евразии при Техасском университете в Остине (с 1988 г.) и некоторые другие. Таким образом, как видно, большинство центров изучения России и российской истории сосредоточены в старых университетах Восточного побережья США. Также выделяются два крупных центра в Калифорнии.

В Великобритании такими центрами являются университеты в Кембридже и Оксфорде, а также Школа славянских и восточноевропейских исследований (The School of Slavonic and East European Studies, с 1915 г.) при Лондонском университете.

При этом повторим, что вопросы древнерусской истории не являются приоритетными для всех указанных центров.

Одним из наиболее старых, крупных и авторитетных объединений по исследованию вопросов и проблем, связанных с Россией и ее историей, до сих пор является некоммерческая организация Association for Slavic, East European, and Eurasian Studies (Ассоциация славянских, восточноевропейских и евразийских исследований, сокращенно ASEEES). Штаб-квартира организации располагается в кампусе Питтсбургского университета^62.

ASEEES считает датой своего основания 1948 г., хотя официально Ассоциация появилась в июне 1960 г. в результате объединения двух организаций: Joint Committee on Slavic Studies (Объединенный комитет славянских исследований, сокращенно JCSS) и American Slavic and East European Review (Американское обозрение славянских и восточноевропейских исследований, сокращенно ASEER) в American Association for the Advancement of Slavic Studies (Американская ассоциация перспективных славянских исследований, сокращенно AAASS), а текущее название приняла в 2010 г.63 Смена названия была вызвана «тем, что объединение исследователей стало расширять международные связи и уже не ассоциировалось исключительно с североамериканским регионом. Расширилась и тематика исследований за счет евразийской проблематики, что было отражено в новом названии Ассоциации»64. Печатным органом организации является ежеквартальный журнал Slavic Review («Славянское обозрение»), который издается с 1941 г. (до 1961 г. – под другими названиями). Также ASEEES выпускает информационное издание NewsNet, которое сообщает обо всех важных мероприятиях, проводимых Ассоциацией^65. Но вопросы Древней Руси опять-таки не входят в перечень проблем, рассматриваемых этой организацией.

В нашей работе мы рассматриваем работы только тринадцати авторов. А.П. Толочко писал: «Люди из Вашего списка – очень разные. Их работы и взгляды, изложенные в текстах, во многом объясняются происхождением: Пайпс – польский эмигрант (крайне консервативных взглядов и с обычными для поляков предубеждениями в отношении России), Оболенский – русский аристократ, Шевченко – православный, Прицак – униат, Димник – католик. И так далее. Без учета формирования взглядов этих людей трудно понять их творчество».

Зачастую особенности той или иной концепции, выбор темы, подходы к ее рассмотрению действительно зависят от личностных особенностей исследователя, его социальной и семейной среды, степени и характера образования, биографии. Поэтому прежде чем непосредственно приступать к рассмотрению взглядов вышеуказанных авторов, необходимо дать о них краткую информацию общего характера, а также показать, как и под воздействием каких факторов формировались их идеи и представления о Древней Руси, истории ее формирования и развития, а также почему они выбрали именно эту область для своих исследований. И было бы удобно и рационально условно всех выбранных нами для изучения исследователей разделить по возрастному принципу на четыре поколения с целью определить, какое влияние оказывал исторический контекст на формирование их взглядов.

К первому можно отнести ученых, которые родились до Второй мировой войны и состоялись как специалисты в военные годы либо сразу после ее окончания (Д.Д. Оболенский, Р. Пайпс).

Ко второму – тех, кто родился незадолго до или в годы Второй мировой войны и как специалист состоялся в первые два послевоенных десятилетия (У. Хэнак, Т. Нунен, П. Андерсон, М. Димник и П.Б. Голден).

К третьему – исследователи, которые родились в первое десятилетие после Второй мировой войны и состоялись в разгар холодной войны (Д. Кристиан, Дж. Шепард, С. Франклин и Дж. Мартин).

К четвертому же поколению из вышеприведенного списка исследователей относится только К. Раффенспергер, родившийся на излете холодной войны и как специалист состоявшийся уже в 1990-х гг.

Конечно, такое разделение условно, поскольку разница между датами рождения исследователей, особенно второго и третьего поколений, достаточно мала (разница между М. Димником, П.Б. Голденом и Д. Кристианом всего пять лет, между ними и Дж. Шепардом – семь лет).

Но можно предложить и другую классификацию, основанную на времени выхода рассматриваемых нами работ указанных англо-американских авторов. В этом случае можно выделить три группы.

К первой будут относиться авторы, чьи работы вышли до окончания холодной войны: Д.Д. Оболенский (обе рассматриваемые работы вышли в 1971 г.), Р. Пайпс (1974 г.), П. Андерсон (1974 г.) и П.Б. Голден (1982 г.).

Во вторую группу входят авторы, чьи работы были изданы в 1990-х – середине 2000-х: М. Димник (1994 и 2006 гг.), М. Уиттоу (1996 г.), Дж. Шепард и С. Франклин (1996 и 2006 гг.), Д. Кристиан (2001 г.).

К третьей относятся авторы, чьи работы были опубликованы с конца 2000-х и по настоящее время: Дж. Мартин (2007 г.), Т. Нунен (2008 г.), К. Раффенспергер (одна работа – в 2004 г., далее – в 2007, 2012, 2016, 2017, 2018 г.), который является связующим звеном между второй и третьей группой. У. Хэнак попадает сразу в первую и третью группу, поскольку его работа «The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’» является переизданием такой же работы 1973 г.

В целом же, по нашему мнению, первая классификация является более предпочтительной. Она показывает, в какое время формировались позиции и взгляды рассматриваемых авторов, поскольку идеи, высказанные в их работах, являются результатом процесса осмысления и анализа тех или иных вопросов и проблем, а принципы и подходы к такому анализу складываются обычно в начале научной деятельности исследователя, лишь незначительно меняясь и приобретая более завершенный вид со временем. Вторая же классификация является более узкой, затрагивая лишь хронологический аспект выхода конкретных работ указанных авторов.

Дмитрий Дмитриевич Оболенский (1.04.1918—23.12. 2001) – британский историк-византинист русского происхождения, сын князя Дмитрия Оболенского и графини Марии Шуваловой. В 1919 году его семья вынужденно бежала из России вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной и великим князем Николаем Николаевичем. Сначала Оболенские жили в Ницце, затем – в Париже. Первоначально Дмитрий Дмитриевич учился в частном лицее в Ницце, затем – в Линчмерской подготовительной школе в Истборне, Англия, а затем – в лицее Луи Пастера в Нейи-сюр-Сен во Франции. В 1937 г. поступил в Кембриджский университет (Тринити-колледж), где первоначально планировал изучать философию, однако в итоге занялся изучением русского и французского языков. В 1940 г. окончил университет и подумывал о том, чтобы записаться в армию. В результате Д. Оболенский успешно прошел курс военных занятий, получил офицерское звание и руководил военной подготовкой русских студентов в Кембридже. После окончания университета Д. Оболенский два года служил хранителем в отделе книг Британского музея, где познакомился с богатой коллекцией книг и рукописей. В это же время в течение полутора лет работал под руководством Элизабет Хилл над монографией о богомилах, которую в 1942 г. представил в колледж для получения стипендии. Помощь в работе ему оказывал Френсис (Франтишек) Дворник – чешский ученый-византинист, который повлиял на становление научных взглядов и последующие научные изыскания Д.Д. Оболенского. За эту работу Дмитрий Дмитриевич был избран научным сотрудником Тринити-колледжа. В 1943 г. Д.Д. Оболенский становится доктором наук, а в 1948 г. – подданным Великобритании.

В этом же году завершается кембриджский этап научной карьеры Д. Оболенского. Ему предложили должность лектора по русской и балканской средневековой истории в Оксфордском университете. Местом его работы с 1950 г. стал Крайст-Чёрч – старинный колледж, основанный еще Генрихом VIII, который являлся также и собором. В этом же году Д. Оболенский стал членом-студентом Крайст-Чёрч.

В 1950—1960-х гг. он много путешествовал и читал лекции в ведущих университетах мира, таких как Гарвардский, Принстонский, Йельский и другие. Во время работы в США подружился с тремя выдающимися византинистами: священником Александром Шмеманом, историком церкви Иваном Мейендорфом и Игорем Шевченко, председателем Международной ассоциации византинистов. В 1960 г. впервые после революции побывал в СССР, в Москве, где участвовал в англо-советской конференции по истории.

Все это время двумя главными областями научных интересов Д.Д. Оболенского были средневековая история России и Балкан, а также русская литература. И не вызывает сомнений, что его происхождение объясняло глубоко личный интерес к предмету исследований. Окончательный выбор был сделан в 1961 г.: Д.Д. Оболенский возглавил собственную кафедру, и с тех пор историческая тема стала главной в его преподавательской и научной работе, хотя не утратил он и интереса к поэзии. Самым ярким проявлением этого интереса стал его труд «The Penguin Book of Russian Verse», «Русская поэзия», вышедший в 1962 г. с подробным введением и переводами стихотворений, написанных за последние восемь веков.

Однако постепенно Д.Д. Оболенский все большее внимание уделял истории Византии. В работе «История Средних веков», 1966 г. («The New Cambridge Medieval History») он рассматривает отношения Византийской империи с ее северными соседями. Но это была лишь прелюдия к, пожалуй, самой важной работе в жизни ученого – «Византийское Содружество» («The Byzantine Commonwealth», 1971 г., на русском языке опубликована в 1998 г.), в которой средневековая история народов Восточной и Юго-Восточной Европы прослеживается через ее связи с византийской цивилизацией. «Концепция Византийского Содружества» была, по сути, переложением британской теории построения отношений с бывшими колониями и доминионами на византийские реалии. В современной же ему Великобритании и Британском Содружестве наций Д.Д. Оболенский видел прямую аналогию Византийской империи, которая объединяла различные страны в единое пространство не столько силой оружия, сколько силой культуры и религии^66. Во многом благодаря этому исследованию византийская тематика в западной науке стала актуальной и популярной. В этой книге отдельная глава посвящена Древней Руси, ее взаимоотношениям с Византией и формированию Древнерусского государства. Может показаться парадоксальным, однако в конце этой главы автор делает вывод, что Московское государство, пришедшее на смену Древней Руси, не было, несмотря на концепцию «Москва – Третий Рим», носителем византийской имперской идеологии и было куда больше ориентировано на Западную Европу.

Также Д.Д. Оболенский известен своими авторитетными работами в области ранней славянской истории и литературы. Характерно, что в трехтомнике «В помощь изучающему Россию» («Companion to Russian Studies»), который Оболенский редактировал вместе с Робертом Элли, им написан раздел, посвященный не истории, а литературе Древней Руси. Русская культура, особенно поэзия, была для него главным носителем византийского наследия в России.

За свои исследования в 1974 г. Д.Д. Оболенский был избран почетным членом Британской академии наук (в 1983–1985 гг. был ее вице-президентом), а в 1984 г. был удостоен звания рыцаря-бакалавра, став, таким образом, и британским дворянином. В это же время он становится членом Афинского клуба, в который входит интеллектуальная элита Великобритании.

В 1988 г. вновь посещает СССР как делегат Поместного собора Русской Православной Церкви, посвященного 1000-летию Крещения Руси. Для самого Д.Д. Оболенского это событие было одним из важнейших во всей русской истории, поскольку через принятие византийского варианта христианства, по его мнению, Киевская Русь приобщилась к византийскому миру и византийской культуре. В 1994 г. был избран иностранным членом Российской академии наук.

Написал мемуары о своей семье и своей научной карьере – «Хлеб изгнанья» (англ. «Bread of Exile»).

Скончался в 2001 г. в возрасте 83 лет. Похоронен в Оксфорде.

Ниже будут рассмотрены его работы «Byzantine Commonwealth» и «Byzantium and the Slavs».

Ричард Эдгар Пайпс (11.7.1923—17.5.2018) – один из ведущих американских советологов периода холодной войны. Он родился в Польше в «семье ассимилированных евреев»67. Большую часть детства будущий историк провел в Цешине, затем жил в Варшаве. После начала Второй мировой войны его семья вынуждена была бежать из Польши, сначала – в Италию, где они прожили до 1940 г., а затем – в США. В том же 1940 году поступил в Максингум-колледж, штат Огайо. В 1942 г., на волне роста интереса к Советскому Союзу, начал самостоятельное изучение русского языка, из-за «некой схожести между польским и русским языком»68. В начале 1943 г. он был призван в американскую армию и через некоторое время в рамках Армейской специализированной программы подготовки был командирован в Корнеллский университет в Итаке, штат Нью-Йорк, где продолжил изучение русского языка. Обучение закончил в июне 1944 г., после чего проходил службу на различных военных базах США. Именно в этот период, как пишет он сам в своих мемуарах, и сформировалось окончательно желание стать историком. Он пишет: «Меня всегда привлекала история, отчасти потому, что прошлое возбуждало мое воображение, а отчасти потому, что она столь всеобъемлюща и грандиозна. Но только там [во время службы в Скотт-Филд, штат Иллинойс] я выбрал историю как профессию»69. На этот выбор повлияла прочитанная Р. Пайпсом в это время книга Франсуа Гизо «История цивилизации в Европе»: «Эта книга покорила меня. Она показала мне, что все, чем я интересовался, а именно философия и искусство, может обрести приют под просторной крышей того, что мы называем историей»70. В марте 1946 г. Р. Пайпс был уволен из армии в запас.

Вторая мировая война и открывшиеся факты о Холокосте оказали огромное влияние на дальнейшую жизнь и творчество Р. Пайпса. Сам он достаточно пафосно пишет об этом так: «Главным воздействием холокоста на мою психику было ощущение радости каждому дню жизни, который был мне дан, так как я был спасен от неминуемой смерти. Я всегда понимал и до сих пор понимаю, что судьба меня пощадила не для того, чтобы я потратил жизнь на удовольствия или на самовозвеличивание, но для того, чтобы распространять моральное послание, показывая на примерах из истории, как идеи зла ведут к его воплощению. Учитывая, что многие ученые уже писали о холокосте, я решил, что мое предназначение в том, чтобы показать справедливость такого суждения в отношении коммунизма»71.

Еще до завершения службы в армии Р. Пайпс подал заявление о поступлении в аспирантуру в Гарвардский университет и был зачислен к профессору Крейну Бринтону, специалисту в области мировой культуры, который особое внимание уделял сопоставлению четырех революций: английской, американской, французской и русской. В это же время Р. Пайпс записался на курсы профессора русской истории Михаила Карповича. Эти люди, по сути, определили его будущие научные интересы. Основной темой для его исследований стала революция 1917 г. и ее деятели, история российской интеллигенции и общественной мысли, а также российские и советские общественные институты и политическая культура. Историей Древней Руси Р. Пайпс, по сути, никогда специально не занимался, однако в его работе «Россия при старом режиме» (1974 г., на русском языке вышла в 1993 г., переиздана в 2004 г.) первая часть посвящена как раз истории древнерусской государственности. В этой работе Р. Пайпс попытался показать принципиальное отличие государственной власти в России, которую он называл «вотчинной» и основы которой, по его мнению, были заложены еще в древнерусский период, от государственной власти на Западе, которая на протяжении всей своей истории была, как считал исследователь, ограничена институтом частной собственности. Таким образом, по его мнению, истоки государственного строя СССР и современной России можно проследить еще на самых ранних этапах формирования и становления русской государственности.

Сам Р. Пайпс отмечал в своих мемуарах, что отношение к России у него всегда было двойственным. С одной стороны, он восхищался русской культурой и ее деятелями, однако, с другой, считал неразвитой российскую общественно-политическую систему: «У русских чрезвычайно сильно развито чувство личных отношений, но им так и не удалось трансформировать человеческие привязанности в формальные неличные связи, столь необходимые для эффективного функционирования общественных и политических институтов. Поэтому им необходима „сильная рука“, чтобы регулировать их общественную жизнь, то есть вертикальный контроль, заменяющий недостающие горизонтальные связи, которые так хорошо развиты в западных обществах. Мне очень не нравится эта особенность русской действительности и совершенно не нравятся люди, которые реализуют ее. Я также не испытываю никаких симпатий к русскому национализму и к антизападничеству, служащим связующим звеном между властью и необразованной частью населения»72. При этом Р. Пайпс категорически не соглашался с применением к нему определения «русофоб» (хотя считает русских патологически лживой нацией^73), замечая, что он не посвятил бы свою жизнь изучению народа, который бы не любил. Своего крайне негативного отношения к коммунизму вообще и советскому строю в частности он, однако, никогда не скрывал. Р. Пайпс также признавался, что его происхождение оказало влияние на его отношение к России: «Я был родом из Польши, страны, которая соседствовала с Россией в течение тысячи лет и которая находилась под российским владычеством более века. Поэтому, возможно, я подсознательно разделял отношение поляков к России. Наверное, я впитал эти взгляды позже, благодаря окружению, так как, живя в Польше, не испытывал ни малейшего интереса к нашему восточному соседу»74.

В 1950 г. Р. Пайпс защитил докторскую диссертацию, посвященную большевистской теории национальностей. В течение шести последующих лет он работал в Гарвардском комитете по истории и литературе, который занимался консультированием студентов. В 1954 г. он выпустил первую книгу, посвященную СССР, – «Формирование Советского Союза: национализм и коммунизм, 1917–1924 гг.». С 1954 г. Р. Пайпс преподавал в Гарвардском университете, в 1958–1996 гг. он был профессором этого университета, а с 1996 г. и вплоть до своей смерти в 2018 г. – почетным профессором. В 1968–1973 гг. он также занимал пост директора Исследовательского центра по изучению России при Гарвардском университете, а в 1973–1978 гг. был главным научным консультантом Института по исследованию России при Стэнфордском университете. В это же время несколько раз посещал Советский Союз в рамках своих научных изысканий. СССР произвел на Р. Пайпса крайне негативное и удручающее впечатление. Красочное описание «ужасов» советского строя и повседневной жизни можно найти в мемуарах историка. При этом Р. Пайпс везде и всюду видел агентов КГБ, которые, по его мнению, либо следили за ним, либо пытались завербовать. В 1976 г. был назначен тогдашним директором ЦРУ Джорджем Бушем – старшим на должность главы группы экспертов, которая должна была провести независимую экспертизу для оценки угроз, исходящих от СССР. Группа получила название «команда Б» (в противовес состоящей из аналитиков ЦРУ «команде А»). Затем, в 1981–1982 гг., он возглавлял восточноевропейский и советский отдел Совета национальной безопасности, занимаясь вопросами внешней политики США. С 1977 по 1992 г. был членом Комитета актуальных угроз, а также членом Совета по международным отношениям. В годы своей работы в американской администрации Р. Пайпс был последовательным противником политики разрядки и сторонником проведения жесткого курса в отношении СССР. Кроме того, являлся членом Американского комитета за мир на Кавказе.

Вплоть до самой смерти Р. Пайпс продолжал вести достаточно активную научную деятельность. В частности, за последние шесть лет несколько раз побывал в России, где участвовал в работе Валдайского клуба, выступал с лекциями и давал интервью. Две его последние работы – «Два пути России» и «Alexander Yakovlev: The Man Whose Ideas Delivered Russia from Communism» («Александр Яковлев: человек, чьи идеи избавили Россию от коммунизма») – были опубликованы в 2015 г.

На протяжении всей своей научной и политической карьеры Ричард Пайпс является крайне противоречивой фигурой. Для своих сторонников и последователей он был непримиримым борцом с коммунизмом, человеком с высокими идеалами, выдающимся историком. Для противников же – необъективным исследователем, который готов был подгонять факты под свои представления и выводы и который зачастую сильно упрощал те или иные события русской истории. Многие современные историки, как отечественные, так и зарубежные, считают идеи и суждения Р. Пайпса пережитком холодной войны, а потому – предвзятыми и подлежащими пересмотру.

В силу того, что научные интересы Р. Пайпса были в основном связаны с советским периодом истории России, в нашей работе будет использоваться лишь одно его произведение – «Russia under the Old Regime» («Россия при старом режиме»), в котором он обращается к истокам древнерусской государственности и ее становлению.

Уолтер Хэнак (4.04.1929—28.01.2016) – американский историк, специалист в области истории Византии, Восточной Европы и Руси, а также в области истории американских ВВС. Полковник ВВС США, участник Корейской войны. Образование получил в Университете Рутгера, Университете Техаса и Университете Индианы. В 1970 г. стал профессором истории в Университете Шеперда (Западная Виргиния), где преподавал вплоть до 2004 г. Однако и после официального выхода на пенсию ученый продолжал свои исследования.

Наиболее интересной работой У. Хэнака, которая касается темы данного исследования и которая будет рассматриваться ниже, является монография «The nature and the image of princely power in Kievan Rus’, 980 – 1054: a study of sources» («Сущность и образ княжеской власти в Киевской Руси, 980—1054 гг.: изучение источников», 1973 г., переиздана в 2014 г., на русский язык не переведена), в которой автор, на основе анализа письменных источников, изучает истоки представлений о княжеской власти в Древней Руси – византийские, хазарские, варяжские, восточнославянские.

Томас Нунен (20.01.1938—15.06.2001) – американский нумизмат, историк, славист, антрополог, специалист по ранней истории Руси и культуре евразийских кочевников. Окончил Университет Индианы, а затем в течение многих лет был профессором Университета Миннесоты. Т. Нунен является автором большого количества работ по экономической истории ранней Руси, Скандинавии и Хазарии. Также, будучи известным коллекционером, он много лет на базе собранной им коллекции изучал вопросы экономических и социальных связей Востока и Руси, а также урбанизации Руси «эпохи викингов», русско-эстонские отношения, ремесло, внутреннюю и внешнюю торговлю Киева и т. д.75

В данной работе будут рассмотрены его работы «The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State: The translatio imperii from Itil to Kiev» и «European Russia, c. 500 – c. 1050».

Перри Андресон (род. 11.09.1938) – британский и американский историк и политолог, специалист в области интеллектуальной истории, один из главных марксистских мыслителей современности и теоретик «новых левых». Родился в Лондоне. Детство провел в Китае, США и Ирландии. Закончил Уорчестер-колледж Оксфордского университета, где изучал широкий спектр дисциплин начиная от философии и заканчивая русским и французским языками. Ныне является профессором истории и социологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Главный редактор значительного марксистского издания New Left Review в 1962–1982 и 2000–2003 гг., остается членом его редколлегии.

Несмотря на то что работы Перри Андресона не посвящены непосредственно истории формирования и развития Древней Руси, мы считаем необходимым добавить его в список рассматриваемых авторов, поскольку в своей книге 1974 г. «Passages From Antiquity to Feudalism» он достаточно подробно рассмотрел начальный этап становления древнерусской государственности с точки зрения западноевропейского, а не советского марксизма. В своем анализе он, как и некоторые другие англо-американские авторы из приведенного списка, утверждает и доказывает, что Древняя Русь шла по такому же пути развития феодализма, что и Западная Европа, а все особенности древнерусского развития вызваны отсутствием на Руси (и в Восточной Европе в целом) характерного для Западной Европы германо-римского синтеза, сложившегося в эпоху Великого переселения народов и раннего Средневековья, который и заложил основу западноевропейской феодальной государственной и правовой модели.

Питер Бенджамин Голден (род. в 1941 г.) – американский историк-тюрколог, исламовед, переводчик хазарских источников, почетный профессор Рутгерского университета, научный руководитель Центра ближневосточных исследований (Нью-Брансуик). Он получил степень бакалавра в Queens College Городского университета Нью-Йорка в 1963 г., а степень магистра и Ph.D. по истории в Колумбийском университете в 1968 и 1970 гг. соответственно. Является автором обширного перечня книг, статей и других печатных трудов в области тюркологических и центральноазиатских исследований.

В данной работе нас будет интересовать его небольшая, но весьма интересная статья «The Question of the Rus’ Qaganate».

Мартин Димник (род. в 1941 г.) – канадский историк, профессор и почетный председатель Папского института медиевистики при Университете Торонто. Специализируется на истории Древней Руси XI–XIII вв., в частности на истории Черниговского княжества, жизни и свершениях Владимира Мономаха и его предшественников. Также является специалистом в области изучения библейских текстов и нумизматики.

В дальнейшем будут рассмотрены две его работы: «The Rus’ principalities (1125–1246)» и «The Title “Grand Prince” in Kievan Rus’».

Дэвид Кристиан (род. 30.06.1946) – британский и американский историк, специалист по истории России. Окончил бакалавриат Оксфордского университета, а затем получил степень магистра по истории России в Университете Западного Онтарио. Степень доктора философии по истории России XIX века он получил в 1974 г. в Оксфордском университете. В 1975–2000 гг. Д. Кристиан преподавал в Университете Маккуори (Австралия), а в 2001 г. перешел в университет в Калифорнии. В 2009 г. вернулся в Университет Маккуори, где с 2014 г. является заслуженным профессором. Также является членом Австралийской академии гуманитарных наук.

Изначально Д. Кристиан специализировался на изучении Советского Союза и России, но с 1980 г. обратил свое внимание на всемирную историю в планетарном масштабе, дав ей название «Долгая История». В 2004 г. он опубликовал свой первый труд по универсальной истории. В настоящее время часто выступает с лекциями по данной проблеме, в частности, например, на TED Talks.

Ниже мы рассмотрим его работу «A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire».

Джонатан Шепард (род. 7.03.1948) – британский историк, специалист по раннесредневековой Руси, Кавказу и Византийской империи, в частности – по их археологической и дипломатической истории. Он обучался в Оксфордском университете, где был учеником Д.Д. Оболенского и в 1973 г. защитил докторскую диссертацию. В дальнейшем был преподавателем Кембриджского университета, читал лекции по истории России. Наиболее известная его работа – написанная в соавторстве с Саймоном Франклином книга «The Emergence of Rus’, 750—1200 гг…» («Начало Руси», на русский переведена в 1996 г.), которая стала, по сути, классической в англо-американской историографии, посвященной Древней Руси. Без ссылок на нее не обходится ни одно сочинение, посвященное данной теме.

Также мы, наряду с «The Emergence of Rus’», будем использовать работу Дж. Шепарда «The origins of Rus’ (900—1015)».

Саймон Франклин (род. 11.08.1953) – британский историк, профессор славистики в Кембриджском университете (Клэр-колледж). Ученик Д.Д. Оболенского. Специалист в области истории, культуры и литературы Древней Руси эпохи Средневековья. Его основная область научных интересов – возникновение ранних восточнославянских предгосударственных образований и развитие их культуры, хотя также уделяет внимание и истории России XIX–XX вв. Другой аспект исследований – изучение истории распространения информации на Руси в Средневековье и Новое время и отражение русской идентичности в культуре. Также, совместно с Дж. Шепардом, занимался изучением истории Византийской империи, в частности – ее дипломатических связей. В 2007 г. награжден Большой золотой медалью имени М.В. Ломоносова Российской академии наук за выдающиеся труды по ранней этнополитической и культурной истории Руси и значительный вклад в изучение древнерусской письменной традиции и памятников древнерусской литературы.

В данной работе будет использоваться как его совместная с Дж. Шепардом книга «The Emergence of Rus’», так и отдельная работа «Kievan Rus’» (1015–1125)».

Марк Уиттоу (род. в 1953 г.) – британский историк-византинист, профессор Оксфордского университета (Корпус Кристи колледж). Основные научные интересы лежат в сфере изучения истории и археологии Византийской империи, Турции, Персии, королевств крестоносцев и Ближнего Востока. О себе говорит как об «историке-компаративисте, изучающем историю Европы и Ближнего Востока в сравнительном аспекте, который помещает Византию в центр создаваемой картины прошлого»76. В своей работе, о которой подробнее речь пойдет ниже, «Making of Byzantium, 600—1025» («Формирование Византии», 1996, в России не издавалась), которая в некоторой степени является новой редакцией «Византийского Содружества» Дмитрия Оболенского, М. Уиттоу также обращается к истории Древней Руси.

Джанет Мартин (род. в 1956 г.) – американский историк, профессор кафедры истории Университета Майами. Специалист по истории средневековой России IX–XVI вв. Степень доктора философии она получила в 1980 г. в Чикаго. В сферу ее научных интересов входят вопросы торговли, сельской экономики, русско-татарских взаимоотношений. Также занимается проблемами форм землевладения и политической централизации в Московии XVI в.

В данной работе будет рассматриваться ее книга «Medieval Russia. 980—1584».

Кристиан Раффенспергер (род. в 1977 г.) – американский профессор Виттенбергского университета (Спрингфилд, штат Огайо), специалист по истории Древней Руси. Учился в Бэйтс-колледже (Левинстон, штат Мэн), докторскую степень получил в Университете Чикаго. По собственному признанию, его интерес к русской истории возник из интереса к России, увлечения русским языком и медиевистикой. Когда же К. Раффенспергер начал изучение источников, то понял, что все они четко указывают на то, что Древняя Русь была неотъемлемой частью Европы, в то время как в историографии, в том числе англоязычной, этот факт отрицался. Поэтому в своих работах историк попытался продемонстрировать, что Древняя Русь и Европа составляли единое целое, указав на огромное количество факторов, связывавших Русь и Европу в Средние века. Поэтому он выступил с критикой концепции «Византийского Содружества»77 Д.Д. Оболенского, считая ее пережитком холодной войны, не имеющей подтверждения в источниках. Эта концепция, по мнению К. Раффенспергера, создавала неверное представление об исторической реальности у нескольких поколений англо-американских медиевистов, византинистов и славистов, поскольку переносила представления второй половины XX в. о разделении Европы на Восток – Запад в X–XII вв.

Именно поэтому особое внимание в своих работах К. Раффенспергер уделяет династическим и экономическим связям Древней Руси с западноевропейскими странами, доказывая, таким образом, что Киевская Русь была составной частью европейского мира. Хотя некоторые его идеи, как уже указывалось выше, критикуются отдельными российскими исследователями, тем не менее никто не оспаривает главного посыла его исследований. В настоящее время основным направлением его исследований является изучение межсемейных конфликтов в средневековой Центральной и Восточной Европе, а также тех «ситуационных династических (родовых) сетей», с помощью которых владетельные семьи разрешали эти конфликты. Также, совместно с Дэвидом Бирнбаумом, работает над масштабным проектом – Rusian Genealogical Database. Цель проекта заключается в том, чтобы показать взаимосвязь различных частей средневековой Европы на основе династических браков.

Кроме того, К. Раффенспергер является членом Североамериканкой ассоциации изучения Византии и Академии истории Огайо, а также одним из основателей журнала The Medieval Globe, в редакционный совет которого он также входит. Цель данного издания – привнести концепцию взаимозависимости в наше понимание средневекового европейского мира.

В данном исследовании будут использоваться следующие работы К. Раффенспергера: «Rusian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlations», «Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988— 1146», «Ties of Kinship и The Kingdom of Rus’».

По времени выхода работы перечисленных авторов располагаются в следующем порядке: «The Byzantine Commonwealth» и «Byzantine and the Slavs» (первое издание, переиздана в 1994) Д.Д. Оболенского были опубликованы в 1971 г.; «Russia under the Old Regime» Р. Пайпса и «Passages from Antiquity to Feudalism» П. Андерсона были изданы в 1974 г.

Затем, в 1980 – начале 1990-х гг., интерес к теме несколько снижается и новых концептуальных монографий не появляется. В 1982 г. опубликована статья П.Б. Голдена «The Question of Rus’ Qaganate».

Затем в середине 1990-х гг. – начале XXI в. появляется достаточно большое количество работ, посвященных как отдельным проблемам древнерусской государственности, так и общим вопросам, например «The Dynasty of Chernigov, 1054–1146» («Династия Чернигова») М. Димника 1994 г., «The Emergence of Rus’» С. Франклина и Дж. Шепарда, а также «The Making of Byzantium» М. Уиттоу, вышедшие в 1996 г.

Затем в 2001 г. выходит работа Д. Кристиана «A History of Russia, Central Asia and Mongolia». В 2003 г. вышла книга М. Димника «The Dynasty of Chernigov, 1146–1246». Учебное пособие Дж. Мартин «Medieval Russia» вышло в 2007 г. Далее выходят два сборника статей: «Cambridge History of Russia» (под редакцией М. Перри) и «The New Cambridge History of Russia» (под редакцией Т. Ройтера) в 2006 и 2008 гг. соответственно.

Наконец, новейший период англо-американской историографии с 2010 г. и по настоящее время отмечен книгой У. Хэнака «The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054» (2014) и работами К. Раффенспергера «Reimagining Europe» (2012), «Ties of Kinship» (2016), «The Kingdom of Rus’» (2017) и «Conflict, Bargaining, and Kinship Networks in Medieval Eastern Europe» (2018).

Глава 2

Этапы древнерусской государственности: взгляд с запада

§ 1. Предыстория и ранний этап формирования Древней Руси: Русский каганат и этническое происхождение русов

Если говорить о проблеме формирования и начального этапа развития Древнерусского государства, то основной движущей силой этого процесса вышеназванные исследователи считают торговлю, в то время как земледелие, по их мнению, играло вспомогательную роль. Некоторые авторы, например М. Уиттоу, также указывают на важную роль скотоводства в южных районах^78. Однако именно развитие международной торговли между западными и мусульманскими странами, а также, хотя и в меньшей степени, между Скандинавией и Византией, в которой Русь выступала посредником, привело к формированию на данной территории государственных структур. Ведущую роль в этом процессе играли варяги-русь – скандинавские купцы и воины, которые, как отмечал Д.Д. Оболенский, обеспечивали связь между различными частями Восточной Европы^79. По мнению большинства исследователей, и в этом они солидарны с отечественными специалистами, термин «русь» происходит от финского *Ruotsi или скандинавского *Rodhs, хотя, как отмечают С. Франклин и Дж. Шепард, не совсем понятно, как вообще возможен такой лингвистический переход^80. Р. Пайпс также отмечает, что происхождение слова «русь» неясно^81, что не мешает ему утверждать скандинавское происхождение этой этнической группы. Такой же точки зрения придерживается и К. Раффенспергер, однако он полагает, что предводитель русов Рюрик был мифическим персонажем и вплоть до позднейших времен к нему никогда не апеллировали как к основателю династии. Таким основателем К. Раффенспергер считает Владимира Святославича, крестителя Руси, поэтому правящую на Руси династию он называет «Владимировичами»82.

Впрочем, не все авторы считают русов скандинавами. Так, П.Б. Голден отмечает, что «последние исследования показали, что русов IX в. нельзя рассматривать в качестве этноса или племени»83. По его мнению, русы были полиэтничной группой «сакалиба» – «румяных, светлокожих людей с Севера» в описании арабских источников, – которые занимались торговлей, грабежом и войной. Русь же состояла из скандинавов, финнов и славян (или, вероятнее всего, их смеси), и лишь позднее этот термин, в силу политических обстоятельств, стал этнонимом, как и родственный ему термин «викинг»84. В доказательство П.Б. Голден ссылается на арабского географа IX–X вв. Ибн Хордадбеха, который пишет о «пути купцов-русов» в контексте рассказа о сухопутных и морских путях еврейских купцов радонитов. Очевидно, полагает П.Б. Голден, что Ибн Хордадбех рассматривал русь в качестве схожей организации, хотя неизвестно, были ли русы так же хорошо организованны и настолько же гомогенны, как радониты. При этом автор все же отмечает, что скандинавы, с их широкими торговыми связями, могли выполнять координирующую функцию в составе руси^85.

Таким образом, именно варяги – выходцы из Швеции, по мнению большинства исследователей, – и были первыми древнерусскими князьями. При этом, как указывают некоторые авторы, первым древнерусским государством была не Киевская Русь, а полулегендарный Русский каганат, существование которого до сих пор вызывает споры^86. Например, Дж. Шепард пишет: «Еще задолго до IX в. где-то к северу от Среднего Поднепровья существовала политическая организация, однако восстановить ее историю крайне трудно. Фактом является то, что к 838 г. существовал правитель народа, который византийцы называли „рос“. Некоторые „росы“ сопровождали византийское посольство ко двору Людовика Благочестивого, которого просили помочь им вернуться на их „родину". Франкский придворный хронист тщательно описывает эти события. Его рассказ показывает, что „росы“ были хорошо организованы, имели „короля“ и имели достаточно ресурсов для отправки посольств в далекие земли, например в Византию. Хроника [Вертинские анналы] дает и другую информацию, одновременно заставляющую задуматься и сбивающую с толку. Она называет правителя „росов“ хаканом, но когда Людовик провел тщательное расследование, он обнаружил, что „росы“ являются шведами. Опасаясь, что они могут быть шпионами, он задержал их для дальнейшего разбирательства. Таким образом правитель „росов“ носил титул, аналогичный титулу правителя хазар, – каган/хакан, а сами они были шведами»87. Принятие же шведским правителем степного титула он объясняет тюркским влиянием на элиту Руси^88. В другом месте он вместе с С. Франклином утверждает, что каганат сложился как рыхлый союз «безжалостных предпринимателей», которыми двигала жадность^89. «Русы жили в многочисленных „городах“ и средства к существованию добывали за счет торговли мехами и рабами»90.

Схожей позиции придерживается Д. Кристиан, который пишет: «К 850 г. викинги заселили ряд стратегически важных поселений вдоль торговых маршрутов. Существование этих поселений может объяснить туманные свидетельства, начиная в 840 г., о существовании „каганата“ русов. Самое раннее свидетельство содержится в Вертинских анналах, в которых рассказывается о группе росов, которые посетили Византию, а затем возвращались домой через Германию в 838 г. Франкский император Людовик Влагочестивый выяснил, что их правитель носит титул „хакан“(каган), а сами они – шведского происхождения. Весьма вероятно, что их правитель располагался в одном из группы поселений вдоль Волхова, где русские хроники размещают первое русское государство. Недавний анализ показал, что столицей каганата было, вероятно, Рюриково городище, Хольмгард, буквально – „огороженный остров". Тот факт, что ПВЛ помещает первую столицу Руси в Новгороде, подтверждает эту гипотезу. Северный Русский каганат существовал примерно 80 лет и представлял собой свободную конфедерацию поселений викингов. Он был способен выставить сильную армию, которая могла преодолевать большие расстояния по суше и воде. Его богатство основывалось в основном на торговле и грабеже. Его политические институты были скопированы с хазарских. Один из источников того времени, ибн Руста, который писал в 880-х гг., дает описание „кондотьерского“ Русского государства^91. И далее: «В общем и целом скудные свидетельства о каганате русов позволяют предположить, что викинги – наемники и торговцы – смогли создать относительно прочное государство с полусвященной правящей династией вроде хазарских каганов и военным лидером, какими были хазарские беки. Как и Тюркская империя, которая была создана династией Ашина, каганат русов был основан на союзе элитных воинов, которые получали доход от контроля над торговыми путями между двумя крупными зонами аграрной цивилизации»92.

Другие авторы также отмечают, что, очевидно, Древней Руси предшествовало некое предгосударственное образование, также основанное выходцами из Скандинавии и которое сформировалось примерно за полвека до «призвания варягов», где-то в начале IX в. Однако в отношении центра этой политии мнения расходятся. С. Франклин и Дж. Шепард, например, помещают его в Рюриковом городище^93. Дж. Шепард пишет: «Местоположение основного центра кагана северян (как он назван в письме византийского императора от 871 г.) спорно, но стоит обратить внимание на озеро Ильмень, чуть южнее от Новгорода. Укрепленное с самого начала и окруженное селениями, которые появились с начала IX в. или ранее, это крупное городище и эмпория доминировало над путями сообщения к северу от Ладоги, к востоку от истоков Волги и к югу от Западной Двины. Это напоминающее остров поселение, которое сейчас называется Рюриково городище, могло послужить прообразом арабского описания огромного болотистого „острова", шириной в три дня пути, где обитал хакан русов»94. Однако это образование, по его мнению, было не государством, а, скорее, свободным союзом предпринимателей, которые находились в постоянном движении в поисках прибыли, и по этой причине они не имели постоянных поселений, крепостей и могильников^95. Сам каган был скорее церемониальной фигурой и зависел от своих дружинников. «Такой политический порядок основывался на негласном соглашении [кагана] с новоприбывающими из Балтийского региона о том, что получение серебра являлось общей целью. Не менее важным было взаимодействие с местным населением, которое только формально подчинялось руси в целом и кагану в частности»96. Таким образом, каганат в представлении британских историков выступает в качестве непосредственного предшественника Древней Руси, которое формируется в начале X в. на Среднем Днепре. Авторы даже допускают, что каганат мог просуществовать еще и в X в. и что каган мог посылать в Киев своих наместников^97. Система власти в этой политии напоминала таковую у хазар: у русов также были сакральный правитель – каган и военный лидер: «Русы заимствовали политическую культуру хазар, включая дуальное правление, титул кагана и символ власти в виде трезубца. Вполне вероятно, что их „сакральный правитель“ размещался на севере, в Рюриковом городище, еще по крайней мере в 920 г…»98.

С существованием каганата русов соглашался и американский историк-славист Т. Нунен, который отмечал, что титул «каган» был хорошо знаком русам и использовался ими в политической жизни как минимум с первой половины IX в. (в это время он принадлежал не Рюриковичам, а другой группе русов, жившей где-то на севере), что, по его мнению, свидетельствует о влиянии Хазарского каганата^99. С другой стороны, М. Уиттоу полагает, со ссылкой на арабские источники, что «„русская земля“ располагалась поблизости от Волжской Булгарии. И лишь в середине X в. аль-Истахри и ибн-Хаукаль указывают на существование Киева»100. И хотя он напрямую не говорит о существовании Русского каганата, он указывает на наличие предшествующей Киевской Руси политической структуры, располагавшейся в Волжском бассейне.

При этом наличие некоего волжского потестарного образования русов не отвергает и Дж. Шепард. Однако он отмечает, что оно носило исключительно торговый характер: «Обмен и торговля не требовали особо высокого уровня организации или вооруженной защиты. Поэтому, хотя волжские русы и их союзники и основали некую политию, которая, возможно, чем-то отличалась от своего северо-западного аналога, это не была жесткая военно-политическая структура»101. Он также отмечает, что данная полития была создана под эгидой правителя Волжской Булгарии^102.

П.Б. Голден посвятил «Русскому каганату» отдельную статью «The Question of Rus’ Qaganate» («Проблема Русского каганата»). По его мнению, правитель русов не мог заимствовать титул кагана у хазар по той же причине, по какой он не мог заимствовать титул византийского базилевса. Ведь для заимствования или присвоения титула «каган» необходимо было удовлетворять определенным критериям, которые обеспечивали бы законность притязаний носителя этого титула. В противном случае это было бы расценено как узурпация (которая могла быть оправдана только прекращением династии предыдущих каганов) и вызвало бы только насмешки. Правители Руси, растущей торговой и политической державы, вряд ли захотели бы стать объектом такого рода насмешек^103. В связи с этим, отмечает П. Голден, необходимо реальное основание для появления на Руси титула «каган». Учитывая предъявляемые степной традицией требования к носителю титула, русы могли получить этот титул только от хазарского кагана, который имел право возвышать подвластных

ему правителей до своего достоинства. Возможно, это было результатом династического брака, тем более что такая практика была известна в степном мире. С другой стороны, правители многих подвластных хазарам народов носили куда менее пышные титулы. Так почему же, задается вопросом исследователь, правитель русов назван именно каганом, а не эльтебером или тарханом? Существует два возможных ответа: династический брак и стратегическая и военная важность, которую играла Русь для хазарских интересов того времени^104. По мнению П.Б. Голдена, Русский каганат можно отождествить с Артанией, которая является искаженной арабской формой слова «Рутения», то есть Русь. Указывая, что в арабо-еврейских документах Средиземноморья Волга обозначается как «Арта», ученый делает вывод, что Русский каганат располагался где-то в Волжском регионе^105. В заключение П. Голден отмечает, что, хотя каганат и не пережил IX в., память о нем продолжала жить и позднее. Он также отмечает, что каганат появился под эгидой хазар в качестве вассала Итиля, с которым он, возможно, был связан династическими браками. Его появление, возможно, было связано с угрозой протовенгерских племен, которые либо уничтожили его, либо стали его восприемниками в качестве союзников хазар. Это объясняет исчезновение Русского каганата. Что касается связей русских каганов с Рюриковичами Киева, то этот вопрос, по мнению автора, еще предстоит решить^106.

Здесь интересно отметить, что в отечественной историографии идея о существовании Русского каганата отвергается большинством ученых.

Формирование собственно Киевской Руси происходит, по мнению абсолютного большинства указанных авторов, под влиянием при бывавших из Скандинавии воинов и торговцев, которые устанавливали свою власть над разрозненными славянскими общинами, а также основывали свои торговые фактории вдоль важнейших торговых путей. Собственно, именно торговля и являлась главным фактором политогенеза Древней Руси. Р. Пайпс по этому поводу пишет: «В России норманны занимались в основном международной торговлей, не претендуя на политическое господство, в отличие от Западной Европы. Они создали сеть укрепленных городищ вдоль основных речных магистралей, в которые стекалась дань с окрестных племен: рабы, пушнина и воск, которые затем шли на продажу в Византию и арабский мир. В X в. появляются постоянные укрепленные поселения, в которых жили норманнские вожди, их семьи и дружинники. Вокруг селились местные ремесленники и торговцы». И далее: «Опасности, связанные с международной торговлей, вынуждали города-крепости к некоей организации. Этот процесс начался около 800 г. с появлением норманнских поселений в районе Ладожского озера и закончился в 882 г., когда князь Олег объединил под своей властью две крайние точки пути „из варяг в греки“. Выбор Киева в качестве резиденции князя был обусловлен необходимостью контролировать южный участок этого пути, который проходил по населенным кочевниками степям. Также он служил местом, куда стекалась и затем отправлялась в Константинополь дань со всей Руси. Созданное норманнами на Руси государство скорее напоминало крупную торговую компанию по типу Ост-Индской или компании Гудзонова залива, которые создавались для получения прибыли, но, ввиду отсутствия в местах их деятельности какой-либо внешней администрации, вынуждены были осуществлять также и квазигосударственные функции. Великий князь Киева был главным купцом, а его „государство“ – коммерческой корпорацией, состоявшей из слабо связанных между собой городов, воинские контингенты которых собирали дань с местных племен и поддерживали некое подобие общественного порядка. Князья были фактически независимы друг от друга и, вместе со своими дружинниками, сформировали особую касту, жившую отдельно от остального населения по своим законами и погребаемую в отдельных могилах. Власть осуществлялась князем, который зимой ездил по окрестным деревням и собирал дань. Лишь в XI в. появилось вече, хотя отношения между ним и князем не были структурированы, поэтому власть на Руси не ограничивалась ни законом, ни народной волей. Нежелание выработать четкую систему наследования свидетельствует об отношении норманнов к своему государству. Киевским князьям постоянно приходилось организовывать съезды, на которых урегулировались разногласия и конфликты»107. Таким образом, по его мнению, на Руси сформировалось два независимых друг от друга уровня общества – элита (вожди и дружинники) и простой народ^108.

Близкой точки зрения придерживается и Дж. Мартин: «Когда легендарные предки Владимира [варяги] появились на славянских и финских землях, они начали, подобно викингам, разорявшим Западную Европу, организовывать рейды на местное население. Они захватывали пленных и наиболее ценные товары, такие как меха, воск и мечи. Затем они спускались по Днепру и Волге, чтобы обменять свою добычу в Булгаре, Итиле и Херсоне на шелка, парчу, изделия из стекла, украшения, пряности, вина и серебро. В конце концов некоторые из скандинавских налетчиков, такие как легендарный Рюрик, изменили свои отношения со славянскими племенными сообществами. Они стали их князьями, отказавшись от грабежей и набегов, учредив взамен ежегодные выплаты дани. В обмен на эту дань и признание их главенства князь защищал своих подданных от других варягов, а также от Хазарского каганата, требовавшего дань от славян»109. Она также полагает, что, хотя славяне и имели общий язык и некое подобие федерации племен, именно признание ими династии Рюриковичей объединило их в государство, которое стало известно как Киевская Русь^110.

При этом только часть англо-американских авторов вскользь говорит о неких славянских потестарных структурах, которые, по всей вероятности, могли быть предшественниками древнерусской государственности, и о том, что и до, и после начала правления варяжских князей местные славянские и финно-угорские племена управлялись по своим принципам своими племенными старейшинами^111.

Так, Р. Пайпс считает, что сообщества славян были объединены в «миры», основанные на почитании общих богов. Совокупность «миров» формировала племя, в котором власть принадлежала старейшинам^112, а С. Франклин и Дж. Шепард отмечают, что, согласно византийским источникам, к 860 г. на Руси уже были князья и старейшины^113, а также шаманы, которые часто были могущественнее правителей^114. Они также отмечают, что славяне, жившие в расположенных рядом поселениях, осознавали свое родство и необходимость коллективной обороны. Но изолированность этих поселений, их разбросанность на большой территории не способствовали появлению общественно-политических структур^115. Т. Нунен же указывает на то, что существующие источники практически ничего не сообщают о славянских предгосударственных структурах: «Авторы Повести временных лет практически ничего не сообщают о политической структуре восточных славян до появления Киевского государства. До некоторой степени это можно объяснить незнанием. В то же время эти авторы, скорее всего, намеренно скрывали информацию о правителях Руси до Рюриковичей. Летописцы упоминают некоторые восточнославянские племена, однако мы не знаем, когда и как эти племена появились, а также какую роль они играли в восточнославянском сообществе. Также в летописях упомянут древлянский князь Мал, „лучшие люди“ и старейшины древлянской столицы Искоростеня. Можно только догадываться, какую роль они играли и какие функции исполняли. Короче говоря, крайне мало можно сказать о политической организации восточнославянских земледельцев, которые постепенно заселяли лесную и лесостепную зоны…»116

Более детально описывает предгосударственные структуры восточных славян американский историк У. Хэнак. По его мнению, до призвания варягов на Руси уже в VII–VIII вв. существовали князья, которые были потомками племенных и клановых лидеров и которые стали ядром потомственного класса территориальной знати, воеводы – военные вожди, – и вече, которое изначально было общим собранием клана или племени, но, с появлением торговых «градов», превратилось в консультативный орган городского управления с административными, религиозными и законодательными функциями^117. Появление «градов» способствовало и изменению роли князей: они стали оставлять традиционную роль патриархального главы племени или клана и становились правителями определенных регионов, с центрами в торговых горо-дах^118. При этом, однако, исследователь отмечает, что титул «князь», хоть и был знаком восточным славянам, практически не использовался, а в восточнославянской среде не возникло собственных правящих родов^119. Вся власть была сосредоточена в руках военной аристократии – воевод, которые охраняли «грады» и торговые пути. Что касается веча, то оно, по мнению У. Хэнака, только мешало формированию единого общерусского политического союза, так как уходило корнями в родоплеменную организацию и не могло возвыситься над интересами отдельных политических групп^120. Также он отмечает, что славянские «грады» и племенные центры могли сохранять традиционные социально-политические структуры и институты, пока не выступали против интересов Рюриковичей. Однако восстания в восточнославянской среде побудили князя Олега ускорить процесс политического и экономического подчинения сельской округи созданным им военным центрам, в которые он назначал знатных варягов и бояр. Это привело к распаду славянских племен, и, в отсутствие стабильных территориальных политий, князь смог предохранить себя от возможного появления независимых славянских объединений в будущем. Возникшая в итоге структура была гетерогенной политической общностью, связь которой с Киевом обеспечивалась личными качествами и военной силой киевского князя, его способностью держать данников под контролем^121. Завершился процесс инкорпорации славянских земель в киевское государство при княгине Ольге, хотя после разделения князем Святославом русских земель между своими сыновьями славяне смогли снова ненадолго выйти из-под контроля Рюриковичей^122. Таким образом, делает вывод У. Хэнак, можно говорить о том, что ко времени начала правления князя Владимира норманны играли заметную роль в консолидации восточнославянских племен в слабо организованное государство, при этом единоличное правление Рюриковичей было ограничено столкновениями с противоборствующими варяжскими кланами^123. Вообще же, считает автор, государство Рюриковичей с самого его основания около 860 г. держалось на слабых политико-экономических связях с восточными славянами и другими племенами^124.

П.Б. Голден, ссылаясь на ибн-Хаукаля, пишет о трех независимых образованиях русов, предшествовавших Киевской Руси: Куяба (Киев), Славия (Новгород) и Артания. По его мнению, существовали также и другие центры^125.

Таким образом, делая обобщающий вывод по вышеизложенным взглядам, стоит еще раз отметить, что практически все представленные англо-американские авторы придерживаются «торговой» концепции возникновения Древнерусского государства. Но при этом главной торговой артерией признается не летописный Днепр, а Волга, которая была перевалочным пунктом для поступления среднеазиатского и ближневосточного серебра на Русь и далее, в Северную и Центральную Европу. «Торговую» концепцию у некоторых авторов (Д. Кристиан, У. Хэнак, Р. Пайпс, отчасти – Дж. Шепард, П.Б. Голден и К. Раффенспергер) дополняет концепция городов-государств, «градов», внутри которых формировались первичные протогосударственные институты. Д. Кристиан прямо пишет, что Русь была «конфедерацией городов-государств»126.

Кроме того, многие авторы (У. Хэнак, Т. Нунен, Дж. Мартин, Дж. Шепард, С. Франклин) отмечают, что существенную роль в формировании Древней Руси сыграли и потестарные структуры, которые существовали в среде славянского населения еще до прихода русов-скандинавов, а именно князья и старейшины (С. Франклин и Дж. Шепард, Т. Нунен, Дж. Мартин), воеводы и вече (У. Хэнак), шаманы (С. Франклин и Дж. Шепард).

Что касается этнического состава Древнерусского государства, то все исследователи отмечают его полиэтничность. Основным населением были славянские и финские племена, а политическое господство принадлежало русам, которые были выходцами из Скандинавии, по мнению большинства рассматриваемых авторов. Лишь П.Б. Голден склонен видеть в русах многонациональный конгломерат торговцев и наемников. Кроме того, Дж. Мартин отмечает иранский элемент, считая полян славянизированными иранцами, хотя и не приводит этому никаких доказательств^127. При этом исследователи не следуют слепо рассказу Повести временных лет о призвании варягов во главе с Рюриком для управления Русью, отмечая, что и до образования Киевской Руси существовало некое потестарное образование – Русский каганат, просуществовавший, по мнению некоторых, как минимум до 920—940-х гг. Каганат был основан пришельцами-скандинавами, которые копировали институты и титулатуру Хазарии: «Русы заимствовали политическую культуру хазар, включая дуальное правление, титул кагана и символ власти в виде трезубца»128. Некоторые авторы (П.Б. Голден, У. Хэнак, Т. Нунен) полагают также, что существовали и другие центры власти, созданные русами и независимые от Русского каганата и, позднее, от Киевской Руси.

Вообще, Хазарский каганат общепризнанно выступает одним из центров влияния на формирующееся Древнерусское государство. Так, например, Т. Нунен отмечает, что именно от хазар Владимир Святой позаимствовал идею церковной десятины (в Хазарии ею облагались купцы, приезжавшие торговать в Итиль), незнакомой в Византии^129. Другим таким центром была, в силу происхождения русской элиты, Скандинавия, которая, на протяжении определенного времени, также служила источником пополнения живой силы для различных политий русов, в том числе Киевской Руси. В дальнейшем уничтоженный Хазарский каганат в качестве центра влияния сменила Византия. П. Андерсон даже считает, что на Руси сложилась бледная копия западного германо-римского симбиоза: правители и элита были шведами, а культура – письменность и религия – пришла из Византии^130.

§ 2. Древнерусское государство в X–XI вв

Рассматривая развитие древнерусской государственности в X–XI вв., англо-американские исследователи, как правило, следуют традиционной хронологии событий. Этот период начинается рассмотрением княжения Олега и заканчивается со смертью Владимира Святого. При этом достоверность существования Олега признают не все. Например, М. Уиттоу считает, что упоминание в ПВЛ Олега, Аскольда и Дира не означает, что эти персонажи когда-либо существовали, не говоря уже о том, что они действительно совершали те деяния, которые приписывает им ПВЛ^131, поскольку летопись, по его мнению, ненадежный источник^132.

Другие авторы, однако, не считают Олега мифическим персонажем. Так, Р. Пайпс полагает, что захват Киева Олегом в 882 г. знаменовал собой завершение создания потестарного образования, которое контролировало две крайние точки «пути из варяг в греки» – Киев и Новгород. При этом выбор Киева в качестве княжеской резиденции был обусловлен, по мнению историка, необходимостью контролировать южный участок пути «из варяг в греки», который проходил по населенным кочевниками степям, сюда же стекалась дань со всей Руси, которая затем отправлялась в Константинополь^133. Т. Нунен также отмечает, что появление Олега на Среднем Днепре стало поворотным моментом, поскольку ознаменовало начало конца хазарского правления и начало Русского государства с центром в Киеве^134, хотя также пишет, что хазары владели Днепровским регионом примерно до 930-х гг., а в 945 г. в Киеве еще существовал Хазарский квартал^135. А Д.Д. Оболенский и вовсе называет Олега подлинным создателем Древнерусского государства^136.

Поход русов на Константинополь в 907 г. и последующий договор с Византией 911 г. описывается Д.Д. Оболенским как стремление Олега расширить влияние своей молодой державы, а договор 911 г., по его мнению, показывает, что и варяги – правители Руси – и их славянские подданные были втянуты в византийскую политическую орбиту путем торговли, дипломатии и личных контактов, которые также стимулировали и культурные контакты^137. Эти контакты, а также имперская и христианская пропаганда разрушали замкнутость русской элиты^138.

При этом среди исследователей нет единства по поводу аутентичности договора 911 г. и того, чьи интересы он выражал. Дж. Шепард считает, что он, судя по всему, включал князей как с севера, так и из Среднего Поднепровья. К. Раффенспергер полагает, что язык договоров 911 и 944 гг. и их специфичность показывают, что тексты их были скопированы в ПВЛ из более ранних версий, хотя можно предположить и другой вариант, учитывая, что позднее летописцы старались «улучшить» свои работы, чтобы показать связи Руси и Византии. Ссылаясь на Т.В. Рождественскую, К. Раффенспергер пишет, что договоры могли быть были добавлены в ПВЛ в конце XIV в., и, таким образом, соответствие содержащейся в них информации реалиям X в. вызывает сомнения, хотя они и отражают некоторые торговые и правовые реалии того времени, например нормы родосского морского права, которые содержатся в договоре 911 г.139 Д. Кристиан полагает, что нападение на Византию 911 г. могло быть организовано Русским каганатом, и это показывает растущий интерес к торговым путям, ведущим из Балтики в Византию, что свидетельствует о переориентации интересов каганата^140. А М. Уиттоу вообще полагает, что договор не внушает доверия, поскольку упомянут в связи с деяниями Олега. Кроме того, в тексте не говорится о Киеве, а это может означать, по мнению исследователя, что договор был заключен не с русами Киева^141.

Дальнейшее развитие Руси у рассматриваемых англоамериканских авторов связано с именами того же Олега и Игоря. При этом отмечается, что взаимоотношения этих двух персонажей древнерусской истории очень похожи на ту ситуацию, которая сложилась к X в. в Хазарском каганате, в котором при номинальном верховном правителе – кагане – существовал «заместитель» – бек/бег, в руках которого находилась вся полнота реальной власти. Как уже отмечалось выше, подобную систему «дуального» управления некоторые исследователи видят и на Руси. Д. Кристиан по этому поводу отмечает, что Игорь был первым князем Киева из рода Рюриковичей, который правил, возможно, при поддержке Олега: «Тот факт, что Олег не принадлежал к роду Рюриковичей, может свидетельствовать, что его положение было сходно с положением хазарского бека. Возможно также, что он был регентом во время малолетства Игоря. В этом случае не вполне ясно, когда и как Игорь утвердился в качестве независимого князя Киева. Возможно, данные ПВЛ отражают возвращение верховной власти сильным молодым князем от своего бека – Олега»142.

Т. Нунен также говорит о наличии у Игоря соправителя-бега, ссылаясь при этом на мнение О. Прицака. Но в отличие от Д. Кристиана Т. Нунен считает, что таким бегом был Свенельд. Он также отмечает, что о наличии у русов дуальной системы управления говорит Ибн Фадлан, однако тут же оговаривается, что к его сведениям следует подходить с осторожностью, поскольку он получил эти сведения через вторые руки^143. Однако, по его мнению, такая система если и существовала, то явно не в среде киевских русов, поскольку для такого вывода нет никаких доказательств^144.

С. Франклин и Дж. Шепард прямо не говорят о наличии такой системы, однако признают, что Олег, которого они отождествляют с Х-л-г-у хазаро-еврейских документов, был современником Игоря. Присутствие человека, имеющего возможность вести независимую от верховного правителя внешнюю политику – о чем свидетельствуют походы на Византию и Каспий, – говорит о том, что на Руси существовали и другие, помимо киевского, князья и вожди. Авторы также не отрицают возможность того, что Олег был соправителем Игоря^145, что до некоторой степени сближает их позицию с позицией Д. Кристиана. Дж. Шепард в другой своей статье также отмечает, что Олег и Игорь совместно организовали поход на Византию 941 г., который закончился поражением русов и заключением нового договора 944 г. Само наличие двух предводителей высокого ранга, по его мнению, может быть как раз отголоском «дуальной» системы управления, о которой упоминают Ибн Фадлан и ПВЛ^146. Сами тексты договоров 911 и 944 гг., согласно С. Франклину и Дж. Шепарду, также весьма показательны. В первом статус послов не указан, есть лишь смутный намек на то, что они посланы Олегом. Второй договор перечисляет двадцать пять имен, начиная с Игоря и членов его семьи. Затем идет список купцов, и увеличение их количества говорит о росте их значения и влияния. Этот список, по мнению авторов, отражает структуру, которая формируется вокруг определенного рода, который, однако, не господствует над ней: Игорь скорее «председательствует», а не господствует, что подтверждается наличием представителей у его жены, сына и племянников^147.

Начало и первая половина X в. – это время развития древнерусской государственности. Д.Д. Оболенский считал, что Древнерусское государство на Днепре появилось уже в начале X в., которое вскоре оказывается втянутым в византийскую орбиту. Культурные и личные контакты с византийцами, а также торговля, дипломатия и имперская пропаганда, по мнению исследователя, разрушали замкнутость древнерусской элиты^148. С этим мнением согласен и Д. Кристиан, который пишет, что к 900 г. викинги начали вытеснять хазар из Поднепровья, после чего начинается быстрый рост Киева, который, однако, не был столицей вплоть до 930-х гг.149 М. Уиттоу также полагает, что Киевская Русь обязана своим появлением Византии: империи нужно было иметь сильного союзника на севере Черного моря. Волжские русы были слишком далеко, слишком тюркизированны и слишком сильно зависели от выгодной торговли с Востоком^150. Примитивная политическая организация русов Киева (князь, лично объезжающий свои владения и собирающий дань с покоренных племен) была той основой, с помощью которой правители Киева пытались убедить Византию признать их в качестве князей всей Руси. Это признание, в свою очередь, дало князьям Киева возможность создавать настоящие военно-политические структуры^151.

Дж. Шепард, в отличие от своего учителя Д.Д. Оболенского и других вышеуказанных авторов, полагает, что центр Руси переместился в Среднее Поднепровье позднее: «Первые надежные свидетельства существования верховного лидера русов в районе Киева относятся к сыну Рюрика, Игорю, а он надежно засвидетельствован там около 940 г. Интересно отметить, что военно-политический локус Руси сместился к югу меньше чем через поколение после того, как первые северяне появились на Среднем Днепре. Это говорит о развитии византийских связей в торговле и богатстве, которое они могли принести. Но это также отражает уникальное состояние вещей: в Византии был широкий спрос на рабов, и для русов это было весьма удобно, поскольку, в отличие от прочих товаров, рабы могли сойти с кораблей и самостоятельно пройти мимо порогов. Другие риски, включая кочевников и возможные кораблекрушения, задевали интересы русов и требовали создания властных структур, которые бы занимались организацией сопровождения купцов и договаривались бы с византийскими властями. Эти структуры были необходимы и для обеспечения притока рабов, а также для противостояния сравнительно неплохо организованным и вооруженным славянам Среднего Поднепровья. Владея городами, которые возглавлялись князьями, они могли противостоять попыткам русов обложить их чрезмерной данью. Однако наиболее важной задачей для лидеров русов было дипломатическое или иное решение проблем с Хазарским каганатом»152.

По мнению Т. Нунена, формирование древнерусской государственности происходило по хазарскому образцу. Он отмечал, что князья русов знали об успехах хазар в строительстве сложной, многонациональной и мульти-конфессиональной империи, управляемой посредством административных, военных и правовых институтов, и хотели повторить их, стремясь создать похожую империю с центром в Киеве^153. Поэтому киевские князья стремились скопировать хазарскую модель, зная, что каганат процветал за счет торговли и дани, поэтому возникшая Киевская Русь также была центром оживленной торговли между исламским миром, Византией и Балтикой. Князья Киева полагали, что разнообразная экономика Руси не сможет процветать, если русские земли будут управляться безгосударственными племенами, которые ограничиваются своими местечковыми интересами. Великий князь Киева управлял гетерогенной, разноплеменной империей, в которой жили различные племена и кланы, исповедовавшие различные религии и имевшие различную экономику. Как и в Хазарии, международная торговля была хорошо развита и приносила большой доход при условии обеспечения мира и стабильности. Поэтому Киевская Русь и Хазарский каганат были фундаментально похожи, и успехи каганата подтверждали божественный мандат носителя титула^154.

С. Франклин и Дж. Шепард пишут, что из описания Руси, данного в трактате «Об управлении империей» Константина Багрянородного, и из текста договора 944 г. ясно, что верховный правитель Руси этого периода – Игорь – уже не похож на ту чисто номинальную фигуру правителя русов, которую описывал Ибн Фадлан. При этом, отмечают исследователи, создается впечатление коллективного управления Русью некоторым числом князей или вождей. Зимой они возглавляют дружины, занимающиеся сбором дани, но не все они базируются в Киеве^155.

Таким образом, всеми авторами вновь отмечается важность международной торговли в процессе развития древнерусской государственности, и это видно из договоров Руси и Византии, а также тот факт, что Киев Рюриковичей не был единственным центром власти на Руси. Как видно из вышеизложенного, многие исследователи считают, что по крайней мере до середины X в. можно говорить о существовании Русского каганата и полития волжских русов. Другие властные центры сохранялись и в более позднее время, как будет видно из дальнейшего. Особо отмечается роль князя Олега, который либо создал, либо укрепил Древнерусское государство и сделал важное политическое изменение, перенеся столицу в Киев.

Дальнейшее развитие древнерусской государственности связывается с Ольгой и ее реформами. «Княгиня Ольга, действуя как регент, предприняла меры по упорядочиванию выплат дани, а также разместила охотничьи заимки в местах обитания хищных птиц, которых, вместе с мехами, воском, медом и рабами, отправляли в Византию»156, – пишет Дж. Шепард.

Проведенные Ольгой после убийства ее мужа – князя Игоря – реформы в области сбора дани отмечал также Т. Нунен. Он писал, что если до Ольги князю приходилось самому объезжать зимой подвластные ему племена, то при ней дань стала уплачиваться наместникам или представителям князя и стекаться в торговые посты или региональные центры^157. О зимнем полюдье князей русов пишут также С. Франклин и Дж. Шепард со ссылкой на Константина Багрянородного^158.

А У. Хэнак так описывает процесс формирования древнерусского государства в начале – середине X в.: «После подчинения Олегу древляне, северяне и радимичи еще сохраняли свои социально-политические институты, но он ускорил процесс политического и экономического подчинения сельской округи военным центром, что привело к распаду славянских племен, и в отсутствие стабильных территориальных политий он смог предохранить себя от возможного появления независимых славянских объединений в будущем. Возникшая в итоге структура была гетерогенной политической общностью, связь которой с Киевом обеспечивалась личными качествами и военной силой киевского князя, его способностью держать данников под контролем»159. Ольга, по мнению исследователя, завершила процесс инкорпорации славянских земель в киевское государство и централизовала его администрацию, сконцентрировав власть вокруг рода Рюрика, хотя Святослав подорвал эти усилия, и славяне имели возможность выйти из-под контроля Рюриковичей^160.

Остальные авторы описывают внутреннюю деятельность Ольги примерно в том же ключе, следуя в основном летописному рассказу и уделяя ей не очень много внимания. С другой стороны, весьма подробно и обстоятельно описывается ее поездка в Константинополь, которая привела к ее крещению.

Дж. Шепард пишет, что Ольга ездила в Константинополь отчасти для того, чтобы подтвердить или улучшить условия договора 944 г. Она была представлена ко двору вместе с другими «княгинями, которые приходились ей родственницами, и своими придворными дамами», а также с «послами князей Росии и купцами»161. В ходе визита была крещена и взяла имя Елена в честь жены императора. Однако обратно на Русь Ольга-Елена вернулась без епископа, а осенью 959 г. просила императора Оттона I Саксонского прислать полноценную религиозную миссию. В конце концов был послан епископ Адальберт, однако вскоре он возвратился, назвав свою поездку напрасной. Оценить эти события, как полагает Дж. Шепард, трудно. Точная дата поездки Ольги не известна: традиционно называют 946 г., но и альтернативная точка зрения – 957 г. – также имеет свои преимущества, не в последнюю очередь из-за увязки сообщений русских и византийских источников. Ясно, однако, что поездка Ольги происходит на фоне экономического процветания и налаженной организации. Стабильность княжеской власти можно доказать тем, что она пережила все неурядицы 940-х гг., хотя в какой-то степени это стало возможным благодаря личным качествам Ольги. Концентрация богатства и оружия на Среднем Днепре также подтверждается находками в камерных захоронениях (chamber graves) под Киевом и Шестовицей. Погребенные в них снаряжались оружием и конской упряжью, а иногда лошадьми и рабынями для загробной жизни. А их участие в торговых операциях подтверждается наличием в захоронениях весов и гирь^162.

Д.Д. Оболенский также не указывал точную дату поездки Ольги в Константинополь. Он писал, что она состоялась «между 946 и 960 гг…»163, при этом ей были оказаны высокие почести, которые означали, что она сама и представляемая ей страна заняли высокое место в иерархии христианских народов, над которыми возвышался император Византии. Однако в 959 г. Ольга, по неизвестным причинам, отправила посольство к императору Оттону I с просьбой прислать на Русь епископа. Д.Д. Оболенский предлагает две возможные причины такого поворота: во-первых, ухудшившиеся отношения с императором из-за того, что Ольга не прислала наемников, рабов и воск, или, во-вторых, попытка создать собственную, независимую от Константинополя церковь по примеру болгарского царя Бориса. Как бы то ни было, историк отмечает, что Ольга была первым правителем Руси, который осознал, что только христианство позволит Руси занять место среди цивилизованных народов Европы^164. Но в X в. христианство олицетворяли две империи – Византия и Германия, и выбор для Руси стоял так: кому из них она в конечном счете присягнет на верность?165 Ответ на этот вопрос был дан лишь при Владимире.

О значении поездки Ольги в Византию пишет и К. Раффенспергер, причем он отмечает не только ее религиозно-идеологическое, но и экономическое значение. Он пишет, что княгиню сопровождали различные спутники, включая сорок купцов, которые получили подарки от императора. Эти купцы представляли «правителей Руси», то есть, очевидно, различных князей русских городов, и были членами свиты Ольги. Когда она вернулась в Киев, византийский император попросил ее обеспечить приток товаров (рабы, воск, меха и воины), которые были необходимы Византии^166. Что же до крещения Ольги, К. Раффешпергер полагает, что это в какой-то степени исторический миф. Он указывает на наличие в ее свите священника Григория, и это говорит о том, что даже если она сама еще и не была христианкой, то активно интересовалась единой верой. Если разобраться в тексте летописи, то становится ясно, что этот священник не был послан императором сопровождать ее, как некоторые утверждают: Григорий не принимал участия в большинстве церемоний в честь Ольги, подвергаясь скрытому или явному остракизму, что позволяет предположить, что он был прислан из Рима или Германии. Присутствие невизантийского священника в свите Ольги могло быть скрытым намеком императору Византии, что она осознает, что имеет возможность выбора, и эту возможность изучает. На Руси есть свидетельства влияния невизантийского христианства, например церковь Святого Ильи в Киеве, а другим примером такого влияния может быть германское обозначение церкви, которое прижилось в старо-славянском^167. Другой факт, который показывает, что Ольга понимала возможность выбора между вариантами христианства, заключается в том, что сразу после возвращения в Киев она дистанцировалась от Византии, сначала отказавшись предоставить императору запрошенные им товары, а затем связавшись в 959 г. с германским императором Оттоном I по поводу присылки на Русь германского епископа^168. И хотя эта попытка наладить церковные связи с германским миром окончилась неудачно, очевидно из-за противодействия язычников, возглавляемых Святославом, важен сам факт попытки найти альтернативу византийскому христианству^169.

По мнению М. Уиттоу, принятие Ольги в императорскую семью было невероятным достижением киевского государства, которому не было еще и ста лет. Это также доказывает важность русско-византийских связей для обеих сторон. С другой стороны, Русь так и не была крещена при Ольге, и возможной причиной этому, по мнению историка, могло быть противодействие языческой «партии»170.

Таким образом, мы видим, что деятельность Ольги достаточно высоко оценивается практически всеми исследователями. Ее действия помогли остановить распад Киевской Руси, а реформы системы налогообложения позволили стабилизировать внутреннюю ситуацию на Руси. Поездка в Константинополь и принятие крещения от византийского императора укрепили ее положение как правительницы государства, хотя, возможно, она и не смогла добиться всех целей (например, торгово-экономических), которые эта поездка преследовала.

Следующий период истории Древней Руси X в. неразрывно связан с именем князя-воина Святослава. Его деяния описаны многими из обозначенных авторов, однако, поскольку они в основном следуют рассказу летописи, мы не будем подробно на них останавливаться. Вместо этого рассмотрим причины военной активности Святослава и те последствия, к которым она привела.

Дж. Шепард пишет: «Основной целью Святослава было поддержать торговлю вдоль и между основными речными путями с помощью кочевников, которые бы поддерживали бы мир в степи. Центр его власти был близко к рынкам как „греков", так и Центральной Европы, где добывалось саксонское серебро. Святослав был не первый лидер русов, у которого был нюх на торговые операции, и, хотя он и перенял образ жизни кочевников и спал с седлом в головах, все же решил, что лучшие возможности для торговли связаны с Византией и Западной Европой, а не с традиционными восточными рынками. И если бы византийская армия не была на пике своего могущества, вполне могла бы появиться Дунайская Русь»171. Именно торговые интересы и подталкивали Святослава к ведению войн сначала с Хазарией и Волжской Булгарией, а затем с Болгарией и Византией^172. Дж. Шепард и С. Франклин также отмечают, что Святослав действовал во многом в духе предшествующих походов русов, особенно отмечая схожесть с походом на Бердаа. Дунайский регион предлагал куда больше возможностей, чем Днепровский, поэтому Святослав попытался переместить туда центр своего государства^173.

В общих чертах повторяет общеизвестные события войны Святослава с Византией и Д.Д. Оболенский, но для нас более важно его замечание, что Святослав никогда не стремился ликвидировать достижения своей матери в распространении христианства, даже несмотря на то, что сам был язычником и вел войны с Византией^174. По мнению исследователя, большое влияние на Святослава оказывало его языческое варяжское окружение, которое и препятствовало христианизации Руси на протяжении всего его правления^175.

Р. Пайпс считал, что попытка Святослава перенести центр Руси на Дунай весьма показательна. По его мнению, это говорит о том, что правители Руси на самом деле мало интересовались своим государством, а причиной этому было то, что, как уже отмечалось выше, государство и элита – вожди и дружинники – не возникли напрямую из общества, которым они управляли^176.

Повторяет события, изложенные в летописи, и М. Уиттоу. При этом он отмечает, что, несмотря на победу над Хазарским каганатом, Святослав и русы не могли бы заменить хазар в качестве новой доминирующей силы в степи, поскольку не могли тягаться с кочевниками. Даже победа над каганатом, по его мнению, была достигнута лишь потому, что его столица – Итиль – стояла на реке^177. Далее М. Уиттоу кратко описывает события войны с Византией, отмечая при этом, что война не изменила важность русско-византийских связей. Договор 971 г. между Святославом и императором Иоанном Цимисхием восстанавливал статус-кво, отсылая к договору 945 г.178 (так у М. Уиттоу).

Некоторые другие авторы, например Т. Нунен, также вскользь упоминают о правлении Святослава, основной упор делая на изложении (кратком или более подробном) его военной активности, при этом следуя в своем рассказе за летописью. Еще одним общим местом является цитирование знаменитой фразы Святослава о желании поселиться на Дунае, поскольку там – центр его земли, куда стекаются товары из разных стран^179. Это можно интерпретировать как признание торгово-экономической подоплеки его деятельности.

По мнению У. Хэнака, Святослав не видел необходимости управлять единым государством из Киева и представлял себе гетерогенную империю, которая «включает в себя территории Руси, хазар, дунайских болгар, возможно, также византийские земли с Константинополем и центром в Переяславце на Дунае. Политической элитой этой империи должна была стать языческая варяго-славянская русь»180. Для сохранения власти над Киевом, как источником дохода, он назначил туда старшего сына Ярополка. Олега он назначил править древлянами – наиболее беспокойным племенем – для контроля за славянскими племенами^181. Новгородцы также потребовали и себе князя, угрожая в противном случае избрать его самим, и Святослав отправил туда Владимира. Такое разделение привело к нарушению политической гегемонии Киева, что стало причиной войн между сыновьями Святослава после его смерти^182.

Что касается последствий его деяний, то обычно отмечается рост внутренней нестабильности на Руси в связи с началом борьбы за власть сыновей Святослава – Ярополка, Олега и Владимира. Также, как отмечает Дж. Шепард, потери, понесенные во время походов Святослава, расчистили ряды русской элиты, в результате чего в дальнейшем Владимиру пришлось опираться на своих сыновей при управлении Русью^183. О сокращении числа влиятельных фигур на Руси говорит и тот факт, что никто не оспаривал права Святославичей управлять Русью. Это также говорит о том, что в среде русов уже сложилась жесткая иерархичная организация^184.

По мнению же Д. Кристиана, гражданская война, которая разразилась после смерти Святослава, показала, как легко федерация Киевской Руси может распасться на слабо связанные союзы городов-государств викингов^185. С другой стороны, как отмечают различные исследователи, войны Святослава не внесли изменений ни в русско-византийские отношения, ни в международную торговлю, ни даже в экономическую жизнь самой Руси.

Последняя треть X в. была эпохой установления на Руси власти князя Владимира, принятия христианства и формирования более развитых государственных структур. Поскольку это было время, когда формировались особенности последующей русской государственности, англоамериканские исследователи достаточно подробно останавливаются на этом периоде, особенно, разумеется, на вопросе крещения Руси, но не только. Ниже будут рассмотрены их основные взгляды и концепции.

После смерти князя Святослава, как хорошо известно из источников, Русь оказалась разделена на три владения: ядром Древнерусского государства с центром в Киеве владел старший сын Святослава Ярополк; Древлянской землей с центром во Вручии владел Олег, а в Новгороде княжил внебрачный сын Святослава Владимир. Согласно ПВЛ, в 975 г. произошел конфликт между Ярополком и Олегом, в результате которого Олег погиб, а Ярополк присоединил его владения к своим. Владимир, опасаясь за свою жизнь, бежал за море, а Ярополк на время стал единоличным князем всей Руси^186. Затем, в результате непродолжительной усобицы, Ярополк был убит, и Владимир остался единственным живым представителем правящей семьи, утвердив свою власть в Киеве.

Пожалуй, наиболее обстоятельно эпоху правления Владимира описывает Дж. Шепард, поэтому есть смысл изложить его точку зрения целиком. По его мнению, положение нового князя на первых порах не было особо прочным. Он пишет: «Владимиру не хватало связей с местными элитами и населением Среднего Поднепровья. Он был княжеским отпрыском, но его мать была ключницей-рабыней Святослава. Владимир провел свою молодость вдали от Киева и не имел постоянной дружины, после того как он отправил своих варягов в Византию. Он отослал их после того, как отказался платить им за службу драгоценностями, а затем еще и нарушил свое обещание заплатить шкурами куниц. Этот эпизод показывает, как дорого обходилось содержание военных отрядов, а также политическую сметку Владимира. Он не хотел ссориться с богатыми людьми Киева, облагая их чересчур высокими налогами. Как и в Новгороде, в Киеве было необходимо заручиться поддержкой населения для стабильности режима, поскольку по крайней мере один сторонник его убитого сводного брата бежал к печенегам и часто участвовал в их набегах»187. Нехватка материальных ресурсов, как полагает исследователь, частично объясняет логику действий Владимира в первые годы его правления. Он должен был заново заставить данников платить и увеличить их количество, чтобы наполнить рынки Киева и получить ресурсы для награждения своих сторонников. С этой целью он совершил походы на запад, а также воевал с вятичами, чтобы вновь заставить их платить дань. Помимо возвращения центров торговли, военные действия помогали Владимиру заручиться поддержкой военных отрядов, которые укрепляли его власть. Для этого, однако, нужны были победы, и, чтобы вызвать их, был введен государственный культ во главе с Перуном, который также обращался к гетерогенному населению Среднего Поднепровья. Это первое свидетельство попытки князя организовать государственный культ и связать свое правление с различными богами, как чисто местными, так и широко известными (Перун). Таким образом Владимир хотел укрепить свою легитимность и расположить к себе удачу, чтобы побеждать и дальше. Но при этом, судя по гробам и содержимому нескольких могил главного могильника Киева, христиане мирно уживались с язычниками, и хоронили их рядом друг с другом. Постоянные связи с Балтикой и Византией приводили к тому, что многие русы принимали христианство, которое было хорошо известно обитателям городской сети, но это не обязывало князя следовать их примеру^188.

Однако вскоре серия побед прервалась – Владимир потерпел поражение от волжских булгар. По совету своего дяди князь решил урегулировать конфликт. Добрыня, предположительно, указал на то, что булгары носят сапоги: «Давай лучше поищем противников в лаптях». Это утверждение, что Владимир должен собирать дань с более примитивных племен, имело унизительный подтекст, ограничивая ресурсы, которые князь мог бы поставить под контроль. Это также означало, что Перун и другие боги не справились со своей задачей, и начался поиск того, кто мог бы гарантировать постоянные победы. Возможно, не случайно, что вслед за эпизодом с булгарами ПВЛ рассказывает о прибытии булгарской миссии к Владимиру с целью обратить его в ислам в середине 980-х гг.189

Эти события послужили введением к длинному рассказу о выборе веры Владимиром. Большая часть этого рассказа стилизована под доктринальные интерпретации. Но правители Руси со времен Ольги постоянно искали альтернативный сакральный источник власти. Культ всемогущего бога был привлекателен для могущественного, но при этом не обладающего достаточной легитимностью князя, каким был Владимир. При этом выбор веры не был очевидным, как могло показаться позднее: Владимир мог принять и германскую миссию, следуя примеру своей бабки. Есть также свидетельства, что Владимир посылал в Хорезм за проповедником, который мог бы научить религиозному закону ислама. Этот ход «короля» Руси хорошо известен и описан персидским автором конца XI в., да и ПВЛ сообщает, что посольства были отправлены к мусульманам, немцам и византийцам^190.

Далее Дж. Шепард отмечает, что необычное стечение обстоятельств привело к принятию Владимиром религиозной миссии, брачному союзу и договору со старшим императором Византии Василием II. Основная последовательность событий довольно известна: Василий заключил сделку с Владимиром, пообещав выдать за него свою сестру в обмен на военную помощь для подавления восстания. Через пару лет восстание было подавлено, и Анна Порфирородная поселилась в Киеве вместе с мужем, который крестился под именем Василий, в честь шурина. Этот рассказ передает суть событий: интересы Василия совпали с интересами Владимира^191.

Однако, отмечает исследователь, как и в какой последовательности события разворачивались на самом деле, сказать сложно, особенно это касается херсонского похода Владимира, которому можно найти различные объяснения. Это мог быть «упреждающий удар», ведь Херсон в X в. процветал, и Владимир мог воспользоваться занятостью Василия II подавлением восстания, чтобы захватить богатейший город Крыма, понимая, что он может как присвоить себе доходы города, так и использовать его в качестве разменной монеты в ходе переговоров. С другой стороны, Владимир мог захватить Херсон в ответ на затягивание Василием выполнения своей части соглашения. Наконец, захват города мог даже быть частью помощи Василию, если, как иногда предполагается, население оказало поддержку мятежным полководцам. Не подлежит, однако, сомнению, что Владимир использовал нестабильность в Византии, чтобы укрепить свою власть, санкционированную всемогущим богом^192.

После крещения князя началась христианизация Руси. Жителям Киева было приказано войти в Днепр для массового крещения. Идол Перуна был привязан к лошади, побит палками и сброшен в реку. Владимир также повелел срубить всех идолов и на их месте поставить церкви. При этом значительная часть русской элиты уже была более или менее христианизирована еще до официального крещения. Крещеные русы были уже в 940-х гг. Напротив, степень и характер «христианизации» обычного населения, особенно сельского, сложно оценить. Даже ПВЛ сообщает, что лишь языческие идолы, святилища и ритуалы – то есть альтернатива существующей власти и культу – были запрещены^193. Само христианство ассоциировалось с дружинниками и другими княжьими людьми, и принятие его означало рост собственного статуса. Владимир стремился внедрить христианство в следующие поколения, поэтому детей из знатных семей забирали для «книжного учения», а их матери, «недостаточно крепкие в вере… оплакивали их, как если бы они умерли»194.

Однако церковный образ Владимира – это не просто плод воображения. Действия, предпринятые князем, должны были связать его режим с христианским Богом и святыми, а содействие церкви стало функцией правления. И он преуспел во внедрении христианства в политическую культуру Руси. Ни один честолюбивый князь даже не задумался о возвращении к язычеству, в отличие от некоторых узурпаторов в Скандинавии. Христианская власть Владимира обеспечивала победы, и триумфальный тон ПВЛ при описании действий Владимира под Херсоном отражал, возможно, его собственную пропаганду^195.

Последующее возведение церквей и украшение резиденции Владимира, как полагает Дж. Шепард, должно было провести параллель с дворцом императора. Назначение Анастасия, который ранее сдал ему Херсон, главой дворцовой церкви было посланием, что Владимир может сравняться с греками^196.

Однако деятельность князя не ограничивалась только крещением. Чтобы защитить свой религиозный центр, Владимир основал новые поселения далеко в степи, пользуясь преимуществами черноземов. Сам Киев был расширен на десять гектаров и окружен мощным земляным валом, как и другие города к югу. Создание засечных линий и крепостей вдоль основных притоков Днепра вывело отношения Руси и кочевников на новый уровень. Раньше эти отношения хоть и не были простыми, но все же были в основном мирными. Теперь же укрепленные города юга стали целями набегов и осад. С другой стороны, путешествия в Византию стали менее опасны благодаря засекам и кавалерийскому эскорту, который сопровождал купцов до порогов. Кроме того, строительство новых поселений привело к перемещениям населения. Как отмечает Дж. Шепард: «Среднее Поднепровье не было плотно заселено до правления Владимира. Он же, как сообщает ПВЛ, собрал „лучших мужей“ среди славян и финнов лесной зоны и заселил ими новые поселения»197.

С другой стороны, несмотря на все реформы князя, административные и идеологические основы правления находились все еще в зачаточном состоянии, даже несмотря на то, что Владимир «любил своих дружинников и совещался с ними об управлении землями, о войнах и законах»198. «Русская земля» была архипелагом в значительной степени самоуправляющихся сообществ. Многие из них все еще были племенами, как, например, вятичи. Княжеские управляющие, военачальники и посланцы появлялись в новых крепостях и поселениях, и именно там они были достаточно многочисленны, чтобы вмешиваться в жизнь простого населения. Этого требовала и постоянная угроза нападения кочевников. Но даже там у официальных лиц было мало поводов для издания документов и приговоров^199.

Поэтому, отмечает Дж. Шепард, власть Владимира покоилась не столько на хорошо разработанной институциональной основе или силе закона, сколько на хорошо работавшем механизме покровительства и на «харизме», которая досталась ему от предков. Кровь убитого сводного брата компенсировалась установленным государственным культом. Во всем остальном семейные связи были той ценностью, которую Владимир эксплуатировал полностью. Его дядя по линии матери, Добрыня, был его главной опорой. Также нет и следа многочисленных князей и бояр, которые засвидетельствованы в Среднем Поднепровье в середине X в. Потери, понесенные в ходе военных походов Святослава, и междоусобная борьба его сыновей расчистили ряды элиты. Кроме того, Владимир довольно скоро стал опираться на своих сыновей и создал новый вариант коллективного семейного правления. Он не был первым князем, который распределил между сыновьями центры власти, но сделал он это с большим размахом. Двенадцать сыновей и места их княжения, названные в ПВЛ, являются отсылкой к двенадцати апостолам. Реальное количество сыновей, которые получили города в управление, могло быть значительно больше, поскольку не было особого различия между теми, кто был рожден в законном браке и детьми наложниц. Важно было то, что отцом их был Владимир и они могли замещать его в различных местах. Так, князья были назначены в два недавно появившихся центра власти – Полоцк и Туров. Когда Изяслав, бывший князем Полоцка, умер в 1001 г., Владимир разрешил его сыну занять его место, положив начало, таким образом, местной княжеской династии. Матерью Изяслава была Рогнеда, дочь Рогволда Полоцкого, ранее убитого Владимиром. Князья также посылались в места, которые были слабо связаны с городами, например в Ростов, который стал городом лишь в 980-х или 990-х гг. В некоторые стратегически важные города и регионы направлялись не князья, а посадники, например в Старую Ладогу^200.

Связи, установленные между отцом и сыновьями, поддерживали десятилетие мира, но они не были гарантией от борьбы за наследование. Примерно к 1013 г. отношения Владимира с одним из старших сыновей, Святополком, ухудшились настолько, что он был лишен Туровского княжения и заключен в тюрьму. Точно так же испортились отношения и с князем второго по значению города Руси. В 1014 г. Ярослав, князь Новгорода, не уплатил положенную годовую дань, и Владимир начал подготовку к походу на север. То, что Владимир был в таких плохих отношениях с двумя старшими сыновьями, говорит о том, что вопрос наследования витал в воздухе. Ярослав призвал из-за моря варягов для ведения войны. Однако Владимир заболел и 15 июля 1015 г. скончался^201.

Эпоху Владимира и последующую гражданскую войну между его сыновьями Дж. Шепард резюмирует следующим образом: «Важно понимать, что обширная „Русская земля“ была семейным образованием, и вся борьба проистекала из этого факта. Кроме того, не было эффективного и всеми признанного правового механизма передачи власти. Когда умер „патриарх“ семьи, возникшие разногласия могли разрешиться исключительно путем войны практически всех сыновей Владимира между собой. Распространение христианства стимулировало экономическое благосостояние, развитие черноземных поселений и культурный прогресс, в то время как личный культ, поддерживаемый Владимиром, акцентировал внимание на княжеской родословной. В течение столетий едва ли находились его потомки, которые не стремились бы захватить для себя княжеские столы Руси… Система, установленная Владимиром, могла поддерживать определенный порядок»202. С. Франклин же по поводу конца правления Владимира пишет: «В 1015 г. сыновья Владимира были разбросаны по разным концам страны, поскольку он стремился сосредоточить контроль над сбором дани в разных областях в руках семьи, назначая своих сыновей князьями в региональные центры. Такое распределение было гарантией, что у каждого из сыновей будут свои собственные источники дохода и поддержки и что семья как целое сможет установить и поддерживать свою власть над всей территорией Руси. После смерти Владимира эта структура рухнула»203.

Д.Д. Оболенский, говоря о крещении Руси, пишет, что она известна по двум источникам: ПВЛ и сочинению арабского историка XI в. Яхьи Антиохийского. Первый, с некоторыми оговорками, может быть использован для дополнения второго. В истории с крещением, однако, по мнению Д.Д. Оболенского, есть одна странность: византийские источники о нем не упоминают, поэтому не следует воспринимать на веру все, что написано в ПВЛ, ведь ее авторы и последующие редакторы были монахами, которые имели дело с различными источниками, которые они стремились свести в единый драматичный рассказ о тех событиях^204.

Дальнейшую последовательность событий исследователь описывает так: весной 988 г. император Василий II сумел подавить восстание Варды Фоки благодаря помощи шеститысячного отряда варягов, посланного князем Владимиром Святославичем. За помощь Владимиру была обещана рука сестры императора – Анны Порфирородной, при условии, что он примет христианство. Однако после победы император не спешил выполнять обещание, поэтому Владимир вторгся в Крым и к 990 г. взял Херсон. После этого Анна была отправлена к Владимиру, который принял крещение, связав тем самым свою страну с восточных христианством и его культурой^205. Д.Д. Оболенский был убежден, что крещение Руси объединило разрозненные восточнославянские племена в единое государство. Эту позицию сейчас разделяют многие отечественные авторы, которые считают, что именно принятие единой монотеистической религии помогло сформировать единое централизованное государство.

Как отмечает исследователь, после принятия Владимиром христианства Русь окончательно стала частью Византийского Содружества. При этом в книге «О церемониях» императора Константина Багрянородного русы находятся на одном положении с мадьярами и печенегами, а титул русского правителя – архонт. Они стояли выше кавказских правителей (например, куропалатов Грузии), которые получали прямые приказы от императора. Статус же Владимира после крещения и свадьбы с порфирородной принцессой стал равен царю Болгарии, который получил свой титул при аналогичных обстоятельствах – после свадьбы с Марией Лакапеной, дочерью (не порфирородной) императора Романа. Возможно, отмечает Д.Д. Оболенский, Владимиру также был дарован царский титул. И хотя Владимир и его потомки были полностью независимы от Византии, они признавали императора как главу православного сообщества, обладающего божественной метаполитической юрисдикцией над Русью^206. Однако, несмотря на это, русские князья обосновывали свою легитимность не тем, что их полномочия были делегированы императором, а: 1) принадлежностью к правящей семье, восходящей к Владимиру и Рюрику, которая обладала коллективным и эксклюзивным правом на управление страной; 2) Божьей волей^207. С другой стороны, князья Руси и императоры Византии не были равны, русы признавали лидерство императора в христианском мире. Эта концепция всеобщего суверенитета императора принималась образованным классом Древней Руси, поскольку эта норма входила в византийское право, которое использовалось РПЦ^208.

К проблеме выбора Владимиром вер обращается и К. Раффешпергер. Он считает наиболее важными для русских князей связи со скандинавскими королевствами, религия которых представляла собой смесь язычества и полунезависимого латинского христианства; с Центральной Европой, придерживавшейся латинского христианства германского образца; с православной Византийской империей – именно в таком порядке. Как отмечает исследователь, традиционно акцентируют внимание на момент обращения Руси к православию, опираясь на фантастический рассказ об изучении Владимиром различных вер. При этом более поздние представления о православии на Руси (начиная с раннего Нового времени) переносят на XI–XII вв., создавая видимость зависимости Руси от Константинополя. К. Раффенспергер пишет, что если посмотреть на эту ситуацию с точки зрения подхода П. Брауна о микрохристианствах, то наше понимание проблемы станет четче и мы увидим более точную картину средневековой Руси. Эта картина показывает, что Русь граничила с различными микрохристианскими регионами, в каждом из которых был свой тип христианства и которые пытались влиять друг на друга. Таким образом, полагает исследователь, перед нами картина многополярного религиозного мира^209. При этом он также полагает, что крещение Владимира – это еще один исторический миф, как и принятие христианства Ольгой.

Князь, по мнению К. Раффенспергера, осознавал необходимость религиозных изменений для укрепления позиций Руси в мире, поэтому он обратился к христианству, которое имело организацию и аппарат для централизации государства^210, хотя оно не было единственным вариантом, наряду с ним рассматривались и другие религии^211. Русская церковь была основана Владимиром по политическим и династическим мотивам, а первые священники были из Херсона, включая первого главу первой киевской церкви Анастасия. В то же время существовали тес-н ые связи с латинским м иром, что видно на прим ере передачи мощей святого Климента Владимиру в 988 г.212 Из источников также кажется очевидным, что Владимир и его сын Ярослав осуществляли полный контроль над церковью вплоть до прибытия митрополита Феопемпта, поскольку они назначали священников и епископов самостоятельно, иногда в соответствии с пожеланиями других церковников. Такая же модель господствовала и в Европе до реформ Григория VII: правитель, который основывал национальную церковь, мог назначать священников, включая епископов. Это не означает, что такая церковь была непременно автокефальной, но это показывает определенную степень автономии^213.

Д. Кристиан, говоря о крещении, утверждает: «Обращение в христианство было логичным следствием переориентации Руси, ее отхода от исламского мира или исчезнувшей степной империи хазар. Христианство дало русскому государству необходимую легитимность, одновременно пустив глубокие корни среди всех слоев населения. В конце концов оно изменило культуру Руси, дав ей письменность и позволив войти в круг христианских европейских государств»214. «Дипломатия и торговля были более чем весомыми аргументами при выборе религии»215. Однако это его утверждение не совсем согласуется с текстом ПВЛ.

Т. Нунен, описывая действия Владимира, пишет, что благодаря его действиям к 1000 г. были завоеваны все земли, входившие в состав Киевской Руси, хотя и не везде еще были назначены русские князья^216. Основным торговым партнером Руси в это время становится Византия, хотя иногда случались и военные столкновения с ней^217. В результате такого рода взаимодействия Русь при князе Владимире обратилась в христианство, которое должно было помочь Владимиру объединить свое разноплеменное государство и укрепить свою легитимность^218. Единая религиозная идентичность позволила государству сохраниться, когда после смерти Владимира началась гражданская война между его сыновьями. Однако нерешенные вопросы престолонаследия продолжали оставаться проблемой, особенно перед лицом угрозы нападения кочевников^219. Исследователь также отмечает, что Владимир, приняв православие, получил нисходящую от Бога легитимность. Но Константинополь был далеко, его идеология и религиозные убеждения были почти неизвестны восточным славянам, финнам и балтам Руси. Поэтому, по мнению историка, князья Киева стремились обосновать свои права на власть, апеллируя к более древней традиции, которая была хорошо известна всем народам

Руси. Так появилась идея князя Руси – кагана, законного наследника хазарских каганов, которая сохранялась по крайней мере до XI в.220 Таким образом, пишет Т. Нунен, Владимир, даже перейдя в христианство, все еще нуждался в укреплении своей позиции правителя многонационального государства. Православие обеспечило основу новой русской идентичности, возвышающейся над старыми племенными идентичностями. Однако требовалось что-то еще, поэтому Владимир и его потомки титуловались также каганами, которые унаследовали небесный мандат на управление различными народами от хазар. В дальнейшем хазарское наследие часто игнорировалось, однако в XI в. ореол вокруг титула кагана был очень важен, так как он был знаком многим народам Руси, что укрепляло положение русского великого князя^221.

Говоря о Владимире, У. Хэнак отмечает, что разницу между информацией монаха Якова, автора «Памяти и похвалы равноапостольному князю Владимиру», и ПВЛ о времени начала правления Владимира (978 и 980 гг.) можно объяснить тем, что сначала Владимир не контролировал все киевские земли. Завоевывая города, он показывал свою силу и стабильность своего правления, способность объединить славянские племена^222. А тот факт, что Владимир мог навязать религию своему государству, говорит о том, что он имел куда большую власть, чем все его предшественники на киевском троне^223. Однако единоличное правление Рюриковичей, по всей видимости, было ограничено столкновениями с противоборствующими варяжскими кланами. Князья сохраняли варяжский образ правления, но стремились скрыть его скандинавское происхождение^224. Кроме того, установление родственного управления территориями на Руси после смерти Владимира Святославича заложило основы последующих династических споров и подорвало единовластное правление киевских князей^225.

В крещении Руси Дж. Мартин усматривает попытку Владимира легитимизировать свою власть и интегрировать разрозненные племена в единое государство^226. Возникшая церковь стала вторым после правящей династии институтом, который оказал влияние на формирование древнерусского государства. В результате Русь развернулась от мусульманского Востока, богатства которого изначально привлекали викингов в земли восточных славян, к Византии, что послужило усилению связанных с христианством культурных веяний^227 – от архитектуры до религиозной литературы^228, что способствовало формированию общей культуры^229. Реформы же Владимира, по ее мнению, также положили начало процессу трансформации конгломерата восточнославянских племен в единое государство с общей религией, культурой и политической структурой во главе с общей династией^230. А разделение Владимиром земель между своими сыновьями имело целью утверждение христианства, укрепление границ и сбор дани^231. При этом «старшинство» среди сыновей Владимира, которое служило основным принципом передачи власти, могло определяться как возрастом, так и положением и статусом его жен, от которых были рождены сыновья^232.

Таким образом, как видно из вышеизложенного, все указанные авторы считают время с начала X до начала XI в. временем становления и развития древнерусской государственности. На пути к ее стабилизации и укреплению было пройдено несколько этапов, в ходе которых Русь несколько раз оказывалась перед угрозой распада (особенно после гибели Игоря). С другой стороны, в это время происходят важные изменения, которые в итоге приводят к созданию Киевской Руси: перенос столицы в Киев, усиление культурного влияния Византии, вылившееся в крещение Ольги и Владимира, подчинение славянских племен и постепенная ликвидация конкурирующих русских варяжских политий и, наконец, крещение Руси, реформы Владимира и установление им первых принципов наследования киевского престола. В результате Русь постепенно из варварской периферии превращается в полноценного и активного члена «европейской семьи народов». В дальнейшем преемники Владимира Святославича станут одними из важнейших участников европейской политики.

Помимо политической сферы, развивается и русская культура, которая официально появляется после принятия христианства. В результате разворачивается активное церковное строительство, которое охватывает всю страну, на церковнославянский и древнерусский языки начинают переводить византийские церковные и исторические трактаты.

Кроме того, после многочисленных войн и отдельных походов Русь к концу X – началу XI в. достигает определенной экономической стабильности, которая обуславливается как внутренними факторами – появление новых поселений и развитие ремесла, – так и внешними – развитием торговли с Византией и европейскими странами. И хотя, как отмечают многие авторы, торговля со странами исламского мира к этому времени практически прекратилась, в том числе из-за ослабления и, позднее, падения Хазарского каганата, в результате чего новые кочевники – огузы и печенеги – перекрыли старые торговые пути, ведущие на восток, тем не менее это не ослабило экономическое положение Руси, поскольку к этому времени уже произошла переориентация на новые рынки.

В результате в 1015 г., когда умер князь Владимир Святославич, Русь представляла собой довольно прочное, экономически относительно стабильное государственное образование, управляемое уже единой династией, которой, правда, еще предстояло выработать основные механизмы наследования и урегулирования внутридинастийных конфликтов, которые участятся в XI и особенно XII в. Как отмечает У. Хэнак: «Установление родственного управления территориями на Руси после смерти Владимира Святославича заложило основы последующих династических споров и подорвало единовластное правление киевских князей»233.

§ 3. Золотой век и начало кризиса Древней Руси

XI – начало XII в. принято называть золотым веком Киевской Руси. Это было время культурного и экономического подъема государства при Ярославе Мудром, при его сыновьях и внуках. Русь достигла наивысшего в своей домонгольской истории могущества, однако в это же время были заложены те принципы, которые в дальнейшем приведут к кризису древнерусской государственности. С. Франклин по этому поводу пишет: «Период между 1015 и 1125 гг., от смерти Владимира Святославича до смерти его правнука Владимира Всеволодовича (более известного как Владимир Мономах), долго считался золотым веком ранней Руси. Считается, что это был период, когда князь Киева мог относительно спокойно осуществлять политическую власть над относительно единой страной, пожиная плоды относительного экономического процветания, военной стабильности на границах, а также новой христианской культуры. Причина такого представления заключается в характере источников. В этот период ранняя Русь, если можно так выразиться, вышла на свет божий, поскольку с этого периода археологические данные начинают подтверждаться письменными источниками, а также сохранившимися до нашего времени постройками и изображениями. До 1045 г. не существовало русских письменных источников, не было богословских или административных документов. К 1125 г. появляются поучения, жития святых, правовые кодексы, послания и записки путешественников, а также огромное количество коротких берестяных писем и граффити на стенах церквей. К началу XII в. составители ПВЛ могли пользоваться десятками различных интерпретаций событий, тогда как до смерти Владимира Святославича рассказ ПВЛ практически не основан на русских источниках»234.

После смерти Владимира в 1015 г. практически сразу же вспыхнула война между его сыновьями за главенство над Русью, в которой погибли Борис, Глеб, ставшие первыми русскими святыми, и их предполагаемый убийца Святополк Окаянный. Впрочем, по мнению С. Франклина и Дж. Шепарда, которые ссылаются на ПВЛ, Святополк мог быть сыном Ярополка^235. С другой стороны, они же указывают, что это может быть фальсификацией^236. Победителем в этом конфликте в итоге стал Ярослав, который физически пережил всех своих братьев, благодаря чему стал в 1036 г. единоличным правителем Руси.

По мнению некоторых авторов, усобицы после смерти Владимира означали, что принципы престолонаследия выработаны не были. С. Франклин и Дж. Шепард отмечают, что старшинство сыновей Владимира не ясно, указывая, что в летописи они перечислены по трем разным критериям: по имени, по матерям и по городам, в которые они были отправлены на княжение^237. Другим критерием наследования могла бы стать воля их отца, однако исследователи отмечают, что, каковы бы ни были желания Владимира, они оказались не достаточно весомыми даже при его жизни, чтобы обеспечить спокойный переход власти в руки одного из его сыновей. Таким образом, ни старшинство, ни родительское завещание – два основных принципа династической идеологии, которые появились позже в том же столетии, – не влияли на сыновей Владимира^238. С. Франклин также отмечает, что мы можем только рассуждать о том, как должна была распределяться власть в 1015 г. после смерти Владимира. Чтобы эти рассуждения имели хоть какую-то ценность, нужно быть уверенными в следующем: 1) нам известно старшинство сыновей Владимира; 2) нам известны намерения и желания Владимира; 3) что вообще подразумевалось под собственностью династии в то время. Но ничего из этого мы не знаем. И даже если бы знали, даже если бы мы могли представить себе систему, в соответствии с которой сыновья Владимира должны были наследовать ему, их действия демонстрируют нам, что любая такая система не сработала. Никакой системы для практических целей не существовало^239.

Война между сыновьями Владимира, по мнению С. Франклина, началась еще и потому, что удельные княжества никогда не рассматривались как замена главному княжению (если считать Среднее Поднепровье центром). Единственным исключением был Полоцк, где сын Владимира Изяслав умер раньше своего отца и ему наследовал сын Брячислав. Нет никаких данных, что он пытался бросить вызов своим дядьям, и, таким образом, перед нами первый пример удельного княжества, которое стало рассматриваться как вотчина конкретной ветви семьи^240. Отношения между остальными сыновьями Владимира были куда более напряженными. Трое из них были убиты (двое, Борис и Глеб, стали затем святыми), еще трое – Святополк Туровский, Ярослав Новгородский и Мстислав Тмутараканский – стали основными участниками борьбы за власть. Используя свои уделы и их ресурсы как базу, все они стремились завладеть Киевом. Святополк заключил союз с королем Польши, и вместе они на время заняли Киев. Ярослав соединил свои новгородские силы со скандинавскими наемниками, которые помогли ему победить и изгнать Святополка. Мстислав собрал армию из подвластных ему племен Северного Кавказа и с их помощью в 1024 г. сумел договориться с Ярославом на следующих условиях: Мстислав получал Чернигов и Левобережье Днепра, а Ярослав сохранял за собой Правобережье, включая Киев, и Новгород. Только после смерти Мстислава в 1034 или 1036 г. Ярослав стал, как и его отец, единоличным правителем^241.

Развитие государства потребовало от Ярослава реформ, которые бы позволили укрепить его власть. Одной из таких реформ стало принятие первого законодательного свода – Русской Правды.

Как отмечает С. Франклин, Русская Правда – это ничем не выдающееся название серии кодексов или одного сборника, чья первая версия вышла при Ярославе и который постоянно расширялся и адаптировался при его преемниках. Русская Правда начинается со статьи, в которой указывается, в каких случаях допустима кровная месть. Далее перечисляются нарушения и штрафы за них, кроме того, есть статьи, касающиеся процедурных вопросов. Расширение Русской Правды является свидетельством растущих ожиданий вмешательства князя в решение споров. Кодекс Ярослава очень короток, всего лишь страница в современном издании. В основном он касался вопросов, связанных с дружиной и городской элитой. Наиболее известные и важные дополнения были сделаны сыновьями Ярослава и касались нанесения ущерба княжескому имуществу или слугам. Статьи, которые связываются с Владимиром Мономахом, более проработаны и расширяют охват кодекса, регулируя, в частности, финансовые вопросы, включая займы и проценты^242.

Положения Русской Правды – это смесь традиционного и нового права. Похожие кодексы встречаются в других средневековых странах Северной Европы, но детали характерны исключительно для Руси. Введение и расширение кодекса отражает попытки князей ускорить два процесса: стандартизацию юридической практики и рост социальной сферы княжеской власти. Первый кодекс мог быть создан для Новгорода, когда Ярослав был князем Киева, и таким образом документ был средством внедрения стандартизированных административных практик в отсутствие князя^243.

В то же время характер и количество статей показывает, как менялись представления о том, насколько они могут вмешиваться в социальную жизнь. Самые ранние статьи регулируют прямое возмездие – кровную месть – и содержат указания сумм к уплате в качестве компенсации жертвам или их семьям. Князья никогда полностью не могли запретить кровную месть, но постепенно она уступила место штрафам: таким образом, идея, что обидчик в первую очередь несет ответственность перед жертвой, заменялась идеей, что обидчик несет ответственность перед правителем. «Горизонтальная», или «двоичная», судебная практика начала уступать место «вертикальной», или «троичной», системе. Это происходило одновременно с расширением судебной власти князей, увеличивалось количество людей и действий, которые подпадали под действие писанного кодекса. Таким образом, даже на ранних стадиях своего существования Русская Правда отражала растущее вмешательство формальных механизмов княжеской власти в отношения и действия городского населения^244.

Д.Д. Оболенский, как уже отмечалось выше, отстаивал тезис о вхождении Руси в Византийское Содружество, однако вынужден был признать, что влияние византийского права на Восточную Европу, в том числе на Русь, оценить сложно^245. С другой стороны, она обнаруживает сходство с франкским и англосаксонским законодательством. Единственным же «византийским» документом в Древней Руси был Церковный статут Владимира I^246. Возможно, князья Руси не принимали византийское право по причине того, что согласно ему, как отмечает Д.Д. Оболенский, император был источником всего права, и восточноевропейские страны, принимая византийские нормы, фактически принимали и это положение, хотя политически они считали себя независимыми государствами^247.

О слабой правовой связи Руси и Византии пишет и К. Раффенспергер, в отличие от балканских славян, особенно болгар и сербов. На Руси же хотя и использовалось византийское церковное законодательство, однако до XIII в. сохранялся и светский правовой кодекс, созданный в скандинавском стиле^248.

Вторым изменением, которое внес Ярослав в жизнь Киевской Руси, стала попытка определить принцип наследования главного (киевского) княжения, во избежание кровопролитных гражданских войн, через которые пришли к власти Владимир Святославич и сам Ярослав. Результатом стало так называемое «Завещание», в котором определялся порядок наследования Киева как между сыновьями Ярослава, так и между его внуками. «Завещание» создавало так называемый «внутренний круг» династии, к которому относились три старших сына Ярослава, которые оставались в живых на момент его смерти, и их потомки^249. Только представители этого «круга» имели право на наследование киевского стола, что исключало из возможных претендентов другие ветви семьи, например полоцких Изяславичей, а также младших сыновей Ярослава Игоря и Вячеслава и их потомков.

Но, как отмечает С. Франклин, «Завещание» Ярослава решало проблему наследования лишь на ближайшее время, но с течением времени оно перестало работать. В нем говорилось лишь о небольшом количестве уделов. В нем вообще ничего не сказано о дальнейшем порядке наследования. Никак не объяснялось и возможное противоречие между двумя его ключевыми принципами: с одной стороны, старший брат имел отцовскую власть, но, с другой, уделы всех братьев были неприкосновенны. Иными словами, возникал вопрос: были ли Чернигов и Переяславль отчинами Святослава и Всеволода, или же Изяслав мог, пользуясь своей отцовской властью, перераспределить владения?250

И конечно, «Завещание», как и любой документ, могло быть эффективным лишь настолько, насколько в этом были заинтересованы все стороны. Ярославичи действовали сообща на протяжении 20 лет, с кратким перерывом в 1067–1068 гг., когда Киев захватил представитель полоцкой ветви Всеслав Брячиславич. Однако в 1073 г. Святослав и Всеволод открыто нарушили волю своего отца, изгнав Изяслава. Он вернулся в Киев в 1076 г. после смерти Святослава, но погиб в 1078 г. в сражении против одного из своих племянников. Несмотря на все неурядицы, «горизонтальный» принцип передачи власти сработал четко, и Всеволод оказался в положении своего отца в 1030-х гг.: все его братья умерли, и он стал единым правителем. «Завещание» Ярослава, которое предлагало наброски коллективного управления страной, привело к монархии. Однако за этот период династия развивалась, и все ее противоречия не могут быть сведены только к борьбе за Киев^251.

У. Хэнак усматривает в «Завещании» пример влияния норманнов на восточных славян, хотя сама практика, изложенная там, могла восходить и к общей индоевропейской традиции^252. Он отмечает, что на Руси эквивалентом скандинавских верховных королей (drott), которые упомянуты в «Саге об Инглингах», стал великий князь^253. Князья до Владимира обладали характеристиками только конунга (который никогда не обладал абсолютной властью, будучи главой семьи, королем рода, клана, своих людей, что имеет параллели с князем^254), после него – верховных королей^255, при этом автор отмечает, что в западноевропейских хрониках правители Руси носили титул rex, который как раз обозначал верховного правителя государства^256. Исследователь также полагает, что русь, норманны и древние евреи проповедовали принцип подчиненности правителя закону, ограничивающему его законодательную власть, в отличие от Византии, где василевс стоял над законом^257. Ярослав также полагался на закон, который стоял выше князя^258. Однако в соответствии с северной традицией каждый член королевской семьи мог стать drott или конунгом. Эта же традиция закрепилась и на Руси, где только Рюриковичи могли быть князьями^259.

Дж. Мартин полагает, что завещание Ярослава отражало две существовавшие на Руси противоположные тенденции: 1) управление страной людьми одного поколения; 2) стремление к единоличному правлению^260. Ярослав, разделив земли между своими сыновьями, отдал предпочтение принципу совместного управления и принципу коллективной ответственности династии за государство. Его «Завещание» заложило основу «лествичной» системы, однако она также ссылается на мнение С. Франклина и Дж. Шепарда, которые считали, что никакой системы наследования заложено не было, о чем свидетельствует постоянная борьба за киевский престол. Это, по мнению Дж. Мартин, означает, что Рюриковичи не смогли создать жизнеспособную политическую систему. Она также указывает, что существует еще одна точка зрения, согласно которой система наследования на Руси появилась в результате постоянного роста числа князей^261. К концу XI в. принципы наследования, которые применялись несколькими поколениями потомков Владимира I, заложили основы четко определенной политической системы. Эти принципы не были изданы в виде законов или как-то по-иному зафиксированы, хотя их наброски можно найти в «Завещании» Ярослава и в «Чтении о Борисе и Глебе»262. Эти принципы, по мнению Дж. Мартин, включали: 1) эксклюзивное право Рюриковичей на управление Русью и ее княжествами; 2) управление осуществлялось одним поколением династии; 3) ограничения на киевский стол для князей, чьи отцы не были князьями Киева. И как считает автор, все конфликты князей были направлены не на подрыв этих принципов, а на их укрепление и более четкое обозначение условий признания старшинства^263.

Неспособность выработать четкую систему престолонаследия, как ничто другое, показывает, по мнению Р. Пайпса, отношение русов к своему государству. В IX и X вв. проблемы наследования решались силой. Ярослав попытался решить этот вопрос, посадив своих сыновей в важнейших городах, но и это не сработало. Киевским князьям приходилось постоянно организовывать княжеские съезды, на которых урегулировались разногласия и конфликты^264.

Таким образом, большинство указанных авторов полагает, что впервые принципы наследования киевского стола на Руси были сформулированы только к середине XI в. князем Ярославом Мудрым. До этого ничего подобного не существовало, и верховная власть доставалась тому, кто сумел пережить своих конкурентов. Кроме того, в первой половине XI в. появляется первый правовой кодекс Руси – Русская Правда, который обнаруживает параллели со скандинавскими кодексами. И хотя отношение к Русской Правде довольно противоречивое (С. Франклин, напомним, весьма скептически отзывается о нем), на наш взгляд, его принятие говорит о том, что древнерусская государственность сделала шаг вперед в своем развитии, поскольку принятие кодекса говорит об усложнении социально-политической жизни, которое и повлекло за собой необходимость введения писаных правовых норм.

Следующий этап развития древнерусской государственности связан со временем правления сыновей и внуков Ярослава Мудрого. Старшие из оставшихся в живых сыновей Ярослава в 1054 г. получили днепровские города: Изяслав и Святослав получили Киев и Чернигов (наиболее желаемые города, что было зафиксировано соглашением Ярослава и Мстислава еще тридцать лет назад), а третий сын – Всеволод – получил менее желаемый Переяславль, который находился дальше к югу и был открыт набегам из степи. В отношении решения семейных споров и проблем в «Завещании» говорилось следующее: 1) Изяслав, старший сын, должен был занять место своего отца, к нему должны были относиться с таким же уважением, и он должен был так же решать споры и разногласия; 2) уделы были неприкосновенны, и ни один из братьев не имел права нарушать границы удела другого^265. В целом они поддерживали созданную их отцом систему, за исключением изгнания Изяслава братьями из Киева в 1073 г. Однако через три года он вернулся и правил до своей гибели в 1078 г.

Следующая смена поколений произошла после смерти Всеволода в 1093 г., продемонстрировав важность династических договоренностей. Всеволоду наследовал Святополк Изяславич. Таким образом, старшинство не перешло автоматически от Всеволода к его потомкам, но вернулось к потомкам его старшего брата. Или, вернее, оно вернулось к потомкам его старшего брата, который был князем Киева (в общей практике князь мог стать правителем Киева только если его отец был таковым). Таким образом, появилось три принципа: 1) легитимность принадлежит династии в целом; 2) старшинство переходит сначала от брата к брату, а затем – к сыну старшего брата; 3) князем Киева может стать только сын князя Киева^266.

Хотя эти нюансы, казалось бы, должны были ограничить количество претендентов, исключенные из наследования члены династии не исчезали и не переставали быть князьями, а также же не теряли право на некоторую долю династического наследства. Дрязги вокруг Киева были лишь малой частью династических перипетий. Уделы постепенно становились отчинами, внутри которых старший князь мог раздавать уделы своим отпрыскам, воспроизводя на местном уровне ситуацию вокруг наследования киевского стола. В самом деле Киев и Новгород были уникальны в том плане, что они имели пандинастический статус и никогда не становились отчинами. Поскольку династия постоянно расширялась и не было механизма сокращения общего числа князей, региональные противоречия постоянно множились^267.

Региональные соперничества между жаждущими уделов княжичами были мощным стимулом для колонизации новых земель, что вело к новым проблемам старшинства и разграничения. Если в 1015 г. князья, имевшие уделы на периферии, смотрели в сторону Киева, то к 1090-м гг. шли жестокие споры о праве сбора дани или колонизации ранее отдаленных северо-восточных (Ростов, Суздаль) и юго-западных (Владимир-Волынский, Перемышль, Теребовль) областей, которые таким образом становились ближе к политическому, экономическому и культурному центру. Династические договоренности, хотя и запутанные, тем не менее помогали направлять процесс расширения земель Руси и их консолидацию в единообразную политико-культурную зону^268.

М. Димник отмечает, что принципы, изложенные в «Завещании» Ярослава, были нарушены уже его внуками. Святополк и Владимир Мономах поразили в правах Черниговскую ветвь, выдвинув Мономаха вперед Святославичей в линии наследования. Соответственно, после смерти Святополка именно Мономах, а не Олег должен был занять Киев. Продвигая себя, Владимир Мономах нарушил так называемое «Завещание» Ярослава. Более того, изменив порядок наследования во внутреннем круге, он лишил Святославичей права на Киев. Олег и Давид умерли раньше его, и их сыновья стали изгоями. Но этим Мономах не ограничился. После смерти Святополка он заключил союз с Олегом и Давидом, чтобы отстранить потомков Святополка от управления Киевом. Таким образом, две семьи внутреннего круга, черниговские Святославичи и туровские Изяславичи, стали изгоями^269. Все это, по мнению автора, вело к установлению контроля над киевским столом только потомков Владимира Мономаха.

Как полагает Дж. Мартин, династические принципы были изменены в 1097 г. на Любечском съезде, на котором за ветвями династии были закреплены определенные княжества, и лишь Киев остался «переходным» столом^270. После Владимира Мономаха и до вторжения монголов политическая структура постоянно усложнялась из-за роста количества членов династии, ее разветвления и взаимных браков, что вело к появлению новых земель и дроблению княжеств на уделы^271. Кроме того, смерть Владимира Мономаха, а затем его старшего сына Мстислава положила конец политическому единству Руси^272 из-за борьбы Мономашичей сначала между собой, а затем и с черниговскими Ольговичами. Результатом стала консолидация власти в руках старших Мономашичей – Мстиславичей^273.

С другой стороны, отмечает исследователь, к XII в. династическая реорганизация, изменение торговых маршрутов и развитие ремесленного производства привели к росту прежде второстепенных региональных центров. Несмотря на политическую раздробленность, взаимодействие между князьями и боярами, крестьянами и горожанами вело к усилению единства. Особенно это ощущалось в городах, где постепенно стирались различия между различными культурными и этническими группами. Население Киевской Руси было связано экономическими и культурными связями^274.

XI – начало XII в. также было временем расширения торговых и политических связей Киевской Руси. Об этом очень подробно пишет К. Раффенспергер, который полагает, что Русь была частью культурной общности под названием Европа благодаря династическим союзам, культурным контактам, религиозным взаимодействиям и т. д.275 И лишь с XII в., по мнению исследователя, Русь начинает постепенно отдаляться от Европы из-за захвата крестоносцами Константинополя в 1204 г., балтийских крестовых походов, раздробленности самой Руси и, наконец, монгольского нашествия^276. Он критикует идею, высказанную Д.Д. Оболенским, который полагал, что Русь была частью другой, византийской общности. Для доказательства этого утверждения К. Раффенспергер предлагает теоретическую базу, на основе которой идея Византийского Содружества Д.Д. Оболенского пересматривается и изменяется в пользу идеи Византийского Идеала, который заключался в следующем: Византия была неким идеалом и ориентиром, ей подражали не только Русь и другие славянские государства, но и вся Европа, поскольку Византия сохранила наследие Рима. Русь, таким образом, оказывается в равных условиях с другими европейскими государствами. К. Раффенспергер также рассматривает религиозный вопрос, который, по его мнению, является одним из наиболее сильных аргументов, на основе которого Русь отделяется от латинской Европы. К. Раффенспергер, в свою очередь, старается показать, что Русь действительно приняла христианство при содействии и под эгидой византийской церкви, однако всегда стремилась балансировать между православием и латинским христианством, поддерживая связи с обеими ветвями и принимая святых, их жития и т. д. из обеих частей христианского мира, создавая и поддерживая свою локальную модель христианской цивилизации (микрохристианство, микрохристианская цивилизация). Русы также были частью экономического пространства, которое включало различные «зоны обмена», а не один только путь «из варяг в греки». Торговые связи Руси, завязанные на Киев, сделали Русь центром европейской, но и всей западно-евразийской торговли. Однако главным видом связей, которые Русь установила с остальной Европой, были связи политические, которые выражались через многочисленные династические браки между Рюриковичами и правящими европейскими домами в X – середине XII в.277

Далее К. Раффенспергер подробно рассматривает те контакты, которые связывали Русь с Европой и которые позволяют считать ее частью европейской системы средневековых государств. В первую очередь он выделяет династические браки. Как отмечает исследователь, из 52 известных браков, которые были заключены русскими князьями с иностранцами в X–XII вв., 77 % (40) приходятся на браки со странами к западу от Руси. Сам факт такого количества династических браков с западными королевствами показывает связь Руси с остальной Европой^278. При этом, как указывает К. Раффенспергер, очень часто историки Руси следуют традиции русских летописцев, в основном монахов, и убирают женщин (вышедших замуж за иностранцев) со страниц русской истории. Однако их существование – важный аргумент в пользу того, что Русь была составной частью Европы^279.

Большинство браков русские князья заключали с правящими домами Запада. И это не случайно. Эти браки были частью политических процессов, в которые были втянуты европейские королевства. Основной интерес русской политики, таким образом, брачных связей лежал на Западе, и это доказывается многочисленными примерами^280. А если мы тщательно изучим брачную политику Руси, то окажется, что первый династический брак с византийской принцессой (женитьба князя Владимира на Анне Порфирородной) произошел лишь из-за стремления Руси выйти на международную арену^281. При этом жизнь византийских императоров и русских князей радикально различалась: император жил в Константинополе, в окружении слуг и управленцев, и редко покидал столицу. Русь же, напротив, была королевством (kingdom), а не империей и управлялась на семейный манер, распространенный в Средние века. Русский князь, будучи членом воинской элиты, часто находился в разъездах и жил за счет местного населения. В этом он походил на скандинавских, польских, венгерских и даже германских правителей. Таким образом, при заключении династических браков Рюриковичи выбирали женихов и невест из стран, которые были похожи на их собственную, чтобы минимизировать трудности в заключении брака^282. А поскольку Рюриковичи были скандинавского происхождения, многие династические браки заключались со скандинавами: так, Ярослав Мудрый женился на шведской принцессе Ингегерд, а их дочь Елизавета вышла замуж за норвежского короля Харальда Хардраду. Отсюда можно объяснить и браки с поляками, так как они также заключали браки с представителями скандинавских и германских семей. Браки со скандинавами были, возможно, попыткой не терять связи со своими корнями^283.

Династические браки, помимо укрепления связей между семьями, способствовали также и культурному обмену. Например, К. Раффешпергер приводит слова немецкого ученого Карла Шмидта, который утверждает, что около 1000 г. королевства Европы стали переходить к патрилинейной системе. Однако в Дании это произошло в конце XII в., а в Венгрии – на 150 лет раньше при схожих обстоятельствах. При этом отмечается, что русские женщины были частью этого процесса в обеих странах и как жены, и как матери королей и их наследни-ков^284. Другим примером может служить влияние первой жены Владимира Мономаха – дочери последнего англосаксонского короля Гарольда Годвинсона Гиды – на мужа, что подтверждается его «Поучением». Такого рода послание было новинкой для Руси, но широко распространенным явлением в англосаксонской традиции, и целью его было передать своим детям знания, как править и как быть хорошими христианами^285. Также влияние русских княжон ощущается в выборе имен для своих детей – наследников престолов европейских стран. Так, под влиянием Анны Ярославны во французский именослов прочно вошло до этого мало употребляемое имя Филипп. Точно так же сын датского короля Кнуда Лаварда и дочери князя Мстислава Владимировича Ингеборги получил имя Вальдемар. Сыновья же венгерского короля Андраша и Анастасии Ярославны получили нетипичные для Венгрии имена Шаломон и Давид^286. Примером обратного влияния может служить уже упомянутый Мстислав Владимирович, который в европейских источниках именуется Харальдом, в честь своего деда Гарольда Годвинсона^287.

Сближению Руси и Западной Европы способствовало и то, что князь, по мнению исследователя, стоял вровень с европейскими королями, не случайно в европейских хрониках русские князья обозначены как rex^288. Кроме того, К. Раффенспергер отмечает, что князь на Руси выполнял те же функции, что и раннесредневековые европейские короли: он был полководцем, возглавляя дружину, законодателем и основным получателем налогов и сборов^289.

При этом, отмечает К. Раффенспергер, торговля и политика Древней Руси были тесно связаны. В подтверждение приведем здесь таблицу, которую историк дает в своей статье «Russian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlation»290. Данная таблица показывает взаимосвязь между уровнем развития торговли и количеством династических браков между Русью и другими государствами и народами.

Таблица 1

Рассматривая результаты, полученные в таблице, автор указывает, что в случае Волжской Булгарии высокий уровень торговли не мог подкрепляться династическими браками из-за религиозных различий, так как булгары были мусульманами.

Что касается высокого уровня торговли между странами, несмотря на отсутствие династических браков с Богемией, то исследователь предполагает следующее: либо запрет на браки с русами со стороны германского императора, чьими вассалами были богемские короли; либо нежелание русов, в связи с отсутствием выгоды; либо связь с королевской династией Богемии не напрямую, а через браки с моравскими правителями, которые были вассалами Богемии. Однако впоследствии он отвергает эти объяснения, как бы оставляя простор для будущих исследований^291. Также можно отметить и то, что К. Раффенспергер никак не объясняет, почему Рюриковичи, судя по таблице, так редко вступали в браки с представителями Швеции и Дании, несмотря на происхождение русской династии (по его же мнению) и на высокий уровень развития торговли между странами.

Наконец, третьим аспектом, связывавшим Русь и Западную Европу, была религия. По мнению К. Раффенспергера, существовали различия между византийским и римским христианством, но при этом они не перерастали (в XI–XII вв.) оппозицию Восток – Запад, это произошло лишь позднее, в результате чего это противостояние перенесли и на более ранние эпохи. На самом деле, в средневековой Европе была «мешанина микрохристианств», по выражению Питера Брауна. Он утверждает, что до папской реформы Григория VII конца XI–XII в. существовало множество региональных версий христианства, и приверженцы каждой считали себя приверженцами истинного христианства^292. Русь же занимала промежуточное положение между многочисленными королевствами, двумя империями и по крайней мере тремя микро-христианскими регионами. Целью правителей русов было создать собственное могущественное и независимое государство, поэтому подчинение, политическое, военное или религиозное, не представлялось возможным. Чтобы поддерживать свою независимость и создать собственную версию христианства, правители Руси использовали опыт своих западных соседей^293.

Таким образом, Русь была физически и политически ближе к Скандинавии, Польше, Священной Римской империи и Венгрии, чем к далекой Византии, от которой ее отделяло не только Черное море, но и степи^294.

Физическая удаленность Руси от Византии также объясняет тот факт, почему Русь никогда не была среди приоритетов византийской политики и почему в источниках ей уделяется довольно мало внимания. Так, например, Анна Комнина в «Алексиаде», хронике правления ее отца Алексея Комнина (1081–1118), вообще не упоминает о Руси. В то же время Русь постоянно упоминается в различных европейских источниках того же периода^295.

Рассматривая взгляды указанных англо-американских авторов на развитие древнерусской государственности в XI – начале XII в., можно увидеть, что, помимо описания известных по источникам событий, вроде гражданских войн между сыновьями Владимира, правления Ярослава Мудрого и его сыновей и последующей борьбы за киевский стол, победителями из которой вышли Владимир Мономах и его потомки, особое внимание уделяется развитию системы наследования главного княжения, а также появлению на Руси первого правового кодекса. Также все указанные авторы отмечают развитие культуры, которое выражалось в первую очередь в строительстве новых церквей и распространении христианства. Наконец, отмечается и все возрастающее значение Руси на мировой арене и расширение ее экономических связей, в первую очередь со странами Западной Европы, связь с которой особенно подчеркивается К. Раффенспергером. Все это позволяет многим авторам утверждать, что Русь в указанный период достигла своего расцвета.

С другой стороны, почти ничего не говорится о государственных структурах Руси того периода, за исключением дружины, о которой С. Франклин пишет, что ядром ее была «малая дружина», личные телохранители князя, но, кроме того, дружина отождествлялась с княжеским двором (во всех смыслах слова) и формировала ядро княжеской администрации. Возможно, на каком-то этапе дружина отвечала эгалитарному идеалу воинского братства, в котором князь был первым среди равных, но поскольку сложность управления княжествами росла – особенно это касается старших князей, – то в дружинной среде возникали свои внутренние иерархии, свое разделение функций и обязанностей. Были старшие члены – бояре – наряду с рядовыми дружинниками (отроки), которые формировали младшую дружину. Бояре занимали военные, придворные и административные должности, от воеводы до кормильца (глава княжеского хозяйства), тиуна и тысяцкого. Другие должности включали ключника, бирича (судебный пристав), а также печатника и писцов. Однако в среде военной элиты разница между военными и административными должностями не всегда видна: например, мечник, согласно новгородским надписям, мог быть сотрудником фиска или сборщиком дани^296. Также и Р. Пайпс считает двор князя аппаратом управления. За пределами своих личных владений князь не имел практически никакой власти. Жители были обязаны лишь платить налоги и при этом могли уехать жить в другое княжество, и это право было закреплено в договорах между князьями^297.

В дальнейшем, в XII–XIII вв., происходит постепенный распад единства Киевской Руси на уделы. М. Димник пишет: «После закрепления уделов за ветвями династии, удельные князья также стали принимать титул великого князя. Династическая столица была общей собственностью всей ветви династии, и владеть ей мог только тот, чей отец занимал княжеский стол. Такая система наследования была скопирована с киевской, учрежденной Ярославом. Соответственно, поскольку правитель Киева признавался великим князем, правитель династической столицы, по аналогии, также признавался великим князем конкретного княжества. Таким образом появилось два уровня великих князей: первый – великий князь Киева, второй – великие князья династических столиц. Все удельные великие князья должны были приносить клятву верности великому князю Киева, как старейшему среди них»298. Различные уровни княжеской власти он описывает следующим образом: «На самом низу социальной лестницы находились изгои, князья без княжеств. Затем шли вотчинные князья, получавшие земли для управления, как правило, от своих отцов. Над ними стояли удельные князья, управлявшие династическими столицами и поставленные великим князем Киева (Владимир Давыдович, которого Всеволод Ольгович Киевский поставил править Черниговом). Над ними стояли старейшие князья ветви династии, которые правили династическими столицами по праву старшинства (Ярослав Всеволодович во Владимире). Далее шел великий князь Киева, назначенный старейшим князем династии (Глеб, младший брат Андрея Боголюбского). Над ним стоял старший князь и удельный великий князь, который контролировал великого князя Киева по праву старшинства (Давыд Смоленский, контролировавший Рюрика Киевского). Далее – великий князь Киева, обладавший реальной властью, но являвшийся младшим соправителем из-за того, что не был старейшим князем (Изяслав Мстиславич и его дядя-соправитель Вячеслав Владимирович). Далее – великий князь Киева, который был лишь номинальным соправителем (Вячеслав). Далее – великий князь Киева, обладавший реальной властью, но имевший старшего соправителя, который не контролировал киевские земли (Святослав Всеволодович). Далее – великий князь Киева, который занимал это положение благодаря своей собственной силе, но при этом принесший клятву верности другому старшему князю (Рюрик Ростиславович, подчинявшийся Всеволоду Большое Гнездо, старейшему князю Мономашичей). Наконец, великий князь Киева или Владимира, бывший при этом старейшим князем династии (Ярослав Мудрый и его сыновья, Владимир Мономах, Мстислав Владимирович и т. д.)»299.

Дж. Мартин, говоря о начале удельной раздробленности, пишет: «С XII в., несмотря на упомянутый выше культурный и экономический подъем, все труднее стало определять старшинство между князьями. Вдобавок младшее поколение стремилось присвоить права своих дядей и старших двоюродных братьев. Все это свидетельствует о том, что династические принципы, заложенные в XI в. и утвержденные в XII в., уже не могли отвечать новым реалиям XIII в. Отдельные княжества усиливались, „младшие“ князья стремились участвовать в наследовании Киева, при этом возникали сложности с определением „старшинства". Все это говорит о том, что политическая структура Киевской Руси в XIII в. вступила в стадию упадка»300.

С другой стороны, С. Франклин и Дж. Шепард отмечают, что история Руси киевоцентрична, хотя история Киева и история Руси – это не одно и то же. Так, время упадка Киева стало одновременно временем экономического и культурного расцвета Руси в целом, то есть в истории Руси не было подъема и упадка, а был один подъем и развитие. Земли Руси процветали благодаря политической гибкости. При этом русы никогда не действовали по заранее обдуманному плану, а Русь не была хорошо отлаженной системой, постоянно адаптируясь и приспосабливаясь к новым условиям и изменениям^301.

Итак, на этом завершена часть работы, в которой были изложены основные положения трудов вышеперечисленных англо-американских авторов по проблемам развития государственности Древней Руси в IX – начале XII в. Теперь же, для того чтобы получить наиболее четкую картину современной англо-американской историографии по данной проблеме, проведем обобщение взглядов и концепций вышеуказанных авторов по их отношению к наиболее значимым этапам в развитии Древнерусского государства:

1) факторы, оказавшие влияние на возникновение и формирование Древней Руси;

2) факторы, влиявшие на развитие Древней Руси;

3) первоначальный этнический состав, основные этнические группы;

4) основные источники, на которые ссылаются авторы;

5) общие выводы и позиция авторов.

Итак:

1) Факторы, оказавшие влияние на возникновение и формирование Древней Руси.

Из вышеизложенного очевидно, что основным фактором, который оказал решающее влияние на возникновение и формирование Древней Руси, по мнению всех рассмотренных авторов, была международная торговля, которую дополняет концепция городов-государств, «градов» (Д. Кристиан, У. Хэнак, Р. Пайпс, отчасти – Дж. Шепард, П.Б. Голден и К. Раффенспергер), внутри которых формировались первичные протогосударственные институты. При этом почти все исследователи отмечают, что значение «торгового фактора», а также неких политических структур усиливается после прихода скандинавских пришельцев – русов – в ареал славянофинских племен. Основными торговыми «партнерами» русов на начальном этапе были страны исламского мира, однако затем, особенно после падения Хазарского каганата и усиления византийского влияния, происходит переориентация торговых потоков с восточного направления на южное (Византию) и западное.

Далее, исследователи отмечают, что еще до прихода варягов формируются некие потестарные структуры, которые существовали в среде славянского населения, а именно князья и старейшины (С. Франклин и Дж. Шепард, Т. Нунен, Дж. Мартин), воеводы и вече (У. Хэнак), шаманы (С. Франклин и Дж. Шепард). Отмечается также существование предтечи Киевской Руси – Русского каганата. Д. Кристиан отмечает, что это была свободная конфедерация поселений викингов. Он же отмечает, ссылаясь на «Стратегикон» Маврикия, что в VIII–IX вв. стали появляться укрепленные поселения в стратегических местах вроде слияния рек (хотя в «Стратегиконе» речь идет об антах и склавенах VI–VII вв.). Многие из них были племенными центрами, в которых жили племенные лидеры. С ростом населения и продуктивности вокруг поселений возникали рынки и поселения ремесленников, в результате появляются небольшие города, и с этого времени скандинавы стали называть Русь Гардарики, то есть «страна городов». Это указывает на появление более сложных политических структур. Такое стало возможным в результате усиления миграционных процессов в то время.

Что касается экономической основы Древней Руси, то отмечается, что население Руси не смогло бы выжить, если бы занималось исключительно земледелием, поэтому указанные авторы пишут о важной роли собирательства, животноводства и скотоводства.

Таким образом, переходя к рассмотрению второго пункта и суммируя вышеизложенное, отметим, что с появлением на Руси скандинавов-русов начинается дальнейшее развитие предгосударственных структур Руси и ее территориальная экспансия. Затем в ходе реформ Ольги была заложена основа для создания государства – система сбора дани, полюдье, важность которой отмечают все авторы. Эти процессы централизации государства были завершены при Владимире Святославиче с принятием крещения.

2) Факторы, оказавшие влияние на развитие Древней Руси.

Большинство авторов считают международную торговлю не только главным фактором возникновения Древней Руси, но и фактором, который оказал влияние и на общее ее развитие, хотя она к середине XI в. стала терять свое былое значение из-за усиления угрозы нападения кочевников на торговые пути, а также в силу внутреннего развития Киевской Руси: большая часть товаров стала производиться в городах. Торговля сохранила значение только как источник религиозных товаров и предметов роскоши.

Также авторами единодушно отмечается важность реформ Владимира, в особенности принятия христианства, благодаря чему Русь получила новую идентичность, превратившись, как считают Т. Нунен, Д. Кристиан и Дж. Мартин, из конгломерата племен в государство. К. Раффенспергер же отмечает: христианство дало Руси аппарат для централизации государства – церковь. При его преемниках был окончательно закреплен принцип семейного управления государством, нашедший свое выражение в «Завещании» Ярослава Мудрого и, затем, в решениях Любечского съезда 1097 г. В соответствии с ним верховная власть переходила внутри одного поколения от брата к брату, а затем – к старшему племяннику. Появление же Русской Правды при Ярославе Мудром хотя и отмечается многими исследователями как положительное событие, однако не считается значительным (С. Франклин), так как помимо Русской Правды существовали также кодексы канонического права и совместные кодексы князей и церкви.

Другим важным фактором развития древнерусской государственности, на который обращают внимание англоамериканские авторы, было появление системы наследования главного княжения – Киева. Но как отмечает Дж. Мартин, хотя потомки Владимира Святославича сформировали определенные принципы политической организации, но они не были зафиксированы в виде каких-либо законов. В дальнейшем, при Владимире Мономахе, как отмечает исследователь, произошло изменение этих принципов, в результате чего Русь распалась на уделы. А вот С. Франклин, Дж. Шепард и Р. Пайпс отмечают отсутствие каких-либо четко выработанных механизмов передачи власти. Р. Пайпс же вообще полагает, что этот факт характеризует безразличие в отношении русской элиты к своему государству.

Далее авторы указывают на важную роль, которую играли в развитии Киевской Руси в XI в. династические, экономические и религиозные связи с остальной Евро-по й, которые отмеча ют С. Фра нклин и Дж. Ше па рд, Д.Д. Оболенский и особенно К. Раффенспергер в своих последних работах.

Также отмечается, что на Руси в этот период становление государства шло по линии превращения дружины в феодальную аристократию и превращение ее в феодальных господ с имениями, полученными в обмен на вассальные обязательства. Кроме того, дружина начала формировать ядро княжеской администрации.

Многие также отмечают, что в этот период происходит значительный рост городских экономик и населения, в городах проживало до 13–15 % всего населения, что являлось одним из самых высоких показателей в Европе. Также, по мнению авторов, в это время достигает своего расцвета древнерусская культура, в особенности зодчество, благодаря росту и развитию ранее второстепенных региональных центров.

3) Первоначальный этнический состав, основные этнические группы.

Основными этническими группами, в которых формировалось будущее государство, были славянские и финно-угорские племена. Приход же русов стал катализатором возникновения Древней Руси. Русы были выходцами из Скандинавии, преимущественно шведами. С этими соглашаются все упомянутые выше авторы, за исключением П.Б. Голдена и Т. Нунена, которые считали русов полиэтничной группой торговцев и воинов (по аналогии с радонитами), которая состояла из скандинавов, славян и финнов. Однако они также признают, что скандинавы могли играть главенствующую роль в этом объединении, но при этом все авторы отмечают быструю ассимиляцию пришельцев-скандинавов в славянской среде, которая в целом завершилась к правлению князя Святослава. Окончательно она завершилась во время правления Владимира Святославича.

4) Основные источники.

Основным источником, на который ссылаются все рассмотренные авторы, является ПВЛ, а также другие летописи, входящие в Полное собрание русских летописей, но здесь интересно отметить, что М. Уиттоу считает ПВЛ ненадежным источником. Те авторы, которые пишут о раннем этапе формирования древнерусской государственности, ссылаются на Бертинские анналы. Также важной группой являются арабские источники, которые активно используют П.Б. Голден, Т. Нунен, М. Уиттоу. Другими важными источниками являются: трактаты «Об управлении империей» и «О церемониях» Константина Багрянородного (У. Хэнак, Дж. Мартин, К. Раффенспергер, Д.Д. Оболенский, Дж. Шепард, Р. Пайпс), «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона (У. Хэнак, П.Б. Голден, К. Раффенспергер), хазаро-еврейские документы (У. Хэнак, Дж. Шепард), «Алексиада» Анны Комнины (К. Раффенспергер), скандинавские саги (У. Хэнак и К. Раффенспергер) и труды патриарха Фотия (Д.Д. Оболенский, К. Раффешпергер).

5) Общие выводы и позиция авторов.

В целом большинство авторов сходятся в том, что Русь на протяжении IX – начала XII в. не была замкнутой, оторванной от остального мира структурой. Изначально, как отмечает М. Уиттоу, она была вовлечена в торговлю с мусульманским Востоком, затем активизировались и развивались связи с Византией и Западной Европой. Управлялась Русь, как считает К. Раффенспергер, точно так же, как и одновременные ей европейские государства, такие как Польша, Венгрия и даже Германия. Поэтому и принципы построения государства нельзя свести к какой-то одной традиции, что признает даже Д.Д. Оболенский, который утверждает сильное византийское влияние на Русь. По мнению авторов, было два основных исходных региона влияния на политическую систему Руси: во-первых, Скандинавия, из-за происхождения правящей династии и постоянного притока скандинавских купцов и наемников вплоть до правления Владимира Святославича; во-вторых, степное, в первую очередь хазарское, влияние. П.Б. Голден, Т. Нунен и У. Хэнак приводят примеры возможного хазарского влияния на Русь: церковная десятина, употребляемый на Руси титул каган, построение государства на основе международной торговли и т. д. Р. Пайпс отмечает также влияние печенегов на систему наследования Руси. Позже, с конца первой половины X в. и особенно после крещения Руси, хазарское влияние было вытеснено византийским. П. Андерсон даже отмечает на Руси некую бледную копию западноевропейского германо-римского синтеза: элита была по происхождению скандинавской, а культура и религия пришли из Византии.

Наконец, анализируя развитие Руси в XII–XIII вв., часть авторов (например, Р. Пайпс, Дж. Мартин) говорит об упадке Киевской Руси, в то время как другая (в частности, С. Франклин и Дж. Шепард) отмечает, что история Руси слишком «киевоцентрична», поэтому нельзя время упадка Киева считать временем упадка остальных княжеств. Напротив, по их мнению, XII – начало XIII в. стало временем расцвета большинства княжеств, правители которых стали уделять больше внимания своим отчинам, чем борьбе за киевский стол. М. Димник также отмечает расцвет древнерусской культуры, в первую очередь монументального зодчества. Рост количества церквей, отмечает исследователь, сопровождался ростом количества местных святых, святилищ, религиозных текстов, икон и других объектов культа. Лишь монгольское вторжение и последующее 250-летнее иго, по мнению некоторых авторов, таких как Д.Д. Оболенский, К. Раффенспергер и другие, прервало развитие Киевской Руси и на долгое время оторвало ее от остального мира.

Однако за рамками нашего анализа остался один важный и крайне политизированный вопрос о преемственности и связи между Киевской Русью и государственными образованиями, которые затем возникали на ее территории в понимании указанных авторов. На этот счет существует, по сути, всего два подхода, которые обозначены в работах англо-американских авторов. Первый, который признает большинство исследователей, – это признание того факта, что Московия (и затем Россия), а также затем Украина и Беларусь являются прямыми наследниками Киевской Руси. Второй, сторонником которого является только Р. Пайпс, отказывает Москве в преемственности от Киева. Он пишет, что обычно подчеркивается преемственность Москвы от Киева, хотя это и не очевидно, так как уже В.О. Ключевский обратил внимание на различие Киева и северо-восточных княжеств, а затем П. Милюков отметил, что такая линия преемственности была создана в Москве в XV–XVI вв., чтобы обосновать претензии на земли ВКЛ; также и М. Грушевский считал, что истинным наследником Киева был Галич, а через него – Великое княжество Литовское (ВКЛ), так как именно там сохранились киевские традиции, а Москва была уже новым политическим образованием, что политические традиции Москвы сильно отличались от киевских: на юге поселения земледельцев предшествовали появлению политической власти, на северо-востоке было наоборот: инициатива по колонизации и появлению новых поселений исходила от князей, следовательно, князья северо-востока имели объем власти куда больший, чем князья Новгорода или ВКЛ. Князья северо-востока полагали, что им принадлежат все: города, луга, поля и т. п., и они могут распоряжаться всем по собственному усмотрению, а потому люди, живущие на земле, – это либо холопы, либо арендаторы, не имеющие никаких прав^302. При этом княжество само по себе рассматривалось как собственность князя, вотчина и делилось примерно поровну между всеми его сыновьями^303. Майорат не прижился в России из-за отсутствия римского права, а также из-за неразвитости производства и торговли^304. В княжестве Р. Пайпс выделяет три типа землевладения: 1) княжеские земли; 2) поместья землевладельцев, монастырские земли; 3) земли свободных крестьян. Все три типа были примерно равны по размерам^305. При этом в хозяйстве князя основной упор делался не на выращивание зерновых, а на промыслы^306. В то же время в XII–XIII вв. прекращается работорговля с Византией, что привело к появлению избытка рабов, поэтому на Руси складывается рабовладельческая экономика^307.

Другие авторы, впрочем, не признают подобных выводов, так же как не признают и оторванности Руси, а затем и Московского царства от остального европейского мира и подвергают подобные взгляды критике.

Еще Д.Д. Оболенский отмечал, что и Русь и, позднее, Московское княжество и царство подвергались серьезному влиянию со стороны западноевропейских стран. При этом он полагал, что влияние Византии на Русь было куда более значительным, чем влияние тюрок и монголов, и более однородным, чем влияние Запада. Россия обязана своей религией и большей частью средневековой культуры Византии. По мнению Саммерса, с которым соглашается и Д.Д. Оболенский: «Византия сделала Руси пять подарков: религию, законы, мировоззрение, искусство и письмо»308. При этом влияние Византии отличалось от позднейшего влияния Западной Европы тем, что оно было более всеобъемлющим, охватывало все слои населения, от князей до крестьян, не оставляя незатронутой ни одну из сфер жизни. Таким образом, по мнению Оболенского, можно сделать вывод, что родительской цивилизацией для Руси/России была византийская культура, и именно ее термины делают русскую историю культуры понятной вплоть до XV в.309 или даже XVII в.310 С другой стороны, он отмечает, что в дальнейшем Русь постепенно отходила от византийского наследия, связывая это, как ни странно, с женитьбой Ивана III на Софье Палеолог, ведь Софья прибыла в Москву из Италии вместе с папским легатом, а сама свадьба была спланирована Римом. Также росли контакты с Италией эпохи Возрождения и усиливалось влияние Запада в Новгороде, которое затем распространялось и на Москву. Сама политика Ивана III, Василия III и Ивана IV была сродни политике Генриха VII, Людовика XI и Фердинанда Испанского. В своей автократичной политике они опирались на растущее национальное единство и на растущую потребность в сильном централизованном государстве, а в способе достижения этой цели – борьбе с крупными феодалами – напоминали монархов Западной Европы, а не византийских императоров^311. Да и концепция «Москва – Третий Рим», по мнению историка, никогда не воспринималась московскими властями всерьез. Дипломатические документы той эпохи показывают, что Иван III придерживался не концепции иерархии государств, в которой главным лицом был император, а концепции содружества государств, правители которых равны друг другу^312. Кроме того, внешняя политика России противоречит идее «Москва – Третий Рим» и преемственности с Византией.

Основной ее целью было возвращение земель бывшей Киевской Руси. Если бы Россия следовала концепции «Москва – Третий Рим», она вела бы активную экспансию на Балканах. В 1582 г. Иван IV писал папскому послу Антонио Поссевино: «Мы не хотим вселенского царства»313. Следовательно, главным лозунгом московской внешней политики XV–XVII вв. был «Москва – Второй Киев», а не «Москва – Третий Рим»314. Наконец, Д.Д. Оболенский также отмечает, что Византия и средневековый Запад были хоть и различными, но тесно связанными половинами греко-римской христианской и европейской цивилизации. Ни одна из этих половин не была самодостаточной по крайней мере до конца XV в.315 Так же и Россия на протяжении всей своей истории никогда не была замкнутой, самодостаточной структурой, и поэтому невозможно описать ее историю в рамках культурной самостоятельности^316, что, по сути, сводит всю дискуссию о том, частью какой цивилизации была и является Россия, на нет.

К. Раффенспергер, как уже было отмечено выше, также убежден в том, что Русь была неотъемлемой и важной частью европейской политики и экономики. Что же касается мнения Р. Пайпса, то в переписке с автором данной работы К. Раффенспергер писал: «Взгляды Р. Пайпса были продуктом идеологического противостояния эпохи холодной войны, а также проистекали из его личного негативного отношения к СССР».

Глава 3

Различия и сходства в подходах к древнерусской государственности IX–XII вв. англо-американских и отечественных историков

Итак, нами рассмотрены основные концепции англоамериканских авторов по проблемам возникновения Древнерусского государства. В результате становится очевидным, что они по многим вопросам придерживаются близких позиций. Также становится заметным и влияние российской исторической традиции на формирование их взглядов.

В свое время К. Раффенспергер на вопрос «Что вас лично побудило заниматься изучением истории Древней Руси и кто оказал существенное влияние на процессы изучения истории Руси в США?» ответил так: «Меня всегда интересовала средневековая история, а в средней школе я начал отдельно изучать русский язык. Эти два независимых интереса пересеклись, и когда я стал посещать курсы по истории викингов в колледже, то обнаружил, что могу их объединить. Студентом я начал изучать присутствие викингов на Руси, а затем написал выпускную работу по истории Руси XI–XII вв. В это время у меня не было конкретного руководителя, но я много читал книги Саймона Франклина и Джонатана Шепарда, хотя и не во всем соглашался с ними. Затем, уже в аспирантуре, я много читал А.В. Назаренко, хотя и не заимствовал его идеи для своей работы. В дальнейшем я, продолжая работу в этом направлении, в частности, изучал труды Ф.Б. Успенского. Что касается американской исторической науки в целом, то на нее огромное влияние оказали бежавшие от российских революций 1917 г. историки-эмигранты. Они преподавали в американских университетах, где успешно продвигали свои идеи. В основе их идей лежали в основном работы Ключевского, и это влияние можно увидеть в том, как описывались основные события русской истории в англоязычной науке в целом. Из-за преобладания позиций этих ученых долгое время игнорировалась большая часть советской историографии. Даже когда я учился в аспирантуре, были четкие указания, на кого из советских авторов стоит обратить внимание, игнорируя при этом их марксистские представления, а каких избегать».

Действительно, влияние русской эмиграции на процессы формирования взглядов на историю России, а затем и СССР в англо-американском мире имело определяющее значение. Она принесла с собой взгляды не только В.О. Ключевского, но и многих других. Г.В. Вернадский в своей работе «Древняя Русь» указывает на истоки взглядов тогдашних российских историков, которые затем эмигрантами были перенесены в англо-американскую историографию: «С появлением варягов мы входим в период, который был более или менее полно рассмотрен в большинстве курсов и очерков русской истории. Излишне говорить о том, что здесь мы не в состоянии дать общий очерк русской историографии. Мы можем только отослать читателя – как в этой главе, так и в следующей – к очеркам и монографиям, имеющим непосредственную важность для исследования событий, о которых пойдет речь в каждой из этих глав. С такой точки зрения первым из трудов должна быть названа „История Российская“ В.Н. Татищева (I том был опубликован в 1768 г.), особенно потому, что она содержит фрагменты хроник, впоследствии утраченных. По той же причине никто из исследователей русской истории не может пренебречь знаменитой „Историей государства Российского“ Н.М. Карамзина (1766–1826), впервые опубликованной в 1818 г. Труд Карамзина действительно классический, а по широте его интересов и знакомству с западноевропейской историографией Карамзину мало равных, в том числе и среди русских историков. Из последующих очерков доваряжского и варяжского периодов особенно ценны труды К.Н. Бестужева-Рюмина и М.С. Хрущевского. Что касается монографий, то в любом случае следует указать „Волжский речной путь“ П.П. Смирнова (1927 г.) и „Киевскую Русь“ Б.Д. Грекова (1939 г.). Касательно „варяжско-русского вопроса“ есть исчерпывающий историографический очерк В.А. Мошина (1930 г.). Исследования А.А. Куника и Ф. Крузе легли в основу образования „скандинавской партии“ в русской историографии; а в отношении их оппонентов, „антискандинавской партии", то здесь особо выделяется труд С. Гедеонова „Варяги и Русь". Теперь давайте обратимся к трактовке событий нашего периода в трудах современных исследователей. К сожалению, „История Византии“ Кулаковского не доведена до периода, который мы рассматриваем, поскольку она заканчивается вступлением на престол Льва III (717 г.). Вместо „Истории“ Кулаковского следует указать „Историю Византийской империи“ Ф.И. Успенского. Успенский был выдающимся византинистом, но его „История“ в целом менее удачна, нежели некоторые его частные исследования. Второй том „Истории“ Успенского должен был охватить период с 717 по 1057 г.; однако опубликована была лишь его часть, повествующая о событиях до 867 г…»317.

Что же касается значения самого Г.В. Вернадского для формирования взглядов англо-американского мира, то, по выражению того же К. Раффенспергера, он «имел важное значение для формирования американских представлений [о Древней Руси]. Но, будучи евразийцем, он не совсем вписывался в ту модель, которая складывалась о России и русской истории в США».

Конечно, истоки интереса к России, ее истории у каждого автора возникали по различным причинам и не всегда были четко объясняемы, но источниковая и историографическая база, несомненно, была общей, хотя далее пути исследователей часто расходились.

Если же более подробно остановиться на проблеме влияния и заимствования в англо-американской историографии, то нужно отметить, что вообще идеи рассмотренных авторов были либо напрямую взяты из отечественной дореволюционной или более поздней историографии, либо находят в ней параллели. Так, идея решающего влияния международной торговли на формирование Киевской Руси явно заимствована английскими и американскими учеными из трудов дореволюционных российских историков. В.О. Ключевский полагал, что вдоль торговых маршрутов по Днепру и Волге возникали города, окруженные торговоремесленной округой, в которых начиная с середины IX в. стали селиться варяги-скандинавы, постепенно образовавшие местный господствующий класс, в результате чего сформировались варяжские княжества^318. В современной отечественной историографии эта идея довольно распространена, в частности, А.П. Толочко по примеру Р. Пайпса сравнивает Киевскую Русь рубежа IX–X вв. с Компанией Гудзонова залива^319.

Д. Кристиан пошел несколько дальше в своих выводах и утверждает, что изначально Киевская Русь представляла собой конфедерацию городов-государств. Эта идея, однако, тоже не нова, поскольку в российской историографии еще до публикации книги Д. Кристиана высказывалась И.Я. Фрояновым и А.Ю. Дворниченко, которые посвятили данному вопросу отдельную монографию^320. О существовании на Руси городов-государств, но уже в течение XI в., пишет и Д.М. Котышев^321. Он отмечает, со ссылкой на И.М. Дьяконова и В.А. Якобсона, что города-государства или номовые государства были закономерным этапом становления государственности в большинстве раннеклассовых обществ^322, каковым, по его мнению, являлась Русь в XI в.

У. Хэнак единственный из рассмотренных англо-американских авторов, кто выделяет этапы в развитии древнерусской государственности. Он считает, что сложению Древней Руси предшествовал этап формирования городов («градов»), которые управлялись славянскими князьями, которых лишь позднее сменили скандинавы. В отечественной историографии эта идея высказывалась различными авторами. Например, М.Б. Свердлов: «Анализ развития славянских обществ в VII – начале X в. свидетельствует об основных тенденциях взаимосвязанных процессов формирования сословий и становления государства через последующие этапы племенного княжения и „варварского“ государства»323. Е.А. Шинаков также отмечает несколько этапов в развитии Древней Руси: первый – с середины IX в. (призвание варягов) до конца третьей четверти X в., во время которого на Руси существовало «двухуровневое государство», в котором существовало два слоя – правящий, представленный варягами-русами, и зависимый от них слой славянского населения со своими правителями^324. Второй период – с конца X в. до середины XI в., который был временем расцвета «дружинного государства», которое затем переросло в иные формы государственности^325. В.В. Пузанов также пишет об этапах формирования древнерусской государственности: через «союзы племен» и их объединения к выделению господствующего «союза племен», который начинает напрямую управлять подвластными «племенами»326. После этого, как отмечает исследователь, начинается этап формирования городов-государств: «Особенностью этого процесса было то, что он происходил не автономно, а в рамках Киевской Руси, способствуя ее трансформации из „сложного суперсоюза племен“(включающего в себя элементы, связанные разным уровнем интеграции) в сложную федерацию земель»327.

Говоря далее о влиянии торговли на формирование древнерусской государственности, большая часть англоамериканских авторов склоняется к выводу, что изначально, в IX в., основным торговым путем был Волжский торговый путь, связывавший формирующиеся русские политии со странами мусульманского Востока, и лишь затем, уже в X в., благодаря росту культурного и политического влияния Византии, а также из-за угрозы кочевников, которые перекрыли пути на Восток, происходит постепенная переориентация торговли на путь «из варяг в греки». Подобный подход характерен в целом и для отечественных исследователей. Значение Волжского торгового пути подчеркивал в своих работах, например, И.В. Дубов^328. В настоящее же время К. Раффенспергер развивает идею, согласно которой важным для сложения древнерусской государственности являлся не один конкретный торговый путь, а их совокупность, которую в отечественной историографии выдвигает М.Б. Свердлов^329. Помимо Волжского и Днепровского торговых путей он также обращает внимание на важность пути из Майнца и Регенсбурга через Богемию, Польшу и Русь в Среднюю Азию^330. О важности западного торгового пути пишет также А.В. Назаренко, который дал ему название «из немец в хазары»331. Также А.В. Назаренко один из немногих в отечественной историографии активно разрабатывал вопрос взаимоотношений Руси с Европой, в первую очередь с Германией^332. Понятно, что эти идеи были взяты К. Раффенспергером из его работ, тем более что сам он, как указывалось выше, говорит, что читал работы российского ученого.

Далее, как уже было показано выше, все рассмотренные англо-американские авторы, за исключением П.Б. Голдена, признают, что русы были выходцами из Скандинавии, преимущественно Швеции. Эта идея также восходит к дореволюционной российской историографии, а в западный научный оборот была введена, очевидно, В. Томсеном, который при этом ссылается в своей работе на М.П. Погодина и А. А. Куника^333. Эта идея в основном поддерживалась также и российскими историками-эмигрантами, а потому неудивительно, что она прочно вошла во все англо-американские публикации и до сих пор не подвергается сомнению. И как уже отмечалось, из рассмотренных нами авторов только П.Б. Голден полагает, что русы были не этносом, а полиэтничным конгломератом племен, в состав которого входили скандинавы, славяне и финны. Впрочем, исследователь также отмечает, что ведущая роль в этом объединении могла принадлежать скандинавам, что сближает его позицию с позициями остальных англо-американских исследователей.

Многие отечественные исследователи также придерживаются теории «норманнского» происхождения Руси, которая впервые была сформулирована еще в XVIII в. Г.Ф. Миллером и А. Шлецером, а затем закреплена в российской историографии XIX в. Н.Н. Карамзиным, С.М. Соловьевым, А.А. Куником, М.П. Погодиным и другими. Одним из главных сторонников этой версии в настоящее время является В.Я. Петрухин^334. С другой стороны, существует также и так называемый антинорманизм – точка зрения, отрицающая решающее влияние скандинавов на формирование древнерусской государственности и скандинавское происхождение первых русских князей, которая, однако, утратила свои лидирующие позиции после распада Советского Союза, где она была господствующей. В XVIII–XIX вв. ее сторонниками были М.В. Ломоносов, Д.И. Иловайский, С.А. Гедеонов и другие. В настоящее время также есть ученые, которые разделяют данную позицию. Самым активным и последовательным «антинорманистом» в современной отечественной исторической науке является В.В. Фомин, который считает Русь полиэтничным конгломератом выходцев из Поднепровья, Прибалтики и Подунавья, изначально не славян, которые затем слились с ними, сохранив некоторые особенности^335. М.Б. Свердлов отмечает, что восточнославянский этнос имел определяющее социально-экономическое и политическое значение в Древнерусском государстве^336, однако признает, что первые русы были скандинавами, но при этом полагает, что этническая принадлежность князя не имела решающего значения^337. При этом исследователь отмечает, что первые русы были не шведского, а фризско-скандинавского происхождения, а Рюрика отождествляет с Рёриком Фрисландским^338. С таким отождествлением соглашается и А.А. Горский^339.

Что же касается самого происхождения этнонима «русь», то здесь англо-американские исследователи также следуют за отечественной историографией, в которой существует мнение, что это слово происходит от финского ruotsi, которое до сих пор служит обозначением шведов. Само слово ruotsi, как предполагается, произошло от скандинавского корня rods, связанного с греблей, гребцами и т. п. Эту идею высказали еще Г.Ф. Миллер и А. Шлецер в XVIII в., ее поддерживал А.А. Шахматов, а в настоящее время – Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин^340.

Г.С. Лебедев, со ссылкой на В.Я. Петрухина, пишет, что «русь» происходит от древнегерманского ro^s (самоназвание приплывавших к финнам скандинавам) через западнофинское Ruotsi/Ruots^341. При этом он полагает, что термин «русь» не был изначально этнонимом, обозначая «разноэтничную надплеменную элиту молодого государственного образования», и лишь после Крещения Руси обретает сначала конфессиональный (русские = крещеные), а затем и этнический смысл^342. Но, с другой стороны, как мы уже указывали выше, Р. Пайпс и Дж. Шепард отмечают, что с точки зрения филологии непонятно, как финское ruotsi превратилось в «русь». Такого же мнения придерживается и А.В. Назаренко, который пишет: «Абсолютно ясно и со всей отчетливостью выговорено отнюдь не „антинорманистами“, что собственно скандинавоязычного прототипа у фин. Ruotsi, а значит, и др. – русск. русь выявить не удается, но подавляющее большинство вполне серьезных историков продолжает жить в летаргическом убеждении, будто проблема давно и навсегда закрыта чуть ли не со времен В. Томсена…»343 Против данной этимологии высказывался и К.А. Максимович^344. В противовес этой версии в отечественной науке иногда высказывается теория происхождения термина «русь» от иранской основы *rauka-, *ruk- «свет, белый, блестеть». Наиболее известными ее сторонниками являлись В.В. Седов^345 и О.Н. Трубачев^346. Также схожая идея еще ранее высказывалась Г.В. Вернадским, однако она не получила распространения среди рассмотренных нами англо-американских ученых. Существуют также и другие теории происхождения термина «русь»: готская, индо-арийская, кельтская, южнорусская и некоторые другие^347.

Также заметное место в рассмотренных нами выше работах занимает вопрос хазарского влияния на формирование древнерусской государственности. Эта тема так или иначе поднимается в работах Дж. Шепарда, Д. Кристиана, Т. Нунена, П.Б. Голдена и У. Хэнака. Интерес к данному вопросу у англо-американских авторов вызван, возможно, работами О. Прицака, который одним из первых в зарубежной историографии обратился к изучению хазаро-еврейских документов как источников по древнерусской истории. Также интересно отметить, что проблема хазарского влияния получила широкое освещение и в отечественной историографии. Одним из крупнейших специалистов по данному вопросу среди отечественных историков в настоящее время является В.Я. Петрухин.

Выше мы уже привели пример заимствования концепции создания скандинавами Русского каганата, которая, как уже отмечалось, была впервые предложена С.А. Гедеоновым в 1862 г.348 Однако она не получила широкого распространения ни в дореволюционной, ни в советской, ни в современной российской историографии, и если упоминается, то обычно с критических позиций. В англоамериканской же историографии дело обстоит совершенно по-другому. Практически все рассмотренные нами выше авторы признают существование Русского каганата в конце VIII – середине IX или даже первой четверти X в., и очевидно, что она была заимствована из трудов Г.В. Вернадского, хотя в вопросе его местоположения в районе Азовского моря его идеи не нашли широкого распространения. Его локализуют либо на Севере (Дж. Шепард и С. Франклин, Д. Кристиан и др.), либо в Волжском бассейне (М. Уиттоу, П.Б. Голден). Эти локализации Русского каганата находят поддержку также и в отечественной историографии: «северную» отстаивали, например,

A. А. Васильев и А.А. Шахматов, а «волжскую» – П.П. Смирнов и О. Прицак^349. Другого мнения придерживались Г.С. Лебедев, В.В. Седов и М.Б. Свердлов, которые полагали, что Русский каганат располагался в Поднепровье. Однако, как уже отмечалось, большинство отечественных ученых считает концепцию Русского каганата ни на чем не основанной и бездоказательной. Одним из наиболее решительных ее противников является

B. Я. Петрухин, который считает каганат «историческим фантомом»350. Такой же точки зрения придерживается и А.П. Толочко, который полагает, что Русский каганат находится исключительно «на страницах ученых трудов»351.

Становится очевидным, что англо-американские авторы более всего концентрируют свое внимание на деятельности княгини Ольги. Практически все исследователи считают ее едва ли не создательницей государственности на Руси, подробно рассматривая ее реформы внутреннего управления (учреждение уроков и погостов) и внешнюю политику (визит в Константинополь). При этом практически полностью опускаются реформы князя Владимира. Единственное из его деятельности, что анализируется очень подробно, – это выбор веры, последующее крещение и связанные с ними события, хотя некоторые авторы (например, Дж. Шепард) упоминают также его градостроительную деятельность. В отечественной же историографии ситуация до некоторой степени обратная. Реформы Ольги не игнорируются, однако появление древнерусской государственности обычно связывается с Владимиром и его деятельностью по консолидации и укреплению Киевской Руси при помощи «механизмов различного типа (военно-объединительных, сакральных, „родственных", возможно – семейно-брачных, реформаторско-правовых, демографическо-интеграционных)»352. Однако некоторые отечественные исследователи также начинают древнерусскую государственность с Ольги. Так, например, В.Я. Петрухин отмечает, что «древлянское восстание и смерть Игоря оказываются стимулом для установления государственных правовых норм от Среднего Поднепровья до Новгорода: при этом реформе подвергается и архаичное государственное право (полюдье), и „племенные“ традиционные нормы, послужившие правовым основанием для казни Игоря»353. Эту позицию разделяет и Е.А. Шинаков, который полагает, что реформы княгини послужили базисом для дальнейшего развития от «варварского» к «раннему государству», хотя ввести единое право для всей территории Руси Ольга была не в состоянии^354.

Другим важным вопросом древнерусской истории X в. является проблема неподконтрольных Киеву княжений. Среди англо-американских авторов об этом пишут, например, С. Франклин и Дж. Шепард и некоторые другие. В отечественной историографии эта идея также имеет своих сторонников, в частности, об этом пишут Е.А. Шинаков и А.А. Горский. Е.А. Шинаков отмечает существование независимого от Киева «черниговского династа», которому служил воевода Претич, в 968 г.355, а А.А. Горский по этому поводу пишет: «Поскольку в Новгороде сидел сын киевского князя [Игоря], очевидно, что территория, находившаяся под непосредственной властью киевского княжеского семейства, была вытянута узкой линией вдоль „пути из варяг в греки“… К востоку и западу от этой территории находились славянские общности, сохранявшие свою „автономию“ и имевшие собственных князей»356. Мнение о существовании многих князей на Руси в середине X в., на основе договора Руси и Византии 944 г., отстаивает и А.С. Королев, который полагает, что «можно даже сказать, что Русь находилась в управлении не одного, а множества князей»357. В.В. Фомин, со ссылкой на А.Г. Кузьмина, также отсеивает идею «более десятка» «Русий» разного этнического происхождения в конце I – начале II тысячелетия^358. Сходной позиции придерживается и М.Б. Свердлов, который пишет, что Русь в IX – начале X в. являлась «варварским государством», состоявшим из конгломерата племенных княжений с начальным уровнем организации государственной системы^359. Он также отмечает, что догосударственные племенные княжения существовали у всех восточнославянских племен в VIII–X вв., однако в дальнейшем они «или подчинились Руси, или погибли в борьбе с ней»360.

Для XI в. главными для англо-американских авторов являются узкие вопросы наследования власти («Завещание Ярослава» и его функционирование) и развития правовой системы Киевской Руси (появление Русской Правды) и ее оценки. Для отечественной же историографии первостепенное значение имеет изучение социальноэкономических основ государства и развитие общественно-политических отношений. А.В. Назаренко полагал, что к середине XI в. на Руси установился сеньорат (то есть передача власти старейшему из наследников), который стал логичным результатом эволюции коллективного управления (corpus fratrum) государством всеми представителями одного поколения^361. С этой позицией согласен А.П. Толочко, который так пишет о форме древнерусской государственности по «Завещанию Ярослава»: «Выделенность одного из наследников, вручение ему властных прав над остальными братьями (еще без права земельного пожалования) означали возникновение строя власти, получившего в литературе (преимущественно польской) название „принципата“»362. При этом он отмечает, что между сеньоратом и принципатом существовала разница, поскольку первый был институтом родовым, а второй – политическим^363. А Д.М. Котышев, рассуждая о развитии ранней государственности на Руси XI в., отмечает, что «Завещание (ряд) Ярослава» оказалось не в состоянии разрешать возникающие династические конфликты и территориальные претензии, и «отсюда следует, что „ряд“ Ярослава не имел универсального характера и подразумевал, что перераспределение власти в среде внуков Ярослава должно было решаться не на основании завещания 1054 г., а другим путем», и результатом этого стал княжеский съезд 1097 г.364 Это мнение в англо-американской историографии разделяют С. Франклин и М. Димник, которые говорят о нарушении принципов «Завещания» внуками Ярослава. Дж. Мартин также полагает, что «Завещание» заложило основы лествичной системы, а вот С. Франклин и Дж. Шепард считают, что никакой системы наследования создано не было, о чем говорит постоянная борьба за киевский престол.

Среди других тем, которые рассматриваются при изучении истории Руси XI в., как англо-американские, так и отечественные исследователи уделяют большое внимание распространению христианства и его влиянию на развитие древнерусской культуры, а также международному положению и связям Руси в этот период.

Некоторые англо-американские авторы также уделяют внимание развитию институтов управления Киевской Руси XI в. Р. Пайпс отмечал большую роль дружины в управлении государством, считая, что она заменяла аппарат управления. Важность дружины для киевского князя отмечает и С. Франклин. Среди отечественных историков о роли дружины в политическом развитии Киевской Руси писал А.А. Горский^365. Он также отмечает, что Киевскую Русь можно считать «дружинным государством» примерно до второй половины XII в., однако оговаривается, что «подобное определение, во-первых, на мой взгляд, правомерно лишь в качестве одного из условных обозначений государства – по типу организации в нем элитного слоя»366. А общественный строй Киевской Руси он условно определяет как «государственнофеодальный», «с той оговоркой, что государство – «совокупный феодал» было представлено князьями и окружавшей их дружинной знатью»367. С другой стороны, Е.А. Мельникова полагает, что дружинное государство на Руси просуществовало лишь до конца X в., после чего «приобретает черты раннефеодального государства со все более очевидно проявляющимися элементами феодального строя»368. С ней соглашается Н.Ф. Котляр, который отмечает, что в XI в. дружина выполняла уже чисто военную функцию. Он пишет: «Есть основания утверждать, что в эпоху Владимира завершается существование дружинной формы государственности»369, то есть периода, когда дружина оказывала серьезное влияние на процессы управления государством и принятия ключевых решений. При этом ранее, в X в., как отмечает Н.Ф. Котляр, киевские князья довольно сильно зависели от своих дружин^370. Е.А. Шинаков считает, что «дружинное государство» на Руси зарождалось «рывками» при Олеге и Святославе, затем пережило расцвет при Владимире, после чего постепенно трансформировалось в иные структуры при Ярославе и его наследниках^371.

Наконец, стоит отметить одну тему, которая разрабатывается в настоящее время К. Раффенспергером, но практически не упоминается в отечественной историографии. Это – тема «микрохристианских регионов», о которой речь шла выше. Суть ее, повторим, сводится к тому, что во всей Европе, в том числе и на Руси, до XII в. существовали различные национальные версии христианства, и каждая из них претендовала на истинность и всеобщность. Именно поэтому Русь, хотя и приняла при князе Владимире Святославиче христианство из Византии, стремилась проводить самостоятельную церковно-религиозную политику, по сути балансирующую между Римом и Константинополем. Этим К. Раффенспергер объясняет многие традиции Русской православной церкви, которые были нехарактерны для византийской церкви (календарь, почитание католических святых, некоторые даты церковных праздников и т. д.). В отечественной историографии конкретно такой идеи нет, хотя высказывались предположения о принятии Русью христианства не из Византии, а из какого-то другого источника, независимого как от Рима, так и от Константинополя: из Болгарии – А.А. Шахматов^372, А.Е. Пресняков^373 и некоторые другие, из Великой Моравии – Н.К. Никольский^374, из ирландского кульдейского христианства с элементами пелагианства – А.Г. Кузьмин^375.

Таким образом, как видно из данного параграфа, темы, которые рассматриваются англо-американскими учеными, практически идентичны тем, которые разрабатываются и отечественной наукой, хотя их интерпретация может различаться. Понятно, что степень разработанности тех или иных проблем древнерусской истории выше в отечественной науке. Однако некоторые англо-американские авторы, как, например, Д.Д. Оболенский, применяют собственные оригинальные концепции к истории Руси (Византийское Содружество), либо, как К. Раффенспергер, стремятся исследовать те вопросы, которые не получили широкого освещения в России (русско-европейские связи, брачная политика русских князей и т. п.). Поэтому стоит еще раз отметить заимствованность англо-американскими исследователями основных идей для своих концепций из российской, частично советской историографии. Однако эти идеи не получили развития в англо-американской исторической науке, оставаясь на том же уровне и в таком же виде, в каком они были привнесены. Исключение здесь составляет упомянутая выше оригинальная концепция «Византийского Содружества» Д.Д. Оболенского. А также идеи К. Раффенспергера о существовании в Средневековье микрохристианских регионов, идея «семейных сетей», в которые входили как Рюриковичи, так и представители европейских правящих домов, или обоснование равнозначности древнерусского титула «князь» европейскому титулу «король».

Однако в целом в настоящее время, как мы уже отмечали, интерес к истории Древней Руси в англо-американском мире иссякает: в колледжах и университетах, по общему признанию, возникают сложности с набором студентов, желающих обучаться по этому направлению. И многие объясняют это отсутствием работ современных российских историков на английском языке. Однако интерес к современной России, особенно ее культуре, театру, кинематографу, а также советскому периоду еще остается.

Итак, нами были рассмотрены работы англо-американских историков, посвященные истории становления и развития Киевской Руси. Были определены основные положения, которыми они руководствуются в исследовании вопросов возникновения и становления древнерусского государства. И если брать работы последних пяти – семи лет, то уже отчетливо видно сближение их позиций с позициями отечественных историков в различных аспектах исследований. Очевидно, что это происходит за счет усиления научного обмена. Стало заметно, что они стали более широко использовать данные отечественной историографии и археологии.

В связи с этим нельзя обойти вниманием вопрос о различии подходов к определению феодализма историками марксистского направления, которые считают феодализм определенной общественно-политической формацией, и их буржуазными коллегами. «Буржуазные историки, говоря о феодализме, понимают при этом не определенную общественно-экономическую формацию, не тип производственных отношений, а лишь связи внутри господствующего класса (сюзерены и вассалы)»376.

И надо отметить, что позиции англо-американских историков и по данному вопросу также не менялись. Достаточно привести в качестве примера недавнюю работу сотрудника Университета Нью-Мексико Ю.А. Михайловой «О некоторых направлениях в современной медиевистике и их значимости для изучения Древней Руси». В ней она рассматривает различные подходы, раскрывающие суть феодализма, а классическое его определение в «узком» смысле, как она указывает, принадлежит бельгийскому ученому Ф.-Л. Гансхофу: «Система общественных институтов, формирующая и регулирующая обязательства послушания и службы, преимущественно военной, которые один свободный человек (вассал) принимает на себя по отношению к другому свободному человеку (сеньору), а также обязательства обеспечения и покровительства, которые сеньор принимает на себя по отношению к вассалу»377.

Однако здесь хотелось бы дать свой комментарий на вышеуказанное определение. В учебнике истории А. Трачевского за 1885 г. (за десять лет до рождения Ф.-Л. Гансхофа) читаем: «Пользуясь борьбой между детьми Карла [Великого], ленники образовали сильную аристократию превратившихся в наследственных владетелей с верховной властью. Они назывались вассалами или рыцарями, а император – сюзереном, что означало первого среди равных. Этот политический порядок называется феодализмом»378. В чем разница? И это считалось классическим определением в российской науке. Но еще раньше, в 1868 г. Н.Я. Данилевский в своей работе «Россия и Европа» определял феодализм как некую форму зависимости: «Такое отношение между племенем, достигшим преобладания, и племенем подчиненным, при котором первое не сохраняет своей отдельности, а расселяется между покоренным народом. Отдельные личности его завладевают имуществом покоренных, но если не юридически, то фактически оставляют им пользование частью прежней их собственности – за известные подати, работы или услуги в свою пользу»379. Для Руси же формой феодализма было, по его мнению, «крепостное право (точно так же как призвание варягов – русская форма завоевания, как владычество татар – русская форма данничества), употребленная московскими государями для политической централизации Руси…»380. По-видимому, настало время возвращения к старым традициям, так как историография перестала быть ареной классовой борьбы, поскольку позиции ученых по дискуссионным вопросам начинают сближаться и подавляющее число англо-американских авторов признают, что, во всяком случае, до XIII в. Русь была составной и важной частью Европы. Исходя из этого можно констатировать изменения в позициях англо-американских ученых, тем более что сейчас значительно увеличился объем прямых контактов между историками разных стран и языковой барьер уже не является значимым препятствием.

В связи с этим уместно привести письмо К. Раффенспергера: «Что касается национальных историографий, я полагаю, что англо-американская традиция, безусловно, имеет собственные представления и концепции о средневековой истории и истории Руси, некоторые из которых происходят от русской научной традиции, а также от идей русских эмигрантов, которые покинули страну в начале XX века. Я точно знаю, что Вернадский был весьма влиятельным евразистом и оказал серьезное влияние на некоторые англоязычные представления о Руси. Такое же влияние, я убежден, оказали также и работы Ключевского. Они были переведены на английский и, я полагаю, помогли создать цельную картину русской истории на Западе. Но я не думаю, что немецкая наука повлияла на англоязычную в той степени, в какой могла бы. Возможно, это произошло из-за различия в предметах изучения, возможно, дело в чем-то еще. Англоязычная наука сфокусирована на источниковой базе, касающейся Руси, а также на изучении Византии. Византия и Русь неразрывно связаны в англоязычной науке, и эту связь я бы хотел свести к минимуму, насколько это возможно. Я бы хотел, чтобы Русь считалась частью средневековой Европы, наряду с Византией, а не зависимой от нее державой. Что касается вопроса о российской науке, я считаю, что существует определенное непонимание и мнение, что американцы, в частности, не могут много знать о прошлом России. В разговоре с Ф.Б. Успенским мы говорили о том, что науки двух стран развиваются параллельно и что между ними должно быть больше точек соприкосновения, но вместо этого мы в основном склонны писать для наших национальных аудиторий. Я также знаю, хотя не буду вдаваться в детали, о реакции некоторых российских академиков, которые считают, что я – американец – вряд ли могу хорошо знать историю Руси/России, что мой уровень владения русским языком недостаточен и что он не может быть достаточным, поскольку русский не является моим родным языком. Но я считаю, что сделал важное дело, попытавшись изжить такое представление, рассмотрев Русь в более широком контексте. При этом мне не интересны продолжающиеся дебаты об истории Руси, которые ведутся в российской медиевистике. Вместо этого я хотел бы вытащить Русь из ее собственного замкнутого мирка или из византийского мира и поместить ее в более широкий средневековый европейский контекст. Так мы сможем больше понять о том, что происходило тогда в мире, поскольку Русь была тесно связана со средневековой Европой».

В следующей части книги, принадлежащей перу ученого из Виттенбергского университета (США, штат Огайо), описывается и анализируется Древняя Русь на фоне европейской и мировой истории. В ней заинтересованный читатель может почерпнуть из первоисточника сведения о новейшем взгляде одного из ведущих историков-русистов США на начало и развитие нашей государственности.

Часть вторая

Королевство Русь^381

Будучи американцем, который занимается историей средневековой Восточной Европы, я подхожу к этой теме со своим набором идей, пристрастий, предубеждений и предрассудков^382. На их формирование повлияло, конечно, то, где я учился, те, с кем я учился, а также темы, проблемы, вопросы, которыми я занимался. И это одна из причин, почему стоит обратить внимание на нынешнее состояние изучения российской истории в Соединенных Штатах. Однако стоит отметить, что сегодня лишь немногие занимаются проблемой Древней Руси в США. Некогда процветающая научная отрасль пришла в упадок по мере того, как ученые старели, уходили на пенсию или умирали, а университеты вкладывали средства в изучение других географических регионов и других хронологических эпох. Даже в таких центрах, как Гарвард, где когда-то преподавали Эдвард Кинан, Омельян Прицак и другие, фокус программ кафедры истории сместился к современности. Хотя все еще довольно много исследований проводится в рамках изучения Московии и еще больше по имперской России. Но в основном американская наука концентрируется на изучении советского и постсоветского периодов российской истории. К примеру, Early Slavic Studies Association (Ассоциация ранних славянских исследований), в которой состоят многие довольно известные ученые, каждый год выпускает большое количество публикаций^383. Также и Ежегодный съезд Association for Slavic, East European and Eurasian Studies (Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований) собирает тысячи ученых. Однако доклады, которые они делают, в подавляющем большинстве относятся к XX и XXI вв.384 И хотя этот съезд свидетельствует о значительной роли русистики в американской науке и о растущей популярности исследований проблем Евразии и Центральной Европы, надо признать, что эта значимость в некоторой степени иллюзорна. Многие ученые, приезжающие на съезд, являются по своей основной специальности преподавателями языков, всеобщей истории и введения в политические науки и т. п.

Интерес же среди американских студентов к русистике заметно упал в последние пятьдесят лет – и это то, о чем постоянно говорят специалисты в данной области. Руководители университетов видят такое сокращение контингента студентов, и это неизбежно отражается на финансировании. И даже относительный рост напряженности между Россией и США в последние годы никак не повлиял на повышение интереса американских студентов к темам, связанным с Россией. По правде говоря, они по большей части мало осведомлены о тех вопросах, которые муссируются в СМИ. И хотя это трудная тема для американских специалистов по Восточной Европе, все же, я полагаю, к ней важно обратиться. Сам я полагаю, что Русь следует рассматривать как часть средневекового мира, ведь это, кроме всего прочего, сделает более легким начало изучения Восточной Европы для американских студентов. Они увидят общие черты, которые имели средневековые Англия, Франция, Польша и Русь, и тогда они, возможно, смогут осмыслить концепцию «большой Европы»385.

Современные студенты росли, не зная ничего о Берлинской стене, железном занавесе и холодной войне, но историки до сих пор используют идеи и концепции, которые разделяют Европу на Восток и Запад, не только при обсуждении XX в. (к которому они только и могут применяться), но и ко всей европейской истории, начиная со Средневековья и заканчивая современностью, XXI в. Расширение нашего представления о Восточной Европе как части Европы и Евразии – это способ преодолеть это разделение и представить более полную картину мира, частью которого являются Русь и ее преемники.

Что же касается национальных историографий, я полагаю, что англо-американская традиция, безусловно, имеет собственные представления и концепции о средневековой истории и истории Руси, некоторые из которых происходят от русской научной традиции, а также от идей русских эмигрантов, которые покинули страну в начале XX в. Я точно знаю, что Вернадский был весьма влиятельным евразистом и оказал серьезное влияние на некоторые англоязычные представления о Руси. Такое же влияние, я убежден, оказали также и работы Ключевского. Они были переведены на английский и, я полагаю, помогли создать цельную картину русской истории на Западе. Я кое-что написал по поводу связи его работ с работами Грушевского, но пока еще ничего не опубликовано. Но я не думаю, что немецкая наука повлияла на англоязычную в той степени, в какой могла бы. Возможно, это произошло из-за различия в предметах изучения, возможно, дело в чем-то еще. Англоязычная наука сфокусирована на источниковой базе, касающейся Руси, а также на изучении Византии. Византия и Русь неразрывно связаны в англоязычной науке, и эту связь я бы хотел свести к минимуму, насколько это возможно. Я бы хотел, чтобы Русь считалась частью средневековой Европы, наряду с Византией, а не зависимой от нее державой.

Что касается вопроса о российской науке, я считаю, что существует определенное непонимание и мнение, что американцы, в частности, не могут много знать о прошлом России. В разговоре с Ф.Б. Успенским мы говорили о том, что науки двух стран развиваются параллельно и что между ними должно быть больше точек соприкосновения, но вместо этого мы в основном склонны писать для наших национальных аудиторий. Я также знаю, хотя не буду вдаваться в детали, о реакции некоторых российских академиков, которые считают, что я – американец – вряд ли могу хорошо знать историю Руси – России, что мой уровень владения русским языком недостаточен и что он не может быть достаточным, поскольку русский не является моим родным языком. Но я считаю, что сделал важное дело, попытавшись изжить такое представление, рассмотрев Русь в более широком контексте. При этом мне не интересны продолжающиеся дебаты об истории Руси, которые ведутся в российской медиевистике. Вместо этого я хотел бы вытащить Русь из ее собственного замкнутого мирка или из византийского мира и поместить ее в более широкий средневековый европейский контекст. Так мы сможем больше понять о том, что происходило тогда в мире, поскольку Русь была тесно связана со средневековой Европой.

Хотя эта часть и невелика по объему, я работал над ней на протяжении длительного времени и в разных формах. Многие люди так или иначе знакомились с отдельными частями этой работы и предлагали свои комментарии. Хочу поблагодарить их всех, даже тех, кто не упомянут здесь отдельно.

Благодарю за помощь в работе слушателей Midwest Medieval Slavic Workshop, Association for Slavonic, East European, and Eurasian Studies Conference, Midwest Medieval History Workshop, and the Harvard Early Slavists’ Seminar.

Особо хотелось бы поблагодарить Фрэнсиса Батлера, который первый поддержал идею проведения данного исследования. Соглашался он со мной или нет, он всегда готов был поддержать и выслушать новые идеи. Также Билл Дарден и Дон Островски своей лингвистической и исторической эрудицией помогли отточить некоторые идеи, а дружеские споры с Еленой и Брайаном Бук помогли мне развить свою аргументацию.

За помощь в подготовке текста к печати я должен поблагодарить Саймона Форда, который предложил отличные идеи, а также Эрин Дэйли, которая вместе со мной работала над подготовкой заявки на издание и над тем, чтобы она была принята. Оба были готовы поверить в научные перспективы обычной проблемы перевода, и за это я им благодарен.

Наконец, я хочу поблагодарить свою семью, чья поддержка всегда была для меня бесценной, а в особенности моих детей Айрис и Малькольма, чье любопытство постоянно мотивирует меня.

Глава 1

Хронология событий, проблема названий

Здесь представлена хронология событий, имевших отношение к Руси, а также те события, которые повлияли на весь европейский мир. Она представляет собой выборку событий, имеющих отношение к предмету настоящего исследования, и начинается с первых появлений викингов в Восточной Европе и доходит до середины XII в., когда меняется ситуация на Руси. Таким образом, Русь показана составной частью средневековой Европы.

Таблица 2

Так или иначе, имена, названия дают характеристику и определение концепциям, идеям, людям и прочему. Не важно, о чем идет речь – о титуле средневекового правителя или об определении планетарного статуса Плутона, и если какое-либо название закрепляется в памяти, то изменить его трудно, а если и возможно, то такое изменение нелегко принять. За последние несколько веков во множестве англоязычных книг и статей правитель Руси назывался prince (принц, князь) или duke (герцог), а подвластная ему территория, соответственно, principality (княжество) или duchy (герцогство). И лишь немногие ученые отказывались от использования этих традиционных терминов, как, например, Анджей Поппэ, который использовал для правителей Руси титул king (король), объясняя это так: «Поскольку в раннесредневековой Европе славянский титул „князь“ был эквивалентом латинского титула rex (король, царь), а все русские правители в средневековых источниках именуются reges (короли, цари), то я порываю с историографической традицией XIX и XX вв. и возвращаюсь к средневековому использованию и смыслу этого титула».

Но более Поппэ к этому вопросу не возвращался. Помимо него также Н.Г. Андрусяк, специалист по Галиции (Западная Русь, ныне Западная Украина) XIII в., утверждал, что одного из известных правителей Галиции того времени следует титуловать «королем»386. И хотя эти и некоторые другие ученые отказались от перевода термина «князь» на английский язык как prince, до сих пор не существует согласованного обоснования по поводу использования перевода и его влияния на формирование образа Руси. В связи с этим в данной книге предпринята попытка комплексно объяснить и аргументировать, почему верховный правитель Руси должен именоваться king (королем), а не prince (князем) и почему, следовательно, сама Русь должна считаться kingdom (королевством), а не principality (княжеством).

Сложно отказаться от векового, в буквальном смысле, использования термина, но данная книга показывает, что Русь XI–XII вв. не только была частью средневековой Европы, но и, более того, королевством. Также мы увидим, что результатом такого, казалось бы, незначительного изменения будет новый взгляд на то, что собой представляла средневековая Европа. Однако это потребует от нас провести поэтапный анализ титулов, языка и медиевистики. Тем не менее результатом будет новая, расширенная картина средневековой Европы, в которой не будет места неисторичному делению на Восток и Запад.

Попытка решить эту проблему начинается с названий, ведь названия имеют особую силу. Представление, что слова, названия или ярлыки определяют идеи, известно в науке под названием «лингвистического поворота», который оказал влияние практически на все научные изыскания и изменил способы формулирования идей. Более того, эти изменения привели к переоценке базовых структур, которые используются наукой в качестве строительных блоков, а именно слов. Для нашего изучения истории крайне важно понимать, что концепции часто создаются и применяются в определенном месте и в определенное время. И задача состоит в том, чтобы применять их осторожно, тщательно и надлежащим образом, но при этом не слишком широко.

Начнем применение этой идеи с «Руси», названия политии, которую мы собираемся исследовать. Русь занимала территории трех современных государств – России, Украины и Беларуси. Это породило историческую путаницу в отношении названия средневековой территории. Некоторые националистически настроенные историки в Украине и России заявляют исключительные права на это название, полагая, что оно дает их правительствам историческое право на управление территорией Днепровского региона, который был ядром средневековой Руси. Что касается других, даже историков-медиевистов, то проблема заключается в недостаточном знании соответствующей средневековой терминологии. Название «Россия» известно всем, а потому оно появляется на картах как современного, так и средневекового периодов. Для третьих же это просто вопрос удобства, даже когда они все прекрасно понимают. «Русь» – это термин, нуждающийся в объяснении. В английском языке он употребляется со странным диакритическим знаком, который используют некоторые, хотя и не все, ученые, чтобы передать старовосточнославянский знак («ерь»), который отсутствует в английском. Еще более запутывает ситуацию тот факт, что прилагательное от слова «Русь» (англ. Rus’) образуется в форме «руский» (англ. Rusian), но большинство программ, отвечающих за проверку правописания, исправляют его на «русский» (англ. Russian), поэтому трудно бывает использовать необходимую/адекватную историческую терминологию при общении с широкой аудиторией. Более того, этот термин уже не употребляется после Средневековья. В течение XIII–XIV вв. политическая ситуация на Руси стала чрезвычайно сложной, и Русь раскололась на множество мелких политий. Таким образом, для любого курса или книги, которая охватывает тот период, термин «Русь» сложно использовать. Сам я, преподавая историю Руси, для собственного удобства использовал термин «средневековая Россия», поскольку это понятие охватывает период до возвышения Москвы, что вписывается в последовательность курсов по программе изучения России и Центральной Евразии, которая включает такие курсы, как «Имперская Россия» и «Советская Россия». И все же, несмотря на все вышеизложенные трудности, термин «Русь» является верным для обозначения политии с центром в Киеве на Днепре. Его использование также позволит нам избежать националистической трясины. И тем не менее этот термин требует объяснения.

Средневековые термины, так же как и современные, являются конструктами, за которыми тянется определенный культурный шлейф. Ими пользовались и злоупотребляли для описания различных групп и их лидеров. Это же касается средневековых титулов, особенно при переводе на другой язык (поскольку к переводу прилагается, вольно или невольно, тот самый культурный багаж), как это показал Флорин Куртя на примере средневековых Балкан^387. Чтобы понять, почему Русь была королевством, необходимо понять титулатуру правителя. Существуют различные европейские титулы, которые переводятся на английский язык как king («король»): лат. rex, древнесеверный konungr, англосакс. cyning, ирл. ri и, иногда, старовосточнослав. «князь». Изначально все эти титулы обозначали лидера, а с течением времени приобрели дополнительные значения или уровни значений. Основная цель этой книги заключается в том, чтобы путем изучения титулатуры показать, что Русь была королевством. В процессе я надеюсь обозначить некоторые проблемы, возникающие из-за необдуманного использования титулов, как в отношении Руси, так и остальной Европы. Например, англосаксонские правители, как до, так и после коронации Карла Великого (ум. в 814 г.) императором в 800 г., сами заявляли права на императорский титул. Они титуловали себя Basileus Anglorum – император англов, – осознанно заимствуя византийский титул^388. Как Карл Великий, так и эти правители Англии выбирали для себя римские императорские титулы (imperator или basileus, которые обычно переводятся как «император»), чтобы создать связь с римским имперским прошлым, присвоить часть величия и легитимности империи. Однако если посмотреть на современную англоязычную историографию, то можно увидеть, что только Карла Великого называют «императором», иногда «императором римлян», а чаще – «императором франков». Правителей англосаксов, которые использовали этот титул, в англоязычной историографии никогда не называют «императорами». Чаще всего в их отношении употребляют титул «король», вне зависимости от того, какой территорией или регионом они правили. Приведем фразу из работы Андерса Винрота (шведский историк-медиевист, сотрудник Йельского университета. – Пер.), которая очень хорошо показывает проблемы использования титулатуры: «Для стремящихся к власти скандинавских вождей религия императора Карла Великого, императора Константинополя и королей Британских островов должна была быть достаточно привлекательной»389. Аналогично, только немного позднее, представители Саксонской (Оттониды, Людольфинги, династия правителей Восточно-Франкского и Германского королевств, Италии и Священной Римской империи в 919—1024 гг. – Пер.) и Салической (Франконская, династия правителей Германского королевства и Священной Римской империи в 1024–1125 гг. – Пер.) династий правили землями, которые анахронично называют Священной Римской империй, территориально – Германской империей, или же просто Рейхом^390. Сами же они использовали для себя титул rex или imperator Romanorum (император римлян), реже – Teutonicorum (император тевтонцев, то есть германцев), однако в историографии их не называют ни римскими королями, ни римскими императорами^391.

То же можно сказать и о ситуации вокруг других титулов. Общепринятое обозначение для Восточной Римской империи с центром в Константинополе, особенно в период после V в., – Византия или Византийская империя. Это создает в голове читателя определенный образ, который совершенно отличается от того образа, который создают названия «Рим» или «римский», причем именно это и было целью создания данной концепции. Однако для людей Средневековья, о которых мы пишем, понятие «Византия» было бы непонятным. Вместо этого для обозначения Византийской империи они использовали бы термины «Рим», «римский», пусть даже им это и не нравилось. Наше современное использование такого рода понятий может создать барьер для понимания истории и требует как от исследователей, так и от широкой аудитории определенных усилий, чтобы помнить, чем на самом деле была «Византия».

Эти усилия, в сочетании со смешением средневековой и современной титулатуры, могут привести к путанице в нашем понимании средневековой истории. Чтобы прояснить ситуацию, в данной книге утверждается, что на Руси в XI–XII вв. не было dukes (герцогов) или princes (князей), но вместо этого были kings (короли). По сути, доказать это не сложно, и в последующих главах будут изложены взаимосвязанные аргументы и идеи в защиту этого утверждения. В первой главе будет дана общая картина того времени, включая традиционный взгляд на средневековую Европу, а также объяснено, почему Русь следует считать частью средневековой Европы. Затем, во второй главе, рассматривается традиционный в англоязычной историографии перевод термина «князь» как prince. Как и в случае с представлениями о средневековой Европе, описанными в первой главе, это эволюционный процесс, который начался с правильной идеи, но затем застрял в прошлом, не развиваясь с появлением новых идей и пониманий. В третьей главе говорится о титулах средневековых правителей в целом, включая проблемы их применения. В четвертой главе рассматривается титул «князь» – чем он был и каковы были его функции. Эта глава перетекает в две последующие, в которых будет рассказано, какие титулы использовали средневековые европейские источники для правителей Руси и какие титулы использовались непосредственно в русских источниках для своих собственных и других правителей. Все это в совокупности позволит создать основу для понимания функций этих правителей и как их называли в средневековой Европе. Наконец, в заключение, мы вернемся к основному вопросу, который задают историки и который следует задавать историкам, – к вопросу «И что?». Последствия создания концепции «королевства Руси» будут рассмотрены на нескольких незначительных примерах, которые показывают, что даже незначительные изменения влияют на наше понимание прошлого. Все вместе это поможет четче сформулировать более масштабную идею, что мы не просто должны сделать историю Восточной Европы частью средневековой Европы в целом, но и использовать соответствующую и точную терминологию для средневековых европейских политий. В случае Руси мы получим крупнейшее европейское королевство XI–XII вв. – королевство Русь.

Глава 2

Место Руси в Европе

Европа – это регион. Это также континент, который с трудом можно отделить от Азии и который школьники изучают на уроках географии. Европа – это еще и идея, что особенно четко видно на примере Европейского союза (ЕС). В начале 2010-х обсуждалось, насколько «европейской» страной является Украина и заслуживает ли она членства в ЕС. А в середине 2010-х, в ходе кампании Brexit (British Exit), ставился вопрос, не слишком ли европейской страной стала Британия и не следует ли ей покинуть ЕС. Для нашего гипотетического школьника, изучающего географию, и Украина, и Британия находятся в границах Европы, являясь ее частью. Однако для многих вопрос остается следующим: являются ли они частью Европы как идеи?

Такие же сложности возникают в отношении средневековой Европы. На самом деле здесь все даже сложнее, поскольку мы говорим о прошлом, к которому мы можем применять свои концепции, но которое не может нам возразить. Можно, конечно, использовать то же разграничение «география – идея», но и здесь мы столкнемся с трудностями, поскольку география Европы (или по крайней мере представления о территории в средневековом сознании) в средневековый период все еще формировалась, поэтому мы вынуждены все больше углубляться в сферу идей. Идея Европы у большинства как неспециалистов так и специалистов вызывает образы замков, рыцарей, принцесс, драконов (последнее больше у неспециалистов, хотя не у всех). Она лучше всего представлена Англией, Францией, папством, да, пожалуй, и все. Викинги были пришельцами, нападавшими на Англию, Францию и папские владения. Крестовые походы – это действия Англии, Франции и папства против исламского мира. Основными событиями были: расцвет империи Карла Великого (да здравствует Франция!), захват Англии норманнами из Франции, подписание Великой хартии вольностей королем Иоанном, войны между королем Франции Филиппом-Августом и королем Англии Иоанном за контроль над французскими территориями, войны английских Эдуардов с Шотландией и Францией, Столетняя война между Англией и Францией и, возможно, Великая схизма, когда одновременно существовали как минимум два римских папы, которых обычно поддерживали Англия и Франция. Возможно, это не совсем точное изложение событий, но их знание дало бы возможность большинству неспециалистов получить проходной балл по средневековой европейской истории.

Картина средневековой Европы, которую я предлагаю здесь, слегка расширена по сравнению с тем, что многие историки-медиевисты предлагают в своих работах и учебниках. Карты в таких работах обычно заканчиваются Рейном, как будто далее на восток ничего не было (к счастью, такие составители не стали добавлять на свои карты драконов, а просто оставили пустые пространства). И здесь нужно упомянуть авторитетную работу Криса Уикэма «Framing the Early Middle Ages», в которой создается новая идея Европы, выходящая за пределы традиционных, национальных границ Западной Европы. Согласно Уикэму, наряду с Западной Европой туда входят Иберия, Северная Африка, Египет, Восточное Средиземноморье и Византия. Однако из нее выпадает славянский мир. Несмотря на эту работу, традиционный взгляд на Европу все еще остается наиболее распространенным. Он создавался так долго, что, кажется, существовал всегда.

Историки знают, как складывались идеи о Восточной Европе, Византии и другие им подобные. Но нужно помнить, что эти идеи и концепции сложились в основном в раннее Новое время. Здесь мы не будем углубляться в особенности и детали этих идей, достаточно лишь сказать, что эти представления о средневековой Европе, о которых я здесь говорю, не возникли внезапно в законченном виде в головах современных ученых. Они долго вынашивались и постепенно формировались на протяжении многих лет. Необходимо также учесть силу импульса, которую придавали развитию этих идей различные политические обстоятельства, которые создавали различия в европейском опыте. Можно привести примеры довольно ранней идеи государства-нации, возникшей в Англии и Франции и противостоявшей множественности немецких и итальянских политий; рост многонациональных континентальных империй, таких как Германия, Австро-Венгрия и Россия, в противовес экспансии Англии, Франции и Испании в Западном полушарии; или же относительно недавнее разделение Европы на коммунистический и демократический лагеря, вызванное холодной войной. Все это породило мировоззрение, что идея Европы принадлежит Англии и Франции и, возможно, некоторым из их ближайших соседей, но никак не любому европейскому государству. В результате очень легко было перенести такой вариант идеи Европы в прошлое, тем более что средневековое прошлое рассматривалось как орудие для создания современной легитимности.

Такое мировоззрение само по себе ограничено, особенно когда историки говорят о прошлом. Разумеется, Англия, Франция и папство были частью средневековой Европы, но были также и другие. И эти другие были важными участниками событий, которые имели влияние на ближних соседей и более отдаленные территории как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе и которые иногда затрагивали даже Англию и Францию.

Представлять средневековую Европу без этих народов, стран, религий, идей и т. д. – значит создавать ложное чувство самопонимания, поскольку историки думают, что они понимают действия тех, кто населял их средневековую Европу.

Наиболее ярким примером являются споры о феодализме. В XIX – начале XX в. феодализм был символом Средневековья. Однако в последние десятилетия XX в. такие историки, как Элизабет Браун и Сьюзан Рейнолдс, указали на то, что концепция феодализма базируется на позднесредневековых французских источниках, а также на то, что она не соответствует реалиям Западной Европы (не считая, разумеется, остальной Европы), как они описывались в течение долгого времени (см. обзор Ричарда Абеля этих споров и их истории). Пересмотр концепции феодализма повлек за собой пересмотр представлений о социально-экономических структурах средневековой Европы. В начале XXI в. начался новый виток обсуждений, в результате которых стало понятно, что «феодализм» все еще может быть важным предметом научной дискуссии. Некоторые ученые, как, например, Юлия Михайлова, используют данные не из Западной, но из Восточной Европы. Добавление новых свидетельств из новых регионов изменило ход дискуссии и добавило новую доказательную базу. Возвращаясь к расширенному пониманию Европы, Крис Уикэм отмечал, что медиевисты часто фокусируют свое внимание на одном регионе, в ущерб общей картине. Все это дает нам ограниченное и искаженное представление о средневековой Европе. Вместо того чтобы охватить весь Европейский континент или территорию христианской Европы, обычно рассматривают лишь незначительную совокупность территорий. Лучшее понимание истории, исторических процессов и, в первую очередь, широты средневековой Европы можно получить, если рассматривать Европу в совокупности. Конечно, очень трудно рассмотреть историю всей средневековой Европы, однако включение новых территорий приводит к расширению доказательной базы, и, таким образом, мы получаем более точную картину средневековой жизни.

Наш взгляд на средневековую Европу будет шире, чем тот традиционный, который был изложен выше (справедливости ради и к чести современных медиевистов, они это признают, однако все равно предпочитают сосредотачивать свое внимание на том, что им хорошо известно, и это достаточно распространенная проблема). В этой книге речь пойдет о королевстве Русь, которое я включаю в состав Европы. Однако нужно понимать, что те же самые аргументы можно привести и для Венгрии, Польши и т. д. В данной работе я хочу доказать взаимозависимость Руси с остальной Европой^392. Изучив брачные и религиозные связи, мы получим картину, в которой Русь предстанет неотъемлемой частью средневековой Европы. Затем на этой основе будут обсуждаться вопросы, касающиеся титула правителя Руси, названия политии, а также важность этих проблем для Европы в целом.

Династические браки. Наиболее простой способ доказать, что Русь была частью средневековой Европы, – это взглянуть на фактические, физические связи между Русью и средневековой Европой. Правящие династии, как это хорошо известно из современной истории, всегда глубоко взаимосвязаны, и начало этой взаимосвязанности было положено в Средневековье. Я приведу три примера династических браков русских княжон (princesses) с представителями европейских правящих домов. Эти три брака являются всего лишь примерами куда большего количества династических браков, соединявших Русь с остальной Европой^393. Стоит помнить, что браки такого уровня были не просто союзом мужчины и женщины, они заключались в ходе переговоров, в которых часто участвовали священнослужители высокого ранга. Невеста не только привозила с собой приданое, вместе с ней прибывала ее свита, люди, которые говорили на ее языке и которые служили ей в качестве помощников, консультантов и защитников, а также выполняли многие другие обязанности. По сути, каждый такой брак представлял собой посольство, которое прибывало прямо в спальню иностранного правителя.

К примеру, Агафья, также известная как Агата, была дочерью Ярослава Мудрого (ум. в 1054 г.), одного из величайших правителей Руси середины XI в. Вероятнее всего, она была старшей дочерью и первой на выданье. Ярослав же, как известно, частично обязан своей славой и величием склонности давать приют представителям правящих семей, особенно детям, которые были по тем или иным причинам изгнаны со своей родины. Пока они жили при его дворе, Ярослав часто организовывал их браки с членами своей семьи. Это был риск, но, если иностранный принц возвращался на родину и начинал править, одна из дочерей Ярослава становилась королевой.

В случае с Агафьей все начиналось именно таким образом. В начале XI в. Кнуд Великий (ум. в 1035 г.; король Дании, Норвегии и Англии. – Пер.) захватил Англию и изгнал сыновей предыдущего правителя Эдмунда и Эдуарда. Кружным путем принцы добрались до Руси, где Ярослав предоставил им убежище, а также выдал Агафью замуж за Эдуарда, который известен в современной историографии под именем Эдуард Изгнанник. Эдуард и Агафья покинули Русь в сопровождении сестры Агафьи Анастасии и ее мужа Андраша (ум. в 1060 г.), который возвращался в Венгрию, чтобы занять трон. В 1054 г. Эдуарда и Агафью призвал в Англию король Эдуард Исповедник (ум. в 1066 г.), который надеялся, что Эдуард станет его наследником и продолжит линию уэссекских королей, которую сверг Кнуд и которая затем была восстановлена Эдуардом Исповедником. К несчастью, по прибытии в Англию Эдуард Изгнанник умер при загадочных обстоятельствах. Овдовевшая Агафья уехала в Шотландию, где нашла убежище для своей семьи и выдала свою дочь Маргарет за шотландского короля Малкольма III (ум. в 1093 г.). И хотя этот брак не достиг поставленных Ярославом целей и его дочь не стала королевой Англии, план почти сработал. Для нас же важно, что этот случай доказывает взаимосвязь Руси с одним из столпов традиционной средневековой Европы – Англией. Агафья вышла замуж за английского принца, родила от него детей, и эти дети продолжили традицию династических браков. Так, например, его внучка стала королевой Шотландии, а правнучка, дочь Маргарет и Малкольма III, стала королевой Англии. Кроме того, сын Агафьи и внук Ярослава Эдгар Этелинг сражался с Вильгельмом Завоевателем (ум. в 1087 г.) в союзе со своим наполовину русским кузеном королем Филиппом I Французским (ум. в 1108 г.). Как и в случае с Агафьей, Кнуд Великий невольно способствовал и другому браку. В 1030 г. армия Кнуда разбила армию будущего святого, короля Норвегии Олафа (ум. в 1030 г.). В результате многие сторонники Олафа покинули Норвегию, в том числе его младший брат Харальд, который бежал на Русь и укрылся у Ярослава и его жены Ингегерды, которая была шведской принцессой и чья сестра была замужем за королем Олафом Святым. Харальд не задержался в Киеве, но здесь возникла его связь с одной из дочерей Ярослава – Елизаветой. Затем Харальд отправился в Византию, где служил в варяжской гвардии, отличился в многочисленных сражениях, а добытые деньги и ценности отправлял на хранение Ярославу. В конце концов он и сам вернулся на Русь, как сообщает нам скандинавская скальдическая песнь, записанная в «Хеймскрингле» («Круге земном»), – из-за любви к русской женщине. Вернувшись, Харальд женился на Елизавете и отбыл в Скандинавию в попытке захватить трон Норвегии или хотя бы разделить власть со своим племянником Магнусом (ум. в 1047 г.). Елизавета уехала с ним и стала ключевой фигурой в его планах, поскольку по прибытии в Скандинавию он использовал ее семейные связи, приписав их себе, чтобы выстроить отношения с другими правителями, включая короля Дании Свена Эстридсена (ум. ок. 1076 г.). Эти связи, а также его личные отношения с Магнусом принесли плоды, и он стал соправителем страны. Елизавета всегда путешествовала со своим мужем, даже после того, как родила детей. Она отправилась с ним и в судьбоносный поход на север Англии в 1066 г., в котором Харальд, прозванный Хардрада (Суровый), был убит. Брак Елизаветы был авантюрой Ярослава Мудрого, но он сработал. Его дочь стала женой одного из наиболее известных скандинавских королей в Европе, человека, который сражался на Руси, в Византии, Скандинавии и Англии и почти покорил последнюю. И Елизавета была не последней русской женщиной, которая вошла в скандинавскую правящую семью.

Последний союз, который я хочу обсудить, касается сразу двух династических браков. И это обсуждение будет введением в следующий раздел, в котором будут рассмотрены религиозные взаимосвязи. Евпраксия была дочерью Всеволода Ярославича, правителя Руси с 1078 по 1093 г. Одной из целей Ярослава, отца Всеволода, было создание династических связей с могущественной Германской империей (German Empire). Однако несмотря на его успехи в заключении династических браков с представителями правящих семей Византии, Англии, Франции, Венгрии, Польши и Норвегии, он так и не сумел создать связей с Германской империей. Только в правление Всеволода сложились условия для осуществления этого брачного союза. В начале 1080-х гг. германский император Генрих IV (ум. в 1106 г.) боролся с папством за инвеституру (подробнее мы обсудим этот вопрос в следующем разделе). Альянс с Русью выглядел желательным, поэтому Генрих IV и Всеволод организовали династический брак Евпраксии с одним из подданных Генриха, маркграфом Саксонской Северной марки Генрихом III Длинным (ум. в 1087 г.). Сам Генрих IV был в то время женат, а потому недоступен для заключения династического брака. Кроме того, Генрих III куда лучше подходил по возрасту для молодой Евпраксии. Прибытие Евпраксии было отмечено из-за роскоши и огромного обоза, который прибыл с ней из Руси, что указывало на внушительную свиту. Вскоре после свадьбы Генрих Длинный умер. Бездетная, а потому никак не связанная с владениями мужа, Евпраксия недолго оставалась вдовой. Вскоре умерла жена Генриха IV, и он женился на Евпраксии. В 1089 г. Евпраксия была коронована как императрица Германской империи. Брак не был удачным, но в тот момент Евпраксия была самой высокопоставленной и заметной русской женщиной в средневековой Европе (это особенно верно, учитывая, что королевы Руси происходили из других европейских стран – жена Ярослава была из Швеции, жена Всеволода – из Византии). Брак был частью политики Генриха IV по созданию союза с Русью для борьбы за инвеституру, и тот факт, что брак был неудачным, также связан с этой борьбой.

Пробыв в браке лишь несколько лет, Евпраксия выступила против мужа, поддержав римского папу Урбана II (ум. в 1099 г.), противника Генриха IV. Евпраксия выступала на многочисленных собраниях епископов и, наконец, на папском соборе в Пьяченце в 1095 г. Везде она говорила о том, что Генрих с ней плохо обращается, а также прославляла доброту, великодушие и святость папы (все эти речи писали за нее папские пропагандисты). Свою жизнь Евпраксия закончила монахиней на родине, где она и умерла в 1101 г. и была похоронена в Печерском монастыре – наиболее почитаемом месте Руси. И хотя ее брак не сработал так, как рассчитывали Генрих IV и Всеволод, он, без сомнения, укрепил положение Руси на средневековой европейской арене, а сама Евпраксия стала представителем своей семьи и Руси в целом.

Все эти браки, если их рассматривать в совокупности, демонстрируют взаимосвязи русской правящей семьи, которую ученые называют Владимировичи или Рюриковичи, с другими европейскими династиями^394. Женщины были основой этих связей, сплетая европейские правящие дома воедино с помощью родственных связей.

Средневековое христианство. Власть христианской церкви была одной из определяющих черт средневековой Европы. Однако представления о всемогущей церкви не совсем верны, по крайней мере если мы говорим об XI в., так же как и представления о расколе между католической и православной церквями. Конечно, и до 1204 г. существовали разногласия между патриархами Константинополя и папами Рима, однако и сами церкви, и их последователи были во многом связаны общностью вероисповедания. Для нас это означает, что Русь не ориентировалась на Византию и, таким образом, не противостояла Риму и Римско-католической церкви. Все они были частью одного большого христианского мира, в котором молились единому Богу посредством единых, общих обрядов и ритуалов. В дальнейшем я приведу три примера религиозного взаимодействия Руси и папства, начиная с христианизации Руси, продолжу рассказом об одном конкретном церковном празднике и завершу проблемой борьбы за инвеституру, о которой говорилось выше.

В 988 или 989 г. правитель Руси Владимир (ум. в 1015 г.) перешел в христианство, чтобы жениться на Анне Порфирородной, дочери одного византийского императора и сестре двух других. Когда он вернулся в Киев с Анной, он приказал жителям города креститься. Такова вкратце история крещения Руси. После этого церковная организация на Руси росла медленно. Во главе ее стояли византийцы, возглавляемые митрополитом, который располагался в Киеве. Однако с самого начала у Руси были также крепкие связи с папством. До своего крещения, осаждая Херсон, Владимир принял послов от римского папы, которые принесли с собой чудодейственные мощи святого Климента, одного из ранних пап. Этот ранний римский епископ был изгнан в Причерноморье и там умер. Его мощи были найдены столетия спустя Константином, известным позже как святой Кирилл (также его называют апостолом славян, поскольку он разработал алфавит для славянского языка). Возвращение мощей в Причерноморье в качестве подарка новообращенному правителю было жестом щедрости со стороны папства, а также, возможно, попыткой добиться от Владимира более тесных связей с Римом. Мощи остались на Руси и стали важной реликвией Русской церкви. За этим последовали другие посольства, но в конце X в. они не дали никаких результатов. Однако эти посольства не были концом контактов между Русью и папским престолом. Другое важное событие произошло в конце XI в., когда группа итальянских купцов «освободила» мощи святого Николая из Миры и увезла их в Бари, что на юге Италии. В Риме отпраздновали это событие, и папа Урбан II назначил праздник обретения мощей святого Николая на 9 мая. Однако это празднование было оскорблением Византии, поскольку именно из Византии купцы вывезли мощи, якобы опасаясь, что они находятся слишком близко к исламской территории. Таким образом, ежегодный праздник обретения мощей, установленный Урбаном II, так и не был отмечен в церковном календаре Византии.

Однако на Руси все обстояло иначе. Это праздник вошел в русский церковный календарь и отмечался 9 мая, как и во всем римско-католическом мире. Очевидно, он был введен после визита папского посольства в 1091 г., что означало продолжение тесных контактов между сторонами. Это посольство также привезло мощи на Русь. И хотя митрополит Киевский подчинялся не римскому папе, а патриарху Константинополя, Русская церковь имела хорошие отношения с Римом, что выражалось, в частности, в заимствовании праздников, несовместимых с праздниками византийской православной церкви. Эти связи дают нам понимание места Руси в глобальном мире европейского христианства.

Последнее свидетельство религиозной взаимосвязанности Руси и остальной средневековой Европы можно увидеть на примере борьбы за инвеституру, которая уже упоминалась в связи с браком Евпраксии Всеволодовны и Генриха IV. Суть борьбы сводилась к вопросу: кто будет иметь право назначить церковных иерархов – папа или светские правители. Папа Григорий VII (ум. в 1085 г.) начал это противостояние (а заодно и укрепление папской власти), отлучив Генриха IV от церкви за то, что тот постоянно самовольно назначал церковных иерархов. Эта борьба, которая началась в 1070-х гг., продолжилась до начала XII в. Нас интересует стремление Генриха IV привлечь на свою сторону в этой борьбе Русь, а также неудача этой попытки.

В своем стремлении одолеть Григория VII Генрих IV назначил своего папу (или антипапу, как его обычно называют) Климента III (ум. в 1100 г.), который пользовался поддержкой как в Германской империи, так и в других странах. Он также написал письмо митрополиту Киевскому, чтобы получить поддержку Русской церкви (параллельно велись переговоры Генриха IV с Всеволодом Ярославичем о заключении династического брака). И хотя митрополит решительно отверг предложения Климента III, сама попытка была важна, поскольку продемонстрировала, что Русь – это одно из государств, наряду с Францией, Польшей и Англией, которые антипапа пытался привлечь на свою сторону. При этом он не рассматривал Русь как нечто относящееся к другой сфере влияния. Однако история на этом не заканчивается. Когда Евпраксия Всеволодовна ушла от своего мужа, она приняла сторону папы в борьбе против него. Она ездила по всей Европе, выступая на собраниях епископов, рассказывая о грехах своего мужа, а также о величии папы (к тому времени им стал Урбан II). После того как Евпраксия сменила сторону, папство получило преимущество в борьбе за инвеституру. Это тем более важно, если верить тому, что она также переманила одного из сыновей Генриха IV от первого брака на сторону папы. И если мы представим, что Русь не была частью средневековой Европы, как традиционно утверждается, то эта история никогда бы не произошла. Но тем не менее она случилась. И Евпраксия, которая была германской императрицей и выступала от лица римского папы, не стала на родине отверженной из-за союза с Римской церковью.

Напротив, она стала монахиней после смерти своего мужа и была похоронена в одном из наиболее почитаемых мест Руси, а также часто упоминалась в источниках, которые обычно говорят только о мужчинах. Все это говорит о том, что в то время не было никакого религиозного противостояния с Западом. Напротив, Евпраксия удостоилась торжественного погребения за то, что достойно представляла Русь и свою семью.

Эти примеры демонстрируют глубокую религиозную взаимосвязь европейских стран, особенно Руси и папства. Традиционно эти связи упускают из виду, в результате чего не только Русь выпадает из поля зрения, но и значительные отрывки информации о том, что и как могло происходить в каждой из этих ситуаций. Борьба за инвеституру – это наиболее яркий пример, поскольку он фигурирует во всех учебниках по средневековой истории, но Русь в связи с ней никогда не упоминается, несмотря на огромную роль Евпраксии. Включение же Руси поможет лучше представить, чем была средневековая Европа, какие события и почему там происходили.

То, что Русь была частью Европы, подтверждается не только приведенными здесь примерами. Важнейшие торговые пути связывали Русь с Византией на юге и Скандинавией на севере, Польшей, Венгрией и Германской империей на западе. Особое значение, в том числе уже и в XII в., имела балтийская торговля. Из итальянских городов на Русь прибывали ремесленники и специалисты. Лучшие мастера-мозаичники приезжали из Византии. Пользовались и услугами архитекторов из Германской империи. Таким образом, связи, которые показаны здесь, – это всего лишь верхушка айсберга, но и этого хватит для представления нового подхода к средневековой Европе.

Новый взгляд на Европу. Создав новую, расширенную картину средневековой Европы, хотя бы и в виде наброска, мы можем увидеть, что она существенно отличается от традиционных представлений. Я надеюсь, необходимость такой новой картины очевидна. На примере борьбы за инвеституру было показано, как обращение к Руси и русской политике того времени помогает создать расширенную, более интересную и точную картину событий. Оказывается, в этих событиях участвовали не только Германская империя и папство, но и практически вся Европа, как Запад, так и Восток.

В оставшейся части книги мы более подробно поговорим конкретно о титулах. Титулы – это важный индикатор статуса. Например, когда мы перечисляем людей, титулы становятся способом ранжирования и определения наиболее могущественных среди друзей, врагов, союзников и соседей. Титул правителя Руси не является исключением, а потому так же важен. Таким образом, убедившись, что Русь была неотъемлемой частью Европы, мы двинемся дальше в нашем изучении титулов русских правителей в контексте средневековой Европы как целого.

Глава 3

Историография перевода титула «князь»

Традиция перевода термина «князь» английским словом prince или duke возникла не на пустом месте. Переводы, как и исторические документы, – это продукт своего времени и переводчиков. Если анализировать проблему перевода этого титула, то необходимо понять, что стало причиной перевода термина «князь» как prince или duke и как это исправить. Нужно также иметь в виду два фактора, которые усложняют ситуацию: во-первых, это распространенность и общепринятость такого варианта перевода и его использование в современной историографии, что также поможет нам оценить масштаб задачи по изменению перевода этого слова. Во-вторых, перевод термина «князь» как prince или duke верен для некоторых исторических периодов, но только не для того, который затронут в данной работе.

В середине XVI в. британские купцы, искавшие новые, удобные и легкие, пути в Центральную и Южную Азию, начали пользоваться восточноевропейскими речными системами, расширяя при этом свои контакты с московским (или русским, в некоторых современных работах) правителем. Они обнаружили государство, возглавляемое «царем», который был окружен другими членами своей семьи, которые помогали ему управлять страной и имели титул «князь». Джайлс Флетчер в своей книге «О государстве русском» дает одно из наиболее исчерпывающих описаний Московии того периода, которое будет использоваться здесь в качестве примера. В книге довольно подробно даны описания московского правительства, царя, правящих фамилий. О князьях (термин, который он использует) мы читаем: «Четвертую и низшую степень дворянства составляют лица, носящие название князей, но происходящих от младших братьев главных домов, будучи их потомками через многие поколения. Они не имеют никакого родового наследства кроме одного пустого имени или титула князя»395. В том же духе он продолжает и дальше, употребляя термины duke и kni-az в качестве синонимов^396. Такое изменение в структуре власти, произошедшее между интересующим нас периодом и временем прибытия англичан в Московию, было результатом централизации, имевшей место в XIV в., в результате чего Владимировичи были полностью подчинены нескольким лицам, таким как правитель Москвы^397. В результате произошли изменения в использовании титулатуры, аналогичные тем, которые ранее произошли в Западной Европе. Отныне все Владимировичи мужского пола титуловались «князьями», даже если они не владели городами, не занимали никаких должностей и не имели никакой власти. Для английских купцов и других приезжавших в Москву путешественников было очевидно, что царь был верховным владыкой, а князья – всего лишь второразрядными слугами, хотя и принадлежали к той же династии. Поэтому они обычно переводили титул «князь» как «герцог», применяя английский вариант иерархии дворянских титулов. Такой перевод был оправдан в то время, и в последующие века^398. В XX в. перевод титула «князь» варьировался от duke к prince. Возможно, это было попыткой отделить недавнее имперское прошлое от более отдаленного Средневековья, хотя это лишь мое предположение. Несмотря на всю логику, большинство современных англоязычных публикаций, в которых речь идет о правителях Руси, используют термин prince. И хотя для Макиавелли «князь» (рус. «государь») был суверенным правителем, к XII в., если верить Оксфордскому словарю английского языка, такое понимание стало анахронизмом, и титул вместо этого стал использоваться для обозначения сына правителя (в английском языке prince – это и князь, то есть правитель, и принц, наследник трона. – Пер.) или вассала. Таким образом, перевод термина «князь» как prince или duke точен для XII и XIV вв., но он не соответствует более ранним периодам средневековой истории.

В современных англоязычных работах по истории средневековой Руси титул «князь» все еще переводится как prince. Два выдающихся слависта – Джонатан Шепард и Саймон Франклин – использовали такой вариант перевода в своей работе «Начало Руси» («The Emergence of Rus’»). Его же использует и Джанет Мартин, чья книга «Средневековая Россия» («Medieval Russia») используется во многих аудиториях. То же самое можно сказать и о работах специалистов, таких как Мартин Димник и Нэнси Колмэн. В этой книге мы предпринимаем амбициозную попытку изменить эту традицию. Возможно, это повлияет на тех исследователей, которые пишут о Руси, особенно на специалистов по XI–XII вв., а также на тех, кто упоминает ее в своих работах, на переводчиков и редакторов, которым приходится иметь дело с русской титулатурой.

В переводе скандинавского средневекового источника «Круг земной» под редакцией Эрлинга Монсена используется титул king («король») для определения статуса Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и Всеволода Ярославича, однако в примечаниях он уже исправлен на duke («герцог»)399. Джеймс Брандэйдж в своем переводе хроники Генриха Латвийского XIII в. высказывает еще более смелое мнение, заявляя: «Как и король Полоцка, король Герсики был русским князем», или ранее: «Владимир был русским князем, но не королем, как называет его Генрих»400. Монсен (слегка) и Брандэйдж (сильно) изменяют текст источников, чтобы изменить ранг русского правителя. В своем переводе «Хроники» Титмара Мерзебургского Дэвиду Уорнеру также пришлось переводить титул Владимира, крестителя Руси, а поскольку в тексте источника он назван «королем»401, Уорнер в предисловии также использует термин king, однако затем трижды использует в отношении Владимира титул prince. Эти переводы, сделанные крупными медиевистами, полностью меняют представление о титуле правителей Руси, которые упоминаются в источниках. Главной причиной этого, судя по всему, было желание переводчиков использовать «правильный», с их точки зрения, перевод титула, вместо «неправильного», который содержался в средневековых источниках. Стоит отметить, что они следовали традициям перевода, принятым большинством исследователей Руси, которые сознательно искажали титулы русских правителей, приведенные в источниках (rex или konungr), заменяя их более низкими. Эта редакторская ошибка создает у исследователей и студентов впечатление, что текст источника неверен и что на самом деле русские правители не были королями^402. Следовательно, они не были равными правителям Англии, Франции, Венгрии и других европейских «королевств». Поэтому достаточно сложно создать точное представление о средневековом мире, поскольку ученые «исправляют» титулатуру, приведенную в источниках.

Изменение перевода термина «князь» для рассматриваемого периода довольно-таки сложно, что можно увидеть на приведенных примерах. Повторим, большинство как более ранних, так и современных ученых переводят термин «князь» терминами duke или prince^403. Однако это не является свидетельством точности и корректности перевода. Скорее же некоей косности или инерции, а также результатом цитирования, которое лишь закрепляет неверный перевод (Маршалл Поу назвал это «порочным кругом цитирования»404). Эта глава, пусть и кратко, демонстрирует всю широту проблемы изменения этого перевода, а также тот эффект, который оно может оказать на науку. Также, возможно, это заставит ученых более критично относиться к переводу и использованию титулатуры средневековых правителей, а не просто использовать привычные варианты.

Глава 4

Титулатура и средневековые правители

Титулатура всегда была проблемной частью перевода (как в прямом, так и в переносном смысле) Средневековья на язык современности. Значение и использование титулов менялось с течением времени, появлялись и заимствовались новые, и поэтому наше современное их понимание крайне ограничено. В XXI в. короли, королевы и знать стали редкостью, что породило недостаток понимания нюансов титулатуры. С другой стороны, появился набор понятий, относящихся к термину «король», под которым стал пониматься монарх, единственный правитель территориального государства. Попытки раскрыть это понятие часто приводит к ложным параллелям и эквивалентам, которые влияют на наш анализ и понимание Средневековья. Однако я утверждаю, что такие исследования нужны. Нужно обозначить особые термины и концепты для лучшего понимания средневекового мира в его собственных терминах. В контексте разговора о сложностях перевода русской титулатуры будут приведены примеры из различных областей средневековой Европы, которые прольют свет на проблемы перевода терминов средневековой власти.

Поздняя Античность. Патрик Гири писал о проблеме исторического восприятия на примере того, как римляне видели своих соседей. Римляне, похоже, были реалистами в определении титулатуры своих соседей, особенно врагов, однако, тем не менее, старались понять «варваров» с точки зрения своих собственных концепций, а также втиснуть их в римское миропонимание^405 (для контраста можно вспомнить византийцев, которые часто использовали для своих соседей архаичную терминологию, которая могла влиять на их восприятие). Например, когда алеманны напали на империю в середине IV в., их «возглавляли дядя и племянник, которые „обладали самой большой властью", пять королей рангом ниже/второго ранга, десять regales и множество представителей знати»406. Здесь мы видим властную пирамиду «варварской» конфедерации, которая также может послужить примером трудности перевода титулатуры. Мы, по сути, не видим монарха, зато в наличии дуальная структура лидерства, и эти двое неявно именуются королями. Ниже их расположены еще пять королей, но, как отмечает Гири, более низкого ранга, хотя титул у них такой же. Ниже их – regales, за которыми следует знать. Разобраться в этой запутанной ситуации сложно, особенно если мы не знаем деталей устройства этой конфедерации. У нас есть семнадцать человек с титулом, который приблизительно можно обозначить как «правитель», «властитель» или «владыка»: семеро имеют титул rex, еще десять – regales (видимо, младшие короли). Если бы вам потребовалось дать перевод этих титулов, с чего бы вы начали? Назвали бы вы упомянутых дядю и племянника «императорами» или «соимператорами», ведь они стоят выше «королей»? Возможно, так будет понятнее для нас, но отражает ли такой перевод историческую реальность? Ответ лежит в несколько иной плоскости, а именно том, что наше современное представление о «короле» как «монархе, правителе государства» должно быть модифицировано. Мы должны выработать более сложное и детализированное определение, которое бы точно описывало средневековые и более ранние реалии.

Скандинавия. Рассматривая средневековый период, можно заметить, что именно из северной части Европы происходят многие примеры проблемного перевода и использования титулатуры (возможно, из-за недостатка «римскости» в тех местах, однако мы не будем здесь вступать в дискуссию, чтобы не отвлекаться от основной темы). Эрик Кристиансен показал, что около 800 г. в Скандинавии было порядка сорока пяти человек, носивших титул «конунг»407.

Этот титул, чьим базовым значением является «правитель», имеет непростую историю перевода на английский язык. Отчасти это потому, что, как и в вышеизложенном примере, существовали конунги (konungar, мн. ч. от konungr), которые подчинялись другим конунгам. Наиболее ранний пример встречается в «Круге земном», одном из основных источников по средневековой скандинавской истории, в саге, рассказывающей о Харальде Прекрасноволосом (ум. ок. 932 г.), который был объединителем Норвегии. В саге несколько раз упоминаются конунги, которые находятся в сложных политических взаимоотношениях^408. Хотя «Круг земной» является поздним источником, считается, что в нем содержится достаточно точное описание средневековой скандинавской политической структуры, включая титулатуру. Однако когда эти титулы переводятся на английский, конунги превращаются то в chiefs (вожди), то в kings (короли), в зависимости от предпочтений и интерпретаций современных историков, пишущих о положении конунгов в скандинавском мире по отношению к другим конунгам.

Андерс Винрот в своей книге поиграл с титулатурой, используя термин chieftain (вождь) для обозначения конунгов в источниках, но при этом называя датских правителей, в частности Годфрида, Горма и Харальда Синезубого, королями. Для Владимира, чьи потомки известны как конунги, он использует титул «великий князь» – Grand Prince^409. Это, безусловно, один из способов решить проблему множества правителей разного уровня, которые в источниках носят один и тот же титул. Но все же здесь возникает и другая проблема, изложенная авторами работы «Viking Empires» («Империи викингов»): «Мы знаем имена некоторых ранних скандинавских правителей, но мы не знаем, в каких они состояли отношениях, как были связаны и как они взаимодействовали». Таким образом, чтобы четко и правильно понимать разграничения, которые делают Винрот и другие, нужно хорошо разбираться в различных властных взаимоотношениях. Даже в случае полного понимания такие изменения могут понизить статус одного правителя в сравнении с другим, если оба они носят один и тот же титул, поскольку положение и престиж были атрибутами правителя, но не обязательно титула.

Ирландия. По количеству правителей ирландцы могли бы посрамить сорок пять скандинавских конунгов и похвастаться «не менее чем 150 королями в любое время между V и XII вв…»410. На гэльском эти короли обозначались словом ri, которое наиболее близко латинскому rex^411. Каждый ri правил своим народом/племенем, или туатом (tuath), отвечая за него и перед ним. Ирландские правовые кодексы и кодексы о статусе различают три типа правителей, однако они никак не определяют того, кого обычно называют верховным королем – ard-ri. Это привело к серьезным дебатам среди современных ученых о том, какую роль такой правитель мог играть^412. В итоге был выработан следующий консенсус: монархии не существовало, и ard-ri всегда был в первую очередь правителем туата, но при этом стоял над другими rithe (мн. ч. от ri) Ирландии благодаря своему личному могуществу, а не законному праву. (Это может быть полезно и для понимания власти на Руси, поскольку много сил тратится на попытки отыскать систему, вместо того чтобы сосредоточить внимание на неформальных властных системах, касающихся контроля киевского князя над другими князьями.) Даже если оставить проблему верховного короля за скобками, в ирландской правовой системе четко прослеживается иерархия правителей, а кодексы о статусе четко показывают, в каких взаимоотношениях состоят эти правители. Но несмотря на ясные различия полномочий в гэльских титулах, на латыни все эти правители обозначаются как rex, независимо от статуса^413. Такая традиция титулования начинает, по политическим соображениям, меняться в XVII в., когда была предпринята попытка создать идею ирландской монархии, уходящей корнями в прошлое, поэтому rithe низкого ранга стали восприниматься скорее как «вожди», а не «короли»414. Эта современная попытка пересмотреть титулатуру является примером проблемы, которая обсуждается здесь. Случай с Ирландией, как и, во многом, со Скандинавией, служит моделью для случая Руси, поскольку для того, чтобы верно перевести титул правителя и понять его функции, необходимо исследовать специфику контекста. В результате можно получить более вариативный перевод, который не будет сводиться только к «королям» и «вождям». Но такая противоречивая, сложная ситуация может более точно характеризовать положение дел той эпохи.

Англосаксонская Англия, которая уже упоминалась в связи с использованием титула basileus различными правителями, была другим регионом, где существовало множество королей. И это относится не только к образованиям, которые традиционно именуются королевствами (Уэссекс, Восточная Англия, Мерсия и т. д.), но и к отношениям и людям внутри этих политий, поскольку титул «король» использовался не только правителями этих государств (мы не будем рассматривать здесь титул и статус «бретвальда», хотя его историография схожа с историографией титула ard-ri. Тем не менее его ценность для нашего обсуждения минимальна, особенно если учесть недвусмысленное отношение к нему Патрика Гири как к «фактически современному мифу»)415. Эссер в своей книге «Life of King Alfred» («Жизнь короля Альфреда») говорит об Альфреде (ум. в 899 г.) преимущественно как о «короле» (rex), но он не был единственным, кто носил этот титул. Эссер говорит об отношениях Альфреда с правителями Мерсии и других политий как об отношениях между reges (мн. ч. от rex). Но также он пишет и о reges, которые были подчинены Альфреду^416. Примером таких отношений, а также отношений семейственности может быть Этельвульф, который оставил своих сыновей править королевством на время своей поездки в Рим, создав, таким образом, ситуацию, когда все трое имели титул rex. Такая ситуация, как уже было показано выше, не была чем-то экстраординарным, поэтому англосаксонская Англия является лишь еще одним примером. Я бы сказал, что проблема титулатуры и ее перевода более сложна, чем связанное с ней представление. Эта сложная ситуация признается даже в одной из исландских саг, написанной, вероятно, Снорри Стурлусоном (автором упомянутого выше «Круга земного»), в которой говорится, что Альфред Великий низвел всех своих королей-данников до положения эрлов и что при Этельстане (ум. в 939 г.) вспыхнуло восстание за восстановление в правах тех, «кто раньше был королем»417. Конечно, остается открытым вопрос, является ли исландская сага XIII в. достоверным источником по англосаксонской титулатуре X в. Однако в ней излагается весьма интересная информация, которая соответствует тому, что написано в книге Эссера по поводу титулов Альфреда и других reges.

Для изучения титулатуры наиболее интересно то, что другой средневековый источник признает, что существовала определенная система, при которой было несколько королей, одни из которых были подчинены другим, и что эта система изменилась в определенный момент в конце IX–X в. Такие сведения об исторической политической структуре соседней политии и ее изменениях, которые произошли всего пару сотен лет назад, являются ценным добавлением к нашему пониманию титулов с высоты тысячи прошедших лет и многочисленных позднейших изменений.

Польша. Двигаясь на восток, мы можем увидеть, что ситуация с титулатурой средневековой Польши так же сложна, но в более традиционном смысле. Основная дискуссия развернулась по поводу использования в средневековой Польше титулов dux и rex, а также различий между ними. Оба титула используются как в средневековых польских, так и в немецких, богемских и папских источниках, из которых можно получить большую часть информации о Польше того времени. Основная разница между титулами заключается в том, что rex – это независимый правитель, а dux – зависимый. Читая, например, Козьму Пражского, можно увидеть, что dux – это стандартный титул польских правителей, таких как Мешко, Казимир, Владислав и Болеслав II. Только Болеслав Храбрый назван rex, да и то в сообщении о его смерти^418. Однако даже когда титул rex был впервые дарован Болеславу Храброму (ум. около 1025 г.), а произошло это примерно в 1000 г., это была всего лишь попытка Оттона III укрепить таким образом свои позиции как императора при помощи подчиненных reges^419. Не совсем ясно, когда польские правители снова получили титул rex, но произошло это, скорее всего, в 1076 г., когда папа Григорий VII короновал Болеслава II (ум. около 1081 г.) через своего легата в рамках борьбы за инвеституру. Это также было попыткой взять ответственность за возвращение русского престола изгнанному Изяславу Ярославичу (ум. в 1078 г.), который обратился к папе за помощью. Важно отметить, что я вовсе не считаю, что титул rex является исключительно результатом папского благословения или церковной коронации. Правители того времени присваивали себе титул rex без всякой церковной коронации или до этой процедуры. Для хронистов Германской империи выбор титула rex или dux, присваиваемый польским Пястам, имел значение в контексте их починения или неподчинения германскому императору. Хотя немецкие историки оспаривают факт коронации Болеслава II, это кажется вполне возможным, поэтому использование титулов rex или dux, кажется, вписывается в модель отношений Польши и Германской империи, какой она видится с традиционной средневековой точки зрения^420. Однако картина слегка меняется, если мы привлечем к обсуждаемому вопросу другие источники. В «Круге земном» Болеслав несколько раз назван конунгом (konungr)421, а русские летописи именуют польского правителя «князем»422. Эти источники имеют такую же ценность, что и германские, богемские и польские в описании своих соседей, брачных партнеров, союзников и врагов. Титул «конунг» вполне подходит польскому правителю, поскольку он использовался для различных правителей разного уровня, поэтому теоретически может соответствовать по смыслу как rex, так и dux. Древневосточнославянский титул «князь» является традиционным для славянских правителей. Русские летописцы использовали его и для обозначения своих собственных правителей. Однако скандинавские и русские титулы практически не используются при переводе титулов польских правителей, которые обычно обозначаются как dukes или kings, в зависимости от латинского оригинала. В принципе это приемлемый перевод, однако он не использует все источники, доступные современным ученым, а также не помогает решить те проблемы, которые касаются вопросов титулатуры, особенно в данном регионе.

Суть такого краткого обзора средневековой титулатуры заключается в следующем: мир средневековых титулов намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд или чем он представлен в современных научных работах. Для четкого определения иерархичной властной структуры существуют десятки противоречивых титулов. Rex переводится на английский как король практически в каждом случае, а вот konungr – лишь иногда, и зависит это от ученого и его личных представлений о политических реалиях конкретного времени и конкретной ситуации. Ri и ard-ri имеют такую же роль в постоянно меняющейся и порой нечеткой иерархической структуре. Вся та ситуация, которую мы лишь вкратце описали выше, требует полномасштабного пересмотра титулатуры, включая широкое обсуждение современных предубеждений и предвзятых суждений о том, кто, когда и какой титул получил. Наконец, очень похоже, что измененный перевод титулов характерен, как правило, для периферии «традиционной» средневековой Европы. Как мы показали на примерах в этой главе, чем больше информации, касающейся титулатуры, историки могут собрать, тем более четкое понимание они смогут сформировать у своих читателей путем аккуратного и выверенного подбора титулов, что принесет пользу не только при изучении Руси, но поможет нашему пониманию Европы и европейских взаимодействий в целом.

Глава 5

Что такое князь?

Титул, который мы не рассматривали в предыдущих главах, но которому посвящена большая часть настоящей книги, – это славянский титул «князь». Функции князей Руси (правитель, военный лидер, законодатель, сборщик налогов) ничем не отличались от функций правителей по всей средневековой Европе, а разнообразные властные отношения были аналогичны тем, которые мы рассмотрели в предшествующей главе. В разное время в XI и XII вв. были князья, подчиненные другим князьям, а отношения между ними определялись скорее степенью личной власти, а не титулатурой. И хотя нам это может показаться сложным и непонятным, однако в Средневековье в этом не было ничего необычного. Прежде чем приняться за рассмотрение вопроса использования титула «князь», а также иностранных титулов, которые применялись к правителям Руси, будет полезно понять этимологию слова, а также функции князя, основываясь на письменных источниках, с тем чтобы достигнуть максимальной точности при переводе смысла и значения титула.

Слово «князь» восходит к герм. *kunigaz, так же как и нем. Konig, англосакс. cyning, сканд. konungr и, конечно же, совр. англ. king^423. Основное значение этого слова – «правитель», возможно, также «вождь». Когда группа людей (клан или семья) вырастает в размерах, а ее политическая организация усложняется, обязанности правителя могут измениться с течением времени. Но сама титулатура остается такой же, образованной от того же корня, и все эти титулы можно свести просто к понятию «правитель».

Функции правителя дают нам возможность увидеть растущую специализацию политического процесса, но также помогают создать классификацию правителей и четче понять, какой титул правитель мог носить. Данный раздел никоим образом не исчерпывает тему роли правителя Руси. Последней, наиболее глубокой работой такого рода на русском языке была работа А.П. Толочко, которая вышла сразу после распада Советского Союза. В ней описывается, как изменялась роль князя на Руси в ходе распада Киевского государства. Однако эта всеобъемлющая работа практически недоступна для большинства медиевистов, не говоря уже о простых читателях, которые не знают русского языка^424. Данный раздел не копирует работу А.П. Толочко. Здесь не дается исчерпывающий список княжеских полномочий и обязанностей, а, скорее, приводятся несколько примеров той роли, которую играл князь, что может лучше понять титулатуру.

Для нашего обзора важно отметить, что в любой момент времени всегда было несколько князей, но при этом сам титул имел специфический смысл. На Руси в XI–XII вв. он обычно использовался для обозначения правителя территории с центром в городе (Киев, Новгород, Владимир, Полоцк, Чернигов и т. д.) с прилегающей округой. Ни разу источники не называют князем того, кто не имел собственной подконтрольной территории. Таким образом, титул ясно подчеркивает претензии на управление чем-то, а не просто передается по наследству или по праву рождения (постепенно титул «князь» присваивался именно исходя из этого, что будет кратко показано в дальнейшем). Напротив, в государствах, в которых использовался титул prince, который является общепринятым переводом термина «князь», он присваивался сыну короля при рождении. Этот титул становился частью жизни мальчика, а затем и мужчины, вне зависимости от того, какие еще должности и титулы он получал (ярким современным примером является принц Уильям, который получил свой титул при рождении, и это несмотря на то, что он имеет и другие титулы, например герцога Кембриджского). Таким образом, он имеет скорее символическое значение, сигнализируя о происхождении от правителя королевства, а не о наличии власти над определенной территорией и не об определенной позиции. Этот простой пример позволяет пролить свет на проблемы перевода титула «князь» термином prince.

Ситуация, при которой одни князья стали господствовать над другими, сложилась на Руси с установлением иерархии правителей, при которой князь Киева распределял города между своими детьми, которыми они должны были править от его имени. Повесть временных лет (ПВЛ), самый ранний и, по сути, единственный источник по истории ранней Руси, сообщает, что Святослав (ум. в 972 г.) был первым, кто использовал эту практику, прежде чем отправился завоевывать Дунайскую Болгарию. Но обычно ее связывают с Владимиром, который распределил города между своими многочисленными сыновьями в 988 г., и с его сыном Ярославом до дня его смерти в 1054 г. (ПВЛ, 988, 1054). Именно в это время происходит укрепление иерархии правителей Руси, поскольку Ярослав завещает своим сыновьям почитать Изяслава (старшего из живых братьев, которого Ярослав поставил в Киеве) так, как они почитали самого Ярослава.

Несмотря на распределение земель Владимиром и Ярославом, а также несмотря на использование одинакового титула для всех правителей Руси, было ясно, что князь Киева является, в прямом или переносном смысле, главой семьи (pater families) всего клана Владимировичей/Рюриковичей по крайней мере до конца второй четверти XII в. И тому есть множество примеров. Мы отмечали, что после смерти Ярослава к власти пришло новое поколение правителей, однако новые князья Киева часто сами распределяли земли между членами своей семьи, что было частью процесса интронизации. Так, например, поступил Всеволод Ярославич, который унаследовал Киев в 1078 г. Его родственники потребовали от него земель, и он пожаловал им их, подтвердив, таким образом, что князь Киева является дарителем земель. Наконец, ПВЛ сообщает, что в 1036 г., после смерти брата Ярослава Мстислава, Ярослав стал «единственным правителем Руси», несмотря на то что были и другие носители титула «князь» (см. ПВЛ под гг. 1078, 1093, 1036).

Одним из титулов единоличного правителя был «великий князь», который в английском языке часто передается как Grand Prince. Этот титул имеет параллели с ирландским ard-ri. Несмотря на некоторые разногласия среди ученых, обычно считается, что в указанный период этот титул не используется постоянно и последовательно. Некоторые считают, что он обозначает старшего в роду, в то время как другие предполагают, что это всего лишь хвалебный титул умершего правителя, так же как и титул «царь», что будет показано далее^425. И хотя идея использовать этот титул для обозначения верховного правителя Руси может показаться привлекательной, это не означает, что он использовался в то время, поэтому все наше внимание необходимо сосредоточить на базовом титуле – «князь».

Одной из традиционных черт правителя в любом месте и в любое время является способность собрать войско для войны. Это относится и к князьям Руси. Все они способны были, помимо своей дружины, собирать, хотя и не так часто, местное ополчение, а князь Киева мог призывать против общих врагов войска всех русских княжеств через подчиненных ему князей (это, конечно, идеальный сценарий, так как можно найти примеры, когда горожане отказывались поддерживать своих князей или когда князья бунтовали против князя Киева и т. д.). Все это похоже на описание Питером Сойером скандинавских королей, которые отправлялись на войну со своими дружинами, но при этом были способны собирать для защиты и более крупные силы, представленные союзниками, воинами даннических племен и даже горожанами^426. Эта возможность стала особенно важной после смерти Ярослава Мудрого, когда его сын Изяслав Киевский вместе со своими братьями Святославом (ум. в 1077 г.) и Всеволодом собирали войска для защиты Руси: в 1060 г. от торков и в 1067 г. против Всеслава Брячиславича Полоцкого (ум. в 1101 г.), после того как он захватил Новгород (ПВЛ под гг. 1060 и 1067). Эта способность собирать войска для обороны от общих врагов была одной из ключевых для киевского князя. Это видно также и на примере Всеволода Ольговича (ум. в 1146), узурпатора, в том смысле, что он не имел прав занимать киевский стол с точки зрения господствовавших в то время правил наследования, который все еще мог собирать войска по всей Руси, включая Новгород и часто проводил независимую политику^427. (Общие представления о порядке наследования заключаются в том, что если отец не занимал какой-либо стол, чаще всего – киевский, то его сын не мог его занять.) Но этот принцип действовал и на локальном уровне, поскольку правители собирали войска с подвластных им регионов и городов, чтобы отправиться на войну, часто друг с другом. В 1096 г. ПВЛ отмечает конфликт между Олегом Святославичем (ум. в 1115 г.) и Изяславом Владимировичем (ум. в 1096 г.), который захватил принадлежавшие Олегу земли. При этом Олег набрал армию в Смоленске, а Изяслав – в Суздале, Ростове и Белоозере. Другие стороны, которые вступили в конфликт позже, также собирали войска против Олега на подвластных им территориях. Такая практика закрепилась в междоусобных войнах конца XI – начала XII в., когда Владимировичи/Рюриковичи сражались за землю и старшинство. В каждом случае «князь» был связан с той территорией, которой он правил и с которой собирал войска.

Другой традиционной функцией средневекового правителя было издание законов. Это относится и к Руси, и на этом примере можно показать сходство и различие между русскими князьями и правителями остальной Европы. Первый свод законов Руси назывался Русская Правда, и составлен он был при Ярославе Мудром^428. То же самое происходило и по всей Европе: например, Иштван Венгерский (ум. в 1038 г.) (или его непосредственный преемник Андраш) свел ряд декретов и законов в первый правовой кодекс Венгрии^429. Ярослав, будучи «единоличным правителем» Руси, имел полное право создать собственный правовой кодекс или, что более правильно, кодифицировать некоторые уже существовавшие правовые практики. Однако его сыновья немного отошли от европейской нормы. Поправки в Русскую Правду известны как Правда Ярославичей (Изяслава, Святослава и Всеволода), которые совместно договорились о внесении изменений в кодекс и распространили его действие на всю Русь, точно так же как они собирали войска по всей Руси для отражения врагов^430. Следующее поколение князей собралось в Любече в 1097 г., чтобы заключить мир и выработать новое понимание территориального разделения Руси (ПВЛ под г. 1097), и этот съезд помогает нам увидеть как схожие черты, так и различия по отношению к европейской концепции власти. Шесть князей, представлявших основные ветви правящей династии, собрались, чтобы дать ответ на всплеск междоусобной борьбы, попытавшись придать форму понятиям территории и ответственности, а также единое понимание, что такое «князь» (при этом нужно помнить, что все князья были представителями династии Владимировичей/ Рюриковичей и, таким образом, родственниками)431. Таким образом, князья собрались, чтобы коллективно осудить конфликты внутри своей династии. Однако более попыток коллективного законотворчества не предпринималось. На деле княжеский съезд показал растущее различие в управлении удельными княжествами и локальными ветвями династии, и различия эти увеличивались по мере увеличения количества ветвей. В этом Владимировичи/Рюриковичи не соответствуют традиционным представлениям о европейском правителе, поскольку они редко выступают в роли судей, больше полагаясь на обычное право и вергельд (виру), которые поддерживали порядок без вмешательства князя. Однако они все равно похожи на других правителей, особенно на ирландских, которые, из-за своей многочисленности, часто вынуждены были договариваться друг с другом, чтобы эффективнее управлять страной совместно и разделять властные полномочия^432. Это снова ставит под сомнение традиционный образ правителя и предполагает дальнейшее изучение и переосмысление законодательных функций королевской власти в средневековой Европе.

Еще одна функция князя, которая объединяет его с другими правителями, – это сбор налогов или дани. В раннюю эпоху нерегулярный и неупорядоченный сбор дани на Руси привел к гибели от рук древлян князя Игоря в 945 г., результатом чего стала не только история о мести его жены, но также осознание необходимости создать упорядоченную систему сбора дани (и не более) (ПВЛ под г. 945). В дальнейшем русские правители также собирали дань с подвластных территорий, поэтому они заботились о том, чтобы установить четкие границы этих территорий и защищать их от других князей. Нужно, однако, отметить, что есть свидетельства, что князья отправляли часть своих налоговых сборов киевскому князю. Например, Ярослав (еще до того, как он стал Мудрым) решил отказаться от этой практики в 1014 г., что практически привело к войне с его отцом Владимиром (ПВЛ под г. 1014). Это дает нам еще одно основание для категоризации княжеской иерархии Руси, хотя свидетельства того времени достаточно скудны. Разделение зон сбора налогов или дани отражало территориальное деление князей. Князь мог собирать дань/налоги с города и прилегающей к нему территории, которой он управлял. Когда границы нарушались, а случалось это часто, направлялся протест (обычно князю Киева) и/или разгорался конфликт^433. Князья Руси собирались для разграничения зон сбора дани для минимизации таких конфликтов, как это было в 1146 г., когда решался вопрос о взимании дани в северо-восточных землях вдоль Волги (Ипатьевская летопись, 1146). Саймон Франклин отмечает важность этих событий в создании русского государства: «Организация и охрана торговых путей и зон сбора дани внесла вклад в консолидацию и рост государства под управлением князей»434. И то же самое можно сказать и о других европейских государствах, хотя и в немного других терминах. В Скандинавии^435, а также в Германии при Оттонидах и Салической династии^436 дань взималась с подчиненных племен и народов. Однако в историографии о налогах часто пишут не так, как позволяют судить скудные источники по истории Руси^437. Это может создать иллюзию различий в реализации, хотя на деле это вытекает из различий в источниках. Аналогично существовали другие обязанности в пользу правителя, например обязанность предоставлять размещение путешествующему по своим владениям правителю. Это известно на примере Германии Оттонидов и Салической династии^438, но также и в других частях Европы^439. К сожалению, хотя мы и знаем, что русские князья периодически путешествовали по своим владениям, как это показал Джон Бернхардт^440, не сохранилось источников, в которых можно было бы найти предписание предоставлять размещение князю в ходе поездок. И хотя у нас есть определенные трудности с источниковой базой по истории Руси, мы все же имеем свидетельства, что русские князья занимались сбором налогов/дани, а это одна из важнейших функций правителей древности и Средневековья.

Эта глава не просто раскрывает основные функции князя, но также указывает на их сходства с функциями правителей остальной Европы, в особенности Германии, а также Польши, Венгрии и Ирландии. На примерах мы рассмотрели, когда князь Киева мог действовать самостоятельно, а когда правители всех княжеств действовали совместно. Во многом это зависело от возникающей угрозы или какого-либо сложного периода русской истории, однако отличить князя Киева от других князей в XI–XII вв. невозможно. Каждый князь имел некоторые, а то и все функции правителя, особенно в военной сфере и в области сбора дани/налогов, а часто и в области законотворчества.

Осуществление князьями этих функций как по отдельности, так и в совокупности делает еще более затруднительным, если вообще возможным, различение их на основе титулатуры и дает нам лучшее понимание создания средневековых титулов и их использования людьми того времени.

Глава 6

Средневековая титулатура и Русь

В XI–XII вв. Русь была частью средневекового европейского мира. Это важно помнить, когда мы говорим о природе титула «князь», поскольку мы можем провести параллели со средневековыми источниками на разных языках, которые были созданы как раз в рассматриваемый нами период. Это поможет нам лучше понять суть рассматриваемого нами титула, а также подобрать правильный вариант перевода. В этой главе будут рассмотрены источники, написанные на латыни и средненижненемецком языке, а также из Скандинавии, Византии, Руси. Цель этого изучения в том, чтобы увидеть, как современники титуловали правителей Руси, а также в более точном понимании средневековой титулатуры.

Латинские источники (и один средненижненемецкий). Русь постоянно упоминается в латиноязычных источниках, а ее правитель практически всегда именуется rex. Например, Ламберт Херсфельдский под 1075 г. пишет о Ruzenorum Rex, а в Annales Augustani сообщается о дочерях правителя – «Rutenorum regis filiam»441. Среди других, более значимых сообщений, можно назвать Титмара Мерзебургского, который постоянно называет правителя Руси rex, даже когда называет Владимира «for-nicatur immensus»442. Саксонский анналист пишет о «regi de Ruzia»443. Один из редких латиноязычных источников, в котором правитель Руси не назван rex, – это работа Бруно Кверфуртского, который в начале XI в. побывал на Руси с прозелитическими целями. Бруно встречался с князем Владимиром и считал его хорошим христианином, но называет всего лишь «senior Ruzorum»444. Почему – сказать сложно, однако надо отметить, что титул senior Бруно использовал повсеместно, в том числе для Болеслава Польского, правителя шведов, а также для преемника императора Оттона III Генриха II (ум. в 1024 г.). Для Бруно главной темой была христианизация язычников, а не титулатура, поэтому термин «вождь»/«лидер» (или «суверен»/«монарх» в переводе Соловьева^445), который он использует, кажется вполне приемлемым, особенно если учесть, что правитель Руси и здесь упоминается на равных с другими правителями средневекового мира, которые также были известны как короли.

Сложная внутренняя структура Руси отмечена аббатом Вильгельмом, который в XII в. пытался создать генеалогию для разрешения брачного спора с королем Франции. В ней он постоянно обращается к Руси, поскольку представительницы русской правящей династии выходили замуж как за датских, так и за французских королей^446. Показательна следующая его фраза о Руси: «nam plures ibi reges sunt» («ибо там много королей»)447. Вильгельм был прав: как было показано, на Руси было много reges, и единственный вопрос, который возникает, – как правильно перевести то, что было очевидно для Вильгельма. Возможно, не такое ясное сообщение, как у Вильгельма, но куда более интригующее приводит Сигеберт из Жамблу, когда пишет об узурпации киевского стола Святославом Ярославичем, который изгнал своего старшего брата Изяслава в 1070-х гг. Сигеберт пишет об изгнании Изяслава, о его бегстве ко двору императора Генриха IV, а также о его просьбе о помощи в возвращении престола. Однако наиболее интересна следующая фраза Сигеберта: «alter eorum a consortio regni pulsus»448, которая означает, что на Руси существовало «братство правителей». Таким образом, это свидетельство совпадает с сообщением аббата Вильгельма и признает наличие на Руси нескольких правителей с титулом rex. Такая ситуация, как мы уже показали, не была чем-то необычным, но это дополнительное свидетельство помогает нам осознать то, как понимали те события их современники. Оно также означает, что писавшие в то время были знакомы с внутренней ситуацией на Руси, а не просто применяли знакомые им термины к незнакомым реалиям^449.

Генрих Ливонский, писавший в следующем столетии, дает детальное описание взаимоотношений правителей различных русских городов с ливонскими крестоносцами. И хотя Генрих не питал любви к русским, главные персонажи его хроники постоянно взаимодействуют с Русью и ее правителями, которые всегда имеют титул rex, говорит ли автор о Пскове, Новгороде или других князьях^450. Папа Иннокентий IV (ум. в 1254 г.) в своем письме также называет правителя Новгорода Александра Невского (ум. в 1263 г.) rex. Однако в другом письме папа называет Александра dux Суздаля, используя другой титул для нового места правления Александра^451. Как будет показано ниже, у папы были на выбор несколько титулов средневековых правителей. Почему же в одном случае он использовал rex, а в другом – dux? На особенности взаимодействия между папством и Александром Невским оказывали влияние монголы, балтийские крестовые походы и брат Александра. Все это лежит за пределами нашего исследования, но использование Иннокентием IV обоих титулов показывает, что папы и, возможно, другие использовали титулы осторожно, и мы должны соответствующим образом оценить это для лучшего понимания средневековой власти.

В XIII в. Ганзейская лига начала создавать торговую сеть в Восточной Балтике, заключая торговые договоры. В эту сеть вошли также и русские города – Новгород и Псков. Существуют записанные на средненижненемецком копии этих договоров, например договор между Любеком и Новгородом от 1269 г., в котором правитель Новгорода несколько раз называется coning^452. Это слово происходит от того же германского *kunigaz, что и титул «князь». Оба этих примера полезны для нас, поскольку составители этих документов знали если не самих участников договоров, то обстоятельства и условия их заключения. Это означает, что использование титулатуры было осмысленным и не зависело от личных прихотей.

Эти латиноязычные и один немецкоязычный тексты являются лишь примерами целого корпуса различных по происхождению источников, охватывающих три столетия и написанных с разными целями. При этом ни один из них не имел своей целью превознести Русь или намеренно умалить образ русской власти в умах читателей. Русь часто упоминается в них эпизодично, что может быть даже более интересно для историков, особенно если учесть, все эти источники практически единодушно используют для правителей Руси одни и те же титулы. Надо также понимать, что это происходит не от недостатка титулов в средневековой латыни. Как было показано в предыдущей главе, польские правители почти всегда назывались dux. Титул princeps периодически использовался для первых Каролингов и, в дальнейшем, германских императоров^453. В Historia Norvegiae используется даже титул regulus там, где другие древнесеверные источники, такие как «Круг земной» например, используют титул konungr^454. Карл Вернер описал сложность использования титулатуры XI в. на примере Регистра папы Григория VII: «Одного взгляда на Регистр Григория VII достаточно, чтобы увидеть реальную картину XI в. В нем перечислены 152 корреспондента папы, среди которых, помимо сорока пяти королей и восьмидесяти принцев, герцоги Польши и Богемии, князья Салерно, Капуи и Беневенто, герцог (dux) Беатрикс, герцог Годфри и маркграфиня Матильда, дож Венеции, герцог Апулийский, Калабрийский и Сицилийский Роберт Гвискар, маркграф Аццо Эсте, герцоги Швабии, Баварии, Каринтии, Лотарингии и Саксонии, маркграф Саксонской Восточной марки, герцоги Нормандии, Аквитании и Бургундии, графы Фландрии, Бретани, Блуа-Шампани, Анжу, Тулузы и Прованса, и это только если называть самых важных»455.

Среди этих 152 правителей правители Руси появляются именно среди королей. Это означает, что в латинском языке не было недостатка в титулах, поэтому титул для правителей Руси был выбран осознанно, и выбор этот не стоит недооценивать. Для правителя Руси можно было выбрать различные титулы, как, например, это сделал Бруно Кверфуртский, который называл Владимира, Болеслава и Генриха II senior^456. Однако чаще всего латинские источники используют для правителей Руси титул rex, а не dux, senior или princeps. Вряд ли это просто случайность, скорее это отражает определенное понимание (правильное или нет) ситуации с правителями на Руси.

Древнесеверные источники и проблемы использования в них средневековой титулатуры рассматривались выше, поэтому не должно удивлять то, что правители Руси титулуются «конунгами» в различных источниках: «Круге земном», «Гнилой коже» (Morkinskinna) и «Красивой коже» (Fagrskinna)457. В конце «Круга земного», где автор отмечает родство правителей Норвегии, Руси и Дании, все трое – Мстислав Владимирович (названный в тексте Харальдом, в честь его предка Гарольда Годвинсона) (ум. в 1132 г.), Вальдемар Датский (ум. в 1182 г.) и Магнус Норвежский (ум. в 1139 г.) – названы «конунгами» в одном предложении^458. Авторам источников было очевидно, что правители Руси, которые были скандинавского происхождения и были связаны с этим регионом многочисленными династическими браками, должны иметь такой же титул. Интересно, что на древнесеверном Русь называлась «Гардарики», то есть страна городов. Во многих отношениях это точное описание Руси, поскольку политически она была разделена на города с прилегающей округой, а также потому, что центры власти, как и в большинстве средневековых государств, находились в городах, а не где-либо еще.

Византийские греческие источники. Большинство проблем, касающихся титулатуры, происходит из византийских источников. Традиционно Русь рассматривается как часть так называемого Византийского Содружества, и, хотя сейчас эта точка зрения подвергается сомнению, изменить ее, после полувекового доминирования, не так уж просто^459. С этой точки зрения византийские представления о Руси должны быть наиболее точными, ввиду их тесной связи, однако это не так, поскольку возникают проблемы, когда византийские источники сообщают о не византийцах. Например, «Об управлении империей», один из наиболее известных источников X в., в котором дана характеристика соседних с Византией стран и народов, устарел уже к моменту своего написания, поскольку основывался на информации, к которой следовало бы подойти более критично^460. Анна Комнина, которая писала о правлении своего отца (императора Алексея I Комнина. – Пер.) в XI–XII вв., не упоминает Русь, хотя как раз в это время представители русской правящей династии активно вступали в браки с европейцами. При этом она сообщает о многих других европейских королевствах, их военном деле и правящих династиях. Как отмечает Питер Франкопан: «Анна Комнина использовала термины „кельты“, „латиняне", „франки“ и „норманны“ как взаимозаменяемые, но при этом непоследовательно и неопределенно»461.

Византийские источники обычно используют титул «архон» или «архонтисса», как в случае с Ольгой, которая была регентом при малолетнем Святославе в X в.462 «Архон», еще один титул, просто обозначающий правителя, к XI в. использовался для славянских правителей Пелопонесса, а также правителей причерноморских земель^463. Например, в Херсонесе в XI в. был протоспафарий и стратиг Георгий Цула, которого также именовали «архоном хазар» (притом что Хазарского каганата уже не существовало), чтобы отграничить его власть над хазарами от занимаемой им имперской должности^464. Византийская титулатура для Руси отличается от греч. «базилевс» или эллинизированного лат. '1’гф (rex), которые использовались для обозначения некоторых западных королей, однако она показывает ее правителя владыкой своего народа, хотя и ниже рангом, чем император Византии. Однако и здесь правитель Руси оказывался в хорошей компании.

Русские источники. На Руси источники используют титул «князь» как для представителей династии Владимировичей/Рюриковичей, так и для некоторых иностранных владык. И как и в случае со скандинавскими и англосаксонскими источниками, для русских источников нет ничего необычного в определенной неясности по поводу иерархии князей, среди которых есть старшие и младшие. Приведем один пример, который проиллюстрирует сказанное. В 1078 г. произошел конфликт между Олегом Святославичем и Борисом Вячеславичем (ум. в 1078 г.), с одной стороны, и другими членами династии – с другой. Армией, которая была послана против них, командовали Изяслав Ярославич, Ярополк Изяславич (ум. в 1086 г.), Всеволод Ярославич и Владимир Всеволодович (ум. в 1125 г.). Узнав об их приближении, Олег заметил Борису, что они не смогут выстоять против четырех князей («четырем князем», ПВЛ за г. 1078). И хотя эти князья не были равны по своему значению (так, Изяслав Ярославич был князем Киева), для Олега это было не важно. Угрозой было само количество князей и, видимо, количество их войск, а не присутствие верховного правителя и его подчиненных. Это использование данного титула очень информативно, поскольку, во-первых, мы получаем подтверждение того, что «князь» обозначал правителя, а во-вторых, что одновременно было множество людей, которые были его носителями. Но здесь также есть и сложность, и одна из проблем, нуждающихся в пересмотре в рамках более широкого обсуждения титулатуры, которая заключается в том, что против Олега Святославича выступили четыре короля (в рамках нашего подхода пересмотра русской титулатуры). Ситуация на Руси, как и в других частях Европы, была сложнее, чем может предположить традиционное понимание «короля» как монарха.

Основной источник по истории Руси XI – начала XII в. – это ПВЛ. Проблема, однако, заключается в том, что эта летопись известна только по спискам XIV в., хотя считается, что она все еще велась в конце обсуждаемого нами периода^465. В промежуток между последней записью и самым ранним известным списком в источник могли быть внесены изменения, хотя вряд ли в большом количестве, как показал Дональд Островский. К счастью, у нас также есть другие источники по русской титулатуре. К ним относятся грамоты, в которых для правителя употребляется титул «князь»466. Также существует экземпляр печати Ярослава Владимировича, которая также содержит титул «князь»467. Надписи «князь» и «княгиня» найдены на стенах нескольких церквей, в частности в церквях Святой Софии в Новгороде и Киеве. Хотя эти надписи сложно датировать, мы можем отнести их если не к XI–XII вв., то к Средневековью в широком смысле^468. Все эти источники особенно важны для нас, поскольку подтверждают, что титул «князь» использовался для обозначения восточнославянского правителя и не был искусственным конструктом более позднего Средневековья.

Хотя в большинстве случаев для русских правителей используется титул «князь», существуют также другие титулы, такие как «каган», «царь» и «архон». Все они использовались на Руси обычно как заимствования из соседних государств. В панегирике Владимиру XI в. Иларион (ум. до 1054 г.), первый митрополит Киевский местного происхождения, обращается к Владимиру и, один раз, к его сыну Ярославу Мудрому «каган»469. И хотя этот титул использовался редко, он воспламенил воображение некоторых ученых, которые стали говорить, помимо всего прочего, о «восточном повороте» Руси, ее отношениях со степными народами и связях с Хазарским каганатом. Все это, конечно, увлекательно, однако «каган» был чуждым титулом в русской титулатуре, который мог использоваться Иларионом по целому ряду причин, включая заимствование славы соседних погибших империй^470. Другим редким титулом был «царь». Надпись XI в. на стене Святой Софии Киевской называет умершего русского правителя «царем»471. В результате некоторые ученые стали утверждать, что титул использовался русскими в ту эпоху для своих выдающихся правителей, что ставит титул «князь» на более низкое положение. Однако более распространенная точка зрения заключается в том, что «царь» был посмертным почетным титулом, который ставил русского князя в один ряд с библейскими царями, а не свидетельством земной/мирской власти^472. Редкое использование этого титула не умаляет его важности при обращении к византийским императорам, как и не умаляет значение титула «князь» для правителей Руси. Точно так же немногочисленные использования титула «архон» являются отсылкой к Византии. Надписи на греческом вошли в моду на Руси в середине XI в., и «архон» появляется на печатях некоторых князей, включая Всеволода Ярославича и его сына Владимира^473. Возможно, этот титул использовался этой ветвью Рюриковичей/ Владимировичей, чтобы подчеркнуть свои связи с Византией, поскольку Всеволод женился на представительнице византийского клана Мономахов, а их сын Владимир носил фамилию Мономах, которая сохранилась и на одной из его печатей^474. Однако подобного рода заимствования были общеевропейской практикой. Византийская титулатура могла использоваться, например, для повышения статуса и легитимности правителя, и для этого вовсе не требовалась физическая связь с Византией^475. И хотя такие заимствования редки, они показывают место Руси в более широком европейском мире, в котором Русь соседствовала в разные периоды с различными государствами и народами, от которых могли идти заимствования. Также мы увидели сложность европейской средневековой титулатуры, а также различные идентичности, которые мог использовать (или пытался использовать) один человек в разных сферах и жизненных ситуациях.

Примеры из латинских, германских, древнесеверных, греческих и древневосточнославянских источников указывают на различные источники, которые применялись к правителю Руси. Большинство из них идентично титулам, которые можно перевести как «король». Даже если мы отойдем собственно от перевода, то увидим, что основное их значение – правитель, без намека на подчинение. Мы привели примеры сообщений из различных источников, которые были прекрасно осведомлены о русских правителях – своих соседях (которые также были брачными партнерами, союзниками и врагами). Поэтому они предоставляют нам ценную информацию для создания нашего варианта того, как должен пониматься титул русского правителя.

Глава 7

Титулы других средневековых правителей в русских источниках

Русские источники довольно скупо сообщают о других средневековых народах и государствах. ПВЛ концентрируется практически исключительно на делах Владимировичей/Рюриковичей, поэтому титулы других европейских правителей редко появляются в тексте. Есть, однако, некоторые сведения о правителях других стран, которые помогают понять, как русские смотрели на окружающий мир и правителей окружавших их государств.

Наиболее часто из всех христианских соседей Руси упоминается Польша. Как уже говорилось ранее, ситуация с титулами польских правителей была запутана, поскольку для них использовались титулы dux и rex в зависимости от их отношений с германскими императорами и/или папами. Это разночтение не нашло отражения в русских летописях, и правители Польши в них называются «князьями» (например, ПВЛ за гг. 996, 1102). То есть то же славянское слово, которое русские использовали для своих правителей, применялось и к польским Пястам. Средневековые польские источники писались на латыни, источники на родном языке стали появляться позднее. Однако понятно, что, хотя элита, особенно церковная, писала на латыни, разговорным языком большинства людей, включая правящую династию Пястов, оставался славянский. Неудивительно, что Пясты и называли себя ksi^/y (западнославянский вариант титула «князь»), так же как и их подданные, хотя при этом они стремились получить титул rex от германских императоров или римских пап. И эта сложность присуща не только русской титулатуре, но и изучению средневековых титулов вообще. Местный язык редко был письменным, поэтому использование различных источников, написанных в разных местах, помогает создать более полную картину того, кем считали себя правители той или иной страны, а также кем их считали правители соседних государств. Это также предполагает, что нужно углубиться в проблему средневековой титулатуры.

Чуть дальше на юго-запад находились владения венгерской династии Арпадов, контакты с которой расширялись в XI–XII вв. Правители Венгрии также упоминаются в ПВЛ и называются «королями»476. Венгерские источники, как и польские, написаны на латыни, и в них Арпады обычно именуются просто rex^477. Однако разговорным языком был венгерский, и правитель обозначался словом kiraly, или, в византийской передаче, kral^478. Оба слова уходят корнями во взаимоотношения венгров с Каролингами, возможно, при посредничестве моравских славян, к германскому имени-титулу Карл (Carolus, Charles)479. Это значит, что русские источники использовали тот же титул на основе правила полногласия, чтобы сделать его проще для произношения. Как и в случае с польским ksi^z^ получается, что русские летописи использовали принятый в другой стране титул правителя, а не просто применяли к ним русскую титулатуру. Была ли это попытка адекватно расположить этих правителей в региональной иерархии, банальная точность или недостаток древних титулов, которые можно было бы применить, – мы имеем интересную точку зрения на титулатуру.

Наиболее часто из нерусских правителей в летописях упоминаются правители половцев. Половцы были кочевниками и появились в южнорусских степях во второй половине XI в. Их присутствие постоянно ощущалось из-за набегов на пограничные со степью земли. Их правители, имена которых периодически упоминаются в летописях и чьи дочери часто становились женами русских князей, обозначаются титулом «князь» (см. ПВЛ за гг. 1068, 1103). Сами половцы были тюркоязычным народом, поэтому вряд ли использовали этот титул. Таким образом, здесь мы, скорее всего, видим применение русской или, в более широком смысле, славянской титулатуры к половецким правителям. Интересно, что в историографии этот титул часто заменяется титулом «хан» или «вождь»480. «Хан» является частью имени по крайней мере одного половецкого правителя, упомянутого в ПВЛ, но нигде он не используется сам по себе (ПВЛ за гг. 1094, 1096). Флорин Куртя отметил, что, как и в случае с половцами, средневековые болгарские правители в латинских источниках именуются rex, однако в англоязычной историографии названы khan («хан») или khagan («каган»). Как и в случае с титулом «князь», использование титула «хан» для половецких правителей является современным инструментом для создания такого представления о половцах, которое сразу же отсылает к монголам. Использование этого титула, как и многих других, заслуживает нового подхода, чтобы создать новое, точное и непредвзятое представление о Средневековье.

Наконец, в русских летописях упоминаются правители Византии, которые называются «царями» (ПВЛ за гг. 971, 987, 988). «Царь» – русское сокращение от греческого варианта титула «цезарь» – был подходящим титулом для правителя Восточной Римской империи, хотя сами они его для себя не использовали, предпочитая греч. «басилевс»481. Однако русские называли «царем» не только императора Византии, но также и любого представителя византийской знати. Александр Каждан указал на несколько примеров, когда русские летописцы применяют к кому-либо титул «царевич», который был неизвестен византийским правящим династиям^482. Это можно объяснить феноменом, известным как «византийское влияние/давление», из-за которого русские летописцы, возможно из-за церковных связей с Византией, старались создать видимость тесных связей с Византией в своих работах^483. Поэтому использование титула «царь» и его производных интересно своей неточностью. Титул редко использовался византийцами, но зато использовался русскими для описания византийцев. Его также использовали летописцы и церковники при описании библейских правителей (ПВЛ за г. 986). Вместо того чтобы приравнивать титул «царь» к «императору», как это часто делается в историографии, его можно переосмыслить, особенно на основе его использования в Библии, и выбрать другой вариант перевода – «король» (king).

В целом русская титулатура, используемая для соседей, противоречива. В случае с поляками и половцами использовался собственный славянский титул для обозначения правителей других народов. В случае с поляками «князь» легко переводится в ksi^z^, который мог быть уже повсеместно распространен среди западных славян для обозначения правителя. Однако в случае с тюркоязычными половцами использование титула «князь» дает пищу для размышлений. Приписывали ли русские летописцы черты, присущие их собственным правителям и правителям Польши, половецким правителям? Если так, то это станет огромным шагом вперед в понимании того, как русские рассматривали половцев. Но даже если нет, это дает нам еще одно свидетельство для дешифровки средневековой титулатуры. Что касается венгров, то для них не использовалась ни русская, ни венгерская титулатура, но, по крайней мере, это был тот титул, который сами венгры использовали для своих правителей. Возможно, это была попытка точно передать иностранный титул. В отношении Византии использовался один из многочисленных титулов римского правителя, хотя и не тот, который, возможно, предпочел бы император в Константинополе. Это можно считать противоречием либо же рассматривать в контексте Регистра папы Григория VII и с точки зрения множественности титулов, существовавших в средневековом мире. Изучение этих титулов во взаимосвязи со свидетельствами латинских, греческих и других источников помогает создать более сложную картину средневековых реалий в области восточноевропейской титулатуры по сравнению с той, которая существует сегодня.

Заключение

Средневековая Европа расширяется. Границы этого некогда маленького мирка сдвигаются к югу, востоку и северу, включая Средиземноморский мир, Скандинавию и Восточную Европу. Новое прочтение источников позволяет ученым пересмотреть свои взгляды на военные и религиозные связи, торговлю, языковые и культурные контакты, которые связывали Европу воедино. Частью этого пересмотра является отказ от старой концепции, рассматривающей Рейн в качестве восточной границы Европы или вообще считающей, что Европа была всего лишь растущей сферой германского или франкского влияния. Данная книга предлагает пересмотр этого неисторичного взгляда на средневековый мир. Проверяя и перепроверяя переводы и другую историческую информацию, историки смогут избежать презентизма и создать более точную картину средневекового мира.

Приведем один простой пример того, почему важно изменение перевода и какие оно может иметь последствия. В XI в. король Франции Генрих (ум. в 1060 г.) женился на Анне (ум. в 1089 г.), дочери Ярослава Мудрого. Это событие широко освещено в источниках и литературе. Однако данную информацию можно представить по-разному, что может привести к разным выводам. Например, если мы говорим, что король Генрих женился на Анне, дочери князя (prince) Ярослава Киевского, то создается одно впечатление^484. Если же мы говорим, что король Ярослав выдал свою дочь Анну замуж за короля Генриха Французского, то складывается совершенно другое впечатление^485. В первом случае Генрих явно преобладает, не только потому, что первым упомянут в предложении, но и потому, что его титул выше, чем у князя (prince) Ярослава. Получается, что это не брак равных, который заключался с политическими целями, а просто историческая причуда. Возможно, именно поэтому такой известный историк династических браков, как Констанс Бушар, считает этот брак чем-то необычным^486. Однако во втором случае Ярослав и Генрих находятся в равном положении из-за их титулов, что дает более детальное понимание этого брака, а также его причин. Такая формулировка более точна и с точки зрения титулатуры, которую использовали эти правители и их современники, что является мерилом исторического исследования.

Однако ни одна из этих формулировок не берет во внимание исторические реалии и географическое положение, например, тот факт, что Ярослав правил государством, которое простиралось от Балтийского моря на севере до Черного моря на юге, и от Западной Двины до верховьев Волги и низовьев Дона, в то время как Генрих контролировал лишь Иль-де-Франс даже в середине XI в. Эта характеристика дана не для того, чтобы возвеличить Русь и принизить Францию, а лишь для того, чтобы показать положение стран в реальном средневековом мире XI в. и в представлениях современных ученых-медиевистов. То, что чувствуют современные западные медиевисты, читая предыдущий абзац о сравнительных размерах и различных но, которые приходят им на ум, является причиной, почему такое исправление является таким важным. Историки могут говорить о новых подходах к пониманию средневекового мира или о включении Руси или Венгрии в средневековый европейский мир, однако очень сложно изменить укоренившиеся представления^487. Изменение того, как ученые, да и простые люди, говорят о прошлом, включая титулатуру, является важным шагом на пути перемен, который требует постоянной работы и пересмотра фактов.

Целью историков должна быть точность. Уже давно понятно, что невозможно знать «истину» о том, что и почему происходило, но мы все еще стремимся использовать разнообразные источники, наши лучшие их интерпретации, а также самое современное научное знание в попытке создать наиболее точную картину средневекового мира. Изменение представлений о титуле правителя Руси в XI–XII вв. может показаться незначительным на фоне огромных научных проблем, но именно в деталях кроются горести и радости истории. В современном значении титул «король» обозначает монарха, однако этот смысл не вкладывался в средневековое понятие rex, konugr или «князь». Однако титул «король» по умолчанию применяется как к титулу rex, так и к тем, кто носил титул konugr, что ставит их носителей выше обладателей титула «князь», поскольку это слово передавалось как prince или duke. Очевидно, необходим всесторонний пересмотр средневековой титулатуры, чтобы соотнести современное значение слов с их средневековыми эквивалентами. Данная книга является лишь маленьким шагом в сторону понимания того, что титул правителей Руси был эквивалентен титулам rex и konugr, поэтому те, кто писал о них, писали о королях и королевстве Руси.

Примечания

1Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1995. С. 36.

2Маркс К. Разоблачение дипломатической истории XVIII в. URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/diplomat_ history/index.php.

3Синицына Н.В. Изучение в Англии истории феодальной России // Вопросы истории. 1968. № 4. C. 183–195.

4Державина Е.В. Критика новейшей англо-американской литературы по истории государства и права Древней Руси: Дис… канд. юр. наук. М., 1985. С. 5.

5Куренкова Е.А. Проблемы российской средневековой истории в англо-американской историографии // Наука и современность. 2013. С. 27.

6 Там же. С. 27–28.

7Большакова О.В. Поверх барьеров: американская русистика после холодной войны. М.: РАН. ИНИОН. Центр социал. науч. – информ. исслед., 2013. С. 64.

8 Там же. С. 177.

9Glazyrina G. [Rev.:] Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus, 750—1200 / L.; N.Y., 1996 // Saga-Book. Viking Society for Northern Research. Vol. XXV. 1998–2001. P. 427.

10 Ibid. P. 428.

11 Ibid. P. 429.

12 Ibid.

13 Ibid. P. 430.

14Петрухин В.Я. S. Franklin, J. Shepard. The Emergence of Rus. 750—1200 // Славяноведение. Вып. 2. М.: Наука, 1998. С. 119.

15 Там же. С. 120.

16 Там же.

17 Там же. С. 121.

18 Там же. С. 123.

19 Там же.

20 Там же.

21Uspenskij F. [Reviewed by Fjodor B. Uspenskij]: Christian Raffensperger. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World (= Harvard Historical Studies, 177). Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, London, England, 2012, 329 pp. // Slovene = СловТне. International Journal of Slavic Studies. М.: 2013. Vol. 1. No. 2. С. 154.

22 Ibid. С. 154–155.

23 Ibid. С. 158.

24Рюсс Х. Не новое исследование характера и имиджа княжеской власти в Киевской Руси // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2015. № 2 (139). С. 256.

25 Там же. С. 256–257.

26 Там же. С. 257–258.

27 Там же. С. 258–259.

28 Там же. С. 259.

29Пашуто В.Т. Русские историки-эмигранты в Европе. М., 1991. 401 с.

30Дворниченко А.Ю. Древнерусский политогенез в германской историографии // Bylye Gody. 2014. № 34 (4). С. 487–497.

31 Подробнее здесь: https://www.washingtonpost.com/news/ monkey-cage/wp/2016/04/07/were-dutch-voters-right-to-reject-ukraines-e-u-bid-ukraine-has-been-part-of-europe-for-nearly-a-millennium.

32Raffensperger C. The Kingdom of Rus’. Kalamazoo and Bradford, 2017. P. 2–3.

33 Не случайно первая научная работа по истории Древней Руси на английском языке принадлежит датскому историку.

34Thomsen V.L.P. The relations between Ancient Russia and Scandinavia, and the origin of Russian state. Three Lectures Delivered at the Taylor Institution, Oxford, in May 1876. Cambridge, 2010. 150 p.

35Шаскольский И.П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. М.; Л.: Наука, 1965. С. 10.

36Дэвид-Фокс М. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Под ред. Е.А. Краснова. Самара, 2000. С. 6–7.

37Williams R.C. Culture in Exile. Russian Emigres in Germany 1881–1941. Cornell University, 1972. 404 p.

38Шушарин В.П. Буржуазная историография Древней Руси. М., 1964. С. 16.

39Большакова О.В. Поверх барьеров. С. 40.

40 Там же. С. 7–8.

41Доманска Э. Философия истории после постмодернизма. М., 2010. С. 10.

42Raffensperger C. Volodimer the Bold: A Counter-factual History of Eleventh-Century Rus’ // Russian History (44), 2017. P. 410.

43 Ibid. P. 398.

44 Ibid. P. 399, 402.

45 Ibid. P. 399.

46Доманска Э. Философия истории после постмодернизма. С. 62.

47 Там же. С. 32.

48Raffensperger C. The Kingdom of Rus’. P. 3.

49Федосов А.В. Готские и славянские предгосударственные образования III–IV вв. Брянск, 2015. 320 с.; Fedosov A.V. On the Problematic Issues of the Political Anthropology. European Science and Technology // Materials of the IX International Research and Practice Conference. Vol. I. December 24–25, 2014. Munich, 2014. P. 326–334.

50 Данное мнение было высказано рецензентом журнала «Полис» в письме автору статьи от 14.04.2016 г.

51Большакова О.В. Поверх барьеров. С. 7.

52Толочко А.П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. 336 с.

53Engerman D. Know Your Enemy. The Rise and Fall of America’s Soviet Experts. Oxford, 2009. P. 82.

54 Ibid.

55Державина Е.В. Критика новейшей англо-американской литературы по истории государства и права Древней Руси. С. 11.

56Игрицкий Ю.И. Буржуазная советология в современной борьбе идей // Вопросы истории. 1979. № 11. С. 71; Филатов В.П. Русские центры в США // США: экономика, политика, идеология. 1970. № 4. С. 111–112.

57Engerman D. Know Your Enemy. P. 235, 333.

58 Ibid. P. 336.

59Handlin O. The Capacity of Quantative History // Perspectives in American History. Cambridge (Mass.), 1975. Vol. IX. Р. 25.

60Большакова О.В. Поверх барьеров. С. 7.

61 Там же. С. 6.

62 https://www.aseees.org/about/contact

63Муравицкая Т.А. Международная Ассоциация славянских исследований и ее ежегодный съезд в Новом Орлеане (США) // Научный диалог. Педагогика, 2013. Вып. 2 (14). С. 145.

64 Там же.

65 Там же. С. 146–147.

66Муравьев А.В. Памяти Дмитрия Дмитриевича Оболенского // Византийский временник. 2003. № 87. С. 323.

67Пайпс Р. Я жил. Мемуары непримкнувшего. М., 2005. С. 32.

68 Там же. С. 81.

69 Там же. С. 89.

70 Там же. С. 91–92.

71 Там же. С. 94.

72 Там же. С. 105.

73 Там же. С. 145, 189.

74 Там же. С. 134.

75Kovalev R.K. Thomas S. Noonan, 1938–2001 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 3.2 (2002). P. 369–371.

76 https://www.ccc.ox.ac.uk/Fellows/f/40/

77Raffensperger C. Revisiting the Idea of the Byzantine Commonwealth // Byzantinische Forschungen 28. 2004. P. 159–174.

78Wittow M. The Making of Byzantium. 600—1025. University of California Press. Berkeley, Los-Angeles, 1996. P. 242.

79Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. Commonwealth. Eastern Europe, 500—1453. New York, 1971. P. 235.

80Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. 750—1200. London and New York, 1996. P. 29–30.

81Pipes R. Russia under the Old Regime. New York, 1974. P. 33.

82Raffensperger C. The Kingdom of Rus’. P. 24.

83Golden P.B. The Question of Rus’ Qaganate // Archivum Eur-asiae medii aevi II, 1982. P. 89.

84 Ibid. P. 89–90.

85 Ibid. P. 91.

86 См., например: Толочко А.П. Очерки начальной Руси. С. 112–124.

87Shepard J. The origins of Rus’ (900—1015) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge, 2006. P. 49–50.

88 Ibid. P. 51.

89Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 45.

90 Ibid. P. 46.

91Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire. Blackwell Publishers, 2001. P. 337–338.

92 Ibid. P. 340–341.

93Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 35, 41, 54.

94Shepard J. The origins of Rus’. P. 52–53.

95Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 44–45.

96 Ibid.

97 Ibid. P. 112–113.

98Shepard J. The origins of Rus’. P. 56.

99Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State: The translatio imperii from Itil to Kiev // Nomads in the Sedentary World, eds. Anatoly Khazanov and Andre Wink. Richmond, 2001. P. 93.

100Wittow M. The Making of Byzantium. 600—1025. P. 248–249.

101Shepard J. The origins of Rus’. P. 54–55.

102 Ibid.

103Golden P.B. The Question of Rus’ Qaganate. P. 87.

104 Ibid. P. 88.

105 Ibid. P. 94–95.

106 Ibid. P. 97.

107Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 29–31.

108 Ibid. P. 8.

109Martin J. Medieval Russia. 980—1584. Cambridge, 2007. P. 13.

110 Ibid. P. 2–3.

111 Ibid. P. 13.

112Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 28.

113Franklin S, Shepard J. The Emergence of Rus. P. 55.

114 Ibid. P. 45.

115 Ibid. P. 71.

116Noonan Th. European Russia, c. 500 – c. 1050 / The New Cambridge Medieval History, ed. T. Reuter. Vol. III. Cambridge University Press, 2008. P. 506.

117Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054: A Study of Sources. Brill. Leiden-Boston, 2014. P. 149–155.

118 Ibid. P. 150.

119 Ibid. P. 152.

120 Ibid. P. 161.

121 Ibid. P. 150, 19.

122 Ibid. P. 21.

123 Ibid. P. 107.

124 Ibid. P. 16.

125Golden P.B. The Question of Rus’ Qaganate. P. 91.

126Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 363.

127Martin J. Medieval Russia. P. 2.

128Shepard J. The origins of Rus’. P. 56.

129Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State. P. 81.

130Anderson P. Passages From Antiquity to Feudalism. London, 1974. P. 227.

131Whittow M. The Making of Byzantium. P. 246–247.

132 Ibid. P. 248.

133Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 30.

134Noonan Th. European Russia. P. 508.

135Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State. P. 86.

136Obolensky D. Byzantium and the Slavs. New York, 1994. P. 51.

137Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 187.

138 Ibid. P. 189.

139Raffensperger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988—1 146. Cambridge, 2012. P. 121.

140Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 342–343.

141Whittow M. The Making of Byzantium. P. 256.

142Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 343.

143Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State. P. 92–93.

144 Ibid. P. 93.

145Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 116.

146Shepard J. The origins of Rus’. P. 57.

147Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 118.

148Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 184–189.

149Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 342–343.

150Whittow M. The Making of Byzantium. P. 253.

151 Ibid. P. 253–254.

152Shepard J. The origins of Rus’. P. 56–57.

153Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State. P. 90.

154 Ibid. P. 91.

155Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 121.

156Shepard J. The origins of Rus’. P. 57.

157Noonan Th. European Russia. P. 508.

158Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 120.

159Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 18–19.

160 Ibid. P. 21.

161Shepard J. The origins of Rus’. P. 58.

162 Ibid.

163Obolensky D. Byzantium and the Slavs. P. 56.

164Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 189–190.

165 Ibid. P. 190–191.

166Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 122, 157.

167 Ibid. P. 157–158.

168 Ibid. P. 157.

169 Ibid.

170Whittow M. The Making of Byzantium. P. 259.

171Shepard J. The origins of Rus’. P. 61–62.

172Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 144–146.

173 Ibid. P. 150–151.

174Obolensky D. Byzantium and the Slavs. P. 61.

175Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 191.

176Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 8, 34.

177Whittow M. The Making of Byzantium. P. 259–260.

178 Ibid. P. 261.

179 ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 1. Повесть временных лет. Л., 1926. С. 67.

180Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 9.

181 Ibid.

182Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 10.

183Shepard J. The origins of Rus’. P. 70.

184Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 151.

185Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 346.

186 ПСРЛ. С. 74–75.

187Shepard J. The origins of Rus’. P. 63–64.

188 Ibid. P. 64.

189 Ibid. P. 64–65.

190 Ibid. P. 65.

191 Ibid. P. 65–66.

192 Ibid. P. 66.

193 Ibid. P. 66–67.

194 Ibid. P. 69–70.

195 Ibid. P. 67.

196 Ibid. P. 67–68.

197 Ibid. P. 68.

198Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. 195.

199Shepard J. The origins of Rus’. P. 70.

200 Ibid. P. 70–71.

201 Ibid. P. 71–72.

202 Ibid. P. 72.

203Franklin S. Kievan Rus’ (1015–1125) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge, 2006. P. 75.

204Obolensky D. Byzantine Commonwealth. P. 194.

205Obolensky D. Byzantium and the Slavs. P. 61–62.

206Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 200–201.

207 Ibid. P. 203.

208 Ibid. P. 223–224.

209Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 136–137.

210 Ibid. P. 159.

211 Ibid. P. 160.

212 Ibid. P. 164.

213 Ibid. P. 172.

214Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. P. 346–347.

215 Ibid. P. 347.

216Noonan Th. European Russia. P. 508–509.

217 Ibid. P. 509.

218Noonan Th. European Russia. P. 510.

219 Ibid. P. 510–511.

220Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State. P. 86–91.

221 Ibid. P. 94.

222Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 15.

223 Ibid. P. 25.

224 Ibid. P. 107.

225 Ibid. P. 41.

226Martin J. Medieval Russia. P. 6–7.

227 Ibid. 9—10.

228 Ibid. P. 11.

229 Ibid. P. 12.

230 Ibid. P. 23.

231 Ibid. P. 13.

232 Ibid. P. 27.

233Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 41.

234Franklin S. Kievan Rus’. P. 73–74.

235Franklin S, Shepard J. The Emergence of Rus. P. 190.

236 Ibid. P. 191.

237 Ibid.

238 Ibid. P. 192.

239Franklin S. Kievan Rus’. P. 75, 77.

240 Ibid. P. 75.

241 Ibid. P. 75, 77.

242 Ibid. P. 84.

243 Ibid. P. 85.

244 Ibid.

245Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 317.

246 Ibid. P. 319.

247 Ibid. P. 320.

248Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 26.

249Dimnik M. The Rus’ principalities (1 125—1246) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge, 2006. P. 98.

250Franklin S. Kievan Rus’. P. 78.

251 Ibid. P. 78–79.

252Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 125.

253 Ibid. P. 127.

254 Ibid. P. 114.

255 Ibid. P. 129.

256 Ibid. P. 133.

257 Ibid. P. 115.

258 Ibid. P. 117.

259 Ibid. P. 121.

260Martin J. Medieval Russia. P. 25.

261 Ibid. P. 30.

262 Ibid. P. 35.

263 Ibid. P. 36.

264Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 31.

265Franklin S. Kievan Rus’. P. 78.

266 Ibid. P. 79.

267 Ibid.

268 Ibid. P. 79–80.

269Dimnik M. The Rus’ principalities. P. 99—100.

270Martin J. Medieval Russia. P. 37.

271 Ibid. P. 100–101.

272 Ibid. P. 116–117.

273 Ibid. P. 121.

274 Ibid. P. 98–99.

275Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 2.

276 Ibid. P. 4.

277 Ibid. P. 8–9.

278 Ibid. P. 40, 71.

279 Ibid. P. 48.

280 Ibid.

281 Ibid. P. 51.

282 Ibid. P. 52–53.

283 Ibid. P. 52.

284 Ibid. P. 104.

285 Ibid. P. 109.

286 Ibid. P. 94, 100, 101.

287 Ibid. P. 108–109.

288Raffensperger C. The Kingdom of Rus’. P. 55.

289 Ibid. P. 47–52.

290Raffensperger C. Rusian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlations // Festschrift in Honor of Richard Hellie in Russian History/Histoire Russe 34: 1–4. 2007. P. 153.

291 Ibid. P. 154–159.

292Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 136.

293 Ibid. P. 138.

294 Ibid. P. 53.

295 Ibid. P. 53–54.

296Franklin S. Kievan Rus’. P. 82.

297Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 45.

298Dimnik M. The Title «Grand Prince» in Kievan Rus’ // Medieval Studies 66, 2004. P. 284–285.

299 Ibid. P. 300–301.

300Martin J. Medieval Russia. P. 137–138.

301Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus. P. XIX.

302Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 40.

303 Ibid. P. 41.

304 Ibid. P. 42.

305 Ibid. P. 43.

306 Ibid. P. 44.

307 Ibid. P. 43.

308Obolensky D. Byzantium and the Slavs. P. 83.

309 Ibid. P. 84.

310 Ibid. P. 85.

311 Ibid. P. 86.

312Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. P. 365.

313 Ibid.

314 Ibid. P. 366.

315Obolensky D. Byzantium and the Slavs. P. 93.

316 Ibid. P. 80.

317Вернадский Г.В. Древняя Русь. URL: http://gumilevica.ku-lichki.net/VGV/vgv171.htm#vgv171para03

318Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.; Минск, 2002. С. 115–130.

319Толочко А.П. Очерки начальной Руси. С. 103.

320Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. 269 с.

321Котышев Д.М. Особенности политического развития Южной Руси в XI–XII веках // Вестник Челябинского государственного университета. 2007. № 18 (96). С. 10.

322 Там же.

323Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 129.

324Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект. М., 2009. С. 173–246.

325 Там же. С. 246–300.

326Пузанов В.В. От праславян к Руси: становление Древнерусского государства. СПб., 2017. С. 179–181.

327 Там же. С. 181.

328Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья (историко-археологические очерки). Л., 1982. 249 с.; Дубов И.В. Великий Волжский путь. Л., 1989. 257 с.

329Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. С. 109.

330Raffensperger C. Reimagining Europe. P. 117.

331Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М., 2001. С. 71.

332Назаренко А.В. Русь и Германия при Святославе Игоревиче // История СССР. М., 1990. № 2. С. 60–74; Назаренко А.В. Киевская княгиня – внучка папы Льва IX (1049–1054) и императора Генриха III (1039–1056): Новые данные о внешней политике Руси в 70-х гг. XI в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей. Чтения памяти чл. – корр. АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 18–20 апреля 1994 г. Тез. доклада. М., 1994. С. 26–29; Назаренко А.В. О династических связях сыновей Ярослава Мудрого // Отечественная история. М., 1994. № 4–5. С. 181–194.

333Thomsen V.L.P. The relations between Ancient Russia and Scandinavia, and the origin of Russian state. P. 16–17.

334Петрухин В.Я. Русь и вси языци. Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М.: ЯСК,

2011. С. 70–71.

335Фомин В.В. Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян // Отечественная история. 2008. № 2. С. 176.

336Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. С. 3.

337 Там же. С. 116.

338Свердлов М.Б. Rorik (Hrorikr) i Gordum // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей / VI Чтения памяти В.Т. Пашуто, Москва, 18–20 апр. 1994 г. М.: ИРИ, 1994. С. 37.

339Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 38.

340Мельникова ЕА., Петрухин В.Я. Название «Русь» в этнокультурной истории древнерусского государства (IX–X вв.) // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 24–38.

341Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 531.

342 Там же. С. 532.

343Назаренко А.В. Древняя Русь и славяне (Древнейшие государства Восточной Европы, 2007) / Институт всеобщей истории. М., 2009. С. 370.

344Максимович К.А. Происхождение этнонима «Русь» в свете исторической лингвистики древнейших письменных источников // KANIEKION. Юбилейный сборник в честь 60-летия профессора Игоря Сергеевича Чичурова / Под ред. М.В. Грацианского, П.В. Кузенкова. М., 2006. С. 14–57.

345Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 67.

346Трубачев О.Н. Труды по этимологии. Слово. История. Культура. Т. 2. М., 2004. С. 481.

347Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Комментарии к главе 9 / Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 297–305.

348 Отрывки из исследований о варяжском вопросе С. Гедеонова, с предисловием и замечаниями академика А.А. Куника / Записки Императорской Академии наук. Т. 1. Приложения. СПб., 1862. С. 105.

349Седов В.В. Русский каганат // Отечественная история. М., 1998. № 4. С. 8.

350Петрухин В.Я. «Русский каганат», скандинавы и Южная Русь: средневековая традиция и стереотипы современной историографии // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999 г. Восточная и Северная Европа в средневековье / Отв. ред. Г.В. Глазырина; Отв. секретарь С.Л. Никольский; [Отв. ред. сер. Е.А. Мельникова]. М., 2001. С. 132.

351Толочко А.П. Очерки начальной Руси. С. 124.

352Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. С. 298.

353Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск; М., 1995. С. 151.

354Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. С. 225.

355 Там же. С. 235–236.

356Горский А.А. Государство или конгломерат конунгов? Русь в первой половине X в. // Вопросы истории. 1999. № 8. С. 45.

357Королев А.С. Загадки первых русских князей. М., 2006. С. 75.

358Фомин В.В. Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян. С. 177.

359Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. С. 123.

360 Там же. С. 113.

361Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1985 год. М., 1986. С. 149–157; Назаренко А.В. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1. Древняя Русь. М., 2000. С. 500–518.

362Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 26–27.

363 Там же. С. 27.

364Котышев Д.М. Особенности политического развития Южной Руси в XI–XII веках. С. 9—10.

365Горский А.А. Древнерусская дружина. М., 1989. 124 с.

366Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. С. 114.

367 Там же. С. 115.

368Мельникова Е.А. К типологии становления государств в Северной и Восточной Европе (Постановка проблемы) // Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. Чтения памяти член-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Москва, 13–15 апреля 1992 г. Тезисы докладов. М.: 1992. С. 41.

369Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 67.

370 Там же. С. 65–66.

371Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. С. 295.

372Кузьмин А.Г. Крещение Руси: концепции и проблемы // «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков. М., 1988. С. 23.

373Пресняков А.Е. Организация Церкви на Руси при Владимире // «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков. С. 227–244.

374Никольский Н.К. К вопросу о следах мораво-чешского влияния на литературных памятниках домонгольской эпохи // Вестник АН СССР. 1933. № 8–9. С. 5—18.

375Кузьмин А.Г. Крещение Киевской Руси. М., 2012. 272 с.

376Шушарин В.П. Буржуазная историография Древней Руси. С. 24.

377Михайлова Ю.А. О некоторых направлениях в современной медиевистике и их значимости для изучения Древней Руси // Средневековая Русь. М.: Индрик, 2012. [Вып.] 12: 2016. С. 68.

378Трачевский А. Учебник истории. СПб., 1885. С. 19.

379Данилевский Н.Я. Россия и Европа. С. 198.

380 Там же. С. 220.

381 Перевод с английского выполнен А.В. Федосовым по: C. Raffensperger. The Kingdom of Rus’. Kalamazoo and Bradford, 2017. 92 p.

382 Reimagining Europe: An Outsider Looks at the Medieval EastWest Divide // Medieval Networks in East Central Europe: Commerce, Contacts, Communication, eds. Balazs Nagy, Felicitas Schmieder and Andras Vadas. New York: Routledge, 2018. P. 9—24.

383 Подробнее см.: https://networks.h-net.org/node/3076/pag-es/55813/early-slavic-studies-association

384 Больше информации можно найти на сайте организации – aseees.org

385 То есть Европы как взаимосвязанной системы государств, в которую входили не только западноевропейские, но и восточноевропейские образования, включая Русь.

386Andrzej Poppe. The Sainthood of Vladimir the Great: Veneration in the Making // Christian Russia in the Making. Aldershot, 2007; Mykola Andrusiak and A. Mykytiak. Kings of Kiev and Galicia: On the Occassion of the 700th Anniversary of the Coronation of Danilo Romanovich // Slavonic and East European Review 33, 1955. P. 342–349.

387Florin Curta. Qagan, Khan, or King? Power in Early Medieval Bulgaria (Seventh to Ninth Centuries) // Viator 37, 2006. P. 1 —31.

388Peter Brown. The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, A.D. 200—1000. 2nd ed. Malden: Blackwell, 2003. P. 477. Уолтер де Грей Бёрч перечисляет все титулы, на которые заявляли права англосаксонские и нормадские короли, включая Anglorum basileus в своей работе Index of the Styles and Titles of English Sovereigns // Report of the First Annual Meeting of the Index Society. London, 1879. P. 52–53.

389 The Conversion of Scandinavia: Vikings, Merchants, and Missionaries in the Remaking of Northern Europe. New Haven,

2012. P. 140.

390Leyser, Karl. Medieval Germany and its Neighbours, 900— 1250. London, 1982. P. 216.

391 Оттон III и Генрих IV короновались императорами, как и Генрих III, и все они были коронованы как imperator Romanorum. По этой теме достаточно литературы, но для нашей темы мы обратимся к работам Герда Альтхофа и И.С. Робинсон. Gerd Althoff. Otto III. Trans. Phyllis G. Jestice. University Park, 2003. P. 83–97; Robinson I.S. Henry IV of Germany, 1056—1 106. Cambridge, 1999. P. 230—31.

392 Более подробно см.: Christian Raffensperger. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World.

393 Более подробно см.: Christian Raffensperger. Ties of Kinship. Genealogy and Dynastic Marriage in Kyivan Rus’. Cambridge, 2016.

394 Я предпочитаю обозначать правившую на Руси династию термином «Владимировичи», поскольку я полагаю, что этот термин более точен, чем традиционно используемый термин «Рюриковичи». Рюрик был мифическим основателем династии и стал считаться первопредком лишь значительно позже рассматриваемого периода. Владимир Святославич, напротив, был крестителем Руси и тем, к кому возводили свои родословные все последующие князья. Поэтому я говорю об этих князьях как о потомках Владимира, то есть Владимировичах. Более подробно см.: Donald Ostrowski. Systems of Succession in Rus’ and Steppe Societies // Ruthenica, 11,2012. P. 29–58.

395 Перевод приводится по: Джильс Флетчер. О государстве русском. М.: Захаров, 2002. Комментарии: Проезжая по Московии. М., 1991.

396Giles Fletcher. Of the Russe Commonwealth / Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers, ed. Lloyd E. Berry and Robert O. Crummey. Madison, 1968. P. 145. Другие путешественники также использовали титул «герцог» (duke), например сэр Томас Рэндольф, который встречал «длинного герцога», князя Вяземского (The Account of Sir Thomas Randolph / Rude and Barbarous Kingdom. P. 69). Ричард Ченслор также переводит «князь» термином «герцог», когда пишет о титуле Ивана IV в книге The Great Duke of Muscovy and Chief Emperor of Russia: The Voyage of Richard Chancellor / Rude and Barbarous Kingdom. P. 26.

397Kollman, Nancy Shields. Collateral Succession in Kievan Rus’ // Harvard Ukrainian Studies, 14, 1990. P. 46–47.

398 Оксфордский словарь английского языка дает следующее определение титулу «великий герцог»: «1. а. Титул суверенного правителя европейского государства (великого герцогства); в данном значении располагается на одну ступень ниже короля; b. В дореволюционной России – титул сына императора. Похоже, что впервые данный титул был принят правителями Тосканы в XVI в. До Петра Великого правитель России в практике европейской дипломатии титуловался как великий князь (Grand Duke) Московии».

399Snorre Sturlason. Heimskringla or The Lives of the Norse Kings, ed. Erling Monsen, trans. A.H. Smith. New York, 1990. P. 118 n. 2.

400Henricus Lettus. The Chronicle of Henry of Livonia. Translated by James A. Brundage. New York, 2003. Bk. 1 n. 39; bk. 3 n. 8.

401 Ottonian Germany: The “Chronicon” of Thietmar of Merseburg. Translated by David A. Warner. Manchester, 2001. Bk. 7, chaps. 72–74.

402 Тут стоит упомянуть о правителях Галицко-Волынской земли, которые в XIII в. получили от папы титул rex и которые в англоязычной историографии, особенно в работах украинских исследователей, часто называются «королями» (king) (Andrusiak and Mykytiak. Kings of Kiev and Galicia; Isaievych. On the Titu-lature of Rulers in Eastern Europe).

403 Стоит кратко отметить, что изменения, о которых мы здесь говорим, касаются в первую очередь англоязычной историографии. И хотя попытка «превратить» князя в короля в украинском и русском языках была бы делом нужным и правильным с исторической точки зрения, изменения не обязательно должны касаться только перевода титула, но самого понимания того, чем был князь в рассматриваемый период.

404Poe M. A People Born to Slavery. P. 169, 195.

405Patrick J. Geary. Barbarians and Ethnicity // Late Antiquity: A Guide to the Postclassical World, ed. Peter Brown, G.W. Bowersock, and Oleg Grabar. Cambridge, 1999.

406Geary P. Barbarians and Ethnicity. P. 112.

407Christiansen, Eric. Norsemen in the Viking Age. Oxford, 2002. P. 161.

408Snorri Sturluson. Heimskringla, ed. Bjarni Adalbjarnarson, vol. 1. Reykjavik: Hid Islenzka Fornritagelag, 1951. P. 94, 99, 103–104.

409Winroth, Anders. The Conversion of Scandinavia: Vikings, Merchants, and Missionaries in the Remaking of Northern Europe. New Haven, 2012. P. 1, 2, 60, 99, 100, 101, 138–141, 143, 145.

410Francis John Byrne. Irish Kings and High-Kings. Dublin: Four Courts, 1973; 2nd ed., 2001. P. 7. Барт Джарски оценивал эту цифру в 100, но отмечал, что она постоянно менялась, но в любом случае оставалась довольно-таки внушительной (Bart Jaski. Early Irish Kingship and Succession. Dublin, 2000. P. 37).

411Byrne F.J. Irish Kings and High-Kings. P. 41; Jaski B. Early Irish Kingship. P. 38.

412 Стоит отметить, что по проблеме королевской власти в Ирландии существует огромное количество литературы, и здесь мы даем лишь упрощенное представление о данном вопросе в рамках сравнительного обзора. Приведем несколько примеров работ по данной теме: Charles Doherty. Kingship in Early Ireland // The Kingship and Landscape of Tara, ed. Edel Bhreathnach. Dublin, 2005. P. 12–13; Byrne F.J. Irish Kings and High-Kings. P. 42–43, 256—71; Charles-Edwards T.M. Early Christian Ireland. Cambridge, 2000. P. 482, 519–520.

413Byrne F.J. Irish Kings and High-Kings. P. 7, 259. Хотя здесь могут быть разные варианты, так как святой Патрик, без какой-либо логики и последовательности, в своих письмах использовал титулы reges и regules для обозначения правителей Ирландии. Doherty. Kingship in Early Ireland. P. 3–4.

414Byrne F.J. Irish Kings and High-kings. London, 1973. P. 41.

415Geary P. Barbarians and Ethnicity. P. 127.

416Asser. Life of King Alfred. Trans. Simon Keynes and Michael Lapidge / Alfred the Great: Asser’s Life of King Alfred and other Contemporary Sources. New York, 1983. Chap. 80; Asser. Annales Rerum Gestarum Alfredi Magni, trans. Franciscus Wise, 1722. P. 49. For Aethelwulf. Life of King Alfred. Chap. 12.

417 Egil’s Saga, trans. Bernard Scudder, in The Sagas of the Icelanders: A Selection. New York, 2001. P. 81.

418 Cosmae chronica Boemorum, ed. D. Rudolfo Kopke, Monumenta Germaniae Historica Scriptores 9, ed. George Pertz, Hannover, 1851. Bk. 2, chaps. 2, 5, 20; bk. 3, chaps. 16, 27, 34, 35, 36, 41, 51. По поводу Болеслава I как rex см. bk. 1, chap. 41, хотя переводчик английского издания Козьмы отмечает, что он не упоминает принятие Болеславом нового титула. The Chronicle of the Czechs by Cosmas of Prague, trans. Lisa Wolverton. Washington, DC, 2009, n. 339. Галл Аноним дает нам другой взгляд на эту титулатуру: Gesta Principum Polonorum: The Deeds of the Princes of the Poles, ed. and trans. Paul W. Knoll and Frank Schaer. New York, 2003. P. 37 (о коронации Оттона III), and n. 116 (о других возможных коронациях правителей Польши).

419Althoff, Gerd. Otto III. Translated by Phyllis G. Jestice. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 98—103.

420Cowdrey, H.E.J. Pope Gregory VII 1073–1085. Oxford: Clarendon Press, 1998. P. 452.

421 Heimskringla, 1: 253, 341, 342, 343.

422 Повесть временных лет (ПВЛ) титулует польского правителя «князем» (с. 996, 1102), как Киевская хроника (с. 1146 помимо прочего) – правителя Богемии (с. 1149). Для нашей работы мы использовали перевод Дональда Островского, хотя цитирование идет по годам, поэтому читатель может в случае необходимости использовать как английский, так и русский вариант: The Povest’ vremennykh let: An Interlinear Collation and Paradosis, ed. Donald Ostrowski, David Birnbaum, and Horace G. Lunt. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004, online at http://clover.slavic.pitt.edu/pvl/ost1.html; ПВЛ, 1102, Ипатьевская летопись. Т. 2 // Полное собрание русских летописей. М., 2001. 1146, 1 149.

423Макс Фасмер. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1986. С. 266. Хочу выразить благодарность Биллу Дардену из Университета Чикаго за помощь в понимании лингвистических моментов. См. Также: Andrusiak and Mykytiak. Kings of Kiev and Galicia. P. 342. Ярослав Исаевич выражает несколько другое мнение, хотя и вскользь (Iaroslav Isaievych. On the Titu-lature of Rulers in Eastern Europe // Journal of Ukrainian Studies 29, 2004. P. 219).

424 Аналогично Петр Борон написал монографию, посвященную титулатуре славянских, в том числе русских, правителей в X–XII вв. Книга написана на польском и мало чем может помочь тем западным медиевистам, которые незнакомы с польской историографией. Даже в этом тщательном и обоснованном исследовании «князь» в краткой английской аннотации переводится как prince. (Piotr Boron. Kniaziowie, krblowie, carowie…: Tytuty i nazwy wtadcbw slowiahskich we wczesnym sredniowieczu. Katowice, 2010). Благодарю Якоба Кабала, который обратил мое внимание на эту книгу и нашел для меня ее экземпляр.

425Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 127–135; Andrzej Poppe. On the Title of the Grand Prince in the Tale of Ihor’s Campaign // Eucharisterion: Essays Presented to Omeljan Pritsak on His Sixtieth Birthday by his Colleagues and Students, ed. Ihor Sevcenko and Frank E. Sysn, with the assistance of Uliana M. Pasicznyk, Harvard Ukrainian Studies 3–4. Cambridge, 1979—80. P. 684—85. Исключением здесь является Мартин Димник, который считает, что этот титул использовался правителями Киева начиная с Ярослава Мудрого (Martin Dimnik. The Title «Grand Prince» in Kievan Rus’. Mediaeval Studies 66, 2004. P. 253–312). По этому вопросу существует обширная историография. Толочко лишь вкратце изложил эту тему, а Поппе – более подробно в Words that Serve the Authority: On the Title of ‘Grand Prince’ in Kievan Rus’ // Christian Russia in the Making. Aldershot, 2007. P. 159—91. Толочко, используя нелетописные сведения, предполагает, что титул обозначал старшего члена рода, в то время как Поппе полагает, что он использовался в качестве хвалебного в панегириках (Толочко А.П. Князь в Древней Руси. С. 133; Poppe. On the Title of the Grand Prince. P. 684—85).

426Sawyer, Birgit and Peter. Medieval Scandinavia: From Conversion to Reformation, circa 800—1500. Minneapolis, 1993. P. 91–92.

427 Ипатьевская летопись, например, 1144. Новгород, особенно после 1136 г., был, вероятнее всего, совершенно независим от Киева, хотя при этом участвовал в русской политике, приглашая наиболее выдающихся князей, чтобы укрепить свое положение среди русских княжеств.

428 Это общепринятая трактовка, основанная на самом тексте «Правды», хотя сохранившиеся копии относятся к более поздним временам (Daniel Kaiser. The Growth of the Law in Medieval Russia. Princeton: Princeton University Press, 1980. P. 43). Многие из положений документа, известного как Правда Ярослава, относятся к варягам и преступлениям, совершенным ими или против них, что заставляет некоторых исследователей полагать, что этот документ был создан в или для Новгорода, где они присутствовали в большом количестве. Саймон Франклин также считал, что роль христианского законодателя, возможно, мотивировала Ярослава (p. 221) (Franklin and Shepard. The Emergence of Rus’. P. 219–224).

429Berend, Nora, Przemyslaw Urbanczyk, and Przemyslaw Wiszewski. Central Europe in the High Middle Ages: Bohemia, Hungary and Poland c. 900—c. 1300. Cambridge, 2013. P. 158.

430Franklin and Shepard. Emergence of Rus’. P. 286—88; Kaiser. The Growth of the Law. P. 43. Такое сотрудничество может быть скорее летописным мифом, чем реальностью.

431 Как А.В. Назаренко, так и А.П. Толочко тоже писали о корпоративной природе власти Рюриковичей (Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР, 1985. С. 149–157; А.П. Толочко. Князь в Древней Руси. С. 132).

432Byrne, 1973. P. 43–45.

433 Примером может служить жалоба новгородцев, что ростовский князь собирает дань на территории Новгорода. Ипатьевская летопись, 1148. Подробнее об этом см.: Franklin and Shepard. The Emergence of Rus’. P. 334.

434Franklin, Simon and Jonathan Shepard. The Emergence of Rus. P. 334.

435Sawyer. Medieval Scandinavia. P. 91.

436Bernhardt, John W. Itinerant Kingship and Royal Monasteries in Early Medieval Germany, c. 936—1075. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 38.

437 Георгий Вернадский отмечает, говоря о финансах Древней Руси, что, хотя регулярное налогообложение и было установлено, к нему применялись термины, которые использовались для описания сбора дани, поэтому мы будем продолжать использовать слово «дань», чтобы описать этот процесс. (George Vernadsky. Kievan Russia, 2nd ed. New Haven, 1976. P. 189—92, 190, об использовании слова «дань»). Похожая ситуация существует в Польше, где наиболее ранняя хроника за авторством Галла Анонима не дает существенной информации о налогообложении, но зато говорит о дани. И лишь позднее, начиная с XIII в., появляется более стандартизированная практика налогообложения (Berend, Urbanczyk, and Wiszewski. Central Europe in the High Middle Ages. P. 282–283).

438Bernhardt. Itinerant Kingship and Royal Monasteries in Early Medieval Germany. P. 56–60.

439Sawyer. Medieval Scandinavia. P. 91.

440Bernhardt. Itinerant Kingship and Royal Monasteries in Early Medieval Germany. P. 47.

441 Lamberti Hersfeldensis Annales, ed. V.Cl. Lud. Frid. Hasse / Monumenta Germaniae Historica Scriptores 5, ed. George Pertz. Hannover, 1844, s.a. 1075; Annales Augustani / Monumenta Germaniae Historica Scriptores 3, ed. George Pertz. Hannover, 1839, s.a. 1089.

442Thietmar of Merseburg. Chronica, ed. J.M. Lappenberg / Monumenta Germaniae Historica Scriptores 3, ed. George Pertz. Hannover: Impensis Bibliopolii Aulici Hahniani, 1839; repr., Leipzig, 1925. Bk. 6, chap. 37; bk. 7, chaps. 48, 52; bk. 8, chap. 16.

443 Annalista Saxo / Monumenta Germaniae Historica SS 6, ed. George Pertz. Hannover, 1844, s.a. 1103.

444Bruno of Querfurt. List Brunona do Henryka II, ok. 1008 / Monumenta Poloniae Historica, vol. 1., ed. August Bielowski. Lwow, 1864. P. 224.

445Soloviev A.V. «Reges» et «Regnum Russiae» au Moyen Äge // Byzantion 36, 1966. P. 150.

446 См. Raffensperger C. Ties of Kinship.

447 Wilhelmi Abbatis Genealogia Regum Danorum / Scriptores minores historiae danicae medii avi, vol. 1, ed. M.C.L. Getz. Kobenhaven, 1917. P. 184.

448 Целиком фраза выглядит следующим образом: «Duobus fratribus Russorum regibus de regno contendentibus, alter eorum a consortio regni pulsus, interpellat Heinricum imperatorem, se et regnum Russorum ei submittens, si eius auxilio regno restitueretur» (Siegebert of Gembloux. Chronica Sigeberti Gemblacensis // Monumenta Germaniae Historica Scriptores 6, ed. George Pertz. Hannover: Impensis Bibliopolii Avlici Hahniani, 1844, s.a. 1073).

449 Конечно, с этим утверждением не все согласятся, и оно необязательно не менялось с течением времени. Пшемыслав Урбанчук отмечает сложность в понимании титулатуры правителей Северной Европы в раннее Средневековье. В частности, он обращает внимание на различие, которое, как я считаю, не было общепринятым и распространенным в XI–XII вв., а именно на проблему церковной коронации (или ее отсутствия) для указанных правителей. Хотя эта тема достойна более подробного изложения, тот простой факт, что континентальные средневековые латинские источники наделяют многих нехристианских или раннехристианских правителей Скандинавии титулом rex, ставит под сомнение важность церковной коронации (Przemyslaw Urbanczyk. What Did Early Medieval Authors Know about Structures of Governance and Religion in Northern Central Europe? (A Comment on M. Hardt) // Trade and Communication Networks of the First Millennium AD in the Northern Part of Central Europe: Central Places, Beach Markets, Landing Places and Trading Centres, ed. Babette Ludowici et al. Hannover: Niedersächsisches Landesmuseum, 2010. P. 357).

Есть также противоположный пример, из позднейшей истории Восточной Европы: в XVI в. западные авторы описывали Московию исходя из своих собственных представлений и концепций.

Маршалл Поу тщательно изучил этот вопрос и отметил, что европейцы использовали свои устоявшиеся идеи о типах государства и что «Московию втиснули в эти теоретические рамки». В дальнейшем другие авторы использовали эти описания, чтобы подтвердить уже свои собственные идеи, основывавшиеся на тех же более ранних работах. В результате, как выразился Поу, получался «круг цитирования», который служил для подтверждения самого себя, а не для более точного описания московитской действительности (Marshall T. Poe. «A People Born to Slavery»: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, 2000. P. 169, 195).

450Henricus Lettus. Heinrici Chronicion Lyvoniae, published by Wilhelm Arndt. Hannover, 1874. В Хронике такие моменты встречаются регулярно.

451Горский А.А. Два «неудобных» факта из биографии Александра Невского // Александр Невский и история России. Материалы научно-практической конференции 26–28 сентября 1995 года. Новгород, 1995. С. 64–65.

452 Например, «Ic coning Jeretslawe coning Jeretslawen sone». П.В. Петрухин. О датировке списка А договора Смоленска с Ригой и Готским берегом // Лингвистическое источниковедение и история русского языка. Москва: Древлехранилище, 2013. С. 168. Благодарю Энн Клеймолу за то, что обратила мое внимание на работу Павла Петрухина, а также его самого за то, что поделился pdf-версией своей статьи. Петрухин переводит эту фразу так: «Я князь Ярослав, сын князя Ярослава», используя титул «князь» для перевода на русский слова coning, что еще больше усложняет проблему.

453Karl Ferdinand Werner. Kingdom and Principality in Twelfth-Century France // The Medieval Nobility: Studies on the Ruling Classes of France and Germany from the Sixth to the Twelfth Century, ed. Timothy Reuter. Amsterdam: North-Holland, 1979. P. 244 n. 3. «Его использование перешло от императоров поздней Античности к новым королям Запада, а от них – к правителям не королевского достоинства». Любой правитель, даже не имеющий королевского титула, управлявший определенной территорией и живущими на ней людьми, мог быть назван князем (princeps).

454 Historia Norwegia, ed. Inger Ekrem and Lars Boje Mortensen, trans. Peter Fisher. Copenhagen, 2003. Chap. 9, pp. 80–81. Хотя Historia Norwegia также использует титул rex для правителя Руси: chap. 17, pp. 90–91; chap. 18, pp. 104—05.

455Werner. Kingdom and Property. P. 243–244.

456Bruno of Querfurt. List Brunona do Henryka II, ok. 1008. P. 224.

457 Heimskringla, 1: 230, 232, 251, 252, 291, 338; 2: 144, 147, 148, 328, 339, 343, 415; 3: 69, 70, 76, 90, 258, 375. Morkinskinna, ed. C.R. Unger. Christiana: Det for B.M. Bentzen’s Bogtrykkeri, 1867. P. 1, 2, 3, 4, 6, 15, 16, 17, 169. Fagrskinna, ed. C.R. Unger and P.A. Munch. Christiania: Trykt hos P.T. Malling, 1847. P. 55, 69, 78, 78, 88, 94, 95, 106, 107, 108, 112, 144, 163.

458 Heimskringla, 3: 375.

459Raffensperger C. Reimagining Europe. Chap. 1; Kaldellis, Anthony. Hellenism in Byzantium: The Transformations of Greek Identity and the Reception of the Classical Tradition. Cambridge, 2007. P. 109–110.

460Ihor Sevcenko. Re-Reading Constantine Porphyrogenitus // Byzantine Diplomacy: Papers from the Twenty-Fourth Spring Symposium of Byzantine Studies, Cambridge, March 1990, ed. Jonathan Shepard and Simon Franklin. Brookfield, 1992. P. 189—94. Джонатан Шепард рассматривает эту информацию как, в целом, точную, хотя и ситуативно (The Uses of ‘History’ in Byzantine Diplomacy: Observations and Comparisons // Porphyrogenita: Essays on the History and Literature of Byzantium and the Latin East in Honour of Julian Chrysostimides, ed. J. Chrysostimides et al. London, 2003. P. 111).

461Comnena, Anna. The Alexiad of Anna Comnena. Translated by E.R.A. Sewter. New York, 1969. Bk. 1, chap. 1, n. 5.

462 Ioannis Cinnami Epitome rerum ab Ioanne et Alexio Comne-nis gestarum. In Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae, ed. Augustus Meineke. Bonn: Ed. Weberi, 1836. Bk. 1, pp. 1 15, 235; John Scylitzes. Ioannis Scylitzae Synopsis Historiarum, ed. Ioannes Thurn. Berlin, 1973. P. 240; De cerimoniis aulae Byzantinae, ed. I.I. Reiske. Bonn: Ed. Weberi, 1829 / Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae, ed. B.G. Niebuhrii, vol. 9. P. 594. Джеффри Фезер-стоун перевел отрывки из «О церемониях», которые касались Ольги, на английский язык, а также предложил свои идеи по поводу титула «архонтисса» как официального титула правителя Руси (Jeffrey Featherstone. Ol’ga’s visit to Constantinople // Harvard Ukrainian Studies 14, 1990. P. 293–312). Анджей Поппэ также полагает, что титул «великий князь», обычно переводимый как grand prince, который используется в договорах Руси и Византии X в., сохранился в ПВЛ всего лишь как дословный перевод греч. megas arkhon, который использовался для обозначения правителя Руси в византийской корреспонденции XII в. (Andrzej Poppe. On the Title of Grand Prince in the Tale of Ihor’s Campaign // Eucharisterion. P. 685–686).

463 Джон Файн отмечает, что титул «архон» использовался византийцами и для правителей болгар, даже для Симеона, которого в Болгарии обычно титулуют «царем». Файн также переводит «архон» как prince в примечаниях к своей статье (John V.A. Fine, Jr. The Early Medieval Balkans: A Critical Survey from the Sixth to the Late Twelfth Century. Ann Arbor, 1983. P. 155–156).

464Jonathan Shepard. Byzantium and Russia in the Eleventh Century: A Study in Political and Ecclesiastical Relations. PhD Dissertation, Oxford, 1973. P. 74.

465 The Old Rus’ Kievan and Galician-Volhynian Chronicles: The Ostroz’kyj (Xlebnikov) and cetvertyns’kyj (Pogodin) Codices. Om-eljan Pritsak, Introduction. Cambridge, 1990. P. XX.

466 Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под ред. С.Н. Валка. М., 1949. Грамоты 28, 103.

467Simon Franklin. Writing, Society and Culture in Early Rus’, c. 950—1300. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 103 n. 81. Янин В.Л., Гайдуко П.Г. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. 3: Печати, зарегистрированные в 1970–1996 гг. М., 1998. С. 13–14.

468Franklin S. Writing, Society and Culture. P. 72–73; Высоцкий С.А. Древнерусские надписи Софии Киевской, XI–XIV вв. Т. 1. Киев: Наукова думка, 1966; содержит разнообразные примеры из Киева, например на с. 18, 35, 42.

469Ilarion. Encomium to Volodimer / Sermons and Rhetoric of Kievan Rus’, translated by Simon Franklin. Cambridge, 1991. P. 17–26.

470Hanak, Walter K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 135–148; Isaievych, Iaroslav. On the Titu-lature of Rulers in Eastern Europe // Journal of Ukrainian Studies 29, 2004. P. 220.

471Franklin S. Writing, Society and Culture. P. 72; Высоцкий С.А. Древнерусские надписи Софии Киевской. С. 39.

472Simon Franklin. The Empire of the Rhomaioi as Viewed from Kievan Russia: Aspects of Byzantino-Russian Cultural Relations // Byzantium – Rus’ – Russia: Studies in the Translation of Christian Culture. Burlington: Ashgate, 2002. С. 528—29. Титул «царь» также рассматривается Толочко, который отмечает, что существует множество его интерпретаций, включая присваивание имперской власти (Толочко. Князь в Древней Руси. С. 135–138). Не так давно Уолтер Хэнак писал о религиозном смысле титула «царь» (который переводится как «цезарь», а не «император») для Владимира Святославича и также отметил нестыковку между ним и титулом «князь» (Hanak W. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’. P. 49–50).

473Franklin S. Writing, Society and Culture. P. 103—04; Актовые печати Древней Руси X–XV вв. / Под ред. В.Л. Янина. Т. 1. Печати X – начала XIII в. М., 1970. С. 15–19.

474Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси, печать 25.

475Raffensperger С. Reimagining Europe. Chap. 1.

476Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII веков. М.: Языки Русской Культуры, 2001. С. 155–156.

477 Венгерские хроники единодушны в отношении титула своих правителей после принятия ими христианства. См., например: Annales Posonienses, ed. Emericus Madszar / Scriptores Rerum Hungaricarum, ed. Emerus Szentpetery, vol. 1. Budapest: Academia Litter. Hungarica atque Societate Histo. Hungarica, 1937; Chronici Hungarici, ed. Alexander Domanovszky / Scriptores Rerum Hungaricarum; The Hungarian Illuminated Chronicle – Chron-ica De Gestis Hungarorum, ed. Dezso Dercesnyi. Budapest, 1969.

478 Пал Энгел отмечает, что король Стефан имел как титул rex, так и собственно венгерский титул (The Realm of St Stephen: A History of Medieval Hungary, 895—1526, trans. Tamas Palos-falvi. London, 2005. P. 28); Анна Комнина называет венгерского правителя «краль» (Alexiad, bk. 13, p. xii).

479Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 155–156. Энгел отмечает, что оно происходит от Карла Великого (Realm of St. Stephen, p. 28). Питер Голден также считает, что оно попало к славянам через полабских славян и приобрело форму «король» (Peter B. Golden. «Ascent by Scales»: The System of Succession in Kievan Rus’ in a Eurasian Context // States, Societies, Cultures: East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski, ed. Janusz Duzinkiewicz. New York, 2004. P. 235).

480Franklin and Shepard. Emergence of Rus. P. 272. Вторичные византийские источники постоянно называют этих правителей «вождями». Michael Angold. The Byzantine Empire, 1025–1204: A Political History. New York: Longman, 1997. P. 132–133; Paul Stephenson. Byzantium’s Balkan Frontier: A Political Study of the Northern Balkans, 900—1204. Cambridge, 2000. P. 101.

481Franklin, Simon. The Empire of the Rhomaioi as Viewed from Kievan Russia: Aspects of Byzantino-Russian Cultural Relations // Byzantium – Rus’ – Russia: Studies in the Translation of Christian Culture. Burlington, 2002. P. 507–537.

482Kazhdan, Alexander. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries // Harvard Ukrainian Studies, 12/13, 1988/89. P. 425.

483Raffensperger С. Reimagining Europe. P. 54–55.

484 Подобного рода высказывания делались неоднократно. Приведу два примера. «В 1051 г. стареющий Генрих женился на Анне Русской, дочери великого князя Ярослава Киевского» (Constance B. Bouchard. Consanguinity and Noble Marriages in the Tenth and Eleventh Centuries // Speculum 56, 1981. P. 277). «София, дочь князя Володаря Новгородского и его шведской жены Рихецы Шведской, вышла замуж за Вальдемара I Великого» (Inge Skovgaard-Petersen, Nanna Damsholt. Queenship in Medieval Denmark // Medieval Queenship, ed. John Carmi Parsons. Gloucestershire: Sutton, 1994. P. 41).

485 Конечно, наиболее правильной была бы следующая формулировка: Ярослав, князь (king) русов, выдал замуж свою дочь Анну за Генриха, короля франков; однако здесь не место углубляться в детали титулования.

486Bouchard, Constance B. Consanguinity and Noble Marriages. P. 277, 287.

487 Многие замечательные ученые расширяют наши представления о средневековом мире, но наиболее интересной в этом отношении мне кажется работа Ильдара Гарипзанова. Особенно импонирует то, что он перевел свои работы на английский, чтобы они были доступны более широкой аудитории. «Historical Narratives and Christian Identity on a European Periphery: Early History Writing in Northern, East-Central, and Eastern Europe (c. 1070–1200)», ed. Ildar Garipzanov. Turnhout: Brepols, 2011; «Saints and their Lives on the Periphery Veneration of Saints in Scandinavia and Eastern Europe (c. 1000–1200)», ed. Ildar Garipzanov and Haki Thor Antonsson. Turnhout: Brepols, 2010; «Franks, Northmen, and Slavs: Identities and State Formation in Early Medieval Europe», ed. Ildar Garipzanov, Patrick Geary, and Przemyslaw Urbanczyk. Turnhout: Brepols, 2008.

Библиографический список

Источники

1. Comnena, Anna. The Alexiad of Anna Comnena. Translated by E.R.A. Sewter. New York: Penguin Books, 1969.

2. Cosmas of Prague. The Chronicle of the Czechs by Cosmas of Prague. Translated by Lisa Wolverton. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2009.

3. Fletcher, Giles. Of the Russe Commonwealth. In Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers, edited by Lloyd E. Berry and Robert O. Crummey. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

4. Fletcher, Jiles. Of the Russe Common Wealth / Russia at the close of the sixteenth century. London, 1856. 392 p.

5. Gesta Principum Polonorum: The Deeds of the Princes of the Poles. Edited and translated by Paul W. Knoll and Frank Schaer. New York: Central European University Press, 2003.

6. Henricus Lettus. The Chronicle of Henry of Livonia. Translated by James A. Brundage. New York: Columbia University Press, 2003.

7. Ilarion. Encomium to Volodimer. In Sermons and Rhetoric of Kievan Rus’, translated by Simon Franklin, pp. 17–26. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991.

8. Ottonian Germany: The “Chronicon” of Thietmar of Merseburg. Translated by David A. Warner. Manchester: Manchester University Press, 2001.

9. Sturluson, Snorri. Heimskringla: History of the Kings of Norway. Translated by Lee M. Hollander. Austin: University of Texas Press, 1964.

10. The Hungarian Illuminated Chronicle – Chronica De Gestis Hungarorum. Edited by Dezso Dercesnyi. Budapest: Corvina Press, 1969.

11. The Povest’ vremennykh let: An Interlinear Collation and Paradosis. Compiled and edited by Donald Ostrowski, with David Birnbaum and Horace G. Lunt. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

12. The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text. Edited and translated by Samuel Hazzard Cross and Olgerd P. Sherbowitz-Wetzor. Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1953.

13. Флетчер Джильс. О государстве русском. М.: Захаров, 2002. Комментарии: Проезжая по Московии. М.: Международные отношения, 1991. 176 с.

14. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М.: Наука, 1991. 496 с.

15. ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 1: Повесть временных лет. Изд. 2. Л., 1926.

Литература

1. Abels, Richard. The Historiography of a Construct: ‘Feudalism’ and the Medieval Historian. History Compass 7 (2009): 1008–1031.

2. Althoff, Gerd. Otto III. Translated by Phyllis G. Jestice. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

3. Anderson P. Passages From Antiquity to Feudalism. London: New Left Books, 1974. 305 p.

4. Andrusiak, Mykola and A. Mykytiak. Kings of Kiev and Galicia: On the Occassion of the 700th Anniversary of the Coronation of Danilo Romanovich. Slavonic and East European Review 33 (1955): 342–349.

5. Angold, Michael. The Byzantine Empire, 1025–1204: A Political History. New York: Longman, 1997.

6. Berend, Nora. Przemyslaw Urbanczyk, and Przemyslaw Wisze-wski. Central Europe in the High Middle Ages: Bohemia, Hungary and Poland c. 900—1300. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

7. Bernhardt, John W. Itinerant Kingship and Royal Monasteries in Early Medieval Germany, c. 936—1075. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

8. Bouchard, Constance B. Consanguinity and Noble Marriages in the Tenth and Eleventh Centuries. Speculum 56 (1981): 268–287.

9. Byrne F.J. Irish Kings and High-kings. London: Batsford, 1973.

10. Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Volume I. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire. Blackwell Publishers, 2001. 472 p.

11. Christiansen, Eric. Norsemen in the Viking Age. Oxford: Blackwell, 2002.

12. Cowdrey H.E.J. Pope Gregory VII 1073–1085. Oxford: Clarendon Press, 1998.

13. Curta, Florin. Qagan, Khan, or King? Power in Early Medieval Bulgaria (Seventh to Ninth Centuries). Viator 37 (2006): 1—31.

14. Dimnik M. The Rus’ principalities (1 125-1246) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge University Press, 2006. P. 98—127.

15. Dimnik, Martin. The Title ‘Grand Prince’ in Kievan Rus’. Mediaeval Studies 66 (2004): 253–312.

16. Dimnik, Martin. The Dynasty of Chernigov 1054—1 146. Toronto: Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1994.

17. Doherty, Charles. Kingship in Early Ireland. In The Kingship and Landscape of Tara, edited by Edel Bhreathnach, pp. 1—31. Dublin: Four Courts, 2005.

18. Engel, Pal. The Realm of St Stephen: A History of Medieval Hungary, 895—1526. Translated by Tamas Palosfalvi. London: Tauris, 2005.

19. Engerman D. Know Your Enemy. The Rise and Fall of America’s Soviet Experts. Oxford University Press, 2009. 459 p.

20. Fedosov A.V. On the Problematic Issues of the Political Anthropology. European Science and Technology. Materials of the IX International Research and Practice Conference. Vol. I. December 24–25, 2014. Munich, Germany, 2014. Pp. 326–334.

21. Fine, John V.A. The Early Medieval Balkans: A Critical Survey from the Sixth to the Late Twelfth Century. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1983.

22. Forte, Angelo, Richard Oram, and Frederik Pedersen. Viking Empires. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

23. Franklin S. Kievan Rus’ (1015–1125) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge University Press, 2006. P. 73–98.

24. Franklin S, Shepard J. The Emergence of Rus. 750—1200. New York: Longman Publishing. 1996. 450 p.

25. Franklin, Simon and Jonathan Shepard. The Emergence of Rus, 750—1200. New York: Longman, 1996.

26. Franklin, Simon. The Empire of the Rhomaioi as Viewed from Kievan Russia: Aspects of Byzantino-Russian Cultural Relations. In Byzantium – Rus’—Russia: Studies in the Translation of Christian Culture, pp. 507–537. Burlington: Ashgate, 2002.

27. Franklin, Simon. Writing, Society and Culture in Early Rus’, c. 950—1300. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

28. Franks, Northmen, and Slavs: Identities and State Formation in Early Medieval Europe. Edited by Ildar H. Garipzanov, Patrick J. Geary, and Przemyslaw Urbanczyk. Turnhout: Brepols, 2008.

29. Geary, Patrick J. The Myth of Nations: The Medieval Origins of Europe. Princeton: Princeton University Press, 2002.

30. Glazyrina G. [Rev.:] Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus, 750—1200/ L.; N.Y., 1996 // Saga-Book. Viking Society for Northern Research. Vol. XXV, 1998–2001. P. 427–430.

31. Golden P.B. The Question of Rus’ Qaganate // Archivum Eurasiae medii aevi II, 1982. P. 77–97.

32. Golden, Peter B. ‘Ascent by Scales’: The System of Succession in Kievan Rus’ in a Eurasian Context. In States, Societies, Cultures: East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski, edited by Janusz Duzinkiewicz, pp. 229–258. New York: Ross, 2004.

33. Hanak W.K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054: A Study of Sources. Brill. Leiden-Boston,

2014. 204 p.

34. Hanak, Walter K. The Nature and the Image of Princely Power in Kievan Rus’, 980—1054. Leiden: Brill, 2013.

35. Handlin O. The Capacity of Quantative History // Perspectives in American History. Cambridge (Mass.), 1975. Vol. IX. P. 25–48.

36. Historical Narratives and Christian Identity on a European Periphery: Early History Writing in Northern, East-Central, and Eastern Europe (c. 1070–1200). Edited by Ildar Garipzanov. Turnhout: Brepols, 2011.

37. Isaievych, Iaroslav. On the Titulature of Rulers in Eastern Europe. Journal of Ukrainian Studies 29 (2004): 219–244.

38. Jackson, Peter. The Mongols and the West, 1221–1410. Harlow: Pearson, 2005.

39. Kaldellis, Anthony. Hellenism in Byzantium: The Transformations of Greek Identity and the Reception of the Classical Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

40. Kaldellis, Anthony. The Byzantine Republic: People and Power in New Rome. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

41. Kazhdan, Alexander. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries. Harvard Ukrainian Studies, 12/13 (1988/89): 414–429.

42. Kollman, Nancy Shields. Collateral Succession in Kievan Rus’. Harvard Ukrainian Studies 14 (1990): 377–387.

43. Kovalev R.K. Thomas S. Noonan, 1938–2001 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 3.2 (2002). P. 369–371.

44. Leyser, Karl. Medieval Germany and its Neighbours, 900— 1250. London: Hambledon, 1982.

45. Martin, Janet. Medieval Russia, 980—1584. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. 507 p.

46. Mikhailova, Yulia. Property, Power, and Authority in Rus’ and Latin Europe, c. 1000–1236. Michigan: ARC-Humanities Press, forthcoming.

47. Noonan Th. European Russia, c. 500—1050 / The New Cambridge Medieval History, ed. T. Reuter. Vol. III. Cambridge University Press, 2008. P. 487–513.

48. Noonan Th. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus’ State: The translatio imperii from Itil to Kiev // Nomads in the Sedentary World, eds. Anatoly Khazanov and Andre Wink. Richmond, England: Curzon Press, 2001. P. 76—102.

49. Obolensky D. Byzantium and the Slavs. New York: St Vladimir’s Seminary Press. 1994. 323 p.

50. Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. Eastern Europe, 500—1453. New York: Praegar Publishers, 1971. 446 p.

51. Ostrowski, Donald. Systems of Succession in Rus’ and Steppe Societies. Ruthenica 11 (2012): 31–33.

52. Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s Sons, 1974. 361 p.

53. Poppe, Andrzej. Words that Serve the Authority: On the Title of ‘Grand Prince’ in Kievan Rus’. In Christian Russia in the Making, pp. 159–191. Aldershot: Ashgate, 2007.

54. Raffensperger C. Conflict, Bargaining and Kinship Networks in Medieval Eastern Europe. Lexington Books. London, Boulder, New York, 2018. 231 p.

55. Raffensperger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World, 988—1 146. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2012. 329 p.

56. Raffensperger C. Revisiting the Idea of the Byzantine Commonwealth // Byzantinische Forschungen 28 (2004). P. 159–174.

57. Raffensperger C. Rusian Economic and Marital Policy: An Initial Analysis of Correlations. // Festschrift in Honor of Richard Hellie in Russian History/Histoire Russe 34: 1–4. 2007. P. 149–159.

58. Raffensperger C. The Kingdom of Rus’. Arc Humanities Press, Kalamazoo and Bradford. 92 p.

59. Raffensperger C. Ties of Kinship. Genealogy and Dynastic Marriage in Kievan Rus’. Harvard University Press for the Ukrainian Research Institute, 2016. 407 p.

60. Raffensperger C. Ukraine has been part of Europe for nearly a millennium // The Washington Post. April 7, 2016. URL:

https://www.washingtonpost.com/news/monkey-cage/wp/2016/04/07/ were-dutch-voters-right-to-reject-ukraines-e-u-bid-ukraine-has-been-part-of-europe-for-nearly-a-millennium/?utm_term =.31585009ad7e.

61. Raffensperger C. Volodimer the Bold: A Counter-factual History of Eleventh-Century Rus’ // Russian History (44), 2017. P. 398–410.

62. Reynolds, Susan. Fiefs and Vassals: The Medieval Evidence Reinterpreted. Oxford: Clarendon Press, 1996.

63. Robinson I.S. Henry IV of Germany, 1056—1 106. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

64. Saints and their Lives on the Periphery: Veneration of Saints in Scandinavia and Eastern Europe (c. 1000–1200). Edited by Ildar Garipzanov and Haki Thor Antonsson. Turnhout: Brepols, 2010.

65. Sawyer, Birgit and Peter. Medieval Scandinavia: From Conversion to Reformation, circa 800—1500. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993.

66. Sevtenko, Ihor. Re-Reading Constantine Porphyrogenitus. In Byzantine Diplomacy: Papers from the Twenty-Fourth Spring Symposium of Byzantine Studies, Cambridge, March 1990, edited by Jonathan Shepard and Simon Franklin, pp. 167–196. Brookfield: Variorum, 1992.

67. Shepard J. The origins of Rus’ (900—1015) / The Cambridge History of Russia. Vol. 1. From Early Rus’ to 1689. Ed. by Maureen Perrie. Cambridge University Press, 2006. P. 47–73.

68. Soloviev A.V. ‘Reges’ et ‘Regnum Russiae’ au Moyen Age.”Byzantion 36 (1966): 144–173.

69. Stephenson, Paul. Byzantium’s Balkan Frontier: A Political Study of the Northern Balkans, 900—1204. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

70. Thomsen V.L.P. The relations between Ancient Russia and Scandinavia, and the origin of Russian state. Three Lectures Delivered at the Taylor Institution, Oxford, in May 1876. Cambridge University Press, 2010. 150 p.

71. Uspenskij F. [Reviewed by Fjodor B. Uspenskij]: Christian Raffensperger, Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World (= Harvard Historical Studies, 177), Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, London, England, 2012, 329 p. // Slovene = Словане. International Journal of Slavic Studies. М.: 2013. Vol. 1. No. 2. P. 153–159.

72. Whittow M. The Making of Byzantium. 600—1025. University of California Press. Berkeley and Los-Angeles. 1996. 477 p.

73. Wickham, Chris. Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. Oxford: Oxford University Press, 2005.

74. Williams R.C. Culture in Exile. Russian Emigres in Germany 1881–1941. Cornell University, 1972. 404 p.

75. Winroth, Anders. The Conversion of Scandinavia: Vikings, Merchants, and Missionaries in the Remaking of Northern Europe. New Haven: Yale University Press, 2012.

76. Wolff, Larry. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford: Stanford University Press, 1994.

77. Zajac N. Women Between West and East: the inter-rite marriages of the Kyivan Rus Dynasty, c. 1000–1250. A thesis submitted in conformity with the requirements for the degree of Doctor of Philosophy. Centre for Medieval Studies, University of Toronto, 2017. 569 p.

78. Большакова О.В. Поверх барьеров: американская русистика после холодной войны. М.: РАН. ИНИОН. Центр социал. науч. – информ. исслед., 2013. 238 с.

79. Вернадский Г.В. Древняя Русь. URL: http://gumilevica.kulichki.net/VGV/vgv171.htm#vgv171para03

80. Горский А.А. Государство или конгломерат конунгов? Русь в первой половине X в. // Вопросы истории. 1999. № 8. С. 43–52.

81. Горский А.А. Древнерусская дружина. М.: Прометей, 1989. 124 с.

82. Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.

83. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. Изд. 6. Издательство Глаголъ; Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 1995. 552 с.

84. Дворниченко А.Ю. Древнерусский политогенез в германской историографии // Bylye Gody. 2014. № 34 (4). С. 487–497.

85. Державина Е.В. Критика новейшей англо-американской литературы по истории государства и права Древней Руси: Дис… канд. юр. наук. М.: МГУ, 1985. 158 с.

86. Доманска Э. Философия истории после постмодернизма. М.: Канон +, 2010. 400 с.

87. Дубов И.В. Великий Волжский путь. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989. 257 с.

88. Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья (историко-археологические очерки). Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1982. 249 с.

89. Дэвид-Фокс М. Введение: отцы, дети и внуки в американской историографии царской России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Под ред. Е.А. Краснова. Самара: Самарский университет, 2000. 332 с.

90. Игрицкий Ю.И. Буржуазная советология в современной борьбе идей // Вопросы истории. 1979. № 11. С. 71–89.

Интернет-ресурсы:

91. Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. Т. 1. М.; Минск: АСТ; Харвест, 2002. 593 с.

92. Королев А.С. Загадки первых русских князей. М.: Вече,

2006. 320 с.

93. Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб.: Алетейя, 1998. 446 с.

94. Котышев Д.М. Особенности политического развития Южной Руси в XI–XII веках // Вестник Челябинского государственного университета. 2007. № 18 (96). С. 5—17.

95. Кузьмин А.Г. Крещение Киевской Руси. М.: Алгоритм, 2012. 272 с.

96. Кузьмин А.Г. Крещение Руси: концепции и проблемы // «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков. М.: Мысль, 1988. С. 3—56.

97. Куренкова Е.А. Проблемы российской средневековой истории в англо-американской историографии // Наука и современность. 2013. С. 26–29.

98. Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005. 640 с.

99. Максимович КА. Происхождение этнонима «Русь» в свете исторической лингвистики древнейших письменных источников // KANIXKION. Юбилейный сборник в честь 60-летия профессора Игоря Сергеевича Чичурова / Под ред. М.В. Грацианского, П.В. Кузенкова. М.: ПСТГУ, 2006. С. 14–57.

100. Маркс К. Разоблачение дипломатической истории XVIII в. URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/ diplomat_history/index.php.

101. Мельникова Е.А. К типологии становления государств в Северной и Восточной Европе (Постановка проблемы) // Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. Чтения памяти член-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Москва, 13–15 апреля 1992 г. Тезисы докладов. М., 1992. С. 38–41.

102. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Название «Русь» в этнокультурной истории древнерусского государства (IX–X вв.) // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 24–38.

103. Михайлова Ю.А. О некоторых направлениях в современной медиевистике и их значимости для изучения Древней Руси // Средневековая Русь / Российская академия наук, Институт российской истории; [Редколлегия: д. и. н. А.А. Горский (отв. ред.) и др.]. М.: Индрик, 2012. [Вып.] 12: 2016. С. 63–94.

104. Муравицкая Т.А. Международная Ассоциация славянских исследований и ее ежегодный съезд в Новом Орлеане (США) // Научный диалог. 2013. Вып. № 2 (14): Педагогика. С. 144–149.

105. Муравьев А.В. Памяти Дмитрия Дмитриевича Оболенского // Византийский временник. 2003. № 87. С. 322–324.

106. Назаренко А.В. Древняя Русь и славяне (Древнейшие государства Восточной Европы, 2007) / Институт всеобщей истории. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. 528 с.

107. Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М.: Языки славянской культуры, 2001. 784 с.

108. Назаренко А.В. Киевская княгиня – внучка папы Льва IX (1049–1054) и императора Генриха III (1039–1056): Новые данные о внешней политике Руси в 70-х гг. XI в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей. Чтения памяти чл. – корр. АН СССР

B. Т. Пашуто. Москва, 18–20 апреля 1994 г. Тез. докл. М.: РАН. Институт российской истории, 1994. С. 26–29.

109. Назаренко А.В. О династических связях сыновей Ярослава Мудрого // Отечественная история. М., 1994. № 4–5. C. 181–194.

110. Назаренко А.В. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1. Древняя Русь. М., 2000. С. 500–518.

111. Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1985 год. М.: Наука, 1986. С. 149–157.

112. Назаренко А.В. Русь и Германия при Святославе Игоревиче // История СССР. М., 1990. № 2. С. 60–74.

113. Никольский Н.К. К вопросу о следах мораво-чешского влияния на литературных памятниках домонгольской эпохи // Вестник АН СССР. 1933. № 8–9. С. 5—18.

114. Отрывки из исследований о варяжском вопросе С. Гедеонова, с предисловием и замечаниями академика А.А. Куника / Записки Императорской Академии наук. Т. 1. Приложения. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1862.

115. Пайпс Р. Я жил. Мемуары непримкнувшего. М.: Московская школа политехнических исследований, 2005. 406 с.

116. Пашуто В.Т. Русские историки-эмигранты в Европе. М.: Наука, 1991. 401 с.

117. Петрухин В.П. О датировке списка с договора Смоленска с Ригой и Готским берегом // Лингвистическое источниковедение и история русского языка / Под ред. А.М. Молдован. М.: Древлехранилище, 2013.

118. Петрухин В.Я. «Русский каганат», скандинавы и Южная Русь: средневековая традиция и стереотипы современной историографии // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999. Восточная и Северная Европа в средневековье / Отв. ред. Г.В. Глазырина; Отв. секретарь С.Л. Никольский; [Отв. ред. сер. Е.А. Мельникова]. М.: Вост. лит., 2001. С. 127–143.

119. Петрухин В.Я. S. Franklin, J. Shepard. The Emergence of Rus. 750—1200 // Славяноведение. Вып. 2. М.: Наука, 1998. С. 119–123.

120. Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск: Русич; М.: Гнозис, 1995. 320 с.

121. Петрухин В.Я. Русь и вси языци. Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М.: Языки славянских культур, 201 1. 384 с.

122. Пресняков А.Е. Организация Церкви на Руси при Владимире // «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков / А.Г. Кузьмин и др. М.: Мысль, 1988. С. 227–244.

123. Пузанов В.В. От праславян к Руси: становление Древнерусского государства. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017. 752 с.

124. Рюсс Х. Не новое исследование характера и имиджа княжеской власти в Киевской Руси // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2015. № 2 (139). С. 255–259.

Сайт «Гумилевика»: http://gumilevica.kulichki.net

Сайт ASEEES: https://www.aseees.org/about/contact

Сайт газеты The Washington Post: https://www.washington-post.com/news/monkey-cage/wp/2016/04/07/were-dutch-voters-right-to-reject-ukraines-e-u-bid-ukraine-has-been-part-of-europe-for-nearly-a-millennium.

125. Свердлов М.Б. Rorik (Hrorikr) i Gprdum // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей / VI Чтения памяти В.Т. Пашуто, Москва, 18–20 апр. 1994 г. М.: ИРИ, 1994. С. 36–40.

126. Свердлов М.Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. 321 с.

127. Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М.: Институт археологии РАН, 1999. 317 с.

128. Седов В.В. Русский каганат // Отечественная история. М., 1998. № 4. С. 3—15.

129. Синицына Н.В. Изучение в Англии истории феодальной России // Вопросы истории. 1968. № 4. C. 183–195.

130. Толочко А.П. Князь в Древней Руси: Власть, собственность, идеология. Киев: Наукова думка, 1992.

131. Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология / АН Украины. Институт истории Украины.

Институт украинской археографии. Киев: Наукова думка, 1992. 224 с.

132. Толочко А.П. Очерки начальной Руси. Киев; Санкт-Петербург: Haypyc, 2015. 336 с.

133. Трачевский А. Учебник истории. СПб.: Издание Карла Риккера, 1885. 575 с.

134. Трубачев О.Н. Труды по этимологии. Слово. История. Культура. Т. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. 664 с.

135. Федосов А.В. Готские и славянские предгосударственные образования III–IV вв. Брянск: ООО «Буквица», 2015. 320 с.

136. Филатов В.П. Русские центры в США // США: экономика, политика, идеология. 1970. № 4. С. 110–114.

137. Фомин В.В. Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян // Отечественная история. 2008. № 2. С. 170–189.

138. Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л.: Из-во Ленингр. ун-та, 1988. 269 с.

139. Шаскольский И.П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. М.; Л.: Наука, 1965. 219 c.

140. Шинаков Е.А. Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект. 2-е изд., испр. и доп. М.: Восточная литература, 2009. 477 с.

141. Шушарин В.П. Буржуазная историография Древней Руси. М.: Наука, 1964. 295 с.

Content

Андрей Федосов, Раффенспергер Кристиан
Королевство Русь. Древняя Русь глазами западных историков

Предисловие

Часть первая Древняя Русь в современной англо-американской историографии

Глава 1 Историки и школы

Глава 2 Этапы древнерусской государственности: взгляд с запада

§ 1. Предыстория и ранний этап формирования Древней Руси: Русский каганат и этническое происхождение русов

§ 2. Древнерусское государство в X–XI вв

§ 3. Золотой век и начало кризиса Древней Руси

Глава 3 Различия и сходства в подходах к древнерусской государственности IX–XII вв. англо-американских и отечественных историков

Часть вторая Королевство Русь381

Глава 1 Хронология событий, проблема названий

Глава 2 Место Руси в Европе

Глава 3 Историография перевода титула «князь»

Глава 4 Титулатура и средневековые правители

Глава 5 Что такое князь?

Глава 6 Средневековая титулатура и Русь

Глава 7 Титулы других средневековых правителей в русских источниках

Заключение

Примечания

Библиографический список

Источники

Литература