Лев Семенович Симкин

Как живые. Образы «Площади революции» знакомые и забытые

© Симкин Л.С., текст, 2021

© Благотворительный фонд «Фонд поддержки христианской культуры, науки и образования», текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Денис Драгунский

Бронзовые люди

Был в старом цирке такой номер – вернее, такое амплуа. На манеж выходили атлетически сложенные мужчины и красивые стройные женщины, загримированные бронзовой блестящей краской. Под музыку они принимали разные позы – очень сложные, требующие особой ловкости и силы; время от времени они замирали, на них светили прожектора, и казалось – перед нами самые настоящие бронзовые статуи. Аплодисменты! Маэстро, туш!

Потом они шли в свою актерскую уборную, доставали хлеб и кефир, а младшего посылали на Центральный рынок, за огурцами. У каждого из них была своя жизнь, своя история, свои радости и драмы – разные, но ни чуточки не похожие на воображаемую жизнь римских императоров или гладиаторов, о которых фантазировал мальчик, глядя с цирковой галерки на «бронзовых людей».

Точно так же истории, рассказанные в этой книге, не имеют прямого отношения к бронзовым статуям работы Матвея Манизера, которые украшают станцию метро «Площадь Революции». Тем более что внучка скульптора решительно утверждает, что никаких исторических прототипов у этих статуй нет. Чисто собирательные образы. Что же, я ее вполне понимаю, ей гораздо приятнее, чтобы творения ее деда воспринимались и были интересны именно как произведения искусства, а не как портреты знаменитостей.

Однако мифы складываются вне зависимости от желаний отдельных людей. Миф – это желание большой массы народа, а для народа, который сотнями тысяч проходил, проходит и будет проходить через главную станцию московского метро – «Площадь Революции» – эти люди стали совсем живыми.

Книга, которую вы держите в руках – о советской реальности и о советском мифе, который вырос на реальности, а потом породил реальность уже совершенно другую, но от этого не менее реальную. Поэтому, читая книгу, иногда кажется, что движешься внутри таинственного кольца, похожего на ленту Мебиуса – незаметно переходя из реальности в миф и обратно. В этой книге подробно и интересно рассказано о строительстве метро, и прежде всего – об этой замечательной станции; о том, как в ее зале вдруг возникли поначалу не запроектированные скульптуры (уже здесь начинается нечто таинственное); о том, как составлялся этот «сонм персонажей», подобный «сонму богов» античной древности. Ведь это не просто советские люди, это символизированные рабочий и колхозница, это умный инженер и счастливая семья, отважный воин, студентка, моряк, пограничник – почти Гефест и Деметра, Афина и Гермес, Гера и Арес, Аполлон, Посейдон и прочие важные лица, которые одновременно «олицетворяют» и «охраняют». Но, будучи символизированными, они получили свою человеческую реальность уже не в замысле художника, а в восприятии людей.

Вот здесь и появляются реальные люди, ставшие бронзовыми. О них подробно и интересно рассказывает Лев Симкин в своих… заметках? очерках? исследованиях? повестях? Главы книги разнообразны по размеру и по жанру – тут и архивные разыскания, и исторические повествования, и лирические рассказы, авантюрная историческая повесть о легендарном матросе Железняке, и даже целый маленький почти роман об иностранном консультанте и советской кинозвезде.

Это разнообразие форматов и объемов наилучшим образом отражает смысловую и пространственную неразбериху советской жизни вообще и советского искусства в частности. Где громады высотных зданий и миниатюры палехских шкатулок, поднебесье подземелий и отчаянное вранье отчетов об изобилии – всё это славило Великую Страну, которой было суждено сгинуть в декабрьскую ночь 1991 года, оставив по себе станцию метро «Площадь Революции», и особенно – сияющий нос бронзовой собаки.

Потрите его на счастье, когда прочитаете эту книгу.

От автора

Почему эта мысль вообще пришла мне на ум? Если Россия, как говорит наш президент – это отдельная цивилизация, наравне с шумерской или древнеегипетской, то ее неотъемлемая составляющая – цивилизация советская. Возможно, уважаемые товарищи потомки, наших дней разбирая потемки, будут изучать следы этой цивилизации по скульптурам станции метро «Площадь Революции». Вот почему мне не раз приходила в голову мысль разузнать хоть что-то о людях, выбранных скульптором как типажи и даже архетипы советских людей – тех, кто участвовал в событиях 1917 года, и кто последующие 20 лет строил сталинский социализм.

Станция была возведена к 20-летию главного события в истории СССР – Великого Октября, как его принято было именовать. В «конкретных образах», как и положено в соцреализме, наглядно было продемонстрировано наше героическое прошлое и прекрасное настоящее – новая жизнь трудового народа в счастливой стране, где так вольно дышит человек. Скульптурные изваяния расставили в хронологическом порядке – согласно сталинской периодизации советской истории. Сначала «Героический период Гражданской войны», за ним – «Великий перелом» и «Первая пятилетка», стоявшая на трех китах – индустриализации, коллективизации и культурной революции. Так что пассажир, пройдя вдоль всего подземного зала, мог воочию убедиться, как изменилась жизнь за два десятилетия.

«Мы видим город Петроград в семнадцатом году:

Бежит матрос, бежит солдат, стреляют на ходу.

Рабочий тащит пулемет. Сейчас он вступит в бой.

Висит плакат: „Долой господ! Помещиков долой!“»

Спустившегося с эскалатора пассажира встречали скульптуры рабочего-красногвардейца с гранатой и солдата с революционным бантом на шинели. Затем – крестьянин в лаптях и революционный матрос с наганом. Краснофлотец и пограничник с собакой, да две девушки – парашютистка Осоавиахима и «Ворошиловский стрелок».

«Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути».

Следом – шахтер-стахановец с отбойным молотком и молодой инженер, птичница с курицей и петухом и хлебороб-механизатор.

«Знать, решили мы недаром, хлеборобы – мастера,

Чтоб ломилися амбары от кубанского добра.

…Мы с подружкой птичницы, птичницы-отличницы».

Студент и студентка с книгой.

«У московских студентов горячая кровь,

Неподкупные души и светлые лица.

От сибирских снегов и днепровских садов

Собрались мы в твои общежитья, столица!»

Где труд и учеба, там спорт и отдых – девушка-дискоболка и юноша-футболист.

«Молодежь рабочая, молодежь колхозная,

Юность физкультурная радостью цветет!

Сталину великому песня молодежная

Звонким переливом свой привет несет!»

И, наконец, советская семья образцовая – мать и отец с детьми, а за ними – подросшие школьники, пионеры-авиамоделисты и пионерки-географы.

«Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы, пионеры – дети рабочих!»

И где бы ты ни шел, по центру зала, или по перрону, везде видел одно и то же. Фигуры расставляли в шахматном порядке, если смотреть по оси любого прохода – всего 80 скульптур, по две в каждой из сорока арок, каждая повторена по четыре раза (сейчас их осталось 76). Каждый раз проходя там, убеждался – все видят одно и то же, уклониться нет никакой возможности. Ну, совсем как в анекдоте времен застоя (18-летнего периода истории – 1964–1982 годы – когда страну возглавлял один человек).

Приходит человек с работы, усталый, включает телевизор, хочет кино посмотреть, а там Брежнев на трибуне партийного съезда, и по другой программе – то же самое, и по третьей, а по четвертой (последней, учебной) на экране появляется кагэбэшник и говорит: «Я тебе попереключаю».

Честно говоря, чем больше времени проходит, тем меньше хочется от уклоняться от встречи с персонажами «Площади Революции». Напротив, тянет вглядеться и хоть что-то в них понять, а значит и в самих себе – такой вот инструмент нашей общей самоидентификации. Эта станция – живая история советской утопии, с живым дыханием людей, в нее веривших.

Правда, к революции как таковой отношение у нашего человека сложное. Нас, советских людей, учили, что революция – это хорошо, а царизм – плохо. В первые постсоветские годы выяснилось, что все обстоит с точностью до наоборот. Теперь, спустя три десятилетия, в чести новая официальная версия памяти о прошлом – все в нем, во все времена, оказывается, было не так уж и плохо. Прямо по графу Бенкендорфу – «прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Была, мол, Российская империя, потом образовался Советский Союз и, наконец, все это превратилось в Российскую Федерацию. Такая вот, извините за выражение, «постправда».

Не представляю, как все это вместе взятое соединилось в общественном сознании и как в нем могут не сталкиваться вещи прямо противоположные. Плюрализм в одной голове – шизофрения, как и было сказано. Ну пусть не шизофрения, но когнитивный диссонанс уж точно. Одни хотят от него вылечиться, других все устраивает, им комфортно оставаться в плену мифов, тем более они претендуют на истинность. К тому же, как известно, факты влияют на нас куда меньше, нежели эмоции и личные убеждения.

Думаю, не мне одному интересно, какими они были – люди, увековеченные на «Площади Революции». Казалось бы, узнать это труда не составляет, Сеть перед глазами. Если набрать в поисковике название станции, выскочат ссылки на многие тысячи страниц с рассказами об этих людях.

При ближайшем рассмотрении, однако, обнаружилось, что в основном это фейки, выдуманные и запущенные в оборот уже в XXI веке. Сам скульптор никаких записей на этот счет не оставил, архивные изыскания к заметным результатам не привели. Кое-кого, правда, можно было «вычислить», и читателю предстоит узнать о них на последующих страницах. Когда же выяснилось, что таких не так уж много, мой замысел немного изменился. Так, помимо известных мне реальных «моделей» скульптур, в книге оказались рассказы об их прототипах и архетипах.

Какая стойкая ассоциация могла прийти в голову советскому человеку при виде революционного матроса, увешанного крест-накрест пулеметными лентами? Понятно, «матрос-партизан Железняк». А при виде пограничника с собакой? Знаменитый следопыт Карацупа. Какими они были на самом деле? Для того, чтобы попытаться это понять, пришлось изрядно попотеть, снимая с них пропагандистский глянец. Впрочем, автор нисколько не жалеет о потраченном времени. Надо сказать, ими дело не ограничилось, на обочине сюжета неожиданно возник иностранный консультант – американский инженер, имевший отношение к строительству метро, и его возлюбленная, советская кинозвезда. Они тоже стали персонажами этой книги, и их истории открыли мне глаза на многое в жизни людей того времени, о чем я прежде и не подозревал. Надеюсь, тут найдется кое-что новое и неожиданное и для читателя, желающего удовлетворить свое любопытство – за чужой (то есть за мой) счет.

Глава 1

«Синдром Площади Революции»

Может, слышали когда-нибудь о «синдроме Сикстинской капеллы»? Это когда туристы, глядя на расписанный Микеланджело потолок, теряют сознание. Чтобы разглядеть что-то, нужно запрокинуть голову, тут-то и пережимаются позвоночные артерии, и нарушается кровообращение головного мозга.

Выдуманный мною «синдром Площади Революции» – это когда пассажиры метро теряют разум, глядя на скульптуры Матвея Манизера, и, будто охваченные лихорадкой, на бегу за них хватаются. У кого-то – бессознательные навязчивые движения, у других – очень даже сознательные. В расчете «на успехи в личной жизни» девушки трут туфельку у «Студентки», юноши – у «Дискоболки». Верная примета сдать экзамен – потереть нос бронзового пса, того, что с «Пограничником». Прикосновение к шестерне в руке у «Инженера» принесет удачу в защите диссертации. Погладить петуха у «Птичницы» – это к деньгам.

Другой признак «синдрома Площади Революции» – истовая вера в советское прошлое. Его персонажи кажутся многим героями, им из сегодняшнего дня вслед за Николаем Тихоновым кажется, что гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей. Вообще-то героический эпос больше характерен для минувших времен. Это людям далекого прошлого было свойственно эпическое мышление с его категориями великих героев, которые разрушают горы и останавливают реки. Но и нынче многим нужна вера в нечто подобное и, главное, ощущение того, что наши предшественники были сильными и могучими, «нас все боялись», и значит уважали. А все советское воспринимается как «потерянный рай».

Стены Сикстинской капеллы были расписаны живописцами – Боттичелли, Перуджино и Гирландайо, расписать же двадцатиметровый потолок поручили скульптору – Микеланджело. Реальную архитектуру капеллы он преобразил с помощью иллюзионистских приемов, вот почему свод потолка с его изгибами производит впечатление грандиозного архитектурного сооружения. И в московском метро было преображено пространство, задуманное архитектором станции Алексеем Душкиным. Он и не думал ни о каких скульптурах, на них настоял скульптор Матвей Манизер, заполонивший станцию бронзовыми фигурами. Микеланджело перевел скульптуру в плоскость, а Манизер, наоборот, плоскость – в скульптуру. И это, вероятно, то общее, что связывает построенную папой Сикстом IV в конце XV века капеллу и московскую станцию метро.

На потолок Сикстинской капеллы Микеланджело поместил девять сцен из Книги Бытия, первой книги Библии. Создание Богом небес и земли, первых мужчины и женщины, Адама и Евы, их грехопадение и изгнание их из рая, и, наконец, испытания, выпавшие на долю человечества. Смысл всего сюжета – в потребности человечества в Спасении. С ним схож замысел создателей «Площади Революции», поместивших рай под землю, туда, где вообще-то должен был быть ад. В скульптурах станции – сталинская библия, «Краткий курс истории ВКП(б)», лично отредактированный вождем в год ее открытия.

На потолке Сикстинской капеллы, среди других персонажей, можно лицезреть пять сивилл Древнего мира, языческих пророчиц. В идолов из языческого храма со временем превратились и революционные матросы, рабочие, спортсмены и прочие граждане ушедшей эпохи. Взять хотя бы такую примету – загадав желание, покормить петуха рядом с «Птичницей» изюмом, чтобы вернее сбылось. Попробуйте заглянуть за каждого из четырех петухов на «Площади», можете обнаружить изюм. Есть в этом что-то языческое, кормить сушеным виноградом бессмертного идола – все равно что принести жертву в пантеоне.

В советском прошлом вместо чудотворных икон стали поклоняться квазирелигиозным объектам, своего рода тотемам. От сакрального до суеверия – один шаг. В советском человеке революция жила как утопия, как мечта об общем спасении, а в постсоветском магическом мышлении – о частном, такая вот вера в чудо.

…Может, и не пришлось бы никакой синдром выдумывать, кабы «Площадь Революции», как и капелла, не была бы одним из главных сооружений эпохи. Период сталинской реконструкции, по Юрию Слёзкину, воплотился в двух знаковых зданиях, построенных примерно в одно время – Мавзолее Ленина и Доме на набережной, одно – для вождя-основателя, другое для его преемников. Я бы добавил к ним эту станцию метро. Тем более, ее восточный вестибюль, тоже сочетая скромный вход с гранитно-мраморным подземельем, смахивает на Мавзолей Ленина, на трибуну которого в дни советских праздников поднимался Сталин, попирая ногами своего предшественника. А ее западный вестибюль, тот, что рядом с Музеем Ленина, планировалось обстроить огромным новым зданием Академического кинотеатра (на месте будущей гостиницы «Москва»). Пассажиры поднимались бы прямо туда по эскалатору, от бронзовых скульптур к живым образам. «Площадь Революции» не должна была существовать сама по себе, как и станция метро в основании Дворца Советов (нынешняя «Кропоткинская»). Так и не построенный дворец сверху должна была венчать стометровая статуя Ленина, то есть он уходил бы не только ввысь, но и вглубь земли.

Прибытие поезда

13 марта 1938 года. Понятно, вождь не мог не прибыть на открытие «Площади Революции». Главный пассажир быстро обошел всю станцию. Увиденное ему понравилось. Оглядывая фигуры хозяйским взглядом, он приговаривал с грузинским акцентом – «как живые, как живые». Пройдя всю станцию, в ее торце вождь встретился с самим собой.

Торцевой стены давно нет, на ее месте – второй выход из метро, но о том, что увидел вождь, хорошо известно. Это был своего рода мозаичный иконостас. Сталин стоял со свитком Сталинской Конституции в руках и, словно Моисей со Скрижалями Завета, вел народ в землю обетованную.

На украшение станций метро пошел камень из отделки уничтоженных московских церквей, возможно, включая Храм Христа Спасителя. Скульптуры «Площади Революции» отлили в бронзе, доставшейся от церковных колоколов сносимых тогда храмов. Так что можно сказать, что функции храмов в какой-то мере взял на себя метрополитен.

В тот день у вождя были все основания быть собой довольным. В четыре утра в Верховном суде был вынесен смертный приговор по делу «антисоветского правотроцкистского блока». Это был третий и последний из числа показательных Московских процессов. Шестнадцати подсудимым, и в их числе Бухарину с Рыковым, инкриминировалось, будто они «по заданию разведок враждебных СССР иностранных государств» собирались свергнуть Советскую власть и расчленить СССР. На первом из них, два года назад, в 1936 году, по делу так называемого «троцкистско-зиновьевского объединенного центра» был осужден Лев Каменев. Тот, кто в 1922 году, будучи заместителем председателя Совнаркома, выдвинул кандидатуру Сталина в генеральные секретари ЦК. Тогда же Каменев, будучи председателем Моссовета, строил планы строительства московской подземки.

«Да здравствует лучший метростроевец товарищ Каганович!»

Идея строительства метрополитена в Москве появилась еще в 70-е годы XIX столетия. Тогда некий инженер Титов предложил проложить в городе подземную железную дорогу. Центром предполагаемой сети «сабвэя» должен был стать Кремль и его окрестности, те места, где потом советскими строителями была возведена «Площадь Революции». Тогда идея не нашла поддержки, в казне не хватило средств. К тому же против выступили представители церкви, возражавшие против того, чтобы человек, созданный по образу и подобию Божию, спускался в преисподнюю.

В начале нового века группой инженеров по инициативе российского предпринимателя, «железнодорожного короля» Николая фон Мекка был разработан проект московского метрополитена. В 1902 году Московская дума его отвергла. Не последнюю роль в этом сыграл Сергей Нилус, известный как публикатор «Протоколов Сионских мудрецов», полагавший, что метрополитен – это происки «слуг антихристовых, вредное и греховное сооружение».

В 1920-е годы москвичи в основном передвигались на трамвае, всегда переполненном. Ни в одной столице мира трамвай не перевозил столько пассажиров – только в 1930 году их число составило один миллиард. Ну а те, кто побогаче, нанимали извозчика – с лихача на метро собирался пересесть падкий на все новое Маяковский.

«Я кататься не хочу,

я не верю лихачу.

…

Я поеду с Танею

в метрополитанию».

Жаль, не успел. Возглавивший Москву в год смерти поэта Лазарь Каганович занялся строительством метро вплотную. «Метростроевцы часто спрашивали себя, когда же отдыхает Лазарь Моисеевич, – написано в книге „Метро“, изданной в 1937 году „Детгизом“ для детей старшего возраста. – Они видели товарища Кагановича у себя под землей и в 9 часов утра, и в 3 часа дня, и в 4 часа ночи».

«Мы звали его по имени,

Мы знали его походку,

Мы звали его по отчеству, —

Товарищ, прораб и вождь.

Он был во главе бригады,

Впервые начавшей проходку,

Он первый шагнул к забою…»

Григорий Костров. «Песня о главном прорабе»

Понятно, имя Николая фон Мекка никто не вспоминал, хотя и на этом этапе во всем этом участвовал коллектив фонмекковских инженеров-проектировщиков, уже без него, расстрелянного без суда в 1929 году.

Стройке был присвоен статус ударной, она получила право на приоритетное обеспечение ресурсами. Тринадцать первых станций метро и перегонов между ними построили всего за четыре года. 15 мая 1935 года, в день открытия регулярного пассажирского движения, по всему городу шли массовые гулянья, сравнимые по размаху с революционными торжествами. Накануне на всех фабриках и заводах не стихали митинги. Над Москвой кружил агитационный самолет «Максим Горький», самый большой самолет того времени, с громкоговорящей радиоустановкой «Голос с неба» на борту. Через несколько дней после открытия метро он упадет во время демонстрационного полета.

Долго не смолкавшими «ура» и возгласами «Да здравствует наш Сталин!» встретили вождя участники торжественного заседания в Колонном зале. Первым, понятно, выступил он сам (впервые под кинопленку), затем – передовики, после чего председательствовавший Николай Булганин объявил о закрытии заседания. Объявил, как писали в советских романах, «с доброй улыбкой», намекая, что это он не всерьез. Потому что публика ждала выступления «лучшего метростроевца товарища Кагановича» и стала скандировать его имя, в чем, разумеется, не было никакой самодеятельности. И тот вышел на трибуну.

С этого дня московское метро стало носить имя Кагановича. В 1955 году Никита Хрущёв, в 1930-е годы бывший правой рукой Кагановича, переименовал метро в честь «великого Ленина». Это случилось после открытия ленинградского метро, которому сразу присвоили имя вождя революции. Кагановичу подсластили пилюлю станцией «Охотный ряд», переименованной в «Имени Кагановича». Через два года «дорогой Никита Сергеевич» расправился с «антипартийной группой в составе Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова», пожелавших сместить Хрущёва с должности, и имя Кагановича навсегда ушло из топонимики метрополитена.

«Метрополитен Парижа. Здесь все подчинено интересам капиталистической наживы. Пассажиров мутит от спертого воздуха… Оформление парижского метро неряшливо и убого, освещение очень тусклое» («Архитектура московского метро имени Л.М.Кагановича»). И, правда, разработчики метро в Нью-Йорке, Париже, Лондоне и Берлине относились к нему лишь как к одному из видов транспорта. На Западе подземки не украшали, это было чисто советское изобретение. При строительстве московской подземки возобладал иной, идеологический подход: метро должно было поражать воображение пассажиров картиной будущего – коммунизма. Как сказал Каганович, выступая в Колонном зале, «что ни станция, то дворец, что ни дворец, то по-особому оформленный!»

Много позже Маргарет Тэтчер на вопрос, как ей понравилось московское метро, ответит: «У нас дворцы принято строить над землей, а не под землей». За полвека до ее визита в Москву тот же вопрос был задан Сталину.

На сей счет есть одна журналистская байка. Перед самым открытием метрополитена главный редактор «Вечерней Москвы» Абрам Романовский сообщил редакции, что следующий номер будет посвящен откликам трудящихся на это событие. В кабинете редактора задержался репортер Трофим Юдин и, когда тот вышел, подошел к вертушке и сделал вызов. Ответил сам Сталин, накануне совершивший ознакомительную поездку. – «Понравилось ли вам метро?» – «Записывайте: метро понравилось. Московское метро – лучшее в мире. Сталин».

Когда об этом узнал главный, с ним случилась истерика. «Печатать интервью с вождем? А если Юдин все выдумал? Не печатать? А вдруг правда! Добудь мне подтверждение, не то – уволю!» Юдин вновь позвонил Сталину: «Товарищ Сталин, меня увольняют – не верят». – «Скажите, что я не велел вас увольнять». Юдина не уволили, он пересидел в газете шестерых редакторов.

Музей бронзовых фигур

Станция получила название по имени площади, на которую выходит. Площадь же назвали именем Революции, а, точнее, переименовали из Воскресенской. В феврале 1917 года, сразу после отречения Николая II, здесь, у стоящего на площади здания Московской думы, собиралась и подолгу стояла революционная толпа. В честь чего и случилось переименование. Но, натурально, вспоминать об этом в 1937 году было не принято. К тому же в октябре 1917 года тут был опорный пункт юнкеров в борьбе против большевиков.

Нас учили, что Февральская революция была «буржуазной», вот большевики и устроили другую революцию – Октябрьскую. Правда, концепция двух революций сложилась позже, в сталинские годы, да и сам термин «Октябрьская революция» появился позже, а в то время и еще довольно долго сами большевики, включая Ленина и Сталина, называли произошедшие в октябре 1917 года события переворотом. Двадцать лет спустя об этом еще не забыли.

Архитектор Алексей Душкин проектировал станцию как «застывшую музыку» революции как таковой, имея в виду все революции, предшествовавшие «Великой Октябрьской», и прежде всего Великую французскую революцию, получившую в советских учебниках имя буржуазной. Предполагалось по углам арок, соединяющих пилоны, установить бронзовые рельефы с изображениями Дантона, Робеспьера и других революционеров прошлого. Душкинский замысел показался начальству слишком смелым, хотя о вождях Февраля 1917 года, каких-нибудь Милюкове или Родзянко, и речи не было.

«Изначально пластической идеей станции была мировая революция, такой подземный энергетический взрыв, – рассказывал мне внук архитектора, художник Алексей Душкин. – Я видел эскизы станции без скульптур и переходов на другие станции посередине. Выглядело как кипящее пространство, где низкие арки по бокам похожи на котлы или ядра».

«Самой любимой станцией моего мужа была „Площадь Революции“, – вспоминала Тамара Душкина. – …Алексей Hиколаевич боролся за свою идею, считая, что фигуры загромоздят пространство. Hо молодой еще тогда архитектор не смог выиграть сражение с маститым скульптором: академик М.Г.Манизер оказался сильней».

По замыслу Душкина, никаких скульптур и в помине не было. Откуда же они появились? Поскольку диаметр арки шире, чем проход, то в углах пилонов получились свободные пространства. Эти ниши Душкин собирался заполнить бетонными уголками с барельефами на революционную тему. Конкурс на заказ на барельефы отдали в Ленинград, так в проекте появился известный скульптор Матвей Манизер. Он-то и настоял на том, чтобы вместо барельефов разместить в углах объемные скульптуры. По словам искусствоведов, такая замена в корне изменила систему взаимоотношений элементов ансамбля. Цоколь пилона превратился в постамент для фигур, и уже не пластика служила архитектуре, а наоборот, архитектура – пластике. Вся станция стала походить на музей скульптуры. Вот почему «Площадь Революции» с согбенными скульптурами Манизера не раз была обругана как китч в архитектуре. И, тем не менее, этот ни на что не похожий микст превратился в один из ярчайших символов эпохи.

А, может, и не было в природе какого-то единственно верного художественного решения. Так или иначе, «арт-объект» остался и существует именно в этом виде, исторический факт состоялся, оба автора обрели мандат на бессмертие.

Это сейчас они вровень, а тогда Душкину трудно было состязаться со скульптором-орденоносцем. Отстоять свой замысел под напором Манизера он не сумел. И это понятно. Из всех искусств для них (властей) важнейшим была, наряду с кино и цирком, еще и скульптура. Когда немногим позже присуждались первые Сталинские премии, из тринадцати премированных работ шесть были скульптурными монументами, прежде всего памятники Ленину и Сталину, и Манизер был автором одного из них. Он ваял первые советские памятники – не только вождям, но и другим деятелям (Кирову, Володарскому, Чапаеву).

Манизер быстро подготовил серию эскизов и привез их из Ленинграда в Москву. Заказчиком – Главпромстроем – они были приняты на ура. Были утверждены 24 темы «скульптурных образов, как бы перелистывающих замечательные страницы величайшей в мире революции», 20 из которых были реализованы Манизером и его помощниками.

Душкин решил схитрить – он согласился с эскизами, но предложил сделать фигуры из гипса, надеясь, что простоят они недолго. Так и поступили. У Душкина были союзники. Историк Леонид Максименков обнаружил в архиве документ – адресованную в ЦК записку редактора газеты «Советское искусство» Виктора Городинского с предложением предотвратить отливку в бронзе «страшных и грубых фигур Манизера»[1]. Приведу несколько отрывков оттуда. «Скульптурное оформление станции метрополитена „Площадь Революции“ вызывает серьезное недовольство в художественных и артистических кругах Москвы… Первое, на что наталкивается пассажир, сходя с эскалатора, – это матрос, целящийся в него в упор… Пограничник подозрительно всматривается в рабочего, который сидит с ребенком прямо против него. Известный скульптор Цаплин рассказывает, что увидя этот страшный паноптикум под землей – он заболел».

27 июля 1938 года кляуза была переслана Молотову, но было уже поздно. Точку в споре архитектора и скульптора поставил Сталин своим проходом по станции, сопровождавшимся восклицаниями: «Как живые, как живые!» Понятно, фигуры вскоре отлили в бронзе.

Слово Сталина – закон

Его слово сразу становилось законом. Согласно одной из легенд Сталин, слушая доклад о перспективном развитии метрополитена, поставил чашку кофе прямо на план – на бумаге остался круглый кофейный след. И тут же Кольцевая линия была внесена в проект, хотя проектировщики поначалу планировали обойтись только радиальными линиями и пересадочными станциями между ними. Кольцевую – с самого начала стали обозначать на схемах коричневым цветом.

То ли была эта чашка кофе, то ли нет – но известно, что Сталин особо выделял строительство Кольцевой линии и ездил по новым станциям, осматривал отделку. В одну из таких поездок Лазарь Каганович, согласно легенде, наглядно убеждал его в безопасности дверей, засовывая в створки руки и голову. Возможно, о безопасности дверей могли бы лучше рассказать их конструкторы, но разработчики первых проектов метро были арестованы еще до пуска первых станций. Их отправили на Соловки, где, как говорили, лагерные охранники принялись уничтожать чаек, крачек и гагар – боялись, кто-нибудь отправит с ними врагу донесение с секретными схемами метро. Затем этих инженеров перебросили на Беломорканал, исключая тех, кого стараниями Кагановича вернули в Москву строить метро.

Образ Сталина как главного вдохновителя строителей фигурировал и в других легендах. Будто бы он лично утверждал окончательный проект гостиницы «Москва», представленный Щусевым, и именно это обстоятельство стало причиной заметной асимметрии главного фасада здания. Сталину дали проект фасада с двумя вариантами оформления, которые были совмещены в одном чертеже и разделялись осью симметрии. Сталин поставил свою подпись посредине: уточнить, что он имел в виду, никто из проектировщиков не решился, и Щусев реализовал в одном фасаде оба варианта оформления.

Еще одна похожая история. Когда московские высотки только строились, они напоминали контуры ньюйоркских небоскребов, поскольку планировались с плоскими крышами. Говорят, Сталин, проезжая мимо строившегося здания МИДа на Смоленской, по пути на Ближнюю дачу, вдруг сказал: «Вижу здесь шпиль». Видимо, у него в сознании запечатлелся образ кремлевской башни, из ворот которой он выехал. Пришлось вносить изменение в планировку пяти верхних этажей здания.

Старший брат

Возвращаясь к сталинскому визиту на «Площадь Революции» и его словам («Как живые!»), скажу, что такая реакция для вождя весьма характерная, он не раз проявлял подобную, так сказать, непосредственность. Кинорежиссер Григорий Козинцев вспоминал, как показывал в Кремле «Юность Максима», вслушиваясь в его реплики себе под нос – то одобрительные, то, напротив, возмущенные. Он не сразу понял, что «и гнев и похвалы не имели отношения к качеству фильма… Сталин смотрел картину не как художественное произведение, а как действительные события, дела, совершавшиеся на его глазах». А зрители попроще и вовсе поверили в существование героя картины и на улице обращались к сыгравшему его Борису Чиркову как к живому Максиму. Перед первыми выборами в Верховный Совет СССР, прошедшими в декабре 1937 года, на Ленфильм пришла бумага с решением собрания избирателей одного сибирского поселка о выдвижении своим кандидатом в депутаты Максима, героя кинофильма.

Сюжет кинотрилогии о Максиме был навеян биографией Максима Литвинова, в прошлом подпольщика и агента ленинской «Искры». Поскольку он происходил из еврейской семьи (его настоящая фамилия Валлах), предполагалось, что Максима сыграет Соломон Михоэлс. Но к моменту запуска картины кое-что изменилось. В середине 1930-х были забракованы первые советские учебники истории, созданные десятилетием раньше. В новых на роль главной преобразующей силы в стране и мире, наряду с пролетариатом, выдвигался русский народ, для него даже был изобретен титул «старшего брата» в советской семье народов. Так что фильм решили снимать о русском пареньке с рабочей окраины, и от неосуществленного замысла осталось лишь имя героя. А настоящего Максима Сталин снял с министерской должности в мае 1939 года и назначил на его место Вячеслава Молотова, дабы послать Гитлеру сигнал, что дипломатическое ведомство больше не возглавляет представитель ненавистного тому народа – путь к подписанию Пакта Молотова – Риббентропа был открыт.

Однажды Максим Литвинов оказался причастен к судьбе великого Душкина. Незадолго до открытия спроектированной им «Кропоткинской» (тогда она называлась «Дворец Советов»), в марте 1935 года Душкина арестовали. Его остановили милиционеры для проверки документов, их с собой не оказалось (потерял паспорт), после чего он был задержан, и на него, как рассказывают, начали «вешать» серьезные обвинения. Какие именно, мне не известно, известно лишь, что освободили его в конце апреля, и помогло этому посещение почти законченной первой очереди метро английским министром иностранных дел Энтони Иденом. Иден с сопровождавшим его Максимом Литвиновым выходил на каждой станции. Пораженный красотой «Дворца Советов», Иден захотел познакомиться с автором. Литвинов переадресовал просьбу «хозяину Москвы» Кагановичу. Как вспоминала жена архитектора музыкант Тамара Душкина, «Каганович спросил, где же Душкин? И получил ответ: „Сидит в Бутырках“. Через три дня он вернулся».

Между прочим, Кагановичу не понравился душкинский проект этой станции. По подсказке одного из душкинских недоброжелателей он назвал причиной своего недовольства сходство станции с древнеегипетским храмом Амона в Карнаке, с его колоннами в форме цветка лотоса. На что Душкин возразил со всей возможной политкорректностью: «У них дворцы для фараонов, а у нас – для народа!»

Все скульптурные персонажи на «Площади Революции» принадлежат, как сказали бы сейчас, к «славянской национальности». Все сплошь, и никакой тебе «дружбы народов», никаких «народов СССР», нет даже часто встречавшегося в кинокартинах тех лет «симпатичного грузина». Правда, «младшие братья», пусть и не все, нашли себе место на открытой пять лет спустя соседней станции метро, нынешней «Театральной», носившей тогда название «Площадь Свердлова». На своде ее центрального зала – представители семи «главных» народов СССР – русского, украинского, белорусского, грузинского, армянского, казахского и узбекского. Нет ни таджиков, ни туркмен, нет молдаван и прибалтов. Я уж не говорю о представителях той, по сталинскому определению, «народности», к которой принадлежал прототип Максима. Что было отмечено в одном из тостов Расула Гамзатова: «За дагестанский народ, предпоследний среди равных!» На вопрос, кто же последние, усмехнулся: «Неужели не понятно – последние у нас евреи».

Маска

В упоминавшейся уже жалобе редактора газеты «Советское искусство» Виктора Городинского говорилось, что барельеф Сталина и Ленина в торце станции «исполнен безграмотно» и «неверны пропорции (например, коротко предплечье в фигуре И.В.Сталина)». Донос положили под сукно, на судьбу скульптора он никак не повлиял, а после смерти Сталина именно Матвея Манизера позвали снимать с него посмертную маску.

«Нам позвонили часов в 12 ночи, – вспоминал сын скульптора Гуго Манизер. – Отец сказал: „Поедешь со мной“. Можно было догадаться, куда нас везут: пресса ежедневно передавала бюллетени о состоянии здоровья Сталина». Ему запомнились «лампы, операционный стол, человек, накрытый простыней», и то, как долго ждали парикмахера – Сталин оказался небрит. После вскрытия мозг вождя передали в Институт мозга человека, основанный по инициативе Владимира Бехтерева. Того самого психиатра, который умер от пищевого отравления через два дня после обследования Сталина в декабре 1927 года и неосторожного высказывания в узком кругу о том, что у вождя «тяжелая паранойя». А с посмертной маски Сталина было сделано 10 копий, всплывающих время от времени на зарубежных аукционах. Последняя была продана в 2018 году в Англии за 14 тыс. фунтов. Там же, в Англии, живет внучка скульптора Ольга Манизер. К ней-то первой я и обратился, как только почувствовал интерес к моделям, позировавшим скульптору, и, заглянув в интернет, нашел массу поразительных историй об этих людях.

Представьте, каково было мое разочарование, когда я услышал от Ольги Гуговны Манизер: «Матвей Генрихович не оставил никаких записей о работе над этой серией скульптур. Все истории о моделях, дошедшие уже и до Википедии – лишь пустые домыслы людей, выдающих себя или своих родственников за неких моделей». Петр Оттович Манизер, внук от другого сына скульптора, был не столь категоричен, как его двоюродная сестра, и пообещал мне поискать в отцовских бумагах, но спустя какое-то время сообщил, что ничего не обнаружил. Их отцы на этот счет публично не высказывались.

Глава 2

Модели

«Матрос с наганом»

Как же так? Как я уже упоминал, в Сети можно найти множество историй о людях, увековеченных на «Площади Революции». Правда, информация о них – статьи, книги, телепередачи и документальные фильмы – появилась лишь в последние лет двадцать, когда возникла мода на все советское. За одним исключением.

В 1945 году в журнале «Смена» (№ 23–24) был опубликован очерк корреспондента газеты «Красный флот» Владимира Рудного о капитан-лейтенанте Алексее Никитенко, отличившемся в боях с японцами. Материал проиллюстрирован двумя фотографиями. На одной из них он сам, а на другой матрос с наганом из московского метро. Тот, у которого этот наган частенько воруют и заменяют на новый. Сходство со скульптурой налицо. «Жаль, не видел скульптуру в метрополитене! – признался он интервьюеру. – Кончил училище, так и не был в Москве».

В 1937 году Алексей Никитенко был курсантом Ленинградского высшего военно-морского училища имени М.В.Фрунзе. Манизер провел чуть не целый день в вестибюле училища, приглядываясь к снующим туда-сюда парням в форменках, и, в конце концов, выбрал того, чья внешность отвечала его представлениям об образе революционного матроса. Никитенко получил приказание начальства явиться в Академию художеств и несколько месяцев, как на службу, ходил позировать. Опоясанный пулеметными лентами и с наганом, стоял каждый день по четыре часа.

Ну почему он мучился, это ясно, а вот почему настоящие революционные матросы носили на груди пулеметные ленты? На этот счет есть две версии. Первая – для удобства, чтобы, случись что, патроны для нагана были под рукой, подсумков для них не хватало. Вторая – для красоты, матросская мода на ношение пулеметных лент появилась сразу после Февральской революции.

В том же номере «Смены» опубликовано свидетельство самого скульптора. Манизер признался, что ему приятно было узнать о судьбе Никитенко, он помнил его, «вдумчивого юношу и отличника учебы». По окончании учебы Никитенко направили на Дальний Восток, где он дослужился до командира корабля «Красный Восток», в 1920-е годы носившего имя «Троцкий». Из портала «Память народа» мне стало известно, что в августе 1945 года капитан-лейтенант Никитенко награжден орденом Красного знамени. Согласно наградному листу, на реке Сунгари во время Фудзинской операции его корабль, входивший в состав Амурской флотилии, поддержал артиллерийским огнем сухопутные войска и огнем корабельной артиллерии уничтожил два дота и разрушил три казармы противника (район этот был японцами хорошо укреплен).

…Когда я писал эту книгу, мне посоветовали встретиться со знаменитым скульптором Александром Бургановым и поспрошать его о Матвее Манизере, которого он должен был хорошо знать. Но, как выяснилось в первые же минуты нашей встречи, он его видел пару раз в жизни, да и то издалека. Тем не менее, разговор задался. Ему было интересно вслух поразмышлять на тему: художник и его модель, поведать о встреченных на его пути натурщицах (он помнит их всех поименно). Какую бы важную роль они ни играли, он назвал себя сторонником классической античной скульптуры, смысл которой – не в копировании людей, а в создании магического образа. Работа с моделью, по его словам, началась тогда, когда античное искусство стало приходить в упадок. Подтверждение чему – миф о прекрасной Фрине, афинской гетере, натурщице и любовнице скульптора Праксителя.

Мрамора глыба – такая, что только бы нимфе

Или богине статую иссечь – красовалась в ваяльне;

Чуда резца животворного ждали всечасно в Коринфе,

А Пракситель становился скучнее, угрюмей, печальней.

«Нет, не могу! – говорил он, бросая резец в утомленьи. —

Я не художник, а просто влюбленный: мое вдохновенье —

Юноши бред, не она, Прометеева жгучая сила…»

(Лев Мей)

Так что в одном из прототипов скульптур на станции метро можно быть уверенным, с остальными же дело обстоит много хуже, почти никаких свидетельств. С этим не смогли мне помочь и москвоведы с «метроведами». Им известно о метро буквально все (секретные ветки и прочее), но только не это. Побывал в Музее московского метро – безрезультатно. Покопался в паре московских архивов, но и там ничего не обнаружил, а до питерских так и не добрался.

До войны Матвей Манизер жил в Ленинграде, где в 1937 году изготовлены и скульптуры для «Площади Революции» – им самим и его учениками. Вот их имена – А.И.Денисов, А.А.Дивин, А.А.Пликайс, Л.К.Жданов, Г.Ф.Ветютнев, И.П.Иванов, Е.Г.Фалько, М.А.Владимирская, В.А.Пузыревский. Год спустя все 80 бронзовых фигур для «Площади Революции» были отлиты в «Мастерской художественного литья комбината наглядной агитации и пропаганды Ленсовета». Это предприятие, дожившее до наших дней (ныне – «Монумент-скульптура» имени Матвея Манизера), в ту пору главным образом тиражировало скульптурные портреты вождей революции.

Самое обидное то, что модели многих других его работ точно известны. Скажем, для памятника Тарасу Шевченко в Харькове – того, что во время съемок проекта «Дау» раскрасили черной гуашью – позировали актеры харьковского театра (в его постаменте стоят рабочие-колхозники).

И все-таки откуда-то авторы сомнительных рассказов о моделях все это взяли, не выдумали же – речь-то идет об одних и тех же людях. Впрочем, ознакомившись с рассказами внимательнее, я понял, откуда. Друг у друга, вот откуда. Во времена моей молодости это называлось методом Рекле – режем и клеим, нынче – копипастом. Но все же в основе, подумал я, должен же быть какой-то, так сказать, первоисточник. Немного погуглив, я его обнаружил, в каждом случае один и тот же – это либо рассказ человека, неожиданно узнавшего себя в скульптуре на станции метро, либо опознание кого-либо его родственниками.

Та, которая стоит

Ну а чтобы мой вывод о недостоверности общепринятых сведений не показался голословным, приведу пример – расскажу, кто и почему считается моделью пионерки с глобусом. Эта фигура из последней арки уникальна тем, что одна из двух изображенных девочек изваяна стоящей в полный рост. Все остальные фигуры – для того, чтобы уместиться в ограниченный сводчатый объем арочных проходов – изготовлены либо вставшими на колено, либо согнувшимися, либо сидящими. Что сразу стало поводом для крамольных шуток: статуи – образ советского народа, «он весь или сидит, или стоит на коленях».

…Лет через пять после войны Нина Павлова отправилась из центра города, где жила, покататься на лыжах в Измайловский парк. Делая пересадку на «Площади Революции», неожиданно узнала себя в одной из двух бронзовых школьниц, рассматривающих глобус. До этого, видно, на этой станции метро ей бывать не приходилось, что, конечно, трудно себе представить, но чего только не бывает на свете. Спустя еще полвека, в 2009 году, она нашла время, чтобы написать об этом в популярную газету, оттуда и пошла гулять новость по интернету.

Как она себя узнала? Ну это их же лица, ее и подружки, как не узнать. Нет, с Манизером и его командой она никогда не встречалась. Тем более, он и жил-то тогда в Ленинграде. Видимо, лепил по фотографии. Была перед войной в газете «Пионерская правда» фотография с подписью: «Ученицы 6-го класса „Б“ 91-й школы Нина Павлова и Юня Лещинская у глобуса. Девочки позируют фотографу и показывают место дрейфа парохода „Георгий Седов“».

И это всё? Да всё. Достаточно для того, чтобы считаться непреложным фактом, повторяемым из публикации в публикацию. Правда, их авторы иной раз признают, что отличие скульптурной Нины от настоящей все же есть – скульптор Манизер сделал девочку левшой, хотя на фото в газете она показывает точку на глобусе правой рукой. Но тому легко находится объяснение – это, мол, сделано из-за ограниченного пространства в арке, левшу было проще конструктивно вписать в нишу. Разумеется, объяснение выглядит смехотворно.

Не смущает даже то, что фотография девочек опубликована в «Пионерской правде» 30 января 1940 года, то есть почти полтора года спустя открытия станции. Тут, говорят, всё просто – дескать, сначала все скульптуры были сделаны из гипса, а когда их переводили в бронзу, будто бы тогда заменили на опубликованных в газете. Без комментариев.

Вероятно, можно было бы ничего больше по этому поводу не говорить. Но это – с одной стороны. А с другой – это ведь все равно наша история. Скажем, раз уж зашел разговор о газетной фотографии, есть смысл упомянуть, что не только они, эти девочки – Нина Павлова и Юня Лещинская – а вся страна следила за дрейфом «Георгия Седова». В январе 1940 года дрейф завершился, начался же он в октябре 1937-го в Карском море, из льдов которого исследовательское судно выйти не смогло. Тогда было принято решение превратить «Георгий Седов» в плавающую полярную станцию, и оставшиеся на ледоколе 15 человек дрейфовали в приполюсном районе Северного Ледовитого океана, проводя океанографические, метеорологические и геофизические наблюдения. И только спустя 812 дней в Гренландском море к дрейфующему пароходу подошел ледокол «Иосиф Сталин» и под руководством И.Д.Папанина вывел его на чистую воду. Между прочим, благодаря экспедиции «Георгия Седова» пришел конец легенде о «Земле Санникова», «острове-призраке» в Северном Ледовитом океане, который якобы видели еще в XIX веке. После революции интерес к поискам неизвестной земли возродил академик В.А.Обручев, его роман «Земля Санникова» (1926) обрел в СССР невероятную популярность.

Многие из тех, кого почему-то считают манизеровскими моделями, наверняка достойные люди. Нина Павлова, как пишут, стала специалистом по радиационной химии и участвовала в разработке материала, использованного на космическом корабле «Восток» для защиты Гагарина от облучения. Может, не так уж и важно, позировал человек – не позировал? Может, раз уж имена каких-то людей того времени оказались связаны со скульптурами, можно сравнить их реальную биографию с изображенными в бронзе их ровесниками? Тем более, человек, который, как принято считать, изваян в виде студента с книгой, и вовсе достоин отдельного монумента.

Медальон

Считается, что для него позировал Аркадий Гидрат, многократный чемпион СССР по прыжкам в высоту (результат 191,5 см), имя которого есть во всех справочниках по легкой атлетике. В момент открытия станции метро ему было 27 лет, он был аспирантом и преподавателем Московского государственного института физкультуры. В 1939-м Аркадий добровольцем ушел на войну с финнами, служил в лыжном батальоне, потом вернулся на кафедру, завершил кандидатскую, но защитить не успел, началась большая война. Летом 1941 года его направили на курсы «Выстрел» в Солнечногорске и после ускоренного обучения выпустили младшим лейтенантом. Осенью жене пришло извещение – пропал без вести, и на все ее запросы из Центрального архива Минобороны отвечали то же самое.

До сих пор числятся пропавшими без вести от одного до четырех миллионов советских солдат. Многие из них были оставлены на полях сражений. Поиском и захоронением их останков занимаются в основном волонтеры. Осенью 2000 года поисковый отряд Вячеслава Прохоренко нашел останки Аркадия Гидрата на Синявинских высотах (это – в Ленинградской области) в 20 метрах от немецкого ДЗОТа.

«Пули, которые посланы мной,

не возвращаются из полета,

Очереди пулемета

режут под корень траву.

Я сплю,

положив голову

на синявинские болота,

А ноги мои упираются

в Ладогу и в Неву».

Автору этих строк Александру Межирову посчастливилось оттуда, с Синявинских болот, вернуться, а Аркадий Гидрат остался там навсегда.

«…А я все дальше иду,

минуя снарядов разрывы,

Перешагиваю моря

и форсирую реки вброд.

Я на привале в Пильзене

пену сдуваю с пива.

Я пепел с цигарки стряхиваю

у Бранденбургских ворот».

На останках найденного волонтерами-поисковиками человека были найдены бинокль, часы и пистолет, а в расколотом медальоне полуистлевшая записка: «Гидрат Аркадий Антонович, гор. Гусь-Хрустальный, пос. Красный… ул. Курская, Гидрат Валентине – живи счастливо. Аркадий».

Медальоны для опознания погибших (в них вкладывался листок с личными данными солдата или офицера и адрес родственников) в Красной армии ввели 15 марта 1941 года. Вскоре медальоны отменили – будто бы за дурную славу, многие солдаты опасались его носить из-за поверья: кто его наденет – будет убит.

Я расспрашивал на этот счет моего отца-ветерана – в 1942 году, когда он пошел воевать, их уже при себе не носили. Но отец помнит, как они выглядели – в виде небольшого пенала или даже патрона, куда вкладывали листок бумаги, свернутый в трубочку.

Фамилия Гидрат – редкая, поисковики принялись искать ее носителей и обнаружили в Москве дочь погибшего Ольгу Аркадьевну. Посетившего ее волонтера Николая Исаева она привела на «Площадь Революции» к «Студенту с книгой», изваянному, по ее словам, с ее отца, и сказала: «Знакомьтесь, это мой папа». «Мама всегда приходила с цветами, подолгу сидела рядом со скульптурой и плакала. Это единственное место, куда мы могли прийти».

Думаю, поразительная сама по себе история вряд ли имеет какое-то отношение к модели манизеровской скульптуры. Герой жил в Москве и вряд ли ездил в Ленинград позировать, да с чего бы это ему было делать? Сомнительно также, чтобы Манизер кого-то ваял бы по фотографии. Он, правда, в 1943 году работал по фото над образом Зои Космодемьянской, но то была другая ситуация. Да и, честно говоря, особого сходства с Аркадием Гидратом не просматривается. Может, его вдова просто это себе вообразила, да и больше некуда было ей пойти почтить его память? Но пусть уж память Аркадию Гидрату и его товарищам, погибшим на Синявинских высотах, останется в виде «Студента с книгой», лучше так, чем никак. «Кому память, кому слава, кому темная вода – ни приметы, ни следа».

Тетя Тамара

В 2008 году число претендентов на роль моделей манизеровских скульптур прибавилось. Валентин Курбатов, незадолго до того перебравшийся в Москву из Ташкента, опознал в «Девушке с диском» свою тетку Тамару Курбатову и пришел с этой новостью в редакцию популярной московской газеты, той же, куда явилась и «пионерка с глобусом». Вместе с принесенным в редакцию старым снимком. На нем – изображение обнаженной женщины, лицо и прическа которой, по словам Валентина Курбатова, «будто скопированы со статуи на „Площади Революции“». Так был впервые опубликован его рассказ (впоследствии многократно повторенный в статьях, книгах, постах и перепостах) о его родной тетке, бывшей когда-то натурщицей у Матвея Манизера. С тех пор в армии пишущих о московском метро считается непреложным фактом, что именно Тамара Курбатова позировала для скульптуры на «Площади Революции».

А вот и еще одно, помимо неочевидного сходства, доказательство, считающееся непоколебимым – на обороте той фотографии надпись: «Московский художественный институт, класс Матвея Манизера». Ну, класс так класс. Вот только класс Манизера в период создания фигур для метро пребывал во Всероссийской Академии художеств в Ленинграде, а в Московском художественном (Суриковском) институте – появился лишь после войны, когда скульптор переехал в Москву.

…Недалеко от метро «Динамо» среди пятиэтажек прячется одноэтажное строение, на воротах которого висит табличка «В этом доме жил и работал с 1951 по 1966 год народный художник СССР, академик и скульптор Матвей Генрихович Манизер». Когда он в 1951 году строил себе дом-мастерскую, все дома вокруг были одноэтажными, там жили рабочие трамвайного депо и цыгане, служившие в ресторане «Яр». Кто там живет сейчас, не знаю. За глухим деревянным забором виднеются скульптуры вождей и балерин. Последних любила ваять жена скульптора Елена Янсон-Манизер, создавшая, правда, и не менее популярную дискоболку. В довоенное время советская монументальная пропаганда из всех спортсменов выделяла метателей диска, что, вероятно, объяснялось своего рода эстетизацией будущей войны, казавшейся неизбежной. Скульптура дискобола Манизера украшала все парки культуры и отдыха страны. Фильм «Строгий юноша», снятый в 1936 году Абрамом Роомом по сценарию Юрия Олеши, первоначально назывался «Дискобол».

И, тем не менее, меня заинтересовала судьба Тамары Курбатовой – пусть она и не имеет отношения к дискоболке на «Площади Революции». Не только оттого, что позировала ученикам Манизера – она была свидетелем того же времени и его, пусть и не самой типичной, но представительницей. Тамара Курбатова родилась в 1906 году в Пензе, в семье последнего губернского архитектора. Павел Николаевич Курбатов был известен не только в родном городе, до революции он принимал участие в строительстве гостиницы «Метрополь». А еще – здания страхового общества «Россия», про которое в 1930-е годы ходил крамольный анекдот. Москвич, показывая приезжему Москву, говорит: «вон в том красивом доме раньше было Страховое общество „Россия“». – «Сейчас тут, наверное, Госстрах?» – «Нет, Госужас». После революции там разместилось ОГПУ, и до настоящего времени продолжают пребывать его наследники. Между прочим, поставленный перед ним в 1950-е годы памятник Дзержинскому (тот, что свалили в 1991 году) был изготовлен в той самой ленинградской мастерской, где отливали фигуры для «Площади Революции».

Из дома в Пензе, построенного архитектором Курбатовым для себя самого, его после революции выселили. Оставшись у разбитого корыта, 16-летняя Тамара перебралась в Москву. А ее отец последние годы жизни провел в голоде и скитаниях и умер в 1932 году от воспаления легких. Тамара трудилась тапершей в кинотеатре, играла во время показа немых кинофильмов, снималась в массовке, подрабатывала натурщицей. Искала мужа – старым испытанным способом. «Я как-то в шутку спросил ее, – вспоминает племянник, – Тетя, а вы со многими из своих знакомых мужчин были в интимных отношениях? И она, рассмеявшись, заявила в ответ: „Да со всеми!“»

Знаете, за кого она мечтала выйти замуж? За писателя. В наше время это желание звучит немного странно, но на протяжении всей советской эпохи, до самой перестройки и крушения писательского союза как касты, быть писательской женой было престижно и сытно. Супругом Тамары стал Леонид Кольберт-Нежданов (1898–1969) – журналист, поэт, театральный критик родом из Одессы. Она хвасталась родным и подругам, что муж ее кормил-одевал и регулярно водил в рестораны.

О ее муже-писателе известно немногое. В молодые годы в Одессе входил – вместе с Эдуардом Багрицким, Валентином Катаевым, Юрием Олешей – в объединение поэтов «Зеленая лампа».

«…В предрассветных обманах бесшумно моторы

Ускользают, как тени, в небесной дали.

Не уверенны клятвы, изменчивы взоры,

И от губ опьяняющий запах „Шабли“.

С Ваших пальцев летят лепестки туберозы…»

При советской власти в его, так сказать, творчестве «лепестки туберозы» уступили место грубому агитпропу. На просторах Сети на одном из аукционов обнаружил отпечатанную в Ялте летом 1921 года листовку, призывавшую на выборы в Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В ней – за подписью Леонида Нежданова – опубликованы такие вот вирши.

«Кто не с нами – против нас

Прочитай в листовке – раз

Новый мир творит Москва

Это есть в листовке – два

Близок светлый лик зари

Говорит листовка – три».

«Кто не с нами – против нас» – фраза, ставшая популярной в первые послереволюционные годы, перефразированные евангельские слова («Кто не со Мною, тот против Меня»). Остальное же немного напоминает шарады старика Синицкого из «Золотого теленка»: «Мой первый слог на дне морском, на дне морском второй мой слог». Между прочим, Илья Ильф был вхож в московский дом поэта.

С момента выхода замуж Тамара уже больше никогда не работала, ну разве что немного подрабатывала натурщицей. Даже во время войны, когда на полтора года эвакуировалась к родственникам в хлебный город Ташкент. Ее попытались было мобилизовать на «трудовой фронт» и отправили работать в местную типографию. Однако выдержала она там всего три дня: «Нет, не могу: уж слишком машины шумные. У меня от них уши болят!»

В 1948 году Леонида Кольберта арестовали, но, по словам Валентина Курбатова, работать «по-настоящему» это ее не заставило: она предпочитала относить в комиссионку припрятанные заблаговременно драгоценности. В 1954-м мужа освободили и вернули квартиру, где они жили до самой его смерти. «Бывало, идем с ней на Новодевичье кладбище, где похоронен ее муж (он попал туда как старый большевик. – Л.С.), – вспоминает ее племянник, – так тетя Тамара обязательно делает крюк: нет, сначала на могилку Матвея Генриховича заглянем – она была неравнодушна к Манизеру».

Ближе к концу его тетка переехала к ним в Ташкент. «Вплоть до глубокой старости тщательно следила за своим гардеробом. Обновки делала, без конца перешивая какие-то старые платья. Давно разменяв девятый десяток, тетушка предпочитала носить юбки выше колен. В условиях среднеазиатского города такой наряд вызывал среди местных жителей бурю эмоций. Аксакалы у нас спрашивали: что это, мол, ваша бабушка в таком виде ходит, разве можно?» Тамара Курбатова скончалась в 1998-м, на 92-м году жизни, похоронена в Ташкенте.

Про большой линкор «Марат»

Неподалеку от студентки стоит матрос с сигнальным флажком в руках, который – если с утра его потрогаешь – сделает твой день удачным, так считается. Моделью для него стал еще один, наряду с Алексеем Никитенко, курсант Высшего военно-морского училища имени Фрунзе – Олимпий Рудаков. Есть свидетельства, что его изваял Алексей Дивин, в 1937 году выпускник Всероссийской Академии художеств по классу Манизера. Похоже, двадцатичетырехлетний курсант был выбран Манизером в качестве модели для матроса-сигнальщика за мужскую красоту, отвечавшую представлениям того времени, его называли самым красивым офицером Балтийского флота. Красота – это страшная сила, мужская – может, даже в большей степени, чем женская. Наделенные ею мужчины обычно уверены в себе, общительны и легче сходятся с людьми, чаще занимают высокие посты, и даже интеллект у них, как пишут со ссылками на неведомых «британских ученых», выше, чем у некрасивых.

Линкор «Марат» (поначалу он был «Петропавловском») – один из четырех первых российских дредноутов. Экипаж корабля принимал участие в Первой мировой войне, потом – в Октябрьской революции. Спустя несколько лет матросы разочаровались в большевиках и приняли участие в Кронштадтском мятеже, после подавления которого были расстреляны те из них, кто не ушел по льду залива в Финляндию. На линкор прибыл из Петрограда новый экипаж, решивший дать кораблю новое имя – в честь Жана-Поля Марата.

В 1937 году линкор отправили в Англию для участия в международном военно-морском параде на Спитхэдском рейде Портсмута по случаю коронации Георга VI. Одним из участников похода стал Олимпий Рудаков. В 17 лет он приехал из Казани в Москву, работал грузчиком на заводе «Каучук», оттуда по комсомольской путевке был направлен на учебу в Ленинград.

Во время войны он уже служил не на «Марате», а на эсминце «Сокрушительный», «прикрывал» транспорты и сбивал самолеты. На «Марате» служил дядя Степа, рассказывавший ребятам

«Про войну и про бомбежку,

Про большой линкор „Марат“,

Как я ранен был немножко,

Защищая Ленинград.

И теперь горды ребята —

Пионеры, октябрята, —

Что знакомы с дядей Степой,

С настоящим моряком».

У Рудакова поначалу все складывалось не так гладко, как у дяди Степы. Правда, в октябре 1941 года за мужество и героизм Рудаков был награжден орденом Красной Звезды. Но 20 ноября 1942 года корабль попал в жесточайший шторм, под ударами волн у корабля отломилась корма, и он пошел ко дну. Чудом удалось переправить большинство членов экипажа на другие корабли, на борту остались 15 матросов – с тем, чтобы удержать судно на плаву до прихода тральщиков, и все они погибли. Командир эсминца вместе с замполитом и старпомом – старшим лейтенантом Рудаковым покинули его не последними, как положено на флоте. По приговору военного трибунала первые двое были расстреляны, а смертный приговор Рудакову заменили 10-летним заключением (с отсрочкой его исполнения до окончания военных действий). Относительно того, насколько обоснованным был приговор, существовали разные мнения. Есть свидетельство, что Рудакова сняли с терпящего бедствие судна раненым и 138-м по списку, а потом флотское начальство выставило его крайним.

Рудаков воевал рядовым минометного взвода штрафной роты на Карельском фронте. Взвод держал оборону на полуострове Рыбачий, том самом, где немцам так и не удалось перейти государственную границу. Определили Рудакова в «ботики» (так именовали доставщиков боеприпасов и продуктов), что означало верную смерть, они жили в среднем не более двух-трех ходок. По счастью его, как опытного артиллериста, вскоре оттуда забрали, и он, в звании рядового, воевал командиром противотанковой батареи. После двух ранений, в 1944 году был восстановлен в звании и возвращен на Северный флот (там остро не хватало опытных морских офицеров). Вскоре он стал командиром эсминца «Доблестный», что само по себе невероятно – недавний штрафник закончил войну капитаном третьего ранга, кавалером трех боевых орденов. Его наградные листы доступны на портале «Память народа» – в них о том, что он конвоировал суда, доставлявшие по ленд-лизу боевую технику и все остальное (всего 31 судно), успешно охотился за немецкими подводными лодками. Первый орден Красной Звезды ему, правда, возвращен не был.

Дальнейшая карьера Рудакова шла без особых скачков. Командир корабля – новейшего на тот момента крейсера «Свердлов», капитан первого ранга. И тут новый поворот. В Англии – вновь коронация, на этот раз Елизаветы II, унаследовавшей трон после Георга, на параде в честь коронации которого он когда-то присутствовал. Рудакова вызывают в Москву, где его принимает сам министр обороны маршал Н.А.Булганин. Шел май 1953 года – продолжалась «холодная война», прошло всего ничего после смерти Сталина, еще не арестован Берия, новые советские руководители рассчитывают хоть немного ослабить разлитое в воздухе напряжение. Это был первый после войны визит боевого корабля в государство вероятного противника. На борту отправляющегося в Англию крейсера – Алексей Косыгин, в ту пору министр легкой и пищевой промышленности СССР. Экипаж доукомплектовывается спортсменами, артистами, поваром и двумя официантами из ленинградской «Астории».

По дороге в Англию корабль попал в сильный шторм. Пришлось наверстывать упущенное время. Опоздавшему крейсеру предстояло пройти в плотном строю стоящих на рейде двухсот боевых кораблей различных стран на отведенное ему место. Рудаков повел крейсер на полном ходу к отмеченной на карте точке. Однако сигнальный буй с советским флагом отсутствовал – как потом только выяснилось, его затянуло течением под воду. И, тем не менее, капитану удалось встать на два удаленных один от другого якоря всего за 12 минут, в шесть раз перекрыв норматив британского Адмиралтейства. Это было оценено зрителями парада. И не ими одними.

Высокая маневренность корабля была замечена представителями британских спецслужб. Обследовать днище советского крейсера во время стоянки был направлен известный боевой пловец британского Королевского флота, коммандер по званию (капитан третьего ранга) Лайонел Крэбб. Он, как считается, вдохновил Яна Флеминга на создание романа «Шаровая молния», где коммандер Бонд, опытный водолаз, обезвреживает врага на Багамах. Спустя три года, когда в Портсмут прибыл «Орджоникидзе», крейсер типа «Свердлова», на борту которого были Хрущёв с Булганиным, Крэбб был послан исследовать гребной винт крейсера, о новой конструкции которого хотела знать британская морская разведка. Больше живым его никто не видел.

Вернемся в июнь 1953 года. 20 офицеров «Свердлова» во главе с командиром получили приглашение на Коронационный бал. Рудаков преподнес королеве горностаевую мантию – подарок от советского правительства – и был приглашен ею на тур вальса. На следующее утро после коронации 3 июня 1953 года в Портсмуте проходил морской парад, ставший не только огромным национальным праздником, но и вехой в истории телевидения. Впервые более 100 миллионов человек в Великобритании, многих странах Европы и на американском континенте могли в прямом эфире наблюдать за этим событием по телевизору. Строй военных кораблей обходила сама королева на яхте «Сюрприз», а затем на британском флагмане «Авангард» устроила награждение капитанов гостевых кораблей юбилейными медалями. Они выстроились на корме по старшинству воинских званий. Первыми в строю стояли американские и французские адмиралы, но Елизавета II сначала вручила медаль Олимпию Рудакову.

Крейсер «Свердлов» пользовался невероятной популярностью – гостям разрешали подняться на верхнюю палубу, фотографироваться. В английской прессе с удивлением писали об интересном культурном отдыхе простых матросов, которые то затягивали красивые песни, то пускались в пляс. Никто и представить не мог, что то были солисты ансамбля песни и пляски Краснознаменного Балтийского флота.

Дальше начинаются легенды, возникшие тогда же в британской желтой прессе, а полвека спустя достигшие российского глянца. Самая популярная из них – о том, как при виде русского красавца дрогнуло сердце молодой британской королевы. Он, конечно, мог произвести впечатление. Как пишет один из его сослуживцев А.Л.Лифшиц, командир эсминца «Урицкий», «внешне Олимпий Иванович был русский былинный богатырь». Но, как сообщает мемуарист, «в домашней жизни он был тих и находился под влиянием своей жены Валентины, бывшей монтажницы судостроительного завода, где они и познакомились на стройке „Гремящего“».

С сайта на сайт, из глянца в глянец переходит рассказ о младшей сестре королевы, принцессе Маргарет, будто бы приславшей ему прямо на корабль целый фургон цветов. А потом «с солдатской прямотой» заявившей Рудакову, что он ей очень понравился, а потому она хочет, с разрешения королевы, совершить с ним десятидневное путешествие по замкам Англии. Отважный капитан смог отлучиться только на пару деньков.

На самом деле вечером того же дня «Свердлов» ушел домой, в Балтийск, где еще долго ходили байки про его поход. Приведу опубликованный рассказ Бориса Рудакова, сына Олимпия Ивановича, тоже офицера ВМФ. «Какой-то офицер, который не знал отца в лицо, начал рассказывать ему, как на балу у королевы Рудакову поднесли бокал шампанского. А тот в ответ: „Да вы что, разве русские так пьют!“. С этими словами, мол, вытащил из стоявшей рядом вазы цветы, налил туда водки и залпом выпил. При этом мужик этот клялся и божился, что они с Рудаковым корешки еще с училища. Когда же отец представился, офицер чуть не сгорел от стыда».

Вскоре после возвращения из Портсмута, в 1953 году бывшего сигнальщика линкора «Марат» награждают новым орденом и присваивают звание контр-адмирала. В том же году сам линкор был отправлен на металлолом. Вскоре Рудаков становится начальником штаба эскадры, потом служит в Главном разведывательном управлении. Однако в 1959 году карьере 46-летнего адмирала приходит конец, его отправляют на преподавательскую работу. Причина, как полагают, связана с тем, что случилось 7 июня 1959 года в польском порту Гдыня.

Оттуда на корабельном катере вышел порыбачить командир эсминца «Сообразительный» капитан 3-го ранга Николай Артамонов (вместе со своей любовницей-полькой) и приказал матросу-мотористу взять курс на Швецию. При Рудакове он служил на «Свердлове», и командир взял его на знаменитый бал. В КГБ не исключили, что именно тогда он был завербован ЦРУ, с которым стал тесно сотрудничать, переехав в США. Там спустя лет десять его нашла советская разведка, и он согласился ей помогать – «в обмен на прощение, восстановление воинского звания, устройство сына в военно-морское училище». А потом, как рассказал в книге «Прощай, Лубянка» экс-генерал КГБ Олег Калугин, выяснилось, «он обманывал нас все эти годы, играл роль „двойника“, фактически работая на ФБР. Значит, выход один: приводить в исполнение смертный приговор, вынесенный ему еще в 1960 году». В 1975 году его выманили на встречу в Австрии и повезли в сторону чехословацкой границы, надев на лицо маску с хлороформом, а по прибытии обнаружили, что он не дышит.

К тому моменту Олимпия Рудакова, увековеченного на «Площади Революции», уже год как не было на свете, он скончался в 1974 году от болезни почек.

Глава 3

Девушка с ружьем

Две девушки в соседних арках – «Парашютистка Осоавиахима» и «Ворошиловский стрелок». Осоавиахим, эта забытая и трудно выговариваемая аббревиатура расшифровывалась так: Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству, и в нем было сосредоточено все дело военного обучения в стране. После войны его переименовали в Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ), под этим названием оно дожило до наших дней, но от былого величия почти ничего не осталось.

Организация эта появилась на свет в 1927 году. В ту пору советских людей убеждали в неизбежности новой войны, которую обязательно развяжут против молодого Советского государства «капиталисты и интервенты». Пугали ужасными бомбардировками и газовыми атаками. Помните учения по защите от газовой атаки в «Золотом теленке»? На великого комбинатора, гнавшегося за Корейко, внезапно «набежала группа людей в таких же противогазах, и среди десятка одинаковых резиновых харь уже нельзя было найти Корейко. – Товарищ! Вы отравлены! – Кто отравлен? – закричал Остап, вырываясь. – Пустите! – Товарищ, вы отравлены газом! – радостно повторил санитар».

Готовиться к грядущей войне советские пропагандисты призывали не только мужчин, но и женщин. На поле боя не должны быть одни мужчины, – убеждали пропагандисты в плакатах, зазывавших девушек изучать «военное дело в кружках Осоавиахима». «Незачем ставить вопрос таким образом, что хорошим стрелком может быть только мужчина», – говорил первый председатель этой организации Иосиф Уншлихт на ее учредительном съезде. Хорошим стрелком – означало «ворошиловским стрелком».

«Загорится на небе заря,

И пойдут, подвинтив штыки,

Домохозяйки и слесаря —

Ворошиловские стрелки».

Эти строки написаны Маргаритой Алигер в 1934 году, а награду «Ворошиловский стрелок» ввели в 1932 году. Метко стрелять (этому учили школьников) научились многие – тех, кто носил это звание, было от 6 до 9 млн человек.

Своим названием «Ворошиловский стрелок» обязан одной истории, широко растиражированной печатью тех лет. На командирских стрельбах один из стрелявших, чья мишень осталась неповрежденной после выстрелов, посетовал на то, что у него плохое оружие. Присутствовавший при этом Климент Ворошилов, нарком по военным и морским делам, взял у него наган, отошел на рубеж для стрельбы и семью выстрелами выбил 59 очков. А потом сказал: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки».

Возможно, это и байка, но, как вспоминают современники, стрелком Ворошилов и вправду был неплохим. Правда, его мастерство проявлялось лишь на правительственной охоте. Как военачальник, он после Гражданской войны ничем себя не проявил, а во время Великой Отечественной и вовсе показал свою неспособность к командованию. Зато показали себя советские женщины, подготовленные к службе в армии (беспрецедентная цифра служивших – до 1 млн). Правда, Уншлихт, создатель осоавиахимовской системы, благодаря которой они смогли проявить себя, был расстрелян в 1938 году как польский шпион.

Вера и Зоя

Кто позировал для этих двух скульптур, неизвестно. Поэтому я расскажу об одной девушке, которая в год открытия станции была одновременно и парашютисткой Осоавиахима, и «Ворошиловским стрелком».

Вера Волошина родилась в 1919 году в Кемерово. Занималась спортом: гимнастикой и легкой атлетикой, поступила в Московский институт физкультуры, потом из-за болезни перешла в Московский институт советской кооперативной торговли. Параллельно в московском аэроклубе освоила пилотирование самолетов и прыжки с парашютом, научилась водить мотоцикл, стрелять из винтовки. Собиралась замуж за одноклассника Юрия Двужильного, который сделал ей предложение. Подруги скинулись ей на свадебное платье 22 июня, и в тот же день оно было куплено. Жених и невеста войну не пережили.

Веру, записавшуюся в добровольцы, зачислили в войсковую часть № 9903 разведотдела штаба Западного фронта для работы в тылу врага. Командир части майор Спрогис отбирал к себе прежде всего спортсменов, значкистов «ГТО» и, понятно, «Ворошиловских стрелков». Оружие они знали, и это значительно облегчало дело. На анкету не очень обращали внимание, хотя часть была секретная. Правда, у Веры, родившейся в благополучной по советским понятиям семье шахтера и учительницы, в этом смысле было все благополучно. Не то что у принятой в ту же часть Зои Космодемьянской, у той с анкетными данными было не так гладко. Зоя родилась четырьмя годами позже Веры на Тамбовщине в семье, относившейся к потомственному духовенству («Космодемьянская» – характерная церковная фамилия). Ее дед по отцу, священник местной церкви, в августе 1918 года был зверски замучен красными (утоплен в пруду).

21 ноября 1941 года в тыл немецких войск ушла большая группа разведчиков, в которой были и Вера Волошина с Зоей Космодемьянской. Боевым заданием было сжечь то ли располагавшиеся в деревнях места постоя немецких частей, то ли сами деревни. За несколько дней до того Сталиным и маршалом Шапошниковым был подписан Приказ Ставки ВГК № 0428 от 17 ноября 1941 года, предписывавший «разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог». У приказа длинное название, но в армии он получил известность под куда более коротким – «Гони немца на мороз».

«Опыт последнего месяца войны показал, – говорилось в приказе, – что германская армия плохо приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет теплого одеяния и, испытывая огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в населенных пунктах… Советское население этих пунктов обычно выселяют и выбрасывают вон немецкие захватчики». Из приказа вытекало, будто в поджигаемых населенных пунктах населения уже и не было. Но оно было, и когда Зоя Космодемьянская пыталась поджечь сарай рядом с домом, где ночевали немецкие солдаты, один из жителей деревни Петрищево поднял тревогу, а когда ее вели к виселице, две деревенские женщины ударили ее по ногам палкой и облили помоями, о чем, разумеется, в советское время говорить было не принято.

Зоя Космодемьянская заслуженно стала для советского народа символом героизма, о ней стали слагаться стихи, ей стали возводить памятники, автором первого из которых стал Матвей Манизер. О Вере Волошиной ничего не было известно, много лет она числилась без вести пропавшей. И это при том, что в тот же день в расположенной недалеко от Петрищево деревне Головково немцы повесили еще одну девушку из той же группы. Лишь в 1957 году журналист Геннадий Фролов выяснил, что это была Вера, и нашел ее могилу. «В совхозе меня уже ждали. Умышленно показываю ту фотографию, на которой Вера снята среди группы подруг-спортсменок, и прошу сказать, есть ли среди этих девушек та, что была повешена в Головково. – Вот эта! Ее у нас повесили! – И все указали на Веру…»[2]

«Привезли ее, бедную, на машине к виселице,… – из записанного Фроловым рассказа местной жительницы. – А потом она начала говорить… Я, говорит, не боюсь смерти. За меня отомстят мои товарищи. Наши всё равно победят. Вот увидите! И девушка запела. И знаешь, какую песню? Ту самую, что каждый раз поют на собраниях и по радио играют утром и поздно вечером. – „Интернационал“? – Да, эту самую песню. А немцы стоят молча и слушают. Офицер, что командовал, что-то крикнул солдатам. Они набросили девушке петлю на шею и соскочили с машины. Офицер подбежал к шоферу и дал команду: трогай с места».

На самом деле в 1957 году «Интернационал» на собраниях пели только на партсобраниях, а по радио в 6 утра и 12 ночи уже не передавали. «Интернационал» уже не был Гимном Советского Союза – с 1944 года. Но в 41-м еще был. В остальном, думаю, рассказ о конце Веры, похожем на Зоин, правдив, хотя и может кому-то показаться выдуманным. Просто надо понимать, чем был «Интернационал» для поколения 1941 года, и что это было за поколение.

«Нам лечь, где лечь,

И там не встать, где лечь.

И, задохнувшись „Интернационалом“,

Упасть лицом на высохшие травы,

И уж не встать, и не попасть в анналы,

И даже близким славы не сыскать».

Эти строки в апреле 1941 года написал Павел Коган, автор «Бригантины». Он тоже принадлежал к поколению 1941 года, удивительно цельному поколению. Их мысли занимала грядущая мировая война, которую они видели как всемирную «гражданскую» войну коммунизма с фашизмом. Между прочим, Вера сразу после окончания школы написала заявление о желании принять участие в Гражданской войне в Испании, но получила отказ. Можно сказать, она была идеальным воплощением советской девушки предвоенных лет.

Шадр

Есть еще одна причина, по какой мною выбрана для рассказа Вера Волошина. Считается, что она была моделью для знаменитой «Девушки с веслом». Согласно легенде, скульптор Иван Шадр, получивший в 1934 году госзаказ на создание серии скульптур для только еще строящегося Парка культуры и отдыха имени Горького в Москве, увидел в бассейне Московского института физкультуры студентку Веру Волошину и предложил ей стать его моделью. «Так у Веры появилось множество гипсовых близнецов в парках культуры и отдыха, на водных станциях, на стадионах, – говорится в повести Овидия Горчакова „По следам подвига“. – Так Вере еще при жизни всюду в стране поставили памятники…»

Вроде бы эта версия пошла от скульптора Александра Грубе, одно время трудившегося в мастерской Манизера. На самом деле Вера позировать Шадру никак не могла, в 1934 году она еще училась в кемеровской школе.

И, тем не менее, близость ее имени к «Девушке с веслом», к тому, что во времена моей молодости считалось символом пошлости, заставляет немного иначе взглянуть на этот знак времени, того, довоенного, остановившегося и потому донесшего до нас один из его символов.

«Вот иду я: девушка с веслом

слева, а с ядром —

справа, время встало и стоит,

а листва летит».

Стихи о парке, где время застыло, написаны поэтом, творившим уже в постсоветское время (Борис Рыжий родился в 1974 году).

«Где обрывается память, начинается старая фильма,

играет старая музыка какую-то дребедень.

Дождь прошел в парке отдыха, и не передать, как сильно

благоухает сирень в этот весенний день.

Сесть на трамвай 10-й, выйти, пройти под аркой

сталинской: все как было, было давным-давно.

Здесь меня брали за руку, тут поднимали на руки,

в открытом кинотеатре показывали кино.

Про те же самые чувства показывало искусство,

про этот самый парк отдыха, про мальчика на руках.

И бесконечность прошлого, высвеченного тускло,

очень мешает грядущему обрести размах.

От ностальгии или сдуру и спьяну можно

подняться превыше сосен, до самого неба на

колесе обозренья, но понять невозможно:

то ли войны еще не было, то ли была война».

В советском кино, да и книгах тоже 1941 год – мир безоблачного и безвозвратно утраченного счастья, потерянный рай, где по паркам, где бьют фонтаны и играют оркестры, гуляют возвышенные молодые люди. Звучит не очень правдоподобно. Но поколение 1941 года, в том числе и те его представители, чьи выпускные вечера пришлись на ночь перед 22 июня, в большинстве своем полегло на полях сражений, и они это предчувствовали. Приведу строки одного из погибших поэтов, Бориса Смоленского, написанные в 1939 году.

«Я сегодня весь вечер буду,

Задыхаясь в табачном дыме,

Мучиться мыслями о каких-то людях,

Умерших очень молодыми,

Которые на заре или ночью

Неожиданно и неумело

Умирали, не дописав неровных строчек,

Не долюбив,

Не досказав,

Не доделав…»

Девушка с веслом – само это словосочетание давно стало идиомой, обозначающей советский китч. Правда, в парках по всей стране стояла вовсе не та скульптура, которая якобы былаи зваяна Шадром с Веры. Но, так или иначе, скульптура «Девушка с веслом», та, самая первая, стала символом всей советской эпохи.

Настоящая фамилия ее автора – Иванов. «Нас, Ивановых-то, слишком уж много. Надо же как-то отличить себя от других Ивановых, ну я и взял себе псевдоним „Шадр“ – от названия родного города, чтобы прославить его». И прославил – и не только знаменитым «Булыжником – оружием пролетариата». Его «денежные мужики» – скульптуры рабочего, крестьянина, красноармейца и сеятеля, сделанные по заказу Гознака, были изображены на советских банкнотах.

8 июля 1935 года в ЦПКиО имени Горького в честь проекта Советской конституции прошел карнавал, собравший больше 100 тысяч участников. В этот день в центре фонтана на главной магистрали парка – центральной аллее поставили обнаженную девушку во весь рост с веслом в правой руке. Считалось, что это дань восхищения красоте и советскому атлетизму. Статуя выделялась, во-первых, огромной высотой (вместе с бронзовым постаментом – около 12 метров, что сравнимо с 3-этажным домом), а, во-вторых, тем, что она была полностью обнажена.

Правда, и в других местах парка установили посвященные спорту скульптуры, в их числе – обнаженную «Дискоболку» Елены Янсон-Манизер. Но как центральный элемент парка? Учитывая размеры, работа Ивана Шадра звучала как сексуальный вызов обществу. У простых советских граждан, не избалованных посещением музеев, обнаженная девушка вызывала шок. Посетители парка подходили к ней, упирались глазами в постамент, поднимали их вверх и тут же смущенно отводили в сторону. Директору парка старой большевичке Бетти Глан приходилось оправдываться тем, что обнаженная женская фигура будто бы обозначала эмансипацию женщин в СССР.

Но тут выяснилось, что скульптура не понравилась лично товарищу Сталину. Тут же начались нападки советской прессы, обвинения в «спекуляции вульгарной эротической образностью»: «…Весло здесь теряет свой бытовой смысл и становится очевидным фаллическим символом; оно отсылает нас к уключине, в которую вставляется весло…» Этот пассаж из «Вечерней Москвы» от 11 августа 1935 года напомнил мне старый анекдот о приеме у психиатра. «Что вы видите на этой картинке (с черным квадратом)?» – «Окно в доме, а в доме все заняты сексом». – «А на этой (с черным кругом)?» – «То же самое. Зачем вы мне, доктор, порно подсовываете?»

Посмотреть на «Девушку» приезжали с разных краев страны, скульптура сразу стала одной из московских достопримечательностей. Тем не менее, ее сняли «по многочисленным просьбам трудящихся». Шадру разрешили установить ее в каком-нибудь другом городе, он выбрал Украину, однако партийные секретари-градоначальники один за другим отказывались принять скульптуру – Одесса, Херсон, Николаев… Только один дал согласие, и скульптуру «сослали» в город Луганск, а точнее, как он тогда назывался, Ворошиловград. Там ее и установили в парке культуры и отдыха, у пруда, около ивы. Обстоятельство места имеет значение – на иве повесили Веру Волошину.

Потом скульптура бесследно исчезла, в Луганске ее заменила статуя девушки с веслом в купальном костюме. Однако подлинный Шадр все же дожил до наших дней, копию «настоящей» девушки можно увидеть в Третьяковской галерее, правда, уменьшенную – меньше человеческого роста.

Справедливости ради надо сказать, та, первая «Девушка с веслом» и вправду отличалась откровенной чувственностью. В символике садово-паркового искусства сталинского времени, как полагает критик Михаил Золотоносов, был существенный порнографический компонент, «парк должен был вызывать бурные эротические фантазии… Энергия генерировалась сразу многими способами, в числе прочих – созерцанием статуй»[3]. Потом эти впечатления следовало «рассасывать», трансформируя, во-первых, в желание работать, во-вторых, производить себе подобных.

«На газоне центрального парка

В темной грядке цветет резеда.

Можно галстук носить очень яркий.

И быть в шахте героем труда.

Как же так: резеда,

И героем труда?

Почему, растолкуйте вы мне?

Потому что у нас —

Каждый молод сейчас

В нашей юной, прекрасной стране».

Идея генерации либидо с последующей сублимацией его через труд в какой-то мере претворена в популярной песне 1935 года. Народ тут же создал на ту же музыку (Матвея Блантера) пародийные куплеты, дошедшие до наших дней.

«По аллеям тенистого парка,

С пионером гуляла вдова.

Пионера вдове стало жалко,

И она пионеру дала.

И дальше, еще круче -

"Почему же вдова пионеру дала,

Объясните, друзья, это мне.

Потому что у нас каждый молод сейчас,

В нашей юной прекрасной стране».

Девушка с веслом-2

«В соответствии с критикой и замечаниями посетителей парка скульптор Шадр переделал фигуру „Девушка с веслом“», – говорила директор ЦПКиО Бетти Глан в интервью «Вечерней Москве» 10 мая 1936 года, незадолго до ареста по обвинению в троцкизме.

Переделать «Девушку с веслом» Шадра заставили. В 1936 году он создал новую, уже восьмиметровую, скульптуру. Пропорции ее фигуры стали более вытянутыми по вертикали, силуэт – тоньше и романтичнее. Она была по-прежнему обнажена, но чуть менее сексуальна. Тем не менее, эротизм фигуры новой девушки никуда не делся – холодновато-неприступная, она теперь воспламеняла мужчин, как бы приглашая полюбоваться собственным телом.

Этому варианту «Девушки с веслом» повезло больше – она простояла в центре фонтана какое-то время. Согласно широко тиражируемой легенде, скульптура в 1941 году была разрушена при бомбежке – будто бы во время авианалета бомба попала прямо в «Девушку». По другим сведениям, она после войны еще стояла на месте, во всяком случае, присутствовала на плане парка в путеводителе, изданном в 1950 году. В 1941 году умер от болезней сам Шадр. По воспоминаниям его вдовы, он относился к «Девушке» трогательно, как к собственному ребенку, почти каждый вечер ходил на нее смотреть, нередко вместе со своей натурщицей.

Кто был моделью для второй «Девушки с веслом», известно, – гимнастка Зоя Бедринская (Белоручева). «Иван Шадр искал по спортивным обществам натуру для задуманной им „Девушки с веслом“, – рассказывает Михаил Золотоносов. – Зоя Бедринская, окончившая к тому моменту техникум, работала в мастерской архитектора Каро Алабяна и занималась гимнастикой в обществе ЦДКА. Ее красота и классическое сложение привлекли внимание скульптора. После долгих уговоров она согласилась позировать… В общей сложности девушка позировала 6 месяцев».

Много лет спустя Зоя Бедринская, будучи уважаемым архитектором (она участвовала в проектировании гостиниц «Пекин» и «Россия», и московского Белого дома), созналась, что позировала скульптору обнаженной. Правда, застенчивая натурщица всегда стояла перед ним в присутствии его жены.

В то время раздевание перед скульптором приравнивалось едва ли не к стриптизу. Послабления в общественной морали наступили только после смерти Сталина. Создание полотна Аркадия Пластова «Весна» – с молодой обнаженной женщиной, которая одевает девочку – символично совпало с Оттепелью. Из-за ханжей и чинуш обнаженное женское тело – традиционная тема в живописи – многие годы не появлялось на выставках. А тут стало можно. Хрущёву пластовская картина понравилось, после чего ее тиражировали миллионными тиражами в «Огоньке», читатели которого могли вырезать оттуда страницу с ней и повесить в рамке рядом с «Незнакомкой» Крамского, кто помнит.

Журнал, к несчастью, дошел до деревни Прислониха, где Пластов писал картину. Созданный им образ имел конкретный прототип – юную девушку из Прислонихи, которая неоднократно позировала Пластову. К середине 1950-х годов, когда картину показали на выставке и тиражировали, она успела выйти замуж. Муж, увидев «Огонек» с нею, не снес позора и набросился на ни в чем не повинную жену с побоями.

«Греческая статуя выродилась в девушку с веслом». Сказавший это Александр Генис не имел в виду Шадра. Обе шадринские девушки не имеют никакого отношения к тем, которые стояли, а многие из них все еще стоят в сохранившихся парках. Все советские парки культуры и отдыха носили имя Горького и во всех, в самых маленьких городках – стояла девушка с веслом. Но не та, другая. То ли из-за официальной кампании по поощрению советского спорта, то ли всем местным начальникам нравилась приземистая фигура новой девушки. Ее в 1936 году создал скульптор Ромуальд Иодко (1894–1974) для парка водного стадиона «Динамо». Материал – гипс, высота 2,5 м. И, главное, в отличие от «Девушек» Шадра, эта – одета в купальник.

Говоря о пластических прототипах работ Шадра, критики вспоминали Фидия. Относительно девушки Иодко писали о симулякре, что подчеркнуто зеркальностью (весло в левой руке, а у «Девушки» Шадра – в правой). Тем не менее, именно с его работы, размноженной с энтузиазмом, достойным лучшего применения, советскими артельщиками, началась история самой распространенной скульптуры эпохи, ставшей ее символом. Кто позировал скульптору Иодко, никого, похоже, не интересует.

Дина

К слову, Иван Шадр учился во Франции у великого скульптора Аристида Майоля. Музой последнего была натурщица Дина Верни, урожденная Дина Яковлевна Айбиндер. В мире нет ни одного известного музея, где бы не было скульптурного, живописного или графического изображения Дины. Она позировала Анри Матиссу, Пьеру Моннару, Раулю Дюфи. Помимо того, снималась в кино, в 1930-е годы пела в русском ресторане на Монпарнасе. Любила блатные песни, записала и выпустила пластинку с ними (на той же известной студии в Париже, где впоследствии записывались Высоцкий и Окуджава).

Во время Второй мировой Майоль с Диной уехали на юг Франции, в Бонюльс. Во время прогулок в окрестностях Пигмалион показал своей Галатее только ему известную тропу, названную впоследствии «тропой Майоля». По ней Дина переводила беженцев – евреев и антифашистов из оккупированной Франции через испанскую границу. Ее не раз арестовывали и освобождали по просьбе Майоля, только ее отца спасти не удалось, его увезли в Освенцим. Сам Майоль погиб в автокатастрофе, а всё свое состояние и все свои коллекции завещал Дине. До того арт-бизнесом традиционно занимались исключительно мужчины. В 1947 году Дина открыла свою собственную галерею.

Глава 4

Прототипы

Люди того времени давно уже превратились в миф. Кем были в действительности герои советского мифа? Попробую рассказать о прообразах бронзовых героев, советских архетипах.

«Неподготовленный рабочий человек»

Если кто и мог бы быть прототипом скульптуры революционного рабочего, так это большевик Александр Шляпников, тоже (как и бронзовый) носивший усы, а иногда и бородку. В советские годы я не раз слышал, как иностранцы – «демократы», так у нас называли чехов, поляков и прочих из «стран народной демократии», интересовались у гида, не Ленин ли это. Он и вправду похож на Ленина, когда тот изображен в кепке.

Имя Шляпникова, заодно с какой-то непонятной «рабочей оппозицией», наше поколение заставляли заучивать на уроках истории. «Неподготовленный рабочий человек» – это Молотов о нем так сказал, когда тот в 1920 году предлагал передать все дело управления народным хозяйством профсоюзам, да стал самостоятельно пускать по рукам свои тезисы. В этом, собственно, и заключалась вся «рабочая оппозиция», благодаря которой Шляпников попал в Краткий курс истории ВКП (б).

На самом же деле рабочим он был очень даже подготовленным, хотя в октябре 1917-го и переквалифицировался в министры. Александр Шляпников, рано оставшись без отца в 11 лет пошел работать на завод, кто-то же должен был кормить мать и младших. Со временем получил квалификацию токаря-универсала, каких в то время был десяток на всю Россию. И даже в эмиграции, в отличие от большинства профессиональных революционеров, Шляпников жил в Европе не на партийные деньги, а работал по специальности.

После революции 1905 года уехал в Швейцарию, к Ленину. Познакомился с Александрой Коллонтай на похоронах дочери Маркса Лауры и Поля Лафаргов, совершивших самоубийство, приняв цианистый калий. Вскоре, неожиданно для всех, стал жить с Коллонтай в гражданском браке. Такое трудно вообразить – ему 26, ей 39, не говоря уже о том, что он – рабочий, а она – генеральская дочь.

«Он был титулярный советник,

Она – генеральская дочь;

Он робко в любви объяснился,

Она прогнала его прочь».

Титулярный советник – звучит красиво, но в российской действительности конца XIX века это был не слишком высокий чин. По петровской табели о рангах он относился к девятому классу, только следующий чин давал потомственное дворянство, но туда разночинцев пускали неохотно, и большинство титулярных советников навсегда оставалось в этом чине.

«Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай», —

писал ее троюродный брат Игорь Северянин. Она была, как говорится, женщиной с прошлым. В юности отказалась выйти замуж за генерала Ивана Тутолмина, сделавшего ей предложение в первый вечер знакомства, другой воздыхатель – генеральский сын Иван Драгомиров из-за любви к ней застрелился. В конце концов, в 1893 году она вышла за бедного офицера Владимира Коллонтая, но через пять лет оставила мужа и сына, чтобы участвовать в революционном движении. Роман с Шляпниковым продолжался пять лет, благодаря ей он превратился в респектабельного молодого человека, он начал писать статьи в партийную прессу, как говорили злые языки, не без ее помощи.

Шляпников нелегально вернулся из эмиграции в 1916 году, когда Ленин был еще в Швейцарии, и возглавил Русское бюро ЦК. В апреле 1917-го выехал в Белоостров навстречу Ленину и его спутникам, уже пересевшим в Стокгольме из знаменитого «пломбированного вагона» в обычный пассажирский поезд. Знаменитая встреча Ленина на Финляндском вокзале случилась днем позже.

В октябре Шляпников вошел как нарком труда в рабоче-крестьянское правительство – Совет народных комиссаров. Правда, когда пришел в министерство с мандатом, его двери были заперты – служащие объявили забастовку в знак протеста против Октябрьского переворота. Но двери все же отперли, и вместе с несколькими курьерами Шляпников прошел по помещениям. В отделе законодательных предположений обнаружился запылившийся проект закона о 8-часовом рабочем дне, подготовленный еще при Временном правительстве. Спустя три дня Шляпников, чуть подправив, провел его в виде декрета.

В 1920-е годы вел себя чересчур вольно – посмел пожаловаться на ЦК в Исполком Коминтерна: «Вам, иностранцам, показывают парады и казенные зрелища, но это только видимость. На самом деле рабочий класс рвет с нынешним правительством». Его отодвинули от власти, но вместо того, чтобы помалкивать, он начал писать мемуары о революции. Их выход вызвал недовольство Сталина, «Правда» не оставила от них камня на камне. Шляпникова исключили из партии, а после убийства Кирова арестовали. Ему припомнили, что в Гражданскую воевал под командованием Троцкого, хотя как могло быть иначе, ведь тот был главнокомандующим. Обвинили в том, что по его заданию готовил теракт против Сталина, и в 1937-м расстреляли. Жену арестовали сразу же после того, как его расстреляли, троих детей (младшей – 5, старшему – 11) отправили в детские дома в разные города.

Ирина Шляпникова после детдома в 1948 году приехала в Москву, чтобы узнать о брате, незадолго до того арестованном за «антисоветскую агитацию», и обратилась за помощью к Александре Коллонтай. К тому моменту та вернулась из Швеции, где в течение 15 лет была советским послом и где ей удалось убедить шведов вернуть 10 млн долларов (часть золотого запаса России), которые Керенский разместил там, и которые шведы отдавать не хотели. «Мама дала адрес – вспоминала она в интервью журналу „Историческая экспертиза“. – И что Коллонтай Вам сказала? – Что она могла мне, почти ребенку, толком сказать? Ничего. Мы просто поговорили. Я думаю, что она боялась и говорить».

Солдат

Долго думал и никак не мог решить, кого выбрать в прототипы солдата с революционным бантом на шинели, покуда не понял, что представляю себе героя фильма «Человек с ружьем» (режиссер Сергей Юткевич, по пьесе Николая Погодина), премьера которого состоялась за несколько дней до открытия «Площади Революции», 1 ноября 1938 года.

Бывший крестьянин, а ныне солдат Иван Шадрин отправлен однополчанами с германского фронта в революционный Петроград, чтобы вручить Ленину письмо от своих товарищей. Солдат с винтовкой и чайником безуспешно ходит по Смольному в поисках кипятка и случайно натыкается на Ленина, которого в лицо не знает. Вождь проявляет большое участие к нуждам Шадрина и его сослуживцев, отвечает на все насущные вопросы. После разговора солдат додумался-таки узнать у охранника Смольного, с кем он, собственно, разговаривал. И узнав, во все горло кричит: «Братцы! Товарищи! Я разговаривал с Лениным!» И «с легким сердцем» возвращается на фронт.

Прототипом солдата Шадрина принято считать младшего унтер-офицера Николая Васильевича Ерушева (1890–1972). Правда, сам он рассказывал о встрече с вождем немного иначе, но столь же благостно.

Практически во всех сценах фильма, где есть Ленин, рядом с ним Сталин. В 1960-е годы все эти кадры были из картины нещадно вырезаны, а в финале стоящий рядом с Лениным Сталин просто заретуширован. В 1970-е этого делать бы уже не стали. В 1970-е нас (мое поколение) учили уже не так, как в оттепельные 1960-е: Ленин – хороший, Сталин – плохой. Ленин – сверг царя, Сталин – творил репрессии, погубил настоящих революционеров. Тогда акцент немного изменился: Сталин – не такой уж плохой и даже скорее хороший, чем плохой, это ничего, что репрессии, зато войну выиграл. В конце 1980-х – начале 1990-х выяснилось, что «плохими» были все, и Ленин, и Сталин, и даже погибшие в 1937-м пламенные революционеры, воспетые поэтом комиссары в пыльных шлемах. Правда, вскоре маятник качнулся в другую сторону, «советский миф» ожил, и Сталин вновь стал «хорошим». Не без недостатков, конечно, но все равно «хорошим» (свой, менеджер). Несколько лет назад на одной из стен «Курской» восстановили слова из сталинской редакции гимна – «Нас вырастил Сталин на верность народу». Время от времени предлагают вернуть и другие композиции, демонтированные после XX съезда КПСС, в том числе и ту, что была на торцевой стене «Площади Революции».

Инженер

Эта скульптура тоже печально известна деятельностью воров-охотников за удачей. В левой руке инженер держит шестерню, а вот касательно того, что он держал в правой, мнения расходятся. Дело в том, что этот предмет давным-давно у всех четырех скульптур отсутствует. Люди компетентные считают, что в правой он держал циркуль, скорее даже кронциркуль, а в народе бытует мнение, что карандаш. Существует поверье, что прикосновение к этому карандашу (ну, или циркулю) принесет удачу в научной деятельности. Жаль, проверить нельзя, хотя некоторые не теряют надежду и трут шестерню.

На эту роль у меня целых два кандидата. Один послужил прототипом героя популярнейшего романа середины 1930-х, другой – одного из самых кассовых фильмов последнего десятилетия.

Весной 1931 года Валентин Катаев и Демьян Бедный отправились на Магнитку. Сочинив очередные вирши, Демьян засобирался в обратную дорогу. Катаев – тоже, но в последнюю минуту выпрыгнул из вагона, решив остаться. Он пробыл на Магнитке целый год, жил в вагончике, следя за «сотворением гиганта» – на Магнитострое работали больше 60 тысяч человек. Название ему подарил Маяковский. Катаев встретил его в 1930 году, незадолго до смерти, на улице, и тот продекламировал ему новые строки: «Вперед, время! Время, вперед!» «Чудесное название для романа, – сказал Катаев. – Вот вы и напишите», – получил он совет от поэта.

«Время, вперед!» – это всего один день безумной жизни Магнитостроя. Чтобы не сбиться, Катаев нарисовал на большом листе бумаги циферблат, поминутно расчерченный в соответствии с сюжетом, герой которого – инженер Маргулиес – за весь день никак не может доесть начатую за завтраком котлету. Прототип Давида Маргулиеса – Моисей Тамаркин – мог в горячие дни по 24 часа не уходить со стройки.

Серго Орджоникидзе, хорошо знавший его по Магнитке, перебросил Тамаркина в Нижний Тагил, назначив начальником строительства вагоносборочного корпуса Уралвагонзавода. Это был главный объект на стройке, состоявший из семи 850-метровых пролетов. Ему принадлежала идея «диспетчеризации» – телефонного управления всеми участками стройки, по меркам того времени это было революционно. В конце 1936 года в городе начались повальные аресты, «органы» готовили процесс против руководителей Вагонстроя, арестованных как вредителей. Тамаркину предложили выступить на партийном активе с разоблачением бывшего главы Уралвагонстроя Марьясина, арестованного как вредителя. Не дожидаясь этого, в тот же день он остановил время собственной жизни, бросившись на шины трансформатора под огромным напряжением. Вскоре после этого ушел из жизни Серго Орджоникидзе, был арестован парторг нижнетагильской стройки Шалва Окуджава – отец поэта. Жена Тамаркина, проектировщица Ксения Орлова (они поженились, когда ему было 30, ей – 18), в день его гибели была в Москве на съезде жен-общественниц, ей улыбался и жал руку Сталин. Всю жизнь она безуспешно пыталась отыскать его могилу и хранила его прощальное письмо: «…Прощай, Ксаненок, забудь обо мне, моя любимая. Ты еще молода – найди себе хорошего друга, спутника жизни. Клянусь тебе всем, что у меня дорогого, я чист. Меня забрызгали грязью».

Имя другого человека, которого я бы выбрал в архетип советского инженера, конструктора бронетехники Михаила Кошкина, страна узнала относительно недавно, лет 30 назад, когда ему посмертно дали Героя Социалистического труда. Парень из крестьянской семьи, участник Гражданской, сделал партийную карьеру, к концу 1920-х став директором кондитерской фабрики в Вятке, а затем завотделом губкома партии. Уже тридцатилетним отправился в Ленинград получать техническое образование. После окончания вуза «молодой специалист» за пару лет прошел от конструктора до начальника танкового конструкторского бюро в Харькове. Прежний глава КБ Афанасий Фирсов попал под дело о вредительстве и умер в заключении. Окончив в Европе тот же университет, что и Эйнштейн, он положил начало крепкой школе конструкторов, благодаря которой появился танк Т-34. А при чём же тут недавний партработник? А при том, что именно Кошкин, разобравшись, что к чему, удержал весь фирсовский коллектив КБ, не отдав ни одного конструктора в пасть репрессий.

Два опытных образца гусеничного танка были готовы в феврале 1940 года. Кошкин стремился как можно скорее запустить машину в серийное производство, но для этого, помимо других испытаний, танки должны были пройти 2000 км. На 17 марта был назначен смотр Т-34 в Москве. Кошкин решил, что его танки пойдут из Харькова в столицу своим ходом, набирая в пути нужный пробег. Из соображений секретности маршрут пробега был проложен в обход крупных населенных пунктов, мостами разрешалось пользоваться только по ночам и в случае невозможности перейти реку по льду. В ночь на 17 марта 1940 года две «тридцатьчетверки» прибыли на Ивановскую площадь Кремля. После доклада Кошкина Сталину танки разъехались: один – к Спасским, другой – к Троицким воротам. Не доезжая до ворот, они круто развернулись и понеслись навстречу друг другу, эффектно высекая искры из брусчатки. Новые машины вождю понравились.

Поскольку танкам не хватало для серийного производства еще 3000 км пробега, обратно в Харьков они вновь отправились своим ходом. Под Орлом один из танков съезжает в озеро, и конструктор, стоя в ледяной воде, помогал его вытаскивать, в результате чего заболел пневмонией и умер в сентябре 1940 года.

Шахтер

Шахтера-стахановца Манизер ваял со своего студента, Михаила Павловича Крамского. О нем мне известно лишь то, что он был во время войны тяжело ранен и вывезен в Нижний Тагил. Впоследствии основал там Музей изобразительных искусств и художественное училище, стал почетным гражданином города, где установлено несколько памятников его работы.

Стахановское движение началось с рекордной смены забойщика Стаханова на одной из шахт в Луганской области. За пять часов сорок пять минут Стаханов нарубил сто две тонны угля, что в то время соответствовало четырнадцати нормам. Правда, он, как забойщик, только вырубал уголь, а остальную работу (крепление шахты, погрузку) осуществляли шедшие за ним крепильщики, хотя пропаганда приписала весь добытый за смену уголь лично Стаханову. В этом, собственно, и заключалось новшество, придуманное совсем не им.

Почему на роль нового героя был выбран именно Стаханов? Конечно же, начальством предварительно был проведен, как сказали бы сегодня, кастинг среди шахтеров. Один – не подходил по возрасту, другой закладывал за воротник, третий оказался политически неграмотным. Остановились на двух кандидатах, оба (вторым был Мирон Дюканов) – молодые, с «советской» внешностью и нужной биографией. Но героем мог стать только один.

Когда-то Валерий Аграновский поделился со мной выдуманной им теорией «штатного расписания» советского общества. Смысл ее был в том, что ключевые персонажи советской политики жили на основе «штатного расписания», вместо должностей в котором стояли фамилии. К примеру, кто бы в Советском государстве ни занимал должность Ленина (неформального главы государства, нацлидера), ему оказывались почести как Ленину. Возникшую в год открытия метро (1935) должность Стаханова занял сам Стаханов.

31 августа 1935 года вся страна из газеты «Правда» узнала о подвиге Стаханова. В телеграмме с шахты не было указано полное имя героя, а только инициал «А», и журналисты, недолго думая, решили назвать его Алексеем. На следующий день, когда выяснилось, что он с рождения был Андреем, об ошибке доложили вождю. Сталин ответил: «Газета „Правда“ ошибаться не может». Пришлось Стаханову менять паспорт. Впрочем, не могу ручаться за достоверность этой истории, передававшейся в те годы из уст в уста, поскольку документальное ее подтверждение не обнародовано.

17 ноября 1935 года на Первом всесоюзном совещании рабочих и работниц – стахановцев Сталин произнес знаменитую фразу: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится. Если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас».

В следующем году Стаханов был избран депутатом Верховного Совета. По указанию Сталина его взяли на работу в Москву и поселили в знаменитом «Доме на набережной». Он переехал в столицу вместе с новой женой – 14-летней харьковчанкой Галиной Бондаренко, с которой он познакомился на школьном концерте. «Со сцены мама пела песню „Соловей мой, соловей“, а голос у нее был просто пленительный, – рассказывала ее дочь Виолетта Стаханова. – Надо сказать, что мама была с уже оформившимися формами, как говорится, кровь с молоком. Когда Стаханов узнал, что она учится в восьмом классе, сильно приуныл. Ему-то было уже тридцать. Но дед подсобил. Понимая, что дочь будет жить у Стаханова как у Христа за пазухой, он поспособствовал, чтобы „кровинушке“ приписали в свидетельстве о рождении два года».

Стаханова отправили учиться во Всесоюзную промышленную академию, устроили учиться и несовершеннолетнюю жену героя, но оба занятиями не особенно злоупотребляли. В столице герой-забойщик подружился с сыном Сталина Василием и пустился во все тяжкие, бил зеркала в ресторане «Метрополь», за что злые языки прозвали его Стакановым. В одной из пьяных драк у него украли пиджак с орденом Ленина и партбилетом, который на следующий же день восстановили.

Стаханов возглавлял наградной сектор Министерства угольной промышленности, на официальных церемониях награждал стахановцев. Хрущёв снял его с должности и отправил обратно в Донбасс, где он доработал до пенсии в шахтоуправлении города Тореза. В 1970 году, в тридцать пятую годовщину подвига Стаханова, Брежнев случайно услышал по радио программу про героя-шахтера, из которой узнал, что у знаменитого забойщика нет звезды Героя Соцтруда. Он решил исправить эту досадную оплошность, наградил и вернул Стаханова в Москву, где тот прожил еще семь лет. Ушел из жизни 5 ноября 1977 года на 72-м году жизни в психиатрической больнице, куда попал из-за тяжелых последствий хронического алкоголизма.

Футболист

С сыном Сталина был дружен и довоенный футболист номер один Николай Старостин. В те времена фамилия «Старостин» была синонимом слова «футболист». Ходила байка о выступлении «Спартака» за рубежом. Местный журналист решил записать ее состав: «Кто правый защитник? – Старостин. – Центральный полузащитник? Старостин. – А рядом с ним кто? – Старостин. – Правый край? – Старостин. – Понял, Старостин – это по-русски – футболист».

Все четыре брата Старостина играли в московском «Спартаке», они, собственно, и предложили это название клубу, до того называвшемуся «Пищевиками» и «Промкооперацией». То ли в честь римского гладиатора, то ли в честь движения Эрнста Тельмана в Германии. В год открытия «Площади Революции» «Спартак» выиграл чемпионат и кубок страны, чем обеспокоил Лаврентия Берию, являвшегося, ко всему прочему, главой поддерживаемого НКВД общества «Динамо». С тех пор соперничество «Спартака» с «Динамо» стало одним из самых непримиримых в советском (а позднее, и в российском) футболе.

В 1942 году всех четверых братьев арестовали. Первоначально их обвинили в том, что они планировали стрелять в Сталина и взорвать бомбу у Мавзолея Ленина во время праздничного парада на Красной площади 1 мая 1937 года. Как писал в своих мемуарах сам Николай Старостин, дело «скатилось до обвинения в хищении вагона мануфактуры и, в конце концов, вынуждено было опуститься до явной нелепицы о пропаганде нравов буржуазного спорта». В 1943 году братья были приговорены к десяти годам за антисоветскую агитацию, взятки и хищения. Николай Старостин был помилован Сталиным в 1945 году – считается, что по просьбе сына Василия, увлекавшегося футболом. Остальные братья отсидели весь срок. После смерти Сталина братья были освобождены, приговор по их делу отменен. Андрея Старостина пригласили на должность начальника сборной СССР по футболу, Александр стал председателем Федерации футбола РСФСР, а Николай – главой спортивного общества «Спартак», и на этой должности пребывал вплоть до 1992 года. Не у дел остался один Петр, для него лагерь не прошел даром – ему ампутировали ногу из-за обморожения. «Ночами преследует один и тот же сон – я в лагере, окончился срок, а меня все не отпускают, – написано в его „Кратком изложении воспоминаний о пребывании в заключении“, написанном в 1989 году, за четыре года до смерти. – Просыпаюсь и облегченно вздыхаю – хорошо, что это не явь».

Советская семья образцовая

Бронзовые мать и отец, с натертыми от частых прикосновений коленями – каждый гордо держит на руках по ребенку – оба являли собой официальный идеал красоты того времени. В середине 1930-х годов традиционная семья, отвергавшаяся в первые годы советской власти как пережиток буржуазного прошлого, была реабилитирована. Пропагандисты озаботились авторитетом родителей, а не только садов и яслей, которым предполагалось передать воспитание детей равно как приготовление еды – столовым. Начал внедряться миф о Советском Союзе как месте особенно «счастливого детства».

Советская семья на «Площади Революции» все же была не столь заметна, как главная скульптура московского метро, олицетворявшая заботу Советского государства о детях, стоявшая на другой станции. Пятиметровый монумент на станции «Сталинская» (ныне «Семёновская») был всем известен, копий скульптуры было сделано около 3 миллионов. Называлась она – «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Но еще больше была известна фотография, с которой она сделана, на ней Сталин держит на руках маленькую девочку и улыбается в усы.

Фотография снята 27 января 1936 года во время встречи советского руководства с делегацией от Бурят-Монгольской АССР, прибывшей в Москву на общесоюзный слет колхозников. Ардан Маркизов, нарком земледелия республики, взял с собой в Кремль маленькую Гелю. «И тут начались выступления колхозников, – вспоминала годы спустя Энгельсина Сергеевна Чешкова (1928–2004). – Мне было страшно скучно. Я терпела-терпела, а потом встала и пошла Иосиф Виссарионович сидел ко мне спиной. Ворошилов похлопал его по плечу и сказал: „К тебе пришли“. Сталин обернулся и очень обрадованно поставил меня на стол президиума. – Сам Бог послал нам эту буряточку! – заметил главный редактор газеты „Правда“ Лев Мехлис. – Мы сделаем ее живым символом счастливого детства».

«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Эти слова были на миллионах плакатов со Сталиным с девочкой с цветами, развешанных в 1936–1937 годах по всей стране. Они висели во всех детских садах и школах, санаториях и домах культуры. Скульптору Георгию Лаврову, которому особенно удавались детские портреты, предложили воплотить эту композицию в бронзе. Сталина он ваял по фотографиям, а для лепки Гели Маркизовой поехал в Улан-Удэ.

В 1937-м ее отца расстреляли как японского шпиона, а скульптора отправили на Колыму. Поскольку Сталин никак не мог фотографироваться с дочерью врага народа, надо было срочно что-то делать. Тогда было принято решение, что девочка на плакате – Мамлакат Нахангова, юная стахановка хлопковых полей, награжденная в 1935 году орденом Ленина. Несмотря на то, что той было 13 лет, а не 8, как Геле, имя Гели в надписях на постаментах к скульптурам Лаврова и на плакатах поменяли на Мамлакат Нахангову.

Скульптуру со Сталиным и Гелей убрали из метро в конце 1950-х, после разоблачения «культа личности» на XX съезде партии.

И еще об одной семье

Авторами станций метро обычно называют оформивших их архитекторов, а не конструкторов, на которых лежала вся ответственность за прочность сооружения. «Площадь Революции» проектировала Антонина Пирожкова. В 1934 году она устроилась в Метропроект и в том же году стала женой Исаака Бабеля. Ей было 25, ему – 40, по тем временам большая разница. «Принцесса Турандот» – так ее звали коллеги за необыкновенную красоту, огромные серые глаза. Ее портретов не осталось, есть только фото, где она снята с мужем: плешивый, подслеповатый Бабель и она – красавица, комсомолка, похожая на самохваловскую «советскую Джоконду» – «Девушку в футболке», где изображена действительно существовавшая метростроевка, Евгения Петровна Адамова (1907–1977), во время войны воевавшая в партизанском отряде.

Женщины-инженеры, да еще причастные к строительству метро, в те времена были редкостью. «Все, с кем меня знакомил Бабель, всегда обращались ко мне, о чем-нибудь расспрашивали, проявляли ко мне особый интерес, – вспоминала она. – У меня в комнате Бабель обычно молча перелистывал папку с расчетами, а то утаскивал ее к себе в комнату и, если у него сидел кто-нибудь из кинорежиссеров, показывал ему и хвастался. „Она у нас математик, – услышала я однажды. – Вы только посмотрите, как все сложно, это вам не сценарии писать“».

На «Маяковской» она добилась изменения уже возведенной конструкции здания так, чтобы появились своды, впоследствии украшенные знаменитыми мозаиками Дейнеки. Переход в центре зала на «Площади Революции», как и на других станциях метро, – это ее заслуга, это она настояла на устройстве таких переходов. Если бы не она, то все переходы были бы в конце зала, с эскалаторами.

Правда, есть исключение – две «Арбатских» и две «Смоленских» – станции, расположенные рядом друг с другом и носящие одинаковые названия, не соединены переходами вовсе. После окончания войны Сталин из страха перед американской атомной бомбой приказал проложить линию метро на свою дачу в Волынском (на юго-западе Москвы). Линия была проложена на большой глубине прямо от Кремля, под Арбатским радиусом, одна из них под Министерством обороны. Их открыли для обычных пассажиров через месяц после смерти Сталина.

В 1937 году Пирожкова родила дочь Лиду. Два года спустя Бабель был арестован по обвинению в «террористической деятельности». Пирожкову оставили на воле. За метро отвечал Каганович, старавшийся сохранить уникальных специалистов, каким она являлась. В 1941-м Антонина Николаевна была командирована на Кавказ для строительства железнодорожных тоннелей. В Москву она с дочкой вернулась только в феврале 1944 года. На работе узнала, что во время ее отсутствия приходили из органов о ней «справляться».

Замуж она после ареста Бабеля больше не вышла. Регулярно ходила в приемную МГБ на Кузнецком Мосту, где из окошка ей сообщали, что Бабель «жив и содержится в лагерях». В 1954 году получила справку о реабилитации. «Я прочла эту справку и спросила о судьбе Бабеля. И человек, который выдал мне справку, взял ручку, на полях лежавшей на столе газеты написал: „Умер 17 марта 1941 года от паралича сердца“ – и дал мне это прочесть. А потом оторвал от газеты эту запись и порвал ее».

Тогда она написала письмо Ворошилову с просьбой «принять все зависящие от Вас меры к розыску Бабеля Исаака Эммануиловича и, указав мне место его пребывания, разрешить мне выехать за ним». Через какое-то время ей позвонили из приемной Ворошилова: «Климент Ефремович просит передать Вам, чтобы Вы поверили в смерть Бабеля. Если бы он был жив, он давно был бы дома».

В полученном ею после этого свидетельстве о смерти была указана дата смерти Бабеля – 17 марта 1941 года, но она не поверила этой дате. Если приговор был подписан 26 января 1940 года и означал расстрел, то приведение приговора в исполнение не могло быть отложено больше чем на год. Ее сомнения подтвердились в 1984 году. Политиздат выпустил отрывной календарь, где на странице 13 июля было написано: «Девяностолетие со дня рождения писателя И.Э.Бабеля (1894–1940)».

Зачем понадобилось отодвинуть дату смерти Бабеля более чем на год? Кому нужно было столько лет вводить ее в заблуждение справками о том, что он «жив и содержится в лагерях»? Оказывается, на этот счет в 1955 году была издана специальная инструкция. Паспортным столам предписывалось оформлять регистрацию смерти расстрелянных в конце 1930-х годов более поздними датами, и сообщать родственникам репрессированных, что те умерли в местах заключения от различных заболеваний.

Безуспешно Пирожкова добивалась возвращения архива Бабеля, до конца надеясь, что его пропавшие рукописи все еще находятся где-то в недрах Лубянки. В 87 лет уехала в США, к внуку. «Моя бабушка, Антонина Николаевна Пирожкова, прожила не одну, а несколько жизней, – написал он после ее смерти на 101-м году жизни. – Она родилась в сибирском селе Красный Яр за год до ухода Толстого из Ясной Поляны и умерла в городе Сарасота, штата Флорида, успев проголосовать за первого в истории Америки чернокожего президента».

Глава 5

Карацупа

– Кто такой Карацупа? – спросила королева.

– Известный советский пограничник. Описал сто семнадцать способов перехода через границу СССР.

– Одни надевают шкуру медведей, – стала перечислять девочка-пионерка, – другие скачут на козьих ногах, третьи ползут по проводам высоковольтных передач…

– А ток?! – ужаснулась королева.

– На Диком Западе, в школах, где готовят диверсантов, учат хватать руками голые провода и выдерживать ток в несколько тысяч вольт, – сказала девочка-пионерка. – Когда шпионы ползут по высоковольтным проводам, из их тел сыпятся синие искры. Ночью это красивое зрелище, рассказывали нам Карацупа и его собака.

– Его собака обучена ходить по проводам, – сказал пионер Гоша.

– Из нее сыплются искры? – спросил Ричард Никсон.

– Сыплются!

– На счету собаки Карацупы сто шестьдесят американских шпионов, – сказала девочка-пионерка.

– Нет, сто тридцать, – поправил Гоша.

– Сто шестьдесят, – настаивала на своем счете девочка.

Это из рассказа Ираклия Квирикадзе «Мальчик, идущий за дикой уткой»[4]. Ему (Ираклию, а не мальчику) уже за восемьдесят, он из тех, кто еще помнит, кто такой Карацупа, хотя все это, про королеву с детьми, конечно же, выдумал. Но человек такой был, причем стал мифом еще при жизни, и больше полувека мирно с мифом сосуществовал.

Те, кто учились в советской школе, должны помнить это имя. Те, кто в постсоветской – вряд ли, те в массе своей мало кого помнят из исторических персонажей. Разве что знают Карацупу как пограничника с собакой на станции метро «Площадь Революции». Так многие думают, хотя никакой это не Карацупа. Неправда, будто Матвей Манизер ваял пограничника с него, ну или с его фотографии. Тот, который в метро, совсем на Карацупу не похож. И собака не похожа на Индуса, ничуть не менее знаменитого в советскую эпоху, чем его хозяин.

Настоящий Карацупа

О непохожести я узнал, оказавшись в одном не самом популярном московском музее, расположенном на Яузском бульваре. Старожилы-сотрудники Центрального музея погранвойск помнят и самого Карацупу, он тут работал последние годы жизни, до самого ухода четверть века назад. Нет, говорят, не похож, да я и сам вижу.

Что касается Индуса, то у Карацупы было целых пять собак с одним и тем же именем, и кто их там разберет. Правда, с именем этим тоже неразбериха, до середины 1950-х годов псы звались (в тысячах газетных публикаций и радиопередач) Индусами, а после – Ингусами. Впрочем, причину смены клички я в конце концов выяснил, расскажу потом.

Чучело одного из Индусов-Ингусов стоит в музее рядом с бюстом Карацупы, но и тут подстава – знающие люди шепнули мне, что оно принадлежало другой овчарке. Зато удалось выяснить, на кого похожа та, что в метро. От внука проектировавшего «Площадь Революции» архитектора Алексея Душкина, тоже Алексея и тоже Душкина, я узнал, что моделью для бронзовой собаки послужила принадлежавшая его дедушке немецкая овчарка Ирма – медалистка, чемпионка на собачьих выставках. От карацуповских псов отличалась она не только полом, но и породой. Немецкие овчарки при Карацупе не охраняли границу, еще до революции там стали использовать восточноевропейскую овчарку, завезенную в Россию в начале прошлого века.

Душкин, великий архитектор и знатный собачник, жил тогда в одной из коммуналок бывшего двухэтажного дворянского особняка на Новокузнецкой, там теперь посольство Мали. В занимаемых его семьей двух комнатах, помимо Ирмы, проживал еще сеттер Фред. Зашедший к нему в гости Матвей Манизер увидел Ирму и вдохновился, так она вошла в историю. В семье Душкиных сохранился ее портрет, точная копия бронзовой собаки, до которой за минувшие 80 лет дотронулись сотни миллионов рук. Правда, Алексей-внук сам никогда не трет ей нос. Художник по профессии, он понимает, что от этого страдает форма, к тому же у него, по его словам, метрофобия, так что около Ирмы он бывает редко.

В торце «Новослободской» есть мозаика, где изображена Родина-мать с ребенком. В образе матери угадывается портрет жены архитектора Алексея Душкина, в образе ребенка – сам Душкин.

Карацупа был настолько знаменит, что любой памятник пограничнику (а они в наших широтах чрезвычайно популярны) в народе называли его именем. Этот обычай сохранился до наших дней – недавно в далеком Благовещенске открыли памятник герою-пограничнику, который горожане, натурально, окрестили Карацупой. Понятно, не одному ему, собаке тоже, и нос ее уже успели натереть до блеска, как и всем остальным бронзовым псам в стране.

У овчарки на «Площади Революции» трут нос студенты, чтобы сдать экзамен. Причем не абы у какой, а только у одной из четырех (на станции четыре «Карацупы»), той, которая у перрона в сторону Бауманской – «собаке Баумана». Студенты Бауманского училища еще до войны создали эту традицию. А в подмосковном институте, где готовят пограничников, существует иная традиция – «собаке Карацупы» в День пограничника курсанты исхитряются выкрасить в зеленый цвет ее гениталии.

Насколько мне известно, до войны были изваяны, как минимум, два бронзовых пограничника с лицом настоящего Карацупы. Первый – под именем «Защитник дальневосточных рубежей» – возведен в 1938 году на крыше московского кинотеатра «Родина». Поначалу планировали устроить там летний кинозал, но потом от плана отказались и открыли ресторан, с видом на «Карацупу». Впрочем, ресторан довольно скоро закрыли – после того, как один нетрезвый гражданин, перевалившись через парапет, упал с крыши. Здание кинотеатра дожило до наших дней, но на крыше ничего не осталось.

«Родину» однажды посетил Сталин, выступал там перед избирателями Сталинского района. Построенную рядом с кинотеатром станцию метро назвали, понятно, «Сталинской», над входом установили медальон со сталинским профилем, между прочим, по эскизу Веры Мухиной. В 1961 году станцию переименовали в «Семеновскую», а медальон демонтировали. Восстанавливать его пока не собираются, хотя все может быть – на «Киевской» ведь отреставрировали старую фреску так, что имя Сталина появилось на книге в руках у изображенной там студентки.

Единственный памятник с лицом настоящего Карацупы сохранился на Дальнем Востоке, на пограничной заставе Карацуповка (бывшая «Полтавка») Гродековского погранотряда. Сюда в 1933 году пришел на службу проводник и инструктор служебных собак двадцатитрехлетний Никита Карацупа.

Эта глава – подлинне´е предыдущих, хотя, казалось бы, кому он нынче интересен, этот Карацупа? Биография его уж больно гладкая, без провалов и потерь, а бесконфликтные истории редко цепляют. Правда, поставленная в исторический контекст, она уже не выглядит столь уж безобидно, и все же… Несколько раз приступал я к написанию этой главы и вскоре отходил от компьютера, просто не за что было зацепиться. И это при том, что печать легенды, как говорится, лежала на Карацупе при жизни, да и после смерти никуда не делась, обросши новыми фантастическими подробностями. Работа заладилась лишь после того, как в голову пришла мысль рассказать еще и о том, кто поставил эту печать. Советская страна узнала, что ее рубежи защищает Никита Карацупа со своей собакой Индус, 24 марта 1936 года, когда в газете «Комсомольская правда» вышел очерк «140 задержаний». Его автором был Евгений Рябчиков, «король советского репортажа».

С этого дня имя Карацупы стало нарицательным. Настолько, что мальчишки сплошь принялись играть в «Карацупу» или даже в его собаку. И до войны, и после. Помню, как мы становились друг другу на ноги и шли по снегу, чтобы оставить след, на первый взгляд, принадлежащий одному человеку. И передали это знание внукам, во всяком случае, мои – знают от деда, как шпионы, которых ловил Карацупа, переходили границу.

…Они оба, Никита Карацупа и прославивший его Евгений Рябчиков, жили долго, родились в один год, в первом десятилетии XX века, и умерли в середине последнего, с разницей в полтора года.

Чекистский стаж

Должность: проводник розыскной собаки. Чекистский стаж: в погранотряде с 1932 года. Социальное положение: крестьянин-колхозник. Год рождения – 1910-й. Из наградного листа, подписанного начальником 58-го Краснознамённого имени Кагановича погранотряда Ковалем, 1936 год. На самом деле Карацупа родился годом раньше, 3 апреля 1909 года, достоверную дату его рождения удалось установить лишь недавно – по церковным документам.

«Мама моя, Марфа Кузьминична, с тремя ребятишками на руках приехала вместе с другими украинскими переселенцами в Казахстан, надеясь, что здесь как-то выберется из нужды, – писал он в своих „Записках следопыта“. – Отца у меня тогда уже не было: он умер еще до моего появления на свет»[5].

«Только холодная земля видела, как в зимнюю пору мальчонка скитался по селам, ночевал в стогах сена. – Это я цитирую составленную в 1980-е годы музейную справку на Героя Советского Союза Карацупу Никиту Федоровича. – В шесть лет Карацупа стал беспризорником. Потом наступила пора батрачества, он пас скот у кулаков, познал, что такое подневольная жизнь. Началась Гражданская война, и юный Никита стал связным партизанского отряда. Его схватили колчаковцы, били, но ничего не узнали… И была у него одна страсть – любил Карацупа собак, дрессировал их, а собаки помогали ему пасти скот, были верными помощниками партизанского связного, а во время раскулачивания безошибочно находили хлеб у куркулей».

Трудно сказать, сколько тут правды. Может, и был Никита таким мальчишом-кибальчишом, который не мог сидеть-дожидаться, чтобы куркули-буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство. Потому и схватила его буржуинская сила, заковала в тяжелые цепи и посадила в каменную башню. Точно известно лишь, что после смерти матери, в Гражданскую войну Никита попал в детдом, оттуда сбежал, скитался, попрошайничал, но к началу 1930-х годов встал на ноги, работал в торговле, дослужился до должности завмага в райпотребсоюзе. Видимо, занятым им руководящим постом объясняется тот факт, что в армию его призвали довольно поздно, в 23 года.

После нескольких месяцев службы красноармейца Карацупу зачислили в Хабаровскую школу младшего начсостава служебного собаководства. В 1933 году начался его «чекистский стаж» – пограничники в те годы были в ведении ОГПУ, преемника ВЧК. Быть чекистом было почетно, а погранвойска в народе любили едва ли не больше, чем армию, хотя престиж военных был чрезвычайно высок. Да и по сей день образ чекиста не померк в народном сознании, несмотря на перестроечные разоблачения – «хорошие чекисты» сами ведь пострадали от репрессий, а пограничники вообще ни при чем.

Карацупа прибыл в школу с опозданием, поэтому овчарки ему не досталось. Но так случилось, что стоя на посту у ворот школы, он услышал в овраге под ведущим туда мостом собачье повизгиванье. Никита с трудом убедил начальника школы взять обнаруженного там полуслепого щенка, ставшего по документам «сторожевой собакой местной отечественной породы». Понятно, пес был дворнягой, по словам Карацупы, «самым плохим щенком в школе». А когда он его выучил, «стал хорошим псом», знаменитым Индусом (кличку получил из-за темной масти). В кадровых документах на Карацупу появилась запись: «может воспитать собаку, способную идти по двенадцатичасовому следу». Стало быть, Индус мог распознать запах спустя 12 часов после его появления. Карацупа, конечно, не мог похвастаться таким нюхом, и, тем не менее, за время обучения в школе ему удалось запомнить около двухсот сорока запахов (в основном, всевозможной контрабанды). Это очень много. Обычно человек различает около ста, женщины – больше, чем мужчины. И еще он научился распознавать следы людей, имитирующих следы животных.

Я ужасно обрадовался, увидев в музее, который уже упоминал, обувь с коровьими копытами на подошвах, снятую с нарушителей границы. Увидел впервые, а читал про такое все мое пионерское детство. Помню, как зачитывался повестью Александра Авдеенко «Над Тиссой», где американский шпион переходил границу на кабаньих копытах, а потом передвигался, сидя на плечах сообщника[6].

«Наш пострел»

Евгений Иванович Рябчиков родился 25 марта 1909 года в Ярославле. Вскоре семья перебралась в Нижний Новгород, где отец служил в ОГПУ, мать – была учителем. При всем том нельзя сказать, что будущий журналист был благополучным ребенком. Едва окончив школу, сбежал из дому, примкнул к беспризорникам и отправился по стране – «зайцем» на пароходах, на крышах поездов. Но потом одумался, вернулся домой, поступил в пединститут. После его окончания в 1932 году стал ответственным редактором газеты с симптоматичным названием «Динамовец начеку». Редакция располагалась в здании краевого полпредства ОГПУ, курировал ее ответственный секретарь краевого общества «Динамо» Иннокентий Смолич, по основной должности – начальник отдела лагерей Горьковского УНКВД. Спустя два года Рябчикова перетащил в Москву Андрей Жданов, переместившийся с поста первого секретаря Горьковского (Нижегородского) крайкома партии в ЦК ВКП (б), а позже, в том же 1934 году, сменивший в Ленинграде убитого Кирова.

Как пишут, Рябчиков после переезда в Москву четыре месяца прослужил в охране Сталина, а потом вновь переквалифицировался в журналисты. Впрочем, подтверждений этому факту его биографии я не нашел, да и кем он мог там служить, разве что редактором стенгазеты.

В 1934 году Рябчиков – уже спецкорр «Комсомольской правды» и одновременно пишет для главной «Правды». «Наш пострел везде поспел!» – сказал о нем Горький, помогший ему пробиться в центральную печать после того, как тот приехал к нему из Нижнего, чтобы показать «дело Пешкова», откопанное им в архиве жандармского управления. А провел его через охрану Бухарин, направлявшийся в бывший особняк Рябушинского и пожалевший не известного ему молодого человека.

С тех пор Рябчиков проникал повсюду – участвовал в перелетах с Чкаловым, Громовым и Коккинаки, с челюскинцами, брал интервью у Циолковского и первых советских авиаконструкторов, вел репортаж о запуске одной из первых советских ракет, которую везли к старту на обычном московском трамвае.

Решив прославить пограничников, зимой 1936 года отправился на Дальний Восток, где по рекомендации маршала Блюхера оказался в Гродековском погранотряде, на одной из самых беспокойных погранзастав – «Полтавке». Каменное здание заставы постройки 1903 года, где герои этого очерка впервые друг с другом встретились, сохранилось до наших дней, хотя и без сбитого с фасада двуглавого орла (здесь при царе располагалась таможня). В 1930-е годы граница в тех местах была довольно-таки условной, никакого забора или там сигнализации и в помине не было. Из Китая приходили банды хунхузов, промышлявшие разбоем. После того, как в 1932 году в оккупированной японцами китайской Маньчжурии было создано Маньчжоу-го, справедливо именовавшееся в советских газетах «марионеточным государством», по нашу сторону границы начались столкновения японских солдат с советскими пограничниками.

«…В крутых бровях Карацупы, казалось, застыл гулкий ветер сопок и распадков. Литой подбородок придавал лицу особую строгость. Поражали глаза Карацупы – сурово-холодные, с металлическим блеском, настороженные. В первую же минуту встречи глаза его словно пробуравили меня, беспощадный взгляд изучающе скользнул по моей фигуре с головы до ног. По спине у меня побежали мурашки»[7]. Написано Евгением Рябчиковым будто по лекалам «незаменимого пособия для сочинения юбилейных статей, табельных фельетонов, а также парадных стихотворений, од и тропарей», проданного Остапом Бендером журналисту Ухудшанскому за 25 тугриков. «Он (Карацупа. – Л.С.) гнался за нарушителями в тайге и горах… пробирался по тигриным тропам в чащобе уссурийской глухомани. Погони, схватки, засады… Река (через которую переправлялись Карацупа с Индусом. – Л.С.) превратилась в бурный ревущий поток»… «Бурный поток» – так назывался пародийный «роман века» Евгения Сазонова, «душелюба и людоведа», советского аналога Козьмы Пруткова. Его печатали во времена моей молодости, в 1970-е годы, на 16-й, юмористической, полосе Литгазеты. Как ни странно, в то же время на репортажах Рябчикова учились студенты факультетов журналистики.

Что касается достоверности рябчиковских текстов, то о ней можно судить хотя бы по этой рассказанной им истории, в последующем широко растиражированной, как Карацупа – «без куртки, босой, в разорванной рубахе», сумел в одиночку задержать банду из девятерых человек, чудесным образом убедив их, будто в задержании участвовал целый отряд.

«Карацупа сделал глубокий вдох, спустил с поводка Ингуса, выхватил маузер и бросился к банде:

– Стой! Руки вверх!

Не давая опомниться бандитам, следопыт закричал:

– Загайнов, заходи справа! Козлов, Лаврентьев – слева! Остальным бойцам на месте! Окружай, Ингус! Бери, ату!

Все было так неожиданно, что бандиты заметались. Главарь, как самый опытный, тотчас юркнул в кусты, но в ту же минуту взвыл: Ингус сбил его с ног и прокусил руку… Небо и земля вдруг засверкали лунным светом: тучи разошлись и месяц взглянул на долину. Карацупа, промокший до нитки, сверкал лунным серебром и казался каким-то фантастическим существом. Он вышел к банде с поднятым маузером. И по его приказу на землю полетели кинжалы, банки с опиумом и ядом»[8].

Рябчиков не раз приводил в своих книгах эту историю, причем в последних изданиях пойманная Карацупой банда выросла до десяти человек.

Тем не менее, надо отдать ему должное, Рябчикову пришлось нелегко, ведь он на протяжении нескольких недель изучал своего героя «методом включенного наблюдения» – надел форму, получил оружие и ходил с ним в ночные наряды.

Шпион Березкин

Вообще-то Рябчиков довольно-таки скуп на подробности. Скажем, то и дело ссылается на коварные планы врагов избавиться от Карацупы: «В следопыта стреляли, на него набрасывали лассо, соблазняли драгоценностями и женщинами. Бандиты переходили границу только для того, чтобы, выследив, когда появится вблизи реки Карацупа, броситься на него и убить. Но все ухищрения и коварные замыслы рушились». С этого места хотелось бы поподробнее, но нет подробностей.

«За трехлетнюю службу при помощи собаки т. Карацупа задержал 37 шпионов, 42 контрабандиста, 52 других нарушителей границы. В боевой и политической обстановке Карацупа имеет только отличные показатели», – из наградного листа.

«Кто же они были, засланные Японией шпионы, успешно или не очень успешно действовавшие у нас в стране? Были это прежде всего русские». 40 лет спустя Карацупа в своих «Записках следопыта» констатировал этот «печальный факт» и рассказал об одном из задержанных им 37 шпионов. «Одним из самых способных и активных агентов японской разведки был некто Березкин – сын кулака, вместе с отцом сбежавший за границу. Человек, лишившийся отечества, потерял в конце концов и имя: „Сергей Березкин“ была его кличка. Он был крайне жесток к своим бывшим согражданам: если нужно было устранить свидетеля, он не останавливался ни перед чем».

Рассказы пограничника изложены, понятно, не им самим, за Карацупу всегда писали другие. Владимир Канторович в опубликованных в майском номере «Нового мира» за 1937 год «Рассказах проводника Карацупы» упоминает еще одного шпиона – «белогвардейского сынка и диверсанта. Довелось бы ему в Союзе расти, не вырос бы уродом. Отец бежал к японцам, служил у японцев в контрразведке. Мать, к труду непривычная, пошла по рукам. Сынок угодил в приют на казенное попечение. Так и вырос волчонком. В Маньчжурии комсомол под запретом. В школах хозяйничают белогвардейские сынки. Деньги, приказы, все получают от японцев».

В Маньчжурии, понятно, никакого комсомола не было. В Харбине было несколько частных гимназий, не считая казенной школы для детей неимущих эмигрантов. И в целом Харбин, состоявший в основном из русской колонии, был островком дореволюционного быта. Часть русских оставалась там с дореволюционных времен (в городе с конца XIX века располагалось управление принадлежавшей России Китайско-Восточной железной дороги), часть – с Гражданской войны, из числа беглецов от советской власти.

В 1935 году СССР продал КВЖД Японии и предложил всем желающим возвратиться на родину. Предложением воспользовались десятки тысяч человек, в основном, бывших железнодорожных служащих с семьями – с тем, чтобы в большинстве своем в 1937 году отправиться в ГУЛАГ в качестве японских агентов.

Настоящие шпионы, конечно, тоже были, не могли не быть. На Токийском процессе над японскими военными преступниками (1946–1948 годы) были обнародованы документы с агентурными данными японской разведки о тропах, идущих от границы к Гродеково.

Иннокентий Кобылкин и Евлампий Переладов в Гражданскую войну вместе с армией генерала Каппеля бежали в Китай, откуда были нелегально переброшены на советскую территорию японской военной миссией в Харбине. Их судили в августе 1935 года в Иркутске. Во время процесса для всеобщего обозрения на специальных стендах были выставлены вещественные доказательства – пистолеты, гранаты, взрывные устройства, яды, антисоветские листовки, фальшивые паспорта, советские деньги и иностранная валюта, изъятые у подсудимых при задержании. Правда, в их деле была одна особенность – шпионами-то были настоящими, а вот контрреволюционная организация, для связи с которой они перешли границу по подложным паспортам – выдуманной. ОГПУ создала ее по примеру проведенной в 1920-е годы операции «Трест» для завлечения и поимки врагов Советской власти. Приговорили обоих, понятно, к расстрелу.

Вообще-то в шпионаже подозревали любого «нарушителя границы», а с учетом особенностей ведения в те годы следствия, говорить о доказанности вины осужденных за шпионаж не приходилось.

В 1959 году Верховный суд пересмотрел дело троих уроженцев Харбина и Благовещенска – Трофимова, Рогача и Хижина. В 1940 году их расстреляли на основе одного лишь признания, что по заданию японской военной миссии в Харбине они были переброшены на советскую территорию для теракта против командарма Штерна. Верховный суд в деле не нашел никаких тому доказательств и пришел к выводу, что виновны они лишь в незаконном въезде в СССР. Можно предположить, то были обычные контрабандисты. А тот, кого они якобы собирались убить, генерал-полковник Григорий Штерн, сам год спустя был расстрелян как шпион, только не японский, а немецкий. Признать его японским шпионом помешала, возможно, его роль в боях с японцами на озере Хасан в 1938 году, в ту ночь, когда «решили самураи перейти границу у реки». Правда, японским шпионом был признан другой участник боев на озере Хасан – командующий Особой Дальневосточной армией маршал Василий Блюхер, причастный к судьбе Карацупы. Кабы не направил он к нему Рябчикова, не было бы у того всесоюзной славы.

А вот кто по-настоящему сотрудничал с японской разведкой, так это высокопоставленный чекист, призванный с нею бороться. В одну июньскую ночь того же 1938 года на погранзаставу прибыл начальник управления НКВД по Дальнему Востоку Генрих Люшков. Сказав, что у него встреча на «той стороне» с особо важным маньчжурским агентом-нелегалом, ушел и не вернулся. Пограничники прочесывали местность до утра, решив, что его похитили японцы. Люшков же сдался маньчжурским пограничникам, был переправлен в Японию и выдал все, что знал о советской разведке, а знал он немало. И потом сотрудничал с японским военным ведомством. Кончил плохо – после того как в августе 1945 года командование Квантунской армии объявило о капитуляции, Люшков был приглашен к японскому генералу, и тот предложил ему покончить жизнь самоубийством. Люшков отказался и был застрелен Такэокой.

…Карацупу представили к ордену Красной Звезды, а дали (4 февраля 1936 года) орден выше статусом – Красного Знамени, число награжденных им по всей стране не превышало пятисот человек. Пограничников награждали часто, здравицы в их честь регулярно публиковались в газетах, звучали по радио, что не могло быть случайностью. Пропаганда имела четкую цель – воспитание любви к государству и ненависти к врагу. Главной скрепой, используемой для сплочения граждан, была война, будущая война, которую могут развязать «империалисты». Враг мог быть не только внешним, но и внутренним, выполняющим задания внешнего, например, японских империалистов.

Когда страна прикажет быть шпионом, у нас шпионом становится любой

Спустя пару лет «шпионов» ловили тысячами, они сидели в тюрьмах от Минска до Владивостока. В изданной в 1937 году брошюре «О некоторых методах и приемах иностранных разведывательных органов и их троцкистско-бухаринской агентуры» есть о некоем японском шпионе, завербовавшем в диверсионную ячейку семь человек. «Из этих семи оказались: три троцкиста, маскировавшиеся партийными билетами, один бывший деникинский офицер, один бывший царский офицер, один бывший кулак и один крупный сектант». Будто по разнарядке – особенно впечатляет «крупный сектант», «врагов народа» брали по заранее определенным категориям.

Судя по газетам тех лет, советский Дальний Восток был наводнен японскими шпионами. «Агенты маскируются под внешность жителей того района, где по заданию своих руководителей они должны проводить шпионскую работу, – писала „Правда“ 23 апреля 1937 года… – Они подслушивают и выуживают интересующие их сведения, заводят нужные им знакомства и используют болтливость отдельных советских граждан, которым по характеру их работы известны сведения, составляющие государственную тайну». Немного напоминает написанный в 1905 году Куприным рассказ о японском шпионе «Штабс-капитан Рыбников», тот тоже, еще до революции, все это проделывал «на улицах, в ресторанах, в театрах, в вагонах конок, на вокзалах».

Рябчиков публиковал свой очерк о Карацупе много раз, под разными названиями («Засада на черной тропе», «Поединок на границе» и т. п.), внося коррективы в соответствии с текущей конъюнктурой. В первой, газетной версии было и про внешних, и про внутренних врагов, в последующих – в хрущёвские времена – только про внешних. «Внутренним врагом» оказался сам Рябчиков, в 1937-м его арестовали как шпиона и направили на пять лет в места не столь отдаленные. Другому упомянутому автору рассказов о Карацупе – Владимиру Канторовичу повезло меньше, он провел на Колыме почти двадцать лет. До войны была популярна его книга: «Ты и вы», где он призывал всякого человека с 13 лет называть на «вы». После этого на «ты» перешли с ним самим. Но об этом позже, я же еще не успел рассказать о всех тех, кого ловил Карацупа. Помните, в наградном листе говорилось – «42 контрабандиста»?

Пуговица

Евгений Долматовский в 1939 году сочинил стихи о бдительном пионере, который нашел иностранную пуговицу и сразу заподозрил неладное. Эти стихи сразу стали настолько популярны, что «Коричневая пуговка» (с некоторыми поправками) превратилась в народную песню. Ее пели на мелодию песни из «Девушки с характером», по сюжету которого юная дальневосточница обнаруживает и задерживает притаившегося в сене вражеского диверсанта. Я хорошо помню эту песню, дошедшую до пионерских лагерей 1960-х.

Он поднял эту пуговку и взял ее с собою,

И вдруг увидел буквы нерусские на ней.

Ребята всей гурьбою к начальнику заставы

Бегут, свернув с дороги, скорей, скорей, скорей!

Начальник заставы немедленно определил, что пуговка японская, и дело было за малым – поймать «седого незнакомца», на штанах которого не хватало пуговицы.

А пуговки-то нету от левого кармана,

А сшиты не по-русски короткие штаны,

А в глубине кармана – патроны от нагана

И карта укреплений советской стороны.

Вообще-то в СССР пуговицы были в дефиците, как и многие другие самые обыкновенные вещи. Дефицит отчасти восполнялся при помощи контрабанды… Видел в музее перламутровые пуговицы, зашитые контрабандистами в замороженную рыбу и извлеченные оттуда пограничниками.

Через границу в районе «Полтавки» из Китая незаконно ввозили швейные иголки, пряжу, ткани, красители, женские украшения, губки и даже расчески, но больше всего пуговицы. Дешевый спирт перевозили в тыквах. Наркокурьеры проносили через границу опиум. В обратном направлении, в Поднебесную, контрабандисты переправляли пушнину и золото. Во всем этом бизнесе участвовали крестьяне из приграничных селений. Амурские и уссурийские казаки знали границу не хуже пограничников, среди них издавна бытовало выражение «ходил в Китай».

Так что большинство нарушителей границы были контрабандисты. Но не только.

«Куды бечь?»

Никита Федорович Карацупа за долгие годы своей службы на границе задержал 467 нарушителей и уничтожил в боях 129 злейших врагов нашей Родины («Мой друг Никита Карацупа»).

Никита Богословский вспоминал, как, оказавшись в 1959 году на банкете за одним столом с легендарным пограничником, Марк Бернес стал восхищаться немыслимым количеством проведенных им задержаний. И услышал в ответ: «Эх, ребята, если бы вы знали, в какую сторону они бежали». Возможно, это всего лишь байка, композитор любил веселые выдумки. Но факт, что советская граница была на замке и не столько от тех, кто стремился проникнуть на нашу территорию, сколько от тех, кто желал ее покинуть.

В начале 1990-х искусствовед Вячеслав Глазычев, повстречав Карацупу на отдыхе в Сочи, спросил, откуда же взялось столько нарушителей? «И, милай, – ответил тот, – коллективизация ж была!» В этот рассказ мне верится больше, нежели в предыдущий. Конечно, Карацупа привык держать язык за зубами, но тут такое время наступило, что можно было и немного пооткровенничать.

Сплошная коллективизация на Дальнем Востоке началась несколько позже, чем в центре страны. Приграничные районы были заселены в основном зажиточными крестьянами и бывшими казаками. Им в колхозы идти не хотелось, а за отказ туда вступать угрожали раскулачиванием. Вот и бежали многие на другой берег пограничных рек. Никто не знает, сколько людей, бросив всё и рискуя жизнью, бежало в Маньчжурию от колхозов, от голода и разорения. В Гродековском районе с 1933 по 1937 год население сократилось почти в три раза. Рисковали не только свободой, жизнью тоже. Бегство за границу квалифицировалось по печально знаменитой 58-й статье как контрреволюционная деятельность с наказанием вплоть до расстрела. Возможно, вспомнив свое крестьянское детство, Карацупа им даже сочувствовал.

О том, как Карацупа стал елочной игрушкой

28 декабря 1935 года в газете «Правда» было опубликовано письмо крупного партийного деятеля Павла Постышева о праздновании Нового года вместо Рождества, запрещенного как «поповский пережиток». Не будучи в силах его искоренить, партия решила возглавить процесс и восстановить в правах рождественскую елку, превращенную в идеологически правильную – «новогоднюю», с красной пятиконечной звездой на верхушке.

«Новогодняя елка должна быть праздником счастливого детства, созданного в нашей стране огромными заботами партии, правительства и лично товарища Сталина о детях», – говорилось в выпущенном в 1937 году Учпедгизом пособии «Елка в детском саду». В нем говорилось даже о том, как следует развешивать елочные игрушки, чтобы они ненавязчиво внушали детишкам – страна в кольце врагов. «На средних ветках надо вешать игрушки, не требующие детального рассматривания: бонбоньерки, хлопушки, крашеные шишки, бутафорские овощи и фрукты, а на краях ветвей – аэропланы, парашюты, пограничника Карацупу с собакой Ингусом». Они оба, притаившиеся среди еловых ветвей, должны были учить детей бдительности.

Бдительность – в те годы это было важное слово, может быть, самое важное. Лучше других важные слова знал Сергей Михалков.

«…У далекой

У заставы

Часовой в лесу не спит».

Спать и смотреть веселые сны должна была девочка по имени Светлана, благодаря которому после публикации этого стихотворения Михалков получил протекцию самого Сталина. Впоследствии поэт-гимнописец уверял, что в 1935 году не знал, что так зовут дочь вождя. Вся страна знала, а он не знал.

«В глухую ночь,

В холодный мрак

Посланцем белых банд

Переходил границу враг —

Шпион и диверсант…

И в тот же самый ранний час

Из ближнего села

Учиться в школу, в пятый класс,

Друзей ватага шла…

Они спешили на урок,

Но тут случилось так:

На перекрестке двух дорог

Им повстречался враг.

– Я сбился, кажется, с пути

И не туда свернул! —

Никто из наших десяти

И глазом не моргнул.

– Я вам дорогу покажу! —

Сказал тогда один.

Другой сказал: – Я провожу.

Пойдемте, гражданин.

Сидит начальник молодой,

Стоит в дверях конвой,

И человек стоит чужой —

Мы знаем, кто такой».

Михалковские строки написаны в 1937 году. Позже поэт тоже шагал в ногу со временем, что послужило поводом для розыгрыша, устроенного уже упоминавшимся на этих страницах Никитой Богословским в 1970 году. Он распространил слух, будто каждый год 20 декабря (день создания органов ВЧК) Михалков собирает в своем кабинете (руководителя московского писательского союза) особо приближенных лиц, произносит тост во славу органов и добавляет, что считает себя че истом. И что за плодотворную работу на ниве госбезопасности ему пожалован чин генерала, и кто-то даже видел в окне на Лубянке, как он облачался в увешанный орденами генеральский мундир.

Среди моих ровесников, родившихся в середине века, были в большой чести картины про вредителей и шпионов, всякие там «Граница на замке» и «На дальней заставе» (советский культурный код, ничего не попишешь). Они были сняты в 1930-е годы, но с появлением телевизора дошли и до моего поколения. «А пограничной собакой мне можно быть?» – спрашивал малыш в «Подкидыше» (в этой роли снялся будущий литературный критик Лев Аннинский). Фильм 1939 года, тот самый, откуда в народ ушла фраза Раневской: «Муля, не нервируй меня!» А какие были книги! «Шпион» Рувима Фраермана, там дети из приморского колхоза помогали поймать притворившегося крестьянином японского лазутчика-убийцу, гайдаровская «Судьба барабанщика», где одураченный поначалу школьник в финале стрелял в разоблаченного им шпиона. И еще мы наизусть знали слова песни, мелодия которой и сейчас звучит перед футбольными матчами (без слов, правда):

«Эй, вратарь, готовься к бою!

Часовым ты поставлен у ворот.

Ты представь, что за тобою

Полоса пограничная идет!»

Пограничная полоса – рубежи нашей необъятной родины, в центре которой сияли кремлевские звезды. Пограничник был героем советской эпохи, потому и попал в футбольный гимн. И у этого пограничника было имя – Никита Карацупа.

Да, забыл сказать, Карацупа с собакой возглавили рейтинг советских елочных игрушек на новогодней антикварной ярмарке 2019 года, игрушка была продана аж за 18 тысяч рублей.

Это смутно мне напоминает …

И еще, раз уж речь зашла о Новом годе, перескажу популярную в Сети историю о том, будто Сталин пригласил Карацупу встретить в Кремле Новый, 1938 год, и он прибыл туда со своей овчаркой. На кремлевском приеме собаку увидел посол США Уильям Буллит и попросил щенка от такого замечательного пса. Его просьба была выполнена, позже Буллит передал щенка в полицейский питомник Филадельфии, так что потомки Индуса до сих пор служат в американской полиции. История эта, понятно, выдумана от начала до конца, благо народ в соцсетях доверчив, поверит во что угодно, включая присутствие пса на кремлевском приеме. Просто заглянуть в Википедию и выяснить, что Буллита к тому времени уже два года как не было в Москве, мало кому придет в голову.

А я, читая обо всем этом, все думал, что же оно мне напоминает. Покуда не вспомнил сказку Дональда Биссета о лондонском полисмене Артуре и его коне Гарри. Гарри любил скакать за омнибусами и дышать на заднее стекло, чтобы оно запотело, а Артур рисовал на нем смешные рожицы. Другие полицейские, увидев, насколько увлекательно это занятие, тоже стали, один за одним, пристраивать своих коней за омнибусами и делать то же самое. Преступники Лондона пришли в недоумение, почему их больше никто не ловит. А узнав, в чем дело, перестали воровать и хулиганить, накупили себе коней и последовали примеру полицейских. Чрезвычайно довольный, начальник конной полиции Лондона вызвал к себе Артура и Гарри и сказал им: «Вы оба молодцы».

…Однажды шпион, прорвавшись через границу, дальше поехал на встречавшей его машине. Карацупа остановил попутный грузовик и, чтобы преследовать врага налегке, попросил водителя высыпать лежавшие в кузове мешки с продовольствием на обочину. Тот согласился, хотя и очень переживал за груз. Чтобы его успокоить, Карацупа прикрепил к одному из мешков тетрадный листок с надписью: «Кто посмеет взять хоть грамм, будет найден и строго наказан. Пограничник Карацупа и собака Индус». Лазутчик вскоре был пойман, а нетронутый груз возвращен водителю.

Собаку Карацупа воспринимал как равного партнера. А вот еще один его рассказ: «Когда наградили меня орденом, я устроил Индусу праздник, купил ему конфет, печенья».

«О первом своем Индусе он вспоминал всю жизнь, – рассказывала вдова Карацупы Мария Ивановна журналисту из Запорожья Николаю Зубашенко в 2004 году. – Он погиб, когда муж приехал в Москву для получения ордена. Звонят с погранотряда, просят срочно приехать, с Индусом случилась беда. Никита Федорович не стал дожидаться дня, когда ему вручат орден, тут же вылетел самолетом на Дальний Восток». Как выяснилось, «след был отравлен рукой врага».

За второго Индуса, застреленного нарушителем границы, Карацупа сумел отомстить. Так, во всяком случае, он рассказал в книге «Жизнь моя – граница». «Хотелось сейчас же броситься на врага и отомстить ему. Но усилием воли я заставил себя не делать необдуманных поступков… Перебегая от дерева к дереву, я преследовал его и стрелял, стрелял, стрелял… Когда тот понял, что сопротивление бесполезно, а скрыться от преследования невозможно и попасть в руки пограничника он не хотел, вскинул пистолет к виску, но я опередил его: выстрелил, и рука диверсанта безвольно повисла».

Пишут, что последнего, пятого Индуса (всех его собак он называл одним именем), тяжело раненного при задержании бандита, Карацупа привез в Москву – в надежде на врачей, а когда медицина оказалась бессильна, отдал в таксидермическую лабораторию на ВДНХ сделать чучело для Музея погранвойск. Правда, от сотрудников музея подтверждения этой истории я не получил. История, конечно, фантасмагорическая, но вокруг Карацупы с Индусом столько мифов, что разобрать, где правда, не так уж легко. Чтобы в очередной раз в том убедиться, процитирую Владимира Войновича.

«Когда я узнал, что за свои подвиги Карацупа был не только награжден орденом, но и принят в члены ВКП(б), я спросил у бабушки, была ли награждена его собака. Бабушка сказала, что она не знает, но вообще вполне возможно, что собака тоже получила медаль. А в партию ее приняли? – спросил я. – Что за чушь! – сказала бабушка. – Собак в партию не принимают».

На самом деле Карацупа в вступил партию, которую «безгранично любил», не тогда, когда получил орден, а позже, в сентябре 1941 года. «Сейчас, когда фашистский пес вероломно напал на Советский Союз, я хочу быть в передовых рядах…»

Война

С сентября 1937 года Карацупа уже не ходил в дозор, он, судя по кадровым бумагам, «служил на командных должностях в штабе Гродековского погранотряда». Гродековское направление считалось одним из самых сложных. Как раз в те годы неподалеку прошли бои на озере Хасан, потом случился Халхин-Гол. И в тех и других боях против Квантунской армии участвовала не только Красная армия, но и пограничники. Советские историки эти события, как правило, называли «военным конфликтом», тогда как японские – «Второй русско-японской войной».

Японская разведка проявляла интерес к Гродековскому направлению, тут согласно плану войны против СССР в час икс планировалось начать наступление Квантунской армии. Время от времени японцы обстреливали советские пограничные наряды. Пограничники, помимо своей службы, участвовали в рытье окопов, блиндажей и дотов, а в 1942 году, по официальным данным, задержали 222 японских агента, интересовавшихся строительством военных объектов и дорог. Правда, верить официальным данным можно с трудом. В подтверждение расскажу, что случилось на погранзаставе в селе Казакевичево Хабаровского погранотряда, где в свое время проходил стажировку курсант школы служебного собаководства Карацупа. Здесь в годы войны было поймано аж 150 «японских шпионов».

История эта вскрылась в 1992 году благодаря диссиденту Владимиру Буковскому, которого тогда привлекли к подготовке так называемого «суда над КПСС». Работая в закрытых партийных архивах, он обнаружил и обнародовал секретную записку Комитета партийного контроля от 4 октября 1956 года. Там говорилось, что в 1941 году в 50 километрах от Хабаровска, близ границы с Маньчжурией были созданы ложные пограничная застава «Маньчжурский пограничный полицейский пост» и «Уездная японская военная миссия». Все это во внутренней переписке НКВД именовалось «мельницей». Начиналась она с того, что лицу, подозревавшемуся в антисоветской деятельности, предлагалось выполнить закордонное задание органов НКВД. После получения согласия инсценировалась его заброска на территорию Маньчжурии и задержание японскими пограничниками. Затем задержанного допрашивали в «японской военной миссии», где помогавших японцам русских белогвардейцев-эмигрантов изображали сотрудники НКВД. В роли начальника миссии выступал японец Томита, который в 1937 году был задержан советскими пограничниками и признался, что перешел границу по заданию 2-го отдела штаба Квантунской армии с целью шпионажа. Осужденный к высшей мере наказания, он вместо расстрела был послан на «ложный закордон», где и учинял допросы. По окончании допросов, сопровождавшихся пытками, задержанный перевербовывался представителями «японских разведорганов» и забрасывался на территорию СССР. Дело оставалось за малым – задержать «шпиона» при переходе «границы» и отдать под суд, а точнее, передать материалы на него в Особое совещание НКВД. Организатор «мельницы», просуществовавшей с 1941 по 1949 год, главный чекист Дальнего Востока, генерал-полковник Сергей Гоглидзе за годы войны был награжден пятью высшими советскими орденами, включая орден Ленина.

Чем занимался Карацупа в военные годы, покрыто завесой секретности, о его подвигах ничего не известно. Знаю лишь, что не раз просился на фронт, его не хотели отпускать. Только в мае 1944 года перевели в прифронтовой Белорусский пограничный округ. Там ему пришлось заняться восстановлением советской границы.

После того, как немецкие войска были изгнаны из Белоруссии, органы НКВД (погранвойска входили в структуру наркомата) занимались разоружением и роспуском отрядов Армии Крайовой, подчинявшейся польскому правительству в изгнании. Во время войны ее бойцы, как и советские партизаны, воевали с немцами, а после их пути разошлись. В августе 1944 года интернировали офицеров Армии Крайовой (перед отправкой их держали в бывшем немецком концлагере Майданек), а солдатам было приказано сдать оружие и возвращаться по домам. Многие не послушались и остались в подполье в освобожденных западных районах Белоруссии, где нападали на военных и активистов. Судя по всему, Карацупа был активным участником борьбы с ними. Во всяком случае, в одной из его характеристик сказано: «4 ноября 1949 задержал террориста-националиста Армии Крайовой Кервяка, совершившего убийство пограничника Кузнецова».

«Связник Блюхера»

Евгений Рябчиков войну встретил в ГУЛАГе, куда попал в 1937 году по «делу Центрального аэроклуба». Знаменитый авиаконструктор Александр Яковлев в книге «Цель жизни» вспоминает, как был у него на дне рождения, а утром узнал, что в ту же ночь его арестовали. «Женя был влюблен в авиацию, сам научился летать, был страстным пропагандистом авиации», – пишет Яковлев в мемуарах. Он очень высоко оценивал Центральный аэроклуб, основанный в марте 1935 года на Тушинском аэродроме, и те, что открылись после. «Через эти клубы непрерывным потоком потекла молодежь в боевую авиацию. Здесь отбирались будущие летчики». Чекисты обвинили Рябчикова и его «подельников» в раскрытии авиационных секретов. К тому же, памятуя о его командировке на Дальний Восток, Рябчикова пытались сделать «связным Блюхера с японскими империалистами».

Прошел Лубянку (сидел в одной камере с Туполевым), Бутырку, Сухановскую тюрьму, где пережил имитацию расстрела, на котором кричал «Да здравствует товарищ Сталин!». В конце концов, с выбитыми зубами, после угрозы арестовать мать, подписал признание и по решению Особого совещания при НКВД от 5 февраля 1938 года отправился на пять лет в лагеря.

После освобождения из лагеря работал вольнонаемным в Норильске на строительстве сажевого завода. Сажа нужна была фронту, без нее нельзя было наладить выпуск резины. Завод находился в ведении НКВД, свыше 90 % работающих были заключенные. Главным инженером, а потом директором завода была Сусанна Михайловна Кропачева, которую называли «королевой сажи». Здесь она познакомилась с бывшим «королем советского репортажа» и, несмотря на вполне вероятный повторный арест, в 1944 году вышла за него замуж.

В конце войны к Яковлеву, тогда заместителю наркома авиационной промышленности, пришла Кропачева и попросила помочь Рябчикову. Приведу дальнейший рассказ авиаконструктора из его мемуаров «Цель жизни». «Вскоре, будучи вызван по какому-то делу к Сталину, у него в кабинете я застал штатского человека, который стоял у окна, просматривая пачку бумаг <…> это был заместитель наркома внутренних дел Авраамий Павлович Завенягин. <…> Пользуясь удачным случаем и хорошим настроением Сталина, я решил попытать счастья и заговорил о Рябчикове… <…> Я попросил, если можно, пересмотреть его дело. Слышавший этот разговор Сталин обронил, обращаясь к Завенягину: „Посмотрите“. Этого, ни к чему не обязывающего одного только слова оказалось достаточно».

Вскоре Завенягину пришлось познакомиться и с самим Рябчиковым. Тот вспоминал впоследствии, как оказался вместе с ним в кабинете Берии, куда был вызван как автор книги о Норильске, секретном городе, которого не было даже на карте. Берия сказал: «Смотри, если что не так – снова отправишься „туда“». – Но потом добавил: «Скажите кому надо, что мне понравилось».

Рябчиков, вернувшись в Москву, выступил на страницах «Комсомольской правды» с серией очерков о неведомом никому городе за Полярным кругом. Разумеется, без упоминания строивших город заключенных. Как и очерк о Карацупе, свои тексты о Норильске он не раз переиздавал, внося в них дополнения согласно текущей конъюнктуре. Это вот – из выпущенной в 1959 году книги «Пламя над Арктикой»: «Вглядываясь в будущее Таймыра, думая о нем, видишь прежде всего новое поколение счастливых советских людей коммунистического завтра, гордящихся своим сказочно богатым краем». Еще раз прилетал туда в 1962 году, как сценарист документального фильма «За работу, товарищи!» – о том, как выполняются решения XXII съезда КПСС. Как видим, Рябчиков не затаил обиды на Советскую власть.

Свинарка и Индус

В 1952 году Карацупу перевели в Тбилиси. Его новая должность называлась так: начальник службы собак штаба погранвойск Закавказского военного округа. Жил он в ведомственном доме на Старо-Арсенальной улице, о чем я узнал от френда по Фейсбуку Элеоноры Дейнеко. Мне не раз приходилось бывать на этой улице, там находился и по сей день находится Верховный суд Грузии, в старом здании судебной палаты.

Элеонора с родителями переехала в один дом с Карацупой в 1951 году. В детской памяти остался невысокого роста улыбчивый сухопарый мужичок с морщинистым лицом в зеленой фуражке, с быстрой деловой походкой. Видела его не раз с собакой. Собака наверняка была из служебных, дома у него собак не водилось. Вдова его, Мария Ивановна, в уже упоминавшемся интервью призналась, муж «приводил иногда служебных, а я к ним особого пристрастия не имела».

Покуда Карацупа пребывал в Тбилиси, в Москве случилось знаменательное событие – легендарного Индуса переименовали.

У Карацупы было – поочередно – пять служебных собак, каждую из которых он называл Индусом, как и первого своего пса. Эта кличка, известная каждому советскому человеку, упоминалась в тысячах публикаций, по радио и телевизору. Поэтому многие заметили, что с какого-то момента в имени собаки изменилась одна буква, из Индуса пес превратился в Ингуса.

«Товарищ Карацупа с собакой Ингус задержал ряд нарушителей государственной границы, за что утвержден участником ВСХВ и занесен в Почетную книгу». На стене музея висит под стеклом красивая бумага – Свидетельство Главного комитета ВСХВ, 1939 год. ВСХВ – это Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, призванная продемонстрировать успехи коллективизации, будущая ВДНХ (выставка достижений народного хозяйства), та самая, где свинарка Глаша с Вологодчины повстречала пастуха Мусаиба из горного аула, и они полюбили друг друга.

В слове «Ингус» на Свидетельстве – явное исправление, буква «г» нанесена на «д», причем не слишком аккуратно. Случилось это, по словам сотрудников музея погранвойск, в 1955 году, во время визита Джавахарлала Неру в СССР. Кем-то из сопровождавших его лиц, может быть даже самой Индирой Ганди (она приехала с отцом), было высказано намерение посетить музей. Тут-то и спохватились – не обидит ли индийских гостей кличка знаменитой собаки, чучело которой стояло как главный экспонат. Пришлось менять одну букву в кличке. Правда, гости ничего не заметили, они-то себя называют иначе – Бхартия, а свою страну – Бхарат. Но с тех пор в газетах и книгах собаку Карацупы стали именовать Ингусом. Индусы ведь наши друзья – по причине борьбы с английскими колонизаторами, а тут какая-то собака.

У нас вообще к таким вещам относились внимательно. Как мне рассказывал известный биолог, в Зоологическом музее МГУ, где он трудился, при Хрущёве убрали из экспозиции редкого жука, именовавшегося «хрущ навозник», а потом, при Брежневе, вернули обратно.

«…Коммунистической партии и советскому правительству предан. Идеологически выдержан. Морально устойчив. В быту скромен». – Из характеристики, данной Карацупе и утвержденной на партбюро УПБ КГБ 27 июня 1957 года. Характеристика понадобилась, когда его переводили в Москву, на повышение, в Главное управление пограничных войск. Оттуда в октябре 1959 года Карацупу отправили на полтора года в Северный Вьетнам. Отправиться в загранкомандировку считалось большим поощрением и было исключительным везением (в финансовом смысле).

Чем там занимался? Помогал обустроить границу с Южным Вьетнамом по советскому образцу. Дело знакомое, тем более там тоже бежали, в основном, в одну сторону, с севера на юг, из социализма в капитализм. Карацупа привез туда несколько десятков отборных овчарок и обучал вьетнамских пограничников работать с ними. После рассказывал, что вьетнамские пограничники оказались прилежными учениками, быстро освоили курс дрессировки собак. В газетах тогда писали, что вьетнамские пограничники с помощью собак выследили и задержали несколько лазутчиков, заброшенных американской разведкой.

Вернулся в Москву Карацупа спустя 18 месяцев – срок командировки закончился. Как раз в 1961 году руководство Северного Вьетнама пришло к решению об объединении страны силовым путем. Тогда же был создан Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (больше известный как Вьетконг), сразу начавший свои партизанские операции на юге и постепенно контролировавший все больше территории Южного Вьетнама, покуда все не завершилось падением тамошнего режима.

В 1961 году полковника Карацупу уволили в запас. Вероятно, это было связано с предпринятым Хрущёвым сокращением армии («мирное сосуществование»), под которое попали и пограничные войска. 51-летний отставник устроился в НИИ Пульсар – закрытое предприятие, выпускавшее транзисторы, заняв должность начальника отдела снабжения.

Вторая волна

«Когда на многочисленных встречах тов. Карацупу спрашивают, чем объясняются его подвиги, герой-коммунист со свойственной ему скромностью отвечает: „Бдительность. И этому меня научила партия“». Из справки по материалам личного дела Карацупы, 1960-е годы.

Бдительность – это слово уже не было столь важным, как в 1930-е годы. Спустя два-три десятилетия, в моем пионерском детстве, газеты и радио больше не были переполнены рассказами о «вредителях» и «шпионах». И, тем не менее, наша бывшая партия по-прежнему учила бдительности всех, от мала до велика. Но нет худа без добра, благодаря этому пополнялись клубы юных собаководов, где детей учили любить животных. Московский клуб при Дворце пионеров основала кинолог Любовь Шерешевская, которая в годы войны, юной девушкой, да еще дочерью «врага народа», подготовила для действующей армии пять обученных собак. А после, вместе с подопечными, обучила и передала в пограничные войска еще почти четыреста. Шерешевская с трудом добилась, чтобы клубу дали имя Карацупы, хотя после Сталина давать имена живущим героям стало не принято. Участники клуба боготворили Карацупу, каждый прочитал все, что было написано о знаменитом следопыте. Когда клуб переехал из Дворца пионеров, расположенного недалеко от его дома (он жил в обычной панельной многоэтажке), на другой конец города, ребята построили в овраге, рядом с домом Карацупы, площадку и сами приезжали к нему.

«Когда Слава Дунаев учился в школе, у него была заветная мечта – стать пограничником», – писал главный журнал моего детства «Мурзилка» (№ 10, 1962 год). – «В 1955 году Вячеслав взял для дрессировки щенка по кличке Туман. Через два года 36 медалей украсили ошейник этой умной собаки. Когда Дунаеву пришел срок идти в армию, вместе с ним на пограничную заставу ушел служить и его четвероногий друг».

ВДНХ, 1962 год, летняя площадка, на сцене два чабана у костра. К ним подходят трое мужчин в ватниках. «Мы геологи. Заблудились, не покажете дорогу к станции?» – «Садитесь к огню, отдохните, чайку попейте». – «Некогда нам, братцы, торопимся». Что-то подозрительное кажется чабанам в этих незнакомцах. Ведь рядом проходит граница. «Геологи» уходят, а чабаны сигнализируют на погранзаставу. К чабанам прибывает наряд пограничников, во главе старшина Дунаев. Его четвероногий друг Туман берет след. «Стой, руки вверх, бросай оружие!» Но враги не хотят сдаваться. Они открывают стрельбу, бросают гранаты. Завязывается бой, двое нарушителей убиты, третий пытается скрыться. Туман настигает его, сбивает с ног и держит мертвой хваткой. Действо это называлось «На рубежах Родины чудесной». В ролях нарушителей – участники художественной самодеятельности погранвойск, в роли старшины Дунаева – сам Дунаев. Занавес.

«Границу охраняет весь советский народ!» C этого лозунга, да еще с массового выпуска фарфоровой статуэтки «Юный пограничник» (пионер с овчаркой) началась вторая волна популярности Карацупы. И тут не обошлось без Рябчикова.

И перекрыли Енисей …

«Недавно я был с Никитой Федоровичем и его учеником – молодым следопытом Вячеславом Дунаевым – в одной из московских школ, – писал Рябчиков в очередном издании, дополненном и переработанном, своего очерка о Карацупе (в книге „Поединок на границе“). -…Одетые в пограничную форму пионеры рапортовали следопытам об успехах в учении, о хорошей дисциплине. Сотни пытливых глаз впились в коренастую фигуру Карацупы, в его загорелое морщинистое лицо, в его стального цвета глаза, столько раз смотревшие в глаза смерти. И с таким же вниманием и любовью всматривались пионеры в лицо курчавого, красивого молодого следопыта Вячеслава Дунаева».

К 1960-м годам Рябчикову удалось восстановить утраченный в связи с посадкой авторитет. Полностью реабилитированный в 1956 году, он принял участие в первой советской экспедиции в Антарктиду. Вел репортаж из первого советского реактивного лайнера. Затем переключился на освещение советской космической программы, а туда абы кого не подпустили бы. Он всегда безошибочно выбирал героя времени и писал о нем, в 1930-е годы им был пограничник, в 1960-е – космонавт. Перед стартом первого человека в космос никто не знал, кто займет место в кабине «Востока». Но решение подготовить книгу о первом космонавте было принято, и Рябчиков еще до полета собрал необходимый материал и, как говорили, написал целых две книги: о Юрии Гагарине и Германе Титове. Его книга о Гагарине была подписана в печать за день до полета – 11 апреля 1961 года[9]. А решено было, кто полетит, 8 апреля на заседании Государственной комиссии, где было принято предложение Каманина о Гагарине в качестве командира корабля, и Титове – как его дублере. Узнал я об этом, разумеется, не от Рябчикова, а из книги Ярослава Голованова «Космонавт номер 1». Эта книга – о реальной истории первого отряда космонавтов (в отличие от рябчиковского мифа) – была напечатана кусками в «Известиях» по личному разрешению Горбачева и в обход космической цензуры только в 1987 году.

Рябчикова пустили на радио и в телевизор, всего он подготовил около 250 телерепортажей и 400 радиопередач, и это не считая сценариев и текстов к 58 документальным фильмам и полутора тысяч статей, очерков, репортажей.

«Зато мы делаем ракеты,

Перекрываем Енисей,

А также в области балета

Мы впереди планеты всей».

«В погоне за сомнительной славой он не останавливается перед издевкой над советскими людьми, их патриотической гордостью, – писала 9 июня 1968 года газета „Советская Россия“ в адрес Владимира Высоцкого. – Как иначе расценить то, что поется от имени „технолога Петухова“, смакующего наши недостатки и издевающегося над тем, чем по праву гордится советский народ».

На самом деле песня (никакого не Высоцкого, а Визбора) была нисколько не крамольной, в ней технолог Петухов всего лишь выпивал с африканцем, и в ответ на жалобы того, что в России холодно купаться, говорил, зато мы делаем ракеты. Песня написана в 1964 году, через год после перекрытия Енисея. Так вот, это перекрытие никогда не стало бы известным всему миру, если бы Евгений Рябчиков не решил устроить из него эпохальную победу на пути к коммунизму. Это он придумал пропагандистскую кампанию и предложил направить на Енисей выездную редакцию «Правды». В специальном вагоне два десятка журналистов и писателей, в их числе Борис Полевой, Константин Симонов, Роберт Рождественский выехали в Сибирь, и несколько дней подряд на первых полосах рассказывали о перекрытии Енисея в связи с сооружением новой электростанции. Само это событие случилось 25 марта 1963 года – 200 самосвалов за несколько часов сбросили в реку много камня, и в центре перемычки символически обнялись начальники строительства. Тогда много шумели о покорении могучих рек Сибири, правда, до безумной идеи их поворота еще не додумались.

«Наши пограничники – храбрые ребята …»

Песню о нейтральной полосе Владимир Высоцкий написал в ночь на 10 апреля 1965 года в «Красной стреле», по пути на гастроли в Ленинград Театра на Таганке. На своих концертах перед ее исполнением говорил – песня посвящена Карацупе. Сами пограничники песню полюбили, хотя начальство ее не одобрило. Римма Казакова, работавшая одно время в Хабаровском окружном Доме офицеров, вспоминала начальственные разговоры, будто песня «разлагает» наших пограничников. Видно, смущали эти строки:

«Спит капитан и ему снится,

Что открыли границу, как ворота в Кремле.

Ему и нафиг не нужна была чужая заграница…»

Кремль закрыли для посетителей в 1918 году, сразу после покушения Фанни Каплан на Ленина, а открыли только в 1955-м, когда в один прекрасный день распахнулись все кремлевские ворота, после чего члены правительства из Кремля переехали.

В это время имя Карацупы опять было на слуху, а спустя пару месяцев после создания песни, 21 июня 1965 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Никите Федоровичу Карацупе звания Героя Советского Союза. Вышло это так.

«В быту скромен, авторитетом среди коммунистов пользуется». Из партийной характеристики на Карацупу Н.Ф., март 1965 года.

Еще в 1964 году юные собаководы обратились с письмом к Советскому правительству – Карацупа должен стать Героем Советского Союза. Рябчиков тогда же организовал коллективное письмо от пульсаровцев: как же так, почему Карацупа не Герой? Письмо напечатала «Комсомольская правда», пошли массовые отклики, их собрали в мешок и отправили в ЦК КПСС. Хрущёв удивился – тот самый Карацупа, неужели жив? Как мне рассказывали, ровно такую же реакцию вызывало его имя у всех последующих руководителей страны, вплоть до Горбачева. Хрущёв идею награждения поддержал, но наградить не успел, в октябре 1964 года его сняли. Случилось это – и для него, и для всех – неожиданно.

Аккурат в то самое время запустили космонавтов, так что Волкова, Феоктистова и Егорова провожал на орбиту Хрущёв, а встречал Брежнев – всего за сутки в Советском Союзе сменился глава государства.

Процесс награждения Карацупы, само собой, застопорился. Пришлось Рябчикову прорываться к Микояну – тому, который от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича. Или к Суслову, есть и такая версия. Важно то, что кто-то из них доложил новому Ильичу – Леониду Брежневу. Тот удивился – как так, Карацупа до сих пор не Герой, и тогда только процесс награждения пошел.

«Я много думал о том, что сделало Карацупу Карацупой»

Это Евгений Рябчиков думал и вот что надумал: «Решающее значение имело классовое самосознание следопыта. Он, батрачонок, познавший на себе тяготы и своевольство куркулей, участвовавший в борьбе с кулачеством во время коллективизации, ясно представлял себе врага за кордоном…». Вряд ли сам Карацупа думал о себе казенными словами, тем более он застал новые времена, когда отношение к прошлому переменилось, и выяснилось, что «это просто, братцы-кролики, мужички-крестьяне от колхозов драпали, а пограничник Карацупа и его верная собака Индус их и цапали. Ах, товарищи-товарищи, как горько расставаться с детскими идеалами, как горько в этих вот пограничниках видеть не стражей, а охранников» (Василий Аксенов).

…За год до его ухода, 4 октября 1993 года в кабинет к Карацупе вбежала коллега, кадровичка музея, с воплем: «Стреляют!» «Не в нас же!» – спокойно ответил Никита Федорович, запер дверь, достал из сейфа бутылку коньяка и налил им обоим по рюмке. В тот день в Москве творилось нечто несусветное. С девяти до двенадцати стекла в музее (он тогда находился не так уж далеко от Белого Дома, на Большой Бронной) дрожали от выстрелов. По центру слонялись толпы зевак, пришедших посмотреть на штурм парламента. К вечеру они рассосались, осажденные сдались, Руцкого, Хасбулатова и других главных путчистов повезли в Лефортово, а Карацупа, как обычно, после работы пошел по Никитскому бульвару в сторону метро. По пути, как обычно, приглядывался к собакам, прогуливающим своих хозяев. Собаки всегда понимали его, и он понимал их, как никто другой. Иной раз отдавал своим собакам команды по телефону, и те выполняли их, не видя хозяина. И еще он умел находить общий язык с детьми, особенно с теми, которые тоже любили собак, он и сам мальчишкой-сиротой впервые испытал особую приязнь к этим животным. Бульвар закончился, и он спустился на «Арбатскую», следующую станцию после «Площади Революции», где стоит пограничник, за которого его все принимали.

Никита Федорович Карацупа ушел из жизни 18 ноября 1994 года, похоронен на Троекуровском кладбище, задуманном как филиал Новодевичьего. Евгений Иванович Рябчиков пережил его на полтора года, умер 5 мая 1996 года, похоронен на Ваганьковском. Их эпоха ушла чуть раньше.

«Горами, лесами, морями идет пограничный дозор!

Страна коммунизма за нами, родной необъятный простор!

Где высятся скалы седые, где слышится шторма раскат,

На всех рубежах часовые Советскую землю хранят!

Кто тайной крадется тропою, для тех приговор наш суров!

Родная граница стеною стоит на пути у врагов!»

(«Песня пограничника». Музыка Мурадели, слова Малкова)

Глава 6

Девушка с книгой

Поверья верная примета: девушке, не желающей остаться старой девой, следует коснуться бронзовой туфельки «Студентки с книгой», это уж наверняка. Правда, семнадцатилетняя Нина Каданер так и не вышла замуж, и детей у нее не было. Летние каникулы 1937 года она, москвичка, провела у тетки в Ленинграде, где и попала в модели к Манизеру. Что было на душе у Нины, когда она проходила мимо себя в бронзе? Ее слепили на века. Живая женщина видела девочек, гладивших ее туфельку, понимала, зачем. Вначале это ее забавляло, потом, вероятно, стало расстраивать.

Всю жизнь провела с книгой в руке, как девушкой села в редакторское кресло, так в нем и состарилась. Правда, стройную фигуру с идеальными пропорциями сохранила до старости. Зайдя в начале 1990-х в редакцию журнала «Знамя» поинтересоваться судьбой присланного мною очерка об американских присяжных, я не мог не заметить в ней то, что называют следами былой красоты. Немолодая дама, за семьдесят, держа на расстоянии начинающего автора, объясняла внесенную ею правку, время от времени отпуская ироничные замечания по поводу моего текста. Пытаясь расположить ее к себе, я сообщил, что она носит фамилию моего прадедушки по маминой линии. Поинтересовавшись, откуда тот родом, и убедившись в отсутствии общих корней, о своих Нина Израилевна не стала распространяться.

И вообще рассказывать о себе было не в ее духе. «Она вспоминала о поездках по стране, истории сложных журнальных публикаций, о писателях (с особой симпатией – о Симонове), – рассказывал работавший с ней последние годы Юрий Апенченко. – И никогда – никогда – о своих бедах и злоключениях, которых, насколько знаю, было сверх меры. Ни о гибели репрессированного отца, могилу („место захоронения“) которого разыскала не так давно, ни о военных испытаниях, ни о годах случайной, вынужденной работы».

Имя ее отца обнаружилось в расстрельных списках «Мемориала». Каданера Израиля Абрамовича, 50 лет, руководителя пробирной группы Московского завода обработки цветных металлов, арестовали 5 марта 1938 года. Нине было 17 лет. На комсомольском собрании в школе ей пришлось отречься от отца, «врага народа и шведского шпиона». Много позже ей с мамой сообщили, что отец умер в 1942 году от воспаления легких. На самом же деле его расстреляли по постановлению «тройки» 28 мая 1938 года и бросили в общую могилу на Бутовском полигоне.

Война и мир

Станцию «Площадь Революции» открыли спустя неделю после ареста отца Нины. В этот день, 13 марта 1938 года была запущена вторая линия Московского метрополитена. Следом за той, первой, по которой ехал запрячь свою кобылу старый извозчик из утесовской песни – «от Сокольников до Парка на метро».

Ее племянник художник Александр Лихтер сказал мне, что она была влюблена в молодости, но не сложилось, и больше уже никого не смогла полюбить. Почему не сложилось? Он предположил, что юноша – ее первая любовь – погиб на войне или был репрессирован. Красивые женщины редко бывают однолюбами, но могло быть и так.

В 1941-м, будучи студенткой, рыла окопы под Москвой, во время войны окончила Московский полиграфический институт, редакторский факультет. В годы борьбы с «космополитизмом» ее никуда не брали на работу, со скрипом взяли лишь в ведомственный журнал «Виноделие и виноградарство».

Примерно в то же время мою маму, в 1941-м тоже рывшую под Москвой окопы, после филфака МГУ направили работать в школу, что считалось неважным распределением. Но объяснялось это еще и заминкой с защитой ею диплома. А случилось вот что. Мамин диплом, посвященный творчеству популярного у нас в те годы «прогрессивного американского писателя» Эптона Синклера, был сброшюрован и отрецензирован, как вдруг дней за десять до его защиты писатель выпал из числа «прогрессивных». Как сообщили советские газеты, им ни с того ни с сего были сказаны страшные слова: «СССР – страна рабов», что противоречило заученному всеми в детстве: «Мы не рабы, рабы не мы». Этот постулат возник в первой советской азбуке для взрослых «Долой неграмотность» и оттуда перетек в детские буквари. Сам Синклер за свои слова нисколько не пострадал – как до него за океан дотянешься; пришлось расплачиваться маме: менять тему диплома и, одновременно со сдачей госэкзаменов, писать его с самого начала…

В середине века с Ниной случилось неслыханное везение – удалось устроиться в журнал «Знамя». В истории отечественной словесности «толстые журналы» всегда играли роль законодателей литературной моды, попасть туда на работу считалось за счастье.

Ей было 30 лет, журналу «Знамя» – 20. Инициатива его создания принадлежала Александру Воронскому, которого Крупская поставила в Главполитпросвет как главного идеолога новой советской литературы. Он встретился со Сталиным и предложил создать журнал под названием «Война». Сталин согласился, но журнал назвали сначала «ЛОКАФ» (Литературное Объединение Красной Армии и Флота), а затем – «Знамя». В 1937-м Воронского репрессировали, журнал же продолжал существовать.

Нина туда устроилась после того, как в 1948 году «за недостаточное разоблачение космополитизма» большинство сотрудников редакции были отстранены от работы. С разгрома этого журнала в июле того года началась кампания раскрытия псевдонимов. Была признана «порочной» опубликованная в нем повесть Н.Мельникова с симптоматичным названием «Редакция», и, главное, после псевдонима (Мельников) в газетах была указана в скобках его настоящая еврейская фамилия – Мельман, такого прежде не бывало.

Главным редактором в 1949 году вместо снятого Всеволода Вишневского стал «правдист» Вадим Кожевников, возглавлявший журнал до смерти в 1984 году. Должность большая – номенклатура ЦК, депутатство, персональная машина, «кремлевка», все возможные награды, включая звезду «Гертруду» – Героя Социалистического Труда. Словом, в случае промашки ему было что терять, и, тем не менее, он позвал на работу в редакцию людей, с точки зрения борцов с «космополитами», весьма сомнительных.

«Видимо, Кожевников полагал, что они будут служить беспрекословно тому, кто их фактически спас в нелегкое время, – сказала мне Наталья Борисовна Иванова, „знаменосец“ со стажем. – И они служили, терпели и боялись».

Да он и сам боялся. «Ему, сыну меньшевиков, друживших в сибирской ссылке с Рыковыми, Бубновыми – Сталиным уничтоженными, чтобы уцелеть, надлежало неукоснительно соблюдать все указания власти, – рассказала мне его дочь Надежда. – И еще он хотел, чтобы уцелела я».

Естественно, такое не могли не заметить борцы с инородцами, один из которых – Станислав Куняев – сам какое-то время работал в «Знамени», за что другой «борец» – Владимир Бушин – его осудил. «В Москве были редакции по составу сплошь русские, например „Молодая гвардия“ или „Октябрь“, – писал он. – Нет, Куняев поступает в „Знамя“». Перечислив «неправильные» фамилии сотрудников редакции (включая Каданер), Бушин восклицает: «Что ж, это угнетало юную душу русского патриота? Отнюдь!» Впоследствии Станислав Куняев пополнил число «отрицателей Холокоста» и обвинил евреев в «ограблении русского народа», но это не смягчило критику со стороны соратника. Такой вот «спор славян между собою».

Это ведь только в представлении антисемитов евреи друг за дружку держатся. Сотрудники редакции были такими же советскими людьми, как и остальные. Нина работала в отделе публицистики, возглавлял его Александр Юрьевич (Зиновий Юлисович) Кривицкий. Как же он шпынял ее без всякого повода, кричал, унижал, топал ногами! О тех унижениях я узнал от ее коллеги, Ольги Васильевны Труновой, недавно ушедшей из жизни.

Это был тот самый Кривицкий, который в «Красной звезде» первым рассказал о панфиловцах, описав героический бой как очевидец, хотя из Москвы на место боя не выезжал. О подвиге ему стало известно со слов корреспондента Василия Коротеева, который тоже там не был. Написав однажды, что «погибли все до одного, но врага не пропустили», Кривицкий никогда не признавал вернувшихся из плена четверых оставшихся в живых панфиловцев. Настоящие герои, отстоявшие Москву, его не интересовали. Особенно когда выяснилось, что, по крайней мере, один из тех, кто был назначен пропагандой героем, на героя никак не тянет. Речь о Иване Добробабине, ставшем «посмертно» Героем Советского Союза, и отнюдь не посмертно служившем начальником полиции при немцах в родном селе.

«На сереньком, мокроносом, моргающем лице редактора – лице недотыкомки – отпечатлелась цепкая борьба за жизнь, за место, за то, чтобы не растерли сапогом». Это из записных книжек Лидии Гинзбург. Такой могла бы быть Нина Каданер, но она была другой. Да, говорили мне помнящие ее коллеги, она побаивалась начальства, но внутренней самостоятельностью никогда не поступалась. Была не забитой, но сдержанной (Ольга Трунова). «Помню, она много курила, и было в ее облике что-то благородно-трагическое» (Надежда Кожевникова).

«Успокойтесь и правьте!»

Владимир Войнович сравнил однажды жизнь журнала с человеческой: «Он мог родиться существом приличным, потом стать полным подлецом, потом превратиться в ни то, ни се – в зависимости от политической погоды за окнами редакции, курса партии и личности назначенного партией главного редактора». Да ведь и Советская власть в разные годы была разной, так что в истории «Знамени» за время работы Нины Каданер бывало всякое. В 1954 году в нем напечатали повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», давшую название целой эпохе, и стихи из «Доктора Живаго». Сам роман Пастернака – нет, конечно. Как и другой великий роман – «Жизнь и судьба», принесенный Василием Гроссманом в редакцию в 1960 году. «„Доктор Живаго“ – просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман Гроссмана», – говорил Александр Кривицкий на редакционном обсуждении последнего. Уже после того, как Кожевников отнес рукопись романа «куда надо» (скорее всего в ЦК, а не в КГБ, как принято считать), и книга, словно человек, оказалась в заточении.

«На каждом человеке лежит отблеск истории, – писал Юрий Трифонов в опубликованной в „Знамени“ повести „Отблеск костра“. – Одних он опаляет жарким и грозным светом, на других едва заметен, чуть теплится, но он существует на всех». По словам Натальи Ивановой, Трифонов тогда еще был в обиде на Твардовского и свою документальную повесть об отце в «Новый мир» не понес, и отдал в «Знамя», если колебавшееся, то всегда с линией партии, и повесть успела проскочить на самом исходе «оттепели». Редактировала трифоновскую повесть Нина Каданер.

Трифонов ценил редакторскую работу. Вернувшись позже в «Новый мир» к Твардовскому, он передавал рукописи через редакцию, хотя мог бы отдавать их прямо ему, тот предлагал. «Для меня было важно и существенно мнение Аси Берзер», – объяснял он. «Пройти» через эту скромную сотрудницу редакции было совсем не просто даже именитым писателям. Ее знали как Асю из «Нового мира», но она пришла туда из «Знамени», где в середине 1950-х трудилась бок о бок с Ниной Израилевной.

В годы сменившего оттепель застоя в журнале «Знамя» по большей части печатали так называемую «секретарскую прозу». В семи номерах вольно расположилась «Блокада» Александра Чаковского, в десяти – последовавшая за ней его же «Победа». Редактировавшая их Ольга Васильевна Трунова заработала на этом язву желудка. На нервной почве. (У меня всегда представители этой профессии вызывали страх, с одной стороны, и сочувствие, с другой. Побаивался я редакторов, как любой зависящий от них автор из, так сказать, малозначительных, а сочувствовал, поскольку понимал, каково им, людям образованным, исправлять, если не переписывать малограмотные тексты авторов особой важности.)

Само собой, видное место в журнале занимали произведения его главного редактора. Работавшей в конце 1960-х в возглавляемой Чаковским «Литературной газете» Ирине Янской однажды поручили спешно отредактировать статью Кожевникова. «Ни о какой редактуре, однако, даже речи идти не могло, – вспоминает она, – с десяток полуграмотных страниц следовало или вернуть автору (что исключалось ввиду его высокого сана), или целиком переписать. Изготовленным текстом Кожевников остался доволен, без смущения начертал под ним свое имя и почти тут же предложил мне перейти на службу в его журнал». «Производственные и патриотические романы и повести» Кожевникова, по словам Янской, «редактировала, а по существу – выправляла от безграмотности и нелепиц Нина Израилевна Каданер».

В 1965 году на ее редакторский стол попал роман Кожевникова «Щит и меч», в будущем – любимая книга нашего президента. Рукопись, как рассказывала Нина своему близкому знакомому Геннадию Красухину, «приходилось переписывать. Иногда придумывать какие-то сюжетные ходы, чтобы залатать рваную ткань повествования». «Если бы все было, как в рукописи, – вторит ее племянник Александр Лихтер, – никто бы не смог прочитать роман». А его читала запоем вся страна, снятый по роману фильм стал одним из самых кассовых в огромном советском прокате.

Правда, Надежда Кожевникова ответила мне на этот вопрос иначе, по ее словам, Кожевников «доверял ей не редактуру, а вылавливание опечаток и грамматических ошибок». Думаю, там было и то, и другое. Мне трудно представить себе Нину Израилевну, придумывающую за Кожевникова сюжетные ходы, но в остальном, думаю, ее роль в улучшении его творений была немалой. Возможно даже, что Кожевников страдал дисграфией (частичное нарушение процесса письма, проявляющееся в стойких, повторяющихся ошибках), хотя слухам о его неграмотности все же верить не следует. Тем не менее, разговоры такие ходили. Приведу байку, рассказанную Владимиром Войновичем под видом реальной истории: «Однажды новая машинистка, перепечатывая рукопись главного, обратилась к старой машинистке за помощью: не могу, мол, понять, что это за слово здесь написано. На что та разъяснила с усмешкой: „А этого, милочка, с непривычки никому не понять, здесь написано просто: „спенжак““».

«Нину Каданер отец отличал, уважал, помогал ей и ее матери, выбил им квартиру» (Надежда Кожевникова). В редакции ее называли ходячей энциклопедией, это особенно ценилось, интернета-то не было. Она ведь с утра до ночи читала книги, сидя за редакционным столом, будто примостившись в углу арки на станции метро.

– Господи! Ну почему меня все обо всем спрашивают? – жаловалась она Юрию Апенченко. – Но ведь приятно. – Да уж…

В целом все было не так уж плохо – работа в престижном журнале, встречи со знаменитостями. По словам ее племянника, она называла гремевших тогда Евтушенко и Вознесенского просто Женей и Андрюшей.

К слову, вспомнился диалог, состоявшийся полвека назад во Дворце пионеров на Ленинских горах. Один из нас, юных участников литкружка, похвастался своей встречей с Андреем Вознесенским и тем, что «Андрей Андреевич» ему что-то там сказал. «Он для вас, – прервал его руководитель кружка, – никакой не „Андрей Андреевич“, а „поэт Андрей Вознесенский“. Тогда я ничего не понял, понял куда позже, узнав, что Ахматова возмущалась, когда ее кто-то называл „Анной Андреевной“ – „разве мы были знакомы?“»

Жизнь научила Нину обходить острые углы. В феврале 1953-го, в разгар «дела врачей», она зашла по работе к немолодой писательнице Марии Марич, автору популярнейшего в советское время романа о декабристах «Северное сияние». На столе у той лежала «Правда» со статьей, славящей Лидию Тимашук – «сорвала маску с американских наймитов, использовавших белый халат для умерщвления советских людей». «Нина, – возопила Мария Давыдовна, – я, наверное, не доживу, но вы обязательно доживете до того времени, когда все поймут, что это грязная ложь!» Рассказывая годы спустя этот эпизод племяннику, Нина Израилевна призналась, что не только произносить, но и слушать такое было непереносимо страшно, и что, сославшись на какую-то несуществующую причину, она спешно покинула квартиру Марич.

«Она была тревожный человек – алармистка, все или почти все наши разговоры начинались и кончались вопросом: „Вы понимаете, что будет дальше?“» (Макс Тартаковский) Тем не менее, в работе она была трезва и иронична. Однажды, вычитывая свой очерк, Тартаковский услышал от кого-то из посетителей редакции о новой арабо-израильской войне и сильно по этому поводу возбудился. Нина Израилевна тут же его скептически осадила: «Вам-то что до этого? Сядьте, успокойтесь и правьте».

Нина Каданер стала при жизни приметой Москвы, памятником ушедшему государству и жившим в нем людям. В годы, когда одна эпоха сменяла другую, она все еще работала в журнале, ставшем – с приходом новых главных – одним из лучших в стране, и вместе с ним пережила время миллионных тиражей, а потом их падения.

«Зачем вы это сделали?»

В один из Международных женских дней среди сотрудников редакции была распространена шуточная анкета с вопросом, что они ценят в представителях противоположного пола. Дайте мне женщину, и я докажу, что самое ценное в женщине – это мужчина, – с присущей ему самоуверенностью ответил Кривицкий. Нина, в свою очередь, парировала: «Не было и не будет мужчины без правки женской. Править, править и править – вот что нужно делать с мужчинами».

Мужчинам она всегда нравилась. Писатели, приносившие в редакцию рукописи, оказывали Нине знаки внимания, когда ей было уже за пятьдесят. Но многих ли ей удалось «поправить»? Человек она была закрытый, никому о своей личной жизни не рассказывала. Все знали только, что живет с мамой. После смерти матери (та дожила до ста лет), – по воспоминаниям Апенченко, – в 2000 году она принялась разбирать бумаги и уничтожила множество писем, среди них – Казакова, Конецкого. – Зачем вы это сделали? – Не знаю. Подумала: ну кто станет их читать? Все равно выбросят. Как ненужный хлам.

Думаю, она лукавила, прекрасно же понимала ценность писем больших писателей. Видно, было в них что-то интимное.

На вопрос Ольги Васильевны Труновой, была ли она когда-либо замужем, Нина Израилевна ответила – три раза была, и вдруг заплакала и вышла из комнаты. Кого она числила своими мужьями, можно только догадываться, штампа в ее паспорте никогда не стояло. Вероятно, одним из них был Анатолий Маркуша, в конце 1950-х годов член редколлегии журнала. По словам племянника, он делал ей предложение, а она отказала. Человек совершенно героический, в войну летал на истребителе, после – летчик-испытатель, освоил около 50 типов самолетов, затем ушел в писатели.

«А вы, собственно, кто?» – спросил его «коротенький толстенький церберчик» на вахте у входа в ЦДЛ. Свидетель этого эпизода Юрий Дружников вспоминал, как Маркуша взял его за грудки и приподнял: «Если не будешь знать писателей в лицо, приклею к стене». С тех пор при его появлении тот приподнимался на цыпочки и кланялся. Обычно «церберчик» исполнял этот номер лишь перед начальством и заведующими овощебазами, посещавшими престижный писательский ресторан, куда чужих не пускали.

Анатолий Маркуша написал чуть не сто книг, по большей части детских, изданных тиражом 15 миллионов экземпляров. Их до сих пор помнят, в Сети встречаются жалобы на то, что не переиздают, и на нехватку того откровенного разговора с подростками, который Маркуша вел в своих газетных статьях. Мне удалось найти одну из них – его диалог с «девчушкой лет шестнадцати: – Ну, схожу я замуж, а не понравится – разведусь, что тут такого? – Вообще-то ничего такого… Одного только не могла учесть моя юная самоуверенная собеседница: каждый развод неизбежно увеличивает износ души. Поверьте, мне это известно не с чужих слов, а по личному, далеко не безоблачному опыту». Возможно, его опыт был связан с Ниной Каданер.

Если гадать дальше, можно предположить и другой мотив, который мог побудить ее выбросить все бумаги как никому не нужный хлам. Вот, перебирая их, она натыкается на манизеровский эскиз. И дурная мысль нейдет из головы: и это все, и только это, все остальное никому не нужно, ведь если что и останется от меня, то эта бронзовая девушка, вечно молодая, а я и сейчас, и тем более после моего ухода никому не буду интересна. Нину Каданер похоронили в ее 81-й день ее рождения, 17 декабря 2001 года.

…Так и вижу, как стоит она на «Площади Революции» в ожидании поезда, смотрит на себя молодую в бронзе, на отражение собственной старости в зеркале туфельки, и негодует. «Встала тут и живешь вместо меня, теперь не ты – моя копия, а я – твоя. И если кто-то когда-то узнает о моем существовании, то только в связи с тобой».

Глава 7

«Матрос Железняк – партизан»

«В степи под Херсоном высокие травы,

В степи под Херсоном курган.

Лежит под курганом,

Заросшим бурьяном,

Матрос Железняк – партизан».

(Михаил Голодный)

«Герой погиб. В его честь и память сложена песня, которую поет народ нашей страны».

(Всеволод Вишневский)

«Он был очень красивый человек, Железняков, светлой масти, утонченный, я бы сказал – в полете».

(Юрий Олеша)

При виде революционного матроса на «Площади Революции», увешанного крест-накрест пулеметными лентами, у советского человека могла возникнуть одна лишь стойкая ассоциация. Сызмальства проходя мимо, я всегда думал, что это матрос Железняк-партизан. Ну тот, который лежит под курганом, заросшим бурьяном, а до того шел на Одессу, а вышел к Херсону, а еще раньше разогнал Учредительное собрание, пошутив напоследок, дескать, караул устал. Последний его подвиг хорошо известен и постсоветским поколениям, им время от времени пугают нынешних парламентариев.

Вообще-то фамилия матроса была не Железняк, а Железняков. И не выходил он ни к какому Херсону, да и партизаном не был, хотя это написано на его могиле, а могила та – в Москве, на Ваганьковском кладбище, так что и ни под каким курганом он не лежит.

И на «Площади Революции» не он, хотя и похож. Пусть и не до такой степени похож, как памятник в подмосковном Ногинске – городе, где Анатолий Железняков в юности недолгое время трудился учеником аптекаря на морозовской мануфактуре и откуда был изгнан самим Арсением Морозовым.

Его имя носят 20 улиц в разных уголках нашей бывшей родины и пять пароходов, на одном из которых снимался знаменитый «Полосатый рейс». В шести городах стоят ему памятники, однотипные бюсты, в основном. Один из них – в парке подмосковного Долгопрудного, неподалеку от села Федоскино, где Железняков родился. Памятник первоначально стоял не там, а на куда более видном месте – на Дмитровке, у поворота на Долгопрудный. В 1990-е его убрали с глаз подальше, кому он нужен. А закладывали торжественно – в год сорокалетия Великого Октября, 3 ноября 1957 года. Церемония сопровождалась митингом, у гранитного камня стоял почетный караул из пионеров, с грузовика-трибуны произносила речь вдова Железнякова – Елена Винда. Правда, тогда она еще не была официально признана вдовой, суд по ее заявлению установил этот «юридический факт» чуть позже.

Елена Винда-Железнякова (на эту фамилию ей выдали паспорт в 1960 году) была рядом с Железняковым в далеком 1919 году, но в семье матроса его женой считали другую женщину, Любовь Альтшуль. Соперница нашла ее в конце 1950-х и упросила пойти в суд засвидетельствовать свою победу. У тебя-то шансов нет, – уговаривала она, – ты что, Люба, не понимаешь, что советский суд никогда не признает еврейку женой героя Октября? Люба все понимала, она многое прошла за минувшие годы – и Соловки, и ссылку. Она давно уже не была той отчаянной анархисткой, которая летом 1917 года на свидании в «Крестах» передала возлюбленному браунинг, с которым Железняков сбежал из тюрьмы. Да и матрос Железняк был анархистом, а никаким не большевиком, как считалось, так что и тут нам врали.

С оружием в руке стоит на постаменте и тот, похожий на Железняка, что на «Площади Революции», правда, не с браунингом, а с наганом, ручка которого блестит от прикосновений пассажиров. Наган несколько раз крали, в руку матроса клали новый, по такому случаю специально отлитый.

В легендах ставший как туман, реальный матрос Железняк растворился в стихах и песнях, картинах и, наконец, в важнейшем из искусств – кино, от популярнейшей в свое время «Трилогии о Максиме» до новейшего сериала «Троцкий».

«Троцкий» – так назывался корабль, на котором служил Алексей Никитенко, тот, кто курсантом позировал Матвею Манизеру, ваявшему фигуру матроса для московского метро. Понятно, корабль недолго так назывался, и «Троцкий», после высылки из СССР носителя этого имени, был переименован в «Красный Восток».

О «короткой, но яркой» жизни матроса Железняка создано несколько произведений в духе соцреализма. Одно из первых – пламенный очерк певца Гражданской войны Всеволода Вишневского[10]. Того самого, кто участвовал в травле Булгакова и выведен тем в «Мастере и Маргарите» как Мстислав Лаврович, помните, он еще предлагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине? Впрочем, в советское время он был больше известен как автор «Оптимистической трагедии» и сценария фильма «Мы из Кронштадта», популярность которого была сопоставима с «Чапаевым». Были еще повесть и роман[11] менее значительных авторов, сплошь апологетические, а какими еще они могли быть в советское время. В постсоветское, правда, были и иные, с противоположным знаком, но они прошли незамеченными. Одна из последних – написана Платоном Обуховым, автором шпионских романов («В объятьях паука», «Брызги крови») и персонажем реальных шпионских сюжетов. Его недавний очерк о матросе-партизане, вероятно, написан в тюрьме, куда автор попал за шпионаж в пользу Англии, или же, после признания невменяемым, с диагнозом «вялотекущая шизофрения» – в психбольнице.[12]

И еще один человек написал о нем книгу – Юрий Альтшуль, знакомый мне доцент юридического института, представьте, сын матроса Железняка (так, во всяком случае, он полагал) и той самой Любови Альтшуль[13]. В середине 1990-х, за два года до ухода из жизни, он издал ее скромным тиражом, за свой счет. Человек удивительной судьбы – детство вместе с матерью провел в Соловецком лагере, юность – на войне, где проявил себя совершенно героически. Книгу, где он открыл миру тайну своего рождения и выдвинул свою версию гибели отца, я нашел не сразу. Ее не оказалось ни в Ленинке, ни в Исторической библиотеке – после долгих поисков выяснилось, что в каталоге последней книга есть, а на полках – нет, пропала. Пришлось просить помощи в соцсетях, и благодаря френдам, книга обнаружилась в подмосковной Балашихе.

Немного о Железнякове нашлось в трудах историков и прежде всего у Ярослава Леонтьева[14]. «Принято считать, – пишет он, – что 1917 год разделил страну на „белых“ и „красных“. Но это не совсем точно. „Красный поток“, смывший старую Россию, состоял из многочисленных „рек“, „ручьев“ и „течений“ различных оттенков – от бледно-розовых до кроваво-красных и багрово-черных». Но какую бы важную лепту ни внесли в события Октября анархисты, это в советское время замалчивалось. В фокусе исторической науки долго были только красные военачальники, да и то одни и те же, а в постсоветское – в основном белые, – такое объяснение отсутствию трудов о Железнякове дал мне другой историк – Владимир Булдаков.

Первый поход в архив меня разочаровал – в электронных каталогах Государственного архива РФ (бывшего архива Октябрьской революции) имя одного из ее главных персонажей промелькнуло лишь пару раз. Потом, правда, кое-что обнаружилось. И не могло не обнаружиться – Анатолий Железняков обладал удивительной способностью оказываться на главных перекрестках истории. Ему принадлежала ключевая роль в эпизоде, толкнувшем анархистов затеять в Петрограде знаменитые «июльские дни» 1917 года, когда чуть было – прежде времени – не свергли Временное правительство. Благодаря ему Октябрьская революция (или переворот, как хотите) могла случиться в июле. Да и последующие два года его 24-летней жизни вместили многое – участие в штурме Зимнего и разгон по приказу большевиков «Учредиловки», и одесское подполье, и бои с войсками Краснова, Шкуро, Деникина.

В общем, как уже понял читатель, я, как говорится, крепко подсел на эту тему. Остается только понять, зачем, чего ради? И вообще кому это надо, кому он интересен, этот Железняков? Интерес к истории революции, возникший у соотечественников в конце 1980-х, в перестройку, когда люди рвали из рук друг друга «Огонек» с разоблачениями минувшего, давно пропал. Даже ее столетие не больно-то отмечалось. А как отмечать-то? Хвалить нельзя – любые революции таят в себе опасность (к примеру, отъем собственности у богатых), а мы – за стабильность. Осудить тоже нельзя – без революции не было бы Советского Союза, а по советским временам у народа ностальгия. Тогда получится, советская власть была преступной не со Сталина, а еще раньше, с самого начала. Сразу заговорят о том, что чудовищные преступления не могут быть положены в основу исторической самоидентификации России, и что не следует тянуть свою историю от тех, кто их совершил. Интерес к преступлениям советской эпохи – это ведь еще и интерес к вопросу о легитимности текущей власти. Той самой, которая в 2020 году, почти 30 лет спустя образования новой России, записала в ее Конституции поправку о правопреемстве с Советским Союзом. «Государством, которое было создано преступным путем», – как незадолго до принятия поправки сформулировал – с последней прямотой – судья Конституционного суда Константин Арановский.

Такая уж у нас в течение последних десятилетий выработалась привычка – уравнивать добро со злом, палачей с жертвами, героев с преступниками. Но кому-то ведь интересно знать, как там было на самом деле. Мне вот интересно.

Папироса

Анатолий Железняков родился в подмосковном селе Федоскино, известном своими лаковыми шкатулками из папье-маше. Во всяком случае, в моем детстве часто попадались на глаза поставленные на видном месте в серванте или еще где «тройки» да чаепития в Мытищах, неподалеку от которых творили мастера русской лаковой миниатюры. В 1895 году Железняков-отец, отставной гренадер и георгиевский кавалер (за Плевну), был служащим в расположенном неподалеку помещичьем имении.

Немногим позже, когда семья с четырьмя детьми переехала в Москву, отец служил кассиром в газете «Московские ведомости», потом смотрителем зданий в Москве (нечто вроде домоуправа). В семь лет Анатолий остался без отца. Сестра Шура в 16 лет пошла работать домашней учительницей. Как она вспоминала в 1950-е годы, Анатолий рос на редкость спокойным ребенком. Не в пример брату Николаю (на 10 лет старше), доставившему много хлопот родителям. Во время англо-бурской войны тот вздумал было убежать в Южную Африку к бурам, но его задержали на вокзале и возвратили домой.

Впрочем, Анатолий, когда подрос, тоже стал доставлять матери огорчения. Что на него повлияло, то ли соседство со старшим братом, то ли то, что когда он учился в Пресненском начальном училище, на его глазах на Пресне строились баррикады и шли жестокие декабрьские бои первой русской революции.

Спустя несколько лет его приняли в Лефортовское военно-фельдшерское училище. На казенный кошт – как сына героя Балканской кампании бесплатно кормили и одевали. Первые два года Анатолий шел первым учеником, на третий – начал нарушать дисциплину. Отказался участвовать в торжественном молебне по случаю «тезоименитства» императрицы Марии Федоровны, нагло заявив, что у него тоже день рождения, и он имеет право отдохнуть. Дело замяли, но в жандармском управлении, тем не менее, завели на него надзорное производство: «Особых примет нет. Рост – выше среднего. Волосы – темные. Глаза – голубые. Увлекается чтением. В училище часто вел со слушателями неблагопристойные разговоры о семье императорского величества».

Отчисленный из училища по ходатайству матери, якобы по причине ее слабого здоровья, смутьян поступил учеником аптекаря в аптеку при Богородско-Глуховской текстильной мануфактуре в Богородске (ныне Ногинск), куда семья к тому моменту переехала. Но и там продержался лишь три месяца, до момента встречи с основателем мануфактуры Арсением Морозовым, внуком знаменитого Саввы.

«Не пить, не курить, не воровать» – такое наставление получал каждый, принимаемый на фабрику Морозовых. Арсений Морозов, будучи старообрядцем, не выносил курения. Он-то и застукал юного Железнякова с папиросой, и это на территории фабрики, где курить было категорически запрещено. Приказал бросить папиросу, тот отказался. А вы кто такой? Хозяин! Со слов сестры Шуры, дерзкий ученик аптекаря ответил ему так: «Не вы, а рабочие – вот кто тут настоящие хозяева». Понятно, Железняков был в тот же день уволен.

Ему еще повезло, могло быть и хуже. Морозов имел обыкновение верхом на лошади объезжать свои фабрики. Услышав матерное слово, увидев пьяного или неприлично одетого, развязного в поведении, Морозов мог запросто отхлестать его плеткой. Между прочим, он не оставил своих привычек и после революции. В 1922 году палкой отходил кладовщика за плохое хранение хлопка. Как такое могло случиться? Представьте, большевики лишили его собственности, но оставили на должности управляющего, дабы рабочие не «пустили всё по ветру».

Арсений Морозов изначально возводил на востоке Московской губернии город-сад. Благодаря его стараниям, к началу Первой мировой войны были построены жилые дома для рабочих и служащих мануфактуры, больничный городок, школа и училище, церковь, клуб приказчиков, библиотека, фабричные лавки. Почти все это дожило до наших дней. Нынешние рабочие, как бы мало их ни осталось, живут и работают, учатся и лечатся в зданиях, сооруженных стараниями Арсения Морозова. Однако памятник рядом с его особняком, у входа в Глуховский парк, поставили не ему, а дерзкому пареньку, проработавшему тут без году неделю.

Песня о кочегаре

«Товарищ, я вахты не в силах стоять, —

Сказал кочегар кочегару, —

Огни в моих топках совсем прогорят,

В котлах не сдержать мне уж пару».

Песня о кочегаре, умершем от теплового удара во время рейса в Красном море, была невероятно популярна в начале прошлого века, исполнялась самим Шаляпиным.

«Напрасно старушка ждет сына домой, —

Ей скажут, она зарыдает…

А волны бегут от винта за кормой,

И след их вдали пропадает».

Кидать уголь в громадную раскаленную топку – тяжкая работа. Вахта в российском флоте длилась несколько часов – запредельная нагрузка для организма. Это я к тому, что 19-летний Анатолий Железняков в 1914 году стал матросом-кочегаром на судах Черноморского торгового флота. Его должны были призвать в армию, началась война, но кочегарам морских судов давалась отсрочка до истечения их контракта, хотя и не более чем на год.

Все три брата Железняковых мечтали о море и все, в конце концов, стали моряками. Но уж никак они не могли мечтать о судьбе кочегара. Анатолий стал им лишь потому, что провалился на экзаменах в Кронштадтское мореходное училище, срезался по физике.

Вернувшись в Москву, Анатолий поступил на работу слесарем на завод Густава Листа в Бутырках. Согласно советской легенде, в цеху Железняков незаметно вкладывал революционные листовки в направлявшиеся на фронт ящики со снарядами. Точно известно лишь, что проработал он там недолго и в октябре 1915 года был призван на военную службу и зачислен во 2-й Балтийский флотский экипаж. И вновь – матрос-кочегар, на этот раз на учебном корабле «Океан». Сохранилось фото, правда, плохого качества, с которого он смотрит с вызовом, чуб торчит из-под бескозырки. С этого «Океана» он сбежал летом 1916 года. Иными словами дезертировал, ведь шла война с немцами. Под угрозой трибунала – за то, что остановил офицера, собиравшегося ударить матроса. «Ваше благородие, по морскому уставу бить матроса нельзя!»

Флотские офицеры считались особой кастой (за что в революцию жестоко расплатились), и надо было обладать решительным характером, чтобы им противостоять. Во время войны случаи рукоприкладства на флоте по отношению к нижним чинам участились, за это офицерам грозила гауптвахта, но чаще всего они отделывались легким испугом. Матросам приходилось испытывать немалые унижения. По рассказам матроса Балтфлота Бориса Донского, ровесника Железнякова, в будущем эсера-террориста, «в Кронштадтской крепости нельзя было свободно дохнуть, обращения начальства с подчиненными было невыносимое. С большим страданием Борис вспоминал, как однажды его били ремнем по лицу за недостаточно почтительный тон»[15].

Первым делом дезертир отправился домой, где с помощью сестры изготовил поддельные документы на фамилию «Викторский» (в честь любимого младшего брата Виктора). После чего отправился на юг и сумел поступить по ним на Черноморский торговый флот. Его взяли на пароход «Принцесса Христина», вновь кочегаром.

«Это был очень крепкий, сильный, красивый молодой кочегар, крайне активный, развитой, начитанный», – пишет Всеволод Вишневский в своем очерке. О дезертирстве Железнякова он умалчивает, хотя сам, между прочим, мальчишкой сбежал на фронт Первой мировой. Но не признаваться же в этом на двадцатом году Советской власти.

«Крепкий» – это правда. В своей «Памятной тетради» – дневнике, который Железняков вел с августа 1916 по апрель 1917 года, он описывает, как защитил девушек от какого-то «нахала». «Я спокойно взял его за шиворот и прижал к стене… Поднял его на воздух одной рукой и бросил на мостовую». «Подбежали его товарищи и зашумели», но он и с ними быстро разобрался. Подошел офицер: «Что такое? Почему толпа?» А когда понял, в чем дело, посоветовал всем расходиться. «Ведь он вас перекалечит. Видите, какой верзила».

«Я за год измерил расстояние от Балтийского моря до Черного». Железняковский дневник наполнен надеждами на будущее и одновременно беспокойством за свою судьбу. «Верю, что не пройду по жизни маленьким человечком с маленькими волнениями и тревогой!» Это, с одной стороны. А, с другой: «Что надо мне, беглецу от закона и благодаря обстоятельствам вертящемуся под его мечом, могущим каждую минуту обрушиться и задавить?» В любой момент его могут разоблачить, и потому он планирует побег в Америку, там его не достанут. Железняков собирался через Батум перебраться в Турцию, и оттуда на пароходе – до Нью-Йорка. Готовясь к американским реалиям, читает книги Джека Лондона – об этом тоже в его «Памятной тетради».

«Анатолий был хороший, простой парень. В Москве у него жила старушка мать, были знакомые девушки» (Всеволод Вишневский). Девушки в дневнике занимают важное место, а что вы хотите, парню – чуть за двадцать. Будучи на побывке в Москве, у «старушки-матери», он ходит с девушками в кино.

«Шла знаменитая „Кабирия“ Габриеле д’Анунцио. Постановка шикарная и подбор артистов богатый». Еще одна фильма – «Екатерина Ивановна» по пьесе Леонида Андреева. «Бедная русская женщина, – пишет о героине Железняков. – Она не воспитана в духе товарищества, а как любовница, как содержанка входит в семейную жизнь. Разве это естественно?»

Простой кочегар, как видим, не был чужд веяниям времени, на которые примерно тогда же отреагировал Саша Черный в своей «Песне о поле».

«„Проклятые“ вопросы,

Как дым от папиросы,

Рассеялись во мгле.

Пришла проблема пола,

Румяная фефела,

И ржет навеселе».

Немало строк в дневнике Железнякова посвящено некой Валентине, написавшей ему, что за ней ухаживает богатый 45-летний мужчина, дарит розы и «катает на авто по шоссе». Но в ревности сам себе не признается: «мне больно из-за того, что девушка становится добычей такого развратника».

Откуда у простого парня умение грамотно излагать свои мысли? Думаю, не надо недооценивать школу того времени, пусть даже первых ступеней. Всем, кто учился, давался некий толчок, а дальше уж кто на что способен. Тот же Максим Горький, как известно, университетов не кончал.

Вот еще из Всеволода Вишневского: «Анатолий Железняков был… непримиримым противником капиталистического строя». Из его дневника это и вправду следует. К мыслям о «тирании буржуазии» и «полуголодном забитом народе», вероятно, его подтолкнули ужасающие условия работы кочегаром. «Кубрики то заливает дождь, то клопы… В кочегарке воды по колено». Если на корабле поднимался мятеж, кочегары непременно становились его участниками. Не случайно на броненосце «Потёмкин» кочегары были одной из основных групп восставших.

Выходя на берег, кочегары много пили. «Мы отщепенцы… Насколько трудна и тяжела работа кочегара, насколько он с презрением смотрит на деньги, не жалея, бросает их во все стороны, исполняя свою минутную прихоть и желание». По всей видимости, Железняков в этом смысле мало отличался от общей массы. «Получили получку. Отдал долги, купил ботинки да тельник и кальсоны, вот и все жалованье. И опять в долги». Жалованье было, судя по всему, не столь уж мало, деньги шли на пьянку.

«Новый год… Что подаришь ты мне из трех вещей, которые лежат на пути моем: смерть, свободу или заключение?» 1917 год «подарил» ему все три, правда, в иной последовательности: свобода, правда, прерванная недолгим заключением, и смерть. Февральская революция застала Железнякова в Батуме. Здесь он раздумал бежать в Америку, хотя эта задача стала вполне выполнимой, просто больше не было смысла. Перед ним забрезжила другая жизнь, о которой он мог только мечтать. До того была лишь «ложь, ложь. Жизнь, пропитанная ложью. Мертвая зыбь в прямом и переносном смысле».

Впрочем, его волнует не только ложь и не одна лишь ложь. «Я люблю читать речи депутатов не оттого, что я слышу в них звуки смелой правды, нет, меня каждый раз приводит в восторг горячая речь оратора». Приводит в восторг не оттого, что правда, а от возможности о чем-то выкрикнуть. И у него тоже теперь есть такая возможность. В Новороссийске, куда он вскоре перебрался, Железняков впервые выступил на митинге.

О чем он мог говорить? «Пала Романовская династия, – напишут в его некрологе всего два года спустя, – наступила коалиционно-соглашательская власть керенщины, с которой тов. Железняков, как и со всякой властью не мог мириться, а поэтому часто говорил: „Свободу обкорнали, эта свобода куцая… нужно идти вперед“».

«Было собрание моряков, – пишет он в дневнике. – Выхожу, говорю и начинаю жить той жизнью, о которой мечтал, – жизнью общественного деятеля». Будущему общественному деятелю, понятно, следовало двигаться куда-то поближе к северу. Тем более, после объявления амнистии дезертирам царского времени стало возможным вернуться на Балтфлот. Так он оказался в эпицентре революции – Кронштадте, где его брат Николай стал одним из лидеров матросов-анархистов. Кронштадт оказался анархистской столицей новой России.

«Кронштадтская республика»

Все началось с того, что 3 марта 1917 года матросы линкора «Андрей Первозванный» спустили Андреевский флаг и подняли – красный. Вахтенный офицер попытался им помешать и был убит на месте. Это послужило сигналом для начала расправ с офицерами. Было убито несколько адмиралов, начиная с командующего Балтийским флотом А.И.Непенина и заканчивая начальником Кронштадтского порта Р.Н.Виреном, который, как говорил упоминавшийся уже Борис Донской, «ввел в крепости чисто каторжный режим». Еще сто офицеров стали жертвами той классовой ненависти, с какой большинство населения страны относились к «барам».

В Кронштадтской республике царила анархия. И, тем не менее, в апреле 1917 года был создан Центробалт, взявший всю власть на Балтийском флоте, во главе с Павлом Дыбенко, лихим матросом с тремя классами образования, до революции часто попадавшим в корабельный карцер. Председательствовавший на 2-м съезде представителей Балтфлота Дыбенко предложил избрать в качестве секретаря «товарища Викторского». «На матросских собраниях, – писал он впоследствии о нашем герое, – Железняков – бывалый, решительный, пылкий – был одним из лучших ораторов».

«Бывалый», и это несмотря на достаточно юный возраст, – 22 года, легко вписался в «братву», как называли себя митингующие и пьянствующие команды кораблей. Матросская вольница Балтики подпала под влияние анархистов. Анархистом мог объявить себя любой. Стал им и Железняков. Скорее всего, он почерпнул анархистские идеи в беседах с людьми еще более бывалыми, чем он сам. Эти идеи, поддающиеся понятному пересказу – свобода, она и есть свобода – в отличие от других социалистических учений, легко усваивались полуобразованной публикой, особенно матросами и солдатами, затурканными военной дисциплиной. К чему, как не к свободе стремился он с ранней юности, вступая в конфликты с начальством везде, где бы ни был? Впрочем, возможно, он читал труды «основоположников». К тому моменту вернулись из эмиграции Кропоткин и Волин (Эйхенбаум), вышел из тюрьмы Нестор Махно. В июле 1917 года Керенский предложил ему «составить кабинет министров», что означало, по мнению историка Ярослава Леонтьева, предложение возглавить правительство. Кропоткин наотрез отказался: «Вы забыли, что я вообще-то анархист».

Летом 1917 года Кронштадтская республика, чтобы приблизиться к своему идеалу – свободному от власти обществу, предприняла попытку свергнуть Временное правительство. Поводом для этого послужил инцидент, благодаря которому имя анархиста Анатолия Железнякова получило известность, и это случилось за полгода до Учредительного собрания.

Дача Дурново

На Полюстровской (ныне Свердловской) набережной Петербурга стоит «памятник архитектуры», известный как «Дача Дурново» – усадьба XVIII века, принадлежавшая когда-то министру внутренних дел Российской империи Петру Дурново. Собственно, сам «памятник» сгорел в конце 1990-х, а это новодел, воссозданный из железобетона, ну да так часто бывает.

После Февральской революции на «даче» разместился штаб Петроградской Федерации анархистов-коммунистов. Дачу Дурново переименовали в Дом Анархии и превратили в аналог современного сквота. В то время анархистов в Петрограде было немало, всего около 18 тысяч, им надо же было где-то обитать. Верховодил ими Илья Блейхман (1874–1921), работавший заготовщиком сапожного цеха в Ковенской губернии и в начале века ушедший в революцию, успевший эмигрировать и вернуться.

Дача была весной 1917 года занята анархистами при участии профсоюзов, местных рабочих активистов. Они создали там что-то вроде, как говорят сейчас, общественного центра, в саду разрешили гулять семьям с детьми из прилегающего рабочего района. Нередко появлялся Мамонт Дальский – знаменитый трагик, Отелло из Александринки, объявивший себя анархистом. Тот самый, из «Хождения по мукам». «Когда отдельные группы молодежи, усиленные уголовными личностями, начали реквизировать особняки, – писал Алексей Толстой, – он объединил эти разрозненные группы анархистов, силой захватил Купеческий клуб и объявил его Домом анархии». Купеческий клуб – это чуть позже, и в Москве, в том здании на Малой Дмитровке теперь Театр Ленком. Анархисты заняли и знаменитый Мавританский особняк миллионера Арсения Морозова (другого, не того, что в Богородске), про который, согласно легенде, его дядя Савва Морозов сказал: «Раньше один я знал, что мой племянник дурак, а теперь вся Москва про это знает». И еще здание в Замоскворечье, на Новокузнецкой улице, где уже много лет располагается московская прокуратура.

«После Октября большую часть купеческих особняков захватили анархисты, – рассказывает Константин Паустовский в „Повести о жизни“. – Они вольготно и весело жили в них среди старинной пышной мебели, люстр, ковров и, бывало, обращались с этой обстановкой несколько своеобразно. Картины служили мишенями для стрельбы из маузеров. Дорогими коврами накрывали, как брезентом, ящики с патронами, сваленные во дворах».

Так реализовывался революционный лозунг «Грабь награбленное!» Немногим позже большевики все забрали себе, а в официальной истории одни и те же действия назвали грабежом и экспроприацией, в зависимости от того, кто их предпринял: анархисты – союзники большевиков по борьбе с буржуями, или сами большевики. После Февраля ими был «экспроприирован» знаменитый особняк балерины Матильды Кшесинской, подруги Николая Второго в ту пору, когда он еще был цесаревичем. Нам, советским школьникам, ее дом был известен по другой причине – с его балкона произносил речи Ленин. Кшесинская пыталась вернуть свою собственность, ее адвокат присяжный поверенный Владимир Хесин подал иск о выселении, где одним из ответчиков значился «кандидат прав В.И.Ульянов (лит. псевдоним – Ленин)». 5 мая 1917 года мировой судья Чистосердов постановил «выселить из дома N 2–1 по Б. Дворянской ул. все революционные организации», но его решение так и осталось на бумаге.

Вернемся, однако, на дачу Дурново. «Это анархическое гнездо пользовалось в столице завидной популярностью и репутацией… Лысой Горы, где собирались нечистые силы, справляли шабаш ведьмы, шли оргии, устраивались заговоры, вершились темные – надо думать – кровавые дела». Это – из «Записок о революции» меньшевика Николая Суханова (Гиммера). Того самого, в чьей пятикомнатной квартире на Петроградской стороне 10 октября 1917 года состоялось «историческое заседание ЦК РСДРП (б)» для решения вопроса о вооруженном восстании.

Раз уж Суханов появился на этих страницах, упомяну, что семейная драма его родителей послужила Льву Толстому материалом для пьесы «Живой труп». В 1895 году отец Николая, не получив развода у церковных инстанций, инсценировал самоубийство и скрылся с целью дать жене возможность повторно выйти замуж. Он был дворянин из обрусевших немцев, что, возможно, учли сталинские палачи, когда в 1940 году расстреляли его сына как немецкого шпиона.

Газеты того времени писали, что анархисты резали картины (Дурново был собирателем художественных редкостей) и расстреливали люстры. Но Суханов, побывавший там самолично, пишет, что «анархисты содержали ее в полнейшем порядке… и даже прибывший на дачу Дурново прокурор Бессарабов… ничего ни страшного, ни таинственного он не обнаружил; комнаты застал в полном порядке; ничего не было ни расхищено, ни поломано». На самом деле все было не совсем так. На виденных мною фотографиях в материалах следствия (производство прокурора Петроградской судебной палаты) хотя люстры и целы, но запечатлены и взломанные шкафы, и продырявленная картина с обнаженными богинями[16]. Но не «ужас-ужас», могло быть и хуже.

Что касается «оргий», то слухи о них, скорее всего, тоже были преувеличением. «Чопорные старушки с ужасом шептали друг другу о потрясающих оргиях, – вспоминал Паустовский. – Но то были вовсе не оргии, а обыкновеннейшие пьянки, где вместо шампанского пили ханжу и закусывали ее окаменелой воблой».

Временное правительство угрожало выселить анархистов из дачи Дурново. Тогда-то для ее вооруженной защиты из Кронштадта прибыл отряд из полусотни матросов-анархистов во главе с Анатолием Железняковым.

Непосредственным поводом для нападения правительственных войск на анархистский очаг послужило то, что во время демонстрации 18 июня (1 июля) они освободили из «Крестов» шестерых своих товарищей и спрятали их на «даче». Принято считать, что «товарищи» были обвиняемыми «по политическим делам», однако газета «Русское Слово» 20 июня (3 июля) 1917 года писала, что двух из них обвиняли в шпионаже в пользу Германии, одного – в растрате и еще одного в торговле спиртом по подложным документам. Начальник арестного дома освободил их, когда вооруженные анархисты пригрозили с ним расправиться и разнести все здание. Из расположенной рядом пересыльной тюрьмы бежали 458 человек. Когда вызванные начальством казаки устроили на прилегающей Выборгской стороне облаву, большинство бежавших арестантов успели скрыться, и изловлено было всего 28 человек.

Той же ночью к даче Дурново прислали казачью сотню, укрепленную батальоном пехоты. «Во главе экспедиции против дерзкого врага стоял сам командующий округом, генерал Половцев, сменивший Корнилова, – вспоминает Суханов. – Начались переговоры, их вел министр юстиции Переверзев; но не помогло красноречие. Надежные войска двинулись внутрь дачи».

Кто же вел переговоры от имени осажденных? «Какой-то матрос», как сказано на первых страницах материалов следствия, начатого на следующий день – 19 июня судебным следователем по важнейшим делам округа Петроградского окружного суда В.Н.Середой (хранятся в Государственном архиве РФ). На последующих страницах идет список арестованных 56 мужчин и 3 женщин. Железняков значится там под первым номером. И это несмотря на то, что в списке – арестанты «Крестов», освобожденные анархистами за день до того. Причина становится понятной после того, как из других документов дела узнаешь, что «свидетели опознали в матросе Железнякове то лицо, которое вело переговоры с министром юстиции и прокурором палаты, и заявило, что они не выдадут осужденных из „Крестов“ и окажут вооруженное сопротивление». Железняков был верен своему слову, он и вправду оказал войскам вооруженное сопротивление. Один он, в ходе инцидента, единственного во время бескровного штурма.

Согласно показаниям свидетелей из числа правительственных солдат, данным следователю, они спокойно вошли в огромный сад при даче. По пути им попались трое молодых людей, спящих прямо на земле под одним одеялом – оказалось, косари. В кустах застали «барышню» (так в протоколе) с мужчиной, который при виде солдат схватился было за револьвер, но потом безропотно отдал его. Не встретив ни малейшего сопротивления, солдаты вошли в здание и стали выгонять незаконных жильцов на улицу. «…Одна из комнат, однако, оказалась запертой, – рассказывает Суханов. – При взятии ее произошла свалка, во время которой был убит анархист Аснин и ранен кронштадтский матрос Железняков».

Как потом выяснилось, ранен Железняков не был, а Аснин – и вправду убит, но убит случайно, шальной пулей. Произошло это при следующих обстоятельствах. Они оба, и еще человек пятнадцать анархистов находились в большой комнате на первом этаже, куда проникли первые солдаты. Когда солдаты приоткрыли дверь, один из них просунул винтовку в образовавшееся отверстие. Железняков схватил одной рукой дуло винтовки и потянул ее к себе, а другой – начал бросать через дверь бомбы, ни одна из которых, однако, не разорвалась. Курок солдатской винтовки был взведен, грянул выстрел, и пуля попала в сидевшего неподалеку Аснина, пробив ему легкое. Оторопев, Железняков выпустил из рук винтовку, его замешательством воспользовались солдаты и ворвались в комнату. Двое из них, допрошенные в качестве свидетелей, через окошко в тюремной камере опознали в Железнякове матроса, бросавшего бомбы. Почему бомбы не разорвались, ответ на этот вопрос дала экспертиза – «из-за несоблюдения правил метания», а у одной из них был погнут запал.

На следующий день тело убитого, обложенное льдом и накрытое черным знаменем, лежало во дворе дачи, рядом стоял почетный караул, вокруг собирался народ.

С гигантским трудом власти смогли получить труп для официального вскрытия. Охранять дачу вызвали солдат Семеновского полка. Толпа рабочих с Выборгской стороны чуть не разорвала их на части. Как записано в протоколе, «публика негодовала на солдат». Тогда один из их командиров по фамилии Ложечников произнес: «Солдаты, не уходите со своих постов и не волнуйтесь, никто вас не тронет. А вы, товарищи рабочие, не оскорбляйте товарищей солдат, так как они люди военные и делают, что им приказано». Из толпы в ответ раздались голоса: «Зачем убили анархиста, который сидел 25 лет в тюрьме?» Только после того, как Ложечников сообщил, что эти солдаты в аресте анархистов не участвовали, толпа успокоилась.

Анархист, да еще сидевший при царе, был расстрелян – так молва изобразила происшедшее. После смерти Аснин превратился в павшего героя. А кем на самом деле был этот никому до того не известный деятель?

Арестованные поначалу отказались давать показания следствию, обещав дать пояснения только депутатам Петроградского Совета. Ничего не попишешь, двоевластие на дворе. Так что властям пришлось оправдываться перед Петросоветом, члены которого подозревали правительственные войска в расстреле революционера. Командующий Петроградским военным округом предъявил депутатам фотографии трупа Аснина, на которых были видны уголовные татуировки. «Фотографии с трупа Аснина производят гнетущее впечатление, – писали „Известия“ 20 июня. – На спине имеется татуировка такого циничного свойства, что криминалисты говорят о полной вероятности того, что убитый долго жил в среде уголовных преступников».

Что же это за татуировки такие, «циничного свойства»? Да вот же они, на фотографиях в прокурорском досье, и их описание в «Протоколе наружного судебно-медицинского осмотра трупа Аснина» от 19 июня 1917 года. «На серединной поверхности правого предплечья имеется фигура татуировки темно-синего цвета, изображающая голую женщину,… имя „Марфуша“. На серединной поверхности левого предплечья также знак татуировки, изображающий якорь и сердце, пронзенное стрелой. На спине… фигура татуировки, изображающая половой член,… под правой лопаткой крупное слово татуировки скорописными буквами „х…“»[17].

Для выяснения личности убитого следователь обратился за содействием к представителям уголовной милиции. Выяснилось, что Шлема Аронов Аснин (так звали убитого) – никакой не матрос-анархист, как писали о нем газеты, и на флоте «мещанин Киевского уезда» никогда не служил. Все больше по тюрьмам, с тех пор как в 1900 году впервые попал под суд за кражу с взломом (последний раз осужден за разбой в 1909 году).

В предреволюционный период рост преступности в Российской империи превышал прирост населения. После русских самыми частыми обвиняемыми были евреи и поляки – но лишь в имущественных преступлениях. Скажем, евреи чаще, чем не евреи, совершали мошенничество, подлог, и гораздо реже – преступления, связанные с применением насилия. Отчасти это связано с тем, что в течение полутора столетий торговля была едва ли не единственным дозволенным им занятием, отчасти – характерным для евреев умеренности в потреблении спиртных напитков. Так что Шлема Аснин был не вполне типичным представителем преступного мира.

В кармане Аснина (протокол осмотра от 20 июня 1917 года) обнаружилось письмо из Усолья Иркутской губернии, адресованное Симе и Косте и подписанное «Ваш друг И.Кохан». Сима – это Шлема, кто такой Костя, не знаю. «Друг И.Кохан» сообщал им, что сидит за разбой и хотел бы приехать, да не может, ему осталось сидеть 3 года, но он надеется получить отпуск. Рассказывал о своих планах после созыва Учредительного собрания отправиться в Ялту вместе с некоей «летучей группой». Задавал животрепещущие вопросы: «Есть ли у вас оружие? Легко ли можно его достать? Есть ли у вас деньги на оружие?»

По-видимому, автор этого письма – не кто иной как Илларион Кохан, бывший весной 1917 года членом иркутской организации анархистов-коммунистов. Известен тем, что на излете первой русской революции был участником одной из групп «лесных братьев», партизанивших на национальных окраинах Российской империи. Возглавлявший эту группу Александр Савицкий, в конце концов, застреленный полицией, стал легендой, своего рода местным Робин Гудом. Кохан отправился в Сибирь, оттуда бежал и был арестован в Одессе, на этот раз за чистый криминал. Поступив лакеем к графине Мусиной-Пушкиной, он вместе с другим анархистом похитил у нее драгоценности на 4 тысячи рублей[18]. Почти по Саше Черному.

«Анархист в сенях стащил

Полушубок теткин,

Ах, тому ль его учил

Господин Кропоткин!»

Тому или не тому их учили, но добрая половина арестованных на Даче Дурново оказались людьми с уголовным прошлым. Были опознаны личности еще нескольких воров-взломщиков, затесавшихся в ряды анархистов. Правда, из этого вовсе не следует, что они не могли быть идейными анархистами. Могли, еще как могли. Анархистка Евгения Ярославская-Маркон, сама позже проделавшая путь от гимназистки-революционерки до рецидивистки-воровки, дала этому целое обоснование. «…Кто же люди революции? – вопрошает она, отделяя их от „людей государства“ – полицейских, министров и прокуроров, которые по своей профессии никак не могут ими стать. – Ясно, – лишь тот класс, который никогда не может встать у власти. Таким классом является лишь люмпен-пролетариат… Преступный мир составляет основные кадры людей революции. Добавочные к ним – вечно „бузящая“, озорующая – литературно-художественно-артистическая „богема“ и еще профессионалы революции: – подпольщики-террористы и подпольщики-экспроприаторы, а также вообще наиболее непримиримые группы подполья: – анархисты и максималисты…»[19]

Но есть и более простое объяснение факту присутствия среди анархистов уголовных элементов. В анархисты мог вступить кто угодно, и уже на следующий день принять участие в боевых акциях, получив от соратников оружие и бомбы. В отличие от революционеров-народников, организовывавших покушения на представителей верховной власти, анархисты, стремившиеся сделать террор массовым, мишенью для него избрали обыкновенного помещика, фабриканта, полицейского.

Шлема Аснин оказался в Кронштадте, так как сидел в расположенном там Шлиссельбурге, каторжном централе, где тюремный режим был едва ли не самым жестким во всей Российской империи. Там был казнен брат Ленина Александр Ульянов, покушавшийся на Александра III.

Аснин – по документам мещанин из Киевского уезда, был сыном киевского учителя, родился в 1884 или 1885 году, рано остался сиротой, у него в детстве умерла мать. В 15-летнем возрасте был осужден за первую кражу со взломом, потом – еще четыре судимости, последняя – за разбой. В Шлиссельбурге и примкнул к анархистам. Освободили его 1 марта 1917 года вместе с ними как «политического».

Матросскую форму Аснин надел после освобождения, тогда же, видимо, сделал татуировку с якорем. Был по-своему артистичен – матросом ведь не просто притвориться, одной формы недостаточно, а ведь он в ней выступал на митингах, порой меняя ее на другой маскарадный костюм.

«Черный длинный плащ, мягкая широкополая шляпа, черная рубашка взабой, высокие охотничьи сапоги, пара револьверов за поясом, а в руке наотмашь винтовка, на которую он опирался». Так, по воспоминаниям комиссара Балтфлота Ивана Флеровского[20], он выглядел на трибуне в Кронштадте 10 июня 1917 года. Аснин прибыл туда с дачи Дурново, куда к тому времени перебрался, чтобы сагитировать матросов (в митинге участвовало около 10 тысяч человек) немедленно ехать в Петроград на демонстрацию против Временного правительства. Но выступал он столь косноязычно, что публика не восприняла его призывы, и в итоге спланированная анархистами многотысячная демонстрация 18 июня в Петрограде состоялась без кронштадтских моряков. Но все же состоялась. Как раз после нее отряд анархистов напал на здание «Крестов» и освободил единомышленников, нашедших убежище на даче Дурново.

Вернемся, однако, к странной татуировке на спине Аснина. Известно, что он никому ее не показывал, в баню ходил лишь с самыми близкими товарищами, что не могло не быть замечено окружающими. Что бы это значило? За ответом на этот вопрос я обратился к знакомым криминалистам. От них мне стало известно, что уже с конца XIX века татуировки в «воровском сообществе» содержали информацию о виде криминальной профессии, судимостях, месте в иерархии. Причем сам факт нахождения татуировок на спине и особенно на ягодицах почти всегда обозначал, что ее носитель является «опущенным», т. е. вынужденным педерастом.

Если с Асниным дело обстояло именно так, то это многое объясняет. Еврей, стало быть, уже по этой причине дискриминируемый, да еще и вор, большую часть своих тридцати с небольшим проведший в тюрьме, к тому же обиженный «своими». В Кронштадте примкнул к сильным, матросы – защитят, не дадут в обиду. Для него революция – не случайный выбор. В революцию чаще других идут те, кто потерпел крушение и обычным путем ничего в жизни добиться не в состоянии – кто был ничем, тот станет всем. И этот человек едва не стал причиной «июльского октября».

Анархисты сразу после захвата дачи замыслили ответный удар. 3 июля на собрании 1-го пулеметного полка, в казармах которого Аснин был частым гостем, «появился анархист Блейхман… с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами. Солдаты… явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту, – писал Троцкий, знавший толк в ораторах. – Блейхман плавал во всяких импровизированных митингах, как рыба в воде». Он предложил немедленно выйти с оружием в руках и свергнуть Временное правительство. Его поддержал прапорщик Семашко, командир полка, равного по численности дивизии (почти 12 тысяч солдат и офицеров) – после Февраля должности командиров стали выборными.

Полк направил своих делегатов в Кронштадт, призывая вооружиться и двинуться на Петроград. На этот раз призыв подействовал. Немалую роль сыграла знаменитая анархистка Маруся Никифорова, сумевшая на митинге на Якорной площади, где, по оценкам очевидцев, присутствовало 8-10 тысяч человек, убедить «братишек» идти в Петроград свергать Временное правительство. Почти 5 тысяч моряков выступили на помощь якобы начавшемуся в городе вооруженному восстанию.

В Петрограде анархистскую инициативу оседлали большевики, которые поначалу были против нее, считая несвоевременным требуемый анархистами переход власти в руки Советов, где они имели меньшинство. 4 июля они повели матросов и примкнувшую к ним толпу к дворцу Кшесинской, там, мол, присоединятся рабочие разных заводов. Но когда матросы прибыли к большевистскому штабу, на балконе оказались Ленин и Свердлов, призвавший выгнать «министров-капиталистов». Так называемая «вооруженная демонстрация» началась.

«Июль был душным, тяжелым и ветреным, – пишет о событиях того дня Борис Лавренев в повести „Ветер“, герой которой Гулявин, как говорили, списан с Железнякова. – И с утра поползли по улицам, ощетинясь штыками, волоча тупорылые пулеметы, полки, отряды, толпы, шеренги. Понеслись, рыча, по проспектам грузовики, а над грузовиками – шуршащие страстью и местью шелка: Долой министров-капиталистов!».

Колонну моряков возглавлял большевик Федор Раскольников, который еще появится на этих страницах. Впереди – инициировавшие выступление анархисты. Наиболее активным, когда дошли до Таврического дворца, удалось туда ворваться. Они искали министра юстиции Переверзева, считая его виновником смерти Аснина, но его не обнаружили и вместо него схватили министра земледелия Чернова. Того самого, которого спустя полгода Железняков будет «троллить», разгоняя «Учредиловку». Узнав об этом по телефону, другой участник инцидента у дачи Дурново, командующий войсками военного округа Половцов, приказал командиру конно-артиллерийского двинуться на рысях к Таврическому дворцу и после краткого предупреждения, или даже без него, открыть огонь по толпе. Только тогда анархисты и примкнувшие к ним отступили, и «в душном лете расплавился, рассосался призрак восстания».

«Кронштадтцы требуют от минъюста Переверзева: Железнякова (бросавшего гранаты в преображенцев) отпустить на поруки; не то „уже чистим пулеметы!“». Это – из солженицынского «Красного колеса», из той его части, где «на обрыве повествования конспект главных событий, которых нельзя бы обминуть, если писать развернуто». Власти не поддались шантажу. Железнякова заключили в «Кресты», затем судили и приговорили к четырнадцати годам каторжных работ.

Тем не менее, был уволен со своего поста министр юстиции Переверзев, ответственный за разгром дачи Дурново[21], а чуть позже объявил о своей отставке председатель Временного правительства князь Львов, освободив место для Керенского. Власти обвинили в кровопролитии большевиков, заговорили о причастности Ленина к шпионажу в пользу Германии, и тому пришлось бежать в Разлив.

Аснину устроили шумные похороны. Свидетелем траурного шествия стал писатель Леонид Андреев, отметивший в дневнике маршировавших анархистов со знаменем «смерть буржуям» на похороны «того самого разбойника и низкого тупицы, у которого на спине коротко нататуировано: х… Я потом видел его фотографию и испытал человеческую жуть от этого безбожного, тупого и низкого затылка».

На смерть Аснина политкаторжанин Т.Фомичев отозвался стихами:

И вот пришел конец… вот смерть уж за плечами…

Прощай, развратный мир!.. Тобой я презрен: вор!

Но ведай же и ты: рассудится веками,

Насколько справедлив твой грозный приговор

Побег

«Всем скажи, что я цепь изорву,

Что в тюрьме моя жизнь – только сумрачный сон.

Только призрачный сон наяву».

Железняков не собирался долго рассиживаться в «Крестах», о чем сообщал на волю в стихах и прозе. «Мне душно в этом каменном мешке, друзья! Я люблю море, необъятный простор, шторм, борьбу. Мне свобода нужна для битвы. Я не хочу шагать по миру бездельником. Идет великая битва за коммуну. Надо отдать этой битве всего себя, вместе с сердцем… И в какие бы цепи ни заковали меня враги революции, я уйду отсюда. Вырвусь! Убегу!»

И ведь убежал. Бежать из «Крестов» Железнякову помогла его 17-летняя возлюбленная Люба Альтшуль. За год до того, в 1916 году из маленького Мозыря Люба приехала в Питер делать революцию. «А что ей еще оставалось делать – ехать делать революцию для молодежи было так же естественно, как сейчас отправляться завоевывать столицу, – рассказывал ее сын Юрий Альтшуль в 1995 году корреспондентам „Общей газеты“. – Она приехала в Питер шестнадцати лет и сразу поступила на патронный завод Барановского. – А на заводе Барановского работали одни молодые девицы, и балтийские матросы – в общей массе анархисты, ходили туда, как в парк – знакомиться с девушками. Вот ей и выпало на долю ближе всего сойтись с этими горлохватами»[22]. Правда, согласно семейной легенде, услышанной мной от ее внуков, Любу, веселую хохотушку и певунью, захватили с собой из Мозыря заезжие анархисты. Будто бы матрос Железняк унес ее оттуда на плечах – Люба была маленького роста, всего 156 сантиметров. Но этого, понятно, быть не могло – в 1916 году он служил кочегаром на Черном море.

Любовь Альтшуль не оставила воспоминаний, в отличие от другой анархистки – Надежды (Эстер) Улановской, внучки раввина, примерно тогда же уехавшей из Бершади. «Все в местечке меня раздражало и возмущало, – вспоминала та. – …В местечке не происходило ничего красивого, ничего интересного. Люди жили только заботой о хлебе насущном. Я понимала, что этого хлеба насущного действительно не хватало, но я считала, что за лучшее будущее надо бороться, а они ни о какой борьбе не помышляли». Можно предположить, что Люба, дочь учителя иврита, испытывала сходные чувства. Правда, Мозырь – это все же не обычное местечко, хотя евреи там и были в большинстве – 8 синагог, иешива, народное мужское еврейское училище. Действовал боевой отряд Бунда, в октябре 1905 предотвративший неминуемый погром.

Улановская, в ту пору шестнадцатилетняя анархистка, приехала в Одессу из местечка после Февральской революции и участвовала в просоветском подполье, распространяла листовки. Здесь она повстречала будущего мужа – Александра Улановского (Израиля Хайкелевича), тогда – анархо-синдикалиста. Вместе с ним она в 1928 году поступит на службу в Разведупр РККА, и будет работать в Шанхае под началом Рихарда Зорге в качестве радистки.

…Свидание с Железняковым в «Крестах» Любе не разрешили, хотя она и сказалась его невестой. Тогда Люба прямо перед окнами тюрьмы махнула платком в их сторону. Решив, что та подает кому-то сигналы, казак замахнулся на девушку плеткой. В ответ она обозвала его «опричником», он, в свою очередь, выхватил шашку из ножен. За всей этой сценой с интересом наблюдали из окон заключенные, многие из них – анархисты.

С «политическими» тюремная администрация обращалась аккуратно, стараясь особо не обижать. «Вот сегодня вы в тюрьме сидите, – говаривал один из надзирателей, – а завтра, может быть, министрами станете». Так оно и вышло – сидевший в те же месяцы Лев Троцкий через некоторое время стал наркомом.

Тюрьма бурно отреагировала на происходящую на ее глазах сцену. Дабы успокоить арестантов, Любе и Железнякову разрешили свидание. Одно, потом другое. Постепенно к ней привыкли и оставляли на свидании одних. Тогда Люба принесла «жениху» маленький браунинг. И еще стальную пилку в хлеб засунула.

В начале сентября он бежал из «Крестов». Перепилив решетку и отогнув ее прутья, Железняков спрыгнул из камеры на крышу соседнего корпуса, оттуда перебрался на крышу другого, совсем близко от дороги и спрыгнул с 7-метровой стены. Там его ждал автомобиль. Вместе с ним бежал другой анархист – Владимир Семенов, позже расстрелянный Московской чрезвычайкой.

Октябрьская ночь

После побега Железняков укрылся в Кронштадте и вернулся в Петроград во главе отряда матросов 24 октября 1917 года для участия в Октябрьском перевороте. «Из-за острова Кронштадта на простор Невы-реки, – пелось в частушке, – выплывает много лодок, в них сидят большевики». И, само собой, анархисты.

Вечером отряд Анатолия Железнякова по приказу Военно-революционного комитета захватил здание телеграфного агентства, а следующим вечером – в составе сводного отряда матросов Балтийского флота штурмовал Зимний дворец. В изданных в советское время книгах писали, что он вместе с Антоновым-Овсеенко арестовывал членов Временного правительства, но так ли было на самом деле, точно не известно.

Сам штурм начался после сигнала – выстрела «Авроры», хотя и не сразу. Между прочим, это Железняков, по воспоминаниям его друга, комиссара Центробалта Николая Ховрина, доложил Свердлову, что у «Авроры» нет прицелов для стрельбы боевыми снарядами. Только холостые.

В штурме Зимнего, закончившегося тем, что большинство его защитников просто разошлись, участвовали больше 10 тысяч человек, из них свыше 7 тысяч – солдаты и матросы, и три с лишним тысячи рабочих-красногвардейцев.

«Долой! На приступ!

Вперед! На приступ! —

Ворвались.

На ковры!

Под раззолоченный кров!

Каждой лестницы

каждый выступ

брали,

перешагивая через юнкеров».

Маяковский преувеличивает – юнкера, в основном, разошлись сами. Защитники, похоже, не больно-то стремились оборонять Зимний. Первым – после переговоров с матросами – сдался женский батальон. «Ударницы начали выходить с полным вооружением, складывая винтовки в кучу, – вспоминал видный анархист Федор Другов, один из создателей ВЧК, посланный Дзержинским на площадь к Зимнему дворцу для ознакомления с обстановкой. – …Посыпались остроты и комплименты. Матросские лапы потянулись к шароварам пошарить, не спрятано ли там оружие».

Другов «помчался обратно к Зимнему, чтобы лично организовать там штурм дворца» и «одним из первых с отрядом матросов ворвался в Зимний дворец со стороны Миллионной улицы». В воспоминаниях, напечатанных в эмигрантском журнале, Другов красочно описал свое участие в штурме Зимнего дворца и защите его от мародеров. Следующими (после женского батальона) сдались юнкера, и «матросня ворвалась во дворец и рассеялась по бесчисленным коридорам и залам дворца… По открытому нами пути во дворец вошел народ, рассеиваясь в бездонном лабиринте его помещений». Другов описывает, как «с группой кронштадтцев пробирался по огромным залам дворца, увешанным картинами. У каждой двери стоял лакей в ливрее с неизменными бакенбардами. Странно было видеть этих людей при своих обязанностях в самом пекле сражения. Люди в ливреях невозмутимо стояли на своих постах и привычным движением распахивали перед каждым дверь»[23]. Один из лакеев пожаловался ему на то, что матросы безобразничают – взяли кусок портьеры и вырезали на портянки.

Ну а о том, что дальше – разграблении винных погребов Зимнего дворца – хорошо известно. О последующей судьбе Федора Павловича Другова (1891–1934) – куда меньше, поэтому скажу, что в 1930 году он совершил дерзкий побег в Финляндию через лед Финского залива, а три года спустя вернулся, чтобы еще раз послужить советской власти, и был расстрелян.

Железняков еще успел в Смольный на заседание Второго съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. Того самого, где Ильич, согласно советским фильмам, провозгласил: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!» На самом деле эта фраза была произнесена им раньше, на заседании Петросовета.

Начался съезд в 10 часов 40 минут вечера 25 октября, спустя час после выстрела «Авроры». В три часа утра бурей оваций встретил съезд сообщение о взятии Зимнего дворца и аресте Временного правительства. Железняков поспел туда уже после того, как первое заседание закрылось, и лег спать прямо на столе в зале заседаний. К вечеру 26-го, когда съезд открылся вновь, был бодр и вместе со всеми слушал выступления Ленина о мире и о земле. В тот же день он был включен в состав Военно-морского революционного комитета.

И при всем при этом, представьте, об участии анархистов в революции в советское время говорить было не принято. И это понятно – историю пишут победители.

Визит во флотский экипаж

Из рассказов Любови Альтшуль известно, что в эти же дни Железняков командовал отрядом, вывозившим драгоценности из банков, объявленных национализированными. А о том, что было с героем этого повествования месяц-другой спустя, я обнаружил в брошюре из библиотеки журнала «Огонек». Ее автор – Владимир Бонч-Бруевич, управделами первого советского правительства, чьи рассказы о Ленине нас заставляли читать в младших классах[24]. На сей раз его рассказ не носил святочный характер. Речь о его визите во Второй Балтийский флотский экипаж, дислоцировавшийся в Крюковских казармах. Там разместился революционный сводный отряд матросов, заместителем командира которого был Железняков.

«Рабочие комиссары негодовали и говорили, что это одно из самых опасных гнезд, – вспоминал Бонч-Бруевич. – Они все время были в массе и слышали, как там затевались грабежи, открыто говорилось о насилиях над женщинами, о желании обысков, суда и расправы самочинных. Новое правительство они отрицали, как и всякое другое правительство».

Правда, в теории анархизма они не были сильны, что выяснилось, когда Бонч-Бруевич завел с ними разговор «на теоретическую тему об анархизме» и поведал о личном знакомстве с Кропоткиным. «…В сущности, анархизма у них никакого не было, а было стихийное бунтарство, ухарство, озорство и, как реакция военно-морской муштры, неуемное отрицание всякого порядка, всякой дисциплины». Ну, собственно, у анархистов так и должно было быть. Анархистские лидеры и не настаивали на начитанности революционеров – им достаточно было быть беззаветно преданными делу революции.

Бонч-Бруевич приезжал проверить жалобу на то, что матросами «самовольно арестованы три офицера и что они содержатся в крайне скверных условиях». В то время быть офицером было небезопасно, на улицах Петрограда в первые дни революции на офицеров охотились, как на куропаток. О судьбе арестованных удалось договориться: Железняков пообещал, что их доставят в Смольный.

Там был еще один Железняков, его старший брат Николай. «И когда мы, несколько человек, вокруг молодого Железнякова, пытались теоретизировать, тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, носивший какойто фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, – сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: „Сме-е-е-рть!“ и опять крест в воздухе… „Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!.. – и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса. – Жорж, что ты, с ума сошел?… – крикнул на него Железняков. – Накачайте его!“ И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный».

Немного протрезвев, Николай Железняков рассказал Бончу, что самолично убил 43 офицеров. «Сорока трех уже поминаю. Упоко-о-ой, г-о-с-п-о-д-и, д-у-ш-и р-а-б-о-в т-в-о-и-х! – затянул он гнусаво и глухо, по-дьячковски. – А вот ноне сорок шесть будет! – таинственно шепнул он, и трижды закрестил крестами, радостно улыбаясь. – Я тебе! Будет! Иди спать! Нажрался! – сердито заговорил Железняков, чувствуя неловкость своего положения сознательного анархиста. – Пшел! И брат его пошел, и закрестил крестами, и возопил гнусаво и глухо: – Сма-е-е-рть! – Сма-е-е-рть! – Сма-е-е-рть!»

«…На стульях, на диванах, на столах, в углах свалились в пьяном сне матросы-анархисты, пившие спирт. Железняков проводил нас до автомобиля, и мы уехали, подавленные всем виденным».

В Москву

Сразу после Октябрьского переворота Железняков в составе отряда матросов на бронепоезде отправили помогать большевикам в Москву, где еще продолжались бои. В советских изданиях писали, что его назначили начальником этого отряда, хотя на самом деле им руководил Федор Раскольников, в недалеком будущем командующий флотилией на Каспии, позже – Балтфлотом. Его имя вычеркнут из советской истории после того, как в 1937 году Раскольников, к тому моменту полпред в Болгарии, станет невозвращенцем.

По пути радисты бронепоезда перехватили служебную депешу, сообщавшую о движении от Новгорода к Чудову еще одного бронепоезда, вероятно, тоже направлявшегося в Москву для помощи противной стороне. Матросы бросились за ним в погоню. «Было ясно, что лобовой атакой брать его трудно, пишет в своем очерке Всеволод Вишневский. – Матросы решили брать и напором, и „дипломатическими переговорами“ – расслоением офицеров и солдат… Матросы вернулись: „Офицеры сдаются“».

В то странное время подобные «переговоры» могли привести к успеху. Когда буквально в те же дни генерал Краснов объявил о своем походе на Петроград, красновские казаки быстро договорились с прибывшими в Гатчину большевиками во главе с Павлом Дыбенко. Казаки разговаривали с матросами по-свойски. Дыбенко даже предложил «поменять Ленина на Керенского», в шутку, разумеется. Но Керенский, который в этот момент прятался у красновцев, юмора не понял и, узнав о переговорах, немедленно бежал оттуда на автомобиле, переодевшись матросом. Последнее – чистая правда, в отличие от легенды о его побеге из Зимнего в женском платье, чему нас учили в школе.

«Быть

Керенскому

биту и ободрану!

Уж мы

подымем

с царёвой кровати

эту

самую

Александру Федоровну».

На этот раз Керенскому и вправду пришлось переодеться. Что же касается генерала Петра Краснова, пытавшегося силами семисот казаков подавить революцию, то Дыбенко отпустил его под честное слово не воевать против советской власти.

…История с погоней за бронепоездом завершилась не столь театрально, как переговоры с Красновым. Находившиеся в нем солдаты решили сдаться, а с офицерами случилось вот что. «…Командир бронепоезда и часть офицеров тотчас после решения солдат о добровольной сдаче трусливо бежали в лес, – пишет Раскольников в своих мемуарах „Кронштадт и Питер в 1917 году“[25]. – Они избрали плохую долю. Почти все бежавшие офицеры были переловлены солдатами Куженкинского гарнизона и расстреляны ими».

3 ноября 1917 года отряд прибыл в Москву для участия в боях против сторонников Временного правительства. Там выяснилось, что к моменту прибытия эшелона бои в Москве уже прекратились. Но уезжать сразу матросы не захотели. Им захотелось немного помитинговать, и не где-нибудь, а в самом центре города, на Театральной площади. Там они при стечении публики занялись разъяснением «значения пролетарской революции».

Жить в поезде, хотя и недолго, матросы тоже не захотели. «Товарищи моряки жаловались на тяжелые условия жизни в теплушках и просили перевести их в город, – продолжает рассказ Раскольников. – Ховрин, Железняков и я пошли искать помещение. Недалеко от вокзала Николаевской железной дороги, у Красных Ворот, мы наткнулись на огромное трехэтажное здание института благородных девиц». Там и заселились, несмотря на причитания начальницы, которая «все время повторяла: „Но ведь у нас девочки,… у нас девочки“. Мы успокоили волновавшуюся старуху, что институтки могут спокойно оставаться в своем помещении, а мы займем только свободные комнаты первого этажа!» Впрочем, никаких безобразий, насколько мне известно, не последовало.

По пути в Москву Раскольников познакомился со своей будущей женой – Ларисой Рейснер, оказавшейся в эшелоне в качестве корреспондента «Известий» и вскоре последовавшей за суженым на Волгу и Каспий, где он станет командующим флотилией, а она комиссаром. Ее имя, в отличие от имени Раскольникова, было мне известно едва ли не с детства. Все тот же певец революции Всеволод Вишневский выбрал ее прототипом героини своей «Оптимистической трагедии», женщины-комиссара на корабле с экипажем из анархистов. Ее история, приглаженная и приукрашенная, в советские годы была известна каждому мальчишке по одноименному фильму, часто показывавшемуся по телевизору. «Ну, кто еще хочет попробовать комиссарского тела?», – повторяли мы ее фразу, сказанную после выстрела в посягнувшего на нее анархиста.

Говорили, незадолго до того Раскольников был влюблен в другую женщину-комиссара – Александру Коллонтай, прибывшую по поручению Ленина в Кронштадт агитировать среди матросов. Но та предпочла ему Дыбенко, который был моложе ее на 17 лет. Дыбенко лично отвез «валькирию революции» с линкора, где после ее выступления матросы проголосовали за большевиков, в порт и на руках перенес с катера на берег.

Матросы нередко выбирали представительниц «эксплуататорского класса». Рейснер была дочерью профессора, Коллонтай – генеральской дочкой. Вскоре и Анатолий Железняков последует примеру старших товарищей, взяв в спутницы полковничью дочь Елену Винда, о чем расскажу позже.

…По-видимому, новое правительство не очень-то спешило возвращать матросов в Петроград. «Из Петрограда поступила директива, которая предписывала нашему отряду двигаться к Харькову и дальше на юг для борьбы с белым казачеством, – вспоминает Николай Хохрин, избранный матросами командиром отряда на место отозванного в Питер Раскольникова. – Почти на каждой остановке проводили митинг, рассказывали местным жителям, как побеждала в Петрограде Октябрьская революция». Железняков, по его словам, был «постоянным оратором».

Известно, что одним из подвигов отряда стало разоружение юнкеров Чугуевского училища. Надо сказать, Чугуевское юнкерское училище считалось одним из лучших в Российской империи, оттуда вышло наибольшее число георгиевских кавалеров. Тем не менее, как только матросы установили орудие на возвышенности и несколько раз выстрелили поверх крыши училища, юнкера сдались. Можно было возвращаться в Петроград, где матроса-партизана ждала минута славы.

«Караул устал…»

К Новому, 1918 году Железняков вернулся в Петроград. Здесь, в Таврическом дворце с 1906 по 1917 год заседала Государственная Дума России, а на 5 января 1918 года было назначено первое (и, как оказалось, последнее) заседание Всероссийского учредительного собрания. Его делегаты были избраны на первых в российской истории свободных выборах, в них участвовало пятьдесят миллионов человек. Большевики получили меньше четверти голосов – большинство досталось эсерам.

Кадетов, получивших на выборах 4,5 % мест, не было вовсе. Большевики поставили партию кадетов вне закона, лишили мандатов всех ее представителей, а некоторых арестовали (в их числе министров Временного правительства Кокошкина и Шингарева, к судьбе которых мы еще вернемся).

Анархисты никаких выборов не признавали. Как вспоминал о Железнякове Дыбенко, у которого тот был в подчинении, «моряк-анархист, он искренне возмущался еще на втором съезде Балтфлота, что его имя предложили выставить кандидатом в Учредительное Собрание. Теперь, гордо выступая с отрядом, он с лукавой улыбкой заявляет: „Почетное место займу“. Да, он не ошибся. Он занял почетное место в истории»[26]. И, добавлю от себя, входя в историю, он прекрасно понимал, что делает.

«Для охраны порядка в самом Таврическом дворце… я вызвал команду с крейсера „Аврора“, – вспоминал Бонч-Бруевич. – К этой команде были присоединены еще две роты с броненосца „Республика“, под предводительством хорошо мне известного матроса Железнякова, анархиста-коммуниста, честно и бесповоротно ставшего на точку зрения правительства диктатуры пролетариата и отдавшего себя в полное его распоряжение… Я крепко пожал руку этому изумительному человеку – герою революции, матросу Железнякову»[27]. Так матрос Железняк был назначен комендантом Таврического дворца.

А его друг Николай Ховрин получил приказ «не допустить демонстрантов ни к Смольному, ни к Таврическому дворцу». Каких таких демонстрантов? По его словам, утром 5 января 1918 года «пока делегаты Учредительного собрания съезжались в Таврический дворец, на улицы города вышли недовольные Советской властью чиновники, лавочники, адвокаты, гимназисты, переодетые офицеры и юнкера (на самом деле, вопреки его утверждениям, были там и рабочие Обуховского завода и других предприятий. – Л.С.). -…Я приказал дать несколько выстрелов поверх голов. Эффект был поразительный – демонстрантов как ветром сдуло. На мостовой остались лишь плакаты и калоши[28]». Однако, как писали на следующий день «Известия ВЦИК», погиб 21 человек и было больше 200 раненых.

Только после того, как Ховрин приказал открыть огонь по демонстрантам на Шпалерной, Ленин с соратниками отправились из Смольного в Таврический дворец.

Все началось со споров, кто будет открывать высокое собрание. Эсеры направили на трибуну своего – старейшего депутата Швецова, большевики – председателя ВЦИК Якова Свердлова. Завязалась потасовка. Швецов вроде открыл заседание, но Свердлов после «легкой рукопашной схватки» с помощью большевиков утвердился на трибуне. По его сигналу большевики запели «Интернационал». После того, как Свердлов тщетно пытался получить одобрение декретам, изданным большевистским правительством до Учредительного собрания, большевики и вступившие с ними в коалицию левые эсеры покинули заседание. Декларацию об уходе большевистской фракции огласил Федор Раскольников. Остальные депутаты, составлявшие большинство, продолжили работу. Освободившиеся места заполнили спустившиеся с балкона матросы.

Большевики сделали все возможное, чтобы унизить Учредительное собрание. До зубов вооруженные матросы (им раздали билеты) заняли в зале заседаний места для публики, откуда заглушали ораторов свистом и пьяными выкриками. Время от времени они клацали затворами и наводили винтовки на центр и на правое крыло зала, где расположились эсеры и меньшевики. Правда, и среди депутатов попадались буйные субъекты. По воспоминаниям эсера Сергея Никонова, депутата Учредительного собрания от Крыма, отряд матросов навел с хоров винтовки на зал, когда там приключилась драка, зачинщиком которой стал бывший политкаторжанин, левый эсер Феофилактов, доставший оружие и наставивший на кого-то из правых эсеров.

Александр Шляпников, возглавлявший большевистскую фракцию, писал несколько лет спустя, что «слушателями шарлатанских речей правых эсеров остались одни матросы, однако и они утомились. Железняков предложил покинуть завоеванный рабочими и крестьянами Таврический дворец и идти домой после столь обильного словоиспускания»[29]. После чего приказал проветрить помещение – открыли окна, оттуда повеяло январским холодом.

«Я отдал приказ разогнать Учредительное Собрание уже после того, как из Таврического уйдут народные комиссары», – вспоминал Дыбенко. – …Вызываю Железняка. Ленин приказывает ему приказа не выполнять и накладывает на мой письменный приказ свою резолюцию: «Тов. Железняку. Учредительное Собрание не разгонять до окончания сегодняшнего заседания». На словах он добавляет: «Завтра, с утра, в Таврический никого не пропускать». Железняк, обращаясь к Владимиру Ильичу, просит надпись «Железняку» заменить «Дыбенко». Владимир Ильич полушутливо отмахивается.

Таким образом, Железняков рвался в бой, у него душа горела разогнать «Учредиловку». Препятствием был лишь приказ Ленина – «всех выпускать, никого не впускать». «Что мне будет, если я не выполню приказа товарища Ленина?» – спросил он у Дыбенко. – «Учредилку разгоните, а завтра разберемся», – услышал он в ответ. По словам Дыбенко, Железняк только того и ждал.

«…Ишь они распелись, словно канарейки,

Хлопают в ладони – обычай таков,

На сцену выходит начальник караула,

Матрос Анатолий Железняков.

Дорогие гости горбатого лепят,

Слюна гужевая на каждый вопрос.

У Железнякова – клеш великолепен.

Клеш примечательный, как матрос.

…Стой, эсер, стой, не перечь,

Слушай самую лучшую речь:

„Прошу покинуть зал заседанья.

Караул устал“».

(Александр Прокофьев. «Слово о матросе Железнякове»)

«Эсер» – это Виктор Чернов, известный революционер, ставший министром земледелия Временного правительства. Тот самый, кого кронштадтские матросы арестовали в этом самом здании в июле 1917 года. И вновь он оказался у них на пути.

«Чернов, сидевший на председательском месте, лидер эсеров, господин с шевелюрой, вел собрание. Железняков подошел к нему, положил руку на плечо и сказал спокойно и насмешливо о том, что предлагает Учредительному собранию разойтись по домам, потому что матросский караул устал слушать тут все эти речи и хочет спать». Так случившееся выглядело в произведении советского писателя (Всеволод Вишневский). А вот как было на самом деле.

«Гражданин-матрос (А.Г.Железняков). Я получил инструкцию, чтобы довести до Вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал. (Голоса: нам не нужно караула)

Председатель (В.М.Чернов). Какую инструкцию? От кого?

Гражданин-матрос. Я являюсь начальником охраны Таврического Дворца и имею инструкцию от комиссара Дыбенки.

Председатель. Все члены Учредительного собрания также очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашения того земельного закона, которого ждет Россия. (Страшный шум. Крики: довольно! довольно!). Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила…»[30].

Легко представить, как Железняков, вероятно, перепоясанный пулеметными лентами, возвышался на трибуне, и какой страх мог напустить на присутствующих. Обвешанные пулеметными лентами матросы наводили ужас на целые города.

Тем не менее, депутаты проявили самообладание. Чернов продолжил зачитывать одобренные делегатами декреты. Учредительное Собрание разошлось в 4 часа 40 минут утра, решив снова встретиться в 5 часов пополудни. Получается, в действительности все было не совсем так, как нас учили. Ведь после того, как Железняков пожаловался на усталость караула, учредительное собрание продолжило работать. Получается, его роль в разгоне несколько преувеличена. И все же, думаю, не прав Раскольников, когда пишет, что «анархист Анатолий Железняков получил известность в связи с дачей Дурново и позднее благодаря его случайной роли в роспуске Учредительного собрания». Случайной роли – ничего себе! Может, Анатолий Железняков и получил эту роль случайно, и она мыслилась как эпизодическая, но он своими руками превратил ее в главную – благодаря импровизации. Его слова («Караул устал») стали известны всей России.

Когда на следующий день делегаты подошли к дворцу, двери были заперты, а возле них дежурили матросы с пулеметами.

Над кем смеялись?

Федор Раскольников, вспоминал, как в тот вечер пил чай в обществе М.С.Урицкого, предаваясь с ним «задушевному разговору». «Вдруг в комнату входит Дыбенко. Давясь от хохота, он рассказывает, что матрос Железняков только что подошел к председательскому креслу, положил ладонь на плечо оцепеневшему от неожиданности Чернову и повелительным тоном заявил: „Караул устал“».

Давясь от хохота… Такая же реакция была у Ленина. По словам Николая Бухарина, Ленин, получив сообщение о том, что матрос Анатолий Железняков вынудил председательствовавшего на собрании эсера Виктора Чернова прекратить заседание, «вдруг разразился истерическим смехом. Смеялся он долго – и все смеялся, смеялся. Весело, заразительно, до слез. Хохотал. Мы не сразу поняли, что это истерика. В ту ночь мы боялись, что потеряем его».

Смех превратился в истерику. Вождь, вероятно, понял, что уже не в силах удержать разбуженную им стихию. Судя по тому, как часто Ленин выступал затем в защиту своего решения о роспуске Учредительного собрания, приводя одни и те же аргументы (дескать, интересы революции выше интересов формальной демократии), оно причиняло ему, юристу по образованию, острое неудобство. С этого момента началась Гражданская война, антибольшевистские силы выступили под флагом защиты Учредительного собрания. С этого момента враждующие стороны стали решать оружием то, что не удалось осуществить политическими и правовыми средствами.

Тем же вечером

Продолжение событий последовало вечером этого же дня и тоже в какой-то мере связано с Железняковым, а, точнее, с матросами возглавляемого им революционного сводного отряда. В ту ночь они – человек тридцать – отправились в тюремное отделение Мариинской больницы, куда незадолго до этого перевели из Петропавловской крепости делегатов (в связи с ухудшением здоровья) двух депутатов Учредительного собрания, бывших министров Временного правительства Федора Кокошкина и Андрея Шингарева, оба были арестованы после октябрьского переворота.

«Сторож, открывай: здесь есть арестованные министры. Мы пришли на смену караула». (Опять караул!) Увидев толпу вооруженных матросов, перепуганный сторож впустил их в больницу. Часть осталась снаружи, а человек десять отправились убивать. Ворвавшись в больничные палаты, они кричали, что «убивают министров за 1905 год, довольно им нашу кровь пить». Шингарев пытался было спросить: «Что, вы, братцы, делаете?» Не помогло, в него стали беспорядочно стрелять из револьверов и колоть штыками. Затем убийцы направились в палату Кокошкина…

7 января 1918 года по приказу Ленина была образована следственная комиссия, ей сразу удалось установить личности всех участников убийства. Арестовали 8 человек, потом их всех выпустили. Двоих из убийц, тех, кто размещался во Втором Балтийском флотском экипаже, дислоцировавшемся в Крюковских казармах – Якова Матвеева и Оскара Крейса – матросы выдавать отказались.

Сам Железняков, как будто, к убийству министров непричастен. Но не думаю, что сильно по этому поводу переживал. Вот что писал Горький в своих «Несвоевременных мыслях» о его выступлении 10 января 1918 года на III Всероссийском съезде Советов. Том самом, что задним числом легитимизировал роспуск Учредительного собрания.

«Все, что заключает в себе жестокость или безрассудство, всегда найдет доступ к чувствам невежды и дикаря. Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. И больше могут. Почему не убивать?»

Горький имеет в виду не что иное, как убийство бывших министров. «Людей на Руси – много, убийц – тоже достаточно, а когда дело касается суда над ними, – власть народных комиссаров встречает какие-то таинственные препятствия, как она, видимо, встретила их в деле по расследованию гнуснейшего убийства Шингарева и Кокошкина».

Правда, таким уж «невеждой и дикарем» матрос Железняк не был. «Я знал интеллигентного матроса, который, говоря со мной о коммунизме, привлек в качестве метафоры синюю птицу счастья из Метерлинка, – Анатолия Железнякова». Это из книги «Ни дня без строчки» Юрия Олеши, знакомого с ним по Одессе.

Съезд, между прочим, начался с выступления матроса Железняка, ему дали слово «от имени революционных отрядов Петрограда». «У чернорабочих революции еще не заржавели винтовки, и хватит силы для того, чтобы довести революцию до конца и окончательно одержать окончательную победу над капиталом!» Товарищу Железнякову устраивают бурную, длительную овацию. Возгласы: «Да здравствует революционный флот!» Он отвечает: «Да здравствует непобедимая революционная армия рабочих и крестьян!»[31]

Но это все дежурные слова, а вот пассаж о том, что для благополучия всего народа можно убить и миллион человек – это нечто другое. Сорок лет спустя, на VIII съезда Китайской компартии нечто подобное произнес Мао Дзэдун: «Если во время войны погибнет половина человечества, это не имеет значения. Не страшно, если останется и треть населения. Через сколько-то лет население снова увеличится».

Это его высказывание не имело никаких последствий, кроме одного: оно так или иначе расширяло область допустимого до массового правоотступничества. В иной ситуации, в ином обществе слова Железняка встретили бы осуждение, а здесь ничего – молодец, крутой малый.

Что же касается упомянутых Горьким «свирепых речей вождей», то Лев Троцкий, выступая на том же съезде, так прокомментировав роспуск Учредительного собрания: «…И мы нисколько не скрываем и не затушевываем того, что в борьбе с этой попыткой мы нарушили формальное право. Мы не скрываем также и того факта, что мы употребили насилие, но мы сделали это в целях борьбы против всякого насилия, мы сделали это в борьбе за торжество величайших идеалов». Троцкий, создатель Красной армии, был особенно популярен среди военных моряков. Недаром у комсомольского поэта Александра Безыменского были строки:

«Я грудь распахну по-матросски…

И крикну: „Да здравствует Троцкий!“»

«Ему разрешили выехать на юг…»

В январе 1918 года Петроград захлестнула анархистская матросская вольница, «братишки» громили винные склады, проводили обыски и экспроприации. С большим трудом большевикам удалось направить эту разбушевавшуюся массу на Украину на борьбу с «буржуазными националистами». Железняков оказался в их числе. В упомянутой брошюре Бонч-Бруевича рассказывается, чем закончилась история с железняковским «экипажем», о том, как «смольнинский отряд быстро вошел в это помещение, снял часовых и разоружил всех матросов, среди которых было много пьяных, вповалку спавших с пьяными проститутками. Железняков понял, что ему оставаться здесь больше нельзя, что его часть разлагается совершенно. Он отобрал около 200 человек, на которых мог надеяться и попросил послать его на фронт. Ему разрешили выехать на юг…»

По свидетельству знаменитого анархиста, друга Нестора Махно, Всеволода Волина, уезжал он безо всякой охоты. «Отправляясь из Петрограда на фронт, прощаясь со мной и зная, что, будучи анархистом, он мог ожидать от большевиков всего, чего угодно, Железняков сказал мне буквально следующее: „Что бы ни произошло и что бы обо мне ни говорили, знай, что я – анархист, что я буду сражаться как анархист, и если такова моя судьба, умру как анархист“. И он попросил меня, если не останется в живых, разоблачать ложь большевиков».

Железняков получил назначение, и не одно – сразу несколько должностей с пышными названиями: членом Верховной коллегии по русско-румынским и бессарабским делам, председателем Революционного штаба Дунайской флотилии и командующим морскими силами только что созданной Одесской народной республики, признавшей над собой высшую власть в лице петроградского Совнаркома[32].

В конце января 1918 года Железняков появляется в Одессе, которая уже неделю как занята большевиками. Примерно в те же дни Румыния оккупирует Бессарабскую губернию, включенную в состав Одесской республики. Всю первую половину февраля 1918 года революционные матросы Дунайской советской флотилии под командой Железнякова безуспешно обороняют от румынских войск Вилково – дунайскую Венецию.

Как видите, на фото Анатолий – в кожаной тужурке, руку сунул за отворот. В такой же позе любил фотографироваться Александр Керенский. Возглавив Временное правительство, он стал, как Наполеон, закладывать правую руку за отворот френча. Выступать матрос Железняк умел с не меньшим пафосом. «Перед нами одна проблема – победить или умереть!» – восклицал он на собрании моряков Одесского порта в Новом театре. «Бурные аплодисменты собрания приветствуют прекрасную истинно революционную речь тов. Железнякова», – писала 2 марта 1918 года большевистская газета «Голос революции». – «Я знаю, что нам, балтийцам, грозит большая опасность, чем вам. Мы, балтийцы, как шедшие в авангарде революции, будем расстреляны раньше вас. Но нам смерть не страшна, ибо мы боролись за прекрасную мечту – за революцию».

Покуда же моряки расстреливали сами. На броненосце «Синоп» была устроена плавучая тюрьма, а на крейсере «Алмаз» – «морской военный трибунал», куда свозили из Одессы арестованных офицеров для расправы. Говорили, что их бросали в судовые печи или раздевали на палубе и, обливая водой на морозе, дожидались, пока те не покрывались коркой льда, а затем уже сбрасывали в море. Название корабля даже попало в одесский вариант «Яблочка».

«Эх, яблочко, да куда котишься?

На „Алмаз“ попадешь – не воротишься».

В упоминавшейся уже «Оптимистической трагедии» на корабль «Громобой», где командуют матросы-анархисты, приходит отряд их соратников-головорезов. – Смотри каких орлов навербовал! Варфоломеевские ночки делать! – говорит их предводитель (в фильме эту роль исполняет Эраст Гарин). Мы, подростки, повторяя за ним эту фразу, думали, что тут отсылка к «Королеве Марго» и гугенотам. Только теперь я понял, что имелись в виду совсем другое – «варфоломеевскими ночами» называли массовые убийства офицеров на Черноморском флоте.

Скорее всего, Железняков не был причастен к расправам, но, во всяком случае, он попал в родную стихию – обстановка в Одессе была схожа с тем, что за год до того происходило в Кронштадте.

А уже в марте Железняков вместе с местными революционерами покидает Одессу, которую штурмуют австро-венгерские войска. С этого момента город начинает переходить из рук в руки. Железняков вернется туда лишь спустя девять месяцев.

Какое-то время он провел в Москве, где в эти июньские дни шло разоружение анархистов, выбитых из всех занятых ими особняков. По некоторым сведениям, тогда же Железняков умудрился вступить в конфликт с видным революционером, председателем Высшей военной инспекции Николаем Подвойским, возложившим на него вину в поражении Дунайской флотилии.

С грузинским Чапаевым

В июне 1918 года Анатолий Железняков во главе отряда моряков с двумя броневиками – «Тигр» и «Лейтенант Шмидт» прибыл на Южный фронт, в поселок Елань, в распоряжение Василия Киквидзе, командующего 16-й стрелковой дивизии РККА, для участия в обороне Царицына. Тем летом начались ожесточенные бои с казаками Краснова, наступавшими на Царицын в районе Елани.

С комдивом они познакомились и подружились несколькими месяцами раньше в Харькове. Тот был его ровесником (в 1917 году им исполнилось по 22 года), и в их биографии было нечто схожее. За неблагонадежность Васо исключили из Кутаисской гимназии, правда, примкнул он не к анархистам, а к эсерам-максималистам. Под его началом в дивизии собралась компания анархистов и левых эсеров. Таких людей тянуло друг к другу. Комдив назначил Железнякова командиром 1-го стрелкового (1-го Еланского советского) полка своей дивизии, которую сам пышно именовал Революционной армией. Мало того, он сформировал Военно-революционный штаб Донской советской республики (территориального образования с центром в Ростове, в шестистах верстах от Елани). Комиссаром в полк к Железнякову был назначен одесский эсер-максималист и поэт-футурист Борис Черкунов. Поэзии, как мы знаем, был не чужд и матрос Железняк, сам пробовавший себя в стихосложении.

Похоже, они оба, как и еще один их близкий приятель эсер Петр Зайцев, имели отношение к левоэсеровскому мятежу, случившемуся в Москве в июле 1918 года. Черкунова и Зайцева арестовали в Москве как причастных к покушению на германского посла Мирбаха, совершенному их хорошим знакомым Яковом Блюмкиным. Между прочим, свою политическую карьеру последний начинал в Одессе примерно в те же дни, когда неподалеку от нее воевал Железняков. Вместе с известным налетчиком Мишкой Япончиком (Моисеем Винницким) Блюмкин участвовал в «экспроприации» на нужды советской власти ценностей Государственного банка, положив немалую их часть в собственный карман, и вместе с ним же создал в Одессе «1-й Добровольческий железный отряд» с целью поддержки Красной армии.

Насколько Черкунов и Зайцев были причастны к убийству Мирбаха, не известно. Но освободили их под поручительство Железнякова. Историк Ярослав Леонтьев обнаружил в хранящемся в Центральном архиве ФСБ деле о мятеже левых эсеров ходатайство, адресованное в следственную комиссию при Верховном трибунале РСФСР. В нем руководство Донской Советской Республики, включая помощника начальника Штаба войск Анатолия Железнякова, просило товарища Стучку отпустить Зайцева и Черкунова на Донской фронт, с обещанием, что по первому его требованию они будут немедленно направлены в Москву. Ходатайство было удовлетворено.

Почему анархист Железняков солидаризовался с левыми эсерами, поднявшими тогда мятеж против большевистской власти, для которой он столько сделал? Дело в том, что Брестский мир рассорил большевиков не только с левыми эсерами, но и с анархистами, особенно матросами. Эти – рвались в бой, в отличие от большинства солдат старой армии, мечтавших о демобилизации.

Условия Брестского мира для флота были исключительно тяжелыми. Он терял свои главные базы и, главное, по договоренности правительств Германии и Советской России основное ядро Черноморского флота самозатопилось. Случилось это 18 июня 1918 года в Новороссийске, командовать затоплением туда прибыл по поручению Ленина Федор Раскольников. Чуть позже некоторые военные моряки, сошедшие на берег с затопленных кораблей, примкнули к выступлению левых эсеров. Те ведь спасали русскую революцию от Брестского мира, который сам большевистский лидер назвал «похабным». Брестский мир они считали позорным, грабительским, предательством трудящихся. «Всем, всем, – пошла в эфир прощальная радиограмма с эсминца „Керчь“. – Погиб, уничтожив те корабли Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии».

Спустя три недели после выстрела Блюмкина в Киеве случился эпизод, нашедший отражение в булгаковской «Белой гвардии». «Среди бела дня на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили ни кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма!» Бомбу в фельдмаршала бросил уже упоминавшийся на этих страницах эсер Борис Донской, «кронштадтский матрос с тонкой душой», как характеризовала его Ирина Каховская, организовавшая охоту за «душителем русской революции» Эйхгорном.

В дивизии Киквидзе Железнякова окружали люди, испытывавшие схожие чувства. 26 августа 1918 года в Москву поступил доклад «О политическом положении на Донском фронте». В нем «Донской штаб» характеризовался как «авантюра и рассадник контрреволюционного настроения». Его авторы – Ревекка Рог и Иван Кондурушкин, прибывшие на фронт из Москвы с инспекционными целями, не обошли вниманием и Железнякова, именуемого ими исключительно «анархистом». Больше того, в докладе есть и о том, что тот публично говорил «о необходимости уничтожения Совнаркома как органа, но с признанием власти ВЦИК». Один из авторов доноса – Иван Кондурушкин сам до июльского мятежа был левым эсером, но после него переметнулся к коммунистам. Впрочем, членство в этой партии не помогло ему спастись от репрессий двадцать лет спустя, в 1937-м, когда подчищали всех, кто когда-либо имел отношение к другим партиям.

Положение Железнякова усугубилось тем, что председатель Высшей военной инспекции Николай Подвойский встал на сторону военспецов из отдела снабжения участка фронта, на которых жаловался Железняков (в его полк задерживалась доставка походных кухонь, следствием чего явились заболевания холерой – до 30 случаев). «От имени солдат Революционной армии, – отбил матрос Железняк телеграмму лично Подвойскому, – объявляю, что вы отвечаете за лишения солдат и за смерть каждого из них, и требую немедленной высылки всего необходимого».

«С этого дня, помимо преследований со стороны белых его начинают преследовать и большевики, объявляя его вне закона за то, что он назвал Подвойского саботажником», – напишут год спустя в некрологе его единомышленники-анархисты[33].

«Ответом со стороны тов. Подвойского был приезд тов. Александри с приказом об аресте тов. Железнякова и сдаче им всего оружия», – сообщалось далее в докладе-доносе. – «Исполнение приказа об аресте было поручено тов. Киквидзе (левый эсэр), от чего последний отказался, и приказ не был выполнен». Комиссар Лев Александри доложил о неповиновении Подвойскому, и тот 30 августа 1918 года издал новый приказ: «Незаконному командиру самочинно образованного „Еланского“ полка Железнякову и незаконно образованному в Елани Штабу Донской Республики в полном составе… приказываю прибыть в поезд Высшей Военной Инспекции к 31 августа сего года».

Подпись под приказом – народный комиссар по военным делам, член Высшего военного совета Н.Подвойский – никого не напугала, никто из вызванных «на ковер» членов Донского штаба никуда не явился. Ну что ж, если гора не идет к Магомету, он сам идет к горе. Подвойский самолично отправился в Елань, но добраться до нее ему не удалось. В нескольких верстах от Елани паровоз «летучки» сошел с рельсов и упал под откос. Подвойскому чудом удалось выжить, он был сильно контужен, получил перелом ноги. «Следственная комиссия обнаружила на месте все следы злого умысла катастрофы, писали „Известия ВЦИК“ 6 сентября. – Путь на несколько десятков саженей был испорчен, отчего и произошло крушение». О том, куда направлялся поезд, знали только в дивизии Киквидзе. Вот почему вполне можно было бы предположить, что матрос Железняк был причастен к теракту. Виновных не нашли, а, возможно, и не искали.

О планах фронтовых командиров организовать убийство Подвойского есть немного в воспоминаниях одного из «военспецов» на службе у красных – бывшего царского генерала Анатолия Носовича. Этот Носович был «засланным казачком» – он внедрился в штаб Южного фронта по заданию московского белого подполья и стал, как сам пишет, «полновластным вершителем судьбы Царицына». Из-за него карьера Подвойского, не заметившего «контрреволюционность» Носовича, пошла наперекосяк, и все из-за его «политической близорукости».

Носович разжигал вражду между красными командирами, «играя на недоверии одних, на обиженном самолюбии других». «Изучив характеры действующих лиц, я не пропускал случая, чтобы подчинить наиболее самолюбивого и самостоятельного его политическому противнику… Например, казаку, бывшему войсковому старшине комбригу Миронову – идейному революционеру,… я подчинил головореза, разбойника… Киквидзе».

Носович сумел остаться неразоблаченным и сбежать к белым, позже эмигрировал во Францию и дожил в Ницце до девяноста лет. Его судьба сложилась удачно, в отличие от всех этих молодых людей, горячих, пьющих, не чуравшихся дружбы с уголовниками. Они сложили головы очень молодыми. Юрий Альтшуль в середине 1990-х справедливо подметил сходство психологии матроса Железняка со товарищи с известными ему партизанами Великой Отечественной и, представьте, с полевыми командирами первой чеченской. «Еще с войны, – говорит он, – я вынес самые своеобразные впечатления об общении с партизанами и подпольщиками. Страшное дело – никто из них хорошего слова друг о друге не сказал. Мне кажется, что тут главное – особая психология, свойственная полевым командирам, героям иррегулярных армий. Всякий из них сначала вождь, а уже потом воинский начальник. То же самое мы видим сейчас в гражданских войнах на окраинах…»

Дан приказ ему в Одессу

Когда Железняков понял, во что вляпался, он бежал и укрылся на время в Тамбове, в вагоне своего друга эсера-максималиста Петра Зайцева. Долг платежом красен: если в жарком июле Железнякову пришлось ходатайствовать за Зайцева, то теперь настала его очередь спасать товарища. Вскоре он вернулся в Москву, но скандал еще не утих. «…И вот я в Москве, Васо, – писал он Квивидзе. – Пока надежды на быструю реабилитацию нет. Скрываюсь… Хотел идти к товарищу Свердлову – он в отъезде… Ждут его возвращения. За мое дело взялись несколько друзей-балтийцев. Если нужно будет, обратятся к товарищу Ленину».

За ним охотились чекисты. «Тов. Железняков бежит и скрывается в Москве, – через год напишет в некрологе его друг Николай Павлов. – Чрезвычайка напала на его след, хочет задержать, но он скрывается опять на Украину. В отместку за это, подвергается преследованиям его родная сестра, которую допрашивают о Железнякове и обвиняют в бандитизме; в квартире его родной матери производят обыск, забирают все фотографические карточки Железнякова». Тем летом по всей стране шли антианархистские операции, анархистов выгоняли из захваченных ими особняков «угнетателей и эксплуататоров» с выставленными в окна пулеметами.

В конце концов, в октябре 1918 года приказом Троцкого он был реабилитирован и попросил дать ему новое назначение. Его отправили на подпольную работу в знакомую ему Одессу, к тому моменту занятую войсками Антанты.

Похоже, в тот период Одесса для большевиков была чем-то вроде будущей Колымы, туда они направляли проштрафившихся соратников. Летом 1918 года на подпольную работу в Одессу послали его бывшего начальника Дыбенко. Этому предшествовали следующие обстоятельства. 23 февраля 1918 года тот неумело командовал отрядом моряков, оставил наступавшим германским войскам Нарву и отступил до Гатчины. В марте, на IV Съезде Советов Дыбенко обвинили в «пьянстве, приведшем к трагическим последствиям», а именно к «беспричинной» сдаче Нарвы «наступающим германским войскам». Его исключили из партии, лишили всех постов и арестовали. Правда, сразу выпустили на поруки с условием нахождения до суда в Москве, но он сбежал в Самару. В мае 1918 года Дыбенко был вновь арестован, отдан под суд и приговорен к расстрелу, однако сразу же помилован. Как так? Говорили, за него ходатайствовала Александра Коллонтай, и ей не могли отказать. Но, скорее, просто испугались его огромной популярности среди революционных матросов.

Правда, советский агитпроп, не отличая, по совету поэта, пораженья от победы, двадцать лет спустя родил миф (в «Тезисах для пропагандистов» по случаю 20-летнего юбилея РККА и ВМФ), будто в тот самый февральский день отряды только что созданной Красной армии одержали какие-то победы над немцами под Псковом и Нарвой. Праздник 23 февраля остался в наследство «новой России».

Когда Железняков прибыл в Одессу, Дыбенко там уже не было. В августе 1918 года его арестовали крымские власти, и только осенью он был обменян на пленных германских офицеров.

Граница

В кармане у Железнякова лежали документы на имя Анатолия Эдуардовича Викторса. Следовавший вместе с ним Борис Черкунов также имел документ на чужое имя. По легенде оба матроса, демобилизованные с флота после ранения, следовали в Одессу к родственникам. Третьим человеком в группе будущих подпольщиков была новая возлюбленная Железнякова – Елена Николаевна Винда, дочь полковника царской армии, добровольно принявшая революцию. За ее плечами к тому времени было несколько месяцев службы в РККА, в дивизии Киквидзе, где они и познакомились с матросом-партизаном. «1 марта 1918 года я, дочь офицера царской армии порвала с родными и в Красную армию», – рассказывала она годы спустя. По пути от Киквидзе они вместе приехали в Москву, где ненадолго поселились дома у матери и сестры матроса. По ее словам. Последнее – отмечено мною потому, что, со слов Юрия Альтшуля, в семье Железняковых женой Анатолия считали Любу. Она к тому моменту жила в Москве.

«Любка, ты совсем потеряешься в этой буче», – сказал он ей перед отъездом из Петрограда. И привел ее к коменданту Смольного, по его рекомендации Любу взяли на работу в Военно-революционный комитет. «Когда в марте 1918 года правительство переехало в Москву, в его техническом аппарате оставалось и моя мать», – рассказывал Юрий Альтшуль. У него не сохранилось фотографий матери тех лет, за одним исключением. Ему выдали в Министерстве безопасности (так в начале 1990-х недолго называлась будущая ФСБ) вынутое из ее уголовного дела фото 1920-х годов, на нем – замученная после допросов женщина. Никакого сравнения с виденной им фотографией Елены Винда 1920 года, откуда «сияло прекрасное женское лицо чуть ли не неземного очарования». Так что с дворянской дочерью еврейка из местечка не выдерживала конкуренции.

Похоже, верность не была сильной стороной матроса Железняка. Как и у Дыбенко. В большевистских кругах передавали ленинскую шутку: мол, расстрел стал бы для Дыбенко и Коллонтай менее суровым наказанием, чем принуждение к пятилетней супружеской верности.

По выражению вовлекшей Коллонтай в революцию Елены Стасовой, ее сердце было «большим, как капуста». Не случайно имя Коллонтай связывают с теорией «стакана воды» (выпить который так же просто, как удовлетворить интимные потребности).

Железняков, Черкунов и Винда в Одессу отправились до Льгова поездом. Здесь была граница Советской России, дальше начиналась оккупированная немцами территория Украины.

«Хая в кожаных штанах»

Так называли Хаю Хайкину, коменданта приграничного города Унеча, в трехстах километрах на север от Льгова. Она разъезжала в седле на лошади, в кожаной куртке и кожаных штанах, с маузером на боку. Той же осенью она повстречала Николая Щорса, командира Богунского полка, формировавшего его из отдельных украинских партизанских отрядов и местных жителей.

В ее обязанности входило не выпускать из страны всех подозрительных граждан – «врагов советской власти». «Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает, – писала о ней Надежда Тэффи, которая в 1918 году направлялась в Киев вместе с Аверченко и группой артистов – „на гастроли“ („Ностальгия“). -…Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать – нашла керенку: в лампасы себе зашил. Так она говорит: „На него патронов жалко тратить… Бейте прикладом“. Ну, били. Спрашивает: „Еще жив?“ „Ну, – говорят, – еще жив“. „Так облейте керосином и подожгите“. Облили и сожгли».

Аркадий Аверченко тоже отразил встречу с Хайкиной в своем фельетоне «Приятельское письмо Ленину», где просил у вождя прощения за то, что уехал из Петербурга не попрощавшись (Прости, голубчик), за два дня до предполагаемой доставки на Гороховую. «Комендант Унечи – знаменитая курсистка товарищ Хайкина сначала хотела меня расстрелять. – За что? – спросил я. – За то, что вы в своих фельетонах так ругали большевиков. Большое тебе спасибо, голубчик Володя, за конвой – если эту твою Хайкину еще не убили, награди ее орденом Красного Знамени за мой счет…»

Одесса, подполье

И снова Одесса. В течение 1918 года власть в ней менялась куда как часто. После конца Одесской советской республики город поочередно занимали войска Центральной Рады, Директории, германские и австро-венгерские части и, наконец, в декабре на военных кораблях приплыли матросы и солдаты Антанты.

Согласно официальной версии, матрос Железняк в Одессе превратился в «камрада Анатоля», агитировавшего французских матросов. Ее авторов не смущает и то, что Железняков не знал французского языка. На это у них есть ответ, что ему помогала «жена Елена Винда». Сама она пишет об этом в своих коротких воспоминаниях, опубликованных в 1960 году, однако детали ее рассказа выглядят не слишком правдоподобно. Например, о том, как она ходила по городу, присматривалась и прислушивалась ко всему происходящему, и обо всем потом «докладывала Анатолию». «После перенесенного морского путешествия и связанных с ним передряг я заболела и лечилась у одного известного одесского врача. Он принимал меня за даму из общества и… иногда даже пробалтывался о некоторых планах командования». Но, по крайней мере, в ее воспоминаниях нет другого мифа – будто матросу Железняку удалось проникнуть на несколько кораблей Антанты, стоявших в одесском порту, и потопить их, открыв кингстоны.

Возможно, история их совместной с Виндой агитации навеяна популярнейшей в свое время пьесой Льва Славина «Интервенция» и ее героями – большевиком Бродским и француженкой Жанной Барбье (прототип – французская коммунистка Жанна Лябурб), агитировавшими войска Антанты. Железняков все же по большей части агитировал среди рабочих, сам работал механиком на судоремонтном заводе.

Сохранилось свидетельство анархистки Надежды Улановской об одном из его выступлений. «Несколько раз с нападками на меньшевиков и эсеров выступал под фамилией Викторов А.Железняков. Говорил хорошо, очень культурным языком. Рассказывали, что он – известный анархист из Петрограда, очень смелый, отличившийся тем, что разогнал в январе 1918 года Учредительное собрание. В Одессе он находился нелегально, после выступлений поспешно скрывался. Я видела его на одном из митингов. Красивый парень невысокого роста…».

Автор воспоминаний, в ту пору шестнадцатилетняя анархистка, участвовала в подполье вместе с будущим мужем Александром Улановским. Он сидел за революцию в Туруханском крае одновременно со Сталиным, в 1913 году бежал, нанялся кочегаром на британский пароход, затем нелегально вернулся в Россию.

«Там пели Мурку, пели песни про Япончика, там пели песни и про Сонькины лимончики»

В упоминавшейся пьесе «Интервенция» есть такой персонаж – «свободный анархист» и предводитель налетчиков Филипп, у которого большевики-подпольщики покупают оружие. У него был прототип, тот же самый, что и у бабелевского Бени Крика – Мишка Япончик. Известно, что подпольный ревком Одессы получил от последнего 80 револьверов, несколько винтовок и 200 гранат. Скорее всего, к этой истории был причастен матрос Железняк. Во всяком случае, историк В.Савченко пишет, что союз ревкома с Япончиком был заключен при посредничестве «анархиста Анатолия Железнякова» и Григория Котовского. Появившись в Одессе в декабре 1918 года, Котовский оказался в подпольной террористической дружине анархиста Зехцера, прославившейся вымогательством денег у фабрикантов и крупными ограблениями. В феврале 1919 года ими был подорван штабной вагон союзных офицеров.

«Однажды Анатолий предложил мне одеться попроще и вместе выйти на улицу», – вспоминает Елена Винда. Он подвел ее к афишной тумбе, вокруг которой стояла толпа, «хитро улыбнулся» и вслух стал читать на столбе объявление, где за его выдачу губернатор Гришин-Алмазов обещал награду в 400 тысяч рублей. Сумма по тем временам огромная. Сам Мишка Япончик летом 1919 года хвастался чекистам, что у него сохранился приказ контрразведки с обещанием за его поимку только сто тысяч.

Большевики и анархисты, в свою очередь, оказывали поддержку в продвижении Мишки Япончика в «короли воров» Одессы, где всего насчитывалось до двадцати тысяч уголовников. В декабре 1918 года в ситуации временного безвластия, перед тем, как Одессу заняли войска французских интервентов, около семисот заключенных было освобождено из городской тюрьмы в результате организованного им штурма. Охрана была растерзана, а начальник тюрьмы – заживо сожжен. Беглецы остановили проходивший по соседней с тюрьмой улице трамвай и раздели всех пассажиров, оставив им, взамен одежды, арестантские робы. Как видим, реальный бандит сильно отличался от бабелевского Бени Крика, отважившегося лишь на поджог полицейского участка, откуда «под шумок разбегались арестованные».

Начавшаяся в том же декабре интервенция продлилась меньше четырех месяцев. Все это время Япончик продолжал контролировать предместья Одессы, прежде всего Молдаванку, где жил Железняков с Еленой Винда – туда полиция не совалась.

Когда в начале апреля 1919 года к Одессе подошли части красных, и началась эвакуация (неотличимая от бегства) военнослужащих Антанты, Япончик поднял восстание на Молдаванке. 6 апреля в город вошли войска атамана и красного командира Никифора Григорьева, объявившего, что это он разбил французов. «Встретили его торжественно, – вспоминает Елена Соколовская. – Был пленум Совета, были речи. Вечером оказалось, что его войско распоряжается в наших пакгаузах, тащит все, что там есть, – шелка, сигары, табак. Нам нельзя было справиться с этим грабежом своими силами, и мы обратились к Григорьеву, а он заявил, что ничего сделать не может, потому что: как же так, его дядьки воевали-воевали, а теперь ничего не получат?»

…Спустя месяц григорьевцы, войдя в Елисаветград, устроят там еврейский погром, а затем – самое масштабное на Украине антибольшевистское восстание, в подавлении которого примет участие Анатолий Железняков.

В тот же день, 6 апреля 1919 года подпольный ревком стал губисполкомом, а возглавил его Иван Клименко, который в начале французского вторжения штурмовал вместе с Мишкой Япончиком одесскую тюрьму. Понятно, что отношение к Япончику со стороны новой власти было вполне лояльным.

«Ну-ка, бывший начугрозыска Матьяш, расскажи нам, сколько скрыл ты с Беней краж?»

(Михаил Голодный)

Да и методы революционной власти не столь уж отличались от уголовных. Секретарь губисполкома, анархо-коммунист Александр Фельдман придумал День мирного восстания. «Фома сообщил, что послезавтра будет чистое светопреставление,… грабеж всех буржуев поголовно», – 28 апреля Иван Бунин узнал от дворника эту новость. Проводился День мирного восстания «специальными рабочими комиссиями с красными мандатами… с целью изъятия у имущих классов излишков продовольствия… денег, драгоценностей и всего прочего, необходимого всему трудовому народу, рабочим и крестьянам в тылу и на фронте… Сапоги отбираются, ботинки остаются только те, которые находятся на ногах владельцев… Деньги оставляются у владельца по расчету не свыше тысячи руб. на каждого члена семьи».

Участвовал ли во всем этом матрос Железняк, не известно. Пишут, он расселял рабочих из бараков и землянок по квартирам разбежавшихся одесских буржуа. Возможно, не только разбежавшихся. Его после прихода Красной армии избрали председателем профсоюза моряков торгового флота, разместившегося во дворце персидского шаха. В соседнем доме ему дали пятикомнатную квартиру, правда, он поселил туда еще двух своих друзей матросов.

«Мирное восстание» продолжалось недолго – его быстро завершили, поскольку во всем городе началась страшная паника. Народ оказался недостаточно сознательным – от обысков не освободили квартиры рабочих. «Рабочая баба дрожит за свой лишний аршин ситца», – возмущался окрвоенком Одессы Артем Кривошеев, бывший матрос Черноморского флота, в недавнем прошлом анархист. Но главное, что вызывало его гнев – это то, что «многие рабочие укрывали везде буржуев, есть еще у нас много лакеев, которые без барина жить не могут. Надо сделать так: если буржуй предлагает деньги за что-нибудь, забрать деньги, а самого придушить. На это у нас еще не хватает сознания»[34].

Впрочем, вскоре издали приказ о введении вещевой повинности – в связи с тем, что Красная армия нуждается в обмундировании, губисполком предписывал взять его «у буржуазии, наймиты которой и сейчас воюют с нашими доблестными пролетарскими красными войсками».

«Алеша входил в комиссию исполкома по изъятию излишков, – пишет Надежда Улановская, которая вместе с мужем принимала участие в этом безобразии. – …Я принимала и записывала излишки. Буржуазию обложили контрибуцией, при этом каждый имел право оставить себе, например, по две пары ботинок. Подумаешь! У меня тогда ни одной целой пары не было. Я присутствовала при такой сцене: одна женщина жаловалась Алеше: „Нам оставили всего по две простыни на человека!“ Он возразил: „Ну и что? Я без простынь всю жизнь спал“».

«Стук в парадную дверь, через секунду превратившийся в бешеный, – пишет Бунин. – Отворил – …толпа товарищей и красноармейцев. С поспешной грубостью требуют выдать лишние матрацы. Сказал, что лишних нет, – вошли, посмотрели и ушли. И опять омертвение головы, опять сердцебиение, дрожь в отвалившихся от бешенства, от обиды руках».

Наш бронепоезд

Через месяц Железняков получил назначение на должность командира бронепоезда имени Худякова. Николай Худяков, штабс-капитан царской армии и эсер-максималист, был командармом 3-й Украинской советской армии, в состав которой входил бронепоезд. В ту пору было принято увековечивать имена начальников при жизни.

Железняков лично контролировал ход ремонта бронепоезда в мастерских города Николаева. Бронепоезд был модернизирован по последнему слову техники: были установлены орудийные башни и морские дальнобойные пушки, из командирской рубки, над которой вместо брони был откидной купол из толстого стекла, можно было по телефону отдавать приказы. В 35-ти вагонах размещались, помимо бойцов и небольшого конного десанта, агитбригада и медсанчасть, мастерские по ремонту и восстановлению путей и мостов, кладовые с запасами боевого снаряжения и питания.

В России «бум бронепоездов» пришелся на Гражданскую войну, когда железные дороги были основным средством для быстрой переброски войск и боеприпасов. Их популярности способствовало отсутствие четких линий фронтов. В то же время их слабость была в том, что бронепоезд являлся большой, громоздкой мишенью, уязвимой для артиллерийского огня, и зависел от состояния железнодорожной линии, достаточно было разрушить полотно, чтобы его обездвижить. У Красной армии летом 1919 года насчитывалось больше семидесяти больших и малых бронепоездов.

«Когда Железняков стал формировать бронепоезд, набирая команду исключительно из моряков, он взял к себе Алешу, с которым был в приятельских отношениях и который ходил в моряках с тех пор, как был кочегаром на иностранных пароходах», – вспоминала Улановская. Костяк команды был набран из военных и торговых моряков, да еще одесских портовых рабочих, известных Железнякову в бытность его председателем профсоюза моряков торгового флота.

Железняков командовал бронепоездом чуть больше двух с половиной месяцев. В мае сражался с войсками атамана Григорьева, объявленного вне закона, в июле – на деникинском фронте на екатеринославском направлении, в составе 14-й армии под командованием К.Е.Ворошилова.

Мало того, что он командовал бронепоездом, Железняков еще и организовывал вылазки в тыл противника под его предводительством. «Скрывавшаяся где-то неприятельская батарея наносила нам колоссальный ущерб своим метким огнем, – вспоминал об одном из последних дней перед гибелью Железнякова один из бойцов бронепоезда Константин Казаков. – Железняков, взяв с собой разведчиков Якобсона и Улановского, решил привести батарею к молчанию. Это удалось сделать ночью, предварительно перерезав часовых неприятеля»[35].

Гибель

«Он шел на Одессу, а вышел к Херсону;

В засаду попался отряд.

Налево – застава,

Махновцы – направо,

И десять осталось гранат.

„Ребята, – сказал, обращаясь к отряду,

Матрос-партизан Железняк, —

Херсон перед нами,

Пробьемся штыками,

И десять гранат – не пустяк!“

Сказали ребята: „Пробьемся штыками,

И десять гранат – не пустяк!“

Штыком и гранатой

Пробились ребята…

Остался в степи Железняк».

«Он был убит на Дону в битве с Деникиным – убит в то время, когда, высунувшись из бойницы бронепоезда, стрелял из двух револьверов одновременно. Так он и повис на раме этой амбразуры, головой вниз и вытянув руки по борту бронепоезда, руки с выпадающими из них револьверами»

(Юрий Олеша).

26 июля белые атаковали. Обходным маневром кавалерийский отряд казаков зашел в тыл красных и оказался у станции Верховцево. В результате бронепоезду был отрезан путь отступления, и, тем не менее, Железняков решил проскочить занятую белыми станцию. Бронепоезд пошел на прорыв, в три часа дня внезапно ворвавшись на станцию и поливая налево и направо из всех пулеметов. Железняков по грудь высунулся из командирской рубки и стрелял по врагу «по-македонски». Два револьвера у него было – маузер и парабеллум. Поезд уже миновал станцию, когда Железняков вдруг пошатнулся и упал. Рана в область грудной клетки оказалась смертельной. Не приходя в сознание, он умер на следующий день на станции Пятихатки.

«Я стояла в дверях купе, где лежал Анатолий; несколько врачей стояли возле него, – вспоминала Елена Винда. – В этот момент музыка заиграла под окном „Интернационал“. Раненый сделал последнее усилие и крикнул: „Да здравствует революция! Да здравствует советская социалистическая Россия!“».

А вот та же сцена в изложении его соратников (из некролога): «По прошествии 6-ти часов мучений дорогой Анатолий умер со словами: „Да здравствует революция!“… Он был убежден, что единственный путь спасения, ведущий ко благу и счастью всего народа, это – анархия, дающая простор народным трудящимся силам».

Из Пятихаток бронепоезд выдвинулся к фронту, а Винда повезла тело Железнякова санпоездом в Киев. Анатолия одели в штатский костюм, который он взял с собой из Одессы; морской формы у него с собой не было, а военную, пропитанную кровью, пришлось выбросить. Следующая остановка – Александрия. «Железняков лежал на столе в зале вокзала, прикрытый красными знаменами, а мимо него все шли и шли делегации воинских частей, стоявших тогда в Александрии, и даже частей, проезжавших или проходивших мимо этой станции. На другой день наш поезд отошел в Киев». В Москву Винда, по-видимому, не поехала, во всяком случае, никто не вспоминает о ее присутствии на похоронах.

Конец Япончика

«Над нами знамя с двумя костями —

Читай, кто в буквах знает толк.

Идет одесский, непобедимый,

Военно-анархистский полк.

Была бы шляпа, пальто из драпа,

А к ним живот и голова.

Была бы водка, а к водке – глотка,

Все остальное трын-трава».

(Песня из кинофильма «Оптимистическая трагедия»)

В июне 1919 года Япончик предложил свои услуги «для защиты революции». Ему разрешили сформировать из одесских бандитов батальон, который – после того, как число бойцов перевалило за тысячу – был развернут в 54-й красный стрелковый полк 3-й Украинской Красной армии имени Ленина(!). Его даже наградили серебряной саблей с революционной монограммой и именным красным знаменем. Когда началась погрузка полка в эшелон, выяснилось, что не явилось около семисот одесских воров, по дороге на фронт бежали еще несколько сот.

Улановская вспоминала, что они с мужем «подружились» с Япончиком. «Мне льстило это знакомство, а Мишке было лестно встречаться с Алешей и быть, так сказать, среди порядочных… Полк его отправили на фронт, комиссаром назначили уважаемого, образованного человека, большевика Сашу Фельдмана, бывшего анархиста с дооктябрьским революционным стажем… Рассказывают, что до фронта полк не доехал: где-то остановились, захотели пограбить, отказались воевать, и Саша Фельдман сам застрелил Мишку. А через несколько месяцев, уже при белых, в Одессе на бульваре уголовники в отместку убили Фельдмана. Позже бульвар назвали бульваром Фельдмана. Название это сохранялось до начала войны».

На самом деле все это было не совсем так. Полк Мишки Япончика был направлен на петлюровский фронт в дивизию, которой командовал Иона Якир. В воспоминаниях начштаба 58-й дивизии Владимира Попова «Полк выстроился на площади для смотра. Это было уморительное зрелище. Синие, голубые и красные галифе, лакированные сапоги и модные туфли, офицерские кителя и гражданские пиджаки, сюртуки, фуражки, кепки, папахи… Люди увешаны патронташами, пулеметными лентами, за поясами торчат кинжалы, на портупеях болтаются шашки, ниже колен свисают револьверы… Все вагоны и теплушки этого „полка“ были забиты мягкой мебелью, роялями и всякой рухлядью, именовавшейся трофеями». При первом же натиске петлюровцев, – пишет Попов, – отряды Япончика разбежались, решив, что уже «навоевались». Правда, есть и другое свидетельство (комиссара дивизии Горинштейна) – о том, что «в первом же бою 54-й стрелковый советский украинский полк под командованием товарища Винницкого обратил в бегство петлюровцев, совершил удачную атаку при помощи ручных бомб». Но после этого – свидетельства сходятся – Япончик на станции Бирзула захватил вместе со своим штабом паровоз и двинулся в Одессу, после чего командарм Якир отдал приказ о его аресте и заманил в ловушку. Япончика перехватили по пути в Одессу, в Вознесенске, там ему устроили засаду.

В Российском государственном военном архиве хранится донесение уездвоенкома города Вознесенска Михаила Синякова: «По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружия, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой. В это время, когда было приступлено к обезоружению, Японец пытался бежать, оказал сопротивление, ввиду чего и был убит выстрелом из револьвера командиром дивизиона»[36]. Через четыре часа после похорон туда прибыл комиссар полка Фельдман. «Он не верил в „глупую“ смерть Япончика, и по его требованию могила Япончика была вскрыта. Там покоилось тело „короля воров“ в матросской тельняшке и трусах. Фельдман столкнул ногой труп в яму со словами: „Собаке – собачья смерть“».

Имя Фельдмана, убитого в том же году – по всей вероятности, соратниками Япончика – носил знаменитый Приморский бульвар, до оккупации города в 1941 году. После освобождения Одессы обратно его уже не переименовали.

Япончик попал в герои бандитского эпоса, тогда как Григорий Котовский остался в памяти народной одним из самых прославленных героев Гражданской войны. В 1925 году он погиб от пули бывшего адъютанта Япончика Мейера Зайдера по кличке Майорчик. Популярное мнение, озвученное в недавнем о нем сериале – то была месть за то, что Котовский, командовавший бригадой в той же дивизии, не вступился за Япончика. Историки полагают, что он был убит «по пьянке», за что в 1926 году его убийца был осужден по чисто уголовной статье. В 1928 году Зайдера освободили с формулировкой «За примерное поведение», а в 1930 году он был убит котовцами в отместку за своего командира. Руководил убийством дважды кавалер ордена Красного Знамени и бывший одесский вор Григорий Вальдман.

Ошибка

«Известный присяжный большевистского царства Бонч-Бруевич в своих мемуарах подло оклеветал тов. Анатолия Железнякова, – писал Нестор Махно в эмигрантском анархистском издании[37]. – …Прибег в своих мемуарах к клевете и приписал вышедшему из низов народа титану революции имя бандита, убитого, якобы, в Черниговской губернии в столкновении с отрядом красноармейцев». Махно перепутал, на самом деле Бонч-Бруевич писал это о Николае Железнякове (все в той же брошюре из «Библиотеки „Огонька“»). «Железняков-старший, чуя для себя недоброе, с небольшой группой своих ближайших сотоварищей двинулся… на юг, где… присоединился к бандитской шайке, очень много накуролесил в Черниговской губернии и был убит отрядом красноармейцев, ликвидировавшим эту шайку»[38].

Версия

Надежда Улановская в своих мемуарах со слов мужа высказывала подозрения, «что убили Железнякова большевики: к тому времени, когда он попал на юг, после Октября, у них были с ним счеты как с анархистом, его объявили вне закона. Но Железняков умел воевать, значит, мог принести пользу. Заместителем ему дали большевика, после гибели Железнякова он стал командиром, но бойцы его не любили… Есть основания считать, что этот большевик его и застрелил, смертельно ранил в спину во время боя».

Обе женщины, близкие к Железнякову, не верили в то, что его сразила шальная пуля. В 1970 году Елена Винда сообщила украинскому историку Анатолию Дикому, что фельдшер, осматривавший рану (врача не было) на станции Эрастовка, сказал, что был выстрел с короткой дистанции, причем пуля револьверная. Иными словами, она имела в виду, что Железнякова убрал кто-то свой, находившийся на бронепоезде. Об этом же она в конце 1950-х годов говорила Любови Альтшуль.

Юрий Альтшуль не раз вспоминал, что приходившие к его матери друзья Железнякова были уверены, что его убили по приказу Ворошилова, командовавшего армией, в составе которой он воевал. Кто мог такое подумать и, более того, произнести вслух? Дыбенко, который в ту пору был в больших чинах? Николай Ховрин, служивший в Наркомате ВМФ, участник подъема кораблей, затонувших на Балтике и Черном море во время Гражданской? Или Павел Мальков[39], матрос, ставший первым комендантом Московского Кремля, лично расстрелявшим Фанни Каплан?

В своей книге об отце Юрий Альтшуль пишет, будто матросы, служившие в 14 армии, были недовольны Ворошиловым и хотели его сместить, поставив на его место Железнякова, о чем тому стало известно.

Ворошилов командовал 14 армией совсем недолго. Спустя месяц после назначения, в августе 1919 года за сдачу Харькова войскам Деникина его предали суду революционного трибунала. Общее мнение судей выразил один из членов трибунала Моисей Рухимович: «Командовать может ротой или батальоном. Командармом быть не может. Не умеет». Приговор, тем не менее, был мягким – его просто отстранили от командования, после чего отправили комиссаром в Первую Конную.

В памяти Юрия Альтшуля осталось то, что в разговорах гости матери организатором убийства называли начальника особого отдела 14-й армии. «Он был первым ворошиловским стрелком и большой свиньей. Он, надо полагать, догадывался, что за двусмысленные обстоятельства смерти Железняка ни с него, ни с командира не спросят». Об этом человеке – начальнике особого отдела армии – мне известно лишь то, что его звали Иваном Воронцовым, и что он сын священника и семинарист, революционер с дореволюционным стажем. После Гражданской занимал важные посты, вплоть до начальника Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ, расстрелян в 1937-м.

Так это было или не так, мы все равно не узнаем, слишком поздно. Может быть, что-то могло бы прояснить одно загадочное обстоятельство, ставшее мне известным все из того же «павловского» некролога. «Перед формированием бронепоезда имени Худякова, командиром которого он был избран, тов. Железняков вторично был объявлен властью за свою активную революционность вне закона». Вторично.

Если взглянуть на гибель Железнякова не саму по себе, то можно увидеть, как в это время большевики начали избавляться от недавних попутчиков – анархистов, левых эсеров. Не погибни Железняков в бою за Верховцево, мог он и он в армию Махно податься, – полагает историк Ярослав Леонтьев.

Среди махновцев было немало матросов. А те из них, кто не имели отношения к флоту, любили носить атрибуты флотской формы, по-матросски обматывались крест-накрест пулеметными лентами, обращались друг к другу «братишка», плясали «яблочко». Сам Нестор Махно вспоминал в эмиграции о матросе Железняке как о человеке, остававшимся «непоколебимым в своих анархических убеждениях… И мы сожалеем лишь о том, что Железняков… не разогнал вслед за Учредительным Собранием и Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным».

В июне 1919 года Троцкий объявил Махно, в ту пору начальника 7-й Украинской советской дивизии «вне закона за развал фронта и неподчинение командованию». После чего в Гуляйполе прибыла делегация во главе с Ворошиловым, но Махно, почуяв неладное, поспешил уехать на фронт, а его начальник штаба и семь командиров были расстреляны. Как кто-то заметил, погибни он вовремя (т. е. в 1919 году), пионерские дружины, вполне возможно, именовали бы себя юными махновцами. Но предусмотрительный Махно дожил во Франции до середины 1930-х годов.

В ответ на расстрел махновских командиров Маруся Никифорова направилась в Москву, чтобы убить Ленина. 25 сентября 1919 года анархисты взорвали здание Московского комитета РКП(б), где ожидалось его присутствие. Но Ленин задержался на другом совещании и не прибыл к открытию пленума, как планировал. При взрыве было убито 12 человек, в том числе В.Загорский – председатель Московского комитета партии, Бухарин был ранен.

Тем летом, по воспоминаниям Владимира Попова, «семь бронепоездов, команды которых были заражены махновщиной, прибыли в Николаев с намерением ликвидировать командование и штаб дивизии…»[40] Возможно, среди них был и железняковский. Во всяком случае, матрос-большевик Артем Кривошеев называет в своих воспоминаниях «Худякова» в числе бронепоездов, взорванных 12 августа в Николаеве «как восставшие и мечтавшие перейти к Махно».

«…Люди погибают не от пули, болезни или несчастного случая, а потому, что сталкиваются величайшие силы и летит искрами смерть». Это цитата из романа Юрия Трифонова «Старик» – о том, как в годы Гражданской войны был запущен механизм расправ с неугодными. У героя романа Сергея Мигулина – два прототипа, оба – герои Гражданской. Один – командующий Второй конармией Ф.К.Миронов, зимой 1919 года – командарм, под началом которого воевали Киквидзе и Железняков. В феврале 1921 года он был арестован по ложному обвинению – якобы умышленно не разгромил армию Махно (реабилитирован в 1960 году). Второй прототип – комкор Б.М.Думенко. Это он объединил в Первую конную армию мелкие конные отряды, командиру одного из которых, С.М.Будённому, позже приписали победы Думенко. Его расстреляли в мае 1920 года по ложному обвинению в подготовке антисоветского мятежа и убийстве комиссара Микеладзе, а реабилитировали только в 1964 году, после обращений ветеранов-конников. Так поздно, поскольку против отмены приговора выступал Маршал Советского Союза Семен Будённый, его поддержал Климент Ворошилов, который в тот период Гражданской был при Будённом комиссаром.

Мне это имя стало известно в середине 1970-х, когда в музее в Новочеркасске я увидел бюст Думенко и поинтересовался, кто это. Знакомый судья, который привел меня в музей столицы донского казачества (это было в начале 1970-х), рассказал о том, что те же ветераны или другие, не знаю, обратились с иском к самому Будённому и к редакции журнала «Дон», где были опубликованы его мемуары. С повторением старых обвинений в адрес уже реабилитированного Думенко. В их исковом заявлении немыслимого размера – 120 страниц, приводились свидетельства станичников, в том числе о причине, по какой Будённый ненавидел Думенко. В бытность Будённого командиром эскадрона в подчинении у Думенко тот приказал его выпороть. К Думенко пришла казачка в разодранном платье и пожаловалась на то, что ее изнасиловали бойцы из эскадрона Будённого, и тот устроил ему показательную порку за то, что «распустил своих хлопцев». А в ответ на протесты Будённого – «Да у меня полный Георгиевский бант, меня даже офицер при царе пальцем не мог тронуть», Думенко только посмеялся: «Да какой ты Георгиевский кавалер, Семен, фантиков себе на базаре навесил». Ветераны помнили неблаговидную роль Будённого (вместе с его другом Ворошиловым) во время судилища над Думенко, где обвинителем выступал Александр Белобородов – бывший председатель исполкома Уральского облсовета, подписавший постановление о расстреле царской семьи.

…Понятно, я поинтересовался судьбой искового заявления. Выяснилось, что его положили под сукно.

Похороны

«…Под охраной верных товарищей тело убитого героя было отправлено в центр революционного мира – в Москву», – писал Вишневский в мае 1938 года, позабыв упомянуть, что сделано это было по распоряжению Льва Троцкого. С Киевского вокзала гроб с телом покойного везли через весь город на броневике в качестве катафалка в сопровождении оркестра и толп народа. Впереди несли фотопортрет Железнякова в морской форме.

На первых полосах газет 3 августа 1919 года вышли некрологи. «Пал геройской смертью матрос Железняк, смелый боец, ненавидимый всеми врагами за разгон белоэсеровской Учредилки, бессменный фронтовик Гражданской войны» («Известия ВЦИК»). «Находясь непрерывно на фронте, все время работал рука об руку с коммунистической партией, и недаром царский генерал Деникин оценил голову тов. Анатолия в 400 000 рублей» («Правда»).

«Рука об руку»… На траурной панихиде рядом с красными большевистскими знаменами развивались черные знамена анархистов. Любови Альтшуль запомнилось, как представитель анархистов закончил траурную речь словами, обращенными к большевикам: «Мы доказали, что умеем умирать вместе с вами. Докажите вы, что можете жить с нами».

Неизвестно, кто был этот наивный оратор, возможно, Н.Павлов, автор цитируемого мною не раз некролога, которому, понятно, не нашлось места в центральных газетах. «Кому был неизвестен тов. Анатолий? – говорилось в нем. – Всеми он был любим и уважаем, как энергичная личность, боровшаяся не за жалкие государственные реформы, а за полное раскрепощение труда – Анархию… С мыслью о тебе, мы будем продолжать наше общее дело – борьбу за достижение святых идеалов Анархии».

Пышная церемония похорон, по мнению его соратников, была матросу Железняку не совсем по чину. Похороны по первому разряду наводили на подозрение, что власть таким образом отмечает память тех, с кем перед этим расправилась.

Когда за полгода до гибели Железнякова был убит в спину его друг Киквидзе, его соратники – левые эсеры тоже не верили в смерть от шальной пули. Согласно их версии, незадолго до смерти к нему в руки попали документы о подготовке на него покушения некоей «тайной боевой дружиной», приехавшей из Питерской ЧК. Через месяц после гибели Железнякова погиб схожий с ним по характеру Николай Щорс, примыкавший в прошлом к левым эсерам. Известен случай, описанный в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», как он приказал выпороть в своем вагоне членов комиссии, присланной Реввоенсоветом ревизовать щорсовский штаб. Погиб Щорс тоже от шальной пули (петлюровского пулеметчика).

Ни в годы Гражданской войны, ни сразу после, ни Киквидзе, ни даже Щорс не числились в легендарных красных командирах. В середине 1930-х годов первого из них определили на роль «грузинского Чапаева», а второго провозгласили Чапаевым же, но украинским. «Нужно, чтобы у украинского народа был свой Чапаев», – распорядился Сталин. О нем, как и о матросе-партизане, была создана песня, на слова того же Михаила Голодного.

Шел отряд по берегу, шел издалека,

Шел под красным знаменем командир полка.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

…Тишина у берега, смолкли голоса,

Солнце книзу клонится, падает роса.

Лихо мчится конница, слышен стук копыт,

Знамя Щорса красное на ветру шумит.

Да что там «украинский» или «грузинский Чапаев», с самим Василием Чапаевым, примыкавшим когда-то к саратовской группе анархистов, с ним ведь тоже не все ясно. Во всяком случае, все до единого очевидцы его гибели, которые могли видеть, как раненый комдив плывет через реку и тонет, сраженный белогвардейской пулей, остались там же, на поле боя, и никто не знает, откуда взялась эта каноническая версия.

Надгробная надпись

Похоронили Железнякова не «под курганом, заросшим бурьяном», а на Ваганьковском кладбище в Москве, между захоронениями Николая Баумана и Василия Киквидзе.

«…Над могилой Железнякова стаял снег. В небе звенят серо-серебристые боевые самолеты. За стеной кладбища, на стрельбище, стучат пулеметы; с Ходынского поля ветер доносит пение молодых красноармейцев и раскаты ротных батальонных ответов: „Зрас-с!..“» (Всеволод Вишневский). Самолеты, пулеметы…

«Веселые песни

Поет Украина,

Счастливая юность цветет.

Подсолнух высокий,

И в небе далекий

Над степью кружит самолет».

В 1938 году вместо скромного надгробья на могиле установили памятник из черного мрамора: «Герой Гражданской войны Анатолий Григорьевич Железняков (партизан Железняк)».

Железняков никогда не был партизаном. Партизаном он стал в песне Матвея Блантера на стихи Михаила Голодного – так искусство иной раз побеждает правду жизни. А откуда взял партизана автор слов? По версии украинского историка А.Дикого, это результат ассоциирования в народной памяти образа матроса Анатолия Железнякова с неким партизаном матросом по имени Андрей Железняк, тоже погибшим в 1919 году.

«…Имена таких народных героев, как Чапаев, Щорс, Руднев, Пархоменко, Лазо, Дундич, матрос Железняков и многих других будут постоянно жить в сердцах поколений… Они вдохновляют нашу молодежь на подвиги и героизм и служат прекрасным примером беспредельной преданности своему народу, Родине и великому делу Ленина-Сталина». Лет через двадцать после похорон имя Сталина с могилы было стерто, но следы его до сих пор видны.

Надгробную надпись редактировал Ворошилов, которого друзья Анатолия Железнякова считали виновником его гибели.

Люба

Вернемся к Любе Альтшуль. С 8 ноября 1917 года она работала в Смольном, в справочном отделе, а в марте 1918 года вместе с переехавшим революционным правительством оказалась в Москве, в Кремле, в техническом аппарате Совнаркома. В конце марта – начале апреля 1919 года она отправилась к Железнякову через фронты, из Москвы в Одессу. Помог ей туда попасть Дыбенко, захвативший на время своими двумя бригадами Крым и фактически ставший там военным диктатором. К Любе с участием отнеслась и «крымская царица» Александра Коллонтай.

То ли в тот момент Винды рядом не было (она уезжала на время в Киев), то ли Железняков ее на время отставил. Спустя девять месяцев после той поездки, 21 декабря 1919 года в Москве у Любы родился сын Юрий. По отчеству она записала его Викторовичем, присвоив отцу ребенка любимое имя матроса Железняка.

Ее анархистское прошлое аукнулось ей после окончания Гражданской войны. Анархистов стали преследовать, и это при том, что сами они с большевиками уже не боролись, терпеливо ожидая обещанной Лениным эволюции «диктатуры пролетариата» в сторону «отмирания государства». Понимали, что все их надежды на «стихийную анархизацию масс трудящихся» по Петру Кропоткину не оправдались. Сам теоретик анархо-коммунизма последние два года жизни тихо прожил в подмосковном Дмитрове, откуда 10 февраля 1921 года на Савеловский вокзал прибыл траурный поезд с его телом.

Гроб был выставлен в Колонном зале Дома Союзов, около него в почетном карауле стояли немногие остававшиеся на свободе соратники Кропоткина. Дочь Кропоткина Александра направила письмо Ленину с просьбой об освобождении в день похорон анархистов, сидевших в московских тюрьмах, хотя бы на несколько часов. От тех, кто сидел на Лубянке, в свою очередь, в президиум ВЧК поступило заявление: «…Мы, анархисты, заключенные во внутренней тюрьме В.Ч.К., считаем возможным выразить наше желание отлучиться из тюрьмы (под честное слово) на похороны нашего учителя».

По свидетельству анархистки, в последующем многолетней узницы ГУЛАГа Татьяны Гарасевой, она и другие студенты-анархисты подали в ЧК список, по которому их должны были арестовать, если бы отпущенные с Лубянки решили скрыться. Отпустили только семерых из нескольких десятков узников внутренней тюрьмы ВЧК (среди них был и упоминавшийся здесь Всеволод Волин). Траурное шествие прошло от Охотного ряда до Новодевичьего кладбища, после похорон все отправились на гражданскую панихиду в свой клуб, а вечером добровольно вернулись на Лубянку. «Обросшие, бледные, они напоминали каторжников царских времен», – так Анатолий Горелик так описывал в своих воспоминаниях впечатления от вида временно освобожденных. Но духом они не пали, по пути распевали крамольные частушки.

«Наш Ленин испугался,

Издал манифест:

Мертвым все почести,

Живых под арест».

В эти самые дни Любка пребывала поблизости – в тюрьме Московского губернского отдела ВЧК в Большом Кисельном переулке, куда она была доставлена 8 февраля 1921 года. Правда, по добытой ее сыном справке Министерства безопасности РФ от 30 июня 1993 года, арестована Люба была 20 октября 1921 года, в Брянске, за участие в контрреволюционной организации анархистов. Как она оказалась в Брянске? Со слов ее внука, она бежала туда из Москвы, из-под ареста. Оттуда Люба была под конвоем препровождена обратно.

Согласно семейной легенде, переданной мне ее племянницей, красноармеец Александр Афанасьев, командированный сопровождать Любу в Москву, встретил ее сестру Раю и влюбился в нее. И с того же 1921 года они стали жить в гражданском браке.

4 января 1922 года, по постановлению президиума ВЧК, Люба была выслана на два года в административном порядке в Архангельскую губернию. Обвинили ее в принадлежности к контрреволюционной организации анархистов и проживании по фиктивным документам. Встретила она приговор голодовкой, даже двумя – в январе и феврале 1922 года.

Двухгодовалый сын был заблаговременно оставлен Любой у родителей в Мозыре. Только-только там все успокоилось. В Гражданскую войну город занимали то красные, то белые, то немцы, то поляки, то петлюровцы, то различные банды. В этой чехарде отец Любы Абрам Лейбович чудом остался жив: в момент отступления кого-то из них отца Любы, по словам родных, «практически повесили», но его успели вытащить из петли, он чудом остался жив.

По прибытии в Архангельск ее заключили в Пертоминский лагерь – один из первых советских концлагерей. Еще до их создания новая власть показала северянам свой нрав. 22 февраля 1920 года архангельские рабочие и матросы устроили торжественную встречу члену Реввоенсовета 6-й армии Николаю Кузьмину, прибывшему в город с двумя батальонами красноармейцев. Согласно рассказу современника, «представитель депутации от Судоремонтного завода… обратился с приветственной речью к Кузьмину, в которой сказал, что он является председателем рабочего комитета завода. На это Кузьмин ему ответил, что теперь в Советской России нет нигде комитетов… что теперь есть государственные предприятия». Другой активист, матрос с броненосца «Чесма», «начал было протестовать перед Кузьминым против такого образа правления в Советской России, говоря, что они не для того свергли иго белых в Архангельске… На этом слове оратор был прерван Кузьминым сильным ударом по уху, от которого матрос упал на землю…»[41].

Пертоминский лагерь, куда она попала, был еще не худшим. Другой – Холмогорский, созданный чекистом М.С.Кедровым исключительно для массовой ликвидации белого офицерства – фактически был лагерем смерти. «Кедров был тот самый Шигалев, предсказанный Достоевским», – припечатал его Шаламов в рассказе «Экзамен». Не меньше зверствовала его жена Р.А.Пластинина (Майзель), собственноручно расстрелявшая больше ста человек.

В Пертоминском лагере 18 ноября 1922 года Любе дали отпуск – с правом выезда на родину в Мозырь, чтобы отвезти заболевшего туберкулезом сына на лечение в Сухум, где жили ее родственники. Тогда это было возможно – времена были вегетарианские. Согласно архивной справке, «из отпуска Альтшуль Л.А. вовремя не вернулась». На самом деле, как следует из архивных документов, она просила продлить отпуск, и в декабре 1922 года от имени Комитета помощи заключенным за нее ходатайствовала Екатерина Павловна Пешкова, первая жена Максима Горького. «По справке 23.XII.22 отказано».

В Архангельск она вернулась вместе с сыном. Тем временем известный нам Кедров ликвидировал Соловецкий монастырь и создал там Соловецкий лагерь принудительных работ, впоследствии – Соловецкий лагерь особого назначения. Туда одной из первых – на один год – попала Люба. Согласно постановлению комиссии НКВД от 7 сентября 1923 года, ее отправили на Соловки за соучастие в побеге анархиста Ивана Чарина из архангельского концлагеря. Как именно Люба содействовала его побегу, не известно. Известно лишь, что побег оказался неудачным, Чарина приговорили к трем годам лишения свободы и тоже отправили на Соловки, где заключенные анархисты избрали его своим старостой. Упоминание о нем есть в «Очерках о Соловках» эмигранта Ивана Савина. «Заключенные умирают совершенно беспомощно, главным образом от цинги, туберкулеза, систематического недоедания, малярии, разрыва сердца. Очень много случаев психических заболеваний (много шуму наделало сумасшествие анархиста Чарина)».

Как рассказывал Юрий Альтшуль, «когда оглашающие приговор товарищи ей сообщили, что она не может взять с собой на Соловки ребенка, Люба начала сына душить. Сказала, что задушит на глазах высокого собрания, если им не разрешат поехать вместе». Ей разрешили. Люба поехала на Соловки с большой медной ванночкой – чтобы купать ребенка. В его памяти сохранилось, как «то один, то другой из конвоиров заходил в своих высоких сапогах в море почти по колено и на штык накалывал плавающие вокруг морские звезды». У них дома в Москве, в Мажоровом переулке «еще долго хранились эти высушенные звезды с дырками посередине».

Другая анархистка

Могло быть и хуже. Спустя семь лет еще одна анархистка, Евгения Маркон[42] – попала туда же, на Соловки, за то, что готовила побег оттуда мужа, «анархиствующего литератора» Александра Ярославского. Ее история примечательна тем, что Евгения, профессорская дочь, гимназистка-революционерка, по идейным соображениям в 1928 году «пошла в шпану». Ночной квартирой девушки стала трамвайная будка на месте будущей станции метро «Площадь Революции». А днем 26-летняя выпускница философского факультета Петроградского университета «стала ходить по зубным врачам и в прихожих обшаривала карманы висящих там пальто, ища оставленных по карманам денег, и, когда удавалось незаметно проскользнуть в дверь, – выносила и самые пальто, шапки, шляпы». Оказавшись на Соловках за приготовление побега заключенного, она – согласно приговору выездной сессии Коллегии ОГПУ – «систематически вела антисоветскую агитацию среди заключенных, старалась вызвать у последних антисоветское настроение, призывая их к отказу от работ, написала на груди „смерть чекистам“ и ходила с этим лозунгом». Расстреляли ее еще и за то, что однажды от слов перешла к делу и запустила булыжник в одного из лагерных начальников.

Отец ГУЛАГа

В тот же год, когда Люба попала на Соловки, там оказался примечательный арестант, в будущем сыгравший огромную роль в становлении всего ГУЛАГа. Одесский коммерсант Нафталий Френкель, в свое время сотрудничавший с Мишкой Япончиком и, как и тот, участвовавший в нескольких боях Гражданской войны, после ее окончания создал собственную банду. Осудили же его (смертный приговор в последнюю минуту был заменен десятью годами) за вымогательство и за контрабанду. Правда, всю контрабанду, как нам известно от Ильфа и Петрова, делали в Одессе, на Малой Арнаутской улице. Так вот, это не кто иной как Френкель создал на той самой Малой Арнаутской артели, где шили модную одежду под маркой известных европейских фирм.

Появление Френкеля на Соловках стало началом ГУЛАГа. До этого лагеря использовались только для изоляции «врагов народа», а по инициативе Френкеля на Соловках заработали мастерские по пошиву обуви и одежды. Он убедил лагерное начальство, что система лагерей может стать источником поступлений в казну.

Немногим позже его поставили руководить строительством Беломорканала, где работало до 100 тысяч заключенных, а смертность достигала 700 человек в сутки. Приведу рассказ современника о том, как ему удалось не дать присвоить свою славу другим. «По каналу решил проехать Сталин… Его сопровождал Ягода. Рассказы Ягоды были, наверное, немногим интереснее стандартных газетных статей. Сталин скучал. Вдруг на одной из пристаней, вопреки всем предосторожностям, появился начальник работ. По замешательству и какому-то необычному, хотя и прикрытому, оживлению Сталин понял, в чем дело, и велел впустить его на пароход. И дальше Френкель, обладавший емкой памятью и хорошей, образной речью, рассказал Сталину о работах, о местности – и произвел на него огромное впечатление. Сталин приказал дать ему орден Ленина и генеральское звание (дивизионного инженера)»[43].

Френкель прожил долгую жизнь и умер в своей постели, в отличие от того же Дыбенко. Тому в конце 1930-х, в преддверии расстрела, было поручено курировать выполнение плана заготовок древесины в системе ГУЛАГа. После чего его обвинили в участии в военно-фашистском заговоре в РККА вместе с Тухачевским, которого он сам незадолго до этого – в составе специального судебного присутствия – отправил на расстрел.

Мажоров переулок

С 1924 года Люба живет в Москве, вместе с семьей сестры и сыном, в двух комнатах коммуналки бывшего барского дома с мраморным камином в Мажоровом переулке. Родителям удалось эмигрировать – в семье сохранилось воспоминание, как отец из окна отходящего поезда двумя руками показывал фигуры из трех пальцев покидаемой родине.

Любе было всего 23 года, столько, сколько и студенту из смеляковского стихотворения. Почему-то я представляю Любу, которая, по словам родных, была веселой хохотушкой, похожей на воспетую Ярославом Смеляковым ее тезку.

«Посредине лета

высыхают губы.

Отойдем в сторонку,

сядем на диван.

Вспомним, погорюем,

сядем, моя Люба,

Сядем посмеемся,

Любка Фейгельман!

…

Мне передавали,

что ты загуляла —

лаковые туфли,

брошка, перманент.

Что с тобой гуляет

розовый, бывалый,

двадцатитрехлетний

транспортный студент».

Когда ей было немногим за тридцать, Люба вышла замуж, вскоре у Юрия появились брат и сестра.

«…Стираная юбка,

глаженая юбка,

шелковая юбка

нас ввела в обман.

До свиданья, Любка,

до свиданья, Любка!

Слышишь?

До свиданья,

Любка Фейгельман!»

Люба поступила работать в химическую артель, где «за вредность» платили приличные деньги, и, возможно, вместе с сестрой Раей занималась «общественной работой». У Раиных детей сохранилась выданная 15 сентября 1935 года справка. «Дана т. Афанасьевой Р.О. в том, что она в течение двух лет работала по заданию Ленинского Р.С. СВБ в качестве организатора ячейки СВБ по неорганизованному населению». СВБ – это Союз воинствующих безбожников, а представитель «неорганизованного населения» – занимавшая одну комнату в той же коммуналке соседка Наталья Александровна, у которой в «красном углу» были иконы и лампадка.

Юрий Альтшуль вспоминал, что, начиная с его дошкольных лет, в гостях у матери бывало много матросов. Он «плохо слушал их рассказы – дети обычно равнодушны к родительской жизни». Единственное, что ему запомнилось – рассказы о матросе Железняке. Слышанные в детстве, задолго до того, как запели песню о матросе-партизане. Когда он впервые ее услышал, в памяти всколыхнулись материнские байки, и он спросил у матери, не тот ли это Железняк, которого часто вспоминали ее гости. Отвечала она уклончиво. Люба опасалась нового ареста, предполагая, что поводом может стать ее дружба с «врагом народа» Дыбенко, другом Железнякова. Останься тот жив, схоже могла сложиться и его судьба.

В 1939 году Юрия призвали в армию. Он успел поучаствовать в «той войне незнаменитой» – с финнами на Карельском перешейке. Когда началась новая, большая война, поступил в военное училище и в ноябре 1941 года, после ускоренного курса, уже воевал под Москвой. В феврале 1942 года участвовал в танковом десанте в тыл немецких войск на Варшавском шоссе. Один из эпизодов того десанта он позже описал в повести «Взвод лейтенанта Железнякова»: «…Не каждому на войне выпадает счастье умереть за город, хотя бы и за малый. Чаще, намного чаще солдатская жизнь обрывается в бою за бугор, за опушку леса, за безымянный мост на безымянной дороге. Тысяча сто пятьдесят четвертому полку повезло. Он должен был умереть за город Юхнов»[44].

Раз уж пришлось упомянуть эту повесть, забегу немного вперед и скажу, что в 1960-е, время «лейтенантской прозы», Юрий стал писать прозу под псевдонимом Юрий Туманов. В каждом его рассказе и в каждой его повести главного героя, юного лейтенанта, обязательно зовут Виктор Железняков. И всякий раз сюжет построен на том, что главный герой Железняков совершает прекрасные поступки, не укладывающиеся, однако, в рамки законопослушания

Из одного из его наградных листов я узнал, что когда 6 октября 1943 года в бою за деревню Барсуки вышел весь запас снарядов, он «поднял весь личный состав батареи в штыковую атаку и уничтожил до 30 солдат и офицеров противника». Награжден орденами Боевого Красного знамени, Красной звезды, медалями. На Одере, уже будучи командиром артдивизиона, был тяжело ранен и вернулся в Москву в 1945 году на костылях, в свои 25 лет – инвалид Великой Отечественной войны.

Всю войну он направлял свой офицерский аттестат матери, благодаря ему, младшие дети нормально росли. После войны сын анархистов решил стать юристом и поступил в заочный юридический институт, а после окончания остался в нем работать в учебной части, потом перешел на преподавательскую работу. Там же встретил будущую жену Миту (Риту), всю войну прослужившую в частях ПВО. Правда, у той был жених, но бравый майор начал методичную осаду: почти ежедневно с младшей сестренкой приходил к ее дому, а в конце концов просто «украл» ее паспорт. Пришлось ей покориться судьбе.

Спустя два года случилась неприятность. Весной 1951 года пришел участковый и вызвал мать в милицию, в паспортный стол. Оттуда та «вернулась с новым паспортом – документом прокаженного», по нему ей запрещалось жить в Москве, Ленинграде и других крупных городах. «Ох, как вскипел отставной полковой командир, бессменный фронтовик, четыре года не выходивший из окопов Отечественной войны, – вспоминал Юрий Альтшуль, – происходящее показалось чудовищной несправедливостью. – Мою мать – куда? А я только что пришел с войны – это что-нибудь, как мне казалось, да значило… Я не мог прийти в себя: за что все-таки мою мать высылают?» «Сами должны понимать, товарищ майор», – услышал он от милицейского начальника и, понятно, стушевался.

Так эта история описана в его книге. В семье же ее знают несколько иначе. С привезенным с фронта трофейным испанским пистолетом Юрий пришел в милицию, ворвался к начальнику паспортного стола и обозвал его тыловой крысой. Тот оказался приличным человеком и не стал звать на помощь, сказал только – оружие убери! На всякий случай, Альтшуль, вернувшись домой, пропитал маслом тряпку, завернул в нее пистолет и закопал на пустыре, впоследствии застроенном «хрущёвками».

Бесстрашный человек, как о нем вспоминают родные и коллеги. Он мог не подать руки стукачу, сказать в лицо негодяю, что о нем думает, и вообще не лез за словом карман. В этом отношении Юрий пошел не только в отца, но и в маму – та, говорят, отличалась прямотой.

Примерно в то же время в стране начались аресты немногих уцелевших анархистов. В 1949 году, невзирая на заслуги, был арестован друг Железнякова Александр Улановский. Незадолго до того он написал письмо Сталину, где напоминал о совместно проведенной ссылке в Туруханском крае, – не помогло. В советских лагерях оказалась вдова Махно Г.А.Кузьменко, вернувшаяся после войны на родину. В 1950 году была арестована известная писательница Евгения Таратута – из-за того только, что была дочерью анархиста, расстрелянного еще в 1937 году.

Любови Абрамовне в 51 год удалось уехать из Москвы вместе с десятилетней дочкой Ириной. Прямо перед отъездом умер ее муж. Сын Виктор остался в Москве, он уже работал и учился. Виктор – ее любимое имя, выдуманное отчество одного сына и имя другого. Это имя младшего брата матроса Железняка, которого тот особенно любил и использовал его имя для легенды («Викторский» и «Викторс»). Виктор Железняков – единственный из братьев, кто получил военное образование. Он тоже умер молодым – служил командиром корабля на Балтийском флоте и однажды, когда в шторм сильной волной смыло за борт матроса, сам бросился за ним в воду. Матрос был поднят на борт и остался жив, а его спаситель умер от переохлаждения.

Провожая мать в ссылку, Юрий спросил, что она думает о ее причинах. «Припомнили мне Железняка», – был ее ответ. Так он узнал, кем был его отец, о котором прежде мать никогда не рассказывала.

Три года Любовь Абрамовна провела в Брянске. Там ее осмелился навестить Николай Ховрин, для капитана первого ранга поехать к ссыльной было отчаянным поступком.

Она Ленина видела

А когда остальные члены семьи об этом узнали? Всем внукам Любы я задавал этот вопрос, прямым и внучатым племянникам – никто этого момента не помнит. «Я себя не воспринимаю внучкой матроса Железняка», – сказал мне единственная дочь Юрия Викторовича. Отец никогда не говорил на эту тему, хотя впервые она услышала о Железнякове (как о деде) от кого-то в семье в конце 1950-х. Это было, когда они еще жили в тех же двух комнатах в Мажоровом переулке. В тесноте, вместе с бабушкой (она вернулась в 1954-м, и ее больше не трогали) и ее повзрослевшими детьми. Еще она помнит, как часто у них останавливались на ночлег друзья отца – фронтовики, они спали в их единственной комнате за занавеской. Бабушка спала на досках, еще до войны получила травму, вырос горбик, внук Саша помогал ей надевать корсет. Я с ним тоже разговаривал, он вспомнил, как его в детстве поразило то, что бабушка видела, и не раз, Ленина. В столовой Смольного обедала от него через стол. Сохранилась справка: «Альтшуль Л.А. с 8 ноября 1917 работала в Смольном, в справочном отделе».

Начала она что-то о себе рассказывать только в 1960-е, прежде считала это опасным. В самом конце 1950-х годов, уже в оттепель, к ней пришел и в присутствии сына взял интервью журналист Евгений Мар, автор книги «В гостях у Ленина» и «документальных рассказов о героях-тружениках первых пятилеток, о великих стройках нашего времени». Он занимался подготовкой первого (и, как оказалось, последнего) сборника воспоминаний об Анатолии Железнякове[45]. С ним поделились рассказами те немногие из знавших «матроса-партизана», кто были к тому моменту живы – его сестра Александра, Николай Хохрин, Елена Винда и Любовь Абрамовна. Опубликованные тексты, понятно, носят парадный характер, и все же что-то можно оттуда почерпнуть. Там же – отрывки из дневника Железнякова, хранившегося у вдовы лидера Рабочего союза анархистов Петрова-Павлова, правда, они обрываются на Февральской революции. Может, он продолжал вести дневник и позже, и когда-нибудь его обнаружат?

Евгений Мар сказал тогда Юрию Альтшулю: «Железняков канонизирован, и в отступление канона о нем никто никогда не напишет». Вероятно, именно тогда он и решил, что когда-нибудь сам напишет правдивую историю жизни отца. Ему удалось реализовать свой замысел в 1993 году.

Суд

К сорокалетию Великого Октября о Железнякове вспомнили советские пропагандисты. Объявилась и объявила себя настоящей вдовой героя Елена Винда. Та, которую Юрий Альтшуль называл с присущей ему прямотой «походно-полевой женой». Матрос Железняк и вправду свои отношения с ней (как и с Любой) не оформлял, но в то время это было не очень-то принято. Правда, захотел бы – мог оформить. 25 марта 1918 года в газете «Правда» было опубликована информация о браке Александры Коллонтай и Павла Дыбенко. Ее инициатором якобы был сам Ленин: он счел важным открыть первую советскую книгу актов гражданского состояния записью об их регистрации.

«Жёны бойцов Красной армии получали пайки, и Алёша решил меня узаконить, – вспоминает Улановская. – Железняков выдал мне справку, что такая-то является женой бойца бронепоезда имени Худякова».

Такой справки у Елены Винды не было. Тогда она решила через суд стать официальной вдовой героя, пусть и спустя 40 лет после его гибели.

Правда, и мать Железняка (к тому времени Марии Павловны уже не было в живых), и его сестра Александра Григорьевна считали его женой Любу, верили, что она растит их наследника. Юрий помнил прикосновение рук Александры Григорьевны (свои ее звали Саня), не раз его обнимавших. Саня в свидетели не пошла, как Винда ее ни уговаривала. Тогда истица отправилась к Любе.

Положение вдовы матроса Железняка сулило немалые дивиденды. Возможно, Винду вдохновлял пример Фрумы Ефимовны Ростовой-Щорс, в прошлом Хайкиной. Той самой Хайкиной, с которой столкнулись Тэффи с Аверченко, Ростова – это была ее партийная кличка.

Дважды ее жизнь сделала крутой поворот. Первый раз – в 1917 году, второй – в 1919-м. «Скучна безобразной скукой была твоя жизнь, – писала о ней Надежда Тэффи. – Никуда не ушагала бы ты на своих коротких ногах. Для трудной дороги человеческого счастья нужны ноги подлиннее… Дотянула, дотосковала лет до тридцати, а там, пожалуй, повесилась бы на каких-нибудь старых подтяжках или отравилась бы ваксой – такова песнь твоей жизни. И вот какой роскошный пир приготовила для тебя судьба! Напилась ты терпкого, теплого, человеческого вина досыта, допьяна».

После гибели Щорса она, как и Винда, сопровождала гроб с телом мужа, только не в Москву, а в Самару. Но на этом сходство между ними заканчивалось. Спустя полгода после гибели Щорса (август 1919 года) у нее от него родилась дочь Валентина. «Данных о регистрации брака с Щорсом не имеется», – написано о ней в Википедии. Тем не менее, она до самой смерти в 1977 году «работала» вдовой Щорса. Да так вжилась в эту роль, что давала советы художникам, композиторам и самому Довженко – как тот должен изобразить ее мужа в своем знаменитом фильме, выступала перед молодежью с рассказами о героизме.

Правда, у Елены Винда не было ребенка от героя, он был у другой. И Елена решила сделать так, чтобы эта другая пошла свидетельствовать в суд в ее пользу. И приехала Любу в этом убедить. Начала она с того, что поставила ее с собой на одну доску: «Ты была первой женой, я – последней». Но ее могут признать таковой, а Любу – никогда. «У тебя-то шансов нет, – уговаривала она, – ты что, Люба, не понимаешь, что советский суд никогда не признает еврейку женой героя Октября?» Люба все понимала, она многое прошла за минувшие годы – и Соловки, и ссылку. Она всю жизнь провела в страхе, не привыкла высовываться, к тому же всего несколько лет минуло с «Дела врачей».

Правда, жены-еврейки были у Сергея Кирова, Климента Ворошилова и даже у Александра Поскребышева, и это если не считать Николая Бухарина, Николая Ежова, Алексея Рыкова. Давно замечено – революционеры из народа почему-то предпочитали в качестве спутниц жизни дворянок или же женщин из-за черты оседлости. «Матрос-партизан» выбрал оба варианта сразу. Верность женщине не была его сильной стороной.

«Высокая, худая женщина в темном облегающем платьекостюме ходила по комнатам на негнущихся худых ногах, стуча каблуками каких-то мужских башмаков», – вспоминал Юрий Альтшуль, присутствовавший при ее беседе с матерью. Никакого сравнения с виденной им фотографией Елены Винда 1920 года, откуда «сияло прекрасное женское лицо чуть ли не неземного очарования».

Чем она занималась все сорок лет после гибели Железнякова? В архиве мне удалось обнаружить о ней совсем немногое – осенью 1922 года Винда Елена Николаевна работала в Наркомате Рабоче-крестьянской инспекции. Видно, совсем недолго. «А я сразу в армию, – рассказывала она в доме Альтшулей. – А в армии им меня не достать». Видно, боялась, что если будет на виду, – рискует: «эксплуататорское происхождение» (дворянка), да к тому же связь с анархистами. И только на излете 1950-х решила, так сказать, «разоружиться перед партией». Больше бояться было нечего – наступила оттепель.

Винда добилась своего, Люба сказала, что ни на что не претендует. Юрий в их разговор не вмешивался, хотя ему многое в нем не понравилось. И особенно то, как та «рассказывала, рассказывала о каких-то воинских частях, где служила чуть ли не четверть века с небольшими перерывами, то ли на ссылки, то ли на другие конфликты с властями». Он так и не понял, кем же и где она служила. По его предположению, «санчасть дивизии, армейский госпиталь, политотдел какой-нибудь».

«Эта поганая страна всем нам кругом должна», – сказала Винда. Его покоробило – как же можно называть поганой страну, за которую полегло столько его товарищей. «Что-то мы должны с нее стребовать, – продолжала она. – Тебе, Люба, ничего с них не взять. Ну а мне, я думаю, должно обломиться».

И «обломилось». Повышенная пенсия и ключи от отдельной квартиры в Москве на бульваре Железнякова. «С паршивой овцы хоть шерсти клок» – так она прокомментировала это событие. Всего лишь «шерсти клок» – это потому, что вдове Щорса «обломилось» побольше, та получила квартиру в правительственном «Доме на набережной».

«Грянули впоследствии всякие хренации,

Следователь-хмурик на пенсии в Москве,

А справочку с печатью о реабилитации

Выслали в Калинин пророковой вдове».

Любови Альтшуль, в отличие от героини песни Александра Галича, никто справку о реабилитации не высылал. Уже после смерти мамы Юрий начал писать запросы в архивы и только в 1993 году добился ее реабилитации. Умерла она в 1977 году, на 77-м году жизни – «в шесть часов утра, никого не беспокоя, перемыв всю посуду». Это – из написанной им полтора десятилетия спустя повести «Жизнь и смерть матроса Железняка». Ее предваряет посвящение: «Моей матери – несгибаемой Любови Абрамовне Альтшуль, которую не сломили ни каторга, ни ссылки, ни тяжкая жизнь. Все свои земные годы работавшей на износ, через силу, всем нам в помощь…».

Что еще я услышал от родных о Любови Альтшуль? Что иногда тосковала по родным, уехавшим сразу после революции то ли в Америку, то ли в Палестину (в 1962 году до нее чудом дошло коротенькое письмо из Израиля от брата Хаима, но связь не была поддержана).

В 1995 году Юрий Альтшуль решил сообщить о своем родстве главному редактору «Общей газеты» Егору Яковлеву. По его письму к нему приехали журналист и историк, выслушали, съездили с ним на могилу отца[46]. Отца ли? Никаких подтверждающих документов, понятно, не существует. Но, думаю, это правда. Ведь он молчал в те годы, когда мог использовать это обстоятельство себе на пользу – ему бы могли поверить. На старости лет это ему ничего не давало, лишь расставляло точки над i. Перед смертью, наступившей 12 июля 1996 года.

Нетерпеливые

«…Современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить? Категорические советы, пророчества и проклятья раздавались в стране и за границей, на полутайных собраниях, в многошумных газетах, модных журналах, в кинжальных подпольных листках. Одни находили причину темной российской хвори в оскудении национального духа, другие – в ослаблении державной власти, третьи, наоборот, в чрезмерном ее усилении…» Эта цитата из трифоновского «Нетерпения» – на все времена, хотя время, о котором там говорится – 70-е годы позапрошлого века. Именно в них Юрий Трифонов обнаружил то «состояние смутного нетерпения и ожидания чего-то», которое охватывало молодых людей и тогда, и в преддверии 1917 года.

От нетерпения – лишь шаг до злодейства. Как говорил Григорий Померанц, «дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело». У Железняка ничто вроде бы не предвещало того, что с ним потом случилось. Шел в комнату, попал в другую, увлекся идеей свободы и сам же принял участие в ее уничтожении, противник насилия стал его участником. В смутное время такое случается, революции приносят всеобщее озлобление, выплеск всех пороков.

Было время, когда матроса Железняка и его соратников изображали ангелами, ему на смену пришло другое – мифы о революционерах-злодеях вновь заслонили их реальный образ… Он не был ангелом, каким его изображали в советское время, и не был злодеем, каким стали – в постсоветское. «Я знал интеллигентного матроса, который, говоря со мной о коммунизме, привлек в качестве метафоры синюю птицу счастья из Метерлинка – Анатолия Железнякова», – вспоминал Юрий Олеша, знавший его по Одессе.

Все герои описанных событий давно ушли в небытие. Самой реальной из них осталась та самая бронзовая фигура на «Площади Революции», которая к самому матросу Железняку имеет весьма отдаленное отношение. И может показаться, что ничего, кроме праздного интереса, его судьба не вызывает. Но это не так.

История повторяется. Каждое время вызывает к жизни свое собственное нетерпеливое поколение, которое мучается от несвободы и окружающего вранья. Поначалу – наивных идеалистов, не умеющих смириться с тем, что не могут влиять на происходящее в стране. А потом – возможны варианты.

Именно тревога за них, а не вялое перелистывание пожелтевших от времени биографий, заставляет снова и снова вглядываться в лица, замыслы и судьбы людей, ушедших в историю. Те идеи и взгляды, что сформировали и толкали на участие в исторических событиях героев этой главы, по-прежнему популярны и соблазнительны.

Нынче, на новом историческом витке, но старых дрожжах возрождается увлечение анархическим учением, оно вновь привлекает молодых и втягивает их в жерло следующего просыпающегося вулкана. Как ни странно, их не так уж мало. На окраинах моногородов и поселков давно не осталось никакой уличной политической активности, кроме анархистов. Дома исписаны анархистскими лозунгами и ссылками на их сайты. И матрос Железняк не забыт, его фото стало логотипом ежегодного анархо-феста «Черный Петроград».

Что будет с ними дальше? Кто-то примирится с существующим положением вещей и примется укреплять государство, как один из нынешних представителей официоза и депутат Госдумы, а в перестройку – анархист и почитатель Махно. Другие – не читают Кропоткина, а готовятся к гражданской войне, как те «фигуранты» дела «Сети» (организации, признанной судом террористической), что проводили тренировки по тайскому боксу в Арбековском лесу под Пензой. Там стоит памятник 17-летнему анархисту Николаю Пчелинцеву (однофамильцу одного из осужденных), повешенному в 1907 году за убийство жандармского унтер-офицера. Название страйкбольной команды «5.11» новых анархистов, по одной из версий, отсылает к дате его казни.

Российский анархизм ожил три десятилетия назад. Поначалу он был, по словам исследователя Николая Митрохина, мирным и травоядным, разговоры о «батьке Махно» не перерастали ни в какие насильственные действия. Позже движение отчасти переродилось – значительная часть коммуникаций перенесена в подполье, начались тренировки с оружием, в конце концов выстрелившим в рязанском лесу.

По историку-марксисту Михаилу Покровскому, история – это политика, обращенная в прошлое. Боюсь, дело обстоит с точностью до наоборот, история – это политика, обращенная в настоящее. Поэтому мне и захотелось узнать и рассказать, как там было на самом деле.

Глава 8

Иностранный консультант

Лето 1989 года, Москва

К немолодой русской актрисе приехал в гости американец, историк из Калифорнии Майкл Гелб. Время было уже не то, чтобы бежать от иностранцев как черт от ладана, но еще и не то, чтобы раскрывать им свои объятья. Во всяком случае, актриса отказалась встречаться с ним наедине, и гостя сопровождала сотрудница московского НИИ киноискусства. Это ее сын настоял на том, чтобы диалог был при свидетелях – береженого бог бережет.

Актрису звали Эмма Цесарская. Она была кинозвездой, первой советской кинозвездой, прославившейся еще до Любови Орловой и других знаменитых киноактрис 1930-х, и, наконец, просто красавицей. После трех часов разговора и трех чашек чаю, Эмма призналась американцу, что порой «боялась смотреть в зеркало, так была красива».

Майкл Гелб явился порасспросить ее о событиях, с момента которых прошло больше полувека. А, точнее, о ее отношениях с американским инженером, когда-то приехавшим в СССР главным образом за тем, чтобы с нею встретиться. Гость вслух перевел какие-то отрывки из его мемуаров, и Цесарская не стала скрывать, что тронута и польщена прочитанным. Разумеется, она помнила этого человека. Особенно запомнилась глупое выражение его лица при первой встрече в 1932 году, где-то рядом с Кузнецким мостом. Поначалу она приняла его за одного из множества назойливых поклонников и попыталась поскорее избавиться, но потом они подружились. Нет, что вы, что вы, она никогда его не любила.

Весна 1932 года, Атлантический океан:

«Плывет пароход

По зеленым волнам,

Плывет пароход

Из Америки к нам».

23 марта 1932 года пароход «Бремен» вышел из Нью-Йорка в Атлантику. Одним из пассажиров был молодой человек приятной наружности и атлетического телосложения, теннисист и боксер-любитель. Лицо молодого человека, тем не менее, выдавало интеллектуала, так что он не мог не привлекать внимания пассажиров, прогуливавшихся по верхней прогулочной палубе. По всей ее длине палубы стояли спасательные моторные шлюпки с полными баками. Упоминаю их для того, чтобы читатель знал, «Бремен» был самым безопасным трансатлантическим лайнером того времени. Прошло двадцать лет после трагической гибели «Титаника», и безопасности уделялось самое серьезное внимание.

Звали пассажира Зара Виткин. Странное имя и еще более странная фамилия – первое, возможно, уменьшительное от Лазаря, а второе – возможно, американизированная форма от фамилии Уткин. Зара родился в 1900 году в семье еврейских эмигрантов из России, незадолго до начала нового века бежавших в Штаты за лучшей жизнью. Способный юноша в 16 лет поступил в Беркли, в 20 – окончил университет с отличием, в 23 – стал главным инженером крупной строительной фирмы в Лос-Анджелесе. В числе возведенных ею объектов – Голливудская чаша, амфитеатр с естественной акустикой на 20 тысяч зрителей, где впоследствии выступали и оперные звезды, и «Битлз», и Боб Дилан. Но главное происходило по другую сторону океана, в СССР – стране архитектурного будущего, куда Зара так стремился. В Москве строились здания по проектам Константина Мельникова, братьев Весниных и самого Корбюзье, и новое метро, к чему Виткин был немного причастен.

Он не мог говорить ни о чем другом, кроме как о Советском Союзе. Другие пассажиры, по его словам, охотно обсуждали с ним «будущее общество, основанное не на анархических рыночных законах, а на рациональном удовлетворении интересов каждого».

Путешествие было недолгим. Немецкий пароход, построенный в Бремене, был быстроходным. В первом же рейсе через Атлантику (в 1929 году) он установил рекорд плавания, пройдя маршрут с фантастической скоростью 27,9 узла меньше чем за пять суток, и завоевал «Голубую ленту Атлантики».

«Мистер Твистер,

Миллионер,

Едет туристом в СССР».

Нет, он еще не успел стать миллионером, да и в миллионеры не стремился. Зара считал себя социалистом, его возмущало «капиталистическое неравенство, оставляющее миллионы людей в нищете». Да и туристом не был, хотя его путешествие в Советскую Россию было оформлено через «Интурист», иначе получить советскую визу было решительно невозможно. Интуристы не приезжали в одиночку, мистер Твистер – исключение.

Исключением была и публикация маршаковского стихотворения, тема уж больно скользкая. Сталин начертал на сигнальном экземпляре «Мистера Твистера», как рассказывает литературовед Марина Савранская, не обычное «разрешаю», а «можно разрешить». Видно, почуял что-то, что не укладывалось в идеологические рамки. Не случайно в годы перестройки на сцене МТЮЗа, завешанной рядами серых ватников, возник перевернутый «Мистер Твистер», ну, может, не перевернутый, но прочитанный по-новому. На приехавшего в СССР в клоунском прикиде миллионера-американца и его непуганую семейку в театре обрушивались прелести советской жизни – «международный готовится съезд, нет, к сожаленью, в гостинице мест» и т. п. Так мы, смеясь, расставались со своим прошлым.

Мало того, что обычному туристу можно было попасть в Россию только в составе тургруппы, до того каждому желающему предстояло пройти «проверку с пристрастием» в заграничном отделении «Интуриста». И только тем, кто проверку прошел, можно было купить билет на «пароход, превращенный в учреждение строгого режима». Так в книге «Московская экскурсия» описывает свои впечатления о путешествии из Англии в СССР в том же 1932 году Памела Трэверс, будущий автор «Мэри Поппинс». Почему же такие порядки не остановило никого из ее попутчиков, британских «интуристов», отправившихся вместе с нею на «родину социализма»?

В то время среди западных интеллектуалов возникла своего рода мода на поездки в СССР, «земля Ханаанская сместилась на северо-восток». Многие мыслящие люди искренно полагали, что на их глазах происходит коллапс капитализма, и социализм идет ему на смену. Сам Бернард Шоу за год до того посетил СССР и повсюду его нахваливал. Между прочим, он и по американскому радио вещал, что будущее – за Советским Союзом, так что его вполне мог слышать плывший на «Бремене» «интурист» Зара Виткин.

Зара был давним, с октября 1917-го, поклонником социализма. «С сочувствием и ужасом я наблюдал за борьбой охваченного гражданской войной русского народа с иностранной интервенцией и промышленным хаосом, – писал он. – Его героическая выносливость вызывала у меня восхищение».

Полгода назад, еще не помышляя об отъезде, он пришел в Инженерное общество в Лос-Анджелесе послушать доклад о первой советской пятилетке. Зара полагал, это самый многообещающий эксперимент в истории человечества. Заметив его интерес, к молодому человеку обратился Альфред Зайднер из Амторга. Амторг – так называлось акционерное общество, учрежденное в штате Нью-Йорк еще в 1924 году. Формально оно занималось закупками оборудования для нужд СССР. Фактически же, вплоть до осени 1933 года, то есть до открытия советского посольства в США, Амторг выполнял его функции.

И, главное, Амторг рекрутировал инженеров. «Интеллектуалы, мужчины и женщины, имеющие специальность, от чистого сердца приглашаются в Россию… страну, в которой проводится величайший в мире эксперимент, страну с созвездием народов, чудесной природой, восхитительной архитектурой…», – это выдержки из объявления, опубликованного в журнале The Nation 16 января 1929 года. В ответ Амторг получил больше 100 тысяч заявлений.

Время для подбора кадров для советской индустриализации было самое подходящее. На 1931 год пришелся пик Великой депрессии. Именно депрессия, а не советская пропаганда стала главным мотивом для эмиграции части американских инженеров в Советскую Россию. Четверть трудоспособных жителей страны сидела без работы, а тут – не только работа, их дети могли получить бесплатное образование, семьи – бесплатно пользоваться медицинской помощью.

«Зайднер попросил меня выступить в качестве технического консультанта Амторга, – вспоминал Зара после возвращения в Америку. – В этом качестве я оказал помощь в подборе квалифицированных инженеров-строителей для московского метро». Виткин полагал, что «инженеры были жизненно необходимы Советскому Союзу. Их творческие силы, извращенные грубой эксплуатацией при капитализме, должны были использоваться на благо обществу». Они с Зайднером обсуждали «огромные возможности применения в СССР методов сборного жилья», разработанные в его компании. К тому же Россия была не вовсе чужой страной для Зары, там оставались его родственники, в том числе родная тетка, которую он никогда не видел.

Все туда, а он – оттудова

Виткин не знал ни идиш, ни русский, и все же этническая общность, вероятно, облегчала их общение с вербовавшим его Зайднером. Большинство новоприбывших из относительно небольших волн реэмиграции из Америки в Россию составляли евреи. В первую волну (1920-е – начало 1930-х годов) возвращались бежавшие от царизма до революции подпольщики, позже их сменили инженеры, ехавшие с намерением помочь проводить сталинскую индустриализацию. Одна только группа из 11 американских инженеров-«иноспецов», прибывшая для работы в Метрострое, состояла из евреев, перед Первой мировой войной эмигрировавших из России. Они уезжали из дореволюционной России не только за лучшей – в материальном смысле – жизнью, многие стремились в Америку в надежде воплотить там свои мечты о справедливом устройстве общества. Вот они-то или же их дети и собрались обратно, к новой мечте.

Думаю, движущие мотивы у тех реэмигрантов, которые вернулись уже на нашей памяти (вторая волна реэмиграции случилась в 1990-е), были немного иными. На словах они тоже ринулись обратно для того, чтобы помогать новой России, но главной целью было все же подзаработать, не говоря уже о том, что это были уже не инженеры, а по большей части финансисты (не считая мошенников, – этих тоже хватало).

Лето 1929 года, Лос – Анджелес

В Голливуде проходил показ советских фильмов. Зара с сестрой попали на «Деревню греха» (так американцы переименовали советскую картину 1927 года «Бабы рязанские»). Когда героиня по имени Василиса появилась на экране, он невольно подпрыгнул со своего места.

Зара посмотрел фильм восемь раз, ходил на него все дни, когда его показывали. Он говорил, что на всю жизнь запомнил сопровождавшие немой фильм «пронзительные аккорды Патетической симфонии Чайковского и вспыхнувшее на экране в финале восходящее солнце на фоне титров „Советско-американская кинокомпания – Амкино“». Эта компания занималась обменом кинофильмами между Советской Россией и США, организовывала поездки Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса – в одну сторону и Сергея Эйзенштейна с Григорием Александровым и Эдуардом Тиссе – в другую.

«Каким-то странным образом я вдруг почувствовал, что моя судьба связана с ней. Я должен пересечь континенты и океаны и найти эту женщину хоть на краю земли». Зара отыскал администратора кинотеатра, тот проникся к нему, снял со стены плакаты с фотографиями «Василисы», схватил ножницы и, опустившись на колени на пыльный пол, вырезал и отдал все ее изображения. Зара написал письмо Эмме – о своих планах приехать в Советскую Россию, чтобы поучаствовать в созидании страны, а еще о надежде лично познакомиться с актрисой. Ответа не получил.

Фильм «Бабы рязанские» легко найти в Сети, картину иногда крутят по каналу «Культура». Сюжет отчасти напоминает относительно недавний фильм Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». И там и там – о жизни русской деревни перед революцией и в первые послеоктябрьские годы. И там и там – похотливый старик-свекор кладет глаз на невестку, только в старой картине та бросается в реку и тонет, а в новой – все ее беды с этого только начинаются. Натурально, фильмы сделаны с противоположными намерениями: старый – наполнял революционный пафос, в новом – героиня уподоблялась России, страдавшей не только при царе, но и при большевиках.

Сюжет «Баб рязанских» носил отчасти агитационный характер. Для того там в противовес утопленнице действовала другая «деревенская баба» – Василиса, открыто бросающая вызов старому укладу жизни. Василиса, отличавшаяся от жеманных, безвольных героинь немого кино, крепко стоит на земле и быстро приспосабливается к новой жизни, организовав приют для сирот в бывшей барской усадьбе. Ее играла Эмма Цесарская, ее-то и полюбил Виткин.

Между прочим, самой маленькой из рязанских баб стала шестилетняя Гуля Королева. Та самая, которая в ноябре 1942 года в Сталинграде вынесет с поля боя 50 раненых бойцов, а когда убьют командира, поднимет бойцов в атаку и погибнет.

Фильм пользовался большим зрительским успехом. Рассказывают, что самые настоящие крестьяне приезжали в город заранее и ночевали в очередях у кинотеатров. Теодор Драйзер, приехавший в 1928 году в СССР, отметил «высокую художественную правдивость» кинокартины. Возможно, ее мелодраматические перипетии чем-то напомнили ему «Американскую трагедию».

Эмме было 16 лет, когда она, студентка киношколы, пришла пробоваться на маленькую роль свахи. Увидев ее, режиссеры Ольга Преображенская и Иван Правов были так поражены ее красотой, что утвердили на одну из главных ролей. Впрочем, главным успехом Цесарской стала другая роль. С начала 1930-х и до конца 1950-х годов вся страна знала ее как шолоховскую Аксинью. Первая экранизация романа Михаила Шолохова была снята в 1931 году при участии германской кинофирмы «Дерусса». Немецкие партнеры поставили условие: Аксинью должна играть только Цесарская. Ее утвердили на роль без проб за девять месяцев до начала работы над фильмом. Правда, «Тихий Дон» поначалу не пустили к зрителю – из-за «любования бытом казачества» и «казачьего адюльтера». «Тихий Дон или… тихий ужас» – так называлась одна из рецензий. Режиссеров исключили из профессионального киносоюза, больше года фильм пролежал «на полке», и только вмешательство Шолохова, вернувшегося из загранкомандировки, спасло картину.

Шолохов принял «Аксинью» с безоговорочным восторгом, смотрел фильм несколько раз и всегда во время финальной сцены у него были мокрые глаза. Он даже сказал ей и исполнителю роли Мелехова Андрею Абрикосову: «Вы, черти, ходите у меня перед глазами!» А Эмме – отдельно – «У тебя на шее такие же завитки волос, как у моей Аксиньи». Шолохов обращал на такие вещи внимание. «Ты так пишешь баб, – любил он вспоминать обращенные к нему слова Максима Горького, – что их пощупать хочется».

Больше того, говорили, что в написанных после выхода кинокартины томах «Тихого Дона» Аксинья приобрела черты Цесарской. Шолохов, приехав в Москву, читал ей и еще нескольким актерам в гостинице только что написанные главы романа. «Я заплакала, – вспоминала Эмма Владимировна, – узнав, что моя Аксинья утонула, идя по тонкому льду, и стала просить Шолохова придумать ей смерть полегче». Запланированы были съемки продолжения романа, и тоже вместе с фирмой «Дерусса», но после прихода Гитлера к власти замысел не мог быть реализован.

С нее писал свою Аксинью художник Орест Верейский, иллюстрировавший роман Шолохова. Для миллионов зрителей не было сомнений, что Эмма Цесарская – настоящая донская казачка. Но казачкой она не была. «Если честно, то деревню я знала лишь по книгам, вспоминала Эмма годы спустя. – Очень быстро я научилась ходить за плугом, точить косу, сидеть за прялкой и даже дома носила платок по-деревенски». Соломон Михоэлс, случайно встретив ее в театре, спросил: «Эмма, как тебе удается так выразительно играть простых деревенских русских женщин?»

Эмма Цесарская родилась 9 июня 1909 года в еврейской семье, в Екатеринославе, больше трети населения которого составляли евреи – торговцы, ремесленники, рабочие. Отец будущей актрисы Владимир Яковлевич Цесарский был инженером. После революции его, старого большевика, новая власть отправила служить по международной части.

В 15 лет она встретила на улице родного города 22-летнего артиста-гастролера Мишу Яншина, который сказал ей, что со временем из нее получится прекрасная актриса. Спустя год, уже в Москве, куда семья переехала в середине 1920-х годов, 16-летняя Эмма, по совету родственников, поступила в киношколу Бориса Чайковского. Этот режиссер немого кино поставил до революции около полусотни фильмов. Он снимал первую звезду русского кино Веру Холодную и, вероятно, послужил прототипом персонажа, исполненного Александром Калягиным в фильме Никиты Михалкова «Раба любви».

Весна 1932 года, Париж, Ленинград, Москва

В Париже, где Зара ненадолго остановился, одна встреча немного омрачила его настроение – да не абы с кем, а с великим Корбюзье. Тот полагал, что в Москве его проекты принимают на ура. Так оно до поры и было. Но за минувшие несколько лет все изменилось.

В 1928 году по проекту Ле Корбюзье был построен Дом Центросоюза. Участвовавшие в конкурсе на его проектирование братья Александр и Виктор Веснины попросили председателя Центросоюза Исидора Любимова отдать победу Ле Корбюзье.

Корбюзье рассказал Заре, что представил в Москву свой проект Дворца Советов, который должны были построить на месте взорванного храма Христа Спасителя. Архитектор предложил смелое решение – он подвесил главный зал на параболической арке. Но его новаторские идеи никому не были нужны.

Западные архитекторы все еще думали, что конструктивизм – советский государственный стиль, тогда как он уже начинал выходить из государственной моды. Вот почему в международном конкурсе были отмечены проекты, не имевшие ничего общего с современной архитектурой Проект Корбюзье не только отвергли, да еще и не возвратили ему эскизы, несмотря на неоднократные просьбы автора. У него в Париже остался только выполненный из дерева и меди макет. Вот он и попросил Зару найти его эскизы в Москве.

Разумеется, Виткин ничего не найдет, несмотря на то, что ему предложат осуществлять надзор за строительством Дворца Советов, которое, однако, в период его пребывания в Москве так и не начнется. Ближе к войне дело дойдет только до фундамента, а после войны, в 1960 году в нем откроют бассейн «Москва», самый большой в мире. Автор этих строк не раз будет в нем плавать, покуда его не закроют в начале 1990-х.

А тогда вместо отвергнутого Корбюзье победил Борис Иофан, еще до революции уехавший в Италию и там оставшийся, а в 1920-е годы принявший приглашение вернуться в Советскую Россию. Виткин к победившему проекту отнесся критически, счел несовременным и обозвал «русским тортом на день рождения». Еще он сравнивал иофановский проект с изображениями Вавилонской башни. И не без оснований. Дворец Советов и должен был стать новой Вавилонской башней, самым высоким зданием в мире. В отличие от проекта Корбюзье, пытавшегося вписать строение в московскую архитектуру, высота иофановского здания вместе с венчающей его стометровой статуей Ленина составляла бы 415 метров.

…Пересекая в апреле 1932 года советско-финляндскую границу, Зара Виткин испытал шок от первого взгляда на землю обетованную. Вокруг полустанка стояли группы одетых в лохмотья людей, запустение и беспорядок пропитывали все вокруг, станционное здание было разрушено, какое-то оборудование валялось разбросанное в снегу. Не порадовал и номер в ленинградской гостинице, «невообразимо грязный». Позже ему пришлось поездить по стране, он побывал на юге России и на Украине и видел бездомных детей – беженцев от голода, нищих и бродяг. Но все это казалось ему неважным в сравнении с масштабом перемен в Советском Союзе. Он придерживался распространенного в ту пору на Западе дурацкого мнения – нынешние жертвы являются необходимой ценой справедливого будущего.

Немногим раньше Памела Трэверс тоже была поражена первыми минутами пребывания на советской земле. Таможенники в Ленинградском порту вышвыривали из чемоданов вещи прибывших пассажиров, долго разглядывали их бумаги. Следующее разочарование настигло ее, когда выяснилось, что все передвижения «интуристов» возможны только в группе, и «настоящая Россия тщательно скрывается от их глаз». Но все равно она кое-что приметила. То, что вдоль ленинградских улиц «тянутся очереди за продуктами. Приметы голода. Повсюду тут встречаешь лица застывшие и невыразительные, а глаза стеклянные и пустые. Советские маски. Серый цвет в лицах здешних людей». В это время голод, охвативший в 1932–1933 годах самые плодородные территории СССР и повлекший миллионные человеческие жертвы, только начинался. Еще не было умирающих людей на московских и ленинградских улицах – беглецов из Украины и Поволжья, они появились позже, но острый писательский глаз уловил приметы начинавшегося голода.

26 апреля 1932 года Виткин прибыл в Москву. До Первомая оставалось пять дней, намеченные им для встреч с советскими чиновниками. Он рассчитывал за это время договориться о новой работе – с тем, чтобы приступить к ней сразу после праздников. Но не тут-то было – ни в Госплане, ни в других ведомствах никого из руководителей не было на месте. «Русские не могли вести какие-либо дела за несколько дней до праздника, – так он объяснил себе свою неудачу. – Было невозможно увидеть ни одного из важных чиновников».

Ну как тут не вспомнить немецкого инженера Заузе из «Золотого теленка». Помните, тот никак не мог пробиться к Полыхаеву. «Дорогая Тили, – писал инженер своей невесте в Аахен, – вот уже десять дней я живу в Черноморске, но к работе в концерне „Геркулес“ еще не приступил». Он еще кричал Остапу о бюрократизме и волоките, да собирался жаловаться, так что геркулесовцы сочли его просто склочником.

В мае 1932 года в Москву приехал еще один иностранец – молодой немецкий архитектор Рудольф Волтерс, специалист по проектированию вокзальных зданий. У себя в Берлине он случайно узнал, что представительство советского Наркомата железнодорожного транспорта давно и безуспешно ищет как раз такого специалиста, и предложил свои услуги. В Германии работы для архитекторов в это время практически не было. Но когда он прибыл в Москву, в наркомате сильно удивились и вообще приняли его, архитектора, за инженера-строителя. В конце концов, его отправили в Новосибирск, где собирались построить новый вокзал, правда, так и не построили. Вернувшись в Германию, он описал свои впечатления в книге «Специалист в Сибири. Немецкий архитектор в сталинском СССР» (1933 год), к которой мы еще не раз вернемся.

Только после окончания майских праздников у Зары начались встречи с советскими чиновниками, сверху для этого подобрали «опытных товарищей», владевших английским. В их числе был заместитель народного комиссара труда Михаил Бородин (Грузенберг), с которым Виткин не раз общался впоследствии. По совместительству Бородин занимал пост главного редактора англоязычной газеты Moscow News, созданной для ведения пропаганды среди американских инженеров и рабочих, приехавших строить московское метро. Тех самых, что спустя чуть больше полувека станут выходить на русском языке («Московские новости») как рупор перестройки. Это человек с фантастической биографией – революционер, агент Коминтерна, один из создателей компартии США, политический советник Гоминьдана. Его сын Норман Бородин – один из прототипов Штирлица – пошел по стопам отца и стал советским разведчиком. В середине мая Виткин вышел на работу в Союзстрой – Всесоюзное государственное объединение строительной промышленности и промышленности строительных материалов.

Первомай

День 1 мая 1932 года выдался ясным и ярким. Виткин пишет об огромных портретах Ленина и Сталина на фасадах Красной площади, маршале Ворошилове, принимавшем парад «на гигантском черном коне». «Над головой летят сотни самолетов, мимо проходит пехота, скачет кавалерия, громыхают танки. Нигде в мире не было такого парада, как этот!»

Сохранилось описание того дня в письме старого большевика академика Владимира Адоратского к дочери: «Парад на этот раз был замечательный. Как полагается, сначала Ворошилов на превосходном скакуне объехал ряды… Потом произнес 15 минут речь и прочел присягу, фразы которой все стоявшие на площади густо повторяли тысячами голосов. Затем с Тайницкой башни были произведены салюты… А затем началось прохождение колонн… Шли студенческие батальоны в штатском с винтовками на спине, партизанские отряды, среди которых были видны старые дяди бородачи с седеющими бородами веером. Потом шли комсомольские батальоны в серых юнгштурмах, комсомолки в красных платках службы связи. Шли какие-то части с собаками овчарками, на которых было тоже какое-то снаряжение… Потом поехала артиллерия на лошадях, потом на машинах, потом броневики, танки разнообразных фасонов, радиостанции в виде кареток с радиоприемниками над крышей. Над танками полетели аэропланы…»

Охваченный всеобщим энтузиазмом, Зара во время демонстрации присоединился к одной из рабочих колонн и прошел с нею мимо Мавзолея. При этом он по привычке («когда я не занят, у меня есть подсознательная привычка считать») подсчитывал количество участников демонстрации. Прикинув примерное число людей в каждом ряду, скорость и время марша, он получил приблизительное количество участников демонстрации. В тот же вечер Виткин решил удивить своими способностями новых московских знакомых, с которыми ужинал в гостинице Метрополь. Совершенно невинно он поинтересовался, сколько человек, по их оценкам, прошли в тот день по Красной площади. Все трое назвали одну цифру – миллион.

«Я был удивлен таким единодушием. „Знаете ли вы, что цифра в триста тысяч была бы куда ближе к истине?“ Атмосфера за столом мгновенно изменилась, наступила мертвая тишина. Затем раздался голос одного из присутствующих, высокого партийного аппаратчика: „Это контрреволюционная математика!“»

Словом, все как в стихах Наума Коржавина.

«Чтобы быстрей добраться к светлой цели,

Чтоб все мечты осуществить на деле,

Чтоб сразу стало просто все, что сложно,

А вовсе невозможное возможно, —

Установило высшее решенье

Идейную таблицу умноженья:

Как памятник – прекрасна. Но для дела

Вся прежняя таблица устарела.

И отвечает нынче очень плохо

Задачам, что поставила эпоха».

Осень 1932 года, Москва

С первого дня в Москве Виткин пытался найти Цесарскую. У него было рекомендательное письмо к московскому корреспонденту United Press International Юджину Лайонсу, он пришел к нему и сказал, что ищет актрису. Тот пообещал помочь, используя свои связи в театральной среде.

Связи у него и вправду были. Лайонс общался с Михаилом Булгаковым, снабжал его новинками литературы, вышедшей в эмиграции. Это он подарил ему книгу Дмитрия Мережковского «Иисус Неизвестный», которая, как считают булгаковеды, повлияла на написание «Мастера и Маргариты». И еще он перевел на английский «Дни Турбиных», постановка которых в том же 1932 году была возобновлена во МХАТе после двухлетнего запрета. Разрешение последовало за телефонным звонком Сталина Булгакову, просившего либо предоставить ему работу, либо отпустить за границу. Для всех других театров запрет продолжал действовать, так что мхатовская постановка стала одной из московских достопримечательностей. В Москву приезжали походить вокруг Кремля (внутрь не пускали) и посмотреть «Дни Турбиных».

Есть смысл сказать еще немного об этом персонаже, сыгравшем столь важную роль в советском опыте Виткина. Юджин Лайонс, он же Евгений Натанович Привин, родился в 1898 году в Узлянах Минской губернии, в двенадцатилетнем возрасте был перевезен родителями в США. Еще до своего приезда в СССР (в 1928 году) Лайонс прославился защитой американских анархистов Сакко и Ванцетти, казненных за убийство инкассатора и охранника, везших зарплату работникам обувной фабрики. Процесс и последовавшие за ним безуспешные попытки добиться пересмотра дела вызвали широкий резонанс, организованный агентом Коминтерна, «гением пропаганды» Вилли Мюнценбергом. С протестами выступили Альберт Эйнштейн, Бернард Шоу, Томас Манн, Джон Дос Пассос. Так что не один Лайонс полагал, что Сакко и Ванцетти осудили из-за их политической позиции, и пусть те были близки к вооруженным подпольным анархистским группам, их вина судом доказана не была – в США эту казнь до сих пор называют «вершиной несправедливости американской юстиции».

В Советском Союзе имена Сакко и Ванцетти были известны каждому школьнику, карандашами фабрики, названной в их честь, писала вся страна, не говоря уже о десятках улиц их имени. Московское издание своей о них книги Лайонс лично подарил Сталину в ноябре 1930 года, он стал первым из иностранных корреспондентов, которому позволили взять интервью у вождя. Это случилось в 1930 году, сразу после того, как рижские журналисты пустили слух об исчезновении Сталина.

Виткин с Лайонсом отправились к его театральным знакомым и вскоре выяснили, что Цесарской нет в Москве, она в Крыму на съемках. Скорее всего, речь шла о первой звуковой картине режиссеров Ивана Правова и Ольги Преображенской «Одна радость». К осени Зара отчаялся ее увидеть, фотография актрисы то и дело попадалась ему на витринах, но сама она была столь же недостижима, как в Америке.

Он случайно столкнулся с ней на Петровке, пошел следом, прошел шагов пятьдесят, та остановилась, встретив знакомую. Зара видел эту женщину в доме Лайонсов, ее звали Клавдия, она была актрисой. Придя в себя, он поздоровался с нею, и та представила его Цесарской. Разговор шел по-французски, которым владели они с Клавдией. Цесарская не знала ни английского, ни французского, а Виткин толком не говорил по-русски.

Нет, любовь не выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и не поразила сразу обоих. Тем не менее, Клавдия в тот же вечер сказала Лайонсу: «Ваш друг, инженер, повел себя так, словно увидел привидение». Во всяком случае, она решила помочь Виткину. «Внезапно я почувствовал, как рука скользнула в мою, – вспоминал Виткин. И услышал: „Я позабочусь о том, чтобы вы с ней встретились“».

Клавдия, судя по ее владению иностранными языками, явно была из «бывших». Рудольф Волтерс в своей книге пишет, что не раз встречал молодых советских женщин такого типа, лишенных из-за происхождения даже возможности получить высшее образование. «Для них существует только одна, очень слабая надежда – когда-нибудь уехать за границу… Кого только из немецких специалистов страстно не просили: „Женитесь на мне, тогда я получу немецкое гражданство, и меня должны будут выпустить из России. На границе мы разведемся – дальше я поеду одна“».

Не без помощи Клавдии у Лайонсов была организована вечеринка, созванная, чтобы представить их друг другу при более благоприятных обстоятельствах. В назначенный день Зара пришел раньше времени. Остальные гости подошли попозже. В их числе, как вспоминал впоследствии Виткин, был писатель Борис Пильняк. Вероятно, он оказался среди приглашенных, поскольку незадолго до этого, в 1931 году совершил путешествие по Америке (почти тем же маршрутом, что впоследствии Ильф и Петров). У Лайонса был самый широкий круг знакомых. Его дочь Евгения училась в одной школе со Светланой Аллилуевой, дочерью вождя.

«Ужин у Лайонса почти роскошный, – записывает в своем дневнике Елена Сергеевна Булгакова. – Жена его говорит на ломаном русском языке. Музыкальна, играла на гитаре и пела, между прочим, песенки из „Турбиных“ – по-английски…» Речь идет о другом ужине, в январе 1934 года, но Виткин вполне мог видеть у Лайонса и Булгакова.

«Несмотря на тяжелые условия жизни в Советской России, – вспоминал Виткин, – столы были накрыты деликатесами». К тому моменту он уже понимал, что тут почем. К концу 1932 года мясо уже нельзя было купить в магазине, а ведь еще недавно, как говорили ему коллеги-экспаты, иностранные инженеры, в Москве свободно продавались даже апельсины и шоколад, причем по нормальным ценам. В магазинах для иностранцев (были такие) цены были ниже, чем на рынке, но ходили слухи об их скором закрытии.

…По совету бывалых людей Памела Трэверс взяла с собой в Советскую Россию три дюжины лимонов. В советских магазинах в 1932 году их не было, и они проходили за дорогой сувенир. За один лимон писательнице дали позвонить из ленинградской гостиницы знакомому, хотя до этого, как она ни просила, уверяли, что его телефон сломан. Контакты с иностранцами (за исключением доверенных лиц) не поощрялись.

Голод 1932–1933 годов, между прочим, был косвенно связан с иностранными инженерами, приглашенными помогать проводить ускоренную индустриализацию. Для покупки оборудования и оплаты труда специалистов нужны были деньги, валюта. Одним из ее источников был зерновой экспорт. «Форсируйте вывоз хлеба вовсю! – пишет Сталин 6 августа 1930 года. – В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут». Тем не менее, урожай 1932 года был достаточным, чтобы не допустить массового голода, но потери зерна при его уборке были огромны – сказалась сплошная коллективизация, раскулачивание. Принудительное обобществление скота вызвали ответную реакцию крестьянства – массовый забой.

В СССР перебои были не только с хлебом и мясом. Однажды Зара получил письмо из США с наивным «бизнес-предложением» – открыть в Москве сеть прачечных. Когда он поделился идеей с одним из московских знакомых, тот не стал говорить о невозможности в стране частного предпринимательства, а лишь спросил: «Да где же вы возьмете мыло?» В начале 1930-х достать мыло в Москве было затруднительно. Это побудило Виткина к написанию следующих виршей.

«USSR has some hope, but no soap,

USA has no hope, but some soap», —

«в Советском Союзе есть надежда, но нет мыла, а в Штатах есть мыло, но нет надежды…» Надежда, как водится, питала юношу-идеалиста.

Гости беседовали друг с другом по углам гостиной. «Воздух ожидания пронизал комнату. Все ждали прихода Цесарской, и мощное излучение затопило комнату, стоило ей появиться на пороге. Я стоял в замешательстве, не зная, как к ней подступиться».

Сталинград, Челябинск, начало 1930– х

Эмма Цесарская была, как говорится, девушкой из высшего общества. Среди ее друзей были высокопоставленные лица, и в их числе маршал Михаил Тухачевский. Между прочим, именно с ним связан вопрос, зачем вообще нужны были американские инженеры Советскому Союзу. Маршал Тухачевский считал своей главной задачей подготовку РККА к будущей войне, которая, по его мнению, должна была стать «войной моторов». Правда, его взгляды на подготовку к будущей войне встретили сопротивление в Наркомате обороны, возглавляемом Ворошиловым, но ему все же удалось их отстоять. Военная модернизация требовала милитаризации экономики. Тухачевский планировал довести до 40 тысяч количество стоящих на вооружении в РККА танков. И это при практическом отсутствии в СССР танковых заводов.

Танковые заводы, они же тракторные. Так фирма «Альберт Кан Инк» из Детройта в апреле 1929 года получила заказ на проектирование Сталинградского тракторного завода. Альберта Кана (1869–1942) называли архитектором Детройта, он проектировал заводы Форда. Еврей-эмигрант, старше Виткина на три десятка лет, к концу 1920-х годов он сумел стать миллионером. Этот человек, имя которого у нас мало кому известно, спроектировал и оснастил оборудованием едва ли не всю советскую военную промышленность. За несколько лет фирма Кана спроектировала больше пятисот промышленных предприятий общей стоимостью в 2 миллиарда долларов, включая самолетостроительные, автомобильные и станкостроительные. Проект СТЗ был выполнен в рекордно короткие сроки.

В 1930 году в Сталинграде образовалась американская колония численностью в 370 человек. Для них построили ресторан, магазин, врачебный пункт, для них устраивали концерты и танцы под джаз. Выпускалась на английском языке газета «Искра индустрии». Строительные конструкции были изготовлены в США, перевезены в СССР и под наблюдением американских инженеров смонтированы в течение полугода. Они же помогли наладить и запустить в новых заводских корпусах доставленное из США оборудование.

Сразу после Сталинграда Кан получил следующий заказ – на проект гигантского Челябинского тракторного завода. Сотрудники его детройтского бюро начали проектирование с того, что купили трактор «Катерпиллер 60» и разобрали его на части. Побывавший на строительстве ЧТЗ американский журналист Г.Р.Кникербокер с удивлением написал в книге «Угроза красной торговли» о «планируемом выпуске 50 000 штук десятитонных 60-сильных гусеничных тракторов в год, очень сильно напоминающих танки». До сих пор у проходной ЧТЗ стоит первый выпущенный там трактор, копия американского. Правда, на заводе теперь не модно вспоминать «американский след». Да и от самого завода мало что осталось, на его территории теперь – по большей части жилой район.

В дальнейшем проекты разрабатывались филиалом фирмы Кана в Москве под названием «Госпроектстрой», в то время это было самое большое архитектурное бюро мира. Под руководством его брата Морица работали 25 американских инженеров и около 2,5 тыс. советских.

«Пышка»

Вернемся в тот летний вечер 1932 года, когда свели знакомство Виткин и Цесарская. Здесь Заре, наконец, удалось рассмотреть свою любовь вблизи. «Широкий лоб с естественными бровями, слегка несимметричный. Большие, блестящие глаза, темно-орехового цвета. Прямой, короткий нос, ноздри дрожат от нервной энергии, как у скаковой лошади. Изящно точеные губы, сильный подбородок. Круглые, светящиеся щеки, покрывавшиеся ямочками, когда она улыбалась. Блестящие, идеальные зубы. Свободное от косметики лицо сияло здоровьем. Разделенные пробором, ее богатство темно-каштановых волос было гладко причесано к затылку и свернуто в простой узел. Ее голова напоминала классическую скульптуру. Широкоплечая, с большой грудью. На ней не было ни драгоценностей, ни украшений».

Была ли она красива? Если смотреть сегодняшними глазами, Эмма была, как говорится, женщиной в теле. В Советском государстве существовала мода на здоровую крестьянскую полноту. Худоба считалась некрасивой, больше того, признаком болезни. Впрочем, на Западе в 1930-е годы тоже отошли от эталона красоты, принятого в предыдущее десятилетие – вместо женщин с угловатыми подростковыми чертами стали цениться более округлые и естественные формы. В Европе стали носить прически «под Цесарскую». Ее там знали не только по фильмам, но и по киножурналам, где она снималась в русском сарафане на сельском сходе или идущей за плугом.

По-видимому, в те годы Цесарская олицетворяла общепризнанный идеал красоты. Сексуальной в том числе. Солженицын в едва ли не единственной откровенной сцене в романе «В круге первом» пишет: «Толстые белые косы ее были обведены величественным венцом вкруг головы. Она улыбалась – и была, действительно, похожа на деревенскую бабу, но в исполнении Эммы Цесарской». Даже фамилию он ей дал в честь актрисы – Емина.

Михаил Ромм хотел снять ее в роли мопассановской «девицы Руссо» по прозвищу Пышка в своей экранизации Мопассана, ставшей одной из лучших картин того времени (1934). Были даже сделаны удачные кинопробы. По ее словам, Ромм ждал Цесарскую три месяца, но ее не отпустил с других съемок Межрабпомфильм. Роль Пышки получила молодая актриса Галина Сергеева, фигура которой была схожа с Цесарской.

Вспоминают, что, увидев ее впервые в платье с глубоким декольте, Раневская заметила: «Да, не имей сто рублей, а имей двух грудей!» Сама она появилась в картине благодаря соседству с Роммом в доме отдыха Абрамцево, где он писал сценарий «Пышки». Ему, в ту пору ассистенту режиссера, впервые предложили самостоятельную постановку – при условии, что сценарий немой картины будет написан за две недели, в ней будет не свыше десяти актеров и не больше пяти простых декораций. Раневская подошла к Ромму со словами: «Я огромная поклонница вашего творчества, я обожаю ваши картины – я мечтаю сыграть госпожу Луазо». И услышала в ответ: «Фаина Георгиевна, дорогая, я не тот знаменитый Роом, это первая моя картина, я совсем другой Ромм». В советской Москве, где кино считалось главнейшим из искусств, было два режиссера с похожими фамилиями. Один – Роом. Другой – Ромм. У одного два – «о», у другого – два «м». При произношении разные фамилии звучали почти одинаково. Старший по возрасту и к тому моменту известный режиссер Роом попросил Ромма: «Молодой человек! Вам надо сменить фамилию, нас путают!». Михаил ответил: «Я сделаю все, чтобы нас с вами не путали».

Раневская сыграла в «Пышке» мадам Луазо, ту, которая больше всех пассажиров дилижанса выказывала презрение к Пышке за ее ремесло проститутки, а потом вместе с ними стала дружно уговаривать ее уступить требованию прусского офицера и переспать с ним – от этого зависело продолжение их путешествия.

Добрые отношения связывали Цесарскую с самим Эйзенштейном. Вернувшись в 1932 году из Мексики, он пригласил ее домой, где ее поразили развешанные по стенам привезенные им за-за океана страшные маски. – Вы не боитесь спать? – поинтересовалась она. – Нет, мне не дают спать совсем другие маски. Великий режиссер вернулся после трехлетнего отсутствия едва ли не принудительно, его уже объявили перебежчиком.

Трудности перевода

Американец, по-видимому, тоже произвел на Эмму впечатление. В 1989 году почти полвека спустя она вспоминала его как «коренастого, широкоплечего молодого человека с заразительной улыбкой с открытыми чертами лица». Он не был красив, сказала она Гелбу, но, несомненно, обладал индивидуальностью и очарованием. Так что можно счесть, что они друг другу понравились. Оставалась одна только закавыка – невозможность общаться друг с другом из-за отсутствия общего языка. И тут кому-то пришла в голову гениальная мысль – а пусть американец дает Эмме уроки английского. Сказано – сделано. Первый урок был назначен на следующий день в пять часов в офисе Лайонса. Ничего нового, лучший способ изучить язык – завести роман с иностранцем.

«В назначенный час следующего дня я был в офисе Лайонса. Она пришла мгновение спустя. Юджин помог начать урок, а затем оставил нас наедине. Урок длился час… После первого урока мы пересекли город на трамвае. Было тесно и грязно. Мы вошли в жилой дом, где жили две мои тети, одна из них – родная сестра матери».

Последующие уроки проходили в комнате Виткина («письменный стол, три стула и моя кровать были единственной мебелью»). Он серьезно готовился к занятиям. Раздобыл англо-русский словарь для себя, и русско-английский – для нее, называвшей словарь своим «молитвенником». Придумал метод обучения – по его словам, гораздо более эффективный, чем грамматический или даже разговорный тренинг.

«Этот метод состоял из серии писем, написанных мной на английском языке, по одному на каждый урок. Новые слова были добавлены в каждом письме. Первое письмо начиналось с истории одного мальчика в далекой стране за океаном. Во втором – рассказывалось о надеждах, возлагаемых на него родителями. Третье – касалось его обучения в школе. В середине этого письма Эмма оторвала взгляд от своего перевода и сказала с улыбкой: „В шестнадцатом письме этот мальчик встретит девочку на Петровке!“ Она поняла – письма должны были передать ей историю моей жизни и таким образом сократить разрыв между нами».

Каждый урок начинался с ее вопроса: «Где мое письмо?» Благодаря этой игре, уроки стали продолжаться все дольше, до трех-пяти часов. Поскольку они начинались после прихода Зары с работы, он часто оставался без ужина. Она подметила это и однажды сказала: «Если ты не будешь есть, ты умрешь. Тогда мне придется идти по улице и рыдать по моему дорогому учителю!»

«Мы шли по тихому переулку в сторону знаменитой Тверской, переименованной в улицу Горького в честь знаменитого писателя. На русском языке „горький“ означает bitter. Мы в шутку называли улицу „Горькой“, потому что именно там расставались, когда я провожал ее домой».

«Мы шли рука об руку, и я медленно, осторожно подобранными словами рассказывал ей о том, как прошел через континенты и океаны, через годы и языковой барьер, чтобы найти свою Темную богиню». Этим именем из колоды предназначенных для гадания карт Таро Зара называл Эмму в своих письмах.

Юджин Лайонс вспоминал полвека спустя: «Было чистой радостью видеть Зару и его „Темную богиню“ вместе; он такой торжественный и беззащитный, Эмма – веселая и полная дьявола».

Наконец, наступил вечер, когда он «решил раскрыть ей свои планы».

– Ты поедешь со мной в мою страну?

– Я буду с тобой!

Можно было бы решить, что это несерьезный разговор, во всяком случае, Цесарская в разговоре с Гелбом ни в чем таком не признавалась. Но из воспоминаний Виткина следует совсем другое. Он звонил Эмме каждый день, во время встреч они обсуждали планы женитьбы и отъезда.

К слову, ровно в то же время (1932–1933 годы) в Москве судачили о романе Любови Орловой, тогда хористки Музыкального театра им. В.И.Немировича-Данченко, с неким работавшим в СССР австрийцем по имени Франц. Говорили, он каждый вечер после спектакля увозил актрису на черном «мерседесе» в ресторан и покупал в Торгсине шикарные наряды, покуда ее товарки перекрашивали шкурки драных кошек в мексиканских тушканов. Такие романы обычно ничем не кончались.

Бывало и так, что советский партнер становился осведомителем органов или же бесследно исчезал. По свидетельству корреспондента «Манчестер Гардиан» Малколма Маггериджа, близкого друга Джорджа Оруэлла, большинство иностранных корреспондентов жили в Москве без семей и обычно обзаводились русскими любовницами, которые, если даже и не были прямо связаны с ГПУ, все равно докладывали туда обо всем, что видели и слышали.

«Мой опыт в России был по сути борьбой против советской бюрократии»

«Заявишься:

„Не могут ли аудиенцию дать?

Хожу со времени она“. —

„Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —

объединение Тео и Гукона“».

Маяковский написал стихотворение «Прозаседавшиеся», высоко оцененное Лениным, за 10 лет до появления Виткина в Москве. Сразу после революции началось обюрокрачивание большевиков. Да иначе, вероятно, и быть не могло, ведь основным критерием подбора кадров стала преданность партии и готовность выполнить ее любой приказ. «Каждый второй в России – директор чего-нибудь, – с удивлением отмечала Памела Трэверс. – Новое государство, которое героически сражалось в те десять дней, переродилось в новую, более сильную форму буржуазной бюрократии». Еще в 1921 году Ленин назвал трех главных врагов – комчванство, безграмотность и взятка. В масштабе взяточничества тоже ничего удивительного – за любой смутой следует передел собственности.

Новые бюрократы сразу повесили на свои кабинеты табличку «Без доклада не входить». Булгаков взял ее в заголовок одной из глав «Дьяволиады» («вы, товарищ, настолько неразвиты, что не понимаете значения самых простых служебных надписей»). Правда, в Союзстрое было не так – Виткина удивило, что вместо того, чтобы по очереди под руководством секретаря по одному входить в кабинет директора и решать вопрос, посетители заходили по двое-трое и обращаясь к нему, старались перекричать друг друга.

Зара Виткин должен был заняться проектированием жилья для рабочих. В СССР практически не было своей школы проектирования, а нужда в ней была большая. Вторая половина 1920-х годов ознаменовалась строительством новых городов и рабочих поселков, и для массового их проектирования пришлось обращаться к зарубежному опыту, так как отечественный – попросту отсутствовал. Все это оказалось возможным благодаря заимствованию американского и немецкого методов «конвейерно-поточного производства проектной документации».

Приглашение зарубежных архитекторов и инженеров стало на рубеже 1930-х годов официальной линией советского правительства. Правда, те приезжали создавать новую архитектуру, воплощать свои мечты о будущем, а от них ждали другого – проектировать города как «средство прикрепления рабочих к производству». К тому же они не хотели привыкать к бесхозяйственности, к нерациональной организации проектных работ, участвовать в «авралах» и недоумевали, зачем нужна гонка, если есть реальный запланированный срок изготовления проекта.

1 мая 1932 года был пущен первый агрегат Днепрогэса. Шестерых из участвовавших в строительстве американских специалистов наградили советскими орденами. Посетив Днепрострой, Виткин, вероятно, познакомился с ними. Они жили c большим комфортом – в кирпичных коттеджах, в каждом кухня, ванная, центральное отопление, для них построили шесть теннисных кортов и отвели поле для игры в гольф, и даже еду везли морем из США через Одессу. Впрочем, Виткина на строительстве поразило не это, а валявшиеся под открытым небом «ценные инструменты и оборудование», стоимость которых он оценил в 200 тысяч долларов. По возвращении в Москву, Виткин сообщил об увиденном Бородину. Тот равнодушно сказал: «Что за мелочь, подумаешь, пустая трата двухсот тысяч долларов? Зато мы можем объявить всему миру, что построили Днепрогэс!» Этот большевик во главу угла привык ставить пропаганду, вскоре газета для иностранцев стала ему мала, и все 1940-е годы он был главным редактором Совинформбюро, покуда не был разоблачен как «космополит» и избит до смерти в Лефортовской тюрьме в 1951 году.

Виткин пишет в своей рукописи о том, какое впечатление произвело на него опубликованная официальная информация, согласно которой к январю 1933 года использовалось лишь 7 % от общей суммарной мощности Днепрогэса, и это после нескольких месяцев эксплуатации! Как это так, удивляется Виткин, «93 % капиталовложений в это гигантское предприятие были заморожены»?

Подобные безобразия, понятно, возмущали не только иностранных, но и русских инженеров-профессионалов. В 1933 году Виктор Кравченко стал начальником трубопрокатного цеха на Никопольском комбинате, а затем – его директором. По его подсчетам, на строительство комбината было затрачено на 35–40 % больше средств и усилий, чем это было необходимо. «Мы жили в лабиринте анкет, бумажных форм и докладов в семи копиях, – пишет он в изданной на Западе книге „Я избрал свободу“, к которой мы еще вернемся. – При нашей советской системе каждый шаг требовал формального решения бесконечных инстанций, каждая из которых ревниво относилась к своим правам и смертельно боялась взять на себя инициативу».

В тресте Виткин спроектировал стандартное жилье для рабочих в Ефремове (Тульская область), ангар для дирижаблей. Когда он узнал, что тресту дали премию за его (Виткина) проект огромных складов древесины для авиастроения в Люберцах, а от него это держали в тайне, то обиделся. Ведь это он предотвратил принятие неверных решений, предложенных инженерами треста. И, главное, он продвигал идею строительства при помощи стандартных блоков и натыкался на тихое сопротивление чиновников, видевших в нем человека, способного разоблачить их безделье. «Враги нового общества не делают бомбы и не замышляют падение Сталина – писал он. – Они тихо, хитро, упрямо ничего не делают и мешают другим делать что-либо».

Имя Сталина помянуто не случайно. 15 июня 1933 года он обратился прямо к вождю. В своем письме он пишет, что его «жизнь стала невыносимой из-за безответственного, безразличного, бюрократического управления». Он заботится не о себе, ничего личного, а об иностранных инженерах как таковых, «чьи способности в значительной степени утрачены для Советского Союза». Куда бы он ни обращался, в профсоюзы ли, в партийные органы, бесполезно, это привело его к горькому выводу – к использованию иностранных инженеров они безнадежно равнодушны, и это разрушает его веру в социализм. «Если в его услугах не нуждаются, – заключает Виткин свое письмо, – он вынужден будет уехать обратно».

Возможно, это Лайонс посоветовал ему обратиться с письмом к Сталину, перед которым он в те годы преклонялся. «Никто не может жить в тени сталинской легенды, и не попасть под ее чары, – писал он, вспоминая, как в ноябре 1930 года вошел в кабинет Сталина. – Мой пульс зашкаливал. Но, как только я перешагнул через порог, неуверенность и волнения прошли. Сталин встретил меня у дверей и, улыбаясь, пожал руку… Он был удивительно не похож на хмурого, самодовольного диктатора, как его обычно изображают. Каждый его жест был упрек тысяче мелких бюрократов, которые, в эти российские годы, поражали меня своим жалким величием».

Обращение к вождю помогло. В новом письме Зара благодарит Сталина за то, что ему удалось, наконец, «запатентовать в СССР свои блоки».

Реальность Голливуда

К 1989 году, говорил мне Майкл Гелб, Цесарская «утратила свой английский», а тогда, в начале 1930-х, с ее слов, напрактиковалась так, что свободно говорила с Зарой на бытовые темы. Ее усердие в английском было связано с определенными планами.

Узнав от Лайонса о его голливудских связях, Зара и Эмма вовлекли его в разговоры на эту тему. Он через дипломатическую почту отправил письмо кому-то в Голливуд и, по его словам, «вызвал некоторый интерес к съемкам русской красавицы в американских фильмах». Незадолго до того представитель фирмы «Дерусса» прислал ей письмо с предложением сделать из нее западную звезду.

Зара, в свою очередь, написал знакомой женщине-продюсеру – что сделать, чтобы Цесарская смогла сниматься в американских фильмах? Та обратилась к руководителю студии, и услышала очевидное – без английского в Голливуде делать нечего. Пусть даже с акцентом. Правда, с сильным акцентом говорила снявшаяся в двадцати американских фильмах актриса Ольга Бакланова, впрочем, критики находили его очаровательным. В 1926 году она решила не возвращаться из гастрольной поездки в США, где позже снялась в двадцати фильмах.

Другим русским звездам не так везло. Знаменитый Иван Мозжухин снялся всего в одном фильме, хотя и всячески пытался подстроиться под голливудские стереотипы, сделал даже пластическую операцию, ему уменьшили его знаменитый длинный нос. Сам Михаил Чехов из-за своего акцента сталкивался в Голливуде с трудностями. «Мы все по себе знаем, как смешно и странно звучит иностранный акцент в русском языке, когда мы изредка слышим его в иностранном фильме, – говорил он. – Кино обладает способностью утрировать звук, и акцент героя в фильме заметнее, чем акцент нашего собеседника в жизни». Кинематографистам Голливуда все европейские акценты казались одинаковыми, поэтому актерам-европейцам, привыкшим у себя на родине к разнообразным амплуа, приходилось переходить на роль человека какой-либо, не обязательно своей, но чужой национальности.

«Соцгород»

Приглашение зарубежных архитекторов и инженеров стало на рубеже 1930-х годов официальной линией советского правительства. Правда, те приезжали создавать новую архитектуру, воплощать свои мечты о будущем, а от них ждали другого – проектировать города как «средство прикрепления рабочих к производству».

«Соцгород» – этот термин изобрели в 1920-е годы для обозначения жилых массивов вблизи крупных заводов. В начале индустриализации горячо обсуждалось, как эти новые города будут выглядеть. В эти дискуссии были вовлечены работавшие в СССР немецкие архитекторы.

Почему именно немецкие? В 1920-е годы советские делегации не раз ездили в Германию для изучения планирования городов. Их особенно заинтересовал опыт Франкфурта-на-Майне, главный архитектор которого – Эрнст Май – одним из первых в Западной Европе воплотил на практике принципы рационализма в масштабах массового строительства. Он проектировал доступные по цене поселения на городских окраинах, отвечающие высоким стандартам, с зелеными насаждениями вокруг. В мае 1930 года Эрнст Май вместе с группой единомышленников (всего 17 сотрудников с их семьями) отправился в СССР.

Бригада Мая спроектировала жилые кварталы почти в двадцати советских городах. В их числе был Магнитогорск. На фотографиях, которые сделал Эрнст Май в 1930 году на месте будущего города в заснеженной холодной степи – палатки, юрты и землянки, где жили горняки и строители. Немцы добирались туда четыре дня. Когда локомотив ломался, – вспоминал Эрнст Май, – им приходилось ждать в неотапливаемом вагоне по полдня, пока не придет другой. Первые наброски будущего города они рисовали самоварным угольком на куске фанеры – вместо чертежной доски, превратив купе в архитектурное бюро.

В Москве (во время пребывания там Зары Виткина) члены «бригады Мая» жили в Большом Каретном переулке по две семьи в одной квартире, что было немцам непривычно. Эрнст Май, единственный из бригады, занимал с семьей отдельную квартиру. У них был высокий стимул. Конструктивизм, как левое направление в архитектуре, ассоциировался с левой государственной политикой. Это подогревало симпатии к советскому строю. «Пока существует частная собственность, и политика предпочитает частные интересы общественным, все разговоры о плановом строительстве городов останутся без продолжения, – писал Эрнст Май в статье „Социалистический город Магнитогорск“ (1931). – Совершенно по-другому относятся к этим вещам в Советском Союзе. Впервые в истории у нас есть возможность систематического градостроения».

Немецкие архитекторы противостояли радикальным коммунистическим взглядам о полном обобществлении жизни. Их проекты отличались от градостроения, о котором мечтали на заре советского социализма – речь уже не шла о домах-коммунах. Май предложил строить в Магнитогорске многоквартирные дома для семей рабочих в простом и функциональном стиле баухаус, с фасадами, окрашенными в теплые тона. И расположить дома перпендикулярно улице, а не вдоль – уже в 1920-е годы было ясно, что надо оградить людей от шума от автомобилей и запаха бензина.

В жилых кварталах должны были располагаться столовые, клубы, библиотеки, школы и детские сады, школы, которые проектировала Маргарете Шютте-Лихоцки из Вены, создательница «Франкфуртской (первой встроенной) кухни», единственная женщина в коллективе немецких архитекторов. Правда, она была сильно разочарована, приехав в Магнитогорск для того, чтобы увидеть построенные по ее проекту детские учреждения. Отклонения от проекта были огромные. Стены возводили киргизские девушки, которые еще недавно жили в степи, а ими руководил прораб, тоже не понимавший по-русски.

Виткин сталкивался с тем же в Москве. Он был неприятно удивлен, увидев, как строятся четыре жилых дома на Донской улице, в проектировании которых он участвовал. Качество строительства было нижайшим: отопление и водопровод были плохо сделаны, отделка, включая паркетные полы – неудовлетворительной. Деревянные полы в США обычно делались из коротких кусков паркета, а тут – из длинных, слишком сложным и дорогим для укладки. Одна электрическая ручная пила, по его словам, могла бы решить проблему, но ее на стройке не оказалось.

Строительная технология в СССР находилась на ином уровне, нежели тот, который был привычен европейцам и американцам. Архитекторы Мая были вынуждены проектировать жилье не столько из кирпича и бетонных панелей (по образцу франкфуртских разработок Мая), сколько из дешевых местных материалов.

Зара приводит в своей рукописи услышанный им от Эрнста Мая рассказ о встрече с наркомом Серго Орджоникидзе, где решался вопрос, на каком берегу реки Урал будет построено жилье. Наркомтяжпром собирался строить на одной стороне, а Наркомжилкомхоз – на другой. В итоге дома были построены безотносительно плана в третьем месте.

В Магнитогорске, вместо хорошо спроектированного жилья на 160 тысяч жителей, были построены дома для 12 тысяч. Остальные жили во «временных» бараках, которые стали постоянными. Причем сразу выяснилось, что рабочие жили в ядовитой атмосфере, так как на бараки шли промышленные выбросы (доменные газы). А четырехэтажные дома по Пионерской улице, построенные по проектам Мая, прекрасно сохранились, между ними – просторные территории с зелеными насаждениями.

…Ни к чему не привели «отчаянные попытки» упоминавшегося уже инженера Кравченко найти жилье для рабочих на строительстве трубопрокатного комбината в Кемерово, которым он руководил во второй половине 1930-х годов. На окраине города стоял блок недостроенных жилых домов, в распоряжении у Кравченко были средства для их завершения, но он не получил на то разрешения. «Трамвайная линия, проходившая через наш район, была почти закончена. Несколько десятков тысяч рублей было бы достаточно, чтобы пустить ее в действие и фонды для этого имелись». Из-за бюрократической волокиты «тысячи усталых людей теряли каждый день по два-три часа на хождение из бараков на работу и с работы».

Бараки, сплошные бараки… Вальтер Швагеншайдт даже предлагал возводить города, целиком составленные из одноэтажных бараков. Он разработал проект «развивающегося барака», который на первой стадии представлял собой одну большую коллективную спальню с нарами, а затем, по мере появления строительных возможностей, достраивался до «культурного барака» с удобствами.

«Мне никто не поверит, если я скажу, что холостые рабочие живут по 20–30 человек в одной комнате в бараках, многие семьи делят одну комнату, – рассказывает Волтерс о ситуации с жильем в Новосибирске. – Отдельные двухкомнатные квартиры занимали только высшие чиновники и партийцы, также как немногие женатые иностранные специалисты. Русские инженеры, если они были женаты, имели одну комнату, с очень большой семьей – две, и делили с соседями одну кухню. Я это видел сам и всегда поражался тому, с какой невероятной наглостью русская пропаганда работает за границей, и как ей удается пару новых поселков в Москве и Ленинграде сравнить с берлинскими дачными колониями. В России пропаганда грохочет уже 15 лет так сильно и непрерывно, что товарищи действительно верят, будто по сравнению с немецкими рабочими они живут в раю». В Новосибирске было остановлено строительство двух жилых поселков, которые он проектировал. По его мнению, темпы строительства пришлось притормозить из-за начавшегося голода: «если строительство промышленности и дальше пойдет в том же темпе, то однажды промышленность будет построена, а население вымрет».

В 1938 году в построенном по проектам группы Мая магнитогорском «соцгороде», состоявшем из пятидесяти 3-5-этажных домов, каждый на 75-200 комнат, жили всего 15 % населения. Эту статистику приводит Джон Скотт в книге «По ту сторону Урала». В бараках – 50 %, в землянках – 25 %, в «частном секторе» – 8 % населения. И, наконец, 2 % – высокое партийное, советское и энкавэдэшное начальство – в «виллах» района Березки и гостинице «Центральная». Почему в гостинице? Гостиницы сразу после революции стали привычным жильем для партийной элиты – так было и в Москве, где центральные гостиницы, переименованные в Дома Советов, заселили партийными чиновниками.

Американец Джон Скотт приехал в Советский Союз в том же 1932 году, что и Виткин. Он, со своим университетским образованием, выучился на сварщика и добился работы в Магнитогорске на строящемся металлургическом комбинате, спроектированном американцами. 10 лет спустя вернулся в США с женой Машей и двумя детьми. Этот идеалист совсем не похож на вымышленного американца с той же Магнитки Томаса Биксби, которого Валентин Катаев вывел в романе «Время, вперед!». Там есть сцена, где Биксби, узнав из советской газеты, что банк с его деньгами обанкротился, принимается за уничтожение всего в гостиничном номере: «Вещи бежали от него, как филистимляне. Он их крушил ослиной челюстью стула». Всего на строительстве легендарной Магнитки, ставшей одним из символов сталинской индустриализации, трудилось больше 800 иностранных специалистов из США, Германии и других европейских стран.

Москва, весна 1933 года

Прошел ровно год пребывания Виткина в СССР. 1 мая 1933 года он и Эмма вдвоем поехали на поезде в московский пригород к ее маме с бабушкой. Ему 33, ей – 24 года. Обсуждали будущую свадьбу. «В поезде мы говорили о советской и американской концепции брака и развода и о наших собственных планах. Не просто регистрация брака, но и другие церемонии». Зара предложил (в шутку, конечно) вначале оформить брак по советскому закону, затем пройти еврейскую хупу и, наконец, обвенчаться в православном храме. Эмма в насмешливом ужасе от такой перспективы подняла руки.

«На даче наше радостное настроение сохранилось. Софья Эммануиловна Цесарская, мать Эммы, ее бабушка и брат вышли нам навстречу. Они тепло приветствовали иностранца». Еще Зара вспоминает, что дом был необычайно чистым – его это удивило, видно, привык к грязи кругом.

Жизнь матери и бабушки, очевидно, вращалась вокруг их знаменитой дочери. На стенах висели фотографии Эммы. Заре особенно запомнилась одна, где ей четырнадцать лет – «большие темные глаза, широкие брови, полное сияющее лицо будущего художника».

Об отце Эммы в воспоминаниях Виткина сообщается мало. Ему было известно, что он старый большевик, занимавший ответственную должность во Внешторге и по большей части находившийся в Европе. О своем решении выйти замуж за американца Эмма ему рассказала, когда тот приехал в Москву из Германии. Он спросил: «Ты серьезно подумала?» Она ответила утвердительно, и больше не было сказано ни слова. Так эта сцена выглядит в пересказе Виткина.

«Мой отец был старым большевиком и решительно не одобрял разговоров о переезде в Америку», – так летом 1989 года Эмма Цесарская рассказывала о далеком прошлом Майклу Гелбу, предлагая бесконечные чашки чая и настаивая на том, чтобы он съел еще одну конфету. На стенах ее со вкусом украшенной квартиры в центральном районе Москвы висели фото с кадрами из фильмов, где она снималась. Ее знаменитая красота, на взгляд Майкла, никуда не делась, с годами Цесарская преобразилась в румяную «babushka».

Гелб почитал ей отрывки из виткинской рукописи, само существование которой явилось для Цесарской большой неожиданностью. Ей было лестно, и в то же время она поправила слова Виткина о 1932 годе как о «золотом» времени их жизни, назвав его «медным». Ее версия событий отличалась от версии Виткина. Хотя Виткин был ее дорогим другом, – говорила Эмма Гелбу, – она никогда не была влюблена в него. Не в силах разочаровать Зару, она не отвергала его разговоры о браке, а он принял молчание как согласие. На самом деле она замуж за него не собиралась. Да и как она могла оставить семью, бросить брата, больного энцефалитом?

Не знаю, можно ли ей полностью тут доверять. Слишком много непридуманных деталей рассыпано в воспоминаниях Виткина. В то самое время он и его друг Лайонс бомбили письмами знакомых продюсеров в Голливуде. Правда, Виткин нигде прямо не говорит о том, какой характер носили их отношения. Они, конечно, могли быть и платоническими, хотя свободные нравы того времени позволяли многое. Только ли для уроков просила Эмма у отца ключи от его квартиры, когда он был в отъезде?

Цесарская всю жизнь скрывала эту историю, только в одном из последних интервью она поведала о встрече с неким «крупным американским архитектором-строителем», который звал ее с собой в Америку и уже договорился со студией «XX век Фокс» о съемках, там ее ждали.

До встречи с Виткиным Эмма успела выйти замуж и развестись, благо процедура расторжения брака в Советской России была наипростейшей, в начале 1930-х СССР занимал первое место в мире по количеству разводов. Ее первым мужем был Константин Кузнецов, оператор «Баб рязанских» и многих других картин, а в годы революции ему доверяли снимать самого Ленина.

«Рука об руку в тот день мы гуляли по лесу, – вспоминает Виткин. – Солнечный свет проникал сквозь темно-зеленую листву, отражаясь в светящихся лужах. Я был полон невыразимой радости. Она шла рядом, воплощение окружающей красоты».

Говорили об их отъезде в Америку, оба не видели в этом ничего невозможного. Больше того, обсуждали, как собрать необходимые для отъезда деньги. В то время допустили эмиграцию за валюту (500 рублей золотом для «трудового элемента», для «нетрудового» – вдвое больше). «В СССР имеется значительная группа лиц, совершенно ненужных для страны и желающих эмигрировать к родственникам. Поскольку последние берут на себя расходы по их переезду, а также по оплате сборов, связанных с разрешением на выезд, такая эмиграция могла бы явиться для нас довольно серьезным источником валютных поступлений», – так Наркомфин в записке Сталину обосновывал свою инициативу, им вскоре одобренную. Правда, этим порядком сумели воспользоваться немногие – всего восемьсот человек за весь 1933 год.

Интересно, что в США Франклин Рузвельт в том же году провел конфискацию имевшегося на руках граждан США золота, всех обязали сдать в срок до 1 мая 1933 года все золотые монеты, золотые слитки или золотые сертификаты.

«Русский пейзаж странно меланхоличен, даже при ярком солнечном свете он наполнен какой-то печалью, – замечает Виткин, вспоминая прогулку с Эммой в тот первомайский день. И глубокомысленно добавляет. – Возможно, это связано с трагической историей нации».

«Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаенной печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали.

А заканчивается это стихотворение Бальмонта так:

…Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

и сердце простило, но сердце застыло,

И плачет, и плачет, и плачет невольно».

Пройдет совсем немного времени, и Заре сделается незаслуженно больно, но в тот день он еще этого не знает.

Дважды два – пять

«Наука объективной быть не может —

В ней классовый подход всего дороже».

«Пятилетка – в четыре года!» В конце 1932 года было объявлено об успешном выполнении первой пятилетки за четыре года и три месяца. В октябре Виткина пригласили в Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции, той самой, которую предлагал реорганизовать Ленин в статье, какую наше поколение заставляли конспектировать в вузе. Работавший там американский коммунист по фамилии Кларк выступил переводчиком. Высоким начальством Виткину было предложено участвовать в разработке второго пятилетнего плана – в части строительной индустрии. Вот почему он получил доступ к истинным цифрам итогов первой пятилетки – для расчетов строительства во второй.

По его словам, к Виткину обратился за помощью старый большевик Валериан Осинский, возглавивший воссозданную статистическую службу и выступивший «в поход за верную цифру». Почему так? Многие понимали, что-то пошло не так. «Пятилетка-то провалилась», – эти слова Бухарина передавались среди партработников шепотом из уст в уста, о чем свидетельствует Григорий Померанц.

В марте 1933 года Зара закончил отчет из сотен страниц, над которым корпел целых полгода. Сделанные Виткиным выводы были ошеломляющи. Победные рапорты оказались абсолютным враньем. По его подсчетам, общий объем строительства за все четыре года пятилетки не превысил объема строительства в дореволюционной России за один только 1913/14 год.

Зара не мог держать это сенсационное открытие в себе. Как ты думаешь, – спросил он у Лайонса, – сколько лет нужно Америке, чтобы построить тот объем, который выполнен в СССР за первую пятилетку? Лет пятнадцать, – ответил тот. На это Виткин заметил, что все строительство первой пятилетки меньше того, что построено в США за любой год из этих пяти. Лайонс, как вспоминает Виткин, побледнел. Он к тому моменту уже не был яростным апологетом советского режима, как в момент приезда. Его одолевали сомнения – прежде всего по поводу начинавшихся репрессий. Но короткая встреча с американской действительностью вернула ему веру. В марте 1931 года он прервал ненадолго свою «командировку в утопию» для лекционного тура в двадцати городах на северо-востоке США. «Выступая с лекцией перед обедом в клубе предпринимателей, глядя на их самодовольные рожи, я мог забыть мои сомнения», – говорил он Виткину. Ему понадобилось еще три года в Советском Союзе, чтобы окончательно в нем разувериться. Полагаю, не без влияния Зары Виткина.

«Два плюс два – пять» – так назовет Лайонс одну из глав своей книги «Командировка в утопию», написанной после отъезда из СССР и изданной в 1937 году. «В конце концов, партия объявит, что дважды два – пять, и придется в это верить», – это уже из знаменитого романа «1984». Биограф Оруэлла Вячеслав Недошивин полагает, что книга Лайонса стала для него внутренним толчком к роману. Он даже написал на нее рецензию (которая, в отличие от самой книги, давно переведена на русский), где выделяет ее среди тех книг о сталинском режиме, «которые либо настолько тошнотворно „за“, либо так ядовито „против“, что запах предубеждения слышен за милю». Выведенная Лайонсом «формула 2+2=5» видится ему олицетворением «трагического абсурда на советской сцене». Это было еще до его будущего романа, от героя которого Уинстона Смита будут добиваться абсурдного признания, что дважды два – пять, тогда как «свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре».

Зара Виткин был свободным человеком, двоемыслие ему было чуждо. В своих мемуарах он назвал бессмыслицей официальный тезис советской пропаганды о «лихорадочных темпах труда», рассчитанный на западных корреспондентов: «Большевистский темп в целом является одним из самых медленных в мире, сравнимым с темпами в Мексике, Китае и Индии».

Зара поделился своим открытием и с Эрнстом Маем. Тот сказал, что чувствовал, именно так и должно было быть.

Как могло так случиться, неужели в Советском Союзе не было нормальной статистики? Представьте, не было. В начале 1929 года ликвидируется ЦСУ СССР, взамен создается отдел в Госплане – статистиков подчиняют плановикам. В 1932 году при подготовке второго пятилетнего плана нарком земледелия Яковлев воскликнул на одном из совещаний: как можно планировать, если нельзя верить ни одной цифре! Так, во всяком случае, вспоминал об этой сцене занимавший видный пост в советской промышленности в начале 1930-х немецкий коммунист Альбрехт в вышедших в Швейцарии мемуарах.

Авторы первого пятилетнего плана были осуждены по делу «„Союзного бюро“ меньшевиков» в марте 1931 года. Не надо было им возражать против спущенных из политбюро высоких заданий на пятилетку и критиковать высокие темпы индустриализации. Уцелевшие специалисты-статистики вынесли отсюда урок и начали жить в соответствии с афоризмом, приписывавшимся Станиславу Струмилину из Госплана, будущему академику и Герою Соцтруда: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».

«Я получаю продуктовую книжку, по которой могу покупать в магазине, предназначенном для иностранцев, – пишет Рудольф Волтерс. – …Перед входом стоит часовой с винтовкой с примкнутым штыком. Над прилавком большой плакат с немецкой надписью: „Ленин живет в сердце каждого честного рабочего“». Волтерс жалуется на скудость товаров в этой лавке, хотя признает – «по сравнению с русскими мы снабжались по-княжески». И, что поразительно, «наши русские коллеги не видели ничего обидного в том, что мы, иностранцы, снабжались лучше, чем они. Белый хлеб, молоко, яйца, масло русские инженеры не получали вообще, а цены на прочие продукты для них иногда в десять раз превышали те, по которым покупали мы, иностранцы». Волтерс и обедал в закрытой столовой для высшего начальства с низкими ценами, где столы были накрыты скатертями, и о существовании которой большинство его коллегинженеров и не подозревало.

«…И все забыли старую таблицу.

Потом пришлось за это поплатиться.

Две жизни жить в тоске и смертной муке:

Одной – на деле, а другой – в науке,

Одной – обычной, а другой – красивой,

Одной – печальной, а другой – счастливой,

По новым ценам совершая траты,

По старым ставкам получать зарплату».

По Москве ходили настойчивые слухи о голоде на Северном Кавказе и Украине. «В столице мы, иностранцы, остро ощущали нехватку продовольствия». В конце 1932 года, продолжает Виткин, мясо уже нельзя было купить в обычном магазине. Грозились закрыть магазины для иностранцев, где цены были ниже, чем на рынке.

Остается понять, каким путем Виткин пришел к сделанным им выводам о ложности официальных цифр. Он всего лишь сравнил реальные объемы построенного за первую пятилетку с данными о выполнении планов строительства в денежном выражении. Причем объем выделенных средств на строительство измерялся разными, несравнимыми величинами: рублями 1926 года и «рублями фиксированного 1933 года». Прогнозируемые показатели для второй пятилетки – рост капитального строительства почти втрое – были основаны на сопоставлении этих «рублевых» ассигнований.

Прочитав этот пассаж у Виткина, и не очень-то в нем разобравшись, я обратился за разъяснениями к политологу и статистику Дмитрию Орешкину. Его в прочитанном отрывке больше всего заинтересовало указание на два типа расчетного рубля. Относительно первого – рубля 1926 года, он объяснил, что большевики пересчитывали объемы своих планов в доллары по административно установленному курсу рубля, фиксированному по золотому стандарту 1925–1926 годов. К началу первой пятилетки объем пустой денежной массы вырос примерно в 2–3 раза. В то время как долларовая стоимость строительства продолжала рассчитываться по замороженному обменному курсу, цена построенных заводов в рублях (только за счет их эмиссии) вырастала – без изменения их рыночной стоимости в независимой системе счета. Если бы рубли конвертировались по реальному курсу, они за это время упали бы по отношению к доллару, и никаких сталинских достижений не получалось бы. В первой пятилетке при умозрительном переводе в долларовый эквивалент стоимость построенного, по его словам, завышалась до пяти раз. В качестве примера он привел железнодорожное строительство – его объем, выраженный в натуральных величинах (километрах пути), по сравнению с лучшими временами царской эпохи упал втрое – при том, что можно было бы ожидать, напротив, ускорения, связанного с каким-никаким технологическим прогрессом.

Вторую методику подсчетов Орешкин счел еще более забавной. Большевики, как он полагает, исходили из победоносной веры, что к концу первой пятилетки курс рубля вырастет к доллару на 20 % (видимо, вследствие преимуществ планово развивающегося социалистического хозяйства). При том, что на самом деле обменный курс («условно реальный», но запрещенный в действительности и существовавший лишь на черном рынке) по указанным ранее причинам не рос, а снижался, и очень быстро. Так что расчеты в выдуманных теоретических «рублях 1933 года» были еще дальше от действительности – ожидаемый объем рублевой массы в их планах виртуально конвертировался в доллары по выдуманному курсу, еще более выгодному, чем даже замороженный курс 1926 года.

«Сотни грамотных специалистов, – подвел итог своим размышлениям Орешкин, – гоняли из кабинета в кабинет заведомую туфту, прекрасно зная, что это туфта». Понимали, видно, что лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие. Как и было сказано.

Кстати, случившаяся полвека спустя перестройка, если кто забыл, началась не столько с разоблачения преступлений прошлого, сколько с разоблачения цифр об успехах советской экономики. В нашумевшей статье Василия Селюнина и Григория Ханина «Лукавая цифра», вышедшей в «Новом мире» в феврале 1987 года, говорилось о колоссальных искажениях советской макроэкономической статистики. Эти искажения обнаружились благодаря альтернативным расчетам с опорой на данные (более или менее достоверные) о выпуске продукции в натуральном выражении – вместо стоимостных показателей, которые могли быстро расти благодаря скрытому росту цен.

Почему они врали?

Прослышав (скорее всего от Лайонса) о виткинских изысканиях, корреспондент The New York Times Уолтер Дюранти предложил за плату поделиться с ним добытыми сведениями. Зара серьезно задумался, деньги были ему нужны, и 1 марта 1933 года он рассказал Эмме о полученном предложении. Та запротестовала – ее не выпустят с ним из страны, – сказала она – если в западной прессе будут опубликованы результаты его работы. Так, во всяком случае, вспоминал Виткин в своей рукописи. Цесарская, всю последующую жизнь скрывавшая свои с ним отношения, на встрече с Гелбом в 1989 году не упоминала об этом разговоре.

Странная история. Уолтер Дюранти (1884–1957) – британский журналист, работал в Москве в те же годы, что и Лайонс, и тоже брал интервью у Сталина. Дюранти, выросший в обедневшей ливерпульской семье, в советской Москве вел жизнь богатого барина. Жил в самом центре в роскошной четырехкомнатной квартире, ездил на автомобиле с личным шофером. Кстати, у Юджина Лайонса тоже был личный шофер, между прочим, дедушка писателя Дениса Драгунского. У Дюранти, помимо водителя, были еще секретарша, помощник, повар, горничная, любовница.

Откуда у простых журналистов брались средства на шикарную жизнь, я узнал из книги Малкома Маггериджа «Хроники загубленного времени», написанной в период его пребывания в Москве в качестве корреспондента «Манчестер Гардиан». «Мы все меняли валюту на черном рынке, что по советскому законодательству считалось преступлением, – писал он. – Официальный курс обмена был смехотворным, черный же рынок, где в мое время за один фунт давали двести рублей, позволял жить припеваючи».

Не один Дюранти врал в своих корреспонденциях, все постоянные московские корреспонденты иностранных газет делали это. Свои новости они брали из советской прессы, выбирая из нее и переписывая нормальным языком то, что могло заинтересовать западного читателя. Затем передавали материал на утверждение цензору в отделе печати МИДа, на телеграфе без штампа этого отдела материал не принимали.

Многие газеты мира перепечатывали репортажи Михаила Кольцова, советского журналиста номер 1, создателя Жургаза («Журнально-газетное объединение») – прообраза современных гигантских медиахолдингов. В юности я восхищался им не меньше, чем комиссарами в пыльных шлемах, и никогда не задумывался о том, что он был всего лишь лживым пропагандистом, пусть из самых талантливых. Вот одна только о нем история, в изложении Павла Гутионтова[47].

«В 1933 году, путешествуя по Саару, Кольцов и Остен (Мария Остен – немецкая коммунистка, с которой он жил) остановились в доме шахтера-коммуниста Иоганна Лосте… И тут Кольцову пришла в голову неожиданная мысль: а не взять ли мальчика из страны, где коммунистов преследуют, в страну, где они стоят у власти. Это было бы для мальчика подлинным чудом. И, по мысли Кольцова, Мария написала бы о впечатлениях Губерта книгу, название для которой родилось тут же – „Губерт в стране чудес“. Родители Губерта дали согласие отпустить мальчика на один год…» Правда, договор на издание будущего произведения Остен подписала еще до этой командировки, до «неожиданной мысли», посетившей Кольцова в Сааре, так что на месте Губерта мог оказаться и другой «немецкий пионер».

Когда книга вышла, Губерта отдали в детдом. Потом Кольцова арестовали, и Мария, пренебрегши предупреждениями друзей, примчалась спасать его в Москву из Парижа. Спасти Кольцова, естественно, не удалось, Марию, как и его самого, расстреляли. Губерт, как немец, был депортирован в Карагандинскую область, после смерти Сталина пытался вернуться в Западную Германию, не вышло – работал в совхозе, умер, не дожив до сорока.

Артур Кёстлер, будущий автор «Слепящей тьмы», проведя в СССР весь 1933 год, писал оттуда благостные репортажи, хотя, по его признанию, «видел опустошительное действие голода на Украине, толпы оборванцев, семьями нищенствующих на вокзалах, женщин, протягивающих к окнам вагонов своих голодных детенышей…» «Мне сказали, что всё это – кулаки, которые противятся коллективизации, враги народа, предпочитающие собирать милостыню и не работать; и я, – признавался он впоследствии, – принял эти объяснения». Позже он так оправдывал свою тогдашнюю позицию: «Трудящимся в капиталистических странах жилось лучше, чем в Союзе, но это – сравнение в состоянии статики: здесь, в СССР, уровень постоянно рос, а там – постоянно снижался… Поэтому я принял как неизбежность не только голод, но и запрет на заграничные поездки, иностранные журналы и книги, и искаженное до абсурда понятие о жизни в капиталистическом обществе…»

Единственное известное мне исключение – Малком Маггеридж, тот тайно переправил свои правдивые корреспонденции в Англию. «Так получилось, что я оказался единственным журналистом, побывавшим в голодающих регионах СССР… В своих статьях я стремился описать все, что видел: покинутые, без всяких признаков жизни деревни, заросшие чертополохом поля, голодные запуганные люди, везде военные и мужчины в кожанках с гранитными лицами – верный признак того, что голод организован сверху». Казалось бы, статьи должны были сделать его знаменитым, но вместо этого он, обвиненный во лжи, потерял работу. «Это не принесло мне славы, – вспоминал годы спустя Малком Маггеридж, – напротив, я заработал клеймо лжеца и клеветника, которым меня наградили как читатели, чьи письма публиковались в „Гардиан“, так и многие западные журналисты. Пришлось ждать, пока Хрущёв, который уж точно знал правду, поскольку был одним из главных устроителей голода на Украине, не расскажет о нем в докладе на XX съезде КПСС. Мои свидетельства оказались бледной тенью того, что он обнародовал».

Славу и журналистскую награду получил не он, а… Дюранти, ставший лауреатом Пулитцеровской премии 1932 года за серию очерков о первой сталинской пятилетке. 70 лет спустя поднимался вопрос о том, чтобы посмертно аннулировать это награждение, но Пулитцеровский комитет отклонил это требование.

…Вот только зачем Дюранти нужны были виткинские данные? Все равно он никогда бы не написал правду в своих корреспонденциях. В своих репортажах в The New York Times Дюранти восхвалял коллективизацию, оправдывал показательные процессы против «врагов народа», опровергал как «беспочвенную болтовню» слухи о голоде на Украине. Но, как выяснилось, помимо корреспонденций, он писал отчеты и другому ведомству. В опубликованном годы спустя секретном отчете для британского посольства Дюранти определил число умерших от голода в «обескровленной Украине» в 10 миллионов человек (по уточненным данным, число жертв массового голода 1932–1933 годов составило около 4 миллионов). Так что вполне возможно, виткинскими изысканиями интересовалась британская разведка.

Разлад

Кларк как-то поинтересовался у Виткина, почему бы ему не жениться на русской девушке и не обосноваться в России. Это, возможно, случится, – ответил тот, – как только ему дадут жилье получше. Кларк понял, что «русская девушка» существует, и поинтересовался, кто она. Виткин ответил, что это одна из трех русских женщин, имена которых известны за границей. Две первые – Крупская и Коллонтай, имя третьей он открыл не сразу.

Летом 1933 года Зара начал замечать нотку беспокойства в голосе Эммы, изменилось и ее поведение. Становилось все труднее увидеть Эмму или даже связаться с ней по телефону. Внезапно она стала выражать опасение, что ее увидят с Зарой на публике, отказывалась больше посещать Лайонсов. Все его попытки узнать, что случилось, расстраивали ее, а он не осмеливался давить на нее. Как рассказывал годы спустя Лайонс, Эмма, до того наполненная надеждами и планами, казалась все более грустной и утомленной тайными заботами. Да он никогда и не верил, что Эмме разрешат уехать.

Внезапно она заговорила о предстоящем отъезде в Америку, до тех пор краеугольном камне их совместного будущего, так, будто это всего лишь милая легенда, а не конкретный план. Вдруг выяснилось, что ее отец категорически против любых разговоров об эмиграции, ведь в этом случае она никогда не сможет вернуться.

Виткин решил, что их планам мешает «тайная полиция», разговоры об отце – это отговорки, и, вообще, под «отцом» Эмма имеет в виду ОГПУ. Тогда Зара обратился за помощью к товарищу Кларку, открыв ему, кто его возлюбленная, и попросив помощи в получении для нее выездной визы. Через несколько дней тот сказал, что поинтересовался этим вопросом и узнал, что обращения за визой с ее стороны не было, но в принципе это дело вовсе не безнадежное.

Дело оказалось безнадежным вовсе по другой причине. Препятствием в отношениях Эммы с Зарой стал не ее отец, и не ОГПУ. Правда, как раз в ОГПУ служил человек, которого Цесарская встретила и полюбила в мае 1933 года. Его звали Макс Станиславский, с отчеством ясности нет – изначально он был Иосифовичем, а уж потом переделался в Осиповича (и даже в Оскаровича). Он был пятью годами старше Виткина, в 1933 году ему было 38 лет.

Макс родился в Варшаве в семье ткацкого мастера, а когда вырос, стал подмастерьем на ткацкой фабрике в городе ткачей Лодзи. В 1919 году, в разгар советско-польской войны он вместе с Феликсом Коном, революционером-подпольщиком, в прошлом – каторжанином, в будущем – высокопоставленным коминтерновцем и первым руководителем советского радиокомитета, приехал в Советскую Россию. В том же году Макс вступил в партию и поступил на службу при реввоенсовете 12 армии. Осенью 1919 года этой армией был взят Чернигов, где, по данным историка Константина Скоркина, некий Станиславский стал начальником карательного подотдела Черниговского губотдела юстиции. Возможно, это один и тот же человек.

Что это было за заведение, известно из «Записок тюремного инспектора» Дмитрия Краинского, ветерана дореволюционного тюремного ведомства, преобразованного в тот самый «карательный подотдел» в Чернигове. Несмотря на страшное название, в этой инстанции не расстреливали, туда лишь приходили сведения о массовых расстрелах. В написанных – не без доли антисемитизма – мемуарах чиновника отмечается, что «комиссариат юстиции был наиболее еврейским учреждением, здесь почти все служащие были евреи».

Чекистом Станиславский стал в 1921 году, а спустя два года перебрался в Москву. Подробностей о его службе мне не удалось выяснить, к кому бы из знатоков я ни обращался. Известно только, что он работал в Секретариате коллегии ОГПУ, потом был на «оперработе», выезжал за границу, а с 1927 года служил в экономическом управлении ОГПУ.

Возможно, Виткин с ним общался в 1932 году, когда по просьбе чекистов из этого управления он, в качестве эксперта, давал заключения о качестве строительства нескольких предприятий, включая авиационный завод, электростанцию и фабрику искусственного шелка.

Апрель 1933 года

Виткин в своей рукописи рассказывает, как весенней ночью сотрудники ОГПУ совершили налет на загородный дом в подмосковной Перловке, где жили инженеры английской компании Metro-Vickers. Дом был обыскан сверху донизу, сломаны перегородки, разорваны матрацы, изъяты документы.

Эта фирма поставляла электротехническое оборудование для многих советских электростанций и первой линии Московского метрополитена, которую торжественно открыли двумя годами позже – в мае 1935 года. В советских газетах писали, что англичане виновны в шпионаже и саботаже, порче оборудования, которые они установили на советских предприятиях. Публиковались письма рабочих с требованием немедленной казни англичан. Одну такую петицию от имени сотрудников треста было предложено подписать Виткину. Он отказался, заметив, что лучше было бы подготовить другую петицию, призывающую заключить в психбольницу авторов первой. Как можно требовать смерти людей без суда и даже до предъявления им обвинения! Его никто не понял.

Между арестом шести англичан и началом суда над ними прошел лишь месяц. 11 апреля в Колонном зале начались судебные заседания, председательствовал председатель Военной коллегии Верховного суда СССР Василий Ульрих, сторона обвинения была представлена Андреем Вышинским. Эти же персонажи в недалеком будущем станут действующими лицами самых громких политических процессов сталинской эпохи.

Множество иностранных корреспондентов приехали в Москву присутствовать на судебном заседании. Телеграф не справлялся с передачей их отчетов с процесса. Молодому Яну Флемингу, будущему автору Джеймса Бонда, тогда – корреспонденту агентства Reuters, прибывшему специально для освещения суда над британцами, удалось обойти большинство конкурентов-репортеров. Он выдумал особый трюк – выбрасывал текст своего репортажа в окно Дома Союзов, где проходил процесс; под окном ждал нанятый мальчишка, который тут же бежал со свертком к телеграфистам.

Сам Флеминг к обвинениям отнесся скептически. А как могло быть иначе? Один из свидетелей, техник Днепрогэса Зиверт, уверял суд, что инженер Альберт Грегори, ведя антисоветскую агитацию, «говорил нашим рабочим, что у вас здесь люди ничего не имеют кушать, а у нас за 25 копеек кушают масло, белый хлеб».

«Но я не умею говорить по-русски», – сказал Грегори в суде (через переводчика). Далее между свидетелем и обвиняемым состоялся следующий диалог.

Ульрих. На каком языке Грегори разговаривал?

Зиверт. По-английски.

Ульрих. Вы понимаете по-английски?

Зиверт. Нет…

За границей обеспокоились, что арест британцев будет означать начало гонений на иностранцев. Сталин с олимпийским спокойствием объяснился по этому поводу. «Что касается нескольких англичан из Метро-Виккерс, – заметил он, отвечая 20 марта 1933 года на письмо американского журналиста Ральфа Барнса, – то они привлечены к ответственности не как англичане, а как люди, нарушившие, по утверждению следственных властей, законы СССР. Разве русские не так же привлечены к ответственности?»

Русским обвиняемым – начальникам нескольких электростанций и их подчиненным – вменялась в вину организация диверсий по заданию англичан. Британцам же предъявили обвинения в шпионаже и попытках подкупа советских госслужащих – с целью осуществления этого вредительства. «Я не мог понять мотивы инженеров Metro-Vickers в намеренном разрушении их собственных установок, а также их профессиональной репутации и возможностей для дальнейшего бизнеса», – пишет Виткин, не желая поверить во взятки за причинение ущерба технике. Предметом взяток служили, по его словам, «пальто, горстка грампластинок, несколько тысяч постоянно обесценивающихся рублей. Почти каждый иностранец из-за отчаянных страданий русских вокруг него делал подобные подарки».

Что касается основного обвинения – во вредительстве, то в начале 1930-х годов на электростанциях действительно произошла серия крупных аварий. Эксперты, привлеченные обвинением, утверждали, что поломки оборудования были результатом «преступной небрежности или прямого вредительства». Их причины, впрочем, были куда более прозаичны. Скажем, авария на Каширской электростанции в апреле 1931 года, из-за которой на некоторое время Москва осталась без электричества, согласно отчету комиссии, расследовавшей причины инцидента, была вызвана подъемом воды в реке и рядом конструктивных недостатков самой станции. Но ОГПУ в марте 1932 года отрапортовало о «контрреволюционной кулацкой группировке», якобы готовившей диверсионные акты на электростанции. Как свидетельствует историк Никита Петров, уже с 1927 года в ОГПУ действовали строгие инструкции: любой поджог или промышленную аварию рассматривать прежде всего с точки зрения возможного «вредительства». После Шахтинского дела и дела Промпартии слово «вредитель» вошло в обиход как синоним «врага народа».

Процесс завершился вынесением обвинительных приговоров, но британцы вскоре были отпущены на родину. Дальнейшая их судьба неизвестна, и в этом есть некая странность. Канадский историк Гордон Моррелл, автор выпущенной в 1993 году книги «Британия против сталинской революции. Англо-советские отношения и кризис Metro-Vickers», пытался узнать, что стало с ними после высылки из СССР, и натолкнулся на полное отсутствие каких-либо следов. В фирме – правопреемнице Metro-Vickers (этот бренд перестал существовать в 1960 году) ему сказали, что архивы с данными о работавших в СССР сотрудниках сгорели во время войны при бомбежке. Словом, Моррелл полагает, что у ГПУ были основания для подозрений в экономическом шпионаже. По его словам, британцы передавали экономическую информацию в ходе бесед с представителями британского министерства торговли, которые на самом деле были сотрудниками разведки.

Из этого вовсе не следует, что выдвинутые на процессе обвинения во вредительстве не были сфальсифицированы. Тем не менее, вполне возможно, за обвинением англичан стояло что-то еще. Похоже, отгадка того, что это было, есть в книге Виткина. «Мой друг Лайонс присутствовал на суде ежедневно, – пишет Виткин. – Я спросил у него, какова, по его мнению, реальная ситуация». «Я чувствую, что у ГПУ есть что-то на них, – ответил Лайонс, – но это что-то не было выявлено на суде, оставшись за кадром. Весь процесс – игра теней».

Остановившись весной 1934 года по пути домой в Нью-Йорке, Виткин рассказал о предположении Лайонса одному «известному американскому инженеру». «Инженер резко поднял голову. „Ваш друг Лайонс, должно быть, очень проницательный наблюдатель“, – сказал он и добавил, что, возможно, может пролить некоторый свет на это дело. Он побывал в Москве незадолго до процесса над англичанами, с некоторыми из которых был знаком. Перед отъездом он ужинал в ресторане одной из московских гостиниц, а за соседним столом пьянствовала группа инженеров Metro-Vickers. Один из них присел за столик рассказчика, поинтересовавшегося, в чем причина общего веселья. В ответ пьяный сболтнул, что они заключили крупную сделку и продали русским какое-то вооружение. Виткин „сказал с сарказмом: „Однажды большевики будут стрелять в вас из этого оружия““. „Ничего страшного, – усмехнулся англичанин. – Мы избавились в сделке от старых лимонов!“»

Виткин понял из этого рассказа то, что англичане втайне поставляли Советскому Союзу военную технику, причем сильно устаревшую. Исходя из этого, он предположил, что в ОГПУ, узнав об этом, решили отомстить.

Эксперт

Виткин и сам имел контакты с советской тайной полицией, и весьма тесные. В 1932 году он (американец!) был приглашен в ОГПУ в качестве промышленного эксперта. По просьбе чекистов он давал заключения о качестве строительства нескольких предприятий, включая авиационный завод, электростанцию и фабрику искусственного шелка. От него ждали подтверждения фактов вредительства, а он упирал на общую низкую квалификацию работников и отсутствие культуры производства. В своей рукописи Виткин пишет, как расследовал причины разрушения резервуара сточных вод в Клину и обнаружил, что резервуар был неправильно спроектирован. И это не считая заданий Наркомата Рабочекрестьянской инспекции, среди которых был его конфиденциальный доклад о недостатках строительства гостиницы «Москва».

К слову, американский инженер Джордж Морган, возможно, взятый по рекомендации Виткина главный консультант Метростроя (вплоть до завершения строительства первой очереди московского метро в 1935 году) полагал, что в Советском Союзе было слишком много негодных инженеров. В Америке, говорил он, таких людей быстро бы уволили. К такому выводу он пришел, оказывая помощь в конструировании станций и гидроизоляции тоннелей.

Лайонс рассказывал Гелбу, как Виткин сопротивлялся требованиям ОГПУ возложить вину за аварии на кого-то, настаивая на том, что речь идет не о саботаже, а о технической отсталости. По воспоминаниям Лайонса, Виткин сопротивлялся требованиям ОГПУ возложить вину за аварию на кого-то, настаивая на том, что речь идет не о саботаже, а о технической отсталости. Вероятно, от него ждали подтверждения фактов вредительства. После Шахтинского дела и дела Промпартии слово «вредитель» вошло в обиход как синоним «врага народа».

Описывая одну из встреч с представителями ОГПУ, Виткин пишет, что ей предшествовал, как обычно, звонок товарища Кларка. Кларк, выходит, сотрудничал не только с Рабоче-крестьянской инспекцией, с чекистами тоже. Сама встреча происходила, как и прежние, в некоей (стало быть, конспиративной) квартире. Разговор с офицером ОГПУ, по мнению Виткина, записывался на магнитофон. Тот выяснял у него причины предполагавшегося отъезда профессора Мая из Советского Союза. Виткин сказал, что беседовал с Маем в январе 1933 года, и что тот собирается в Африку. Он не захотел возвращаться в Германию, памятуя о своем еврейском происхождении – именно тогда Гитлер стал рейхсканцлером. Говоря о причинах отъезда Мая, Виткин «подчеркнул невнимательность и пренебрежение, с какими высокие советские чиновники обращались с одним из величайших градостроителей и архитекторов мира». Кларк, выступавший переводчиком, в некоторых местах не решался переводить его филиппики. Однако и без того на беседовавшего с ним чекиста его критические замечания произвели сильное впечатление.

И, тем не менее, осведомителем в прямом смысле он не был. В ответ на предложение «одного из офицеров ОГПУ» сообщать о настроениях американцев в Москве и политических взглядах его друзей среди иностранных журналистов и инженеров, Виткин взорвался от такой наглости, напомнив им, что он иностранец, а не советский гражданин.

На самом деле причины отъезда Мая из СССР были связаны еще и с тем, что иностранные архитекторы больше не были нужны. За короткое время его группа сделала проекты застройки Магнитогорска, Нижнего Тагила, Кузнецка (Сталинска), Сталинграда и ряда городов Сибири. Но западные архитекторы испытывали разочарование – социалистические города, которые должны были продемонстрировать Европе преимущества социализма, обернулись, в конечном счете, морем бараков. «Утвердившаяся в умах людей XIX столетия филантропическая идея создания идеальных рабочих городов совершенно неожиданным образом трансформировалась на практике в строительство трудовых казарм, – пишет Винфрид Зебальд в романе „Аустерлиц“, – что случается достаточно часто с нашими наилучшими планами, имеющими обыкновение в процессе реализации превращаться в свою полную противоположность».

Свою миссию «иноспецы» выполнили, сыграв колоссальную роль в строительстве советской тяжелой и военной промышленности, внедрении американского и немецкого методов конвейерно-поточного производства проектной документации, возведении крупнейших в мире заводов. Альберт Кан был обескуражен постоянной «текучкой» кадров – заменой недолго поработавших, едва набравшихся опыта советских сотрудников на других – неквалифицированных. Делалось же это специально, чтобы обучить как можно больше начинающих специалистов поточно-конвейерному способу проектирования. Иностранцев стали постепенно «выдавливать» из советских проектных организаций. Руководство Наркомтяжпрома (основной «заказчик» иностранных специалистов) стало переводить инвалютных специалистов на безвалютную оплату. Начиная с 1933 года, многие из них, оказавшись не в состоянии обеспечивать оставшиеся за границей семьи, покинули страну. Правда, в том же году в Метрострое трудилось 16 «иноспецов».

Эрнст Май отправился в Африку, где жил и работал до 1954 года. Его коллега Маргарете Шютте-Лихоцки вернулась, в 1941 году в Вене была арестована гестапо за участие в австрийском Сопротивлении и отправлена в концлагерь. В том же 1933 году отправился домой Рудольф Волтерс. Дальнейшая его судьба сложилась так, что заслуживает отдельного рассказа.

Альберт Шпеер, будучи главным архитектором Рейха, пригласил Волтерса на роль своего заместителя. Во время войны он, как имперский министр вооружений, направил его заняться военным строительством на оккупированных территориях, так тот еще раз побывал в СССР. А после войны Шпеер оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге и получил свои 20 лет тюрьмы, Волтерс же продолжал занимался проектированием зданий. Между прочим, именно ему мы обязаны появлением на свет «Дневника из Шпандау» Шпеера, опубликованного после его освобождения. Писать заключенным Шпандау было категорически запрещено, но Волтерс подкупил служащего тюрьмы, и тот выносил сделанные на кусочках туалетной бумаги записи Шпеера. В них, наряду с мемуарной частью, было описание его проекта Дворца победы, гигантского сооружения (70-метровый цоколь и 220-метровый купол), перед которым должна была померкнуть библейская Вавилонская башня. Как и Дворец Советов, он так и не был построен.

Из командировки в Утопию

Виткин разочаровался в восстановлении отношений с Эммой. Но не только разбитое сердце послужило причиной его решения покинуть Советский Союз. «У меня сложилось впечатление о потраченных усилиях, полном отсутствии сотрудничества со мной и возмутительном обращении», – писал Виткин в новом письме к Сталину. В нем он благодарит вождя за то, что благодаря его обращению к нему от 15 июня 1933 года, удалось получить «советский патент на изобретенные им блокирующие блоки», и объясняет, что решил вернуться в США из-за невозможности реализовать свои идеи. Жалуется на то, что «ничего не было сделано для улучшения моих жилищных условий», что ему не возвратили затраченные им средства (171 % месячной зарплаты) на подписку на государственный заем. Последнее, с точки зрения советского человека, выглядело немного странно, но, что поделаешь, иностранцы привыкли считать деньги. Волтерс в своих мемуарах сетует, что ему не хотели продавать билет в Германию за рубли, а он решил не потратить в России ни одной рейхсмарки, нажитой в ней «непосильным трудом». И только после долгих проволочек продали – правда, билет третьего класса.

Но не деньги главное для Виткина, его беспокоило засилье бюрократии, которой не нужны были лучшие иностранные инженеры. Он пытался отыскать в этом хоть какую-то логику и никак не мог осознать, что жил внутри бреда, что никаких правил не существовало. Однажды у Виткина вырвалось в разговоре с кем-то из чиновников: «Советский Союз апеллирует к рабочим всего мира, а я рабочий. В Штатах меня называли большевиком и спрашивали, почему я не уезжаю в СССР. Здесь я нашел к себе такое же отношение». Тем не менее, его удерживали, пытались убедить остаться в СССР, предлагали высокооплачиваемую работу, обещали советское гражданство. Когда Гелб прочитал эту часть виткинской рукописи Цесарской, та заметила, что он наверняка бы погиб, если бы принял их предложения.

Какова была судьба американцев, переселившихся в Советскую Россию? Многие из них вернулись в США, а тех, кто не захотел или не смог это сделать в середине 1930-х годов, ожидала печальная судьба – большинство оставшихся погибли в советских лагерях. Достаточно часто происходило это по следующему сценарию: они заходили в посольство США, а по выходе оттуда – немедленно арестовывались. Возникает вопрос, почему им не помогало американское посольство?

Уильям Буллит, первый американский посол в СССР, прибыв в 1934 году в Москву, симпатизировал большевистскому эксперименту, считая его схожим с «Новым курсом» Франклина Рузвельта, и только позже разобрался, что к чему. Он пытался было собирать деньги для американских иммигрантов, чтобы они могли уехать, но не слишком успешно. Шанс на успешное вмешательство Вашингтона представился в июле 1941 года, когда в Москву прибыл Гарри Гопкинс, один из ближайших советников Рузвельта. Однако тогда спасение этих людей не входило в число приоритетов внешней политики США, а уж после окончания Второй мировой и начала холодной войны заключить сделку со Сталиным стало уже невозможно. Да и, похоже, не больно-то хотелось. Госдепартамент был склонен считать их людьми, выбравшими свою судьбу. «Практически нет граждан, проживающих в России, которых нам необходимо защищать», – говорилось в знаменитой «Длинной телеграмме» 1946 года, направленной в Вашингтон из Москвы известным американским дипломатом и мыслителем Джорджем Кеннаном, утверждавшим в ней, что руководство СССР больше не стремится мирно сосуществовать с Западом.

Не то чтобы Виткин был таким уж сторонником капитализма. Он скорее был из тех, кто полагал – и там и там плохо. «Есть способ найти решение как советских, так и американских проблем, иронизировал он, – отправить всех русских в США, а всех американцев – в СССР. Русские наполнили бы нашу страну своим славным искусством, музыкой и театром и быстро решили бы покончили с перепроизводством, потребляя нашу избыточную пищу. Американцы же унаследовали бы богатый русский фольклор, танцы, музыку и литературу, и быстро развили бы страну в промышленном отношении. Через десять лет американцы должны были быть возвращены домой, а русские – в СССР».

9 февраля 1934 года Виткин покинул Москву. Одновременно с Лайонсом. По пути он уговорил друга заехать к Ромену Роллану, пребывавшему в добровольной швейцарской ссылке. Этот писатель и нобелевский лауреат для его поколения был моральным авторитетом – как пишет Виткин, «Толстым XX века». Виткин однажды сказал Цесарской, что приехал в Европу, чтобы увидеть двух человек: ее и Ромена Роллана. Но время для визита к нему Виткин с Лайонсом выбрали неудачно. Они хотели рассказать ему правду о Советском Союзе – терроре, голоде и экономическом хаосе. А он не мог или не хотел поверить в их рассказы. Уже год, как в Германии пришел к власти Гитлер, и Роллан видел в СССР единственный оплот против фашизма. Сам он там не был, но то, что знал от других, от того же Бернарда Шоу, противоречило от них услышанному. Какой такой голод, если Шоу, отпраздновавшего свое 75-летие в СССР, во время визита кормили икрой? И уж совершенно невозможно поверить, будто Сталин не более чем «вульгарный гангстер».

Лайонс после шести лет в Советской России был уже не тем восторженным ее поклонником, каким был, когда брал интервью у Сталина. Что помогло ему прозреть относительно сути советского режима? Увиденное, конечно. Но и откровенные разговоры с Виткиным. И, вероятно, общение с Булгаковым, который, по свидетельству советника посла США Чарльза Болена, всегда «без колебания высказывался по поводу советской системы». Он уже был готов к написанию своей «Командировки в утопию», в названиях глав которой («Аллилуйя», «Сомнения» и «Разочарование») нашли отражение происшедшие с ним метаморфозы.

Изданная четырьмя годами позже, книга Лайонса произвела сильное впечатление на Джорджа Оруэлла. «Как и многие другие,… – пишет он в своей рецензии, – Лайонс постепенно потерял иллюзии, но в отличие от некоторых решил рассказать об этом…» «Система, описанная Лайонсом, – резюмирует Оруэлл, – ничем существенным не отличается от фашизма. Вся реальная власть сконцентрирована в руках двух-трех миллионов человек; городской пролетариат (теоретически – наследник революции) лишен элементарного права забастовки… ГПУ вездесуще; каждый живет в постоянном страхе доноса… „Ликвидация“ кулаков, нэпманов, чудовищные процессы и… дети, которые пишут в газетах: „Я отрекаюсь от своего отца – троцкистской змеи“…»

Из Европы Зара написал последнее, самое короткое, письмо Эмме. Цесарская хранила его четыре года и сожгла в 1937 году, когда потребовалось ее присутствие как понятой во время полуночного обыска квартиры соседа. После этого больше она ничего о Заре не слышала.

Конец красивой жизни

В год отъезда Зары Цесарской запретили сниматься в совместной с Германией и Францией постановке «Братьев Карамазовых», куда ее по согласованию с советским кинематографическим начальством пригласили иностранные продюсеры, назвав единственной кандидатурой на роль Грушеньки. Запретили даже встречаться с французским репортером, пожелавшим выяснить, согласна ли она там сниматься. Эмма не могла не вспомнить обещание Зары помочь сниматься в Голливуде и построить для нее виллу в Калифорнии, на что она, как советская патриотка, никак не могла согласиться. Так она говорила Гелбу, хотя к моменту их встречи ее патриотизм, по его словам, несколько угас.

«Как сказала мне Цесарская, ее судьба после отъезда Виткина дала веские основания сожалеть о решении не ехать в Калифорнию, – рассказывает Гелб. – По сей день она вспоминала последние слова Зары, оказавшиеся пророческими: „Будь осторожна, Эмма!“»

Тем не менее, поначалу все складывалось неплохо. Пусть красивой жизни в Голливуде не получилось, Цесарская вышла замуж за мужчину, обеспечившего ей красивую жизнь в Москве. Макс Станиславский был кадровым чекистом, служившим в экономическом управлении ОГПУ, начальник которого Георгий Прокофьев знал его по совместной службе в 12-й армии. Прокофьев – дворянин, окончивший юридический факультет Киевского университета, занимал немало руководящих должностей, был начальником Управления Беломорстроя, а в 1934 году стал заместителем наркома внутренних дел.

Они жили в четырехкомнатной квартире в Фурманном переулке, рядом с больницей Гельмгольца. Дом в стиле раннего конструктивизма был построен в 1928 году на личные средства членов ЖСК «Основа», одного из первых московских жилищных кооперативов. Спустя 10 лет большинство «застройщиков» были репрессированы.

Квартира была обставлена куда лучше, нежели мог себе в Москве позволить Зара Виткин, у которого, по его словам, «рабочий стол, три стула и моя кровать были единственной мебелью». Помимо квартиры, у них была служебная дача в Малаховке, рядом с дачей Михаила Кольцова. «Однажды, попав домой к Станиславскому, я был поражен невиданно роскошной обстановкой – мебелью, хрусталем», – пишет Михаил Шрейдер в своих мемуарах «НКВД изнутри. Записки чекиста». По его мнению, все это не могло быть приобретено на одну зарплату. Шрейдер объясняет увиденный достаток тем, что Буланов, непосредственный начальник Станиславского, был в особой чести у Ягоды и «хозяйничал в кладовых ОГПУ, где хранились ценности, изъятые у спекулянтов и валютчиков. Часть этих ценностей он раздавал ближайшим своим холуям вроде Макса Станиславского».

Шрейдер мог знать обо всем этом не понаслышке, ему поручалось расследовать хищения в органах ВЧКОГПУ, он разоблачал, так сказать, оборотней в погонах. И оставил после себя уникальные воспоминания, ведь ни один другой чекист из выживших, покрупнее Шрейдера (Судоплатов, Орлов и другие), не решились на описание своей жизни в «органах». В его мемуарах есть рассказ о том, как сотрудники отделения по борьбе с контрабандой Ю. и Ф. привезли Буланову какие-то посылки с контрабандными вещами для высшего начальства и Буланов тут же повесил им на грудь знаки «Почетный чекист».

Павел Буланов – человек известный. Это он зимой 1929 года руководил секретным вывозом находившегося в ссылке в Алма-Ате Л.Д.Троцкого в Одессу и депортацией его на пароходе «Ильич» в Турцию. И о его нечистоплотности тоже известно. О том, что он занимался распределением между руководителями НКВД конфискованных ценностей, узнал Сталин – и якобы распорядился исключить его из партии как «идейно чуждый элемент». Тем не менее, осудили его совсем за другое, он в качестве одного из обвиняемых на Третьем московском процессе был признан виновным в попытке отравить Ежова, назначенного на место его покровителя Ягоды.

Впрочем, Цесарская незадолго до ухода рассказывала Арону Бернштейну, что они с мужем жили скромно, ходили в магазины за продуктами, в то время как «многие пользовались услугами распределителя»[48]. Правда, при Ежове ввели «особые книжки с талонами, по которым мы могли получать продукты».

Как все обстояло на самом деле, трудно сказать. Опубликована запись куда более откровенных воспоминаний жены другого чекиста – Сергея Миронова, комиссара государственной безопасности 3 ранга (звание, приравненное к комкору), сделанные незадолго до ее смерти в 1981 году. Агнесса Ивановна Миронова-Король: «У нас было несколько человек обслуги. Мария Николаевна – она нам стряпала и всюду с нами ездила, как член семьи, я без нее не могла; Ирина – она нам приносила паек и все, что положено из специальных магазинов и столовых; горничная, которая убирала и подавала к столу; прачка, которая стирала и гладила и помогала другим, когда не было стирки»[49].

В 1932 году Макс Станиславский получил назначение на должность помощника (по-тогдашнему заместителя) начальника Главного управления пожарной охраны ОГПУ-НКВД СССР. В 1935 году ему присвоили капитана госбезопасности – высокое звание, введенное для начальствующего состава НКВД и приравненное к полковнику РККА. В том же году Эмма родила сына и стала Заслуженной артисткой РСФСР.

Январь 1935 года, Большой театр, торжественное заседание в честь пятнадцатилетия советской кинематографии. Из всех искусств кино по-прежнему считалось важнейшим. Организовавший юбилей руководитель Государственного управления кинематографии Борис Шумяцкий вынашивал амбициозные планы – создать советский Голливуд. Киногород предполагалось построить в Крыму, около Байдарских ворот, за четыре года. Своим присутствием юбилей почтил сам вождь с ближайшими соратниками.

Цесарская сидит в первом ряду, у ее кресла на минуту задерживается маршал Тухачевский, с которым она неделю назад играла в бильярд на даче. «Тухачевский – аристократ голубой крови, всегда весел, всегда в кругу дам», – так три года спустя говорила о нем в своих показаниях следователю жена другого впоследствии репрессированного маршала Галина Егорова.

Когда секретарь ЦИК Авель Енукидзе произнес ее фамилию, в зале раздались аплодисменты. Сталин в левой ложе бенуара лично сдвинул ладоши и, по свидетельству Шумяцкого, сказал: «Какая Цесарская красивая!»

Авель Енукидзе, известный любитель прекрасного пола, лично включил Галину Сергееву (ту, которая в «Пышке») в список актеров, удостоенных почетных званий. «У этой артистки, – объяснил он свое решение, – очень выразительные большие… глаза». И Сергеева в двадцать лет стала «Заслуженной артисткой» – Раневская, как мы помним, удостоилась этого звания на несколько лет позже.

Цесарской было известно, что Сталин смотрел «Тихий Дон» два раза. В 1937 году она оказалась совсем рядом с вождем, на правительственной трибуне на авиационном празднике в Тушино. Пролетали самолеты строем, изображающим слово «Сталин», воздушные шары с портретами руководителей страны. «Буквально в двух-трех шагах от меня впереди стоял Сталин во френче и знаменитой кепке с квадратным козырьком. Он показался мне глубоким стариком с помятым желтоватым лицом, пробуравленным оспинками и покрытым сетью морщин, с прищуренными беспокойными глазами… Запомнился Ворошилов, преданно ловивший каждый взгляд Сталина». В наблюдательности ей не откажешь. Она ощутила в поведении вождя «некоторую нервозность: он то улыбался, глядя в небо на парашютистов, то безразлично отворачивался в сторону и проводил по сумрачному лицу рукой с растопыренными пальцами».

В минуту расставания скажи мне: «До свидания»

«Патриотизм Эммы не слишком помог ей во время ужасных событий», – пишет Майкл Гелб. События эти случились в знаковом 1937 году. 23 марта Эмма была в гостях, и туда позвонил муж: «Поезжай домой к сыну, меня срочно вызывают на доклад к Николаю Ивановичу Ежову».

Станиславский прекрасно понимал, что его ждет. За полгода до этого Генриха Ягоду сняли с должности наркома внутренних дел и, хотя еще не арестовали, уже исключили из партии. Новый нарком Ежов уже приступил к «чистке» органов от сотрудников Ягоды. В начале 1937 года, как запомнилось Цесарской, Макс сказал ее отцу: «Не могу понять, почему так бездушно и жестоко убирают наши старые кадры – чекистов ленинской выучки. На их место приходят бездарные и бессердечные люди. Это какой-то заговор карьеристов».

Не знаю, чем уж они так отличались от «чекистов ленинской выучки», но Макс Станиславский явно чувствовал приближение Большого террора. «Все мы обречены на постоянный обман, и вокруг нас все носит печать зла и даже безобразия», – писал он жене в одном из чудом сохранившихся после обыска писем, случайно попавшем в складки белья.

В тот мартовский вечер Эмма немедленно поехала домой. Ночью в дверь позвонили. Такое часто случалось в их подъезде. Как мне рассказывала жившая в том же доме Алла Гербер, уводили многих, одним из репрессированных был ее отец.

Вошли пять человек в форме НКВД и понятые. Обыск продолжался до четырех утра. Чекисты долго сидели в столовой, с интересом рассматривая фотографии из фильмов с участием Цесарской, а грамоту о присвоении звания Заслуженной артистки РСФСР забрали с собой. Квартиру опечатали.

Могли взять и ее, но не взяли. В воспоминаниях Агнессы Мироновой-Король есть рассказ о том, как ее муж-чекист баррикадировал дверь квартиры, «чтобы, когда придут брать, не застали врасплох. И вдруг он истерически разрыдался, закричал в отчаянии: „Они и жен берут! И жен берут!“» И детей, забыл он добавить. В конце концов, это случилось и с его женой, после того, как расстреляли его самого.

15 августа того года Ежов издал совсекретный приказ № 00486 «О репрессировании жен осужденных изменников родины и тех их детей старше 15-тилетнего возраста, которые являются социально-опасными и способными к совершению антисоветских действий». Дети помладше направлялись в детские дома, это не считалось репрессией.

Бараки, длинные как сроки

Цесарской повезло, ей с годовалым сыном дали направление в барак на окраине города. «Я пошла туда вместе с тетей. Пройдя большое опытное поле за Академией имени Тимирязева, мы увидели длинный мрачно-серый и неутепленный барак в одну доску. Это ветхое сооружение лагерного типа было набито женами репрессированных ответственных работников. Узнав меня, они закричали, перебивая друг друга, что надо идти к Калинину и даже броситься перед ним на колени. У несчастных женщин отобрали паспорта. Их, как я узнала впоследствии, выслали в Астрахань, а потом арестовали».

Вероятно, об этом бараке вспоминала и молодая жена Бухарина Анна Ларина, сосланная в июне в Астрахань, где она встретилась с женами и детьми Тухачевского и Якира. Большинство этих женщин позже оказались в Акмолинском лагере жен изменников родины (АЛЖИР). Среди самых известных заключенных: актриса Татьяна Окуневская, режиссер Наталия Сац, матери Майи Плисецкой и Булата Окуджавы. В 1938 году в нем пребывало 4500 членов семей «врагов народа». Чаще всего они попадали туда следующим образом: им предлагали свидание с арестованными мужьями, но вместо свидания женщин, не имевших с собой даже необходимых вещей, сразу «грузили» в вагоны для перевозки заключенных. Узникам АЛЖИРа была запрещена переписка, получение посылок.

«Я постоянно думала, за что же арестовали мужа, – делилась своими мыслями Цесарская. – Может быть, за то, что мы были хорошо знакомы со многими военными, в том числе Тухачевским, Эйдеманом, Корком…» Одно из ее воспоминаний – в конце 1936 года она с мужем на даче Эйдемана, и один из гостей – Тухачевский говорит: сегодня в бильярд играть не будем, лучше поговорим о кино, знатоком которого неожиданно оказался.

…Цесарской разрешили покинуть барак, мать забрала ее в свою квартиру в Средне-Кисловском переулке. Удалось взять с собой ее тряпки, остальное имущество, понятно, было конфисковано. «Няня моего годовалого ребенка ухитрилась спрятать новое теплое пальто мужа в детскую коляску, под матрасик».

Придя немного в себя, Цесарская собрала мужу передачу, но в тюрьме ее не приняли. До Эммы дошел слух, что он там сошел с ума, чуть позже, в апреле жена знакомого чекиста шепнула ей, что «там» его парализовало. Цесарская догадалась – его пытают, «в свои сорок лет Макс был крепким и здоровым человеком». Видно, слухи о пытках до нее доходили.

Агнесса Миронова – та знала о них точно. Постановление об аресте Станиславского было подписано замнаркома Фриновским, другом ее мужа, ставшего в том страшном году начальником Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю.

Сергей Миронов рассказал ей однажды об эпизоде в Иркутске, с ним связанном. «Вошли они с Фриновским в кабинет местного начальника НКВД, а в кабинете допрашивают. Кого, он мне не сказал. Допрашивают, а тот не сознается. И вдруг Фриновский как двинет ему в ухо! И давай его бить! На пол свалил, ногами топчет. Мироша просто опешил. Когда выходили, Фриновский весь красный, дышит тяжело, еле в себя пришел. Увидел, что Мироша потрясен, усмехнулся: Ты что, еще не знаешь? Секретный указ есть товарища Сталина, если… не признается, – бить, бить, бить…»

Упоминавшегося выше Михаила Шрейдера на Лубянке били целых девять месяцев, но так ничего и не выбили, за исключением явно издевательских показаний, будто он – незаконнорожденный сын Пу И, императора Манчжоу-го. А, будучи в командировке в Эфиопии, вступил в интимную связь с дочерью Менелика II, которая завербовала его в британскую разведку. В 1942 году Шрейдер был освобожден и был отправлен на фронт рядовым, родина оказала ему честь кровью искупить свои прегрешения.

…Снимать в кино Цесарскую как жену «врага народа» перестали. Жила она за счет продажи своей одежды, благо нарядов хватало. В комиссионки вещи носила ее мать, Эмма была слишком хорошо известна. Стоило ей выйти на улицу, как сразу подходили прохожие, спрашивали, куда пропала, почему так долго не снимается.

Последней картиной, где она снялась, была «Восстание рыбаков», куда ее пригласил знаменитый Эрвин Пискатор, живший тогда в СССР. В главной роли был занят Алексей Дикий, арестованный в августе 1937 года как «изменник родины». Освобожденный во время войны, после нее он прославился исполнением роли Сталина. Сталин Дикого отличался от Сталина в исполнении Геловани и других актеров тем, что он говорил по-русски без акцента, и это неожиданно понравилось вождю.

Перед арестом мужа Цесарская снялась почти во всех сценах фильма «Дочь Родины» (по роману Ивана Шухова «Ненависть»), где батрачка Фешка и другие колхозники ловят нарушителей границы – диверсантов. Картину пересняли с другой актрисой.

«Нервы были так напряжены, что по ночам не спалось, – писала Цесарская в набросках своих воспоминаний, – и я совершенно точно определяла, на каком этаже и у кого открылась дверь, чьи шаги раздаются на лестнице, и какая машина отъехала от дома». Так продолжалось целый год. Весной 1938 года на собрании кинематографистов, которое вел Сергей Юткевич, она получила записку из президиума: «Из зала требуют, чтобы вы, жена врага народа, сейчас же покинули наше заседание». Она покинула зал и пришла в Демидовский переулок, на квартиру отца, где, по словам родным, долго искала его именной револьвер, но, к счастью, не нашла.

Вдруг все волшебным образом переменилось. 7 августа 1938 года пришло извещение – «срочно зайти в секретариат Комитета по делам кинематографии». Эмма попала на прием к председателю киноведомства Семену Дукельскому, «человеку с гладко обритой головой и холодным взглядом», чекисту, только-только назначенному на новую для него должность. Его предшественник Борис Шумяцкий, тот, что хотел создать советский Голливуд, был расстрелян за то, что будто бы вместе с кремлевским киномехаником планировал «отравление ртутными парами помещения просмотрового кинозала в Кремле с целью уничтожения вождя и членов Политбюро».

В кино Дукельский, по воспоминаниям кинодеятелей той поры, не смыслил вовсе и сразу стал притчей во языцех. Михаил Ромм рассказывал, как он вызывал по ночам режиссеров и устраивал им разносы. Когда у него «на ковре» оказались Преображенская и Правов, режиссеры «Баб рязанских», Дукельский никак не мог понять, почему их двое, и как такое вообще может быть, что один фильм ставят сразу два режиссера. Он усмотрел в этом излишнюю трату государственных средств.

При нем материальное вознаграждение создателей картин перестало зависеть от количества зрителей и доходов кинотеатров. Дукельскому удалось провести постановление Совнаркома о замене существовавшей системы процентных отчислений от проката фильмов (их получали сценаристы, режиссеры и другие создатели фильма) выплатой твердых ставок. Алексей Толстой сетовал, что такого урона, как от отмены авторских в кино, род графов Толстых не нес с момента отмены крепостного права.

Кинопроцессом Дукельский руководил недолго, в 1939 году его перебросили на другой важный участок – назначили наркомом морского флота. Но в отличие от Ежова, которого в том же году незадолго до ареста перевели наркомом водного транспорта, это было настоящее назначение. На новом посту он тоже наделал глупостей – отменил выдачу валюты морякам в заграничном плавании, так что те уже не могли сойти на берег в заграничном порту. Тут поднялся скандал, и Дукельского вновь перевели на другую ответственную работу – негоже разбрасываться такими опытными кадрами.

…Цесарскую Дукельский встретил ласково, внимательно выслушал ее жалобы на то, что больше не снимают. Она даже положила на стол «Вечернюю Москву» с рекламой «Тихого Дона», где вместо фамилии исполнительницы роли Аксиньи стояли черные крестики. И тут Дукельский поступил совершенно непостижимо – вызвал по телефону начальника московского кинопроката и сделал ему выговор. Чтобы старый чекист пошел на такое, он должен был получить указания с самого верха.

Рассказы о Шолохове

Кто же мог быть влиятельным ходатаем за актрису? Сама Цесарская сказала Гелбу, что за нее просила подруга матери Полина Жемчужина, жена Молотова. В такое верится с трудом, мне, во всяком случае, не известны случаи, когда та за кого-то вступалась. Куда более достоверным кажется рассказ Марка Колосова, писателя, хорошо знакомого с Шолоховым, что это он спас ее от ГУЛАГа.

Шолохов вполне мог пробиться к самому вождю, который сам был почитателем ее красоты и, как мы помним, однажды публично проронил: «Какая Цесарская красивая!» Да и политические обстоятельства помощи только благоприятствовали. Вызов Цесарской в Комитет по кинематографии случился в августе 1938 года. В этом же месяце первым заместителем Ежова по НКВД был назначен Лаврентий Берия, и это стало началом конца Ежова, портреты которого еще недавно печатали в газетах и носили на демонстрациях, про которого акын Джамбул слагал баллады, а народный художник Борис Ефимов рисовал плакаты, славившие «стальные Ежовы рукавицы».

Известно, что Шолохов ходил на прием к Берии с жалобой на Ежова, организовавшего за ним слежку, и Сталин лично вмешался в разбирательство жалобы. Ежов Шолохова ненавидел, поскольку тот, по всей видимости, был одним из любовников его жены. Известно, что весной 1938 года она пробыла несколько часов в гостиничном номере писателя. На следующий день Ежов, пьяный, избил жену, показав ей стенографическую запись того, что происходило в номере Шолохова во время пребывания в нем Евгении: все его разговоры подслушивались.

Между прочим, Цесарская была с нею знакома, и Ежову также была однажды представлена. Осенью 1936 года в цирке, где она сидела рядом с чекистом Реденсом, женатым на сестре жены Сталина, в антракте к ней подошел «гладко причесанный, маленького роста человек в военной гимнастерке, перехваченной в талии широким командирским ремнем». Как ей показалось, «рядом со своей женой, жизнелюбивой Евгенией Соломоновной, с которой меня ранее познакомил Шолохов, он производил впечатление человека, созданного для кабинетной работы». Впрочем, его рукопожатие оказалось неожиданно крепким, такие вот «ежовые руковицы», которые ей в какой-то мере предстояло испытать.

Есть свидетельства, что еще во время съемок «Тихого Дона» писатель приезжал несколько раз на съемки в хутор Дичевск у Северного Донца и отчаянно ухаживал за Цесарской. Ходили слухи об их романе, начавшемся, возможно, тогда же.

«А ты опять сдвинешь брови, улыбнешься и скажешь: Мишка, черт, опять умолк и ни слова, ни вздоха… – писал ей из Вешенской Шолохов 6 июня 1931 года. – Малость пососет твое сердчишко гадюка-грусть и потом все легче, легче и вроде забудется, покроется дымкой расстояния и времени…» Уже в 1990-е годы литературовед Валентин Осипов разыскал четыре шолоховских письма тех далеких лет с такими обращениями к адресату: «Эммушка» или «Песнь моя», и даже (после ареста ее мужа) – «Лихо ты мое…».

В опубликованных письмах сплошные отточия, пропуски. Однако легко вообразить, что могло быть на их месте. «13 декабря 1930 года. Берлин. Хочется взять тебя за руку, тепло-тепло заглянуть под брови и спросить: Ну, Эммушка, как она жизня молодая проходит?» Через десять дней новое письмо из германской столицы: «Не хочу больше ездить по Европам – остобрыдло!.. Да, в шведском переводе „Дона“ издатель перевернул обложку – так ты ему полюбилась. С первой страницы ты смотришь на мир, положив на коромысло руки…»

…Вскоре после визита к Дукельскому некий знакомый намекнул Эмме, что судебный процесс против киностудии, уволившего ее после ареста мужа, мог бы быть успешным. Эмма подала в суд на Белгоскино и выиграла дело, ей вернули зарплату за время вынужденного прогула. Чуть позже возвратили грамоту Заслуженной артистки РСФСР и, главное, разрешили сниматься. Последнее выяснилось после телефонного звонка режиссера Константина Юдина, робким голосом поинтересовавшегося: «Эмма, вас можно снимать?» Он снял ее в «Девушке с характером», правда, не в главной роли. К тому моменту, вспоминала она годы спустя, появилось новое веяние – не снимать «слишком красивых женщин». Под ними она, вероятно, имела в виду тип «деревенских красавиц». Отныне они были обречены играть председательниц колхоза и партийных работниц: «выдающийся» бюст годился лишь для того, чтобы вешать на него ордена. В картине Юдина Цесарская сыграла энергичную командирскую жену, агитирующую молодежь ехать на Дальний Восток.

«Девушку с характером», ту, что на экране боролась с бюрократизмом в лице директора дальневосточного совхоза, сыграла Валентина Серова. Та самая, что чуть позже, после роли в фильме «Жди меня», стала для зрителей символом женской любви и самоотверженности. Правда, в жизни актриса постоянством не отличалась. Константину Симонову, она, по слухам, изменяла с маршалом Рокоссовским.

В «Девушке с характером» звучит ставшая потом знаменитой песня в исполнении Серовой с Цесарской.

«Идут составы дальние,

Звенят слова прощальные,

Пусть много есть широких

И солнечных дорог,

Но лучшая дорога —

В края, где дела много, —

На близкий и любимый

На Дальний Восток».

Завтра была война, и Эмма сама уехала из Москвы на Восток, хотя и не Дальний. Рассказывая об эвакуации Гелбу, со смехом вспоминала, как на вокзале в Ташкенте ее окружила толпа и стала аплодировать. На том ее слава и закончилась.

Судьба «Бремена»

В начале Второй мировой войны западные газеты гадали, куда запропал германский теплоход «Бремен», на котором, как помнит читатель, Зара Виткин прибыл в Европу.

За несколько дней до начала войны всем немецким судам было приказано вернуться в порты приписки. Либо в порты союзников, одним из которых считался Советский Союз. «В те дни в Кольский залив неожиданно зашел немецкий лайнер „Бремен“», – вскользь упомянуто о нем в мемуарах военно-морского наркома Николая Кузнецова.

В Мурманске встречали морскую знаменитость, носившую на трубе «Голубую ленту Атлантики» – знак превосходства в скорости над всеми пассажирскими судами мира. Представители наркомата иностранных дел и сотрудники германского посольства на катере добрались до теплохода. Переводил им Валентин Бережков, 23-летний матрос Тихоокеанского флота, будущий переводчик Сталина. «Мы поднялись на главную палубу, – вспоминал он годы спустя. – Капитан Аренс поблагодарил за предоставленную возможность укрыться в Мурманске, угощал пенистым мюнхенским пивом из бочонка и ароматными сосисками с квашеной капустой. Затем нам устроили экскурсию по судну. Роскошные рестораны, музыкальные салоны, курительные комнаты, плавательный бассейн, закрытые и открытые прогулочные палубы с рядами шезлонгов, площадки для спортивных игр и, наконец, со вкусом обставленные каюты со всеми удобствами – весь этот комфорт говорил об исключительной заботе о путешественниках. Но пассажиров на борту не было».

С наступлением полярной ночи «Бремен» вернулся в родной Бремерхафен. Лайнер хотели было переоборудовать в крейсер, но потом превратили в казарму, сгоревшую в марте 1941 года от неосторожного огня, а то, что осталось, пустили на металлолом.

В печати о «Бремене» советские власти ни словом ни обмолвились. Зато когда чуть позже в Кольский залив пришел американский сухогруз «Сити оф Флинт» под… немецким флагом, да еще без лоцмана и пограничного досмотра, этот случай замолчать не удалось. Судно было захвачено в Атлантике крейсером «Дойчланд» и запросто, как к себе домой, приведено в чужой порт. Радист сумел оповестить эфир, назревал международный скандал. Выход из щекотливого положения Молотову подсказал германский посол Шуленбург. Согласно Гаагской конференции 1907 года в военное время суда могли заходить в чужие гавани в случае аварии – вот и сделали вид, будто судно приведено для ремонта. Вскоре «Сити оф Флинт» покинул Мурманск и вернулся в США, а захватившие его немцы из экипажа крейсера «Дойчланд» на поезде отправились в рейх.

Возвращение

После возвращения из СССР в 1934 году Виткин создал фирму по производству строительных блоков для жилых домов, дела пошли хорошо. Женился, правда, неудачно, женат был недолго, детей не было. Все свободное время он тратил на книгу, которую закончил в марте 1938 года. Через Лайонса стал предлагать ее издателям, но никто издавать не захотел – в те годы западные интеллектуалы отвергали любую критику Сталина как «реакционную пропаганду». А это была никакая не пропаганда, а честный рассказ о столкновении мечты с реальностью, о том, как рушатся надежды и навсегда гасят в человеке огонь.

По словам Лайонса, «в последние несколько лет Зара не был тем же Виткиным, которого я знал до его отъезда в Россию», его дух был сломлен. Скончался Зара в Лос-Анджелесе 16 июня 1940 года после продолжительной и мучительной болезни. Он так и не узнал о дальнейшей судьбе Эммы и ее замужестве.

Глава 9

Дело Кравченко

За свою долгую жизнь Юджин Лайонс написал три книги. Но ни одна из них, включая последнюю, изданную в 1940 году («Сталин: Царь всея Руси»), не приобрела такую известность, как книга чужая, к которой он был причастен. Как принято считать, он лишь перевел ее с русского на английский, но на самом деле переписал, так сказать, своими словами. Эта книга, вышедшая в 1946 году, сразу стала бестселлером – в одной только Америке в 1940-е годы было продано 4 миллиона экземпляров. Ее название I Chose Freedom («Я выбрал свободу») стало, говоря нынешним языком, мемом – это первое, что слышали на Западе от каждого перебежчика из соцлагеря.

Свободу выбрал Виктор Кравченко, советский инженер родом из Екатеринослава. Он родился в семье большевика-подпольщика, учился в металлургическом институте в Каменке в одно время с Брежневым и, как пишут, вроде бы даже с ним приятельствовал. Летом 1943 года его, в ту пору чиновника Совнаркома РСФСР, направили в командировку в США для закупок вооружения по лендлизу. Спустя полгода он решил стать невозвращенцем.

Так называли отказавшихся вернуться в СССР из загранкомандировок (частные поездки за границу были редчайшим исключением). С 1929 года они объявлялись Верховным судом СССР вне закона, что влекло за собой конфискацию имущества и расстрел в случае обнаружения беглеца.

Виктор Кравченко выбрал не самое удачное время для побега. Его могли в два счета экстрадировать, США и Советский Союз были союзниками, приближалась общая Победа. По сравнению с довоенными временами отношение американцев к Советскому Союзу изменилось. В том же 1944 году в Голливуде сняли «Песнь о России», историю любви американца и советской пианистки, где та разъезжала по деревне на тракторе, а потом исполняла в консерватории концерт Чайковского.

1 апреля 1944 года Кравченко приехал из Вашингтона в Нью-Йорк и сразу заявился к эмигрировавшему из СССР в 1921 году меньшевику Давиду Далину, с которым до того каким-то образом сумел познакомиться. Пребывавший в эмиграции с 1921 года, Далин в изданной в 1922 году книге «После войн и революций» предрек большевизму вырождение в бонапартистскую диктатуру, служащую интересам буржуазии. Видно, на этом они и сошлись с Кравченко. С места в карьер он поделился с ним своим намерением попросить политического убежища.

Далин, ошарашенный нежданным гостем, позвонил Юджину Лайонсу. Тот решение Кравченко не одобрил и посоветовал поскорее вернуться в Вашингтон, пока его отсутствие не заметили. Кравченко совету не последовал и в тот же день подал заявление о предоставлении политического убежища.

Лайонс знал, о чем говорил. Советский Союз немедленно потребовал выдачи беглеца. Президент Рузвельт склонялся к тому, чтобы пойти союзнику навстречу, но процедура экстрадиции нескорая, и он не дожил до ее завершения, а после – отношения с СССР разладились, и о выдаче уже больше речи не шло.

Страх

Покуда Рузвельт не умер, Кравченко семь месяцев пришлось скрываться от полиции в квартире знакомой. Жить в постоянном страхе для него было привычным. Перед войной он руководил строительством трубопрокатного комбината в Кемерове. С его приездом в город совпало проведение самого крупного политического процесса в Сибири – о взрыве метана на кемеровской шахте «Центральная», в котором обвинили 9 горных инженеров, якобы троцкистов. Отсюда – панический страх, парализовавший всех причастных к строительству. Агнесса Миронова-Король, вдова начальника Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Сергея Миронова, вспоминала его рассказ о показаниях одного из получивших «вышку» инженеров: «все наши заявления про технику безопасности оставались без внимания, а когда взрывы произошли, нас судили за вредительство». К расстрелу были приговорены все подсудимые, правда, троим из них высшую меру заменили десятью годами лагерей, но год спустя двое из помилованных все же были расстреляны. Их всех вместе реабилитировали через 20 лет, в конце 1950-х.

«Посредине дня

Мне могилу выроют.

А потом меня

Реабилитируют.

Это я цитирую поэта Александра Аронова.

…Скажут: срок ваш весь,

Что-нибудь подарят…

Может быть, и здесь

Кто-нибудь ударит.

Будет плакать следователь

На моем плече.

Я забыл последовательность:

Что у нас за чем».

Думаю, страх был одним из мотивов, побудившим Кравченко и к побегу. Конечно, трудно себе представить, что после него он не входил в контакт с американскими разведслужбами, но, судя по всему, собственно изменнических мотивов в его поступке не было. Чего нельзя сказать о бежавшем полтора года спустя (в сентябре 1945 года) начальнике шифровального отдела посольства СССР в Канаде Игоре Гузенко. Этот – захватил с собой шифры и документы с данными советской агентуры, собиравшей на Западе «атомные секреты» США. Насколько известно, Кравченко отказался обсуждать с американцами какие бы то ни было детали, касающиеся советской экономики и поставок по ленд-лизу.

Авторство

В 1947 году книгу Кравченко издали во Франции полумиллионным тиражом. Это не могло понравиться французским коммунистам и их московским кураторам. В ноябре 1947 года в коммунистическом еженедельнике Lettre Française, издаваемом Луи Арагоном, появилась статья под названием «Как была сфабрикована книга Кравченко». В ней говорилось, что Кравченко – изменник, бросивший свою страну во время войны, алкоголик, да и книгу писал не он, а те, кто под его именем действовали по указке американских секретных служб.

Между тем мифическим персонажем был Сим Тома, чья подпись стояла под статьей. Скорее всего, опус изготовили в Москве, после чего в Вашингтоне – и вновь, скорее всего – решили нанести ответный удар. Холодная война в разгаре, коммунисты подставились, и их противники не могли этого упустить. Кравченко обратился с иском о защите чести и достоинства во французский суд.

«В зале исправительного суда, где до сих пор разбирались дела об украденных велосипедах или о драке двух соперниц, и где ныне слушается самое большое дело о диффамации, какое когда-либо пришлось разбирать французскому суду, переполнены все скамьи – публика, адвокаты, журналисты». Это из книги «Дело Кравченко. История процесса» Нины Берберовой, известной у нас благодаря мемуарам, открывшим многим из нас Серебряный век, мир неведомых нам садов где, по словам Андрея Вознесенского,

«Нимфы – куда бельведерам.

Сад летний. Снегов овал.

Откинутый локоть Берберовой.

Был Гумилев офицером.

Он справа за локоть брал».

«Господин Кравченко сказал, что он выбрал свободу, – говорил его адвокат мэтр Изар на первом заседании 24 января 1949 года. – Ну так вот, на этом процессе свобода выбрала его, чтобы защищать свое дело». «Настоящая свобода – как раз в СССР», – доказывал представитель противной стороны мэтр Матарассо. В этих двух репликах – суть всего процесса.

Сим Тома в суде так и не появился, да никто его особо не ждал, все понимали, что его не существует. Но и Кравченко не был автором своей книги, – уверял судэксперт Les Lettres Françaises Владимир Познер, – она написана не русским, а американцем. Этот Познер – двоюродный дядя знаменитого тележурналиста, сотрудничавший, как пишут, с советской разведкой, был поэтом. Его вирши цитировал в одной из статей сам Набоков («грезы» и «розы», «новорожденного лепет»), сопровождая убийственными комментариями: «слыхал ли когда-нибудь автор такой лепет?»

Противники Кравченко пытались перевести разговор на его личность и авторство. Доказав несостоятельность истца, можно было поставить под сомнение и его иск. Защитники Кравченко, наоборот, уводили разговор от авторства, упирая на критику советского режима: «Нам называют Лайонса, как „редактора“ книги. Какое нам дело, кто это?… Ведь в Соединенных Штатах не существует „политруков“ для литературы, а вот в СССР существуют политруки даже для цирков! Мы разбираем здесь книгу не литератора, мы оправдываемся не в том, что у автора есть талант. Вопрос поставлен о лжи и правде».

«Подлинным автором книги Кравченко является известный Лайонс, который сам хвастал тем, что он собрал документы и составил рукопись на английском, или, если быть более точным, на англо-американском языке…», – писала бельгийская газета «Фронт» уже во время процесса. Хвастал или нет, мы уже не узнаем, но с рукописью он, вероятно, немало поработал. Правда, первоначальный перевод написанной в американском подполье рукописи сделал бывший помощник Лайонса в Москве Чарлз Маламут, зять Джека Лондона.

К тому моменту Лайонс превратился в критика советского режима, хотя долго был его апологетом. В 1920-е годы он шагал в ногу «со всем прогрессивным человечеством», а в 1940-е – поплыл против течения. Думаю, оба раза был искренен. На этот раз Лайонс стремился «открыть миру глаза на Сталина». Закрывали же глаза миру ненавидимые им левые американцы, к которым сам он еще недавно принадлежал. По его словам, «они не столько обманывали других, сколько обманывали себя, воспринимая миф о чужой стране как утешение, как замена реальности. Несправедливость в Америке служила извинением для поддержки несправедливости, царящей в других странах».

Ну а о европейских интеллектуалах и говорить нечего. Эти – выступили против Кравченко единым фронтом. Как они могли поверить его словам, если, даже посещая СССР, не замечали очевидного? Лион Фейхтвангер, как видно из его книги «Москва, 1937», принял за чистую монету признания Карла Радека и Юрия Пятакова, воочию наблюдая в Октябрьском зале дома Союзов процесс «антисоветского троцкистского центра». Между прочим, там упоминался Кемерово как город, где якобы находилась подпольная типография «вредителей» – мнимой оппозиции.

Коммунисты, вперед!

Содержание книги Кравченко опровергали многочисленные свидетели со стороны коммунистов. «Да, в Советском Союзе существуют лагеря для врагов народа, но и они получают за свой труд заработную плату, равную той, что получают люди на свободе, – уверяла судей деятельница международного женского движения Мари Клод Вайян-Кутюрье. – Заключенные могут купить все, в чем они нуждаются, иметь индивидуальную комнату, смотреть фильмы и заниматься музыкой». «Лично я полагаю, что вообще не было никаких репрессий, – говорил историк-коммунист Жан Баби. – Как это так может быть, чтобы рабочим и крестьянам стало хуже при социалистическом строе, чем при царизме? Нелепость какая-то». «Этого не могло быть, – опровергал знаменитый философ Роже Гароди страницы книги, где говорилось о голоде на Украине в годы коллективизации. Зачем правительству это делать?»

Гароди попытался высмеять оппонента, не без остроумия заметив, что все измышления об «ужасах» советского строя опровергаются в самой же книге различными эпизодами из жизни самого Кравченко. «От чистки к чистке, от обыска к обыску Кравченко только и делал, что получал повышение за повышением, ему не хватило лишь одной чистки, чтобы стать министром». Жан-Поль Сартр, присутствовавший в суде в «группе поддержки» противников Кравченко, впоследствии вывел его в пародийном виде в своей пьесе «Только правда». В ней речь идет об антисоветской кампании, затеянной неким авантюристом, выдающим себя за сбежавшего на Запад советского министра.

А приехавший специально из Лондона настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон, также бывавший в СССР, уверял суд, что церковь там свободна. Впрочем, «красный декан Кентербери» в течение жизни много чего наговорил – незадолго до смерти в 1966 году он заявил, что скоро увидит на том свете Маркса, Ленина и Сталина – и это будет самый радостный момент в его загробной жизни.

В процессе выступал в качестве свидетеля Фредерик Жолио-Кюри. Великий физик одобрял коммунистов, сам он трижды посещал Советскую Россию и ничего такого ужасного там не заметил. Как такое могло быть? Полагаю, даже самый крупный ученый не обязательно разбирается в жизни общества. В естественно-научной и гуманитарной сфере разные системы связей и зависимостей. Когда представители первой применяют к общественным отношениям математические категории, они рассматривают ту или иную ситуацию как условие в математической задаче и принимают во внимание только те вводные, которые нужны для ее математического же решения, остальное можно игнорировать. Из бассейна вытекают две трубы, и не важно, в какой вода холодная, в какой горячая, а в жизни все имеет значение, к ней абстрактно подойти не получится.

Из плена в плен

«Коллективизация в Советском Союзе представляла собой вторую революцию, более кровавую, более жестокую и варварскую, чем Октябрьская, – заявлял суду Кравченко, – и я и мои свидетели это докажем». Откуда в Париже взяться свидетелям коллективизации? Из «перемещенных лиц», насильственно вывезенных гитлеровцами и их пособниками с оккупированных территорий для работы в Германию, таких было около пяти миллионов. Вначале союзники поместили их в специальные лагеря, откуда они в большинстве своем были репатриированы, за исключением тех, кто отказались возвращаться в Советский Союз, ожидая возможных репрессий. Их опасения не были уж вовсе безосновательными. Всем репатриантам предстояло пройти через сито советских проверочно-фильтрационных лагерей, откуда вполне могли отправить в другие лагеря – исправительно-трудовые. Особенно тяжко пришлось тем, кто сумел выжить в лагерях для военнопленных.

«И до конца в живых изведав

Тот крестный путь, полуживым —

Из плена в плен – под гром победы

С клеймом проследовать двойным».

Угнанная в годы войны в Германию Ольга Марченко рассказала судьям, как в ее селе (Ростовская область) проходила коллективизация. В феврале 1930 года ее, на девятом месяце беременности, вытолкали в снег в числе 14 крестьян (из 67 хозяйств), назначенных «кулаками». «Трупы лежали до весны, на морозе, – давал показания бывший военнопленный Лев Силенко родом из Кировоградской области. – Колхозники пухли с голоду. А когда все кончилось, поставили на селе памятник Сталину».

Среди свидетелей со стороны Кравченко была женщина, проделавшая путь с Запада на Восток и обратно. Маргарита Бубер-Нейман – вдова немецкого коммуниста и депутата Рейхстага Гейнца Неймана, после прихода Гитлера к власти переехавшего в СССР. В 1937-м его расстреляли, ее же приговорили к пяти годам лагерей, а спустя два года из карагандинского лагеря повезли в Брест-Литовск и выдали гестапо. Она поведала суду, как на мосту через Буг проходила эта выдача: «Три человека отказались перейти мост: венгерский еврей по фамилии Блох и молодой рабочий-коммунист, приговоренный в Германии заочно к смертной казни за убийство нациста. Их силой потащили через мост». Этих двоих ждала смерть, ее же препроводили в концлагерь Равенсбрюк, где она просидела до апреля 1945 года. Так что ей, как говорится, было с чем сравнивать. Как она напишет в книге «В качестве заключенной у Сталина и Гитлера: мир во тьме», «в Равенсбруке чище, но голоднее, в Карлаге ужас скрашивала непунктуальность „карательной активности исполнителей“».

Три десятилетия спустя писатель Борис Носик, готовя книгу о процессе, встретился с представлявшим газету мэтром Матарассо. «Это был очень симпатичный человек… Я к нему приходил, и что-то он чувствовал себя нехорошо, а потом он немножко освоился и сказал мне: „Да-да, много мы говорили глупостей. Много глупостей говорилось в те времена. Но вы заметили, Борис, что я не задал ни одного вопроса Бубер-Нойман?“ Ему было стыдно. Стыдно за то вранье, которое содержалось во всех речах. Он это понимал, все это понимали».

Процесс освещался не только в мировой, но и в советской прессе. «Иуда Кравченко и его хозяева», – так назывался опубликованный в «Правде» 1 февраля 1949 года репортаж, где Константин Симонов живописал, как «отребье, предатель и выродок… паясничает в зале парижского суда». Понятно, читатель «Правды» так и не узнал, чем процесс завершился. После двухмесячного слушания 4 апреля он закончился в пользу Кравченко, в его пользу взыскано 150 тысяч франков. Правда, он просил 10 миллионов, но, главное, решением парижского суда газета Les Lettres Françaises была признана виновной в диффамации. Суд констатировал, что газета не доказала предательство Кравченко и его принадлежность к американской секретной службе (в делах такого рода презумпция виновности лежит на стороне, распространившей информацию). Тем не менее, это не помешало советским газетам написать о провале «американской провокации».

Не идиоты

Ну с советскими газетами все ясно. Но французские левые, как могли они не замечать людоедской сущности режима, который защищали? Как могли умышленно лгать, называть черное белым? А так – если факты не соответствовали их представлениям о том, как обстоят дела на «родине социализма», тем хуже для фактов. Западные интеллектуалы по большей части левые, так уж сложилось.

Не будем, однако, забывать, что только недавно завершилась война, в которой они, понятно, были на стороне Советского Союза, и Кравченко в их глазах был если не предателем, то уж во всяком случае дезертиром. К тому же нацистская пропаганда ухватилась за интервью Кравченко, опубликованное в американской печати в апреле 1944 года, его цитировал сам Геббельс, германское радио сочло побег советского чиновника к американцам началом раскола между союзниками.

Так что я бы не стал клеймить их, как сейчас принято у некоторых публицистов, «полезными идиотами». Это выражение, приписываемое то Ленину, то Радеку, обозначало тех, кто, живя в либеральных странах, оказывал моральную помощь идеям тоталитаризма. К тому же не такие уж они и идиоты, их поддержка часто неплохо оплачивалась. Разумеется, не напрямую – левые интеллектуалы получали гонорары в валюте за труды, опубликованные в стране победившего социализма, их привечали так называемые «движения за мир». Не раз высказывались подозрения, что НКВД манипулировало ими через женщин. Так вышло, у многих из них оказались русские жены или любовницы: Луи Арагон и Эльза Триоле, Ромен Роллан и Мария Кудашева, Герберт Уэллс и Мура Будберг. В том же 1949 году Фредерик Жолио-Кюри стал иностранным членом советской Академии наук, а в 1951-м – лауреатом Сталинской премии мира.

…Виктор Кравченко последующие годы жил в Нью-Йорке под именем Питера Мартина. Огромный гонорар от книги он потратил на неудачные проекты организации крестьянской бедноты в коллективные хозяйства на серебряных рудниках в Перу и Боливии, в итоге разорился. Женился, причем два его сына оставались в неведении относительно их отца. Стал страдать депрессией (писали, впал в нее, узнав о гибели родных в советских лагерях) и в 1966 году застрелился. Не все поверили официальной версии его смерти, возникли подозрения, что его убили советские агенты. Думаю, вряд ли – вероятно, на родине он был давно забыт, и к тому же, как я слышал, советские и американские спецслужбы по негласной договоренности никогда не «убирали» кого-либо на территории друг у друга.

…Что же касается нынешних властителей дум, то наличие левых убеждений они по-прежнему относят к правилам хорошего тона. «Очень многие интеллектуалы в ходе ХХ века поддерживали Сталина, Мао и Пол Пота, и никто никогда их серьезно за это не осуждал», – констатировал Мишель Уэльбек. К слову, выступавший на парижском процессе Роже Гароди в ту пору был коммунистом, а в последующем не раз менял свои взгляды – отойдя от компартии, стал набожным христианином, наконец, принял ислам и вместо пролетарского интернационализма стал проповедовать антисемитизм. Того же Пол Пота поддерживал Ноам Хомский, в свое время полагавший, что преступления «красных кхмеров» в Камбодже преувеличиваются. В этом смысле после «Дела Кравченко» мало что изменилось – всегда найдутся те, кто готов на любую правдивую информацию навесить хэштег «Вывсеврете».

Глава 10

Тайна сожженной рукописи

После войны у Цесарской все вроде бы пошло на лад. В 1946 году ей удалось сняться в главной роли на Свердловской киностудии в картине «Освобожденная земля». То была большая удача, ведь началась эпоха «малокартинья». В 1946–1952 годах число фильмов, ежегодно выпускаемых на экран всеми 12-ю киностудиями СССР, снизилось с 21 до 7. И каждый из них был настолько идеологически выверенным, что места для правды почти не оставалось. Но этот фильм оказался честнее многих: 1943 год, Красная Армия выбивает немцев с Кубани, на родные пепелища возвращаются женщины, старики и дети, и односельчане выбирают председателем колхоза – прежний остался на фронте – его жену, бывшую партизанку.

«Из какой жизни снимают?»

Во время съемок Эмма подружилась с народным артистом Василием Ваниным, чья реплика в картине – «Дома и солома съедома!» – сразу пошла в народ. В конце 1940-х он позвонил актрисе и доверительно сообщил, что ему, как члену наградной комиссии, известно, она представлена к ордену Трудового Красного Знамени. Однако среди большого числа награжденных Цесарской не оказалось.

В 1947 году Борис Бабочкин хотел было сделать новый киновариант «Тихого Дона», и опять с участием Цесарской. В выборе предполагаемой исполнительницы главной роли не обошлось без автора романа. Но в «инстанциях» сочли, что новая экранизация преждевременна. Шолохов рассказал Эмме, что сам Жданов объяснил ему, почему – ему хотелось бы видеть взгляды Мелехова более прогрессивными.

В те годы, как уже говорилось, фильмов было мало, к тому же, как однажды Цесарская услышала от Ванина, «четыре режиссера снимали своих четырех жен». Это относилось и к одной из главных картин эпохи – «Кубанским казакам», где снялась супруга Пырьева Марина Ладынина, «всесоюзная свинарка». В это самое время (в 1950 год) Цесарская получала недоуменные письма зрителей, почему «Аксинья» там не снималась. Сергей Лукьянов (исполнитель главной роли) предложил ей сделать по мотивам картины концертный номер. Она ответила: «Вы хотите, чтобы на меня упал еще один кирпич?» Памятуя о прошлом, побаивалась излишнего к себе внимания.

Спустя какое-то время Шолохов был у Цесарской в гостях, когда по телевизору показывали «Кубанских казаков». И вдруг с такой силой выдернул шнур из розетки, что потом пришлось вызывать телевизионного мастера. Вероятно, его возмутили ломящиеся от изобилия столы с сельской ярмарки, чего не могло быть в тяжелое послевоенное время. Те самые столы, о которых впоследствии вспоминал Юрий Любимов: «Снимали колхозную ярмарку: горы кренделей, какие-то куклы, тысячи воздушных шаров. Ко мне старушка-крестьянка подходит и спрашивает: „А скажи, родимый, из какой это жизни снимают?“ Я ей говорю: „Из нашей, мамаша, из нашей“. А у самого на душе вдруг стало такое, что готов сквозь землю провалиться».

Вячеслав Станиславский, сын Цесарской, вспоминал, что Шолохов был у них частым гостем. Его узнавали по стуку в дверь, он никогда не звонил. Однажды Шолохов вышел оттуда очень поздно, и ожидавший его молодой шофер сказал, что к нему подходили двое, хотели «грабануть артистку» и предлагали войти в долю. На следующее утро Цесарской позвонил начальник милиции и сообщил, что ему поручено охранять ее квартиру.

В это время у нее бывали периоды депрессии, приступы страха – после ареста в 1951 году сына ее коллеги по Театру-студии киноактера, где она служила с 1945 года, и повторился в 1952-м, во время «дела врачей», когда пришли с обыском к соседу-врачу. Тем не менее, во время визита Майкла Гелба она призналась ему, что всегда думала о Сталине «как об отце» и когда в марте 1953-го объявили о смерти вождя, «плакала, как все». Одна из ее подруг еще удивилась, спрашивая, как она могла плакать по нем после всего, через что прошла.

Кто была эта подруга, мне известно, это – Марина Ладынина. Это она в день сталинских похорон стояла с сухими глазами, прикрыв их рукой, на траурной церемонии и наблюдала за скорбью других. С недоумением шепнула голосившей навзрыд подруге: «Эмма, он у тебя мужа отнял, а ты хотела, чтобы еще и сына?» Цесарская с ужасом отшатнулась.

От историка кино Евгения Марголита я узнал, что в середине 1930-х у Ладыниной, тогда актрисы МХАТа, начался роман с итальянским инженером. За связь с иностранцем ее вызвали в органы, предложили «стучать». После отказа ей пришлось уйти из театра и подрабатывать стиркой у друзей. Иван Пырьев несколько раз ездил на Лубянку добиваться разрешения снимать Ладынину в «Богатой невесте». Только снятая тремя годами позже картина «Свинарка и пастух» списала все ее прегрешения.

В театре Цесарская была занята довольно редко, снималась еще реже, ролей ей уже не предлагали. В 1957 году Сергей Герасимов задумал снимать свой «Тихий Дон». Аксинью в новой экранизации безуспешно рассчитывала сыграть Нонна Мордюкова, выпускница курса Герасимова, ее дипломной ролью была именно Аксинья. И вновь решающее слово в выборе актрисы принадлежало Шолохову. Ему показали все отснятые пробы, и он выбрал из них ту, в которой пробовалась Элина Быстрицкая. Эмма Цесарская тоже приходила на те пробы, ей было почти пятьдесят, но все равно хотелось еще раз сыграть Аксинью. Герасимов подвел ее к зеркалу, и все вопросы отпали.

Правда, вскоре она мелькнула в двух шолоховских экранизациях – «Нахаленок» и «Когда казаки плачут». Еще сыграла в очередном революционном фильме «Тревожная ночь», в эпизоде. Во время ночной съемки в центре Москвы ее узнали прохожие, и несмотря на поздний час, поглазеть на нее собралась небольшая толпа.

«Трибуна из красного дерева»

После войны Цесарская хотела поехать работать в советский армейский театр на территории ГДР, но ей было отказано. Вероятно, ее желание было связано с новым романом, героем которого стал чекист (вновь чекист!) Николай Кравченко. Генерал-особист, он в конце 1940-х годов занимал должность начальника управления контрразведки МГБ по Группе советских оккупационных войск в Германии. Там они во время концерта и познакомились.

С недавних пор его имя стало широко известно, о нем выходят книги, телепередачи, документальные фильмы. Молодой подполковник из СМЕРШа, направленный с Брянского фронта в 1943 году в Тегеран, ныне объявлен героем, предотвратившим покушение на Большую тройку[50]. Пишут, на пути следования кортежа он обнаружил взрывчатку и лично доложил об этом Сталину, да еще в присутствии Черчилля и Рузвельта. Вот как описывает их реакцию писатель Анатолий Терещенко, автор нескольких книг о Кравченко, сам в прошлом чекист. «Президент США выразил удивление: мол, проведена такая операция, а ее руководитель – всего лишь подполковник? Я бы хотел видеть этого офицера генералом. А Черчилль, услышав это, согласно закивал». После чего Кравченко, перескочив через звание, якобы сразу получил генеральское звание. Насколько все это правда, судить не берусь. Сам Рузвельт ничего об этом не рассказывал. Вернувшись в Вашингтон, он на пресс-конференции сообщил, что остановился в Тегеране в советском посольстве, а не в американском, поскольку Сталину стало известно о германском заговоре.

Заглянув в труды историков, упоминание имени Кравченко я нашел лишь в перечислении откомандированных в Тегеран смершевцев. Их было немало – скажем, перед обедом в английском посольстве 30 ноября в честь дня рождения Черчилля около 50 вооруженных сотрудников НКВД во время обеда заняли позиции у всех окон и дверей[51]. Главная же роль в обеспечении безопасности Тегеранской конференции принадлежала резиденту в Иране Ивану Агаянцу и контрразведчику Александр Короткову, ставшими прототипами героев фильма «Тегеран-43».

Из опубликованных документов известно, что Николай Григорьевич Кравченко родился в 1912 году, в 16 лет окончил школу-семилетку в родном украинском селе, через пять лет (с 1933 года) – сотрудник «органов», еще до войны стал «Почетным чекистом». За войну награжден четырьмя орденами, за что – не известно, за исключением первой награды – ордена Красной Звезды (февраль 1942 года). Вероятно, в начальный период войны награждение сотрудников «органов» еще шло в общем порядке, а потом уже – с соблюдением секретности. На портале «Память народа» есть наградной лист на лейтенанта госбезопасности (звание, приравненное к майору) начальника следственной части особого отдела НКВД 34-й армии Н.Г.Кравченко. В графе «Краткое изложение личного боевого подвига» напечатано: «Когда возникла угроза для второго эшелона, 20 августа 1941 года у деревни Иван-Березка сумел вывезти и не дать разбежаться большой группе арестованных… С 18 по 24 сентября 1941 года своевременно разоблачил за короткий срок до 19 засланных шпионов». Как это ему удалось, трудно себе представить, особенно если знаешь, что именно в это время 34-я армия отступила, а командующий армией генерал-майор К.М.Качанов был обвинен в потере управления войсками, трусости и самовольном отводе войск и по приговору военного трибунала в сентябре 1941 года расстрелян (при Хрущёве реабилитирован).

Роман Цесарской с генералом Кравченко, вероятно, длился все 1950-е годы. Из Германии он уехал и во второй половине 1950-х годов служил главным «особистом» Прикарпатского военного округа, где, согласно документам, наконец, завершил среднее образование.

«Знали мы и о его гражданской жене актрисе Цесарской, редко приезжавшей из Москвы во Львов, – вспоминал генерал-лейтенант Ф.Рыбинцев. – Он к ней летал в столицу периодически… Она покинула генерала, как только узнала о его увольнении»[52]. В 1959 году Кравченко уволили (якобы по личному указанию Хрущёва) с половинной генеральской пенсией (в 47 лет) за допущенные в 1937 году «нарушения социалистической законности».

Анатолий Терещенко в книгах о Кравченко акцентирует внимание на сделанных им Цесарской «богатых» подарках. И с сочувствием рассказывает, как после увольнения генерал приехал «к своей любимой Эммочке за… приютом. Ведь особняк, в котором он жил во Львове, попросили освободить для его преемника… Знаешь, Коля, у меня сегодня другие планы, – ответила практичная женщина, подарками друга забившая многие комнаты и углы своей дачи».

Похоже, и сам генерал был не чужд любви к «трофейным» вещам, судя хотя бы по тому, что, как вспоминает его подчиненный Василий Грачев (тоже ставший впоследствии генералом), приехал помогать ему паковать багаж «с двумя автомашинами и группой солдат». «Мне запомнились, – рассказывал он, – слова Кравченко в адрес бросившей его актрисы Цесарской: „Эмма забыла прихватить приготовленный к отправке в Москву вот этот огромный ящик с посудой и оставила мне для дальнейших выступлений в домашних условиях. Это настоящая трибуна из красного дерева. Постарайся погрузить его так, чтобы не повредить содержимое“». «Трибуну» эту Кравченко перевез в Калининград, где прожил 17 лет – одиноко, ни жены, ни детей, до самой смерти в 1977 году. Со временем ему восстановили полную генеральскую пенсию, сняли все подозрения. В декабре 1991 года на доме, где он жил, повесили мемориальную доску в его честь.

Последняя встреча

На имя инженера Зары Виткина в конце 1960-х годов наткнулся профессор экономики из Стэнфорда Энтони Саттон (1925–2002). Он изучал в Национальном архиве в Вашингтоне отчеты американских инженеров, работавших в СССР в довоенное время. Зачем ему это было надо? Для подтверждения его теории, что Запад (на свою голову) сыграл ключевую роль в сталинской индустриализации. Одна из его книг так и называется – «Национальное самоубийство: военная помощь Советскому Союзу». Саттон полагал, что «в 1917–1930 годах экономическое развитие СССР фактически зависело от западной помощи в области технологии» и что такую помощь получило не менее 95 % советской промышленности. Как заметил историк Ричард Пайпс, эти выводы были неудобны многим бизнесменам и экономистам, и потому их окрестили конспирологией.

В Штатах профессор авторитетом не считается. Зато у нас книги Саттона издаются в разы большими тиражами, чем в США. Его труды в последнее время полюбили «патриоты». Им импонирует выдуманная Саттоном теория заговора американских банкиров, будто бы специально помогавших Советской России, дабы столкнуть ее с Европой – разумеется, в своих тайных интересах. Разве что тот полагал, что Запад своими руками вскормил будущего врага, а они – что Сталин воспользовался глупостью американцев и не дал себя провести. Не стану встревать в спор конспирологов между собою, скажу лишь, что вряд ли со стороны американцев тут было что-то личное – только бизнес. Скажем, Альберт Кан куда больше обогатился на проектировании советских предприятий, нежели заводов Форда.

Среди архивных материалов Саттон натолкнулся на запись беседы с Зарой Виткиным, сделанную американским дипломатом, встречавшимся с ним в американском посольстве в Варшаве в 1933 году. Саттон заинтересовался судьбой Зары и связался с его родственниками, чтобы выяснить, не остались ли после него какие-нибудь записи. Да, сказали ему, была рукопись, два экземпляра, а больше нет, их сожгли после смерти Виткина в числе других ненужных бумаг. В этой связи у меня возникло предположение, что виткинские родные сделали это во времена маккартизма, так как боялись держать в доме что-то, связывающее их с Советским Союзом. Но знающие люди убедили, что даже в разгар «охоты на ведьм» до такого в Америке все же не доходило.

Видно, не случайно где-то рядом с Зарой промелькнула тень Булгакова с его знаменитым «рукописи не горят». Саттону посоветовали связаться с Юджином Лайонсом и, представьте, тот нашел в своем архиве фотокопию рукописи, которая чудом сохранилась через три десятилетия. В 1967 году Лайонс передал ее Саттону. Тот, прочитав ее, остался неудовлетворенным – никакой особой роли в помощи СССР Виткин, по его мнению, не сыграл, – и сдал ее в архив Института Гувера в Стэнфордском университете, где в то время работал. Вскоре по причине неполиткорректных взглядов его вынудили покинуть Стэнфорд.

Прошло еще два десятилетия, покуда рукопись, вновь забытая, пылилась в гуверовском архиве среди большой коллекции бумаг, сохранившихся от работавших в СССР американских инженеров. Весной 1988 года ее вновь извлек на свет божий мой добрый знакомый историк Майкл Гелб, в ту пору докторант Университета Беркли. Рукопись его увлекла. «Сначала я начал делать заметки, – рассказывал он мне. – Затем стал копировать полные страницы, а, в конце концов, решил скопировать всю эту чертову рукопись».

Майкл, человек увлекающийся, не мог удержаться от того, чтобы не рассказывать о ней всем встречным-поперечным. У него самого была русская жена, вывезенная им из СССР, вот почему написанная Виткиным история любви была ему близка, как никому. Жена Майкла, преподаватель языковой школы Berliz в Сан-Франциско, пересказала ее одному из своих учеников, инженеру по имени Кенни. У того, в свою очередь, в то время случился роман с русской балериной по имени Галина, гастролировавшей в Америке. Галина поделилась услышанной историей в письме к матери. Та же, как выяснилось, в детстве была знакома с Вячеславом, сыном Цесарской. Так Майкл узнал, что Эмма жива, и немедленно полетел в Москву, чтобы с ней встретиться. Если бы Майкл Гелб опоздал всего на полгода, Эмма никогда бы не узнала о последующей жизни и смерти Зары и о посвященной ей книге.

После московской поездки Гелб окончательно решил, что рукопись Виткина должна быть издана, и посвятил все свободное от преподавания в колледже время поиску издателя и подготовке текста к печати. Кабы не «чертова рукопись», Майкл, по его признанию, потратил бы ушедшие на нее два года на то, чтобы превратить в монографию недавно защищенную диссертацию. А будь у него своя книга, наверняка получил бы профессорство в университете. Ничего этого не случилось, Майкл так и не стал профессором, а занял скромную должность в одном из вашингтонских музеев, в каковой поныне и пребывает. Зато книга Виткина благодаря ему увидела свет[53]. Жаль только, не переведена на русский и у нас совсем не известна.

…В 1965 году, по достижении пенсионного возраста (55 лет для актрисы ничто) Цесарская немедленно ушла из театра и кино. Объясняла, что хотела бы остаться в памяти зрителей такой, какой ее запомнили по фильмам 1920-1940-х годов. Я пытался было расспросить причастных к Театру-студии киноактера о ее последних годах, но ничего не узнал, за исключением услышанных одним из моих собеседников слов Лидии Смирновой – «Цесарская ни с кем не общается». Правда, может, никто ею особенно и не интересовался. За одним счастливым исключением – у нее взял обширное интервью киновед Арон Бернштейн[54]. Оттуда мне стало известно, что в 1959 году Эмма получила справку о реабилитации мужа и узнала, что Макса Станиславского расстреляли в июне 1937 года. Его имя можно найти в «расстрельных списках» Донского кладбища. С середины 1930-х и до начала 1950-х годов грузовики с трупами расстрелянных, въезжавшие на кладбище через центральные ворота Донского монастыря, подъезжали к черному ходу крематория, прямо к расположенным внизу печам, потом ссыпали прах в общие ямы. Там же упокоился расстрелянный как американский и одновременно японский шпион Альфред Зайднер из Амторга, благодаря которому Зара Виткин оказался в Москве.

Спустя полгода после приезда Майкла Гелба, 28 февраля 1990 года не стало Эммы Цесарской. Похоронили ее на Новом Донском кладбище, поблизости от «невостребованного» праха Макса Станиславского и неподалеку от Донской улицы, дома на которой проектировал «иностранный консультант».

Иллюстрации

Станция метро «Площадь Революции»

Вход на станцию метро «Площадь Революции»

Туристы рассматривают потолок Сикстинской капеллы

Скульптурная группа «Птичница»

Лев Борисович Каменев (1883–1938) – член Политбюро ЦК РКП(б) и Владимир Ильич Ленин

Иосиф Виссарионович Сталин и Николай Иванович Бухарин (1888–1938) – редактор «Правды», «любимец всей партии», как написал о нем Ленин в своем «Завещании»

Матвей Генрихович Манизер (1891–1966) – скульптор-монументалист, классик соцреализма, автор памятников Ленину, Чапаеву, Шевченко, Зое Космодемьянской

Лазарь Моисеевич Каганович (1893–1991) – в разные годы возглавлял ЦК КП(б) Украины, Московский горком партии, несколько наркоматов, был заместителем председателя Совета Министров СССР

Алексей Николаевич Душкин (1904–1977) – создатель нового направления в архитектуре – подземной урбанистики, архитектор станций «Площадь Революции», «Маяковская», «Новослободская» и др., высотки у Красных ворот

Вячеслав Михайлович Молотов (1890–1986) – входил в ближайшее окружение Сталина, глава советского правительства в 1930–1941 годах

На месте торцевой стены нижнего вестибюля станции «Площадь Революции», где был барельеф, ныне второй выход

Борис Петрович Чирков (1901–1982) – Народный артист СССР

Максим Максимович Литвинов (1876–1951) – революционер, нарком иностранных дел СССР

Посмертная маска И.В.Сталина (атор – М.Г.Манизер)

Аркадий Антонович Гидрат (1911–1941) – чемпион СССР по прыжкам в высоту (справа)

Скульптурная группа «Пионерки-географы»

Скульптурная композиция «Студент с книгой»

Контр-адмирал Олимпий Иванович Рудаков (1913–1974)

Скульптурная композиция «Спортсменка с диском для метания»

Скульптурная композиция «Матрос-сигнальщик с линкора “Марат”»

Скульптурная композиция «Девушка-“ворошиловский стрелок”»

Скульптурная композиция «Парашютистка ДОСААФ»

Вера Даниловна Волошина (1919–1941) – боец диверсионно-разведывательной группы штаба Западного фронта, в 1941 году была заброшена в немецкий тыл. Герой Российской Федерации

Памятник Зое Космодемьянской в Тамбове (автор – М.Г.Манизер)

Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952) – нарком государственного призрения в первом советском правительстве, первая в мире женщина-министр, чрезвычайный и полномочный посол СССР

Дина Верни (1919–2009) – французская натурщица и галеристка, искусствовед, певица, муза скульптора Аристида Майоля

Михаил Ильич Кошкин (1898–1940) – инженер-конструктор, начальник КБ танкостроения Харьковского паровозостроительного завода

Скульптурная композиция «Революционный солдат с винтовкой»

Скульптурная композиция «Инженер с циркулем в правой руке и шестернёй в левой» (циркуль в настоящее время отсутствует)

Скульптурная композиция «Шахтер-стахановец с отбойным молотком»

Алексей Григорьевич Стаханов (1906–1977) – шахтер, новатор угольной промышленности, Герой Социалистического труда

Могила Николая Петровия Старостина (1902–1996) – футболиста и хоккеиста, одного из первых руководителей спортивного общества «Спартак»

Скульптурная композиция «Футболист с мячом»

Антонина Николаевна Пирожкова (1909–2010) – советский инженер-строитель. Вдова писателя Исаака Бабеля

Один из барельефов, украшающий фасад первой электроподстанции Московского метрополитена (Никитской), построенной неподалеку от станции «Площадь Революции», на месте снесенного Никитского женского монастыря, основанного в XVI веке

Скульптурная группа «Мать и дитя»

Приспособления, которые использовали нарушители при переходе советской границы (экспонаты Центрального пограничного музея ФСБ России)

Никита Федорович Карацупа (1910–1994) – полковник пограничных войск

Скульптурная группа «Пограничник с собакой»

На крыше московского кинотеатра «Родина», 1940-е годы

Василий Константинович Блюхер (1890–1938) – Маршал Советского Союза

Лаврентий Павлович Берия (1899–1953) – нарком внутренних дел СССР

Дарственная надпись Е.Рябчикова Н.Карацупе на книге «Следопыт»

Фарфоровая группа «Юный пограничник» (автор – Г.С.Столбова, Ломоносовский фарфоровый завод)

Скульптурная композиция «Студентка с книгой»

Нина Израилевна Каданер (1920–2001) – редактор

Арсений Иванович Морозов (1850–1932) – хозяин Богородско-Глуховской мануфактуры, меценат, коллекционер живописи

Памятник Анатолию Железнякову в Ногинске

Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938) (справа) – революционер, первый народный комиссар по морским делам РСФСР, командарм 2-го ранга

Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) – русский революционер-анархист, автор концепции анархо-коммунизма

Дача Дурново, одна из комнат, конец XIX века

Бюст работы Огюста Родена. Его школу живописи и скульптуры в Париже посещала (после побега из царской тюрьмы) Мария Григорьевна Никифорова (1885–1919) – анархистка-«безмотивница»

Николай Григорьевич Железняков (1885–1918) – брат матроса Анатолия Железняка

Федор Федорович Раскольников (Ильин) (1892–1939), фамилию персонажа романа Достоевского он взял как псевдоним

Почтовая марка СССР номиналом 40 копеек из выпуска «38-я годовщина Октябрьской социалистической революции». На марке изображена репродукция панно «Взятие Зимнего дворца» (1939) художника Павла Петровича Соколова-Скаля

Плакат к фильму «Оптимистическая трагедия», режиссер Самсон Самсонов, 1963 год

Лариса Михайловна Рейснер (1895–1926) – комиссар Морского генерального штаба РСФСР, писательница

Яков Михайлович Свердлов (1885–1919) – после октября 1917 года председатель ВЦИК (формальный глава Советского государства)

Демонстрация в поддержку Учредительного собрания в Петрограде 5 января 1918 года

Фрума Ефимовна Ростова-Щорс (урожденная Хайкина) (1897–1977) – чекистка, участница Гражданской войны

Одесса, 1919 год

Памятник на могиле Анатолия Железнякова на Ваганьковском кладбище

Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) – в годы Гражданской войны командующий армией, один из первых Маршалов Советского Союза

Семён Михайлович Будённый (1883–1973) – командующий Первой конной армией, один из первых Маршалов Советского Союза

Нафталий Аронович Френкель (1883–1960) – один из руководителей ГУЛАГа

Юрий Альтшуль на могиле матроса Железняка, 1995 год

Любовь Альтшуль и ее дети Ирина и Виктор, 1940-е годы

Юрий Викторович Альтшуль (1919–1996) – доцент Всесоюзного юридического заочного института

Эмма Владимировна Цесарская (1909–1990) – киноактриса

Михаил Александрович Шолохов (1905–1984) – писатель

Эмма Цесарская в роли Аксиньи в экранизации романа М.Шолохова «Тихий Дон», 1930 год

Красные маршалы С.М.Будённый, В.К.Блюхер, М.Н.Тухачевский, К.Е.Ворошилов, А.И.Егоров

Первомайская демонстрация 1 мая 1932 года

И.В. Сталин, Л.П. Берия, Г.М. Маленков, В.М. Молотов

Альберт Кан (1869–1942), американский архитектор

Челябинский трактор, один из первых

Эрнст Май (1886–1970) – немецкий архитектор и градостроитель

Судебный процесс над инженерами Metro-Vickers

Николай Иванович Ежов (1895–1938) – народный комиссар внутренних дел СССР с 1936 по 1940 год. Плакат Бориса Ефимова

АЛЖИР –  Музейно-мемориальный комплекс памяти жертв политических репрессий

Обложка книги Юджина Лайонса «На электрическом стуле», автор – А.Ушин, изд-во «Красная газета», Ленинград, 1929 год

Юджин Лайонс (1898–1985) – журналист, писатель

Немецкий трансатлантический лайнер «Бремен»

Виктор Андреевич Кравченко (1905–1966) – перебежчик

Торжества по случаю открытия московского метро, май 1935 года

Метростроевцы

Первоначально скульптуры на станции «Площадь Революции» были сделаны из гипса

Лица Московского метрополитена

Примечания

1

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, ед. хр. 953, лл. 56–58.

2

Фролов Г. Вера Волошина. – М., 1964.

3

Золотоносов М. Γλυπτοκρατος. Исследование немого дискурса. – СПб., 1999. С. 23.

4

Квирикадзе И. Мальчик, идущий за дикой уткой. – М., АСТ, 2016.

5

Карацупа Н. Записки следопыта. – М., 1998.

6

Авдеенко А. Над Тиссой. – М., Детгиз, 1954.

7

Рябчиков Е. «Мой друг Никита Карацупа», в кн. Пограничная застава. – М., 1980.

8

Рябчиков Е. Засада на черной тропе. – М., 1964.

9

Рябчиков Е. Пилот звездного корабля. – М., Детгиз, 1961.

10

Вишневский, Всеволод. Матросы: Рассказы и очерки. – М., 1987.

11

Пронин М. Анатолий Железняков. Документальная повесть. – Л., 1970. Амурский И.Е. Матрос Железняков. – М., 1968.

12

Обухов, Платон. Опора Ленина, революционный балтийский матрос Железняк. http://samlib.ru/o/obuhow_p_a/zheleznyak.shtml.

13

Альтшуль, Юрий. Жизнь и смерть матроса Железняка. – М., 1994.

14

Леонтьев Я.В., Матонин Е. В. Красные. – М., 2018.

15

Каховская И. Воспоминания террористки. – М., 2019. С. 86.

16

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 68. Д. 48, с. 265–270.

17

Протокол наружного осмотра тела Шлемы Аснина. Осмотр от 19 июня 1917 г. ГА РФ. Ф.124. Оп. 68. Д. 48. Л.39–39 об.

18

Савченко В. Анархисты-террористы в Одессе (1905–1913). – Одесса, 2006. С. 183–184.

19

Ярославская-Маркон Е. «Клянусь отомстить словом и кровью…», Звезда, 2008/1.

20

Флеровский И. Большевистский Кронштадт в 1917 году. – Л., 1957.

21

Дальнейшая его судьба, как и у Половцова, сложилась удачно – обоим удалось эмигрировать во Францию, где первый стал руководителем Федерации русских адвокатских организаций, а второй – директором знаменитого казино Монте-Карло, оба прожили долгую жизнь. Илья Блейхман в том же 1918 году как анархист был арестован чекистами и отправлен в концлагерь, освобожден по болезни и умер в 1921 году.

22

«Общая газета» № 19(95) 11–17 мая 1995 года.

23

Другов Ф.П. «Анархисты в русской революции: Октябрьские дни в Смольном», в Пробуждение, 1932. N 23–27.

24

Бонч-Бруевич Вл. Страшное в революции: По личным воспоминаниям. – М., 1926 (Библиотека «Огонек», № 149).

25

Раскольников Ф. Ф. На боевых постах. – М., 1964.

26

Дыбенко П. Мятежники. – М., 1923.

27

На боевых постах февральской и октябрьской революции. С. 246–247.

28

Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм! – М., 1987.

29

«Памяти учредилки», Огонек, 1924, № 5.

30

Протасов, Л.Г. Всероссийское Учредительное собрание: История рождения и гибели. – М., 1997. С. 320.

31

Стенографический отчет заседания III Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. ГАРФ, ф. Р1235, оп. 2.

32

ГАРФ, ф. Р130, оп. 2. Протоколы № 38-129 заседаний СНК за январь-май 1918 года.

33

Московский «Набат». Бюллетень Рабочего Союза Анархистов «Набат». 18 августа 1919 года. № 2. С. 1–2.

34

Капчинский, О.И. «Окаянные дни» Ивана Бунина. – М.: Вече, 2014. С. 54, 61.

35

Матрос Железняк. – М., 1959. С. 100.

36

В кн. Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. – М., 1963. С. 123.

37

«Дело труда» № 22, март 1927 года.

38

«Страшное в революции: По личным воспоминаниям» / Вл. Бонч-Бруевич. – М., 1926. С. 46. Библиотека «Огонек», № 149.

39

В 1936 году он, как и Дыбенко, был арестован, но его пощадили, он провел в ГУЛАГе 17 лет. В 1959 году вышла его книга «Записки коменданта Московского Кремля».

40

Попов В.В. «Для этого надо быть большевиком», в кн.: Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. – М., 1963.

41

Прайсман Л. «От Севера до Волги», в Отечественные записки, № 4 (55) 2013

42

Ярославская-Маркон Е. «Клянусь отомстить словом и кровью…», в Звезда, 2008/1.

43

См.: Зубчанинов В.В. Увиденное и пережитое. – М., 1995.

44

Туманов Ю.В. Десант. Художественно-документальная повесть о героизме воинов, сражавшихся за освобождение Юхнова. – Тула, 1988.

45

Матрос Железняк. – М., Политиздат, 1959.

46

«Общая газета», № 19(95) 11–17 мая 1995 года.

47

Гутионтов П. «Смерть пропагандиста», в Новая газета, 31 января 2020 года.

48

«Последние интервью Эммы Цесарской. Жизнь в кино», в кн. Ветераны кино вспоминают. – М., Киноцентр, 1994.

49

Яковенко Мира. Агнесса. Исповедь жены сталинского чекиста. – М., АСТ, 2019

50

Терещенко А. СМЕРШ в Тегеране. – М., 2013.

51

Оришев Б. Политика нацистской Германии в Иране. – М., 2015.

52

Терещенко А. Он спас Сталина. – М., 2018.

53

Witkin, Zara. An American Engineer in Stalin’s Russia: The Memoirs of Zara Witkin, 1932–1934. Berkeley: University of California Press.

54

«Последние интервью Эммы Цесарской. Жизнь в кино», в кн. Ветераны кино вспоминают. – М., Киноцентр, 1994. См. также: Арон Бернштейн. «Какая Цесарская красивая!», Лехаим № 25, май-июнь 1994.

Content

Лев Семенович Симкин
Как живые. Образы «Площади революции» знакомые и забытые

Денис Драгунский Бронзовые люди

От автора

Глава 1 «Синдром Площади Революции»

Прибытие поезда

«Да здравствует лучший метростроевец товарищ Каганович!»

Музей бронзовых фигур

Слово Сталина – закон

Старший брат

Маска

Глава 2 Модели

«Матрос с наганом»

Та, которая стоит

Медальон

Тетя Тамара

Про большой линкор «Марат»

Глава 3 Девушка с ружьем

Вера и Зоя

Шадр

Девушка с веслом-2

Дина

Глава 4 Прототипы

«Неподготовленный рабочий человек»

Солдат

Инженер

Шахтер

Футболист

Советская семья образцовая

И еще об одной семье

Глава 5 Карацупа

Настоящий Карацупа

Чекистский стаж

«Наш пострел»

Шпион Березкин

Когда страна прикажет быть шпионом, у нас шпионом становится любой

Пуговица

«Куды бечь?»

О том, как Карацупа стал елочной игрушкой

Это смутно мне напоминает …

Война

«Связник Блюхера»

Свинарка и Индус

Вторая волна

И перекрыли Енисей …

«Наши пограничники – храбрые ребята …»

«Я много думал о том, что сделало Карацупу Карацупой»

Глава 6 Девушка с книгой

Война и мир

«Успокойтесь и правьте!»

«Зачем вы это сделали?»

Глава 7 «Матрос Железняк – партизан»

Папироса

«Кронштадтская республика»

Дача Дурново

Побег

Октябрьская ночь

Визит во флотский экипаж

В Москву

«Караул устал…»

Над кем смеялись?

Тем же вечером

«Ему разрешили выехать на юг…»

С грузинским Чапаевым

Дан приказ ему в Одессу

Граница

«Хая в кожаных штанах»

Одесса, подполье

«Там пели Мурку, пели песни про Япончика, там пели песни и про Сонькины лимончики»

Наш бронепоезд

Гибель

Конец Япончика

Ошибка

Версия

Похороны

Надгробная надпись

Люба

Другая анархистка

Отец ГУЛАГа

Мажоров переулок

Она Ленина видела

Суд

Нетерпеливые

Глава 8 Иностранный консультант

Лето 1989 года, Москва

Все туда, а он – оттудова

Лето 1929 года, Лос – Анджелес

Весна 1932 года, Париж, Ленинград, Москва

Первомай

Сталинград, Челябинск, начало 1930– х

«Пышка»

Трудности перевода

«Мой опыт в России был по сути борьбой против советской бюрократии»

Реальность Голливуда

«Соцгород»

Москва, весна 1933 года

Дважды два – пять

Почему они врали?

Разлад

Апрель 1933 года

Эксперт

Из командировки в Утопию

Конец красивой жизни

В минуту расставания скажи мне: «До свидания»

Бараки, длинные как сроки

Рассказы о Шолохове

Судьба «Бремена»

Возвращение

Глава 9 Дело Кравченко

Страх

Авторство

Коммунисты, вперед!

Из плена в плен

Не идиоты

Глава 10 Тайна сожженной рукописи

«Из какой жизни снимают?»

«Трибуна из красного дерева»

Последняя встреча

Иллюстрации

Примечания