Павел Иевлев

Календарь Морзе

– Но ведь завтра когда-нибудь будет сегодня!

– Нет, никогда! Завтра никогда не бывает сегодня!

Разве можно проснуться поутру и сказать:

«Ну вот, сейчас, наконец, завтра»?

Белая Королева

– Что ты хочешь?

– Я хочу убить время.

– Время очень не любит, когда его убивают.

Чеширский кот

Но если хочешь довести

Людей до горьких слез,

Их безопаснее всего

По радио дразнить.

Г. Остер

Серия «Мастера интеллектуальной фантастики»

В оформлении обложки использована фотография из фотобанка Shutterstock.

Автор: Chanclos и Alexandr Medvedkov

© Павел Иевлев, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Паникерство праздношатающихся элементов

– Доброе утро, город! – сказал я в поролоновую подушку микрофона.

Стрелки амплитудных индикаторов метнулись вправо-влево, а Чо`то показал из аппаратной большой палец. Мы в эфире.

– С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский, вместе мы начинаем этот день с музыкальной композиции группы «Свинские…», то есть, конечно, «Свинговые Ниндзи»!

…Three blind mice. Three blind mice.

See how they run. See how they run…[1]

– Куда они бегут? – вещал я овервойсом. – Не важно, главное – двигаться, чтобы сбить прицел.

…They all ran after the farmer’s wife,

Who cut off their tails with a carving knife…[2]

Под развеселый свинг о трех слепых мышках Чото принес мне кружку. Кофе разбавляет скапливающийся под языком яд, пока я сплевываю его потоком сарказма в эфир.

В семь утра я как оживленный электрическим колдунством зомби с пришитой задом наперед башкой, но бежать мне, как тем мышкам, некуда.

…Did you ever see such a sight in your life,

As three blind mice?..[3]

– Итак, дорогие радиослушатели, – продолжил я после коды, – сегодня, как всегда, тринадцатое июля, но если бы это было, например, второе февраля, то к нам пришел бы знаменитый День сурка! Если сурок в этот день вынет голову из задницы, то увидит окружающую реальность такой, какова она есть. Впрочем, сурки на то и сурки, чтобы никогда не совершать этого подвига. Между тем настало время утреннего эфира вашей любимой передачи «Антонов огонь», на которую мы приглашаем выдающихся жителей нашего города. Предоставляем им возможность глубокомысленно мычать, краснеть и запинаться перед микрофоном.

Запустил перебивку – звук зажигающейся спички, шипение бикфордова шнура, гитарный септаккорд и зловещий голос: «Анто-о-онов… а-а-агонь!»

Бдыщ.

– Если бы сегодня было двадцать седьмое декабря, это был бы День спасателей. Людей, которые вытаскивают залезающих в дыры, открывают двери потерявшим ключи, выковыривают застрявших башкой в заборе и отвозят к врачам засунувших в рот лампочку. В общем, злостно препятствуют естественному отбору. Встречайте в нашей студии начальника управления Стрежевской службы спасения Ивана Сергеевича Белетина!

– Здравствуйте! – Молодой, усатый и бравый подполковник улыбался, шевеля чапаевскими усами.

– Приветствуем вас в студии, и наш первый вопрос, разумеется…

– Нет! – уверенно перебил меня усач.

– Чего нет?

– Нет причин для беспокойства или паники. Вы ведь это хотели спросить?

– Вообще-то, я хотел узнать, много ли кошек вы сняли с дерева, но теперь действительно забеспокоился…

– И совершенно напрасно! – Спасатель улыбнулся еще шире и искреннее. – Ведь никаких причин нет!

– Никаких?

– Ни единой! – Улыбка достигла верхнего предела шкалы убедительности.

– И то, что город нельзя покинуть…

– Временные, незначительные трудности логистики! Да и сами подумайте, Антон… – Голос моего собеседника обрел вкрадчивую задушевность: – Зачем его покидать? Стрежев – прекрасное место для жизни! Хороший климат, красивая природа, историческая архитектура… Вот вы, Антон, здесь недавно. Скажите, вы бы захотели покинуть наш замечательный город?

Улыбка подполковника засияла так, что мне захотелось надеть сварочные очки.

– Ну что вы, Иван Сергеич, – бестрепетно соврал я в свой микрофон, – и в голову бы не пришло!

Врать в микрофон – моя работа.

– Особо отмечу полное спокойствие населения, – продолжал разливаться медом по эфиру эмчеэсник, – которому, как я уже говорил, совершенно нечего опасаться. Жаль, конечно, что сложившиеся обстоятельства препятствуют развитию туризма. Если бы не они, то Стрежев, несомненно, стал бы туристической жемчужиной страны.

– А что вы скажете насчет… – робко заикнулся я.

– Нет-нет, – строго пресек он мои поползновения перехватить инициативу, – это просто слухи.

– Слухи? – Я разрешил себе легкое сомнение в голосе.

– Слухи! Безответственные сплетни отдельных несознательных граждан.

– Значит?..

– Именно. Никакие люди нигде не пропадают. Ни единого подтвержденного случая. Заявляю со всей ответственностью – говорить о пропаже можно, только если гражданин отсутствует более трех дней. Остальное – паникерство праздношатающихся элементов. Человек может пойти на рыбалку, уйти к любовнице, удариться в запой, в конце концов! Оставьте гражданину право на частную жизнь!

Подполковник посмотрел на меня с таким осуждением, как будто я лично запретил ему уйти в запой на рыбалку с любовницей. Хотя пассаж «более трех дней» в наших реалиях звучит чистым издевательством.

– А…

– А никаких «пукл» не бывает! В стране со всеобщим средним образованием стыдно верить в детские страшилки! Тем более что пуклы для людей неопасны.

Поняв, что ляпнул не то, эмчеэсник поправился:

– В смысле, даже если верить городскому фольклору. Который, разумеется, не более чем фольклор. А ведь мы ему не верим, да, Антон?

– Нибожемой! – открестился я.

– Стрежев – комфортное и безопасное место для жизни, обстановка в городе абсолютно спокойная, так что служба спасения, как вы и сказали, в основном снимает котиков с деревьев. Замечу – успешно снимает!

Подполковник снова улыбнулся, как в рекламе зубной пасты. У меня бы рот порвался так щериться. Всегда боялся слишком улыбчивых – эта демонстрация доходов стоматолога обозначает, как правило, намерение продать вам что-то ненужное. Возможно – себя.

– Ну что же, – не стал спорить я, – спасибо за интересную беседу, Иван Сергеич. Передавайте привет котикам. Их тоже ценят за то, что они умеют с необыкновенным изяществом ни хрена не делать.

Нахамил напоследок. Впрочем, этого от меня и ждут. «Харизма твоего говнизма», – называет это Анюта. Надеюсь, что в шутку.

– А на волнах «Радио Морзе» – музыка! Унылые, но проникновенные панки Tiger Lillies споют вам о том, что конец уже близок, а значит, можно расслабиться. Даже если ты просрал свою жизнь – это такая мелочь на фоне конца света!

Пока из наушников брызгало музыкальным пессимизмом «Тигровых лилий»:

The crack of doom is coming soon…

The crack of doom is coming soon…[4] —

на утренний эфир пришел целый генерал. Командующий городским гарнизоном генерал-майор Петрищев, пожилой седой вояка, суровый, как огнеметный танк «Буратино».

Он уселся перед микрофоном по стойке смирно – держа прямую спину и деревянную осанку. Загнутую вверх, как взлетная палуба тяжелого крейсера «Адмирал Кузнецов», фуражку генерал пристроил на колене, терпеливо ожидая конца трека.

– Итак, дорогие радиослушатели, с вами все еще «Радио Морзе» и передача «Антонов огонь». Если бы сегодня было десятое октября, это был бы День обороны. Помните, что, оказавшись в эпицентре ядерного взрыва, солдат должен держать автомат на вытянутых руках, чтобы расплавленный металл не капал на казенные сапоги! А как у вас со скоростным надеванием противогаза? Напоминаю: норматив на «отлично» – семь секунд, «удовлетворительно» – десять. Что сидите? Время пошло! А пока вы там сопите в гофрированный шланг, мы тут побеседуем с нашим главным военным! Здравия желаю, товарищ генерал!

Я показал ему на микрофон.

– Здравствуйте, Антон, приветствую уважаемых радиослушателей.

– Начну с самого коварного вопроса: какова военно-оборонная доктрина Стрежева? Кто потенциальный противник?

– Военную доктрину формирует общество, – строго ответил генерал, – дело армии – гарантировать ее воплощение. У нас найдется ответ любому противнику, хоть потенциальному, хоть кинетическому!

– И все же, считаете ли вы ситуацию в городе следствием внешней агрессии?

– Не исключаем.

– И как реагируете?

– Согласно устава. Путем поддержания постоянной боевой готовности войск, совершенствованием уровня военно-профессиональной подготовки личного состава, его физической выносливости, слаженности экипажей, расчетов, подразделений, частей и органов управления для выполнения боевых и других задач в соответствии с их предназначением…

– А боевой дух? – перебил я его. – Высок ли?

– Нас не смутит даже десант шотландских парашютистов!

– О, вы за словом в карман не лезете!

– Как говорят у нас в армии, – сурово двинул седыми бровями офицер, – «Если генерал молчит – то это портрет генерала!»

– И что же, личный состав не жалуется на некоторую… э… неопределенность ситуации?

– В армии можно жаловаться только на короткий срок службы! – напомнил мне генерал. – Однако, поскольку увольнение в запас приостановлено до прекращения режима чрезвычайной ситуации, повода для жалоб нет.

– А у нас режим? – удивился я.

– Разумеется. При отсутствии связи с командованием вскрываются конверты с приказами, и гарнизон действует в соответствии.

– А если ситуация так и не изменится?

– Если ситуация не меняется достаточно долго, она перестанет быть чрезвычайной… – философски заметил Петрищев. – Но мы готовы ко всему! Со всей решительностью и применением любых военных средств, имеющихся в нашем распоряжении.

– А какие средства… – начал было я.

– А вот это – военная тайна! – пресек мои поползновения командир гарнизона. – Не сомневайтесь, достаточные. Не зря вскормила нас Родина своей стальной сиськой!

Clean your rifle, polish your boots,

Learn to give the correct salute…[5] —

вяло не любили в эфире военную службу Chumbawamba, пока я прощался с генералом.

– А у вас тоже люди пропадают? – спросил я его.

– В армии нет слова «пропал», – веско ответил военный, – в армии есть слово «проебали»…

– Чото, я уезжаю, эфир на тебе! – сдал я дела ассистенту.

– Почему ты называешь меня этим странным именем?

– Оно тебе подходит. Был такой… хм… известный коллега с популярного радио… – сказал я, надеясь, что Чото никогда не узнает, откуда я взял это прозвище [6].

– Ксения грезит о коитусе в «лексусе», а у Жени жопа застряла в «пежо», – декламировал он речевую разминку, готовясь к эфиру, – мерчендайзер в коворкинге харассил коуча краудфандинга на аутсорсе…

Серьезный человек, работает над собой. Не то что я.

Наступало время дневного выпуска новостей, а мне было пора на свидание.

В машине постоянно включен приемник, и с парковки я выехал под бодрые позывные «„Радио Морзе“ – максимальная помехоустойчивость!» – морзянка, переходящая в музыкальную коду.

«…На „Радио Морзе“ время новостей, и с вами Женя Продулов. Утром вышло новое обращение главы мэра города…»

Омайгод! «Главы мэра»! А остальная часть мэра где была?

Чото славился своими залепухами, но я как заслуженный обладатель черного пояса с розовыми помпончиками по классическому пофигизму относился к этому снисходительно – девяносто девять процентов слушателей ничего не заметят. Люди никогда не слушают, что им говорят.

«…Обращение было посвящено проблемам личной безопасности, которую он обещал всемерно обеспечивать. Как выразился наш мэр: „Мы не будем позволять всяким гражданам сомневаться!“

А теперь к другим новостям! – …Уборщицы туалета устроили дуэль на ершиках из-за того, что посчитали друг друга пуклами, девушки решили поиграть в проституток и проиграли, боявшийся воды студент преодолел свой страх и утонул, мужчина на мосту умолял инопланетян забрать его отсюда…»

В кафе я успел заказать себе чай и пролистать то, что в Стрежеве незаслуженно величают интернетом. Анюта явилась с дежурным опозданием в двадцать минут, но Анюте можно. Анюте можно все. Когда она вошла с полуденного солнца в темный зал и, сняв зеркальные очки, застыла на пороге, сердце мое привычно замерло, пропустило пару тактов и сменило ритм.

Запомните, дорогие радиослушатели, – нет ничего глупее и унизительнее безответной влюбленности.

– Привет, Антон! Долго ждал?

– Как всегда, Анюта, как всегда. Что заказать?

– Чего-нибудь вредного, калорийного, вкусного, и побольше! – Господи всемогущий, ну разве она не совершенство? – Я не успела позавтракать!

Официант был уже тут как тут, улыбаясь ей так, что еще немного, и уголки рта сойдутся на затылке.

Всем нравится Анюта. Кажется, что в нее влюблен весь город. Это неимоверно бесит. Начинаешь понимать парадоксальную привлекательность тотального геноцида. Впрочем, даже если мы останемся последними людьми на свете, то все равно будем «просто друзьями».

Так что сначала я не стал бить официанта головой об стол, потом не стал коленом ломать нос, потом не врезал ему по яйцам и не начал топтать упавшего с криком «Чего лыбишься, ушлепок?». Просто продиктовал заказ, чтобы он свалил на кухню и вынул свои глаза из Анютиного декольте, пока я не вынул их из глазниц вилкой.

– Как дела, Анюта? – спросил я самым светским тоном, который возможен при одновременном мысленном расчленении трупа бензопилой. – Каковы медийные тренды дня?

Анюта Трубная, помимо работы в городской многотиражке «Стрежевский вестник», подвизается региональным стрингером [7]. У нее авторская онлайн-газета «Анютины глазки», где в качестве верхней картинки вставлены те самые «глазки» – две башни Саурона с горящим глазом из фильма «Властелин Колец». Если навести курсор, то левый подмигнет. Провинциальный веб-дизайн, бессмысленный и беспощадный.

Анюта выворачивает наизнанку городские секреты, бичует местные пороки, талантливо высмеивает региональное начальство, волком выгрызает провинциальную коррупцию и местечковое кумовство. Она хочет сделать мир лучше. С юными прекрасными девушками это бывает.

Кого-нибудь другого давно бы убили, но на нее ни у кого рука не поднимается.

– В городе опять пропадают люди! – сказала она, очаровательно нахмурившись.

– Главспасатель категорически отпирается. Утверждает, что это просто запой.

– У кого?

– У всех.

– Чушь! Это моя новая тема, я ее работаю!

– Так что, фермеры отменяются? А я уже настроился… Птички, комары, навоз, сеновал… Природа!

– Тебе бы только сеновал… – засмеялась Анюта. – К фермерам мы поедем, но не раскатывай яйца, Антон. Никакого сеновала не будет, вечером вернемся.

– Яйца подкатывают, раскатывают губы, – покачал я укоризненно головой. – Журналист должен быть точен в формулировках!

– Ты совмещаешь занятия, а я объединила термины.

Я – добровольный помощник, водитель и телохранитель. Мы друзья. Анюта – отличная подруга, с ней хоть на бал, хоть на рыбалку. Но я хочу жениться и детей – прекрасных белокурых малышей с ее божественно синими, с темным ободком, глазами, – а ее устраивает дружба и секс без обязательств.

Что-то не то у нас с гендерными ролями.

Официант принес мясо, подав его с таким видом, будто отрезал с собственной задницы. Ненавижу. Аня откромсала ножом кусок стейка и вцепилась в него ровными белыми зубами.

– Про фермеров надо писать. Мэрия их игнорирует, потому что область, губернатор… Ну, ты понимаешь.

Анюта досадливо сморщила задорный курносый носик с крошечным гвоздиком пирсинга – губернатор оставался неприступен для прессы.

– Скорее всего, ничего интересного ты там не найдешь. Ну, за исключением сеновала, конечно.

– Люди должны знать правду, какой бы скучной она ни была! – убежденно заявила Анюта.

И разумеется, мы поехали.

Глава 2

Форматы межкультурных диалогов

– Доброе утро! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский! Мое имя неудачно рифмуется, но фамилия обещает многогранную личность.

Сегодня снова тринадцатое июля, и мы всего два дня не дотянули до Всемирного дня навыков молодежи! Навыков удивляться очевидному, наступать на все грабли, считать свою жизнь бесконечной, придавать огромное значение ерунде и верить, что мир готов отдаться, но тебе как-то лень. Дорогу молодым! Жизнь сама себя не просрет!

– А теперь музыка! На волнах нашего эфира незамысловатая песенка Love Me or Die в исполнении «Спикизи свингбэнд». «Люби меня или сдохни» – мощное заявление, я бы не смог поставить вопрос так резко!

Я закурил, что категорически запрещалось правилами, пожнадзором и владельцем радиостанции. Всегда так делаю.

Некурящий Чото смотрел неодобрительно, но кофе принес. Я присосался к чашке, как голодный весенний клещ к ноге, – не выспался этой ночью.

После наших вчерашних сельскохозяйственных приключений Анюта, то ли проникнувшись моим героизмом, то ли устав глядеть в мои голодные глаза, пригласила вечером «подняться попить чаю», хотя могла и распрощаться у подъезда.

И, разумеется, язык мой – враг мой.

– Ань, наши отношения… – да, я дебил. Сам же себе запретил разевать пасть, и что?

Я говорил, что безответная влюбленность глупа и унизительна? Так вот – безответная любовь еще хуже.

– Не начинай, Антон! – Анюта убрала голову с моего плеча и отодвинулась. – Сейчас ты скажешь много ненужных слов, чтобы задать глупейший вопрос – почему я тебя не люблю, да?

– Да, – не стал говорить много ненужных слов я.

– Антон, ты умный, талантливый, симпатичный, храбрый, веселый, у тебя красивая задница…

– Блин, это была моя реплика!

– И у нас отличный секс…

– Так, сейчас будет какое-то «но»…

– Ты злой.

– Я злой? – Я сел на кровати и машинально начал искать сигареты, которые от соблазна оставил в прихожей. Закуривать после секса – пошлейшая банальность. – Злой, Аня, он такой же, как добрый, только честный…

– Ты презираешь людей, Антон. Наверное, тебе есть за что, – Аня тоже села на кровати, подтянув одеяло к подбородку. – Но если я тебя полюблю, то быстро стану такой же. А я не хочу быть злой. Мне к форме носа не идет.

Очень хотелось проблеять что-нибудь жалобное типа «Я же не такой», «Да я изменюсь!», «Зато я люблю котят и тебя!» – но немыслимым усилием воли я сдержался. Не стал унижаться еще больше. Тем более что к котятам я равнодушен.

Пока у Анюты никого нет, у меня есть надежда. А когда она найдет своего доброго принца, я его тайно и жестоко убью. У нее будет повод порыдать на дружеском плече, а у меня снова появится шанс. Женщины в трауре мягчеют сердцем.

Шутка. Наверное.

С Анютой мы познакомились в столице. Она заканчивала магистратуру журфака, а меня пригласили прочитать спецкурс для будущих военкоров, работающих в горячих точках. Сейчас мою фамилию вряд ли кто-то вспомнит, а тогда я переживал свои пять минут славы. Военная часть в одной далекой пустынной стране попала в окружение бармалеев ровно на следующий день после того, как я прилетел туда делать репортаж. Разблокировать ее сразу не получалось из-за военно-политической обстановки, и ситуация несколько дней была из разряда «Да, мы все тут умрем». Я с автоматом в руках цинично нарушал профессиональную этику военного журналиста. Знал, что статус некомбатанта меня точно не спасет, а «калашников» – может быть. Каску «ПРЕССА» надевал только на записи стендапов [8], потому что для бармалейских снайперов она означала «Стрелять сюда». Не любят они публичности. Скромные такие ребята.

У меня был спутниковый телефон с интернетом, ноутбук и камера, я писал репортажи в перерывах между обстрелами, стряхивая с тачпада поднятый минометами песок, индекс цитирования моего издания подскочил до небес, а мой твиттер за пять дней набрал четыре миллиона подписчиков. Потом прилетели волшебники в голубых вертолетах и показали бармалеям такое бесплатное кино, что у всей округи попкорн на зубах хрустел. Отличные вышли кадры под финальные титры.

В общем, когда мой бывший однокурсник, оставшийся при кафедре, пригласил меня прочитать спецкурс на тему: «Как бы так написать о войне, чтобы не отстрелили яйца», я еще числился в знаменитостях. У меня был роскошный загар, красивый свежий шрам над левой бровью (в вертолете приложился о закраину люка) и даже памятная медалька – ничего не значащая, но блестящая. Я интересно рассказывал, смешно шутил и отлично держал аудиторию. Я был неотразим. В меня влюбились все девочки курса и даже пара мальчиков.

Все, кроме Анюты, в которую влюбился я.

Мир, сука, несправедлив.

Когда Анюта вернулась после выпуска в родной город, я уехал за ней.

Трек закончился, и я схватился за микрофон, как за пистолет:

– Сегодня, разумеется, тринадцатое июля, но, если мы представим, что на улице второе октября, то сможем отметить День отказа от насилия. Общество может существовать без насилия так же успешно, как человек – не какая. Природа неизменно берет свое, но все делают вид, что это кто-то другой им в штаны навалил…

При слове «фермер» сама собой возникает картинка этакого реднека с Оклахомщины, в джинсовом комбинезоне и соломенной шляпе, единоличного владельца кукурузных полей, обрабатываемых его мордатыми сыновьями и мексиканскими нелегалами. Разумеется, ничего подобного мы вчера за городом не нашли.

Вполне приличная асфальтированная дорога, пролегающая меж засеянных чем-то сельскохозяйственным полей, привела нас к двухэтажному кирпичному дому с вывеской «Правление». Решительная Анюта огляделась в пустом коридоре и, увидев дверь с табличкой «Председатель», тут же, не стуча, ее распахнула.

Мужик, сидящий за столом, был одет в тот удивительный, не встречающийся более нигде сельский пиджак – который носят на майку в комплекте с тренировочными штанами. Я огляделся в поисках картуза – и нашел его на подоконнике. Образ стал цельным.

Председатель был лысоват, полноват, на носу его красовались очки в дешевой пластиковой оправе… В общем, ему не хватало только химического карандаша, чтобы его слюнявить, так что приходилось грызть колпачок одноразовой шариковой ручки. На столе лежали какие-то амбарные книги и китайский калькулятор с большими кнопками.

– Вы кто такие, граждане? – сурово спросил он. – Видите, я занят!

– Онлайн-газета «Анютины глазки»! – выпалила Анюта. – Я Анна Трубная и…

– Онлайн какой-то… – буркнул Председатель. – Это всякие сайты-хренайты? Не, этого мы не знаем. И вас, гражданочка, не знаем тоже. Идите отсюда подобру-поздорову.

– Я журналистка! – возмутилась Аня. – И имею право на получение информации!

– Хренации, – отмахнулся мужик, – право-лево… А ты кто таков будешь?

– Антон Эшерский, «Радио Морзе», – представился я.

– Серьезно? – просиял Председатель. – Тот самый пиздоздобол с радио? Чо ж сразу не сказал-та? Слушаем тебя, а как же! У жены на кухне постоянно ваше радио-хренадио!

Вот она, слава мирская.

– Так бы и сказали, что с радио, мы ж со всей душой! – распинался он. – У нас секретов нету. Слушай, а пошли ко мне, а? Тут два дома пройти. Там и поболтаем, и пообедаем заодно!

– Да неловко как-то… – начал отговариваться я.

– Хреновко! – Председатель уже напяливал картуз. – Меня жена из дому выгонит, если узнает, что тот самый пиздобол с радио был, а я его не привел.

Председательский дом оказался солидным, бревенчатым, крытым красной металлочерепицей, с резными наличниками вокруг вызывающе белых на этом фоне пластиковых окон. На окне сидел серый кот, под окном бродили пестрые куры, на привязи пасся телок, в сарае наверняка откармливали порося. Крепкое хозяйство, и жена соответствующая – с могучей задницей, уравновешивающей при ходьбе монументальную грудь. Женщина-ледокол, неожиданно мило смутившаяся, узнав, что я «тот самый, с радио».

– Да что же ты, дурень, не предупредил-то! – стыдила она мужа, мечась по кухне. – У нас и на стол поставить нечего!

При этом стол стремительно заполнялся какими-то мисками, плошками, кастрюльками и тарелками со снедью. В центр его была торжественно водружена чугунная сковорода жареной картошки, такая здоровенная, что я ожидал выхода к обеду каких-нибудь семи богатырей, но вышел только кот, да и тот, похоже, сытый.

Никаких отговорок типа «Да мы не голодные» она принципиально не слышала, наваливая нам в тарелки от всей широты души и подкладывая добавку, как только мы отвлекались на разговор. Вздохнув, выставила на стол графинчик, многозначительно посмотрев при этом на мужа. Я отговорился тем, что за рулем, а Анюта – тем, что вообще не пьет, но повеселевший Председатель успел набулькать себе полстакана, прежде чем графинчик был незаметно убран.

– Да что там! – весело рассказывал нам этот руководитель сельской администрации. – Колхоз – он колхоз и есть! Фермеры-хренмеры – это все вытребеньки. Земля – она коллехтив любит! Ежели у тебя сто гехтар картохи – хоть ты какой хренмер будь, а сам ее не уберешь…

– И как вам теперь живется? – спросила его Анюта.

– Да лучше всех, спасибо Губернатору, – покосился на нее хитрым глазом Председатель, – так ему и передай – оченно мы ему благодарны.

– Губернатору? – насторожилась Аня. – А что Губернатор?

– Губернатор – наше все! – торжественно ответил тот. Разве что по стойке смирно не встал. – Природе-то оно поровну – тринадцатое-хренадцатое, июля-хренюля. Ты картохи насадил – она и прет. Ты ее собрал, опять насадил – она обратное дело прет. Помидора опять же – хоть кажный день ее сгребай. То было как – осень-хреносень, зима – хрен ма, весна – хрен на, а теперь оно совсем наоборот выходит! Понимать же надо! Закрома-то не резиновые! А в городе – маркет-хренаркет, у него турецкая помидора лежит. Вкусу в ней никакого, но гладкая и кажин день сама заново на полку ложится. Респавнится, как младший мой говорит. Не хотят они нашу помидору брать, а у нас солярка-хренярка, трахтор голландский, кажный ремешок к нему столько стоит, что хоть вешайся на нем.

– А Губернатор? – подсказала ему Аня.

– А Губернатор, дай бох ему здоровья, гайки-то им поприкрутил! Хрена вам, говорит, барыги-хреныги, поддержите отечественного производителя!

Председатель еще долго распинался насчет экономики сельского хозяйства. Он, невесть с чего, решил, что Аня работает на Губернатора, и вовсю выражал верноподданнические чувства, но ее интересовало другое.

– Говорят, люди у вас пропадают? – поинтересовалась она как бы между прочим.

– Кто говорит? – моментально напрягся Председатель.

– Народ! – веско сказала Аня.

– Народ, хрен ему в рот… – неожиданно зло ответил он. – Народ вам наговорит… От Маринки муж сбежал – сразу: ох, люди пропадают! А не надо было его сковородкой по голове лупить, от такого кто хошь пропадет! Молодежь в город катается, приключений искать – опять же: ой, кровиночка запропала! Забухала твоя кровиночка! В общаги по девкам в окно лазит! Так и скажите Губернатору – никто у нас не пропадает! Наветы это все!

– А пуклы? – Анюта нацелилась на него диктофоном. – Про них что народ говорит?

Председателева жена ойкнула и в испуге прикрыла рот ладонью.

– Хренуклы! Мы тут хренундой не занимаемся! Пашешь, сеешь, не бухаешь? Да будь ты хоть луноход на батарейках, похрен нам!

– А как же…

– Пора уже возвращаться вам, вечереет, – резко свернул разговор Председатель. – Не надо тут вечером шляться, это вам не город… Приятно было познакомиться, счастливого пути!

Он буквально выставил нас на улицу, и мы побрели к оставленной у правления машине.

– Можно я тебя буду теперь называть «пиздобол с радио»? – ехидно осведомилась Анюта.

– Что, завидно?

– Ой, подумаешь, – отмахнулась она. – Это было забавно. Но мне не хватает фактуры…

Она сделала несколько снимков поселковой улицы телефоном.

– Так, – заявила Анюта решительно, когда мы дошли до машины, – уезжать рано. Мне нужна молодежь, причем в естественной среде обитания. Есть же здесь какой-нибудь клуб?

Я попытался объяснить Анюте разницу между тем, что подразумевает под словом «клуб» она, и что – сельские жители, но не преуспел.

– Наплевать, мне нужна информация.

– Анюта, – замялся я, – в силу древних и освященных веками традиций, визит городских в сельский клуб является приглашением к межкультурному диалогу в формате, к которому мы можем быть не готовы.

– Антон, твои опасения представляются мне чрезмерными, – ответила Аня мне в тон, – времена социального антагонизма между городом и деревней прошли.

Мне бы ее уверенность. На мой взгляд, что сам клуб – небольшой домик с облезлыми псевдоколоннами, что контингент – чередующий папиросы с семечками, были вполне посконными. Но Анюта бестрепетно прошла внутрь, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Сказать, что на нас смотрели, – это сильно преуменьшить. На нас откровенно и настойчиво пялились. Анюта очень красивая, и на нее пялятся везде, но тут воздух просто дымился от взглядов. Ну или кто-то, несмотря на запрещающие таблички, курил втихаря. Музыка была не совсем кошмар – просто очень громкая и с паршивым качеством. А так – обычная попса. На большом телевизоре крутился клип к совершенно другой песне, большие колонки похрипывали на басах. Сельские жители возраста от пятнадцати до тридцати перетаптывались в чем-то вроде танца, двигаясь неизящно, но удивительно синхронно, как детали одного механизма. Движения их были совершенно одинаковы, что создавало немного зловещее впечатление.

А вы знаете, дорогие радиослушатели, что танец – это сублимация и имитация совсем другой физической активности? Сначала люди, громко ухая, прыгали с кремневыми копьями, изображая, что охотятся на мамонта. Вскоре мамонты, не выдержав идиотизма этого зрелища, вымерли. Теперь люди принимают причудливые позы под музыку, изображая секс. Опасаюсь за секс. Но здесь, вдали от модных веяний, танцевали как перед набегом на соседнее племя. Со сжатыми кулаками, топая и хэкая.

Кажется, Анюта представляла себе сельский клуб как-то иначе, но смутить ее трудно. Буквально через десять минут она уже с кем-то болтала у стола, изображающего барную стойку. О чем именно – я разобрать не мог. Прислонился к стене и старался быть как можно менее заметным, приглядывая за общей обстановкой.

Сначала все шло нормально – Аня спрашивала, улыбалась, снова спрашивала, что-то записывала в блокнот, меняла собеседников, была очаровательна и неотразима, как всегда. Но потом я заметил, как кто-то начал, украдкой показывая на нее пальцем, что-то шептать на ухо лидеру компании довольно агрессивно выглядевших ребят. Этот шептун был явно старше большинства здешних посетителей и, закончив свое дело, сразу ушел. Зато его визави начал, поглядывая в нашу сторону, разговаривать с остальными.

– Ань, нам пора, – мне пришлось почти орать ей на ухо.

– Я еще не закончила…

– Поверь мне, нам действительно пора, – сказал я, глядя на то, как часть молодых людей, кидая на нас внимательные взгляды, выходит из клуба, а часть приближается, блокируя другие выходы.

Нас встретили на улице, примерно на полдороге к машине. Было уже совсем темно и удивительно безлюдно. Их было пятеро, и задохликами они не выглядели. Много физического труда на свежем воздухе и здоровое калорийное питание.

– Слышь, городской! – сказал их фронтмен. – А спорим, я тебя с одного удара положу?

Он был не самым крепким из этой компании и не выглядел особо умным. Непонятно, почему он за альфу.

– Спасибо, не интересует, – ответил я спокойно, задвигая Аню себе за спину.

– Чо, ссышь, когда страшно, городской? – ухмыльнулся парень.

Я неопределенно пожал плечами – что-то в их поведении не вязалось с типичным уличным наездом, была какая-то фальшь. Но бежать было некуда, и звать на помощь некого.

– Говорили вам – езжайте, нечего вам тут делать! Говорили же? – Он упорно заводил себя.

Вот что неправильно – нет в нем куража, с которым начинают такие базары. Непривычно ему и неловко.

– Интересуетесь, куда люди пропадают? – Он уже почти довел себя до нужной кондиции, но все же ему было почему-то ссыкотно. – Ходите тут, вынюхиваете, выспрашиваете… Может, вы вообще – пуклы, уж больно гладкие!

Ему уже пора было меня бить, это важный момент – когда начать драку, но он чего-то тянул.

– Тут вас искать некому! Тебя в силосную яму, а пуклу твою…

– Что, пейзанин, перековать тебе орало? – помог я ему решиться. Надоели эти неловкие предварительные ласки.

– Ах ты… – именно этого ему не хватало. Какой-нибудь моей реакции, любой.

Он размахнулся и изо всех сил врезал мне в ухо – то есть врезал бы, если бы я не пригнулся, пропуская удар, и не отработал ему прямой встречный. На самом замахе, на выдохе – так, что дыхалку ему заперло, он начал валиться на землю, пытаясь вдохнуть, но я поддел его крюком с левой, заставив разогнуться, и проводил в нокаут двумя хуками в челюсть. Надеюсь, их деревенский стоматолог так плох, как я себе представляю. Пусть помучается.

Им бы кинуться на меня вчетвером, но, лишившись лидера, колхозаны растерялись.

– Но… как? – выпучил глаза здоровый рыжий парень. – У него же талант!

– Хренант, – сказал я и пнул его по яйцам, добавив кулаком по затылку, когда тот согнулся.

Опасный удар, так и убить можно, но я был очень зол. Минус два, осталось трое.

Я решительно шагнул вперед – левый хук, правый, нелепая попытка поймать меня на встречный, пинок в колено – кто держит вес на прямой ноге, деревенщина? Ничего, пара месяцев в гипсе – и связки срастутся. Нос, глаз, снова нос, уже коленом, локоть в переносицу – рефери тут нет…

– Стой, стой, Антон, хватит! – тьфу, Анюта уже меня оттаскивает. Ох уж эти женщины – никогда не дадут повеселиться. Я, может, весь день мечтал кому-нибудь врезать…

– Хватит, мне нужен кто-то в сознании! У меня есть вопросы! – ну, так бы сразу и сказала.

А потом я, видите ли, «злой»… Пойми этих женщин.

– Итак, это «Радио Морзе», и мы все еще в эфире. Передаем привет нашим сельским слушателям! Если бы сегодня было семнадцатое февраля, они могли бы отпраздновать День спонтанного проявления доброты. В этот день надо подкараулить кого-нибудь и нанести ласки, поцелуи или иные насильственные действия, причиняющие физическую радость. Вломить пользы, отвесить доброты или причинить счастья – до наступления каких-либо позитивных последствий средней и меньшей тяжести…

Следующая песня – Rock It For Me от электросвингеров Caravan Palace!

…All the «bad boys» want some brawl, it’s tricky

And girls enjoy, they feel so lucky…

– Ребята поют нам о том, что все плохие мальчики любят подраться, и, черт побери, девочкам это нравится!

Глава 3

В бессмысленном круге общественных ритуалов

– Сегодняшнее музыкальное утро мы начинаем с доброй лиричной песенки под названием Shut up в исполнении Little Violet. «Заткнись» от «Маленькой фиолетовой»!

…Shut up

It’s time for me to do the talking

Shut up…[9] —

Перевести это можно примерно: «Заткнись, ты всех уже достал», но, конечно, с нежным женским вокалом все звучит намного романтичнее…

Чото принес мне кофе.

– Кто у нас на первом эфире?

– Малдер… – недовольно сказал он.

– Опять?

Персонаж, представляющийся «мастер-уфолог» и требующий, чтобы его называли исключительно Малдер, всегда был с изрядной придурью, а по нынешним обстоятельствам стал и вовсе несносен. У нас с ним была редкая взаимность чувств: я считал его никчемным болваном, он меня – заносчивой сволочью. Возможно, мы оба были правы.

– Святые инопланетяне, за что мне это! Ладно, гони уродца в эфирную.

Длинный и нескладный, с волосами, завязанными в конский хвост, худой и плохо выбритый Малдер был визуально негигиеничен, и после него всегда хотелось помыть стул. Одетый во что-то камуфляжное и не очень чистое, он как будто только что вылез из своей любимой канализации. (Никогда не понимал, почему инопланетян надо ловить в каких-то говнах, но ему, безусловно, виднее.)

Кофе я ему не предложил – много чести. Я кофе за свои деньги покупаю. В отличие от киношного Малдера, наш не имеет ни должности в ФБР, ни желания работать в принципе. Зато готов выпить и съесть все, что ему предложат. И то, что не предложат, тоже.

Чото показал на часы и воздел указательный палец – минута до эфира. Я водрузил на голову наушники, дослушал музыку до тишины и потянул ползунки на пульте.

– Вы все еще на волне «Радио Морзе», с вами Антон Эшерский и программа «Антонов огонь». Если бы сегодня было не тринадцатое, а второе июля, то мы отмечали бы Всемирный день НЛО и выстригали круги на полях, подавая сигналы кораблям рептилоидов. Хотя у нас тут и без рептилоидов весело.

– Итак, сегодня в нашей студии Вла…

– Малдер! – перебил недовольный тарелкер. – Называйте меня Малдер! Это важно!

– Как скажете! Встречайте – Неагент Батькович Малдер, уважаемый в узких кругах специалист по всему непознанному, что не вошло в школьную программу пятого класса.

– Здравствуйте, уважаемые радиослушатели…

Малдер, в девичестве Вова, говорил быстро, невнятно, глотая слоги, брызгая слюной, но так убежденно и горячо, что аудитории нравилось. Во всяком случае так думали наши рекламодатели. На мой взгляд, нес он какой-то болезненный бред, но у меня специфический ракурс.

– Надо полагать, уважаемый Малдер, у вас есть собственное мнение о том, что случилось с городом?

– Разумеется!

– Итак, что же это? Происки КГБ, происки ЦРУ, тайный эксперимент безумных ученых, планетарная катастрофа или мы все умерли и попали в ад? – привел я свежий хит-парад самых популярных версий от околоподъездных бабок.

– Ну что вы говорите, какие спецслужбы? – демонически расхохотался уфолог. – Уж я-то, поверьте, имел с ними дело!

Ага, точно, имел, мне рассказывали. Когда влез в колодец с кабелем ФСО, и его прихватили там за задницу. Побывал в застенках (минут сорок), пострадал за правду (получил административный штраф), проникся еще более железной уверенностью, что Власти Скрывают.

– Люди слишком зашорены! – торжественно провозгласил Малдер.

– Так просветите нас!

– Смотрите сами! – Он поднял вверх левую руку, демонстрируя траурную кайму под обгрызенными ногтями, и начал загибать на ней пальцы: – Во-первых, из города нельзя выбраться и в него нельзя попасть. Во-вторых, все время один и тот же день. В-третьих, пропажа людей. В-четвертых – пуклы… Это же очевидно!

Мне не было очевидно, о чем я и сообщил. Малдер посмотрел на меня со снисходительной жалостью, как на ребенка-дебила.

– Искажения пространства-времени, похищения людей – это же классическая картина Контакта! Старшие братья по разуму изучают наше поведение в условиях изоляции, проводят эксперименты, выбирают достойных.

– А пуклы?

– Я сказал – достойных! – отмахнулся уфолог. – Остальные – так, массовка. Я бы даже сказал – биомасса.

А ведь некоторые считают злым и высокомерным меня…

– К сожалению, – вздохнул Малдер, – даже сейчас люди пытаются жить в своем обывательском мирке. Топчутся в бессмысленном круге общественных ритуалов. Как будто ничего не случилось! Как будто работа, семья, деньги все еще имеют значение!

Ну да, ни работы, ни семьи, ни денег у него отродясь не было.

– Цепляются за отжившие товарно-денежные отношения! За неравенство и несправедливость! За дискриминацию, наконец! Те, у кого нет денег, вынуждены вкалывать на тех, у кого они есть! Как будто ценность человека зависит от его работы!

Малдер считал себя «криптоанархистом» – нигде не работал и жил на подачки, объявив это «борьбой с системой». Пребывая в полной уверенности, что его обязаны содержать просто потому, что это справедливо, он приворовывал продукты в супермаркетах и принципиально не платил за квартиру.

Впрочем, теория «несправедливого распределения общественных благ в городе» имела и других, более серьезных приверженцев.

– И что же вы предлагаете?

– Мы должны раскрыть свое сознание Мировому Разуму! Отбросить условности, навязанные нам Системой! И, как только мы сделаем это, они явят себя Человечеству!

– И что будет дальше? – скептически спросил я. – «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный»?

– Да, именно! Вы поняли! Как вы хорошо сказали, Антон: «Пусть никто не уйдет…»

Цитата ему, конечно, была незнакома. Глупо ожидать от Малдера, что он читал какие-нибудь книги, кроме «Синей» [10]. «Букварь, вторая и синяя». Впрочем, я давно заметил, что в Стрежеве почему-то никто не улавливал культурных контекстов.

Чото из-за стекла показал мне на часы, и я быстренько закруглил беседу:

– Благодарю вас за интересный рассказ, думаю, мы с вами еще встретимся в этой студии, а на сегодня наше время вышло. Кстати, дорогие радиослушатели, шестого сентября был бы День похищения инопланетянами. Это праздник людей настолько ненужных, что их последней надеждой осталась тарелочка. Подойдите к зеркалу, посмотрите – вот вы бы такое похитили?

Я поменял местами ползунки на пульте, запуская перебивкой тему из «Секретных материалов».

– Слушай, Антон, – преодолевая себя, неловко начал Малдер, – а не мог бы ты, случайно…

– Взаймы не дам! – решительно отмахнулся я. – Во-первых, не отдашь, а во-вторых, не надо цепляться за отжившие товарно-денежные отношения. Открой сознание Мировому Разуму. Он подаст.

…And girls they want to have fun

Oh girls just want to have fun… —

джазовый кавер на Сидни Лопер объявлял городу, что девочки просто хотят повеселиться. К сожалению, не все. Некоторым в это утро приперло явиться ко мне на эфир.

– Итак, в эфире снова программа «Антонов огонь»! Если бы не вечное тринадцатое июля, сегодня могло бы быть четырнадцатое апреля, по народному календарю – «Марья – пустые щи». Женщины, умоляю – осваивайте кулинарию! Иначе запомнят вас, как ту Марью: «Ольга – жидкий чай», «Алёна – слипшиеся макароны» или «Анна – оладьи-не-взошли». Представляете, как обидно будет? А в нашей студии очаровательная гостья – Аэлита Крыскина! Она расскажет, как кулинарно поразить гостей, как обратиться к мужчине через его желудок и каким ножом разделать лобстера, если вам не повезет встретить его в темном переулке…

Чото запустил в студию женщину с фигурой фитнес-воблы и лицом до того пафосным, что некоторые принимали это за красоту. Генетическая примесь дружбы каких-то народов делала ее внешность скорее оригинальной, чем приятной, но ее талантом было неотразимое умение себя подать. Дама издавала глянцевый, как спинка таракана, журнал «Недоступное наслаждение». Слухи о том, что оба этих слова – не про нее, в медиатусовке ходили, но такие слухи всегда о ком-нибудь ходят.

Журнал ее был федеральной франшизой, предназначенной для выкачивания денег из жен региональных чиновников. На его страницах клубился брильянтовый дым сладкой столичной жизни, к которой можно было приобщиться через представленных там рекламодателей. Бренды и бутики, платья в жемчугах и туфли в блестках, вычурная мебель и пошлые драпировки – к моменту, когда провинциальная мадам наконец-то вырвется в столицу на шопинг, она должна быть морально подготовлена. В ожидании этого светлого часа предлагались местные услуги – маникюрши и визажисты, фитнес-тренеры с героическим торсом и выпуклым пахом, тримминг для собачки и куафер для интимных мест. Мадам Крыскина монетизировала псевдоэлитарность, продавая рекламные площади. На ее визитке красовался уродливый феминитив «редакторка», но она имела каприз представляться журналисткой. Вела себя фамильярно и игриво, намекая на «профессиональную солидарность», хотя на самом деле у нас был рекламный бартер на полполосы.

Скрип кровати, томный вздох и полный глубокого физиологического удовлетворения женский голос: «Журнал “Недоступное наслаждение”! Доступно только для вас!» – прокрутил я положенный по договору рекламный ролик и включил микрофон Крыскиной.

Когда столичные соблазны для Стрежева стали неактуальны, она пустилась во все тяжкие и дошла до такого днища, как кулинарный раздел. Сомневаюсь, что мадам смогла бы приготовить яичницу, не ободрав маникюром со сковородки тефлон, но рассуждать о качестве потребления ей это не мешало. «Ведь вы этого достойны», «для тех, кто понимает», «умение выбирать лучшее» и прочие заклинания из арсенала дорогого потреблятства сыпались из нее легко и непринужденно.

Я не вслушивался в это щебетание и не сразу понял, что хитренькая Аэлита пытается впарить через наш эфир незамысловатую рекламку ночного клуба «Граф ГолицынЪ», называемого в народе «Поручик Ржевский». Мол, именно там вы обретете то, чего вы достойны. Судя по репутации кабака, скорее всего, это будет триппер.

– Но, разумеется, встретить настоящего мужчину, которого вы достойны и который окружит вас заботой и комфортом, можно не везде, – нагнетала Крыскина, – уровень всегда соответствует статусу! Активный поиск – вот что вам нужно! Сходите, например…

– …На сельскую ярмарку! – переключил я вещание на свой микрофон. – Где как не там вы встретите настоящих мужиков, соль земли, только что из-под трактора! Они в полной мере оценят ваши кулинарные фантазии и предоставят для них самые свежие и натуральные продукты. На этом мы прощаемся с Аэлитой Крыскиной, с вами был Антон Эшерский и передача «Антонов огонь».

Я запустил музыку и снял наушники.

– Ну, Антон! Я тебе этого не прощу! – сверкала глазами пролетевшая мимо рекламных денег Крыскина.

– Размещение рекламы на «Радио Морзе» – через соответствующий отдел, вторая дверь налево, – сообщил я ей равнодушно. – Приятно было повидаться, заходи еще.

– А как же журналистская солидарность? – Аэлита приняла эффектную позу и надавила на меня всей мощью своего таланта. Где-то в альтернативной Вселенной я пустил слюни, глазки мои затуманились, Крыскина представилась мне небожительницей, спустившейся с вершин гламурного Олимпа, я забился в судорогах раскаяния, пустил слезу и позволил ей все…

Но в этой реальности плевать я хотел на ее сомнительное обаяние.

– Еще раз попробуешь пихнуть джинсу [11] в эфир – больше в студию не войдешь, – сказал я самым скучным своим голосом, – вот тебе и вся солидарность, Крыскина, удачи в продажах.

– Девушкам надо как-то выживать, – пожала она плечами, ничуть не смущаясь.

– Иди в «Поручика», покрутись на шесте, там любят экзотику. Напихают чего-нибудь в трусы. Возможно, даже денег.

– Козел! – обиделась Крыскина. – Антон – гондон!

Скучно, дорогие радиослушатели. Я на такое еще в школе отвык обижаться.

Она гордо удалилась, цокая высокими каблуками. Я посмотрел ей вслед – нет, задница определенно так себе. Сиськи неплохие, а задница не очень. В «Поручике» и получше есть. Харассмент [12], мизогиния [13], объективация [14] – и все в одном взгляде. Учитесь.

– А в нашем эфире песенка Каро Эмеральд, которая прямо заявляет: «Я найду этого мужчину!» [15] Мужчину, разумеется, при этом никто не спрашивает…

…Ooh, I’m gonna find that man

You bet ya, I’m gonna find that man…

Глава 4

Контекстуальный дуализм социального мироустройства

– Вы все еще на волне «Радио Морзе», и с вами Антон Эшерский. Если бы сегодня было пятое мая, это был бы Всемирный день общения и, одновременно, День шифровальщика. Так Мироздание намекает, что общаться куда проще, чем понять друг друга…

Между тем у нас час живой музыки и Мартын Менделев, встречайте!

Зачем жестокие родители назвали своего щуплого черноглазого еврейского сыночка Мартыном, я даже предположить не могу, но печаль от этого факта осталась на его носатом лице навечно. Возможно, именно поэтому он вместо традиционной скрипочки выбрал гитару. Мартын виртуозно играл, делал роскошные каверы на популярные песни и неплохо пел, имея голос не очень сильный, но приятного тембра. Увы, в городе его артистическая карьера достигла своей вершины – лабуха все в том же кабаке «Граф ГолицынЪ». Он был определенно достоин большего, но музыканты тоже хотят кушать.

Мартын устроился с гитарой на стуле, взял пару аккордов, чтобы я выставил микрофоны, и заиграл Talk Dirty – его собственный джаз-клезмер-кавер на известную песню. Удивительно, в какой пронзительно бодро-грустный еврейский мотив он превратил этот унылый негритянский попс…

…Been around the world, don’t speak the language

But your booty don’t need explaining

All I really need to understand is when you, you talk dirty to me…[16]

Вся вековая скорбь еврейского народа смотрела на нас глазами-маслинами из этих простых слов в исполнении Мартына, но я не вслушивался в текст, я смотрел на девушку. Мне никогда не удавалось уловить момент ее появления, но, играл ли он в студии или выступал на сцене, в какой-то момент оказывалось, что Менделеву аккомпанирует некая барышня. Сегодня она была в легком синем платье до колен, в простых туфельках на небольшом каблуке и белых гольфах, а играла на альтовой скрипке. Лицо ее, как всегда, закрывали длинные темные, вьющиеся волосы, взлетающая со смычком рука была украшена пестрыми браслетами. Играла она так же великолепно, как Мартын, – они составляли идеальную исполнительскую пару, ведущую сложную импровизацию как один человек, которым, в некотором смысле, и были.

Менделев играл мелодию за мелодией, переходя от бодрого свинга к тяжеловатым блюзовым квадратам, но везде альт вел безупречную партию, то солируя, то уходя на второй план и выпуская вперед гитару. Я молча наслаждался – это был чистый восторг, хотя аудитория радио наверняка предпочла бы что-нибудь попроще. Но попроще он в кабаке вечером сыграет, а тут пусть оттянется.

Увы, все хорошее быстро кончается, и я, дождавшись коды, вывел свой микрофон на пульте вверх. Оттарабанив

бодрое «С вами „Радио Морзе“!», запустил рекламный блок. Он начинался с рекламы «Графа Голицына», который и башлял Мартыну за выступление. «Не падайте духом! – возопил неестественно бодрый голос. – Мир – это зеркало! Иногда в него надо просто плюнуть и растереть!»

– Была? – грустно спросил Менделев, когда я отложил наушники.

– Была, – подтвердил я.

– Флейта?

– Скрипка, альт. Было круто.

– Эх… – Главная драма его таланта была в том, что сам он девушку увидеть не мог, – стоило ему потерять сосредоточенность на исполнении, как она немедленно исчезала. Никакие технические средства ее тоже не фиксировали, и в эфир у нас шла, к сожалению, одна гитара – эффект аккомпанемента проявлялся только вживую. «Граф ГолицынЪ», кстати, этим вовсю пользовался, Мартын был у них за главного (после сисек) завлекателя публики, услаждая посетителей в паузах между пьянством и блядством.

– И как она сегодня? – спросил он тоскливо.

Я описал, приукрашивая, как мог. Менделев сидел, уныло повесив свой шнобель, и вздыхал. Глупо быть влюбленным в фантом, порожденный собственным мозгом, но, если вдуматься, по-другому и не бывает.

– Ах да, – спохватился он, – чуть не забыл!

Порылся в гитарном кофре и выудил цилиндрический бумажный сверток:

– Фишки! От нашего кабака вашему радио.

– Ю-хху! – донеслось из-за стекла. Это Чото исполнял танец изголодавшегося по стриптизу самца лесной макаки. Мартын смотрел на него скептически – он-то стриптизерш каждый день без грима видит. Стриптиз – всего лишь монетизация того, что у некоторых людей есть деньги, но нет сисек, а у некоторых – наоборот.

«Граф ГолицынЪ», он же «Поручик Ржевский», являлся средоточием провинциального стрежевского порока. Ночной клуб – а точнее, кабак со стриптизом, казино и нумерами – размещал у нас рекламу, экономно расплачиваясь не деньгами, а фишками казино. Не знаю, почему рекламщики на это соглашались, – может, кто-то из них без ума от рулетки. Эти фишки распределялись в коллективе более-менее по совести, циркулировали на радио как внутренняя валюта, на них спорили, за них оказывали мелкие услуги, на них выменивали рабочее время и благосклонность девушек из бухгалтерии. Я свою долю честно ходил пропивать. Садился за столик, заказывал виски, а надо мной трясли филейными частями стриптизерши. Одинокий импозантный мужчина с бутылкой сначала представлялся им перспективным клиентом, сиськи мне чуть ли не в тарелку складывали, но потом поняли, что человек ходит просто надираться, – и отстали. Можно было спокойно поужинать – там жарят неплохие стейки. На стриптиз я, правда, насмотрелся до тошноты – но это все равно веселее, чем пить в одиночку дома.

– Возвращаясь к вам после рекламы, напоминаю, что вы слушаете «Радио Морзе», самое конкретное радио на свете, а на ключе дежурит Антон Эшерский. У нас по-прежнему тринадцатое июля и вечный четверг, но если бы сегодня отчего-то случилось четырнадцатое ноября, то это был бы День политолога! Политологи – авгуры нашего времени. По полету Твиттера и внутренностям Фейсбука они дают смутные толкования очевидного и не могут смотреть друг другу в глаза без смеха.

Если вы хотите знать правду – не слушайте их, слушайте меня. Вот вам мой прогноз: «Все будет примерно так же, как сейчас, но все будут уверены, что раньше было лучше». Уж это-то непременно сбудется, будьте уверены – потому что именно так идут дела последние десять тысяч лет…

В эфире зазвучала старая добрая бухательная: Was wollen wir trinken. Старички из Bots предлагали накатить и добавить еще [17]:

…Wat zullen we drinken

Zeven dagen lang

Wat zullen we drinken, wat een dorst…

Я решил последовать совету и под их бодрое «ла-ла-ла» отбыл, оставив эфир Чото. Он гнал в эфир местные новости. Я прислушался:

– В рамках борьбы за здоровый образ жизни горожан мэр предложил сделать следующий шаг. После запрета курения в общественных местах, жилых и рабочих помещениях, за рулем, на улицах и площадях он выдвинул новую инициативу – штрафовать горожан за лишний вес!

Чото пустил в эфир диктофонную запись. Качество было не очень, но слова разбирались отчетливо:

– Лишний вес является даже более вредным, чем никотиновая зависимость, а сердечные заболевания, им вызванные, чаще приводят к ранней смерти, чем рак легких. Я считаю, что городская администрация до сих пор уделяла преступно мало внимания этой проблеме. Здоровье горожан – наша общая задача, и мы будем решать ее со всей решительностью…

«Решать со всей решительностью» – в этом весь наш мэр.

– Слышал, чего глава отжег? – выглянул в коридор закончивший выпуск Чото.

– Пламенный мудень! – согласился я.

Это был далеко не первый закидон мэра. Кроме вышеупомянутого запрета курения его осеняли и другие гениальные идеи. Как-то раз, например, его пробило на толерантность и права меньшинств. Меньшинства заявить о своих правах не спешили, на объявленный им гей-парад пришел сам мэр, наряд полиции, пара журналистов – и ни одного участника. Чиновники городской администрации спасать гибнущее мероприятие отказались даже под угрозой увольнения, идти в одиночку мэр не рискнул, боясь быть неверно понятым, так что праздник не удался.

За неимением сексуальных меньшинств пришлось переключиться на национальные. Мэр призвал нацменов пасть в его отеческие объятия. Дворники-таджики очень испугались, строители-молдаване попрятались по бытовкам, шашлычник Горгадзе вдруг заговорил без акцента. Даже управляющий городским банком Беритман на всякий случай снял кипу. Ничего не мог с собой поделать только бармен в «Графе Голицыне», будучи натуральным негром. Я тогда объявил в эфире День толерантности.

– Толерантность, дорогие радиослушатели, переводится на русский словом «терпимость». Изначально она означала легализацию проституции. Если толерантность становится политикой – это верный признак того, что вами правят бляди…

Обиженный на «блядей» мэр позвонил владельцу радиостанции. Мне припомнили мат в эфире, курение в студии, появление на рабочем месте в нетрезвом виде и другие настоящие и воображаемые грехи. Директор показательно бесновался, громко топал ногами и даже пообещал уволить. Разумеется, не уволил. Я продолжал материться в эфире, курить в студии и приходить иногда на работу поддатым, он продолжал обещать. Наступила гармония. Но мэр, говорят, на меня затаил.

Да и черт с ним…

Со Славиком Маниловым нас объединяло наглядное подтверждение факта, что мир тесен. Мы вместе учились в столичном университете – на разных факультетах, но одновременно, и были знакомы настолько, что он как-то раз пытался набить мне морду. Славик тогда был безответно влюблен в одну барышню и пребывал в совершенной уверенности, что я и есть причина той безответности. Между тем я находился в сложной этической ситуации – у меня с той барышней ничего не было и быть не могло, потому что она была лесби, но скрывала этот факт, делая вид, что у нас роман. Мне было жалко Славика, но раскрыть ему глаза не позволяло данное барышне обещание. В общем, на какой-то студенческой пьянке Славик не выдержал и кинулся меня бить. Это была самая нелепая в моей жизни драка – по причине разных весовых категорий и несопоставимого жизненного опыта он меня побить не мог, а я его – не хотел. В результате я держал пьяного Славика за шиворот на вытянутой руке, а он пытался стукнуть меня кулаком, но не доставал, поскольку руки коротки. Когда он выдохся, я аккуратно уложил его на диван, где он и уснул. В каком-нибудь романе мы после этого должны были бы стать лучшими друзьями, но не стали.

Возможно, потому, что наутро он ни черта не помнил.

Славик учился на философском, но выучился почему-то на политолога. Наверное, это лучше оплачивалось. В Стрежеве он обретался при мэрии в ранге «guest star» – модного столичного политтехнолога. Консультировал кампанию по мэрским выборам. Они были назначены на десятое августа, до этой даты у него был контракт, так что он продолжал

числиться трудоустроенным и получал зарплату, хотя сам вопрос выборов актуальность утратил. Изображая занятость, Манилов строил какие-то «срезы общественных настроений» и сводил статистику, которая, как известно, сложный способ подсчитать что угодно так, чтобы за это заплатил заказчик. Монетизировал цифроложество.

Это не мешало ему быть хорошим собутыльником, неглупым и остроумным. А что еще нужно одному мужику от другого, если они оба не гомосеки и не любят рыбалку?

– Привет, Адам! – поздоровался я с барменом в «Поручике». – Налей виски полста, что ли, для начала вечера…

Брякнул в тумблере лед.

– Держи, друг Антон, – черный, как калоша, негр протянул мне виски.

Адам – негр сложной судьбы. Настоящий черножопый абориген чего-то центральноафриканского, он был отправлен богатыми родителями в далекую холодную Россию изучать юриспруденцию. Наука оказалась скучна, соблазны студенческой жизни сильны, белые женщины неожиданно доступны для экзотических черных красавцев… В общем, в учебе он не очень преуспел. Потом очередной переворот на далекой африканской родине превратил его из богатого наследника в нищего сироту. В результате Адам после серии удивительных приключений попал в Стрежев, где и нашел свое место – барменом в «Поручике». Он до сих пор был слегка ошарашен как самим этим фактом, так и добротой русских людей: «Мне везде все помогали, друг Антон, представляешь?»

Я представлял. Добрый, симпатичный, улыбчивый и растерянный негр вызывал непроизвольную симпатию, как бездомный щенок. Во время долгого безденежного анабазиса по чужой холодной стране, закончившегося за стойкой этого бара, его кормили, поили, одевали, давали приют и безвозвратно ссужали деньгами все, кого он встречал. На родине его бы поди просто съели.

– Уволюсь я, наверное, друг Антон, – сказал он мне грустно.

– Что такое, Адам? – удивился я. – Тебя обижают? Только скажи кто…

– Нет, нет, – замахал он руками в ужасе, – тут все очень хорошие, добрые и дают большие чаевые. Но, понимаешь… Вот ты – из тех, кто пьет за столиком. Выпьешь, будешь говорить с другом и смотреть на женщин. Но есть те, кто пьет за стойкой. Грустные люди. Они говорят только с барменом. Им больше не с кем говорить, друг Антон. Они рассказывают свои беды мне, а мне всех жалко, я начинаю плакать!

Он украдкой промокнул полотенцем уголок глаза. Прелесть наш Адам. Вот он, Анютин Добрый Человек. Черный прынц в изгнании. Надеюсь, негры не в ее вкусе.

– Не знаю только, куда идти… – вздохнул он. – У меня ж, как у латыша, – только хуй да душа.

За время своих скитаний Адам виртуозно овладел русским языком и нахватался такой идиоматики, что только диву даешься.

– Зато душа у тебя большая.

Адам подмигнул, перегнулся через стойку и сказал мне на ухо:

– На хуй тоже никто не жаловался!

– Не надо никуда уходить, Адам, – сказал ему я, – вот представь – приходят эти несчастные люди в бар, а тебя нет. И что? Нет уж, неси свой крест.

– «Неси свой крест»… Надо запомнить, хорошие слова…

Сам Адам был растаманом. Вы знаете, дорогие радиослушатели, что «Великий Джа» – это попытка дикого негра выговорить сложное слово «Иегова», а растафарианство – осмысление торопливых проповедей приготовляемого на ужин миссионера? Распространение этого учения за пределами исторического ареала связано не с его великой религиозной силой, а с неотразимой привлекательностью идеи курить траву, слушать регги и ни хрена не делать, ожидая, пока «Джа даст нам все».

– Адам, ты слышал, что люди пропадают? – поинтересовался я.

– Слышал, друг Антон, – кивнул негр, протирая и так идеально чистые стаканы. Бармены всегда так делают.

– И что говорят?

– Некоторые недовольны, что они пропали, некоторые недовольны, что пропали не они… Знаешь, друг Антон, – вздохнул Адам, – люди постоянно чем-то недовольны.

– А пуклы?

– Все мы, друг мой, немножко пуклы…

– Привет! Уже вовсю пьешь?

– Привет, друг Славик, – поприветствовал пришедшего Адам. – Он только начал. Тебе налить?

– Конечно, Адам, как ему.

– Мы пойдем за столик, – сказал я негру, – не будем пить у стойки и рассказывать тебе грустные истории.

– Я знаю, друг Антон, приятного вечера!

– Слышал про мэрский закидон насчет лишнего веса? – спросил я Славика, ткнув его пальцем в отчетливое пузцо. – Что говорит по этому поводу твоя социология?

– Что городская власть предается безудержному патернализму.

– А я думал, идиотизму…

– Патернализм – это проекция идиотизма на электорат. Граждане обозначаются туповатыми инфантилами, которые могут только все засрать и просрать, а потом сесть на руинах государства и, громко матерясь, вымереть от пьянства.

По мнению нашего уважаемого мэра, без него горожанин будет надевать трусы на голову, нести ложку в ухо и сушить мудя в микроволновке. Поэтому он считает себя обязанным на трусах написать «жопой – сюда», к ложке приложить мануал со стрелочками, а на микроволновке написать «не для мудей!».

– Знаешь, Славик, – сказал я, подумав, – а ведь он в чем-то прав. Средний избиратель таков и есть.

– Вот так и становятся государственниками, – засмеялся он.

– Не-не, я социал-дарвинист. Пусть каждый выживает сам. Хочет – курит, хочет – пьет… – Я отсалютовал стаканом. – Хочет – берет кредиты. На кой черт их от себя-то спасать?

– А вот это уже позиция отпетого либерала! – погрозил мне пальцем политолог. – Государственник не позволит дуракам вымирать – а кто ж тогда работать будет?

– Государственник, либерал… – поморщился я. – Если вы жрете из тарелки с говном, неважно, с какого края черпать.

– В общем, наш мэр, считающий себя прогрессивным либертарианцем, постоянно прибегает к директивному патернализму.

– А что, бывает какой-то другой патернализм?

– Конечно, – Славик с удовольствием отхлебнул из стакана, – существует либертарианский патернализм, как бы странно эти два слова ни смотрелись рядом.

– Это как?

– Директивный патернализм запрещает человеку жрать булочку, и человек возмущается. Либертарианский – манипулирует человеком так, чтобы он решил, что не жрать булочку – его собственный выбор.

– Ладно, с патернализмом все более-менее ясно, – собрался с мыслями я, – но вот что у меня не сходится… Если гражданину нельзя даже булочку выбрать – то какой он, к чертовой матери, избиратель?

– А вот в этом, – Славик поднял… нет, даже воздел к потолку палец, – и состоит контекстуальный дуализм социального мироустройства…

Когда начался стриптиз и полноватые здешние дивы принялись полировать сиськами шест, Славик уже надрызгался так, что уснул, положив лысеющую голову на стол. Я, соскучившись, потряс его за плечо:

– Але, поллитролог! Может, домой пойдешь?

– Но-но! – проворчал он, не просыпаясь. – Не кантовать!

– Не гегельянить, не фейербахать, не… – и затих.

Ни я, ни охрана по этому поводу не волновались: все знали, что Славик – как Штирлиц. Сейчас он спит, но ровно через полчаса проснется и пойдет к блядям.

Может быть, стоило его вывести за шиворот (директивный патернализм) или напугать триппером (патернализм либертарианский), но я уважаю чужую свободу делать глупости.

Глава 5

Здоровье поголовья

– Мужчина украл кардан с трактора, чтобы удивить жену, артист театра пропил приз за трезвость, мэрия не разрешила митинг против пукл, потому что их не бывает, топинамбур, выращенный дачником, признан самым неприличным корнеплодом года. Это все новости к этому часу, с вами был Женя Продулов на «Радио Морзе».

…Mame kissed a buyer from out of town

That kiss burned Chicago down

So you can put the blame on Mame, boys,

Put the blame on Mame…[18]

В песне предлагалось проверенное решение – найти крайнего и свалить все на него. Хороший метод, главное – чтобы крайним оказался не ты…

– Доброе утро! Сегодня у нас тринадцатое июля, Антон Эшерский и программа «Антонов огонь». Если бы это было восемнадцатое, мы отмечали бы День медицинского работника. Это люди, которые знают о вас больше, чем вы сами, и у которых есть шанс однажды посмотреть на вас изнутри.

Итак, сегодня в нашей студии – самый белый халат Стрежева, главврач городской больницы, глава департамента здравоохранения и прочая, и прочая, и прочая… Встречайте – Константин Евгеньевич Шалый!

Доктор Шалый был сед, высок и назидателен, но без белого халата выглядел слишком штатски. Половина врачебной харизмы – в униформе, вторая – в фонендоскопе. Он выступал у нас в рамках «программы лояльности» – владелец радиостанции изображал реверансы мэрии, и мне приходилось давать эфир городским чиновникам. Видимо, чтобы горожане не забывали об их существовании.

– Ну что же, Константин Евгеньевич, как здоровье поголовья? – спросил я его для затравки.

Чиновник подобен рептилии – чтобы он раскрыл пасть, в него надо потыкать палкой.

– Согласно статистике департамента здравоохранения… – завел унылую шарманку главхалат.

Оказалось, что здоровье горожан вне опасности, эпидемических заболеваний нет, больницы загружены слабо, люди почти не болеют, предусмотрительно ограничиваясь бытовым травматизмом и последствиями пьянства. Ему бы радоваться, но глава департамента, оказывается, был недоволен:

– Горожане недооценивают роль профилактики заболеваний, пренебрегают регулярными медицинскими осмотрами… Вот вы, Антон, – внезапно обратился ко мне главврач. – Когда вы последний раз были на медицинском осмотре?

– В военкомате, – честно признался я, – там мне приблизительно пересчитали конечности и, получив четное число, признали годным к строевой. В жизни мужчины есть место двум медицинским событиям – призывной комиссии и патологоанатому. Между ними медицине делать нечего!

– Совершенно безответственная позиция! – возмутился врач. – К сожалению, типичная. Вы даже не представляете себе, сколько опасных заболеваний может протекать до поры до времени бессимптомно!

Он посмотрел на меня, прищурившись, надеясь разглядеть коварно скрытые от медицины патологии. Я не поддался и никаких симптомов не проявил. Лежащий на столе телефон бесшумно моргнул бликером и показал на экране сообщение от Анюты, я отвлекся, а Шалый сменил тему.

Доктор был категорически недоволен тем, что горожане, пренебрегая медициной, тем не менее ходят ко всяким шарлатанам.

– Талант не заменяет медицинского образования! – вещал он. – Отдельные случаи излечения еще не означают… Врачебная ответственность и систематический подход…

Да, в городе завелся свой «целитель». Специфический, но в чем-то и уникальный. Официальная медицина ревновала.

– Скажите, Константин Евгеньевич, – спросил я, – а почему ни у одного из ваших врачей соответствующего таланта не обнаружилось?

– Медицина пока не может объяснить феномен таланта, – врач скривился так, как будто укусил гнилой лимон, – лично я не уверен, что там вообще есть чего объяснять.

– А феномен пукл она объяснить может?

– Наше дело – людей лечить, а не ерундой заниматься! – рассердился доктор. – Людей, а не пукл, шмукл или еще каких фантомов коллективного бессознательного!

– Итак, с вами была программа «Антонов огонь» и главный врач всего на свете доктор Шалый!

Я решил, что настал момент прекратить это позорище, пока слушатели не выключили свои приемники навсегда. Городские чиновники вопиюще не медийны, как специально их таких подбирают.

…After I count down, three rounds, in Hell I’ll be in good company

In Hell I’ll be in good company…[19]

Шепелявые южане Dead South запели о том, что в аду мы будем в отличной компании, а я прочел Анино сообщение: «Спроси его про доктора Здоровец. Она пропала». Вот неймется ж ей…

– Спасибо за интересную беседу, – неискренне прощались мы с главмедиком, – приходите к нам снова…

(«Черт тебя принес, унылое мудило…» – думал я при этом. Судя по выражению глаз, унылое мудило думало что-то аналогичное про меня.)

– А кстати, что за история с доктором Здоровец? Говорят, она пропала.

– Ну вот, опять эти глупости! – возмутился Шалый. – Никто у нас не пропал! Яна Аркадьевна Здоровец не отличалась… то есть не отличается, – быстро поправился он, – коллективным духом и уживчивостью характера. Так что ее решение покинуть ряды персонала больницы никого не удивило.

– И в каком направлении она эти ряды покинула? – уточнил я.

– Не знаю и знать не хочу! – отрезал главврач. – Мне пора, до свидания!

Вот и поговорили…

«Жду в кафе на углу!» – всплыло на экране телефона, и я уступил микрофон Чото.

– Женя Пра-а-адулов и но-о-о-вости на «Радио Морзе»! – донеслось из студии его торжествующее завывание.

Пикирующий дятел.

– Пожилая женщина через тридцать лет вспомнила, что ее муж куда-то ушел, двое пенсионеров пытались украсть водонапорную башню, старик вербовал в библиотеке сторонников буквы «ё», старушка лечила суставы героином, пенсионерку приняли за пуклу и теперь обвиняют в избиении соседей лопатой…

Вот это я понимаю – активная старость!

– Так, – забыв поздороваться, накинулась на меня Анюта, не прекращая при этом наворачивать омлет с ветчиной, – я кое-что нарыла!

– Приятных раскопок, – вежливо ответил я и попытался привлечь внимание официанта.

Он проигнорировал меня и ушел в подсобку.

– Эта самая Здоровец… Кстати, что сказал Шалый?

– Что она вредная тетка, всем надоела и все счастливы, что она наконец уволилась.

– Врет! – резко сказала Анюта. – Ну, то есть она действительно хамоватая баба, но ни черта она не уволилась. Просто исчезла.

– Мало ли… – Я постучал по столу, но официант не соизволил выйти. Хрен ему, а не чаевые теперь.

– А главное, – продолжила Анюта, – все документы задним числом изменены так, как будто она никогда в этой больнице не работала! И все делают вид, что так и надо!

– Черт, неужели мне тут даже меню не дадут? – разозлился я.

– Да плюнь ты на это меню, ты меня послушай! – горячилась Анюта. – Ты представляешь масштаб подчисток? Она же не один год там проработала!

– Чушь какая-то, – отмахнулся я. – Гораздо проще было бы подделать одну подпись на заявлении «по собственному».

– Вот именно! – У Анюты горели глаза. – Тут какая-то серьезная тайна!

– Или твой источник брешет… – выдвинул альтернативу я.

– Я сама свой источник, – сказала она почему-то смущенно.

– А кто эта Здоровец по специализации? – спросил я чрезвычайно нейтральным тоном.

– Какая разница? Ну, завотделением гинекологии – не важно…

Как интересно… Нет, мы предохранялись, конечно, но была пара моментов… (Алкоголь создает больше людей, чем уничтожает.) Глупо звучит, но я был бы рад.

– Вот даже не думай! – обломала меня Анюта.

– Не буду думать, – послушно согласился я, – от этого на лбу морщины.

– Слушай, Антон… Можешь мне сегодня помочь?

Она положила мне руку на колено, и я немедленно почувствовал полную готовность. Готовность помочь, разумеется.

– Мне нужно интервью с лидером оппозиции. Но он противный и все время за задницу хватает.

– Так не ходи.

– Не могу, главред ему обещал. Сходи вместо меня, а? Я тебе диктофон дам, потом сама расшифрую…

– Диктофон у меня есть, – отмахнулся я. – Послушай, давно хотел спросить… Ты только не обижайся.

– Спроси, но ничего не обещаю.

– Почему ты вернулась в Стрежев? Тебе предлагали топовый глянец в столице, я помню. Крыскина никогда тебе не простит, что ты отказалась. Она бы убила за такую возможность. А ты выбрала муниципальный еженедельник и сайтик с региональным политконтентом. Очень мило, но очень мелко.

– Лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме!

– Серьезно?

– Нет, – засмеялась она, – просто цитата хорошая.

Я говорил, что в Стрежеве никто не улавливает цитат? Анюта – исключение. Она да еще Славик. Он тоже смог бы щегольнуть при случае Плутархом.

– На самом деле, Антон, я не знаю, – призналась она, – просто ощущение, что мне надо быть здесь. Что это мое место. Что этот город любит меня.

– Даже сейчас?

– Особенно сейчас. Счет, пожалуйста!

Никто не явился. Я поднялся, дошел до стойки и постучал по ней. Тишина. Я заглянул в подсобку. Там никого не было.

– Вот тебе очередное таинственное исчезновение, – сказал я Анюте, – не хочешь расследовать?

– Хватит надо мной смеяться, – отмахнулась она, – это серьезная тема. Я оставлю деньги на стойке, мне пора. Так сходишь к нему?

– Куда ж я денусь…

Анюта упорхнула. Я посмотрел ей вслед и прошел на кухню. Столы были пусты, холодильники выключены, плита холодна и успела изрядно запылиться. Но кто-то же приготовил Анюте омлет с ветчиной и кофе?

Забавненько.

– …А шестого мая был бы День Фрейда. Это человек, который рассказал нам страшную правду о бананах. Благодаря ему вы знаете, что во всех ваших проблемах виноваты секс и родители.

Ну и бананы, конечно.

Если вы хотите поговорить об этом – звоните в студию. Вам никто не ответит, потому что телефонный аппарат у нас кто-то спер, но, пока идут длинные гудки, вы успеете получить небольшой катарсис…

Я запустил рекламный блок и вышел в аппаратную. Чото возился с бумажками, готовя новости.

– Слушай, а ты в кафе на углу давно был? – спросил я его.

– В каком кафе на углу?

– Ну, в соседнем доме же, на углу Блаватской и Кастанеды?

– А там есть кафе?

– Оказывается, есть…

– Странно, никогда не замечал… – ответил Чото рассеянно, вычитывая какую-то распечатку, – надо зайти как-нибудь. Кофе там хороший?

– Не знаю, но обслуживание так себе…

Забавненько…

Порфирий Дидлов, лидер партии православных коммунистов, оказался шумным лысым коротышкой в криво сидящем голубом костюме и галстуке цвета «лопни мои глаза». На лацкане пиджака были приколоты комсомольский значок и серебряная иконка на булавочке. Не знаю, какое отношение его партия имеет к Христу и Марксу, но магия слова «партия» настолько сильна, что превращает в говно любые, даже самые правильные слова, поставленные после. Безотказное колдунство.

Непримиримость его оппозиции была, главным образом, в том, что он не простил мэру гей-парада. Порфирий был яростный, непримиримый гомофоб.

– Дидло`в я, так и запишите, Дидло`в, на втором слогу ударение! – горячился депутат. – А не «диґлдов», как эти тридварасы из телевизора меня обзывают, как будто я хрен резиновый. Этим гомикам везде хрены мерещатся, только и мечтают, чтобы их в булки долбили. Там же одни гомосеки на телевидении, расплодил наш мэр заднеприводных! Только и делают, что в попки пердолятся. Дерут друг друга в дупла-то! В задние ворота долбятся!

Порфирий так смачно и со вкусом выговаривал все эти «булки» и «дупла», что я на всякий случай отодвинулся подальше.

– Да если бы не мы, правкомы, то в городе уже давно бы всем голубые заправляли. Оно и в Думе, между нами говоря, говномесов хватает. Присовывают в очко, а как же. Куда один пролез – там скоро все такие будут. Гомики и пуклы кругом, Антох! Ну, кроме нас, православных коммунистов, конечно. Мы за эту, как ее… традиционную семью!

Я невольно покосился на руки Дидлова – на толстых коротких волосатых пальцах не было обручального кольца, только уродливая, но массивная золотая печатка с серпом и молотом поверх креста. Крест был почему-то «лапчатый», тамплиерский.

– А все мэр, его рук дело. Сам-то он вроде нормальный – хотя сейчас от кого угодно можно ожидать, – но просто помешался на голубцах! Ну и на этих еще… пуклах. Которые тоже поди пендюрят друг друга в сракотан. Я тебе вот что скажу, чисто между нами, – Порфирий склонился ко мне, обдав запахом лука, которым забивал перегар, – выключи-ка свою машинку, будь другом.

Я сделал вид, что выключил диктофон, – лампочка погасла, но запись продолжалась.

– Этот мудак всерьез верит, что всё пиндосы устроили!

– Что? – удивился я.

– Ну, вот это все, – депутат сделал широкий круговой жест рукой, показывая глобальность охвата. – Ждут, мол, теперь, когда мы станем достойны, – тогда они нас в Гейропу свою примут. Вот мэр и рад стараться, придумывает всякую хрень, чтоб типа как у них. Ну не дебил, а?

Депутат противно захихикал, потом придвинулся еще ближе, оглянулся вокруг и перешел на шепот. Запах лука, перегара и какого-то ядреного одеколона стал невыносим.

– А я вот что тебе скажу, Антоха, – слабо` такое пиндосам! Пиндос нынче не тот пошел, кроме как в жопки ебстись, ни на что не годен. Это наши, Антох!

– Какие «наши»? – спросил я безнадежно.

– Ну, вообще – наши. Так-то они открыто не могут, везде засела эта шваль подпиндосная, типа мэра нашего. Пидор на пидоре, и тронуть их не смей – санкции-херанкции. А тут раз – тайный эксперимент! Не зря здесь интернета ихнего нет, в котором что ни открой – везде либо черный негрильский хрен, либо волосатая пидорская жопа.

Я не стал рассказывать депутату про таргетирование контента, только покивал понимающе – да, мол, так оно все и было в интернете этом. Жопа на жопе сидит и хреном погоняет.

А тот сел на стуле ровно, сделал пафосное лицо и жестом разрешил мне включить диктофон. Неофициальная часть, видимо, была окончена.

– Избавившись от тлетворного влияния Запада, мы должны использовать наше уникальное положение, чтобы построить новое общество на основе идеалов православия и марксизма, – важно изрек он. – И вот тогда врата отверзнутся и пойдет отсюда в мир правильная жизнь! Ибо сказано: «Никуда не годится народное воспитание через посредство государства. Наоборот, государство нуждается в очень суровом воспитании со стороны народа!» [20]

Депутат приосанился, гордый тем, что запомнил такую длинную цитату.

– Так и скажите на своем радио, – завершил он. – У вас-то там хоть нормальные? Или тоже «лямур ля афедрон», как в телевизоре?

– Нет, – заверил я правкома, – у нас с этим строго. Ежели кто от баб из бухгалтерии нос воротит – сразу выводят в коридор и расстреливают. Из табельного степлера.

– Да? – с подозрением уставился на меня депутат. – Ну ладно тогда…

Чото с вечернего эфира отпросился, так воровато кося глазом, что я сразу догадался куда. Потащит яйца в гнездо. Гнездо порока, разумеется – «Поручика».

Его девушка – суровая молодая леди, телосложением похожая на армейскую тумбочку, а лицом – на солдатскую задницу, держала моего ассистента в строгости, чему немало способствовали два старших брата. Братья тоже имели мебельную форму, но пропорциями ближе к шкафу, лица же им заменяли черные бороды и горбатые носы. За честь сестры братья могли зарезать, а трындюлей хлипкому ухажеру выписывали периодически просто так, чтобы не расслаблялся.

Но Чото расслаблялся все равно.

– Я тут записал вечерний новостной блок, поставишь в десять, а? – попросил он, застенчиво ковыряя ножкой пол.

– Алиби обеспечиваешь? – хмыкнул я.

Чото покраснел и начал было неумело врать про какие-то курсы, но я только рукой махнул:

– Ладно, прикрою, иди развлекайся. Только помни – если вышибала стоит чернявый, то лучше сразу домой иди. Он с братьями Марамоевыми в одну качалку ходит.

– Так вот откуда… – сразу спалился Чото. – Спасибо, Антон, я побежал!

Глава 6

Диспозиционные свойства декогерентности поляризованных фотонов

– …А двадцатого февраля был бы Всемирный день справедливости. «Справедливость», дорогие радиослушатели, – это когда корова сдохла не у тебя, а у соседа. Не путать с «высшей справедливостью».

Вы спросите: «Антон, а что же такое „высшая справедливость“?» И я отвечу – это когда все хорошие люди собрались вместе и жестоко убили всех плохих.

Так устроен мир, дорогие радиослушатели, и не я это придумал. Но если бы этот мир придумывал я, было бы еще хуже, поверьте!

Башка трещала. Вчера вечером я поперся к Анюте, но был рассеянно отвергнут посредством домофона. Барышня не соизволила меня даже впустить. Я впал в сплин и меланхолию. Пил коньяк, сидя на скамейке в парке и наблюдая за тем, как двое подростков ловко орудуют баллончиками с краской. На стене трансформаторной будки быстро проявлялся уродливый голый человек с серой обвисшей кожей, унылым бессмысленным лицом и несоразмерно длинными худыми руками. Ребята были не лишены художественного таланта – существо выходило на редкость отвратное.

Гадкий гомункулус сидел на корточках и жрал, отламывая корявыми нескладными конечностями куски от узнаваемой панорамы Стрежева. Жрал и то ли гадил, то ли метал икру – из его задницы сыпались такие же серые уродливые человечки. Омерзительно.

Художественную композицию завершила кроваво-красная, с потеками, надпись:

«ПУКЛУ – НА КУКАН!»

Подростки отошли, оценили результат и удалились в темные дворы. А я остался в компании мрачных мыслей и незаметно нарезался…

Утро вышло сумрачным.

…They always were afraid that I was schizophrenic…

They always were afraid что я родину продам,

А по правде я был просто маленький медведик… —

пел в эфире Gogol Bordello.—

…Cел на велосипедик и все нахуй проебал! [21]

Клянусь любимой кофейной кружкой, я забыл, что этот чертов цыган внезапно переходит с ломаного английского на чистый русский.

…Oh no, cultural revolution just begun! [22]

Надеюсь, Кеширский этого не слышал. Он мне устроит «культурную революцию»…

Чото с утра не явился, сварить кофе было некому, и, пока шла музыкальная перебивка, я отхлебнул коньяку из фляжки и закурил. Стало чуть легче. Иногда я думаю, что многовато пью. Но чаще мне кажется, что и этого недостаточно.

– А третьего октября, дорогие радиослушатели, мы бы весело отметили День трезвости! Трезвость – тяжелое алкогольдефицитное состояние нервной системы, вызванное недостатком в организме этилового спирта. Характеризуется сниженной коммуникабельностью, беспричинно ровным настроением и гипертрофированно серьезным отношением к жизни. В случае проявления клинических симптомов трезвости рекомендуется немедленное обращение в ближайший бар…

Я тянул время, надеясь, что Чото объявится и избавит меня от утреннего блока новостей. Увы, вместо этого в студию явился Его Величество Владелец «Радио Морзе».

– Анто-о-он! – с порога взвыл этот представитель медийного капитализма. – Ты опя-я-ять!!!

– Что такое? – неискренне удивился я.

– Ты опять куришь в студии… – Он принюхался: – И пьешь? Пьешь, да?

Я демонстративно отхлебнул из фляжки и убрал ее в карман.

– Исключительно в лечебных целях, Дрей Дреич! – поклялся я. – Купирую абстинентный синдром!

– За что мне такое наказа-а-ание? – риторически возопил Андрей Андреевич Кеширский, томный блондин в светлом летнем костюме, кашне и претенциозной белой шляпе, которую он сейчас держал в руке изящным жестом наотлет.

Сотрудники звали его за глаза «Кешью», произнося раздельно – «кэш ю» [23], как «фак ю». Или просто «Кэш».

Мой ассистент почему-то уверен, что Кэш – голубой. Думаю, в основном из-за шляпы. Чото, невинное дитя провинции, отродясь не покидал Стрежев, произносит лакшери как «лухари» и уверен, что «метросексуал» – это тот, кто трахается в метро. Шляпа, по его мнению, – несомненный признак тайных пороков. А поскольку Кэш не заваливал на стол девок из бухгалтерии, то приговор окончательный. Ведь Чото на его месте не упустил бы случая.

Впрочем, даже если это и правда, то Кеширский – не какой-то пошлый гей, а настоящий боевой медиапедераст. Может скормить аудитории дерьмо так, что ложки подорожают.

– Почему в эфире опять плохие слова? – нудил мой наниматель. – Антоша, мы же договаривались!

– Ну, Дрей Дреич… – изобразил покаяние я. – Как-то само получилось…

– У тебя всегда само! – негодовал Кеширский. – Я тебя когда-нибудь все-таки уволю! И где этот милый юноша, Евгений?

– Вышел ненадолго, – решительно соврал я. Сдавать начальству – не по-пацански. – Кофе пошел купить. За мой счет, между прочим, Дрей Дреич! Вы еще когда обещали нам бесплатный кофейный автомат?

Жадноватый Кешью забормотал:

– Ситуация сейчас сложная… Состояние рекламного рынка… Акционеры и инвесторы… – С каждым словом он делал шаг назад и, пробормотав что-то уже совсем неразборчивое из коридора, закрыл за собой дверь.

– А третьего февраля был бы День борьбы с ненормативной лексикой! Попытка лишить человека искренности в выражении чувств. Помните, дорогие радиослушатели: где нет слова на букву «ху» – скоро исчезнет и обозначаемое им явление!

Мысленно матеря дезертира Чото, я поплелся в аппаратную за распечатками новостей.

– В эфире «Радио Морзе» и его «Новостной телеграф». За телеграфиста – Антон Эшерский. Сегодня тринадцатое июля, и это вообще ни разу не новость. А новости сегодня…

Итак, – развернул я распечатки с городского форума, – на перекрестке Чапаева и Пелевина установили светофор.

Водители недовольны – теперь их можно оштрафовать. Пешеходы недовольны – светофор без кнопки не дает троллить водителей. Жители района недовольны – светофор слишком ярко моргает. Жители других районов недовольны – светофор моргает не у них.

Вердикт неравнодушной общественности: светофор убрать, светофор переставить, светофор перевернуть, к светофору прикрутить кнопку, у светофора выкрутить лампочки и вкрутить их мэру не скажу куда.

Перед городским театром положили брусчатку.

Горожане недовольны. Во-первых, если надеть каблуки, то будет, наверное, неудобно. Во-вторых, если вдруг настанет зима, то будет, наверное, скользко. В-третьих, если надеть роликовые лыжи, то будет, наверное, тряско. В-четвертых – в тендере участвовал только производитель брусчатки. Надо было пригласить кондитерскую фабрику и мыловаренный завод.

Вердикт неравнодушной общественности: брусчатку снять, брусчатку перевернуть, брусчатку закатать в асфальт, брусчатку выковырять и засунуть мэру не скажу куда.

На центральном бульваре поставили скамейки.

Горожане возмущены. На них будут собираться алкоголики – это раз, под ними будет собираться мусор – это два, за ними будет собираться молодежь – это три. Скамейки слишком уродливые, слишком деревянные, слишком железные, слишком длинные, слишком зеленые и слишком дорогие – а ведь могли на эти деньги урны покрасить. Кроме того, в тендере опять не участвовал мыловаренный завод.

Вердикт неравнодушной общественности: скамейки убрать, скамейки перенести в парк, скамейки укоротить, перекрасить и заменить на более другие, скамейки разломать и засунуть мэру не скажу куда.

В парке покрасили урны.

Горожане негодуют. Урны покрасили: а – не в тот цвет, б – не той краской, в – не в то время суток, г – не те люди, д – не той кисточкой, е – лучше бы на эти деньги скамейки поставили.

Вердикт неравнодушной общественности: урны перекрасить в синий, нет, в красный, нет, в желтый, нет, в голубой, нет, в любой другой цвет. Урны поменять на скамейки, нет, на фонарики, нет, на садовых гномов, нет, на клумбы и фонтанчики, нет, переставить к проходной мыловаренного завода, нет, засунуть мэру… Ну, вы в курсе.

В общем, дорогие радиослушатели, неравнодушная общественность самоудовлетворяется, как может, а я, с неослабевающим любопытством матерого натуроведа и заслуженного человекознатца, продолжаю лорнировать сей причудливый данс-макабр…

К концу новостного блока я даже начал немного сочувствовать мэру – похоже, никакого способа заслужить благодарность жителей не существовало в принципе. Все, что городская власть делала, подвергалось не менее безжалостному гноблению, чем ее бездействие. Даже странно, что при этом в городе что-то все же происходило, – я бы на их месте давно на все забил.

Пожалуй, должность «придворного политолога» Славика Манилова куда более тяжелая и вредная, чем мне казалось. Он-то все это каждый день читает. Тяжело снова и снова убеждаться, что ты окружен идиотами.

Я отложил одну распечатку и взял другую. Где этот чертов Чото?

– А теперь мировые новости! Спонсор выпуска – провайдер проводного интернета «Нет-телекома-точка-нет!»

«Евреи Марселя продали мусульманам синагогу» – спорим, эти поцы еще и должны остались?

«Фермеры Нью-Гемпшира выступили против запрета скотоложества», – веселое местечко, похоже, этот Нью-Гемпшир…

«Из лондонского секс-шопа украли три мешка фаллоимитаторов» — у кого-то сегодня будет отличный секс…

Типичная новость всегда имеет вид: «Что-то, не имеющее к вам ни малейшего отношения, случилось в месте, в котором вы не можете оказаться даже случайно, с человеком, о котором вы предпочли бы ничего не знать». Но с «мировыми новостями» история была совсем загадочная. Интернета в городе не было, только «интранет», локальная сеть городских ресурсов на серверах местного провайдера. Разумеется, внешним новостям в нем взяться неоткуда. Однако Павлик Ряпчиков, системный администратор, случайно обнаружил, что сохранившаяся в кэше страница какого-то желтушного новостного сайта иногда обновляется. Картинки оставались белыми прямоугольниками, ссылки никуда не вели, но заголовки регулярно менялись. Новости были чаще всего какие-то дурацкие, но Кеширский директивно обязал нас пихать эту чушь в дневные выпуски. Я сначала плевался, но потом осознал сакральную мудрость – у слушателей создавалось ощущение, что мы еще не в самом безумном месте живем.

Чото подозревал, что Павлик придумывает новости сам, но я, во-первых, знал, что такое «кликбейт» [24], во-вторых, знал, что в журналистике даже у дна есть подвал, и, в-третьих, знал Павлика…

Павлик Ряпчиков был со школы влюблен в Анюту и, когда она вернулась в город, отчего-то воспылал бессмысленной надеждой на ее взаимность и лютой беспросветной ненавистью ко мне. С язвительной говнистостью записного тролля он начал писать про меня гадости в социалках и на форумах, выливая ведрами яд и желчь. Такое ощущение, что я стал самым ярким событием в его унылой жизни. Мне было в целом плевать, но как-то, увлекшись, он начал склонять Анюту…

«Отставной спецназовец» (фотография издалека в камуфляже с ружьем), «десантник с боевым прошлым» (натянувшаяся на гипертрофированных грудных мышцах тельняшка, лицо обрезано), «сотрудник спецслужб с полномочиями, которые вам даже не снились» (балаклава и темные очки), а также обладатель чат-ников «sNiPer», «0m0n0vets» и «leGi0ner» – все это он. Павлик вел активную сетевую жизнь, командуя взводом поддерживающих друг друга аккаунтов.

В реальности он предсказуемо оказался сутулым прыщавым дрищом. Внезапно убедившись, что сетевая анонимность куда более иллюзорна, чем ему казалось (в глазок надо смотреть, а не открывать всякому, кто скажет: «Доставка пиццы»), бравый сисадмин был чертовски фраппирован.

Он удалил написанные гадости, извинился, поклялся больше никогда так не делать, про Анюту забыть, не путать виртуал с реалом, а также сделать для меня все что угодно в компьютерной сети города. И я его при этом даже пальцем не тронул!

Павлик был готов стоически снести заслуженный мордобой, но мысль о том, что вся его виртуальная мультиличностная жизнь будет сметена беспощадной реальностью прыщавого онаниста (вы бы видели его квартиру!), была для него невыносима.

Теперь он активно сотрудничал с нашим радио, админил Анютин сайт, оказывал мелкие компьютерные услуги и вообще вел себя как зайчик, а я не мешал ему играть виртуальными мускулами в интернете.

А еще говорят, что я злой…

Я поставил музыку и почти уже решился сварить себе кофе сам. Это было бы, разумеется, вопиющим нарушением субординации (кофе – обязанность ассистента) и техники безопасности (понятия не имею, как работает эта чертова кофемашина), но тут состоялось долгожданное явление Чото.

Мой помощник и соведущий вошел в студию слегка боком, прикрыв лицо рукой и стараясь держаться в тени, подальше от освещающих аппаратные пульты ламп.

– Чото, – сказал я ему укоризненно, – где тебя носит? Твой начальник, учитель и просто старший коллега, страдающий, между прочим, тяжелым бодуном, читает вместо тебя новости, а ты?

– А я, – прогнусавил Чото, – на свадьбу тебя приглашу. Будешь свидетелем жениха?

– Какую еще, на хрен, свадьбу?

– Мою… – мрачно ответил ассистент и повернулся к свету. Левая сторона лица его представляла собой опухший сизо-бордовый пельмень со щелочкой заплывшего глаза.

– Хороший свинг, – оценил я, – старший или младший?

– Не знаю, у меня сразу очки слетели. Но сегодня вечером я, как честный человек, иду делать официальное предложение руки и сердца девице Марамоевой. Иначе она превентивно станет моей вдовой.

– Ну, как говорится, совет да любовь! Поздравляю, – пожал плечами я. – Не вздумай назвать в мою честь первенца.

– Антон! – трагически воскликнул Чото.

Мне показалось, что он сейчас рухнет на колени, но он рухнул всего лишь на стул:

– Антон, спаси меня!

– С какой стати? Надо смотреть, куда пиписькой тычешь.

– Я не хотел, я пьяный был, она сама! А потом говорит – ты у меня первый, честь мою похитил, теперь по закону гор… – Чото плакал, размазывая кровавые сопли из распухшего носа. – А я не хочу-у-у… Она страшная, подмышки не бреет, в постели бревно бревном, ноги кривые, волосатые. И усы-ы-ы…

– Избавь меня от интимных подробностей твоей семейной жизни! – отмахнулся я.

– Семе-е-ейной! – взвыл Чото, залившись слезами. – Семе-е-ейной, блядь! Анто-о-он! Спаси меня! Ты можешь, я знаю!

Я задумался. Став членом славной семьи Марамоевых, Чото определенно погибнет как радиоведущий. По закону гор небось радио – западло. Пристроят в семейный бизнес, чтобы жену не позорил. Они, кажется, бараниной на рынке торгуют… И на кого я буду бросать эфир, когда мне надо?

Чото безутешно рыдал, сидя на стуле.

– Что дашь? – спросил я его деловито.

– Что угодно! Все, что хочешь, Антон, только спаси! – Правый глаз его зажегся безумной надеждой, левый все еще не был виден.

– Для начала кофе свари, герой-любовник…

– Сейчас! Да я… Да для тебя… – Он кинулся к кофемашине так, как будто от этого зависела его жизнь.

– Когда там у тебя сватовство-то?

– Сегодня! Сегодня в семь вечера. Как раз все соберутся… – Чото снова всхлипнул, представив себе предстоящий позор.

– Так, – распорядился я сурово, – умойся, прочисти нос, приведи себя в порядок и, ради бога, не гнусавь так! Студия на тебе, я вернусь к шестичасовому эфиру. И боже упаси тебя какой-нибудь косяк опять упороть! Я тебя тогда не то что на девице – я тебя на обоих братьях Марамоевых лично поженю! Понял?

– Да, Антон, все понял! – Чото мелко закивал, почти кланяясь. – Клянусь, все будет отлично!

Я многозначительно погрозил ему пальцем и вышел.

На шестичасовом вечернем эфире у нас был научный директор Института общефизических проблем (ИОП), профессор, академик Маракс. Профессор оказался огненно-рыж, бородат, горбонос и уныл. Лицо его обрамляли ярко-оранжевые полупейсы-полубакенбарды, отчего он напоминал грустного ирландского хасида-лепрекона. Когда я вернулся, он уже сидел в студии, листая что-то на планшете.

В коридоре меня перехватил Чото:

– Ну что, Антон, что?

– Ну как что? – пожал плечами я. – Надень костюм… Есть у тебя костюм, новобрачный?

– Есть, – послушно кивнул мой ассистент.

– Так вот, – продолжил я, – надень костюм, купи букет и иди свататься.

– Но… – На него было жалко смотреть.

– Букет купи подешевле, все равно выбрасывать… И… – задумался я: – Знаешь что… Розы лучше не бери.

– Почему? – спросил окончательно растерявшийся Чото.

– Там шипы, – сказал я веско, – не будем создавать лишнюю работу проктологу.

– Ну, Анто-о-он… Как же так?

– Чото, ты мне доверяешь?

– Ну… Да… В принципе.

– Либо доверяешь, либо сам решай свои матримониальные проблемы. – Я развернулся и пошел по коридору, насвистывая марш Мендельсона.

– Доверяю, Антон, как родной мамочке! – догнал меня Чото.

– Тогда костюм, букет – и вперед. Все будет… ну не то чтобы хорошо, но лучше, чем ты думаешь. Вали, меня профессор ждет.

Чото вздохнул, закатил здоровый глаз, последовательно изобразил половиной лица отрицание, гнев, торг, депрессию, принятие – и свалил наконец.

– Добрый вечер, дорогие, не очень дорогие и совсем низкобюджетные радиослушатели! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский с передачей «Антонов огонь».

Если бы сегодня было не тринадцатое, а двенадцатое, и не июля, а апреля, то мы бы отмечали День космонавтики. Это, скажу я вам, необычайно круто. Люди садятся на бочку с керосином, поджигают – и летят черт знает куда, в темный ледяной вакуум. Это одна из вещей, которые оправдывают существование нашего довольно неприятного во многих отношениях вида перед Мирозданием. Именно это – готовность взлететь к небесам на струе огня, чтобы просто посмотреть, что там такое.

Поэтому на любого, кто скажет: «На фиг нам этот космос, лучше бы на эти деньги мне сортир плиткой обложили…» – я смотрю с жалостью и презрением. Эти люди не просто живут зря, они еще и хотят, чтобы зря жили все остальные. А у нас в гостях профессор, академик, астроном, математик, специалист по физике космоса – Сергей Давидович Маракс!

– Здравствуйте, Сергей Давидович!

– Здравствуйте, Антон, – ответил мне профессор довольно мрачно, видимо предчувствуя первый вопрос. Ему, надо полагать, весь мозг уже вынесли этим вопросом, но медиа имеют свои законы, а законы эти имеют нас.

– Сергей Давидович, давайте сразу покончим с неприятной частью – скажите честно, это не вы?

– Это не мы, – ответил академик, страдая лицом, – мы в Институте решаем, по большей части, теоретические проблемы космической и общей физики, у нас нет никаких сверхвозможностей, реакторов, коллайдеров, порталов в иные миры, свертывателей пространства-времени и прочих фантастических устройств. Проводимые нами эксперименты никак не могли стать причиной.

– А какие эксперименты вы проводили? – спросил я. – Ну, если это не очень секретно, конечно…

– Да какие секреты? – загрустил профессор. – Никаких секретов у нас нет… Двенадцатого июля мы, например, проводили эксперименты, проверяющие нарушение неравенств Белла. Тесты в режиме реального времени, в ходе которых измерялась поляризация запутанных фотонов…

– Э… Боюсь, некоторые наши радиослушатели могут не вполне отчетливо представлять, чему именно не равны неравенства и в чем запутались фотоны.

– Ну, сильно упрощая, – ученый закатил глаза, показывая, как его унижает такая необходимость, – мы использовали дальние астрономические источники в роли квантовых генераторов случайных чисел, чтобы подтвердить нарушение принципа локального реализма.

– И что не так с нашим реализмом?

– По крайней мере в пределах Млечного Пути локальный реализм нарушен, это можно считать доказанным.

– Все еще не очень понятно, – признался я.

Профессор раздраженно поморщился.

– Локальный реализм является предположением, что все объекты обладают «объективно существующими» значениями своих параметров и характеристик, – он выделил «объективно существующими» голосом так, как будто это было что-то мерзкое и нелепое. – Эйнштейн иллюстрировал это следующим примером: «Луна не исчезает с неба, даже если ее никто не наблюдает». Однако проведенные эксперименты опровергают это предположение.

– Исчезает? – удивился я.

– Вопрос лишен смысла, – пожал плечами профессор, – ведь наблюдать это некому. Результаты какого-либо измерения не существуют до проведения измерения, хотя это необязательно означает, что они создаются наблюдателем. Свойство Луны быть наблюдаемой на небе может быть диспозиционным.

Посмотрев в мои стеклянные глаза, он добавил:

– Луна имеет тенденцию быть наблюдаемой в небе, но это не значит, что она такова в текущей реальности, – чем ввел меня в окончательный мозговой ступор.

– Так, – сдался я, – давайте перейдем к более прикладным результатам ваших исследований. Ведь это вы доказали, что у нас всегда тринадцатое июля?

– Это результат элементарных астрономических наблюдений, – отмахнулся ученый, – их мог проделать любой школьник с телескопом. Точки восхода и заката, фаза луны, расположение звезд…

– И как же это объясняет современная наука?

– Никак. Современная наука это никак не объясняет. Потому что это невозможно.

– Но ведь у вас, наверное, есть какие-то гипотезы, предположения…

– Разумеется, – профессор пожал худыми плечами, – сколько ученых, столько и гипотез…

– Ну хоть что-то скажите, – попросил я. – Лично вам какая гипотеза наиболее симпатична?

– Скажите, Антон, – неожиданно понизив голос, спросил он меня, – а сколько тринадцатых июля вы прожили?

– Ну… Знаете… Не могу сказать точно, – признался я.

– Тем не менее вы совершенно уверены, что вчера было другое тринадцатое июля, которое вы прожили, совершая какие-то поступки и действия, последствия которых можно наблюдать в сегодняшнем тринадцатом июля, хотя это тот же самый день, так?

– Ну… Как-то так, да… Хотя звучит как полнейший дурдом.

– Скажите, если я сейчас разобью эту чашку, – профессор показал на мою любимую кружку из «Старбакса», – будет ли она целой, когда вы придете на утренний эфир?

– Нет, конечно! – Я на всякий случай отодвинул посуду подальше. – Вы же ее разобьете!

– А если я разобью ее после вашего ухода и вы не будете знать об этом?

– А какая разница? – не понял я.

– Вот именно, – непонятно ответил ученый, – какая разница? И как только мы поймем, какая именно, это и будет ответом…

– Послушайте, – начал раздражаться я, – кружка либо разбита, либо нет!

– Шредингер бы с вами не согласился… Состояние кружки есть волновая функция, которая сколлапсирует только следующим утром. А если следующее утро будет предыдущим?

– Шредингер – это у которого что-то случилось с котом? – блеснул я своей научной эрудицией.

– Да, – засмеялся профессор, – случилось. Или не случилось. Одно из двух.

Он подался ко мне, забыв про микрофон, и заговорил неожиданно горячо и нервно:

– Аристотель писал, что во времени всегда есть некоторое «прежде» и некоторое отличное от него «после». Именно в силу изменений мы распознаем различные, не совпадающие друг с другом «теперь». А если нет изменений, есть ли время? Видите ли, Антон, мы не знаем, есть ли время где-то, кроме как в нас, не является ли оно свойством наблюдателя, а не наблюдаемого? Не существует никакого времени на фундаментальном уровне… Так ли неправы были Юнг и Паули, сказавшие, что законы физики и сознания должны рассматриваться как взаимодополняющие? Можно ли считать весь мир одним большим эффектом декогеренции?

Если вы мечтали увидеть «безумного ученого» из комиксов, вам надо было поменяться со мной в студии. Впрочем, отпустило профессора так же быстро. Он откинулся назад на спинку стула, успокоился, лицо его озарила добрая улыбка.

– Вот о чем надо думать, Антон, – сказал он почти весело, – вот о чем…

– Если я буду о таком думать, у меня башка лопнет, – сказал я честно. – Оставлю эти размышления вам, ученым.

– Итак, в студии у нас был Сергей Давидович Маракс, человек настолько умный, что это пугает. Кстати, если бы сегодня было двадцать пятое ноября, мы бы праздновали День теории относительности – именно в этот день в 1915 году Альберт Эйнштейн представил доклад на заседании Королевской академии наук Пруссии. Я не уверен, что` именно было в том докладе, но с тех пор нельзя просто сказать человеку: «Ты мудак», – а надо непременно указать по сравнению с кем. Потому что все относительно…

Пока я прощался с профессором, в аппаратную из коридора буквально впорхнул Чото. На нем был мятый грязный костюм, под вторым глазом появился многообещающий бланш. В одной его руке был букет неопределенного состава, наводящий на мысли, что им кого-то били по роже, во второй – бутылка шампанского, открытая и почти пустая, а на исцарапанном лице – улыбка абсолютно счастливого человека. Он делал мне из-за стекла многообещающие жесты любви, признательности и намерения ноги мыть и воду пить.

Надо полагать, сработало.

– А у вас в Институте люди не пропадают? – спросил я у профессора на прощание.

Тот остановился, повернулся, пристально посмотрел мне в глаза и тихо сказал:

– Если вы обдумаете то, что я вам только что говорил, то поймете, что люди пропадать не могут, – он так выделил голосом это «люди», что в полутемном коридоре прозвучало зловеще.

– А пуклы?

– Это один и тот же вопрос, Антон. Один и тот же.

Профессор удалился, а я вернулся в студию.

– Как ты это сделал?! – завопил Чото, когда я зашел. – Как?!

Он кружился по аппаратной в подобии танца, размахивая бутылкой, и порывался увлечь с собой и меня. Я отстранился, но он этого не заметил.

– Йо-хо-хо, я свободен! «Я сва-абоде-е-ен! Словно птица в небеса-а-аах!» – заорал он дурным голосом на мотив Кипелова. – Я сва-а-абоде-е-ен! Словно… Словно…

– Словно жопа в огурцах, – подсказал я. – Это ты с бутылки шипучки такой счастливый?

– Антон, друг! – кинулся меня обнимать Чото. – Я пьян от счастья! Ты спас меня! Я твой должник навеки!

…Когда костюмированный Чото уныло, нога за ногу, приплелся к логову семьи Марамоевых, держа в одной руке букет, а в другой – бутылку шампанского, дверь ему открыл старший брат невесты. Он сделал шаг наружу, плотно прикрыл за собой дверь, почему-то быстро оглянулся вокруг, взял потенциального жениха мощной рукой за грудки и тихо сказал:

– Уходи отсюда. Никогда не приходи больше.

– А как же…

– Сестра моя как звать забудь, понял?

Чото, не веря своему счастью, замер.

– Чего-то с левой у него удар сильно хуже поставлен… – оценил я новый фингал ассистента.

– А это и не он! – весело сообщил мой соведущий.

– Никакой свататься не будет, – добавил бородатый горец.

Обалдевший от внезапной эйфории освобождения Чото потерял голову и ляпнул:

– Да я же и не хотел вовсе!

– Ах, ты не хотел, бид аудал?!! [25] – распахнулась за спиной старшего Марамоева дверь.

Слезы поверх макияжа оставили на внешности девицы Марамоевой такие же следы, какие оставляет сошедший с гор селевой поток, но крепость рук от этого не пострадала.

– Не хотел?!! – кричала она, колотя бывшего жениха букетом по морде. – Аузунга чичайм! [26]

Хьо суна кел ву! [27] – выплюнула она наконец и, развернувшись, гордо ушла в дом.

Чото с расцарапанной мордой и подбитым глазом сидел на дорожке и глупо улыбался.

– Так я пойду? – спросил он осторожно.

– Уходи, – подтвердил брат. – Еще раз увижу здесь – плохо тебе будет!

И мой ассистент, подобрав зачем-то букет, пошел прочь. Походка его, чем дальше, тем больше напоминала танец удачной охоты в исполнении познавшего счастье огненной воды гурона, чему поспособствовала и бутылка шампанского, которую он, захлебываясь и пуская носом пену, выпил прямо на ходу. Вот так, приплясывая и чуть не плача от счастья, он и вернулся на работу. Хорошо, что Кешью его не видел, – непременно бы решил, что это я спаиваю молодежь.

– Как ты это сделал, Антон? – снова спросил Чото.

– «Во многия знания – многия печали», как сказал бы наш недавний гость, – внушительно ответил я.

– Как скажешь! – Ему было все равно, он был счастлив.

Глава 7

Прием граждан круглосуточно

– Доброе утро! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский. Если бы сегодня было двадцать второе, к примеру, мая – это был бы Международный день биологического разнообразия.

Сравнивая утконоса, жирафа и садовый хрен, нельзя не удивляться, какими причудливыми путями природа достигает своей цели. В этот день человеку полагается беспокоиться о сокращении числа видов и бороться за тех, кого человечество, не глядя, затоптало на пути своего развития.

Вот, например, серьезнейший популяционный кризис переживает сегодня обыкновенная лобковая вошь! Коварно вброшенная порнорежиссерами мода на бритый пах нанесла невосполнимый ущерб среде обитания этого уникального вида. Вперед, защитник биологического разнообразия! Создай сам свой заповедник!

Ваш личный вклад в спасение вида будет по достоинству оценен будущими поколениями, а у нас в студии сегодня снова неагент Малдер, с сенсационными заявлениями, ужасающими разоблачениями и свежими вестями от Космического Разума!

– Привет, Малдер! – сказал я фамильярно, пока уфолог пытался сообразить, при чем тут лобковая вошь (ни при чем) и не было ли это оскорбительным намеком в его адрес (было). – Как дела в глубинах Космоса? Как поживают зеленые братья по разуму?

Малдер вчера (то есть, конечно, прошлым сегодня) напросился на эфир, утверждая, что у него появились новые поразительные сведения, которые перевернут наши представления о происходящем. И он готов предоставить их нашему радио на правах эксклюзива за скромную сумму… На этих словах я обидно заржал и повесил трубку, но он тут же перезвонил и согласился, в знак уважения, только для нас, в виде исключения, перевернуть эти представления бесплатно. Эфир был свободен, Малдер забавен, и я согласился.

– Настал день! – пафосно сказал Малдер, привстав со стула, но я показал ему пальцем на микрофон, и он сел обратно. – День, которого мы так долго ждали!

Он пригладил рукой длинные сальные волосы, приосанился и продолжил:

– Представители Космического Разума, прибывшие к нам из глубин Вселенной, назначили своего полномочного посланника! – Он надул щеки, закатил глаза и замолк.

– Дайте-ка угадаю… – сказал я. – Это вы?

Малдер зло покосился на меня – видимо, я своей репликой испортил величие момента.

– Да, Антон, – сказал он с торжеством в голосе. – Именно я! И никто не скажет, что я не заслужил! Вы все смеялись… Теперь все увидят!

Чото из-за стекла аппаратной подавал мне странные знаки – ткнул себя указательным пальцем в висок, нарисовал пальцем в воздухе крест и показал на телефон. К чему это? Пристрелить и закопать Малдера? Свежая, не лишенная определенной привлекательности идея. А звонить кому? Чото продолжал оживленную пантомиму, и я сообразил, что он имел в виду красный крест, а не могильный. Мой ассистент решил, что Малдер наконец окончательно тронулся и пора вызывать скорую, пока он кусаться не начал.

Я убрал звук с микрофонов и запустил перебивкой тему из «Секретных материалов» – всегда держу наготове, когда к нам Малдер приходит. Его надо иногда приводить в чувство.

– Вова, блядь! – сказал я с чувством. – И вот с этой херней ты пришел ко мне на эфир?

– Зови меня Малдер! – сверкнул глазами он.

– Да я тебя вообще больше не позову! С табуретки в парке вещать будешь!

– Ладно, ладно! – сдулся Посол Разума. – Антон, я клянусь, мне есть что сказать!

– Вова… Знаю, что нечем, но все же постарайся понять – еще один выбрык, и ты сам выйдешь на околоземную орбиту. От моего пинка под твой зад.

Я снова вывел звук на микрофоны:

– Итак, дорогие радиослушатели, оказывается, у нас в студии Посланник, посланный лично Космическим Разумом. Не всякий может похвастаться такой удачей! И куда же он вас послал, Малдер?

Неагент злобно сверкал на меня глазами, но сдерживался.

– Жители Стрежева! – сказал он торжественно. – Я уполномочен заявить, что пришельцы из Космоса сочли некоторых из вас достойными включения в великую Пангалактическую Цивилизацию. Для этой цели они наделили меня полномочиями Посланника, и теперь я буду принимать решение о вашей дальнейшей судьбе!

Малдер посмотрел на меня с таким торжеством, что я понял – не жрать мне из летающей посуды. Не вышел я рылом в Пангалактику.

– И за какие заслуги выдают галактический гринкард? – поинтересовался я максимально серьезным тоном.

В конце концов, даже если гость передачи рехнулся в прямом эфире, это не повод ее останавливать. Шоу маст го он.

– Только настоящие люди достойны великой судьбы! – гордо сказал Малдер.

Он достал из кармана какую-то мелкую овальную штучку, навел на меня и нажал кнопку. На вид она была точь-в-точь как пульт от ворот и, возможно, им и являлась. Штучка мелодично блымкнула и моргнула зеленым.

Малдер почему-то очень удивился и тихо выругался – я, почувствовав, что что-то снова пошло не так, на всякий случай опять запустил перебивку. Он потряс свою машинку, постучал по ней пальцем, зачем-то пристально глядя на светодиод.

– Пацак или чатланин? – спросил я с интересом, но Малдер посмотрел на меня пустыми глазами.

Здесь никто не понимает цитат. Он навел пульт на Чото, тот противно пискнул и моргнул красным.

– Ку! – не удержался я, жалея, что у меня нет в базе музыки Гии Канчели [28].– Гравицапа полкэцэ стоит!

Чото за стеклом ржал как ненормальный, но Малдер только тряс пульт и бормотал: «Не может быть!» Наконец он навел его на себя, нажал – снова приятный «блымк» и зеленый огонек. Малдер убрал пульт и задумался.

– Можно ознакомиться с верительными грамотами посланника? – Я вернул в эфир микрофоны. – Мы, мол, нижеподписавшиеся пришельцы, поручаем нашему представителю, вышеупомянутому…

– Оставьте для пещерных людей эти атавизмы! – отмахнулся задумчивый как никогда неагент. – Вы еще паспорта у них проверьте!

– Ладно, как они хоть выглядят-то? – вздохнул я с досадой. Давно у меня не было такого дурацкого эфира. – Которые к нам прилетели? Серые пучеглазые, маленькие зеленые или рептилоиды с Нибиру?

– Да какая разница? – искренне удивился Малдер.

Наверное, ему действительно было все равно. А я вот никогда не доверял рептилоидам.

Этот балаган хотелось побыстрее закончить. Не знаю, морочит Малдер нам голову или правда подвинулся невеликим своим умишком, но в студию он теперь попадет только через мой труп. Это уже не смешно.

– Сегодня! – возвестил меж тем Малдер. – Сегодня в десять часов вечера на площади Героев Литосферы их корабль примет на борт достойных! Мир перевернется для нас…

– …Поэтому держитесь крепче за свой диван! – прервал его я. Время эфира наконец закончилось. Я снова пустил тему из «Секретных материалов» и с облегчением выключил микрофон.

– Ну, Малдер, ты отжег сегодня… – сказал я устало. – Тебе, может, правда врачу показаться?

– В десять часов! – сказал он упрямо. – В десять часов вечера на площади!

– И что будет? Приземлится блюдце, выйдет Принцесса Галактики о пяти сиськах и скажет: «Я так ждала тебя, Вова»?

– Увидишь! – Малдер встал и решительно направился к выходу.

– Знаешь, Вова… – окликнул я его. Он остановился и нетерпеливо посмотрел на меня. – Я не знаток межпланетного дипломатического протокола, но ты бы хоть голову, что ли, помыл…

Малдер оскорбленно развернулся и, выходя, попытался хлопнуть дверью – но доводчик помешал. Пришлось ему возмущенно топать ботинками по лестнице.

– Кстати, дорогие радиослушатели, настоящий День космоса – двенадцатого апреля. В этот день в Риме начался процесс над Галилео Галилеем. В течение оного процесса он полностью раскаялся и признал, что еретическая мысль, будто «Солнце, а не Земля находится в центре мира» была внушена ему дьяволом. Так ложные измышления всяких подозрительных проходимцев в очередной раз разбились о незыблемый хрусталь небесного свода!

А у нас – музыка на «Радио Морзе»!

…Put a lid on it

What’s that you say?

Put a lid on it

Oh man, no way

Put a lid down on it, and everything will be all right…[29]

Я откинулся на стуле и задумался. Сходить, что ли, посмотреть, как Малдер опозорится? Или ну его? Как по мне, люди ждут инопланетян только для того, чтобы получить внешнее определение себя, созданное снаружи определяющей системы. Прилетят такие братья по разуму и скажут нам наконец: «Человек – это …». Чтобы услышать в ответ: «Кто …? Это мы-то …? Да сам ты… чудило зеленое! Садись в свою тарелку и уйопывай на йух, хрен с ушами!»

Так произойдет чудо взаимной идентификации. Мы будем знать, что мы – … а инопланетянин – что он хрен с ушами…

В кармане завибрировал телефон, пришлось выйти в коридор. Мне почти никогда не звонят «голосом», и правильно делают – вдруг я в эфире, а звук забыл отключить? Номер был незнакомый.

– Внимательно! – сказал я, приняв звонок.

– Антон Эшерский? – Голос в телефоне был женский, но какой-то казенный.

– У аппарата.

– Вам назначено на двенадцать ровно. Восьмой кабинет.

– Э?..

– С собой иметь документ, удостоверяющий личность.

– Зачем?

– Чтобы зарегистрироваться на проходной, разумеется! – раздраженно ответил голос.

– Проходной куда?

Голос сказал куда, и я понял, что придется идти.

На улице Борцов с режимом, дом два, располагалось Око Государево – областное управление Службы безопасности, называемое в народе «Серый дом». Наверное, потому, что это был именно дом и именно серый. Больше в нем не было ничего примечательного, кроме боковой дверцы с табличкой «Прием граждан круглосуточно». Мне было не в дверцу, а в центральный вход, за массивными деревянными дверями которого располагались турникет и строгий дядя в форме.

– Мне в восьмой кабинет, – сказал я ему.

– Фамилия?

Я назвал фамилию.

– Паспорт!

Я показал паспорт. Форменный дядя записал меня в большую амбарную книгу и дал расписаться в книжке поменьше.

– Второй этаж направо. Не забудьте потом получить пропуск на выход.

Ну, по крайней мере, он предполагает, что я отсюда выйду.

На двери кабинета не было никакой таблички, только небольшая бронзовая цифра восемь. Я деликатно постучал по толстой дубовой створке, но звук вышел настолько неубедительный, что пришлось просто толкнуть ее и войти.

– Можно?

– Заходите.

За массивным столом с несколькими телефонами и традиционной лампой зеленого стекла сидел мужчина в штатском. Средних лет, первые робкие залысины по краям лба, атакующими клиньями прорезавшие поле будущей битвы с плешью, очки в тонкой стальной оправе, серый, слегка помятый костюм без галстука, лицо скорее приятное и, во всяком случае, неглупое. Располагающая внешность.

Столешница перед ним была пуста, за исключением единственной папки со скоросшивателем в обложке из бежевого картона. Непривычно в наше время видеть стол без компьютера.

– Антон? – спросил он с утвердительной интонацией, заглянув в папку. – Присаживайтесь.

Я уселся на стул, оказавшись напротив.

– Зовите меня Александр Анатольевич.

– И вы придете?

– В смысле? – Он поднял глаза от папки.

– Обычно кого-то зовут для того, чтобы он пришел, – пояснил я.

– Нет, вряд ли, – ответил он, подумав. – Лучше вы к нам.

Итак, – глаза его вернулись к папке, – Антон Эшерский, угу… родился, учился… служил… опять учился… работал… даже так? Хм… Интересная вы личность, Антон.

– Это запрещено?

– Ни в малейшей степени, – ответил предполагаемый Александр, он же, вероятно, Анатольевич.

– Ну что же, Антон, – вздохнул он наконец, закрывая папку, – давайте побеседуем.

– С какой целью, позвольте поинтересоваться?

– Зачем люди обычно беседуют? Чтобы лучше узнать друг друга.

– Я, признаться, не собирался вас узнавать.

– А вы и не узнаете, – обнадежил меня собеседник. – В силу моего служебного положения это будет несколько односторонний процесс.

– Меня в чем-то обвиняют?

– Боже упаси! Вы, Антон, путаете – обвиняет прокуратура.

– Тогда подозревают?

– Не более, чем любого другого.

– Тогда зачем я здесь?

– Просто подошла ваша очередь, – улыбнулся мне Александр Анатольевич. – Расскажите, пожалуйста, как можно подробнее, как прошел ваш самый первый день тринадцатого июля.

– Вы что, вообще всех так опрашиваете? – поразился я.

– А что вас так удивляет? – пожал плечами мой собеседник. – Что мы ищем причины? Это, простите, наша работа. Или что мы проводим для этого тотальный опрос? Разумеется, это не единственный метод, но и пренебрегать им тоже было бы, согласитесь, странно. Мы предполагаем, что в тот день произошло нечто, послужившее причиной дальнейших событий. Скорее всего, это происшествие не было замечено, или не показалось важным, или было неправильно интерпретировано. Тем не менее один человек заметил это, другой – то… Вот так, постепенно, складывается, как из мелкой мозаики, полная картина того дня.

– Но это же прорву времени занимает!

– А спешить нам, Антон, как раз совершенно некуда! Итак?

Глава 8

Неотразимая привлекательность элито-солипсизма

– Доброе утро, город! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский! Сегодня тринадцатое июля, четверг, и до пятницы – святого дня офисных страдальцев – осталось терпеть всего сутки. Сегодня на нашем настенном календаре отличный праздник – День семейных трусов!

Семейные трусы – воплощение традиционных ценностей общества. Мужик в семейниках – это вам не нервный юноша в поисках секса. Он уже все себе нашел.

Семейные трусы – символ мужской верности. Если ваш муж ходит в семейных трусах – можете быть спокойны, штаны он снимает только дома.

Семейные трусы – символ гетеросексуальности. Мужик в семейниках может быть кем угодно, но не геем.

Семейные трусы – символ мужской свободы. Того, что этим прекрасным вечером будут только пиво, диван и телевизор.

Ну и, конечно, можно спокойно почесывать…

– Простите, – перебил меня Александр Анатольевич, – давно хотел спросить. Вы же выдумываете эти ваши праздники?

– Иногда, – признался я. – Трудно было вдохновиться «Днем государственности Черногории» и «Днем сотрудников органов национальной безопасности Казахстана». Извините, ничего не имею против ваших коллег, но…

– Ничего-ничего, продолжайте, пожалуйста.

– В эфире программа «Антонов огонь», и в студии у нас сегодня новый гость – Аполлион Адимус, учитель искусства реальности! Здравствуйте, Мастер!

Небрежно развалившийся на стуле крохотный пузатенький человечек с лицом злого младенца гордо кивнул и важно задрал курносый носик, но потом сообразил, что перед ним не камера, а микрофон, и соизволил открыть рот:

– Я приветствую слушателей, – казалось, что он при таком росте будет пищать, как мышь, но у него оказался неожиданно глубокий и мягкий, обволакивающий голос. – Вам сегодня удивительно повезло. Вселенная дает вам уникальный шанс услышать правду об устройстве мира. Если вы его не упустите, ваша жизнь навсегда изменится.

«Мастер» заметно наслаждался звуками своего голоса. Маленькие колючие глазки его затуманились, стали маслеными и расфокусировались, морщинистое личико разгладилось и преисполнилось блаженства. Он будто дрочил, а не говорил, услаждая себя собственной речью. Я понял, как этот недомерок, которого хочется прихлопнуть тапкой, ухитряется брать за свои лекции очень приличные деньги.

– Большинство из вас живет в навязчивой неприятной иллюзии. Эту иллюзию принято называть «окружающий мир», и люди бесконечно борются с ней, тратя все свои силы и энергию – да что там, тратя всю свою жизнь! – на то, чтобы что-то получить от холодной равнодушной Вселенной. Вы бьетесь от рождения до смерти, выгрызая крошечку уюта, капельку денег, огрызочек любви, вы знаете, что жизнь – борьба. От первого крика новорожденного до последней судороги предсмертной агонии – борьба. Вы вопиете в небо: «Проклятая Вселенная! Жестокий Бог! Дайте же нам хоть что-нибудь, мы так изнемогли в этой бесконечной битве! Наши тела изнашиваются и стареют, наш мозг устает, наши чувства рвутся и кровоточат! И в конце концов мы умираем – а что нам еще остается?» Но Вселенной все равно, а Бога нет, и вам никто не ответит. Никто, кроме меня!

Я смотрел на неприятного человечка с возрастающим уважением – он действительно умел срать в мозги. Это вам не «Иисус любит вас, аллилуйя», это высокий класс. Голос его то возносился вверх, звеня колоколом призывного набата, то опускался вниз, шурша бархатом сладких обещаний. Да он чертов гений!

– Так слушайте же меня! Я открою вам правду. Вы боретесь сами с собой. Враждебная Вселенная, чужие злые люди существуют только потому, что вы так решили. Этот злой равнодушный бог – вы сами. Вам будет трудно поверить – но на самом деле на свете очень мало людей. Настоящих людей. Приглядитесь к окружающим. Внимательно, тщательно, осознанно приглядитесь. Смотрите – это не люди, это функции. Функция продавца, функция таксиста, функция бармена или дворника. Это пуклы! Дутые фигуры без содержания! Вам никогда не казалось, что кассирша в супермаркете существует только здесь и сейчас? Что, как только вы вышли за дверь, она пропадает вместе со своей кассой, очередью к ней, с охранниками, сканерами и корзинами для товара? Что нет для нее никакого другого места в вашей Вселенной, кроме этого? Неужели вам в голову никогда не приходила такая мысль? Если приходила – поздравляю, вы не безнадежны. Реальности иногда удается достучаться до вас. Скептик воскликнет: «Ага, вот я вас и поймал! Ведь если я познакомлюсь с этой кассиршей поближе, то окажется, что она разведена, растит сына-балбеса, у нее крохотная квартирка в бесконечной ипотеке, облезлый больной кот, ободравший обои в прихожей, шумные соседи, вечно включенный фоном телевизор и постель в пошлых розочках, в которую ее, при некоторой настойчивости, можно завалить, получив ненужный опыт скучного секса с неумелой имитацией оргазма и дав ей ложную надежду на продолжение отношений…» Да, дорогие мои, так все и будет. Но только при условии, что вы этого захотите, – отношений, общения, секса наконец. Ваше внимание наполнит пуклу, даст ей протяженность во времени, историю, прошлое, антураж и интерьер. Сына-двоечника, больного кота и бросившего ее, даже не разбудив в ней женственности, мужа. Если вы захотите уделить ей еще немного вашего внимания – у нее возникнут родственники. Какая-нибудь мама в деревне, к которой надо ездить осенью копать картошку, беспутная сестра, которую бьет муж-пьяница, но та все равно смотрит на нее свысока, потому что хоть какой, а все же муж… Вы даже можете на ней жениться и посвятить ей свою жизнь – и она будет почти как настоящая. Такая же, как у других. Но если вы не заговорите с ней через ограждение кассы, а, пробив чек, отвернетесь и пойдете к выходу – ничего этого не будет. И хорошо – незачем оживлять пуклу, ведь вам придется потом ее кормить. Кормить собой – пуклы не едят ничего, кроме людей, медленно высасывая жизнь через острую трубочку привязанности.

Аполлион разошелся вовсю – глаза его были полузакрыты, он раскачивался на стуле и вдохновенно вещал. Вот для кого уж точно не существовало ничего, кроме него и его голоса.

– Когда вы боретесь с жизнью, вы играете сами с собой в солдатики – назначаете врага, придумываете правила, вызываете себя на бой, отважно сражаетесь – и запросто можете проиграть. Даже погибнуть можете – ведь вы всесильны в своем мире. Но поймите – вы вовсе не обязаны играть в эту игру. Все эти люди, которые мешают вам, противодействуют, не дают желаемого, – это пуклы, ваш выдуманный противник. Можно выдумать противника сильнее себя и погибнуть в борьбе с ним, но зачем? Это лишь модели, которые развивали вас – давали вам чувства и эмоции, показывали, как работает злость, агрессия, обида, отчаяние. Хватит! Вы уже научились! Пора взрослеть! Придумайте новые правила – и пуклы будут делать то, что вы захотите. Ведь это просто персонализации функций, которыми их наделили вы. Бросьте надоевшую игру «Я неудачник», вы уже извлекли из нее весь необходимый опыт, начните игру «Это мой мир!». И вы удивитесь, как легко и приятно жить в мире, подчиняющемся вам! Вы не раз смотрели на успешных людей, сетуя: «Почему им все дается так легко?» А ведь ответ прост – потому что они решились играть по своим правилам. Перестаньте жить среди унылых декораций, осознайте, что вы боитесь теней, которые отбрасываете сами…

– Откуда вообще взялся этот «великий учитель»? – спросил Александр Анатольевич. – Не сам же он к вам на эфир пришел?

– Ну как же, это модный гуру сезона! – пояснил я. – Он брал за свои лекции так много, что не пойти на них было равнозначно признанию в нищебродстве. Все, кто имел претензию считать себя городской элитой, к нему просто ломились. А самые глупые и богатые заказывали его лекции для корпоративных тренингов. На выступлениях он, по слухам, творил умеренно убедительные чудеса – легко угадывал, кто с кем в каких отношениях, указывал на неожиданные связи между людьми и событиями и даже иной раз давал практические советы по вопросам бизнеса. Но ничего такого, что нельзя узнать из слухов.

На радио его притащил Кешью… То есть Андрей Андреич Кеширский, простите. Еще и накрутил мне хвост: «Ерничество – отставить! Называй мастером, говори уважительно! А то знаю я тебя…» Подозреваю, что у них вышел отличный взаимозачет, – Кеширский нарисовался среди богемы причастностью к высшим сферам, а гуру получил халявную рекламу.

– Любопытно… И что там дальше было с этим «великим учителем»?

– На эфире или вообще? На эфире он ловко втер про свою публичную лекцию, на которую просто обязан прийти всякий настоящий человек, если он не считает себя пуклой. Так-то он, понятное дело, общается только с духовно просветленными (то есть с обладателями капитала не менее, чем…), но в этом городе его приняли так хорошо, что он сделает исключение. Лучшие люди города попросили его (и, надо полагать, скинулись на этот цирк), так что цена билета, при условии предоплаты, будет доступна любому горожанину…

А после эфира я его не видел.

– И многие к нему на лекцию собрались?

– Откуда мне знать? Я бы туда не пошел, даже если бы мне приплатили. Не люблю жуликов. Но думаю, многие. Во-первых, модно, во-вторых, престижно, а в-третьих, он говорил вещи, лично им чертовски приятные, – мол, если ты богатый и успешный, то ты и есть настоящий человек. Да что там, ты практически бог, а остальные только пуклы – декорации для твоей крутизны. Можешь делать с ними что хочешь, они не настоящие. «Гуру для богатых» сейчас в тренде. Человек, который за деньги рассказывает богатеям, что они на самом деле хорошие, а вовсе не жадные ушлепки, как все про них думают, и сами они в глубине души знают. Объясняет, что всякое богатство заслуженно и почетно, а не просто папа ларьки крышевал и на паленой водке поднялся…

– Вы, Антон, всех гуру считаете жуликами?

– «Говорящий не знает, знающий не говорит», – процитировал я.

– Хорошо сформулировали.

– Это Лао-цзы, – и этот не ловит цитат, что ты будешь делать.

– То есть вас его учение не впечатлило?

– Миллион первый способ разделить людей на элиту и быдло? Нет. Мне всегда были малоинтересны все эти буддо-солипсистские загоны: «Ум есть страдание, но нет того, кто страдает, и ума тоже нет…» Бессмысленный умственный онанизм, где, в полном соответствии с концепцией, нет ни того ума, который дрочит, ни того члена, который дрочат. Способ извернуться внутри себя так, чтобы взглянуть на мир из собственной жопы. Нетрудно догадаться, что увиденное вас не порадует, так стоит ли проделывать этот гимнастический опыт?

– Любопытно… – повторил Александр Анатольевич. – А вы что делали после эфира?

Проводив Аполлиона, которого мне все время хотелось назвать Аполлинарием, я запустил музыку и вышел в аппаратную, где все еще сидел с открытым ртом впечатленный Чото.

…Пошел в магазин, купил себе брошюру

Даже у моей козы есть гуру

Я, я, я ушел в тонкий мир с головой…—

пел в эфире Гребенщиков.

– Кофе свари, жертва ментальной клизмы, – сказал я ему раздраженно.

– Ничего себе… – сказал мой ассистент. – Во мужик загоняет! Антон, это правда? Ну, что вокруг пуклы? Сижу теперь и думаю – а я-то кто?

– Чото, блин, у тебя голова зачем? Напоминаю – во-первых, чтобы в нее пить, во-вторых, чтобы из нее говорить. Не пытайся использовать устройство не по назначению.

– Не, а если серьезно…

– Если серьезно, Чото, этот высерок элито-солипсизма ничего нового не придумал. «Мир существует в моем сознании, я один весь такой существующий». Лечится мануальным воздействием в челюстно-лицевой области, возвращающим пациента в плоскость реальности. Требуется?

– Нет-нет, спасибо, я все понял… – Чото нервно отодвинулся и пошел варить кофе, но по заторможенности движений я понял, что загрузка его процессора все еще в красной зоне. Ну ничего, Чото – парень стойкий, с мозгом маленьким, но упругим. Остаточные деформации в нем быстро пройдут.

А мне предстояла встреча, которой хотелось бы избежать, но нельзя. Меня пригласил для беседы Анютин папа.

Анюта уже представляла меня своим родителям. Унизительная, неловкая, болезненная для всех сторон процедура – эти представления.

«Дорогие родители, это Антон, он меня трахает. – Здравствуйте, я Антон, и я трахаю вашу дочь. – Привет, Антон, мы тебя ненавидим за то, что ты трахаешь нашу дочь, но будем делать вид, что очень тебе рады, потому что так принято. Пожалуйста, быстро выпивай свой чай и проваливай, чтобы мы могли спокойно обсудить, как сильно ты нам не понравился и насколько наша дочь достойна лучшего».

Да мать вашу, никто не любит ебырей своей дочери! Ты ее растил, воспитывал, ночей не спал, в садик на плечах таскал, в школу на собрания ходил, подростковые истерики терпел, за учебу платил, а потом приходит на все готовое какой-то хмырь и в твою доченьку-красавицу-умницу-принцессу писькой тычет. Кому такое понравится? Да я б вообще убил!

С учетом общей паскудности ситуации, ее родители держались очень даже неплохо. Мама – довольная судьбой домохозяйка. В свои, предположительно, сорок пять она была красива поздней зрелой красотой ухоженной спокойной женщины, живущей без стрессов. С учетом поговорки «Хочешь узнать жену – посмотри на тещу» я хоть сейчас готов просить руки. Жаль, что у Анюты на руки совершено другие планы.

Мне показалось, впрочем, что с матерью она не очень близка, а вот отца действительно любит. Папина дочка. Папа – кадровый офицер, бывший военный, теперь зампрокурора области. Так что, по местным меркам, Анюта моя – «дочь кого надо» и хорошая партия для подрастающих региональных элитариев. На их фоне приблудный радиодиджей со съемной квартирой и небольшой зарплатой выглядит несколько менее удачной партией. Тем не менее отец ее встретил меня без лицемерного радушия, но и без враждебности. Покивал, поздоровался за руку, дурацких вопросов про «ваши дальнейшие планы на остаток жизни» не задавал. Адекватный, в общем, человек, хоть и зампрокурора. Познакомились, соблюли социальный ритуал, вопрос исчерпан. Не знаю, что там они говорили дочке после моего ухода, но категорического запрета «Чтоб ноги его в нашем доме не было!» не последовало, а значит, все обернулось не так уж плохо. И тут вдруг приглашение на беседу. К чему бы? Папа созрел шугануть бестолкового любовничка, чтобы не портил дочери жизнь? В общем, ничего хорошего от этой встречи я не ожидал.

С Анютиным отцом мы встретились в кафе в центре. И он был в форме, что не очень-то располагало к позитиву. Со мной пришел разговаривать не просто отец моей девушки, а работник прокуратуры – в синем казенном мундире с погонами, как у полковника, и щитами-мечами в петлицах. Хреновое начало.

Фуражка его лежала на столе рядом с тарелкой, а сам он спокойно наворачивал борщ.

– Присаживайся, Антон, – указал он мне жестом на стул. – Закажи себе поесть.

– Да я как-то…

– Закажи непременно, – настаивал он, – тут хорошо готовят.

Я неохотно взял меню и ткнул в него пальцем почти наугад, показав подскочившему официанту на какую-то картошку с мясом.

– Извини, что я при параде, – сказал зампрокурора, – но день выдался очень суетливый, никак не успевал переодеться. Сейчас быстренько пообедаю и опять на работу.

Мне стало немного легче. Анютин папа был поджарый, крепкий, гладко выбритый мужчина лет пятидесяти, почти полностью седой, с правильными породистыми чертами лица. В его облике и поведении было что-то неистребимо-военное. Слуга царю, отец солдатам. И что его понесло в такой гадючник, как прокуратура?

– Видишь ли, Антон, мы с женой сегодня уезжаем. Я – в командировку, жена – со мной за компанию. В шесть часов вечера самолет.

– Счастливого пути, – сказал я вежливо.

Официант уже нес мой заказ.

– Не буду скрывать, – сказал официант, не прекращая есть, – я использовал служебное положение, чтобы узнать о тебе побольше.

Я хотел было возмутиться, но официант как раз выставил передо мной тарелку с едой и стакан с соком. Скандалить при нем было неловко, кроме того, я с самого начала ничуть не сомневался, что так и будет. На его месте я бы тоже не удержался.

– Я прошу извинения, – сказал он без малейших сожалений в интонации, – но родительский долг меня отчасти оправдывает.

Я пожал плечами и начал есть, показывая, что скандала по этому поводу не будет. Вкуса не чувствовал совершенно и до сих пор не уверен, что именно мне тогда принесли.

– Вы, Антон, неплохой человек, – соизволил признать папаша, отложив ложку, – целеустремленный, неглупый и храбрый. Вас положительно оценивают.

– Польщен, – буркнул я в тарелку.

– И вы действительно любите мою дочь. Мы в семье достаточно откровенны друг с другом, я знаю, что она вам отказала, и примерно понимаю почему. Возможно, вас это удивит, но я огорчился.

– Удивило, – признался я. – Ей явно не грозит остаться в девках.

– Более того, – засмеялся отец, – мне настойчиво намекали, чтобы я вас гнал взашей, потому что есть серьезные претенденты.

– И что же?

– Я не хочу делать ее заложницей местной политики. Некоторые считают, что тесть в прокуратуре означает гарантию безнаказанности. Они на многое готовы ради этого. На вас еще не наезжали?

– Ничего серьезного, – отмахнулся я, вспомнив пару забавных мажоров с травматом, попытавшихся мне объяснить, куда я не должен ходить и в чью сторону не глядеть. На травматических пистолетах надо сразу на заводе мушки спиливать…

– О, я не сомневался, что вы справитесь. Вы очень упорный молодой человек. Вы же не отступитесь?

– Нет, – ответил я честно, – даже если бы вы были категорически против.

– Вот поэтому я и пригласил вас сегодня, – удовлетворенно кивнул Анютин отец.

Я не уловил связи, но решил, что он объяснит. И не ошибся.

– Это обычная командировка, не очень далеко и не так чтобы надолго, но какие-то смутные предчувствия… – немного смущаясь, сказал он. – Ничего конкретного, но отчего-то сердце не на месте. Поэтому я хотел попросить вас, Антон, присмотреть за Анютой, пока мы будем отсутствовать. Она бывает… немного неосторожна в своей профессиональной деятельности.

Как по мне, это очень мягко сказано. Анюта кусала местные власти за жопу, как помесь бультерьера с крокодилом.

– Мне кажется, она переоценивает собственную неприкосновенность, – вздохнул папаша.

Я был с ним согласен – если бы не отец в прокуратуре, ей бы, пожалуй, уже намекнули на границы допустимого. Региональная журналистика – это очень сложный баланс интересов…

– Однажды она встретит на своем пути по-настоящему злых людей, и я хотел бы, чтобы вы тогда оказались рядом. Хотя бы для того, чтобы ей было с чем сравнить… – Анютин отец взял фуражку, оставил на столе деньги, попрощался и ушел. Денег было достаточно, чтобы оплатить и мой обед, но я из дурацкой принципиальности расплатился сам, так что официанту здорово повезло с чаевыми.

– Это был ваш последний разговор? – спросил Александр Анатольевич, делая какие-то пометки в толстой тетради.

– Да, больше я его не видел. Не зря его предчувствия томили…

– Вы удивитесь, Антон, но многие, вспоминая тот (он же этот) день, отмечали, что им было как-то не по себе. Хотя это трудно отнести к достоверной информации – люди склонны задним числом приписывать себе этакую проницательность…

– Лично я ничего такого не чувствовал, – признался я. – Но я вообще бревно бревном. На меня даже магнитные бури не действуют. Наверное, железа в организме мало…

– Скажите, Антон… – быстро спросил Александр Анатольевич внезапно жестким тоном. – У вас есть оружие?

– Ага, – усмехнулся я, – болт-кладенец…

– Болт-кла… Ах, ну да, юмор, понимаю. Смешно, – Александр Анатольевич был совершенно серьезен. – И все же, есть или нет?

– Никогда не испытывал желания обзавестись, – ответил я. – Наигрался в войнушку в армии.

– Ладно, допустим, – принял мой ответ Александр Анатольевич. – А куда вы пошли после встречи с Сергеем Петровичем Трубным?

– Ну, вообще-то, я собирался вернуться на работу, но…

Когда я вышел из кафе, на улице творился сущий цирк. Две большие группы причудливо одетых людей стояли друг напротив друга и потрясали кулаками, грозя перейти к массовому рукоприкладству.

В одних я без труда опознал здешних роднолюбов – неоязычников-опрощенцев, якобы возрождающих исконные славянские верования и уклад. Когда Анюта писала о них статью, я сопровождал ее на предмет защиты от эротических фантазий интервьюируемого волхва, который во славу Велеса и Лады имел там все, что шевелится.

Выдуманное этими плетельщиками фенечек «славянское язычество» оказалось нелицензионной, урезанной и криво локализованной копией индуизма, но это только помогало «роднолюбам» считать себя «настоящими ариями». Их организация называлась «Звонкие пихты», они построили за городом, мышам на радость, большой сарай из говна и соломы, где жили в свальном грехе и дефиците гигиены. «Славянским духом» там штырило так, что глаза слезились. Это вообще характерная черта всяких Духовных Людей – проблемы с гигиеной. Отчего-то вокруг их духовности всегда зверски насрано. Подозреваю, у них на подкорке прописано, что Духовные Люди не какают, и подсознание всячески отвергает любые свидетельства обратного. Попытка хоть как-то наладить свой быт в этом вопросе была бы для них печальным признанием материальности собственной задницы.

Возглавлял шествие их лидер – волхв Беримир, в холщовых портах и белой вышиванке, с длинными сальными, перехваченными плетеной цветной веревочкой волосами. В прошлый раз я сделал вид, что не могу запомнить нелепого имени, и называл его либо Бэрримор, либо Дуремар, от чего он смешно бесился. Вокруг него столпились унылые хипповатые задроты с куцыми бороденками и куча баб в сарафанах – либо беременных, либо с чумазыми детьми, либо сочетающих оба состояния. Подозреваю, Дуремар их всех, по праву волхва, огуливает самолично. Если не обращать внимания на вышитые рубахи, то больше всего это сборище походило не на славянскую общину, а на цыганский табор. Нищий и неудачливый табор, слишком криворукий и ленивый даже для конокрадства.

Их противники были, наоборот, здоровые пузатые мужики с окладистыми бородами и суровыми лицами. На их головах красовались черные пилоточки вагинального фасончика, а на солидных пузиках натянулись черные же майки с белыми трафаретами. Стилизованная рыба с греческим «Ихтис» 1 внутри[30]и подпись: «Ловец человеков» [31].

Это были представители «Братства Рыбака», которые считали себя более полномочными носителями Истины. В отличие от бздливых роднолюбов, они были готовы в любой момент доказать это действием. Их символом был «кукан» – деревянный жезл с набалдашником, подозрительно похожий на огромный золоченый член. Местами позолота уже облупилась – «братцы-рыбатцы» не брезговали использовать свой артефакт в контактных дискуссиях. Я бы на роднолюбов и рубля не поставил.

– Что это, Бэрримор? – спросил я у волхва. Он выглядел растерянным и нервно подергивал себя за бороденку в предвкушении весьма вероятных трындюлей.

– У нас разрешенная акция! – возмущенно сказал он. – Вот бумага из мэрии!

– В заднее дупло ее себе засунь, выродок сатанинский! – громко захохотал предводитель «Братства Рыбака» архистратиг Евлампий, удостоенный этого звания, видимо, по размеру пуза. На пузе лежал такой огромный латунный крест, что на его ношение стоило бы выдавать оружейную лицензию. – Не может в нашем православном Отечестве быть разрешений на сатанинский обряд!

– Это не сатанинский обряд, а наш исконный славянский праздник! День снопа Волоса! – испуганно пискнул в ответ Дуремар.

– В заднее дупло себе засунь волосатый сноп! – однообразно парировал «ловец человеков». – Несть славян без православия! Жиды и содомиты вы все!

Бабы в сарафанах взволнованно закулдыкали и затрясли младенцами, демонстрируя, что содомиты там как минимум не все.

– Я мастер славяно-горицкой борьбы! – неуверенно предупредил оппонента волхв.

– С нами Бог и Отчизна! – парировал архистратиг.

Ситуация явно зашла в тупик. Сейчас кого-то будут бить.

На краю разверстой могилы

Имеют спорить нигилисты и славянофилы…[32]

На меня непонимающе покосились обе стороны. Это отвратительное чувство, когда цитируешь классиков, а на тебя только глаза пучат… Почти так же унизительно, как объяснять анекдот. Почему здесь никто не читает книг?

– Не звени пихтами, Дуремар! – сказал я зло.

Мастер постельной борьбы, глядь. Если бы не женщины с детьми, я бы пальцем не пошевелил их разнимать – пусть хоть поубивают друг друга, идиоты.

– Оставьте их в покое, – обратился я к пузатому бородачу. – Они не будут проводить никаких обрядов. Они сейчас домой пойдут.

– У нас же… – кто-то из роднолюбских хиппарей потряс пучком травы, который они пытались выдавать за сноп, но на него даже собственный волхв не обернулся. Надо было с вилами идти, раз уж вы за сельское хозяйство.

– А кто ты такой мне указывать? – надулся архистратиг.

– С вами Антон Эшерский, «Радио Морзе»! В эфире передача «Не зли меня, толстый!», – продекламировал я бодрым рабочим тоном.

Архистратиг набычился, но настаивать не стал. То ли драться с диджеем ему было невместно, то ли что-то про меня слышал.

Волхва я развернул в сторону дома и коленом придал небольшое ускорение, пока куканоиды не передумали. Бабы в сарафанах радостно подхватили детей и подолы и, обступив Дуремара, быстро повели его вдаль, объясняя по дороге, что вовсе-то он не зассал, а вообще настоящий Велес и даже немножко Перун. Местами.

Догонять их «рыбаки» определенно не станут – комплекция у них не та, чтоб бегать.

Архистратиг меж тем развернулся к своим пузанам и умело сделал вид, что они только что прилюдно победили и обратили в бегство супостата. Практически изгнали Нечистого. Под его, архистратиговым, разумеется, умелым и отважным руководством.

Мне очень хотелось снова процитировать Пруткова:

…И потому нет ничего слюнявее и плюгавее

Русского безбожия и православия… —

но я уже знал, что никто не оценит, только воздух зря сотрясать. Так что я молча развернулся и пошел на работу.

– Вы же боксер, мастер спорта? – перебил меня Александр Анатольевич, заглянув в свои бумажки. – Еще и выступали в боях без правил.

– Я был молод, и мне нужны были деньги, – ответил я цитатой, которую, разумеется, опять никто не заметил.

Я слишком начитан для этого города.

– Почему оставили спорт? Вас считали перспективным молодым спортсменом, ваш тренер утверждал, что быть вам чемпионом…

– Травма колена, – соврал я. – А вы с какой целью интересуетесь?

– Я просто хочу понять, с кем имею дело, Антон. Здесь не так много… хм… не местных. Кстати, любопытный факт – недавно несколько ребят из пригорода попытались выяснить отношения с каким-то приезжим, представляете?

– Да что вы говорите? – изумился я. – Кто бы мог себе такое вообразить? O tempora! O mores! [33]

– Да-да, представьте себе. Ночь, сельский клуб, молодая кровь играет…

– Надеюсь, кончилось все благополучно? – поинтересовался я участливо.

– Для них – не очень, – вздохнул Александр Анатольевич. – Они попали в больницу с травмами разной тяжести.

– Вы кого-то подозреваете?

– Что вы! Бытовые конфликты относятся к зоне ответственности муниципальной полиции. Не стоит смешивать компетенции. Кроме того, потерпевшие не подавали заявления. Просто интересуюсь вашим мнением о происшествии.

– Ужасная трагедия! – покачал я головой. – Но, раз заявлений нет…

– Да-да, давайте вернемся к воспоминаниям. Итак, оскорбив по религиозному признаку и разогнав угрозой применения насилия две группы социально-активных горожан, как продолжили вы свой день?

Вернувшись в студию, я застал там Кеширского. Начальник посмотрел на меня с укоризной – в глубине души он считал, что я должен находиться на работе двадцать четыре часа в сутки и еще немножко сверх того – но ничего не сказал, зная, что бесполезно.

– Дрей Дреич, – спросил я его, – вы что, всерьез верите во всю эту бредосрань с пуклами?

– Я, Антон, как и наши инвесторы, всерьез верю в конверсию рекламы [34],– вздохнул он, – и тебе советую в нее уверовать, аки в жизнь вечную.

– Добрый день, с вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский. Мы продолжаем дневной эфир. Сегодня четверг, тринадцатое июля, и выходные ближе, чем кажется. Ожидание выходных – разве не в этом квинтэссенция идеи офиса? Места, ограждающего человека от созидательного труда? Места, где бесцельно пройдет жизнь большинства наших современников?

Всю вторую половину дня я трепался, не приходя в сознание. Ставил музыку, нес чушь, каждый час на десять минут уступал микрофон Чото для выпуска новостей. Никаких особенных сенсаций, помнится, в них не было – какой-то британский гонщик стал балериной-трансгендером, японцы изобрели смарт-вилку, заглушающую чавканье, ограбившие магазин пьяные еноты не смогли выступить в цирке, пингвины Антарктиды были объявлены сторонниками Израиля… В общем, мир жил своей обычной жизнью. Чото почему-то взволновала новость, что некая американка показала купленную шесть лет назад еду из «Макдоналдса» – и она до сих пор выглядит как новая. Еда, а не американка, разумеется. Тоже мне сенсация. Я уверен, что это только первый шаг к совершенству. Идеальный фастфуд будущего будет выглядеть как новый даже на выходе из задницы. Чтобы потребитель мог сдать его в trade-in и купить свежий гамбургер со скидкой.

– А мы вернемся к вам после рекламы! Не забудьте ее тщательно прослушать и, желательно, законспектировать. Ведь на то, чтобы крикнуть вам в ухо: «Купи! Купи!» уходит огромная доля мировых ресурсов! В большинстве товаров доля рекламы давно уже больше стоимости производства, а в некоторые вообще ничего, кроме рекламы, не вложено. Но в первую очередь реклама – это способ продать рекламу. Что бы она ни продавала – она продает себя. Мы рекламируем товары, чтобы продавать рекламу на нашем радио, а вы купите товары наших рекламодателей, которые купят еще больше рекламы, которая… У вас голова еще не закружилась? У меня – да!

Славик Манилов спьяну объяснял мне, что многословие – это вид сексуальной активности. «Лингвистическая избыточность – средство мужских сексуальных демонстраций» – выразился этот словоблуд, чтоб у него волосы на языке выросли. В переводе на человеческий язык это означает, что самцы хомосапиенса сплетают словеса, только чтобы произвести впечатление на самок. Как увидят самку, так сразу: «Индивидyyм, кpитически мотивиpyющий абстpакцию, не может игноpиpовать кpитеpии yтопического сyбьективизма». Иначе обходились бы простыми «чо?» и «данунах!».

Поэтому, к примеру, писатель – очень сексуальная профессия, а диджей на радио – вообще харассмент на грани эксгибиционизма. Все равно что мудями в окно трясти.

Со Славиком я в тот день тоже виделся – после работы, в «Поручике». Анюта провожала родителей, встречаться со мной ей было недосуг, и куда податься одинокому джентльмену? Только в кабак, где пасся страдающий лингвистической избыточностью и сексуальной недостаточностью Славик. Выпив, он каждый раз пытался склонить очередную провинциальную барышню к адюльтеру анекдотом про Хайдеггера и завкафедрой онтологии. Я даже после пятого повтора не понял, после какого слова там смеяться. Барышни отчего-то не спешили прижать его умную голову к своим пышным грудям, но Славик не расстраивался. Ведь в «Поручике» были девушки низкой социальной ответственности, всегда готовые небескорыстно приласкать нашего многогранного, как стакан, политолога.

В тот раз Славик грустил о неправильном устройстве мира.

– В социуме всегда большинство людей условно «хороших». Антисоциалы составляют незначительное меньшинство! – уверял меня он.

Я сомневался в достоверности такой статистики, но спорить было лень – за день уже мозоль на языке наболтал.

– Однако жизнь организуется исходя из существования этого меньшинства. Не для того, чтобы было удобно хорошим, а чтобы было неудобно плохим.

Наркоманов единицы – но купить таблетки не может никто. Террористы встречаются редко, но раздеваются в аэропорту тысячи, – Славик вещал так пафосно, что я сразу предположил, как минимум, третий стакан.

– Предки создавали мир возможностей, а мы переделали его в мир, в котором ничего нельзя. На его знамени надо изобразить «лежачего полицейского»… – Славик допил свой виски и пригорюнился.

– Славик, успокойся, – утешил его я. – У тебя просто неверна начальная посылка.

– Какая? – вскинулся философ.

– Что уродов меньшинство. На самом деле люди злы, глупы, жадны и безответственны.

– Все? – расстроился пьяный Славик.

– Нет, конечно, кроме нас с тобой. Мы последние два д’Артаньяна. Мы этически безупречны. Ты продвигаешь в мэры мутного гондона, а я издеваюсь над людьми по радио. Сегодня мы опять нажремся и понесем в мир благодать – ты по блядям, а я кому-нибудь в морду. Кто как не мы – приятное исключение в этом злом и распущенном мире?

Анюта позвонила, когда до полуночи оставалось полчаса.

– Антон, пожалуйста… – Она не рыдала в трубку, но в голосе ее было такое страдание, что я моментально протрезвел: – Приезжай скорее, если можешь…

– Что случилось, Анюта? – Я, держа одной рукой телефон, другой вытряхивал из кошелька купюры на стол.

– Приезжай, ты мне очень нужен… – Она всхлипнула и повесила трубку.

Я выпил достаточно, чтобы не сесть за руль, и недостаточно, чтобы все-таки сесть. Поэтому сначала пометался в поисках такси – но, как назло, ни одного из этих корыстных негодяев, собирающих тройной тариф с поддатых посетителей «Поручика», на стоянке не было. Я просто побежал к Аниному дому, благо это всего километра три, но, как ни спешил, прибежал уже за полночь, так что интересующий вас день уже закончился…

– И все же, – настаивал Александр Анатольевич, – причина-то вашего ночного забега была в пределах этих суток. Что же случилось у вашей… хм… девушки?

– А я не знаю, – признался я.

– Не знаете?

– Увы…

Когда я добежал, почти выгнав пробежкой пары алкоголя, то был уже на изрядном взводе. Успел по дороге понавыдумывать себе ужасов. Кнопку домофона пришлось нажимать трижды, прежде чем сонный Анин голос ответил недовольно:

– Ну, кто там еще? Вы знаете, который час?

– Десять минут первого, – ответил я, посмотрев на часы. – Ты звала меня, чтобы спросить, который час?

– Я? Звала? – Она фыркнула в трубку. – Антон, не знаю, что тебе вдруг приперло в ночи, но ты как-то неверно представляешь себе наши отношения. Даже будь я тебе законная жена, и то сказала бы: «Где пил, там и ночуй!» А я отнюдь не она. Так что вали домой и проспись. Спокойной ночи!

Я стоял, в обалдении глядя на криво наклеенное объявление «ВСЕГДА ТРЕЗВЫЕ ГРУЗЧИКИ!!!», и не мог понять – со мной что-то не так, с Аней или с Мирозданием? Ничего не придумав, побрел домой, размышляя о всегда трезвых, в отличие от меня, грузчиках.

В конце концов я решил, что это должен быть эстрадный номер. Собираются зрители, поднимается занавес, зажигается рампа, а на сцене – ТРЕЗВЫЕ ГРУЗЧИКИ! На глазах изумленной публики они с удивительной ловкостью и изяществом НЕ ПЬЮТ! Не выпив, грузчики раскланиваются и уходят.

Занавес.

Потрясенные зрители расходятся, перешептываясь и изумленно качая головами: «Ну ни фига себе! Ты видал, Вась, – и правда не выпили! Вот реально ни капли! Я специально смотрел! Слышь, может, это фокус какой? Ну, типа, обман зрения…»

– Позже вы не спрашивали ее, что же тогда случилось? – поинтересовался Александр Анатольевич.

– Нет, никогда, – сказал я честно. – У нас и так довольно сложные отношения.

– И все же, если будет такая оказия… Ну, знаете, подходящий момент… – Он посмотрел мне в глаза: – Спросите, не сочтите за труд. Ведь вам и самому интересно…

– Не обещаю, но если, как вы говорите, будет подходящий момент…

– Да-да, только ни в коем случае не настаивайте на ответе! Договорились?

– Как скажете… – ответил я удивленно. – Это я вам определенно обещаю.

– Благодарю вас, это была очень интересная и познавательная беседа, – Александр Анатольевич отложил блокнот. – Вот вам пропуск на выход. Если что-то еще припомните – звоните, не стесняйтесь, вот визитка.

Он протянул мне невзрачную бумажку с печатью – пропуск и стандартную визитку без логотипа.

«Александр Анатольевич Вассагов» – ни должности, ни звания.

– Знаете, еще один момент…

– Что?

– День, условно говоря, назад в дом к семье Марамоевых явились два человека, представившиеся сотрудниками Службы безопасности и предъявивших соответствующие удостоверения…

…Один из эсбэшников был (хочется верить) высокий, умный, красивый, мужественный и сексуальный мужчина в самом расцвете сил (правда, его немного портили тонтон-макутские черные очки на пол-лица и мерзкие усики), второй – невзрачный, невысокий, лысоватый, в потертом мятом костюме. С серой папочкой под мышкой, и сам какой-то серый, но отчего-то очень пугающий.

Они синхронно взмахнули в воздухе удостоверениями и отработанным жестом убрали их в карманы, не дав разглядеть.

– Служба безопасности, лейтетан Блаблабланов и капинант Дырбырдырзов… – впоследствии растерянные Марамоевы так и не смогли толком вспомнить, как именно представились пришедшие.

– Вам известен некий Евгений Продулов? – сурово спросил тот, что повыше.

– Э… да, слушай… – сказал старший брат Марамоев.

– Мы его как раз ждем… – начал было младший, но подоспевший глава семейства быстро и незаметно ткнул его кулаком в спину. Младший заткнулся, выпучив глаза.

– Ждете? – прищурился высокий эсбэшник, а низенький, раскрыв папку, достал ручку и что-то там написал.

Вроде бы обычное действие, но от того, как он это сделал, по спинам Марамоевых пробежал мороз. Очень страшный какой-то был этот низенький.

– Э, слушай, не то чтобы ждем…

– Не ждем, слушай, совсем не ждем! – поторопился исправиться младший. – Шайтан его забери!

– А в чем, собственно, дело? – пытаясь держаться уверенно, спросил глава семейства, оттесняя в сторону сыновей.

– Вопросы здесь задаем мы, – тихо, но веско сказал низенький голосом таким же серым и страшным, как он сам.

– Есть сигналы… – высокий эсбэшник показал пальцем куда-то наверх. – Есть сигналы, что вы неоднократно контактировали с Евгением Продуловым. Это так?

– Э… ну как контактировали-шмантактировали…

– Отвечать! – В тоне серого лязгнули затворы расстрельной команды.

– Э… не надо так страшно говорить, слушай! Знаем такого… Совсем немножко знаем! Совсем чужой человек, совсем! – Старший Марамоев побледнел и прислонился к стенке, чтобы не упасть.

– Есть подозрения, что он связан с… неважно, – высокий покачал головой. – В очень нехорошие дела вы влезли, очень… За это знаете что бывает?

– Что? – обмирая голосом, спросил младший.

– По всей строгости, – непонятно, но очень зловеще сказал низкий.

– Не надо по строгости! – заторопился Марамоев-старший. – Совсем не надо! Мы ни при чем! Мы не знали, слушай!

– Так вы утверждаете, что не имели информации о…

– Не имели, мамой клянусь! Никогда никого не имели и иметь не будем!

– И вам нечего рассказать органам?

– Нечего, слушай, совсем нечего!

– Чистосердечное признание облегчает душу, – сказал низкий своим жутким серым голосом. – Подумайте об этом до вечера…

Он закрыл папку с сухим хлопком твердого картона, от чего семейство Марамоевых нервно вздрогнуло. эсбэшники развернулись и молча вышли вон.

– Чтобы духу здесь больше не было этой задницы осла, этого Продулова! – держась за сердце, сказал сыновьям Марамоев-старший.

Чото был спасен.

– Почему до вечера-то? – спросил я Филимона Самигина, актера стрежевского драмтеатра, чьей помощью я беззастенчиво воспользовался.

– Не знаю, Антох, – легкомысленно отмахнулся тот, выйдя из образа. – Роль требовала.

Филя – сильно пьющий и довольно неказистый труженик региональной Мельпомены – вершиной своей театральной карьеры мог считать роль репки на детском утреннике. Однако тринадцатого июля в нем проснулся талант. Его имперсонализации стали так совершенны, что Станиславский ему бы не то что поверил – уверовал бы, покаялся и принял постриг. На представлениях Филе приходилось умерять свою убедительность, чтобы Дездемона – бальзаковского возраста прима Нинель Козолупова – не пачкала панталоны с испуга при виде этакого мавра. За бутылку хорошего вискаря Филимон охотно согласился предоставить напрокат накладные усы и немного грима, а заодно и сыграть архетипического чекиста эпохи «черных воронков». Как по мне, вышло даже слишком натурально – но талант есть талант.

– Продулов же ваш помощник? – мягко поинтересовался Александр Анатольевич.

– Чото? То есть Женя? Да, ассистент, – подтвердил я. – Никогда бы не подумал, что он во что-то замешан. Кроме некоторой легкомысленности и неразборчивости в связях – очень положительный молодой человек.

– То есть вам ничего не известно об этой странной истории?

– Откуда? – изумился я. – Это просто детектив какой-то! Но пострадавших, как я понимаю, нет?

– Как сказать… – покачал головой Вассагов. – К вечеру семейство Марамоевых хорошенько подумало. Первой в нашу дверь постучалась девица. Она принесла донос на отца и братьев. Потом пришел младший брат, сдавший папу и старшего. Потом старший поспешил заложить остальных. Глава семейства, надо сказать, явился последним и сдался сам, не забыв заранее написанные показания на всех родственников.

– Шпионы? Террористы? Заговорщики? – удивился я.

– Никакие они, конечно, не террористы и не заговорщики, – отмахнулся Александр Анатольевич. – Но коррупционные действия в отношении проверяющих органов, а также мелкий рэкет – в наличии. Даже у девицы рыльце в пушку – давала взятки за экзамены в техникуме. Все во всем признались, наперебой давая показания.

– Надо же, какая похвальная откровенность! – посочувствовал я. – Какое глубокое, искреннее раскаяние!

– Кто-то, понимаете ли, очень сильно их напугал… Знать бы кто…

– Удивительная история, удивительная. Но мне пора на работу, если не возражаете.

– Не возражаю… Но если вам встретится что-то странное… Сразу звоните.

– Более странное, чем обычно?

– Именно.

– Непременно.

Я уже направился к двери, когда Вассагов окликнул меня:

– Антон, какой у вас талант?

– Не раскрылся, – соврал я, не моргнув глазом. – Но даже если бы и…

– Вы бы не сказали, понимаю. Вы никогда не думали, Антон, почему тема талантов настолько табуирована? Казалось бы – осенило тебя, гордиться должен! Но нет у нас интимнее вопроса, чем талант.

– Наверно, потому, что уж больно сокровенные желания в них проявились, – сказал я. – А люди и себе-то боятся признаться, чего им на самом деле хочется. Потому что хочется им обычно всякой херни.

Обсуждать «июльские таланты» считается в здешнем обществе за моветон. Как физические недостатки. Удивительные, иной раз довольно причудливые способности почти никогда не приносят пользы одаренному и почти всегда очень много говорят о нем окружающим. Как виртуальная аккомпаниаторша Мартына Менделева – визуализация его одиночества. Или небывалый лекарский дар Терентия Ситрина, который может вылечить что угодно – от прыщей до цирроза, – но только у женщин и только одним способом. А способ этот, надо сказать, не всех женщин устраивает – уж больно неказист лекарь, да и замужним как-то неловко. Терентий, хотя поначалу был весьма доволен, но теперь и сам уж не рад – иной раз такая пациентка попадется, что его медицинский прибор никак не включается. Многие обижаются, скандалят, требуют. Ревнивые мужья излеченных несколько раз рихтовали целителю физиономию, считая лечебный эффект несоразмерным моральному ущербу. Так и ходил с фингалами – самому себя полечить анатомия не позволяет.

Сомнительное, в общем, удовольствие – эти таланты, хотя некоторым нравится.

Мне – нет.

Глава 9

То не тот енот

Возвращаясь на работу, сделал крюк к «кафе на углу» – туда, где мы недавно были с Анютой. Хотел потешить кофеиновую зависимость, но обломался. Вот он, этот угол дома, но… Только пыльные стекла без вывесок и выцветшая в своей коммерческой безнадежности табличка «Аренда».

«Забавненько», – подумал я и пошел дальше.

– Добрый день, с вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский. Если бы сегодня было 16 апреля, мы бы очень весело отметили День расширения сознания. В этот день Альберт Хофманн случайно потыкал пальцем в ЛСД, и его накрыло. Так химия очередной раз пришла на помощь людям, настолько скучным, что они сами не могут этого вынести…

…If you want to win

Take heroin,

Babe, you got to be tragic

If you wanna be magic…[35]

«Тигровые лилии» запели про то, как классно вмазываться наркотой, я тоже поддался своим слабостям – написал Анюте: «Занята? Надо встретиться». Три куплета спустя она ответила: «В кафе на углу через час». «Оно разве не закрыто?» – ответил я. «Еще чего! Не ерунди», – ответила она. «Ок, буду», – согласился я.

Забавненько…

Кафе было открыто, сияя разноцветной иллюминацией чисто вымытых стекол. Я даже не очень этому удивился. Анюта уже сидела за столиком. Она приветливо помахала мне рукой, пока я разглядывал вывеску. В прошлый раз не обратил внимания, а заведение, оказывается, называется «Палиндром».

Звучала тихая музыка, за стойкой пыхтела кофемашина с функцией капучино и стоял бариста с функцией официанта. За его спиной украшал стену отпечатанный в два цвета постер – вписанные красным по синему в сетку пять на пять латинские буквы:

S A T O R

A R E P O

T E N E T

O P E R A

R O T A S

Под ним висела поясняющая табличка: «БУКВ КУБ»

На стойке врезанными заподлицо в дерево яркими пивными пробками было выложено напоминание: «КИHЬ ЛЕД ЗЕБРЕ, БОБЕР-БЕЗДЕЛЬHИК!», стояла коробочка с визитками таксопарка и надписью: «ИСКАТЬ ТАКСИ».

Бариста как раз наливал Анюте кофе. Когда он подал его к столику, я прочитал на бейдже «Андрей» и «Я ОКО ПОКОЯ».

– Мне то же самое, пожалуйста, – сказал я ему, и он, кивнув, ушел за стойку.

Я разгладил перед собой салфетку, на которой было вышито: «ГОЛОД ДОЛОГ». На Аниной было: «А ТЫ САМА СЫТА?»

– Ну, что у тебя? – спросила Анюта, ковыряясь ложечкой в пирожном.

– Скорее у тебя, – улыбнулся я. – Вот тебе запись интервью с Дидловым, как ты просила.

Я подвинул к ней по столу флешку.

– С Дидловым? – Мне показалось, что она слегка удивилась, но флешку взяла. – Мог бы по почте отправить…

– Во-первых, пока местный почтовый сервер админит любопытный, как выхухоль, Ряпчиков, я даже фотку с котиками предпочту на флешке отнести, – заметил я, – а во-вторых, ты что, мне не рада?

Я с интересом разглядывал интерьер кафе. На стене над столиком висела картина с изогнувшимся в прыжке за птицей котом и крупной подписью: «Коту хорош и шорох утоК», а на деревянном блюдце с крохотными булочками выжжено просто: «Бел хлеБ».

– Рада, Антон, конечно… Просто… Суета все такая. Не обращай внимания.

– Как скажешь. А что там твоя доктор Здоровец?

– Кто? – удивилась Анюта.

– Ну, Яна Здоровец, завотделением гинекологии, пропавшая с концами…

– Какая Яна? – Аня смотрела на меня в полнейшем недоумении. – В больнице вообще сейчас нет завотделением гинекологии, там какой-то кадровый казус, не могут почему-то закрыть вакансию…

– Так, – медленно сказал я. – Стоп. Ты просила меня спросить у Шалых про эту Здоровец, потому что она пропала.

– Я просила?

– Ты. Да вот же… – Я открыл в смартфоне мессенджер, мотнул назад историю сообщений… Она была пуста.

Черт, забыл про эти штуки.

Прямолинейные электронные мозги компьютеров плохо реагировали на тринадцатое июля. Ряпчиков жаловался, что его работа превратилась в ад – базы данных в полночь откатывались на состояние того, что в иных условиях было бы «вчера», но которое было тем же самым «сегодня». Новосозданные файлы могли исчезнуть, обнаружив, что время их создания еще не настало, или стать пустыми, или черт знает что еще. Бэкапы превращались в винегрет внесенных последовательно в один и тот же, но разный день данных, или не открывались, или оказывались не там или не тем. Однажды, просматривая записи с уличных камер, Павлик увидел на них самого себя, но абсолютно не узнал место и обстоятельства. Ничего удивительного, что у местного эсбэшника вместо компьютера на столе бумажки.

– Ну, что там? – спросила Анюта нетерпеливо.

– Блин… – расстроился я, – ну, вот мы же с тобой за этим самым столиком обсуждали пропажу этой Здоровец и что документы там какие-то задним числом… Стоп, да ты же и сама была ее пациенткой, разве нет?

– Анто-он… – протянула Аня удивленно, – ты это… В «Поручике», что ли, вчера пересидел? Я? Пациенткой? В гинекологии? Это, знаешь ли, могло быть только в одном случае, и этого случая, уверяю тебя, не было. Я девушка осторожная, и в мои планы это пока не входит.

– То есть никакую Яну Аркадьевну Здоровец ты не знаешь?

– В первый раз слышу.

– И мы с тобой, сидя за этим столиком, ее не обсуждали?

– Исключено! – Аня смотрела на меня с обидным сочувствием.

– Забавненько… – протянул я задумчиво. – Ну ладно, проехали.

Я чувствовал себя странно. Мы сидели в кафе, было светло, прохладно, чисто, негромко гудел кондиционер, шипела кофемашина. В ближнем простенке висел постер с каким-то чернокожим футболистом в дредах и надписью поперек: «АРГЕHТИHА МАHИТ HЕГРА», в соседнем – стилизованный красно-черный агитплакат с призывом: «ЛОМ О СМОКИHГИ ГHИ, КОМСОМОЛ!» За стойкой бара блестела полка с напитками, обозначенная как «ЗОЛОТО ЛОЗ». Однако иногда, на долю секунды, электрический свет как будто мерк, звуки уплывали и вместо аромата кофе и выпечки мой нос улавливал запахи плесени, пыли и мышей, а боковым зрением виделись внезапно какие-то вешалки. Стоило попытаться на этом сосредоточиться, наваждение пропадало, и мы снова сидели в обычном кафе.

– С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский! – внезапно воскликнуло в колонках радио.

– Ты в записи тут или там? – засмеялась Анюта.

– В какой еще записи? – ошарашенно ответил я. – У меня все эфиры прямые, как единственная извилина в моей голове…

– Сегодня Всемирный день контактов с инопланетянами! С тех пор как люди убедились, что Земля не накрыта хрустальным куполом небес, они смотрят на звезды с тайной надеждой. Вот-вот прилетят оттуда мудрые и прекрасные цивилизаторы с полными трюмами блестящих бус! Это же так прекрасно – контакт с более развитой цивилизацией! Индейцы, ацтеки и аборигены Тасмании подтвердят… – рассказывал тот Антон, который по радио.

– Это мой старый эфир, от второго июля, – удивленно покачал головой я, – зачем они его записали?

Официант принес мне кофе и почему-то поставил чашку на цветную картонку, как пиво. На картонке было написано: «АКИ ЛЕВ ВЕЛИКА».

На его бейдже теперь было написано «Сергей» и «Я РАЗУМУ УМУ ЗАРЯ».

Я придвинул себе пепельницу и закурил. На глиняной плошке было выдавлено по кругу: «УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ».

– Аня, у тебя же хорошая зрительная память? – спросил я.

– Профессиональная! – ответила она с гордостью.

– Что написано на бейдже официанта, который только что принес мне кофе? Нет, не поворачивайся, смотри на меня!

– Конечно… – Анюта в растерянности почесала носик. – Ну, имя…

– Какое?

– Слушай, – рассердилась она. – Не помню. Тут всегда два официанта, они же бармены и баристы. Работают по очереди. Один Сергей, а другой вроде Николай… Или Андрей? Но я все равно не помню, кто из них кто. Что, вообще, за вопросы дурацкие?

– Ты часто сюда ходишь?

– Почти каждый день, а что? – Аня дернулась обернуться на официанта, но я остановил ее, помахав перед носом пальцем. – Тут приличный кофе и выпечка хорошая.

Анюта показала ложечкой на капкейк.

– Да, сегодня же Коля работает, чего это я? – внезапно спохватилась она, просветлев. – Все в порядке у меня с памятью, не надо инсинуаций! Это у тебя что-то перемкнуло с этой… как ее… Ну, докторшей.

Официант поменял мне пепельницу. На его бейдже было имя «Николай» и надпись: «ТО HЕ ТОТ ЕHОТ».

– Спасибо, Коля, вкусные капкейки, – сказала Аня, он молча кивнул и удалился.

– Ань, тебе не кажется, что происходят какие-то странные вещи?

– Страннее, чем обычно?

– Да.

– Нет, нормально вроде все, – сказала Анюта, подумав. – Насколько у нас вообще может быть что-то нормальным. Я, знаешь, как-то уже попривыкла. Мне даже в чем-то начало нравиться…

– Там на площади сегодня Малдер обещал показать фокус. Будет доставать из шляпы инопланетян. Пойдешь?

– Откуда у него шляпа? – рассеянно удивилась Аня. – Не пойду, мне поработать надо. Сам иди, потом расскажешь.

Она достала из сумки маленький красный нетбук и раскрыла его на столе, отодвинув свою чашку. Забавно, что моей чашки – ни пустой, ни полной – на столе не было. Лежала только картонка с надписью: «ТЫ СЫТ».

– Ань, а мне разве кофе не приносили? – спросил я растерянно.

– Так ты же и не заказывал, – ответила она. – Лучше бы, правда, кофе попил, чем вопросы дурацкие задавать. Тут приличный кофе и выпечка хорошая. Я сюда почти каждый день хожу, ты не знал?

Она уже увлеченно возила пальцем по тачпаду, просматривая что-то на экране.

«Забавненько», – подумал я который раз за сегодняшний день, хотя мне уже было немножко страшненько.

Я попрощался и ушел. За кофе, который мне то ли принесли, то ли нет, пусть им Шредингер платит. Который с котом. Или тот, который без кота. Выходя, заметил надпись над дверью: «ПИЛ ВИHО ОH И ВЛИП». Хорошо, что я предпочитаю виски.

Вечерело, и я направился к площади Героев Литосферы, размышляя о том, что, если у Шредингера кот то ли есть, то ли нет, это квантово неопределенный Шредингер. Ведь, пока ящик не открыт, есть Шредингер-с-котом и Шредингер-без-кота. И это два разных человека, потому что только одному из них надо покупать наполнитель для лотка. Пока волновая котофункция не сколлапсирует в дохлого/живого кота, они должны везде ходить парой, подозрительно косясь друг на друга.

На площади постепенно собирался народ – не то чтобы много, но несколько десятков праздношатающихся горожан явно ожидали шоу. Заявление Малдера услышали многие – я даже немного погордился популярностью своей программы. Присев за уличным столиком небольшого кафе, я наконец-то получил свой кофе. Малдера пока не было, и я даже начинал склоняться к мысли, что он и не придет. Понемногу темнело, зажглись тусклые в сумерках фонари.

Площадь в городе была аналогом английского Гайд-парка: здесь часто выступали местные политики и городские сумасшедшие. Трибуной им служил невысокий каменный постамент от несостоявшегося памятника – чьего именно, версии расходились. Местный краевед Дмитрий Пурсон («Не еврей!» – зачем-то сообщал он каждому при первом знакомстве) рассказывал про него занятную историю.

Якобы в середине тридцатых годов один скульптор-неоклассицист, воспользовавшись слабой культурной подкованностью местных партийных органов, получил средства на алтарь Ктулху, выдав его за символическую композицию «битва со спрутом империализма». Когда со статуи торжественно сдернули белое покрывало, некоторых, говорят, стошнило, у детей были обмороки, а жене секретаря обкома потребовалось лечение в клинике нервных болезней. Или она просто скрылась там от внимания карающих органов, заинтересовавшихся, что за политически вредный ужас допустил ее супруг на народные деньги. К сожалению, дальнейшая судьба как самого изваяния (выполненного, по свидетельствам очевидцев, с потрясающим талантом), так и его автора по сей день остается неизвестной.

Доводилось мне слышать и менее романтическую историю постамента, касающуюся преемственности региональной политики. Мол, изначально на нем была размещена довольно скромная статуя некоего городского отца-основателя. Однако каждый следующий руководитель города усматривал в этом устремленность в прошлое, именуемую «задоглядством», и приказывал заменить устаревшее изваяние соответствующим исторической эпохе – то есть своим. Однако местные скульпторы были столь неторопливы, а карьеры градоначальников столь мимолетны, что к моменту изготовления актуальной версии монумента он успевал устареть – следующий правитель отнюдь не желал лицезреть напоминающую ему о бренности славы мирской статую предыдущего. Пока продолжался цикл бесконечного обновления версий, постамент пустовал, и горожане успели к этому привыкнуть. Удачная форма – ступенчатая сзади и отвесная спереди – сделала его удобной трибуной для выступлений, так что теперь камень просто драпировали в соответствующие политическому моменту цвета к очередному празднику. Вместо изваяний градоначальников там выступали сами руководители города, от чего бюджету вышла большая экономия.

Отвлекшись, я не сразу заметил, что на постаменте уже некоторое время стоит Малдер. Он воспользовался моим советом – помылся и переоделся и издалека мог сойти за нормального члена общества. Вид у него, впрочем, был не торжествующий и не триумфальный, а какой-то усталый и поникший.

– Горожане! – сказал он негромко, но его все услышали, и на площади наступила внезапная неестественная тишина. – Я долго думал, что живу среди обывателей, безразличных и тупых. Что я окружен посредственностями, которым наплевать на все, кроме их пошленького личного комфортика. Что вокруг меня бессмысленные особи, которые только потребляют и размножаются.

Собравшиеся молча слушали. Никто не возмущался, не смеялся и не орал – собравшись полукругом вокруг постамента, зрители смотрели на Малдера с равнодушным пристальным интересом, как на какающего жирафа в зоопарке. Мне даже стало немного не по себе от того, какие одинаковые у них сейчас были лица.

– Я хотел верить, что есть что-то, кроме вас. Я хотел верить, что, когда это что-то повиснет над вами, вы оторвете свои рыла от корыта со жратвой и посмотрите в небо.

Малдер достал из кармана тот самый пультик с лампочкой и начал тыкать им в собравшихся. Устройство мигало красным и издавало противный звук. С каждым таким звуком отчаяние на его лице становилось все более заметным.

– Я думал, что окружен скучными и равнодушными – но все же людьми! – трагически возвестил он. – А вы… Вы просто пуклы! Вокруг меня никого нет! Заберите меня отсюда!

Ну все, доконтактировался Малдер с Космическим Разумом. Сорвало крышечку с чайничка.

Там временем свет фонарей вокруг постамента как будто стал меркнуть. Оглянувшись, я понял, что это иллюзия. Ее создавал падающий с неба тонкий конус света, яркость которого плавно нарастала. В его луче, как в свете театрального прожектора, был Малдер, стоящий, как Ленин, – с простертой в сторону зрителей рукой. Зрители безмолвствовали. Он откинул голову назад, а потом, как будто опираясь на воздух, опрокинулся на спину и повис в полуметре над постаментом в классической позе похищаемого тарелкой – прямое тело, вытянутые ноги, длинные волосы красиво свисают вниз. Загляденье просто. Надеюсь, он сменил носки, иначе это будет межгалактическая диверсия.

Малдер плавно и медленно возносился вверх, за ним поднимался световой конус, вопреки всяким законам оптики обрываясь в воздухе. В полной тишине уфолог поднялся выше окружающих площадь зданий и, моргнув, исчез. Объект, его втянувший, разглядеть так и не получилось, но не сомневаюсь, что это была самая растарельчатая тарелка во всем космическом сервизе. Малдер такую заслужил.

– Красота! – восхитился я вслух.

– Вам понравилось?

Оглянувшись, я увидел, что за моим столиком с чашкой чая в руке сидит Александр Анатольевич.

– Пацан пришел к успеху, – пожал я плечами, – поди всю жизнь мечтал – вот так, на глазах у всех, облив постылых скептиков прощальным презрением…

– Пойдемте, поможем врачам, – сказал Александр Анатольевич, поставив недопитый чай, – машину я уже вызвал.

– В смысле?

– Ну вы же не решили, что он действительно вознесся на свои галактические небеса?

Эсбэшник пошел к каменному постаменту, я, все еще в легкой растерянности, двинулся за ним. Зрители равнодушно расходились. С пустыми лицами, не обсуждая, не переглядываясь – как будто ничего не произошло. Зря Малдер распинался.

Малдер лежал, неловко подвернув ногу, на каменных ступенях и был, кажется, жив, но без сознания. Я взял его за руку, чтобы пощупать пульс, и из разжавшихся пальцев выпал овальный приборчик с кнопкой и лампочкой. Я рефлекторно подобрал его и положил в карман. Тем временем Александр Анатольевич привел каких-то людей с носилками и в халатах, но не очень похожих на медиков. Они ловко и без лишней суеты переложили Малдера на каталку и укатили в сторону подъехавшего автомобиля скорой.

– Мощный талант в пареньке открылся, – сказал Александр Анатольевич, – но организм не потянул. Ничего, полежит, отдохнет, будет дальше тарелки ловить…

– Где полежит-то? – спросил я, глядя вслед покидающей площадь скорой.

– А где надо, там и полежит, – ответил эсбэшник уклончиво. – Хорошего вам вечера, Антон. Не потеряйте визитку и не стесняйтесь звонить!

В «Поручике» играл Менделев. Прикрыв глаза, он выводил сложную гитарную партию с виртуозным перебором, пальцы так и бегали по грифу. Девушка рядом с ним поддерживала мелодию кларнетом. Она была одета, как школьница из музыкалки, – синяя юбка чуть выше колена, блузка и белые гольфы. Лицо, как всегда, закрывали длинные черные волосы, тонкие пальцы без колец и маникюра быстро перебирали клапаны инструмента. Музыка была мне незнакома, но по-хорошему трогательна. От нее хотелось то ли плакать, то ли вспоминать грустное, то ли немедленно выпить.

Я поздоровался с Адамом в баре, взял стакан виски со льдом и присел за столик к Славику. Он молча кивнул, приветствуя мое появление. Менделев доиграл, раскланялся и ушел – я опять не уловил момент, когда он остался на сцене один. Вот только что была девушка с кларнетом, а вот уже один гитарист складывает инструмент в кофр.

– Ну, как твоя социология? – спросил я Славика.

– Неизменно поражает… – Он был внезапно трезв и озадачен.

– Все плохо?

– Наоборот. Вектор значений факторных индексов стремится в зенит.

– Э?..

– Люди довольны собой и жизнью.

– Месье, я чертовски фраппирован, – укоризненно сказал я. – Всегда знал, что социология – лженаука и продажная девка медиатрендов, но не до такой же степени! Господину политологу должно быть стыдно так открыто подмахивать городской администрации. Ему приличествует изображать умеренную невинность.

– То есть ты считаешь, что это не так?

– При вечном тринадцатом июля и невозможности покинуть город? Да просто, глядь, праздник какой-то!

– Уверен? – Славик хитро прищурился, и я заподозрил подвох.

Он зашуршал бумажками, доставая их из модного портфеля крокодиловой кожи:

– Вот типовой опрос. Вариантов ответа четыре: от «вполне удовлетворен» до «совершенно неудовлетворен», плюс нейтральный «затрудняюсь ответить». Рискнешь? Если я неправ, с меня стакан.

– «Личная безопасность и безопасность семьи», – прочитал я первый пункт. – Ну, семьи у меня пока нет, а лично огрести по физиономии я не очень опасаюсь. Так что поставлю «скорее удовлетворен, чем не удовлетворен».

– Вот, – Славик приложился к стакану, – абсолютное большинство горожан тебя поддержало. Преступность в городе почти нулевая в связи с отсутствием материальной заинтересованности. Пьяная драка – предел местного криминала. Если бы не глупые слухи о пуклах, индекс был бы еще выше. Читай дальше.

– «Материальное положение семьи»… Ну, если считать себя семьей из одного человека, то мне, в принципе, хватает. Но сомневаюсь, что люди могут быть довольны своим материальным положением. Всегда хочется больше…

– Ни фига. Люди склонны ценить скорее стабильность, чем перспективы. Если респондент точно знает, что завтра не будет хуже, чем сегодня, он оценивает ситуацию как «скорее удовлетворен».

– Чего здесь хоть жопой жуй – так это стабильности… – проворчал я. – Что там дальше? «Отношения в семье» – пропускаю…

– Предыдущий пункт дает повышение индекса и в этом, – прокомментировал Славик. – Большинство проблем в семье связано с финансовой нестабильностью. Жена хочет шубу, ребенок – айфон, ну, ты знаешь.

– Не знаю, но звучит логично. «Возможность достижения поставленных целей» – это как?

– Допустим, ты хочешь стать директором радиостанции. Если оцениваешь перспективу этого как достижимую – оценка высокая. Если это так же реально, как полететь на Луну, – то низкая.

– А если не хочу?

– Вот! Обычно в этом пункте провал – большинство людей такие же унылые пессимисты, как ты. Но не в Стрежеве! Здесь не ставят себе целей, которых нельзя достигнуть за день. А если твоя цель – днем пообедать, а вечером выпить, – то и возможность ее достижения высокая.

– С ума сойти… «Наличие досуга» – ну…

– У горожан с досугом все хорошо, – Славик торжествующе пристукнул по столу стаканом. – Вкалывать незачем, никто не напрягается, отработал как-то – и вали в «Поручика», стриптиз смотреть.

– «Комфортный климат и хорошая погода», – прочитал я следующий пункт, – куда уж лучше… «Социальный статус» – ну, если с целями все так хорошо… «Дружба и общение» – при наличии досуга… «Политическая обстановка» – ее просто нет. «Экология» – идеальная. «Состояние здоровья» – а тут что?

– Ты знаешь, что смертность от естественных причин в городе нулевая?

– Серьезно?

– С тринадцатого июля ни один человек не умер от старости или болезни!

– Очешуеть…

– Теперь ты понимаешь, Антон? Город всеобщего счастья, где только мы с тобой чем-то вечно недовольны…

– Это требует выпить.

И мы выпили.

Менделев вернулся на вторую часть программы и заиграл что-то разудало-ирландское, легкое, позитивное, вызывающее неудержимое желание немедленно накатить и добавить. Вскоре вокруг него заплясала девушка с жестяной флейтой-вистлом, выводя ею свистящий резкий аккомпанемент. Теперь она была в ярко-зеленом коротком платьице, открывавшем стройные ноги, башмаках на платформе и черных чулках выше колена.

Вот так выглядит сегодня одиночество артиста.

Глава 10

Блокчейн адюльтера в чате

– Доброе утро! В эфире «Радио Морзе» с передачей «Антонов огонь», а пятнадцатого августа был бы День археолога. Если кто-то, окончив жизненный путь простого Покорителя Народов, упокоился в уютном склепе среди милых сердцу коней, наложниц и золотых кубков – это еще не конец. Рано или поздно в его резной саркофаг постучат… Археологи! Посмертный покой героя будет нарушен ради скучной статьи в никчемном журнале, где его перечислят через запятую с теми ничтожествами, чьи земли вспахали колеса его колесниц. Выбери кремацию! Не дай археологу шанса!

А в студии у нас сегодня историк и краевед Дмитрий Пурсон. Он расскажет вам новые, то есть хорошо забытые старые, городские легенды. Встречайте!

Возрастом слегка за полтинник, седой и благообразный, с аккуратной бородкой, Пурсон напоминал мне полковника Сандерса с рекламы известной сети кафешек, специализирующихся на продаже обжаренных куриных запчастей.

– Здравствуйте, Дмитрий, наши слушатели всегда ждут ваших интересных рассказов о родном крае. Тем более что никакого другого у них теперь и нет. Что вы припасли для них сегодня?

– Здравствуйте, Антон, сегодня я хотел бы рассказать историческую легенду, связанную с нашим городом Стрежевом. Большинство историков считают ее вторичной, производной от знаменитой легенды о граде Китеже, но никто не отрицает, что она отражена в историческом документе, подлинность которого не вызывает сомнений.

Эта история записана монахом Троицкого монастыря, игуменом Феодосием, и сам летописец был уверен в ее подлинности, хотя писал с чужих слов. Она относится к началу семнадцатого века, наиболее вероятная датировка – июль 1610 года. Стрежев находился немного в стороне от событий, разворачивавшихся вокруг Смоленска [36], но однажды тысячный литовский корпус под командованием Гонсевского подошел под стены городской крепости. Поляки и литовцы, входившие в это войско, разграбили ближние села, а посады, по решению городского воеводы, горожане сожгли сами, чтобы осаждающие не нашли там укрытия. Жители укрылись за стенами, воевода распорядился на время осады отменить все наймы и обязал домовладельцев принять у себя посадский и окрестный люд. Крепостица была старая, запасы продовольствия невелики, а артиллерию составляли две казнозарядные кулеврины со скудным огневым припасом да несколько древних картечниц. Все понимали, что город обречен, но воевода и земство решили ворот не открывать и не сдаваться. Решение героическое, но с военной точки зрения самоубийственное. Видимо, горожане надеялись, что захватчики не будут осаждать небогатый городок слишком упорно, а, встретив сопротивление, уйдут своей дорогой. Однако ожидания их не оправдались – тридцатифунтовые осадные пушки Гонсевского быстро разносили полудеревянные засыпные укрепления городского кремля, а бомбы восемнадцатифунтовых гаубиц вызвали внутри пожары. Первый штурм удалось отбить – выбитые северные ворота оказались предусмотрительно блокированы изнутри баррикадой из земли и бревен, замешкавшиеся перед

ней поляки были встречены удачным залпом картечниц и отступили в беспорядке. Однако уже к вечеру первого дня осады стало ясно, что на следующий день стены падут…

Пурсон отхлебнул воды из стакана и продолжил:

– На этом моменте заканчивается подтвержденная историческая часть и начинается городская легенда. На ночном сходе земского правления, посадских и даточных людей, дворян и детей боярских, а также воеводы с присными мнения разошлись. Одни призывали поутру сдать город, в надежде уменьшить число жертв, другие резонно указывали на то, что разозленные потерями поляки все равно всех убьют, а город разграбят и сожгут, так не лучше ли пасть с честью, защищаясь? И никак они не могли между собой сойтись, но тут в помещение собрания спустилась дочь воеводы, красавица Ханна. «Не бойтесь, – сказала она, – просила я Богородицу, и явилась Она ко мне, и сказала, что не желает она гибели нашей, и сей страшный день для нас не настанет, и будет по слову Ее…» Подивились ее словам собравшиеся, да так и разошлись, не договорившись ни о чем.

Однако наутро осаждающие с удивлением обнаружили, что разбитые вчера стены снова целы, обороняющиеся так же многочисленны и даже выбитые ворота стоят как ни в чем не бывало. И снова ударили в стены чугунные ядра, полетели в город набитые порохом бомбы, но и в этот раз не смогли они до ночи взять крепость. Наутро же стены опять стояли целы, а побитые живы, потому что не попустила Богородица лютой гибели для людей православных. Тогда испугались поляки с литовцами, поняв, что высшие силы защищают от них Стрежев, свернули осаду и ушли восвояси, смущенные и растерянные от вида чуда сего.

– Действительно, интересная легенда, Дмитрий, спасибо вам за рассказ. Параллели напрашиваются… А сами-то вы что думаете на этот счет? Сколько в ней правды?

– Ну, – Пурсон принял важный вид, – со всей определенностью можно утверждать, что осада Стрежева была и что город не был взят. Но по какой причине отряд Гонсевского прекратил приступ и вернулся к Смоленску… Боюсь, у нас нет иных исторических материалов, кроме записи игумена Феодосия. Смутное время, архивы горели вместе с городами… Сам Феодосий в предисловии кратко сообщает, что «писано по сказкам достоверных видоков», то есть надежных очевидцев. Запись сделана именно «к вящей славе Богородицы во человецех», сама осада мелкого городка польско-литовским отрядом в те годы была банальностью, не стоящей листа пергамента. Поэтому можно предположить, что некие странные обстоятельства ей сопутствовали. Разумеется, монах трактовал их в своей картине мира, а в какой же еще?

– А что вы думаете о сегодняшней ситуации? Ведь никаких литовцев с поляками у стен не было, да и стен, откровенно говоря, тоже…

– Откуда вы знаете, от чего уберегла нас Богородица на этот раз? – сказал краевед тихо. – Какая неведомая беда ждала нас в четырнадцатом дне этого июля? Подумайте над этим, Антон…

– Кхм… – С этой стороны я ситуацию как-то не рассматривал. – А что вы скажете о пуклах, Дмитрий?

– Вы ждете, что я сейчас рассмеюсь в микрофон и призову слушателей не обращать внимания на бредни заезжих жуликов? – грустно спросил Пурсон.

– Э… – Чуть ли не впервые на эфире я не нашелся с ходу, что ответить.

– Как вы думаете, откуда взялось это слово – «пукла»?

– Мне казалось, что это синтетический англорусизм от puppet [37] и «кукла»…

– Возможно, так думал и мистагог-недоучка, который в недобрый час произнес это слово в вашем эфире. Но этимология его древнее не только англицизмов, но и латинского «кукулла» [38], к которому его часто возводят и которое само по себе есть облатинивание греческого «куколион» [39]. Однако же исходный индоевропейский корень «пукол» [40] точнее выражен в греческом «куклас» [41], что означает «округлый». В русском языке этот корень легко выделяется, например, в слове «выПУКЛый». Также от этого корня происходят такие неожиданные русские слова, как «пухлый» и даже, вы удивитесь, – «пукать»…

– Не удивлюсь, – решительно пресек я этот приступ филоложества, пока он не скатился в физиологию. – Я в последнее время уже ничему не удивляюсь. Однако давайте вернемся…

– Да-да, простите, Антон, я увлекся. Итак, слово «пукла» очень древнее и этимологически связано с чем-то надутым, пустым, не имеющим внутреннего содержания. Рискну перевести его по смыслу как «пузырь», хотя слово «пузырь» происходит от другого корня…

– Дмитрий!..

– Простите. «Пуклы» в определенных мистических практиках – это люди, лишенные души. Пустые оболочки, пузыри, если угодно. Они существуют среди людей, неотличимые от них внешне, но не являются в полном смысле слова живыми.

– И откуда они берутся?

– О, это целый пласт интереснейшей мифологии! – обрадовался моему вопросу Пурсон. – Так, существует связанный с теорией реинкарнации тезис, что число душ, находящихся в цикле перерождения, постоянно от начала и до конца времен, а значит, рост населения возможен только за счет бездушных пукл. Колесо сансары катится мимо них. Кстати, санскритское «сакра» [42] или «чакра» – «колесо», от которого возник термин «сакральный», происходит от…

За стеклом аппаратной внезапно появился Кеширский. Ничего себе – не припомню, чтобы высокое начальство вот так заявлялось на дневные эфиры! Кэш делал драму лицом и трагедию жестами, призывая меня сворачивать передачу. Я глянул на часы – у Пурсона было еще десять минут. Изобразил бровями ответную фигуру «какого черта?».

– …В более близких нам праславянских традициях пуклы считались порождением духов места, «хозяев», – увлекся краевед, – ими заполнялись выморочные деревни, население которых погибло от болезней или набега врагов. Изустная традиция сохранила немало примеров народного творчества, в которых некий путешественник останавливался на ночлег в таком месте и избегал неприятностей только благодаря счастливому случаю. Особенно опасным считалось полюбить пуклу или вступить с ней в интимные отношения, потому что…

Кешью сделал вид, что он кого-то душит, – не то меня, не то говорливого историка. Я пожал плечами. Но когда он потер пальцы жестом, изображающим деньги, и представил, как они улетают, я проникся. Душить у него ручки коротки, а вот премии лишить реально может, капиталист чертов.

– …Такие истории до сих пор сохранили культурную преемственность в жанре детских «страшилок», – Пурсон на секунду прервался, чтобы набрать воздуха, и я кинулся в эфир, как в омут:

– Спасибо, Дмитрий, за ваш необычайно интересный рассказ!

– Но я еще… – растерянно сказал тот в отключенный уже микрофон.

Я делал извиняющиеся жесты, показывал на часы и разводил руками, продолжая заполнять паузу в эфире:

– С вами Антон Эшерский, мы прощаемся с нашим сегодняшним гостем, а я напоминаю, что День реинкарнации отмечается одиннадцатого декабря. Это забавная теория, утверждающая, что даже смерть не избавит вас от всей этой мороки. Так и будете бегать кругами вечно: «гейм овер» – «нью гейм» и нет кнопки «выход»… А теперь быстро скажите: «Реинкарнаторы реинкарнировали-реинкарнировали – да не выреинкарнировали!»

И, пока вы пытаетесь развязать узел на языке, – музыка на «Радио Морзе»!

Well I know you got the answers that we all wanna know!  [43] —

запели в эфире «Большие плохие вуду-папашки», а я попрощался с Пурсоном и пошел к начальству – огребать.

– Что случилось, Дрей Дреич?

– Антоша! Я с тебя удивляюсь! Большой уже мальчик, неглупый, но никакого чутья к ситуации! – Кэш укоризненно качал идеальной прической. Знаменитая шляпа лежала на столе.

– Ты опытный ведущий, мог бы скорректировать гостя. Зачем было поощрять эту «пуклофобию»?

– Но… Это же сказки, Дрей Дреич! Мифы народов мира, Вий и панночка, «черная рука» и прочая бхагаватгита!

– Зря ты не пошел на ту лекцию, Антон, – сказал Кеширский, глядя на меня с обидным сочувствием, – зря.

– Но бред же! – возмущенно возопил я.

– Странно тебе объяснять, что для ксенофобии разумные основания не требуются. Вспомни антисемитизм.

– Для антисемитизма нужны как минимум евреи.

– Или те, кого ими назначат… – покачал головой он. – В общем, Антон, отныне в эфире – никаких пукл. Это слово под запретом. Доступно?

– Как скажете… – Я не стал спорить, но удалился в недоумении. Что это его разобрало вдруг?

В студии начался блок новостей, Чото радостно озвучивал, что «Грибы сорвали учения американских танкистов», «Ученые узнали о преимуществе голубей перед людьми» и другие информационные экскременты, выброшенные на наш одинокий берег волнами мирового эфира. Мне же пришла в голову интересная идея, и я набрал Павлика. Голосом, зная, что этот мелкий социопат предпочитает писать и терпеть не может говорить. Голосовая связь напоминает ему о прискорбной реальности некоторых собеседников, а в состоянии стресса и душевного дискомфорта Павлик более управляем.

– Здравствуй, Павлик! – Он ненавидит свое имя, а уж эту уменьшительную версию – особенно. Он и так в глубине души ощущает себя чем-то до неразличимости мелким.

– Антон? – уныло буркнул он в трубку.

– Кто же еще? Кому ты еще нужен, прыщ седалищный?

– Чего тебе?

– Оторви свой ранний геморрой от стула, натяни что-нибудь поверх труселей и подходи в кафе на улице Мартинистов.

– Может, так скажешь, что тебе нужно, а? – заныл Павлик. Необходимость иногда выходить на улицу сильно травмировала его виртуально огороженное эго.

– Не телефонный разговор! – отрезал я. – Растряси свой холодец, тебе полезно.

Казалось бы, после того как я его напугал и унизил, Павлик должен был бы меня возненавидеть, однако, как ни странно, он охотно выполнял мои поручения. Терпеливо сносил подколки и издевательства, беспрекословно исполнял требуемое, с плохо скрываемым восторгом воспринимал скупую похвалу за исполненное. Патология какая-то. Впрочем, может быть, я вообще был единственным реальным человеком в окружении его виртуальных собеседников, и он радовался мне, как Робинзон следам людоеда.

Через полчаса я уже потягивал кофе на веранде, жевал не очень вкусную пиццу и с живым познавательным интересом гельминтолога наблюдал, как через сквер ко мне крадется Павлик. Этот бледный компьютерный глист с тонкими ручками-ножками и насиженной широкой жопой двигался по территории реального мира опасливо и с оглядкой. Он одновременно побаивался слишком открытых пространств асфальтовых дорожек и шарахался от кустов. «Черт его знает, что тут водится», – говорил весь его вид.

– Садись, жертва Матрицы, – поприветствовал я его. – Что творится в вашем виртуалье? Почем биткойн к гигабайту? Надежен ли блокчейн адюльтера в чате?

– Странно… – нервно оглядываясь, сказал Павлик. – Никогда тут не был, но почему-то выглядит знакомо.

– Дежавю, бывает, – отмахнулся я. – Слушай, что мне от тебя нужно…

– Нет, но все же, – не слушал меня сисадмин, – как будто в игре видел или на фото…

– Эй, але! – Я пощелкал пальцами, привлекая его внимание: – Слушай сюда, ты, мышь однокнопочная!

– Да, я слушаю… – сказал Павлик рассеянно, продолжая крутить головой и зачем-то наклоняя ее то вправо, то влево.

– Мне нужно, чтобы ты покопался в базе городского реестра предприятий и нашел все, что есть на кафе «Палиндром». Юрлицо, владелец, налоговая история…

– Да, да…

– Да что с тобой, сервер на голову упал?

Павлик внезапно встал и пошел по веранде кафе как-то боком, склонив голову к плечу, цепляя стулья и глядя куда-то вдаль.

– Вот-вот, почти… – приговаривал он тихо.

– Ну все, слетела система, – пожаловался я в пространство, – синий экран ищет…

Дойдя до края веранды, он встал, беспомощно оглянулся вокруг, потом схватил ближайший стул, подвинул к ограждению и неловко, держась за опору навеса, встал на него ногами. Я придержал двинувшегося к нему официанта за рукав, мне стало интересно. Павлик покрутил головой, поднимаясь на цыпочки, потом вдруг замер, окаменев лицом.

– Вот оно! – сказал он потрясенно.

Я проследил за направлением его взгляда и не увидел там ровно ничего интересного. Сквер, улица, клумба, двуглавая аллегория фрейдомарксизма на памятнике Герберту Маркузе [44]. Головы были бородатые и довольно похожие, но левая держала в зубах банан.

– Вон та камера, – сказал Павлик, осторожно слезая со стула. Он показал пальцем куда-то вверх, на стену над кафе.

– Что камера? – спросил я, когда он, спотыкаясь, вернулся за столик.

– Помнишь, я тебе рассказывал, как просматривал записи с уличных камер, чтобы… – он покраснел, – не важно зачем. И на одной записи увидел себя, но не узнал ни места, ни времени, а я вообще нечасто на улицу выхожу…

Это точно. Сетевые магазины с доставкой еды для таких павликов – как осложненный перелом обеих ног. Приковывают к креслу навеки. Если бы я не пинал его иногда в толстый зад, заставляя встречаться в кафешках, у него бы нижние конечности атрофировались за ненадобностью.

– Да, припоминаю, – подтвердил я, – но мало ли что бывает. Я иногда тоже не соображу наутро, как из «Поручика» домой попал…

– Я вспомнил, где видел это место, – растерянно сказал Павлик: – На той самой записи. Просто не сразу узнал из-за ракурса. Это я к тебе на ней шел через сквер. Сегодня шел, а смотрел… Другого тринадцатого. Но я видел запись события раньше, чем оно произошло, а это значит…

Павлик замолчал и задумался. Мне очень хотелось закурить, но мэр со своей антитабачной кампанией так запугал владельцев кафе, что пепельницу на столе встретить можно не чаще, чем краба в крабовых палочках.

Я тоже попробовал подумать на эту тему, но единственное, что пришло в голову, так это «Тут еще и не такая херня случается». Заключение столь же верное, сколь и бессмысленное.

– Забей, молодой, – сказал я Павлику, – то ли еще бывает. Профессор Маракс рассказывал, что для квантово связанных кубитов запросто нарушается второй закон термодинамики. И то ничего, Вселенная не рушится.

– Что такое «квантово связанные»? – неожиданно заинтересовался он.

– Ну, как тебе объяснить… Вот представь, есть у тебя пара новых носков. Например, черных. Представил?

– Да.

– Теперь представь, что один остался у тебя, второй улетел на ракете на Марс. Между ними теперь тыщи километров холодного космического вакуума, и даже свет их преодолевает не мгновенно. Но! Стоит тебе надеть один носок на правую ногу, как второй, который на Марсе, моментально становится левым!

– Серьезно? – Павлик смотрел на меня недоверчиво, подозревая, что я издеваюсь.

– Клянусь котом Шредингера! Можешь сам проверить.

– Э… Ну ладно, – он еще нервно косился на камеру, но уже был способен воспринимать человеческую речь, – странно это все…

– Не страннее прочего, – утешил я его. – Так пробьешь для меня эту фирму?

– Кафе «Палиндром»? Ладно, не проблема. Я позвоню.

Хрен он позвонит. Но я сам перезвоню, мне несложно.

Глава 11

Афтерпати с бугуртом

Открыв глаза, я увидел над собой купол из клиньев желтой и белой ткани. Он подсвечивался снаружи нежным розовым светом. Было тихо, шелестела трава, и посвистывала какая-то птица. Я помнил, как здесь оказался, – у меня просто не возникло мысли вспоминать. Почему-то я был абсолютно уверен, что все очень правильно, правильнее не бывает. Рядом, укрывшись толстым зеленым спальником, сопела на надувной подушке Анюта. Во сне ее лицо было удивительно спокойным и почти детским. Я, стараясь ее не беспокоить, тихо расстегнул молнию полога и выполз из палатки. Сквозь кусты блестела река, разгорался рассвет, поднимался туман. Мне было хорошо, и не проходило ощущение правильности.

У реки на узких мостках сидел, свесив к воде ноги, человек с удочкой. Совершенно обычный, в брезентовой легкой курточке, джинсах и кедах, бородатый и слегка встрепанный – рыбак, вышедший к утреннему клеву. Я подошел и зачем-то присел рядом, он кивнул мне, как знакомому, хотя я видел его в первый раз. Я обратил внимание, что он не забрасывает свою удочку, а держит ее вертикально одной рукой, второй придерживая свисающую леску с поплавком. На правой руке у него не хватало пальцев – указательного и среднего, а на безымянном было широкое потемневшее до черноты серебряное кольцо с какой-то глубоко прорезанной надписью латиницей. Я разобрал только «aetern…».

– Сейчас коряга проплывет, – пояснил рыбак, – тогда заброшу. А то зацепится.

Из-за куста неторопливо выплыл кусок древесного ствола. С него пялилась бессмысленными выпученными глазами крупная лягушка. Подождав, пока корягу отнесет течением, рыбак забросил свою удочку. Самодельный поплавок из пробки и перышка постоял в темной воде пару секунд, дернулся раз, другой и резко нырнул, уходя в сторону.

– А вот и он, – удовлетворенно сказал рыбак, – всегда первым берет. Голодный!

Он ловко подсек гибкое деревянное удилище, и в воздухе забился, извиваясь, крупный судак.

– Хорош, чертяка! Килограмма на полтора потянет, как ты думаешь?

Я пожал плечами – не рискну выступать за безмен.

Человек аккуратно снял рыбу, осмотрел пробитую крючком губу, удовлетворенно кивнул и бросил ее обратно в воду.

– Отпускаешь? – спросил я без удивления. Мне все казалось правильным.

– Если не отпущу сейчас, как поймаю потом? Некоторые поступки все-таки необратимы.

Рыбак вытащил из кармана брезентовой ветровки кусок серого хлеба, отщипнул кусочек мякоти и скатал в шарик. Он делал это большим и безымянным пальцами, движение беспалой кисти казалось каким-то причудливым ритуальным жестом. Коротко поплевав на хлебный катышек, он аккуратно заправил в него крючок и забросил удочку.

– Через пять минут клюнет карась, но сорвется, – сказал человек, – придется заменить наживку, и тогда возьмет хороший, крупный голавль.

Я огляделся – никакого ведра или садка для рыбы на мостках не было.

– Тоже отпустишь?

– Конечно. Я никого тут не держу.

– А если не отпускать?

– Придется ловить новых, – пожал плечами рыбак, – а зачем? Они ничуть не лучше этих.

Мы помолчали, глядя на поплавок. Тот был неподвижен, медленно дрейфуя по течению, – видимо, пять минут еще не прошло.

– И зачем все это тогда? – спросил я.

Поплавок дернулся, рыбак резко подсек, рыба на секунду мелькнула в воздухе и с громким всплеском канула обратно. На леске заплясал пустой крючок.

– Сорвался, зар-р-раза! Неуловимый какой…

На улице Рериха есть детский хоспис, – неожиданно сказал он, скатывая новый хлебный шарик. – Там шестеро детей. Один из них должен был завтра умереть, но завтра не настало, и он жив.

Рыбак насадил хлеб на крючок и закинул удочку.

– К Елене Андреевне Пименовой из переулка Недеяния должен вернуться из колонии муж. Она знает, что он изобьет ее за многочисленные измены, а может даже, убьет. Каждый вечер она молится Марии Магдалине – думает, что та поймет ее лучше, чем Богородица, – чтобы завтра не настало. К Сергею Ивановичу Сбруеву с улицы Красных Водолазов завтра должны прийти судебные приставы, чтобы описать имущество, потому что он сильно задолжал по кредиту. Это очень унизительно и неприятно, и он надеется, что завтра не наступит. У Семена Семеновича Загоруйко – исполнительного директора ювелирного магазина «Тиарея» – завтра начинается ревизия, которая вскроет огромную недостачу. Семен Семеныч несдержан и невезуч в азартных играх, его хорошо знают в «Поручике», покрыть недостачу ему нечем. Владелец бизнеса – бывший бандит, поэтому Семен обоснованно опасается за свою жизнь и здоровье. Светлана Евгеньевна Бороденко, улица Прапорщиков…

– Не надо, я понял, – перебил я его, – жизнь говно, люди боятся будущего, все мы когда-нибудь сдохнем, некоторых даже будет жалко. А как быть с теми, кто не украл деньги и ждет расплаты, а заработал и ждет зарплаты? С детьми, которые не умирают от рака, а ждут Новый год и день рождения? С теми, у кого куплены билеты в отпуск к морю? С офисными жопострадальцами, которые ждут пятницы? С ними-то что?

– Откуда мне знать? Я просто рыбак, – ответил человек спокойно, – не шуми, рыбу распугаешь. Сейчас голавль клюнет… Ага, вот и он!

Удилище свистнуло, в воздухе мелькнуло длинное обтекаемое тело рыбы, ловко ухваченное тремя пальцами покалеченной руки.

– Вот он ты, мой красавец! – удовлетворенно сказал рыбак, освобождая крючок. Все, до вечера больше клева не будет.

Возвращаясь в палатку, я услышал всплеск – голавль, надо полагать, вернулся в родную среду. А что в губе дырка – ничего, вставит себе пирсинг. Будет самый модный голавль в речке, все голавлихи будут мечтать наметать от него икры. С этими мыслями я залез под спальник, обнял Анюту и заснул.

– Вставай, засоня! Кофе готов!

– Хмбрмпрнахрен… – ответил я содержательно Анюте, вытаскивающей меня за ногу из палатки.

Пахло дымом и завтраком. С трудом стряхивая мутную заспанность, я оглядел странную компанию, сидящую у костра, и сразу вспомнил…

– Доброе утро! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский! Я даже не буду говорить, какое сегодня число, – уверен, вы угадаете. А вот если бы на календаре было седьмое сентября, это был бы Всемирный день уничтожения военной игрушки. Один из самых нелепых праздников, которые только мог породить больной мозг выживающего из последнего ума человечества. Его выдумали какие-то обмудки, решившие, что игрушечные пистолетики увеличивают агрессивность. Старые девы, тщетно ожидавшие изнасилования солдатом с во-о-от таким ружьем, или слюнявые педофилы, боящиеся получить деревянным мечом по яйцам. Этот говнопраздник отмечают те, кто наряжает мальчиков в платьица, запрещает открывать двери перед женщинами, устраивает гей-парады и вводит общие туалеты, – люди, для которых нет ничего страшнее нормального психически здорового мужика.

К счастью, пока на свете есть хоть один предмет, которым можно указать на противника и сказать: «Паф! Ты убит!» – запрещать игрушечное оружие бессмысленно. В конце концов, игрушечный меч отлично получается из любой палки. Об этом нам расскажет сегодняшний гость передачи «Антонов огонь» Олег Гасионов!

Олег Гасионов, которого все звали уважительно Олежень, возглавлял стрежевский клуб исторической реконструкции. Компания недоигравших в детстве великовозрастных обалдуев, они увлеченно наряжались в стрелецкие кафтаны и лупились тупыми бердышами, натягивали скрученные из гроверных шайб кольчуги и пыряли друг друга тупыми копьями, надевали военную форму и, наставив друг на друга игрушечные автоматы, кричали: «Тра-та-та, ты убит!» Мне это представлялось странным, но мне многие вещи кажутся странными. Надев на голову ведро с дырками, махать в лесу оглоблей – это ничуть не хуже, чем, например, гонять палками по льду кусок резины. Как по мне, даже если все хоккеисты мира провалятся под протертый керлингистками лед, человечество от этого ничего не потеряет. Олежень хотя бы занимался херней за свой счет.

– Здравствуйте, дорогие радиослушатели! – весело сказал Гасионов в микрофон. – Сегодня мы приглашаем всех желающих на масштабную историческую реконструкцию! Наш клуб покажет осаду Стрежева поляками!

– Жертвы и разрушения будут? – спросил я.

– Мы будем очень стараться, – засмеялся реконструктор, – пушка у нас самая настоящая, аутентичный двухфунтовый фальконет!

– Репой стреляет?

– Приноси репу – попробуем! А если серьезно – зарядим пыжом, пальнем, будет громко и весело.

– И кто победит?

– Конечно, добро победит зло, как и положено. Но, чтобы было интересно, мы дадим злу фору.

– Не слишком ли вас мало для такой постановки? – засомневался я. – Где масштаб баталии? Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте…[45]

– О, народу будет предостаточно! – радостно заверил меня мастер боевого веника. – Мэрия решила подключиться и провести наше мероприятие в статусе народных гуляний, с бюджетом и буфетом. Поэтому развернемся широко – с массовкой!

Дорогие радиослушатели! – наклонился он к микрофону. – Любой желающий принять участие в постановке может это сделать совершенно свободно! Минимальное обмундирование получите на месте: хотите – жупан польского жолнежа, хотите – стрелецкий кафтан! Спасибо стрежевскому краеведческому музею за образцы и швейной фабрике «Мартобристка» за пошив! Также приносим благодарность Заводу шагающего шасси имени Карло Коллоди за помощь в изготовлении массогабаритных макетов оружия.

Приглашаем всех на праздник! После постановочного боя вас ждет угощение по рецептам традиционной русской кухни! Начало праздника – в девятнадцать часов, но участников массовки я прошу подойти не позже пяти вечера.

– Спасибо, Олег! – перехватил микрофон я. – Устроим День реконструктора! Поиграем в смерть, резню и насилие, инсценируя массовую гибель собственных предков!

– Круто вы развернулись, – сказал я Олегу, запустив музыку.

– Мэр решил, что городу не помешает праздник, у швейной фабрики скопилось много неликвидов, заводу нечем занять станочников… В общем, все удачно совпало. Кстати, а ты приедешь?

– А мне-то на фига? – удивился я.

– Приезжай, слушай, будет весело! Устроим афтерпати с бугуртом.

– Бугурт? Это теперь пьянка так называется?

– Нет, пьянка – это когда сначала пьют, потом дерутся, а бугурт – наоборот. Увидишь, в общем. Бери Анюту, спальники… Палатка есть у тебя? Неважно, я вам свою запасную дам. Посидим у костра, попоем песни, выпьем…

– Водка из кружек, горелое мясо, пьяные купания голышом, впившиеся в жопу комары, срать в кустах, подтираясь лопухом? – в тон ему продолжил я. – Действительно, как такое пропустишь…

– Ну дык! – поддержал Олежень. – Поехали, будет весело!

И я внезапно согласился.

– …А двадцать первого июня был бы День репродуктивных органов покрытосеменных растений, – закончил я утренний блок, – в этот день самцы хомо сапиенса ампутируют у них спороносные побеги и используют их во внутривидовой конкуренции за внимание самок. Наверное, если бы в эволюционном соревновании победила не фауна, а флора, то мужская особь двудомного растения вручала бы женской в знак благоволения пучок свежесрезанных ароматных пенисов. А та бы скромно кивала кроной и шелестела в ответ: «Ах, как мило… Мне так нравятся именно эти, волосатые…» В общем, дорогие радиослушатели, дарите женщинам цветы! Пользуйтесь эволюционным преимуществом!

Назначил Чото дежурным по эфиру на вечер и утро, в связи с тем, что отбываю на этот, как его… бугурт. Чото надулся – не иначе имел другие планы, – но стоило мне просвистеть первые такты марша Мендельсона, сразу все понял и благодарно закивал, прижимая руки к груди и кланяясь. Надо держать его в тонусе, а то благодарность – функция экспоненциально убывающая. Люди никогда не руководствуются логикой, никогда не соблюдают договоренностей, и им всегда мало того, что они имеют. Иначе на свете никогда бы не было таких бедствий, как маркетинг, юриспруденция и потребительское кредитование.

– Мужчина при падении с дивана сломал себе член, молоко жирафов полезнее коровьего, но никто не знает, как их доить, в городской столовой подают липиздорики, пенсионерка сделала интимный пирсинг коту, пешеходы случайно вытоптали на газоне пентаграмму… – затараторил в эфир новостями Чото, а я свалил.

Анюта на этот раз сидела в кофейне, оформленной в модном стиле «индустриальный лофт» – символизирующем торжество поколения хипстеров над жизненными ценностями их родителей.

– Привет, Антон, – сказала она рассеянно. – Павлик уже звонил, сейчас подойдет.

– Павлик? Звонил? – усомнился я. – Вот так прямо набрал номер, разинул пасть и сказал: «Алло, привет»? Не подавившись слюной и не уронив телефончик из дрожащих лапок?

– Так ты еще не в курсе? – Анюта подняла на меня глаза и хитро заулыбалась: – Будет сюрприз!

Я не люблю сюрпризы. Черт, да никто не любит сюрпризы, даже если уверяет вас в обратном. Лучшее в этом мире – его предсказуемость. Вода – мокрая, дорога – пыльная, люди – тупые. Стабильность – основа безопасности.

Я рассказал Ане о предложении ролевиков отметить вечер бугуртом (что бы это ни было), и она охотно согласилась, тут же взвалив на меня всю материальную часть мероприятия – спальники, продукты, спирали от комаров…

– Мне срочно нужно платье в древнерусском стиле! Я хочу участвовать! – заявила она озабоченно. – Буду княжной.

– Кажется, никаких княжон там не было, – засомневался я, – это ты с оперой «Князь Игорь» путаешь: «В Путивле на стене стенает Ярославна…» Во времена Смуты городом воевода управлял.

– Не важно, – отмахнулась Анюта, – буду дочь воеводы. Буду патроны подносить.

– Патроны еще не изобрели тогда.

– Значит, стрелы, – Аня не откажется от красивой идеи из-за всяких пустяков. – О, вон и Павлик, смотри!

Я посмотрел.

Протер глаза, посмотрел еще раз.

С Павликом было что-то не то.

Дело даже не в том, что он не плелся по стеночке, вздрагивая и оглядываясь, а шествовал через площадь, смешно выпятив впалую грудь. И не в выражении его лица – внезапно торжествующем и надменном. А в том, что он как бы слегка двоился в глазах. Вот вроде бы Павлик, а вроде глянешь чуть иначе – уже и не он. Кто-то другой, смутно даже знакомый, но не Павлик совсем.

– Что это с ним? – спросил я.

– Смотри, смотри, наслаждайся! – засмеялась она.

Мои чувства были далеки от наслаждения – вместо привычного долбоклюя и задрота к нам приближалось что-то непонятное, и мне было изрядно не по себе. Вдруг в него компьютерный вирус вселился, и он сейчас начнет бесконтрольно размножаться и рассылать себя по и-мейлу?

– Привет! – сказал подошедший Павлик и встал возле столика с таким видом, как будто только что купил дорогой костюм и ждет от окружающих криков восхищения и слез зависти.

Я оглядел его – кеды, карго-штаны цвета хаки, зеленый десантный тельник и легкая камуфляжная курточка. Ничего особенного, я и сам так хожу.

Павлик прошелся туда-сюда, как по подиуму, ожидая какой-то реакции, и, не дождавшись, разочарованно сел. Анюта наблюдала за происходящим зачарованно, как ребенок за ебущимися в клетке мартышками, но я так и не смог понять, в чем дело.

– Вот данные, которые ты просил, – наконец буркнул Павлик обиженно и двинул ко мне по столу флешку в виде розового силиконового поросеночка.

Я так же молча кивнул и убрал ее в карман.

Воцарилось напряженное молчание. Павлик чего-то ждал от меня, я не мог понять, чего именно, Анюта смотрела на нас и тихонько хихикала в кулачок. Павлик не выдержал первым.

– Я сейчас вернусь, – сказал он крайне недовольным тоном и ушел в сортир.

– Пошел в зеркало смотреться, точно тебе говорю, – фыркнула Анюта, – проверять, что работает. Зря ты его так троллишь, ему обидно.

– Троллю?

– Ну, делаешь вид, что ничего не замечаешь. Ему тоже хочется свои пять минут славы.

– Не замечаю чего?

– Ты что, правда не видишь? – растерялась Анюта. – У него же талант открылся!

– А, ты об этом… – Я понял, что чуть не спалился. – Ну да, ну да…

Анюта посмотрела на меня странно, но сказать ничего не успела – из сортира вернулся Павлик. Созерцание зеркала его явно успокоило, и он снова принял вид лихой и снисходительный, как первоклассник на детсадовском утреннике. Зная, на что смотреть, я сделал над собой легкое ментальное усилие и увидел – вместо унылого задрота и неизлечимого ботана передо мной был подкачанный и спортивный молодой мужчина, выглядевший серьезным бойцом и опытным человеком. Пара шрамов на волевом лице, короткий ежик волос с несколькими нитями слишком ранней седины, пластика рукопашника и решительная сталь в холодных серых глазах. Даже одежда милитари-стайл, на настоящем Павлике выглядевшая так же естественно, как костюм зайчика на пожилом бомже, внезапно обрела смысл и стиль. Вот, значит, как. Натянул-таки на себя виртуал, как гондон на глобус. «sNiPer», «0m0n0vets» и «leGi0ner» в одном флаконе.

«Стрежев – мечты сбываются!»

– Вау-вау, считай, что оценил, – не стал его мучить я. – Рембо-хурембо. Круче нас только яйца.

Павлик удовлетворенно вздохнул и уселся за стол, изо всех сил сурово играя бровями и удерживаясь от идиотской улыбки счастливого человека. Аня делала серьезное лицо и смеялась одними глазами. Я чувствовал себя сантехником на фестивале клоунов.

– Мы тут решили вечером податься на постановку реконструкторов, – сказала Анюта Павлику, – не хочешь с нами?

– Ха, легко! – заявил талантоноситель. – И тянку свою прихвачу…

– Я не силен в компьютерной терминологии, – признался я, – но электричества там не будет.

– На молодежном сленге «тян» – девушка, – засмеялась Анюта, – калька с японского, от анимешников пошло.

– У тебя есть девушка? – недоверчиво спросил я Павлика.

– Конечно есть, – сказал он как можно небрежнее.

– И ее не надо накачивать велосипедным насосом?

– Ну, Анто-о-он… – укоризненно протянула Анюта. – Зачем ты так?

– И как давно вы знакомы? – не отставал я.

– Ну… Примерно… Сутки или около того, – признался Павлик.

– Она знает, что она твоя девушка, или это будет сюрприз?

– Да! – нервно сказал Павлик и сильно покраснел. – Мы уже…

– Стоп, ни слова больше! – решительно пресек я. – Мужчины не обсуждают свои победы. Палатка у тебя есть?

– Найду, – отмахнулся Павлик, вставая.

– Тогда до вечера.

Павлик удалился, развернув плечи и гордо печатая шаг. Выглядело это необычайно забавно, но, кажется, только для меня. Остальные уважительно расступались, обманутые новым талантом.

– Тянка… Обожемой, – вздохнул я, – я хочу видеть этого человека.

Анюта уже откровенно хохотала, глядя на мою ошарашенную физиономию. Ничего, меня не задевает, когда надо мной смеются. Это куда лучше, чем если бы надо мной плакали.

– Слушай, – сказала она, отсмеявшись, – я тебя попросить хочу.

– Да, конечно, проси.

– Павлик просится ко мне в операторы…

– В операторы чего?

– Хочу информационный видеоблог. Не самой же себя снимать?

– Ну, снять тебя он давно мечтает…

– Анто-о-он, ну я серьезно же!

– А если серьезно, то он не в операторы к тебе хочет, а в койку, – зло сказал я, – он же в тебя весь такой влюбленный. А теперь, с таким-то талантом…

– Это он раньше был в меня влюбленный, – серьезно ответила Анюта, – а теперь – в тебя.

– Чего-о-о?

– Ой, да не в этом смысле, конечно, – отмахнулась она, – ты заметил, на кого он стал похож?

– На мечту обиженного подростка.

– На тебя он стал похож, на тебя! – засмеялась Анна. – Ну вылитый ты! Вас теперь путать будут!

Так вот где я это видел. В зеркале. Мне захотелось догнать Павлика и наглядно продемонстрировать разницу между «быть» и «казаться», но Анюта, уловив мой порыв, взяла меня за руку:

– Не надо, пожалуйста. Мне его жалко. Он настолько не хотел быть собой… Быть кем-то другим – не подарок, а проклятие. Не будь к нему жесток, я прошу.

– Дружно скажем «нет» разбою и насилию? – процитировал я.

– …Чем и уподобимся блаженному Василию! [46] – тут же подхватила цитату Анюта.

Анюта – прелесть.

Глава 12

Кто к нам с мечом придет

Анюта всучила мне шефство над Павликом, как дарят на день рождения бездомных котят. С подтекстом «Мы в ответе за тех, кого приручили». Пафосная глупость из сопливой книжки для неблагополучных подростков. Как будто может один взрослый половозрелый психически здоровый человек быть в ответе за другого взрослого половозрелого психически здорового человека.

Взаимоотношения людей в социуме регулируются гражданско-правовым кодексом, и термина «приручили» вы в нем не найдете. Все «прирученки» – паразиты, манипулирующие вашей сентиментальностью. Факт столь же неоспоримый, сколь и не подлежащий озвучиванию девушкам.

Поэтому я мрачно покивал и согласился, не очень понимая на что.

Отправился собирать вещи. На съемной квартире, которую я избегаю даже в мыслях называть «домом», был пойман ее владельцем, дал ему денег и выслушал привычное сожаление, что мало он с меня берет, а я не ценю. Не знаю, как я в его представлении должен «ценить». В ножки кланяться? Облезет. И неровно обрастет.

В новых обстоятельствах горожане как-то сами собой перешли на посуточную оплату, так что арендодатель прилагал немалые усилия для ежедневного отлова меня. Это превратилось в своеобразную игру – с призом в виде выплаты победителю. Я не скрывался специально, но у меня непредсказуемый график, и я не всегда ночую где живу, поэтому он каждый раз ныл, что недополучает. Меня это слегка напрягало, но не настолько, чтобы съехать.

Выложив из шкафа на кровать немногочисленные пожитки, я понял, что у меня вообще нет ничего походного. Ни спальника, ни пенки, ни рюкзака, ни кружки с миской. Я вообще не любитель туризма – как по мне, не надо искать бытового дискомфорта специально. Трудности сами тебя найдут, а теплый ватерклозет – не факт… Покрутил в руках камуфляжную ветровку, вспомнил Павлика, хмыкнул. Неужели я правда выгляжу таким отмороженным придурком? Да ну, к черту, это все Анютины фантазии. А Павлику я еще мозги вправлю.

Из кармана куртки выпало что-то мелкое. Я поднял с пола приборчик Малдера. Овальный пластиковый пульт с одной кнопочкой – такими открывают шлагбаумы на въезде во дворы или ворота гаражей. Я нажал на кнопочку, направив пульт в стену, – ничего не произошло. Вывернув кисть, наставил на себя – коробочка вздрогнула, мелодично блымкнула и моргнула зеленым. Поди ж ты. Достал из кармана «викторинокс», выкрутил крохотный крестовой винтик и, подцепив упругую защелку, снял заднюю крышку. Никакого динамика внутри не было. Более того, место батарейки тоже пустовало, сиротливо зияя окислившимися контактами. Обычный воротный пульт. Неработающий. Я пощелкал контактом кнопки – как и следовало ожидать, ничего не моргало и не блымкало, куда ни направляй. Ясен пень, нечем же. Закрыл крышку, вкрутил винтик, попробовал – хрен. Ушло волшебство. Может, его Александру Анатольевичу показать? Он же просил звонить, если попадется что-то более странное, чем обычно. Нашел визитку, посмотрел, подумал – звонить не стал. Не знаю почему. Не захотелось.

На рынке по рядам бродила худая мелкая цыганка, продающая спирали от комаров. Пронзительным жалобным голосом она завывала: «Спира-а-аали, спира-а-аали, спира-а-али…» И такая вековечная цыганская тоска звучала в ее надрывном, почти со слезами, крике, что было сразу понятно: спирали-спирали – да так и не сперли…

– Эй, молодой, вижу, долго жить будешь, большую любовь вижу, молодой… – затараторила она на вопрос «Почем?».

Я молча развернулся и пошел. В ларьке лучше куплю.

– Погоди, молодой, спирали нужны?

Я остановился.

– Так возьми, тебе нужно, вижу, – буркнула цыганка угрюмо и пихнула мне в руку две запаянные в целлофан зеленые змейки. – Бери-бери, молодой, спасибо мне скажешь! Рыбаку только не верь.

– Какому, на фиг, рыбаку?

– А никакому не верь, – отмахнулась она, – ненадежный народ, рыбаки эти, никогда правды не скажут.

Она отвернулась и пошла, пронзительно выводя свое: «Спира-а-али… Спира-а-али…» – так кричит одиноко в ночи растрепанная пестрая птица.

В овощных рядах увидел знакомого Председателя – он деловито покрикивал на мужичков, подтаскивающих ящики с помидорами, и приглядывал за тетками, мечущими сельхозпродукт на весы. Торговля шла бойко, население охотно приобретало свежий натурпродукт и поддерживало рублем отечественного производителя.

– О, пиздобол с радио! – обрадовался мне Председатель. – На вот, яблочко-хренаблочко скушай, свежее.

Он взял с прилавка «белый налив», протер рукавом пиджака и протянул мне. Я взял.

– Ты, конечно, с ребятами того… – сказал он тихо и как бы в сторону. – Вот не ходил бы тогда в клуб, и не было б ничего…

– Еще куда мне не ходить? – разозлился я. – Есть идеи?

– Не, я так… Ниче… Я ж понимаю… – буркнул он совсем тихо.

– А я – нет! – отрезал я.

Понимающий какой нашелся, оглоблю те в дышло…

Я купил немного картофеля – запекать в костре, помидоров и огурцов – закусывать, отличную стальную кружку из нержавейки – заваривать чай – и подержанный туристический рюкзак на семьдесят литров. За спальниками и пенками пришлось заехать в магазин спорттоваров. В целом можно было считать меня готовым к приключениям.

На большой поляне, между городом и лесом, заканчивали возводить крепостную стену. Стоящий отдельно в чистом поле фрагмент выглядел немного странно, но ребята очень старались – со стороны зрителей выкрашенная под старинный кирпич фортеция смотрелась умеренно убедительно. С обратной – доски, фанера, подпорки и дощатая галерейка затынья поверху. Там будут стоять «отражающие штурм». Массовка «ополчения» прела в своих кафтанах из какого-то дешевого ядовито-красного сукна и внимательно слушала командира-реконструктора, который показывал, как правильно держать бердыши – или как там называется эта железка на палке. Жесты его были кровожадными и решительными – похоже, что штурмующим придется нелегко.

Условные «поляки» толпились поодаль, сжимая в руках аналогичные инструменты, и отличались от «своих» ярко-голубыми короткими жупанами и наличием лестниц. Перед ними тоже расхаживал опытный реконструктор, объясняя то ли как штурмовать стену, то ли как при этом не свернуть шею. На мой взгляд, затея выглядела травмоопасной, несмотря на то что все эти алебарды оказались с фанерными, крашенными серебрянкой лезвиями. Бригада скорой помощи и пожарный расчет МЧС тоже, как мне кажется, поглядывали на происходящее с некоторым напряжением. Их начальник, узнав меня, помахал рукой.

– Приехали снимать котиков с деревьев? – спросил я его, подойдя поближе.

– Только если они сами попросят, – отшутился Белетин. – Мы не можем запретить гражданам заниматься ерундой.

– Ожидаете неприятностей?

– Это наша работа. Ожидать…

Его тон мне не понравился:

– Вы, я вижу, не в восторге от мероприятия?

– Некоторые исторические события, Антон, не стоит повторять даже в шутку… – ответил главный эмчеэсник. – К сожалению, не все это понимают, – добавил он, неприязненно глядя на идущего к нам Олега.

– Привет, где будешь палатку ставить? – спросил меня реконструктор.

– Подальше от людей, поближе к речке.

– Правильное решение, мы вон там за лесочком встали на бережку.

– Не побьется народ на этом вашем штурме?

– Не волнуйся, все продумано, – успокоил меня Олег. – И, отмечу, согласовано! – сказал он громче, специально для Белетина. – Строго по сценарию: поляки подходят под стены, холостой залп из пищалей, на лестницы лезут только опытные ребята, остальные толпятся внизу, создают массовость. Потом со стены стреляет пушка, гром, дым, враги бегут, все празднуют победу. Город предоставил кейтеринг – блины, пироги, чай, квас. Алкоголя не будет, а на трезвую голову никто, я надеюсь, с лестницы не навернется.

Я сразу подумал, что это избыточный оптимизм, – в любой толпе есть дежурный процент отъявленных долбоебов, но, в конце концов, это не моя головная боль. Загнал машину на огороженную лентами парковку, вытащил из багажника рюкзак со скарбом и отправился к реке.

Палатку нам действительно выдали – модную, куполом, из желтых и белых клиньев синтетической ткани. Я отошел подальше, к самому берегу, и начал ее разворачивать, пытаясь сообразить, что – куда. Оказалось несложно.

– Зря так близко к реке, – сказал подошедший Олег, – комары вечером зажрут.

– У меня есть спирали, – отмахнулся я.

Становиться посреди палаточного городка мне совершенно не хотелось – там всю ночь будут орать песни и мериться алебардами. А как только я в ночи начну распускать руки в Анютином спальнике, какой-нибудь пьяный стрелец, пойдя поссать, зацепит ногой растяжку и рухнет на нас вместе с палаткой. Нет уж, я лучше с комарами.

– Бросай вещи и подходи, там твоя уже вовсю резвится, – Олег удалился, а я подумал, что хрен там она «моя».

Анюта красовалась в длинном белом платье в пол, с красными лентами и вышивкой, на голове ее была вышитая бисером повязка, на открытой шее яркое монисто, в ушах целые абажуры из мелких колечек. Как по мне, историчностью тут и не пахло, но смотрелось потрясающе.

– Как тебе, Антон? – Она покрутилась передо мной, придерживая расшитый подол.

– Офигеть, – сказал я честно.

– Я – дочь воеводы и буду вдохновлять защитников во время штурма!

– Смотри, чтобы они, засмотревшись, со стены не попадали, вдохновительница, – улыбнулся я.

– Ты что, не будешь участвовать? – удивилась она. – Давай, это весело!

– Я не любитель культурно-массовых мероприятий, мне отсюда все будет прекрасно видно.

– Сударыня, оставьте этого смерда, нам пора! – Анюте картинно поклонился в пояс какой-то разряженный фанфарон. В красном кафтане с шитьем, саблей в изукрашенных ножнах, с огромной пистолью за кушаком и в отороченной мехом шапке, в которой ему явно было чертовски жарко. – Война – дело благородных.

– Знаешь, когда эта дудка, – показал я на пистоль, – будет торчать из твоей жопы, ты сможешь ею забавно посвистывать.

– Антон, не надо, – остановила меня Анюта.

– Ладно, беги играть, мальчик, – пожал плечами я.

Кафтанный побелел, потом покраснел, зашевелил мелкими усишками под носом, потом кинул презрительно:

– Потом поговорим, – и, подхватив Анюту под локоток, повел ее к стене.

Свободной от локотка рукой он совершал широкие округлые жесты, видимо живописуя предстоящую баталию.

Смазливый и наглый, не люблю. Сколько встречал таких типов – непременно из них какое-нибудь мудачество вылезало. Взял вот испортил настроение.

Перед одиноким крепостным фасадом уже гуртовались «поляки» – командиры тщетно пытались изобразить четкое построение, но строй расплывался и больше напоминал очередь за пивом, чем подготовку к штурму. Массовка галдела, разбредалась, теряла фанерные алебарды и мучилась от жары в синтетических жупанах. Пластиковые полторашки с водой портили историзм сцены.

На стенах народу было поменьше, а порядка – побольше. На дощатой платформе суетились вокруг большой чугунной пушки – заряжали, проверяли, закрепляли. Между фанерными зубцами стены стояли суровые бородатые реконструкторы с бердышами, дымились фитили пищалей. На башенке, как марципановая невеста на свадебном торте, красовалась Анюта, вокруг нее мелким бесом увивался краснокафтанный молодец. Вот что они все к ней лезут? А ведь могли бы еще жить да жить…

Шутка.

Сам Олег, к моему удивлению, участия в назревающей баталии не принимал. Он бегал вокруг, размахивал руками, отдавал команды в карманную «ходиболтайку» и вообще пытался как-то организовать этот бардак.

– Ну все, начинаем! – сказал он, усевшись наконец на стул рядом. – С Богом!

– Поляки пошли, пошли поляки! Лестницы вперед! – рявкнул он в рацию.

Командиры забегали перед рыхлым строем, кое-как организуя его в три колонны, во главе которых встали команды с длинными лестницами. Из массовки выдвинулась вперед небольшая группа реконструкторов с длинными дульнозарядными ружьями. Они воткнули бердыши подтоками в землю, уложили на них стволы своих стрелялок и дали небольшой и недружный залп. Ружья громко хлопнули, над поляной повисли облака белого порохового дыма. Эмчеэсники, наблюдающие с крыши пожарной машины, нервно закрутили головами, но жертв и разрушений не было.

– Одними пыжами заряжено, я проверял! – сказал Олег.

Стрелки передали ружья назад, а сами, подхватив бердыши, побежали за носителями лестниц. Видимо, это и была штурмовая группа.

– Что это за попугайский дятел там, на башне? – как бы между прочим поинтересовался я.

– Где? – закрутил головой Олег. – А, этот… Это Димасик, он сегодня воеводу отыгрывает.

– Димасик?

– Ну, Дмитрий… Это мы между собой его так. У него самая лучшая снаряга, больших денег стоит. В специальном магазине в столице заказывал. Выглядит круто.

– Мажор, что ли?

– Ну… Что-то вроде. Гипермаркет в центре знаешь? – Его папы. Небедный мальчик. А что?

– Да так… Ничего…

«Воевода» Димасик все время норовил обнять Анюту ниже талии. Она же дочь твою отыгрывает, извращенец чертов!

Со стены грохнул залп пищалей, теперь дымом заволокло обороняющихся. Команды с лестницами добежали до стены и подняли их до края. Защитники, вместо того чтобы кидать сверху камни, лить смолу или хотя бы помочиться на атакующих, потихоньку помогали закрепить крючья – историчность историчностью, а технику безопасности никто не отменял. По лестницам, крича и потрясая оружием, но осторожно и медленно лезли «поляки». Первых добравшихся до верха вежливо пустили на стену, где устроили «рубилово», грозно, но аккуратно стукаясь деревянными бердышами. Остальные продолжали орать с лестниц. В принципе, издалека, если не приглядываться, было даже похоже на штурм. На ступеньках к башне лихо размахивал сабелькой «воевода» – в него вяло тыкал алебардой «поляк».

– Пушка, пушка пошла! – бухтел в рацию Олег. – Давайте, пушкари, пора!

На артиллерийской площадке началась суета, орудие оказалось направленным на людей, теперь его разворачивали так, чтобы точно никого не задело. Сражающиеся вошли в азарт, то и дело оказываясь на линии выстрела. Заряд, конечно, холостой, но вблизи и пыжом со стены сдует. Пушкари орали и матерились, пытаясь их разогнать, и, улучив момент, все-таки подожгли запал. Пушка выпалила неожиданно солидно, с громким объемным «Бабам-м-м!» – вперед полетел сноп огня, в стороны – облако дыма, назад – лафет и орудие. Кажется, сами пушкари не ожидали такого эффекта. Откатившийся фальконет ударился в упор косо, подпрыгнул, площадку качнуло, бросившиеся ловить пушку артиллеристы наклонили настил…

Я видел все, как в замедленной съемке: ломаются подпоры площадки, кренящийся настил тянет за собой стену, слетевший с лафета чугунный фальконет стремительно катится по затынью, сшибая людей, как кегли; они с криками валятся вниз, сверху обрушивается подпорная конструкция, ощетиниваясь, как копьями, острыми изломами брусьев. Треск, крик, брызжет кровь, и сверху на все это летит с башни, как белая птица, раскинув широкие рукава платья, моя Анюта.

Я рванулся вперед, в глазах потемнело, поплыло, и я понял, что меня держит за руку Олег:

– Что с тобой, эй? Голову напекло?

Я огляделся – фрагмент крепости стоял как ни в чем не бывало, над стеной развеивался дым пушечного выстрела, покосившийся на лафете фальконет заправляли на место древками бердышей пушкари. Орали потревоженные выстрелом сигналки машин на парковке. С башни весело махала мне платком Анюта, на это с недовольной рожей смотрел Димасик. Я задумчиво помахал ей в ответ – перед глазами стояла картина падающей с башни на острые колья подбитой птицы, в ушах – треск дерева и крики людей.

– Да что с тобой, на тебе лица нет! – потряс меня за рукав Олег.

– Так… Показалось что-то вдруг… – Меня потряхивало, перед глазами плавала серая пелена, которую я безуспешно пытался сморгнуть. Если повернуть голову и посмотреть периферийным зрением, на месте крепостной стены, с которой уже деловито расходились к столам с пирожками участники постановки, виделись смутные очертания обломков. Постепенно это ощущение развеивалось – руины, где по белым разломам досок текла ярко-красная кровь, становились все более призрачными, стена – все более вещественной, пока реальность не утвердилась окончательно.

Правда, что ли, голову напекло?

– Антох, зря ты не пошел, было здорово!

Анюта жадно кусала пирожок с вишней, из уголка рта стекали красные как кровь капли сока и падали на белый лиф платья. Над сердцем расплывалось багровое пятно, от которого я не мог отвести глаз.

– Ой, платье заляпала! – расстроилась она. – Где наша палатка? Надо отнести туда вещи и переодеться.

– Сударыня, позвольте сопроводить вас! – Вот и Димасик, все никак из роли не выйдет, воевода хулев.

Анюта отмахнулась от него, тревожно всматриваясь в мое лицо:

– Антон, с тобой все в порядке? Как-то ты выглядишь не очень…

– Ничего страшного, пошли. – Я забрал у Анюты рюкзак, и мы побрели через лес к палаткам.

– Я там попросила Павлика поснимать видео, – щебетала она по дороге, – будет видеорепортаж на сайте. Он обещал смонтировать, он умеет, а я наговорю текст. Надо осваивать медиаформат! Я хорошо смотрелась?

– Роскошно, Ань, – подтвердил я, – прямо принцесса.

– Эта пушка так грохнула! Мне даже на секунду показалось, что все сейчас рухнет… Эй, ты чего?

Меня шатнуло, мир снова на долю секунды подернулся серой пеленой, но сразу пришел в норму.

– Ничего, Ань, видимо, на солнце перегрелся, голова слегка кружится…

– Так полежи пока в палатке, там пока все разберут-соберут…

– Нет, мне уже лучше, – отговорился я. Меня мучил иррациональный страх – казалось, что, если я выпущу Анюту из виду, она окажется не здесь, со мной, а там, насаженная на обломок доски, как бабочка на булавку, и багровое пятно на ее платье будет расплываться все дальше и дальше…

Аня переоделась в джинсы и рубашку, и мы пошли к лагерю, где неутомимые реконструкторы уже сооружали какой-то загон.

– Что это за кораль? – спросил я Олега.

– Площадка для бугурта! Там, на стене, театр был, а тут разомнемся по-настоящему!

Реконструкторы переодевались из потешных красных кафтанов в тяжелые, простеганные, как ватное одеяло, тегиляи, обшитые стальными пластинами на груди и плечах, и напяливали железные клепаные шлемы.

– Вот, смотри, это называется «куяк», – показал мне Олег одежду, похожую на длинный ватник с высоким воротником и короткими, широкими рукавами, – доспех пешего ратника.

– Как надену я куяк, по башке меня – хуяк! – не удержался я.

– Для башки вот шапка, – он подал мне суконный толстый шлем на мягкой подбивке. Я покрутил его в руках – он оказался неожиданно твердый и тяжелый.

– Там стальной каркас, – пояснил Олег, – не бойся.

– Не бойся чего? – не понял я.

– А ты разве не будешь участвовать в поединках? – удивился он. – Димасик сказал, что ты принял его вызов.

– Вызов? В первый раз слышу…

– Что, мальчик, штанишки намочил? – раздался сзади противный голос. – Врубил заднюю?

Ну вот что за детский сад – штаны на лямках?

– Забери свой халат и тюбетейку, – сказал я Олегу.

Пацана нашли на «слабо» разводить?

– Димасик, зайка, – повернулся я к «воеводе», – если ты имеешь мне что-то сказать, скажи прямо тут.

Димасик успел переодеться и был прекрасен – если мне Олег пытался втюхать куяк, одежду нищеброда-ополченца, то он вырядился чистым князем. Легкий юшман с надраенным зерцалом поверх, шлем-ерихонка, наручи с чревцами и поножи поверх красных юфтевых сапог.

– Я тебя вызываю!

– Я не Хьюстон, чтобы меня вызывать. Я уже тут стою. И что?

Ненавижу это все. Хочет получить в рыло – пусть подходит, выдам. Но вот эти биения себя в грудь, выпучивание глаз, гортанные крики и прочие рудименты ритуальной копуляции стайных приматов мне отвратительны.

– О, вот и Антон, я тебе про него рассказывал!

Вот этого еще не хватало. Павлик. И с ним, что характерно, действительно некое существо женского пола, цепко держащее его под локоток.

– О, Антон, ты все-таки будешь участвовать, ура! – Анюта подошла. – Это Оля, а то Павлик представить не догадается.

Оглядевшись, я с отвращением понял, что драться придется. От меня этого ждут буквально все. Иногда проще лечь грудью на амбразуру, чем объяснить, что пулемета там нет.

– Ладно, пошли в загон, – сказал я Димасику.

– Дайте этому какую-нибудь саблю, – пренебрежительно бросил он реконструкторам.

– Хуяблю, – зло ответил я. – Ты меня вызвал? Выбор оружия мой.

Я подхватил из кучи первую попавшуюся фанерную алебарду. Димасика перекосило. Ну да, с саблей он поди каждый день тренируется. А этот дрын – оружие рядового, их высочеству западло.

Бердыш он выбирал тщательно, взял самый лучший – окованное медными кольцами древко, стальное лезвие с широкой елманью – только затупленное. Ну и дурак. Рубились бы мы острым оружием насмерть – имело бы смысл, а так – та же палка, что у меня, только вдобавок тяжелая и неудобная.

– Оставь себе этот тулуп, – буркнул я Олегу, снова попытавшемуся всучить мне куяк.

– Но… – растерялся он.

Я не стал спорить, просто зашел в огороженное пространство, где уже дефилировал красивым пружинистым шагом Димасик. Бердыш он держал картинно, чуть наотлет, поигрывая начищенным лезвием и ловко меняя ударную руку.

– Бой! – скомандовал кто-то сзади, и Димасик пошел на меня, держа оружие наискось поперек груди, готовясь к секущему удару. Я сделал шаг назад, вставил лезвие своей алебарды между столбами ограды и резко нажал. Фанерный клинок с хрустом отломился, оставив меня с двухметровым шестом, который теперь не перевешивало на одну сторону. Не ожидавший такого странного поступка противник на секунду застыл, растерявшись, и я крутнул палку прямо от забора, по горизонтали на высоте груди, раскручивая ее руками и разворотом туловища, как при игре в лапту. Думаю, метров двадцать – двадцать пять в секунду набрал ее конец, когда врезал ему чуть повыше локтя, между наручем и коротким рукавом кольчуги. Это как из дробовика пулю словить. Ну, почти.

Я бросил сломанную алебарду и пошел к выходу, не оборачиваясь на оседающего с криком на землю Димасика. Палкой по руке – это очень, очень, невыносимо больно. Кость я ему не перебил, но ушиб знатный, сейчас вырубится… Да, вой, скатившись в глухой утробный стон, утих, как уставший граммофон. Болевой шок.

– Врача, врача, скорую вызовите ему, быстрее! – забегали вокруг. Павлик, Анюта и эта, как ее… Оля смотрели на меня огромными глазами персонажей манги. Ну, извините, красивого рыцарского поединка не вышло.

– Вау… Это было весьма брутально! – сказала тихо Павликова подружка.

– Антон, какого черта! – схватил меня за рукав Олег. – На хрена ты так? Вот почему ты злой такой?

– Злой? – Я выдернул руку. – Я, блядь, злой?

Меня затрясло от ярости. Я шагнул к нему и, подтянув к себе за воротник рубахи, тихо заговорил прямо в лицо:

– Скажи мне, Олежень, это я подпрыгивал, раздувая гребень? «Ко-ко-ко, биться-колотиться, кукареку-заклюю»? Какого хера? Почему злой тут я? Я должен был дать себя отмудохать этому долбоебу, чтобы все суетились вокруг меня и жалели? Тогда я был бы не злой?

Я отпихнул его и выдохнул, успокаиваясь.

– Так вот – не дождетесь. Кто к нам с мечом придет – тому сюрприз!

Я развернулся и, ни на кого не глядя, пошел к палатке. В этот момент мне никого видеть не хотелось. Уселся на мостки над рекой, сидел и упивался обидой, пока Анюта не подошла и не села рядом.

– Прости, Антон, – сказала она.

Я промолчал. Если женщина просит у вас прощения, никогда не спрашивайте «за что». Просто запомните этот момент, вряд ли их будет в жизни много.

Анюта обняла меня, положила голову на плечо и засопела в ухо, как маленький уютный ежик. Мне стало щекотно и смешно, и я перестал обижаться на мироздание и человечество. Хрен с ними с обоими.

– Пойдем, там сейчас бугурт начнется, – затормошила меня Анюта.

И мы пошли.

Возле загородки наяривал на гитаре частушки разбитной скоморох. Босой, в драных полосатых штанах чуть ниже колена, в пронзительно-зеленой подпоясанной веревкой рубахе и ушастой шапке-колпаке. На лице его были нарисованные алым пятна щек, черные брови вразлет на половину лба и висела мочальная борода на веревочках. Только по виртуозному синкопированию в проигрышах и горбатому носу я опознал Менделева.

Ты не удивляйся, мама,

Что хожу я холостой!

Поддоспешник на мне драный

И мечишко небольшой!

Менделев пел лихо и весело, рядом с ним приплясывала девушка в смешном пестром колпачке, красно-зеленом кафтанчике, шахматных чулках и красных полусапожках.

Ты играй, играй, гармошка.

Двадцать пять на двадцать пять

Заводи, ребята, драку,

Наша вынесет опять!

Лицо девушки было скрыто за водопадом черных волос. Она выводила мелодию пронзительным свистом дудочки-жалейки, а Менделев, пьяный и веселый, запевал:

Выходи на середину,

Атаман-головорез,

Заведу такую драку —

Зашумит зеленый лес!

Звенела гитара, плясала девушка, вокруг шумел лагерь, всем было весело. И только у меня до сих пор неприятно тянуло под сердцем, как будто я допустил какую-то страшную, непоправимую ошибку.

Говорят, что мы буяны,

Нам на это наплевать.

Нам бы драться, задираться

Да девчонок обнимать!

На огороженной площадке выстраивались, разбиваясь на две линии, реконструкторы. Кто попроще – в набивных тегиляях и плотных шапках, кто попонтовее – брякая металлическими пластинами разнообразных бронек.

Выхожу во чисто поле —

Предо мною цельна рать.

Эх, землица, мать родная,

Дай мне силы устоять!

Менделев, раздухарившись, выдавал проигрыши один другого сложнее, пальцы его так и бегали по грифу. Он закрыл глаза, но на веках оказались нарисованы гримом другие, жутковатые, козлиные, оранжевые с вертикальным зрачком.

Я на битву собирался,

Тятька ножик наточил,

Мамка гирьку навязала,

Брат обрезок зарядил!

Девушка вспрыгнула на пенек и теперь выплясывала на нем, мелькая красными полусапожками. Пронзительный ноющий звук жалейки впивался в гитарный перебор, как гребень в косу.

Мы вам щас частушки пели

Пили, ели, пили, ели.

Танцевать теперь пойдем,

Но сначала всех побьем!

Мартын закончил совсем уже умопомрачительной кодой, и в наступившей тишине Олежень громко скомандовал:

– Бой!

Две шеренги доспешных шагнули навстречу друг другу, пошел лязг и треск, затупленные мечи бились в деревянные щиты, сталкивались древками топоры и алебарды, кому-то просто прилетело в нос кулаком…

– Кажется, это называется «народные гулянья», – сказал подошедший Менделев.

– Классно было, Мартын, отлично выступил. Или «выступили»? – Я пожал ему руку, он вздохнул:

– Как она?

Я описал одежду, танец и инструмент.

– Эх… – печально сказал Менделев. – Ведь что интересно – я специально спрашивал – все видят одно и то же, до мельчайших деталей. Если бы это было… Ну, не знаю… Наведенной галлюцинацией, то у каждого было бы свое, верно?

– Не знаю, Мартын, – пожал плечами я, – как по мне – наоборот. Спроси десять мужиков после концерта, во что была одета певица, – половина вообще ничего, кроме размера декольте, не вспомнит, остальные будут мямлить: «Ну вроде в платье каком-то…» Люди вообще не очень наблюдательные. А тут, говоришь, все точно до деталей… Галлюцинация и есть.

– Ну вот, – окончательно расстроился Менделев. – Я все надеюсь, что она каким-то образом существует…

– Не слушай его, Мартын, – сказала подошедшая Анюта. – Антон сегодня изволит дуться на мироздание.

– Что случилось?

– Искалечил одного типа, а никто не оценил…

– Всего одного? – смешно выпучил глаза Мартын. В наряде скомороха это вышло особенно забавно. – Ну тогда, конечно, день впустую. Ничего, Антон, вечер только начался…

Сговорились они все, что ли?

– Не расстраивайся, Мартын, – успокаивала его Анюта. – Я вот уверена, что ты непременно с ней встретишься. Рано или поздно, так или иначе.

– Спасибо, Анюта, ты – добрая девочка.

Ну да, вакантное место злодея в нашей компании уже занято. Мной.

Глава 13

Потертости на ткани бытия

Я думал, пьянка будет в режиме походного бивака, однако в лагере уже ладили длинный деревянный стол с лавками, ловко собирая его из досок и обрезков бруса. Тарахтела бензопила, стучали молотки, пахло выхлопом и опилками. Рядом строили небольшую сцену, наводя меня на мрачные подозрения насчет грядущего выступления трехаккордных бардов. Вокруг царила такая веселая деловая суета и предвкушение праздника, что праздно стоять было как-то неловко. Я взялся помогать – таскать пиломатериал с места штурма. Целые доски для сцены и стола, обрезки – для большого костра. На поляне, где было представление, еще догуливала городская публика, но стену уже разбирали. Плотники выворачивали скобы, отбивали гвозди, раскладывали бревна и доски штабелями, откуда их, взявшись попарно, несли к лагерю. Поджидая кого-нибудь себе в пару, услышал, как ругается Олежень:

– Какого хрена ты полную навеску в пушку загрузил? А если бы ее с лафета сдернуло или, того хуже, вообще разорвало? Она же старая!

– Да клянусь тебе, Олег! – божился его собеседник. – Я сам порох отвешивал! Понятия не имею, как так вышло! Чуть не обосрался, когда ее на упоры снесло! Должно было хлопнуть только…

– Твое счастье, что обошлось, но…

Я не стал слушать дальше, потому что подошел народ из лагеря и пришлось изображать Ленина-с-бревном.

Через час я был взмокший, с занозами в ладонях и перепачканный сосновой смолой, зато успокоился. Все-таки физический труд хорошо очищает голову от лишних мыслей. (Главное – не злоупотреблять, а то привыкнешь.) А потом очередной брус сломался, когда мы его начали поднимать, и чуть не переломал мне ноги.

– Какого черта! – заорал мой напарник по бревну. – Какой мудак такое отличное стропило пильнул! Так разобрать не могли?

Я посмотрел – действительно, хорошее длинное бревно оказалось посередине наполовину надпилено. Напарник вяло ругался с плотниками, которые отпирались, а я вспоминал конструкцию артиллерийской площадки. Не эти ли длинные толстые бревна ее подпирали? И мне это совсем не нравилось.

– Оставьте все это, – сказал я плотникам, – ничего не трогайте вообще. Идите вон сцену сколачивайте, там уже хватит досок.

– Чего это ты распоряжаешься? – задиристо сказал тот, что помоложе, но второй дернул его за рукав, и они пошли в лагерь.

А я достал телефон, выудил из кармана визитку и набрал номер:

– Александр Анатольевич? Вы просили звонить, если…

– Вы где? – перебил меня Вассагов.

– На поляне, где праздник был…

– Сейчас подойду.

Надо же, и он тут. Впрочем, почему бы и нет?

Подошел Александр Анатольевич буквально через минуту. Он был все в том же костюме, без галстука и казался немного уставшим:

– Добрый вечер, Антон.

– Спорное утверждение, – не согласился я, – посмотрите на это бревно.

– Оно сломано, – сыграл он в Капитана Очевидность.

– Оно не просто сломано. Оно надпилено и – вот, видите? – пропил был замазан смолой и пылью. Очень похоже, что это опорное бревно, на котором стояла площадка. Я не эксперт, но мне кажется, что кто-то хотел устроить всем сюрприз.

– Спасибо, – сказал Александр Анатольевич серьезно. – Я вызову экспертов, мы проверим. Но это ведь не все? Вы же не просто так заинтересовались бревном? Я вам несимпатичен, вы не вызвали бы меня из-за одних подозрений.

– Ничего личного, – пробормотал я смущенно.

– Я знаю. Так что же случилось?

– Ну, мне кое-что показалось… – Я замолк, не зная, как сформулировать.

– Не смущайтесь, Антон, – вздохнул Вассагов. – К сожалению, мы теперь часто вынуждены иметь дело со… скажем так, субъективными факторами. То, что мы привыкли называть реальностью, несколько утратило свою определенность.

Я сел на бревно, закурил и, направляемый наводящими вопросами, постепенно рассказал Александру Анатольевичу все. Только про то, как падала белой птицей на острые колья Анюта, говорить не стал – как будто боялся, что мои слова добавят неслучившемуся реальности.

– Знаете, Антон… – Вассагов, поддернув штанины, осторожно присел на бревно рядом.

Он помолчал, как будто собираясь с мыслями, и сказал тихо:

– Иногда мне кажется, что, крутясь на одном месте, наш вечный день как бы… протирает что-то. Ткань бытия, если угодно. Местами она становится полупрозрачной, и через нее видно… что-то видно. Возможно, вскоре на этих местах появятся дыры, и мы туда упадем.

– Или оттуда что-то вылезет… – задумчиво сказал я.

– Или так, – согласился безопасник.

– Вот еще… – порывшись в карманах, я достал сломанный пульт: – У Малдера был.

Александр Анатольевич без удивления покрутил его в руках, нажал на кнопку, осмотрел вблизи, близоруко прищуриваясь:

– Разбирали?

– Не удержался, – повинился я.

– Теперь все, можете выкинуть, – он вернул мне устройство.

– А что это?

– Гаражный пульт. Сломанный.

– И только?

– Идите, Антон, к столу – пейте, ешьте, веселитесь. Спасибо, что позвонили, дальше мы разберемся.

По полю к нам, неторопливо переваливаясь на кочках, ехал черный микроавтобус с тонированными стеклами. Видимо, в нем были обещанные эксперты.

В лагере набирал обороты праздник – разгорался большой костер, дымились и вкусно пахли мангалы, девушки, звякая посудой, накрывали на стол.

…Двенадцать лун на знамени моем,

И панцирь тверд, и шпага тяжела…[47] —

проникновенно запевал бард настолько замухрыжный, что ему не то что шпага – собственный член был бы тяжел.

Я выдал в общий котел закупленное на рынке продовольствие и пошел на дальний угол, где, предусмотрительно расположившись подальше от сцены, уже сидели Анюта, Павлик и его девушка.

– Ой, мы так и не познакомились, я – Оленька!

Она так и сказала: «Оленька». Оленька и Павлик, омайгод. Из какого шоколадного яйца она вылупилась?

Девица оказалась пухлой ненатуральной блондой, ростом метр-с-кепкой, восторженной, болтливой и деятельной, как енот-полоскун. Она представилась психологом и с ходу предложила нам с Анютой семейную терапию со скидкой, начисто игнорируя наше синхронное заявление, что мы не семья. Явно из тех счастливцев, которые умеют непринужденно игнорировать реальность.

Я поинтересовался, где в Стрежеве учат на психологов.

– О, тут главное – призвание, – загадочно ответила Оленька.

Я догадался, что в психологи она себя произвела honoris causa [48], единогласным консенсусом церебральных тараканов.

– Я просто вижу, понимаете? Вижу людей, понимаю их. Я обязана им помогать, это мой долг! – щебетала девица. – Вот Павлик, – она наклонилась к нам с Анютой, понизив голос, – он весь такой брутальный, вау, настоящий мачо, но при этом удивительно стеснительный, вы не поверите! Это такая прелесть!

Мы с Аней переглянулись.

– Вот вы, Антон, – беспечно продолжала Оленька. – Вы тоже немножко брутальный, почти как Павлик…

С Анютой внезапно случились судороги лица, она закрыла его ладонями и, отвернувшись, вздрагивала плечами.

– Вы так похожи, вы не родственники? Я бы предположила какую-нибудь романтическую историю о потерянных братьях, но на самом деле, я знаю, – звезды непременно сводят вместе духовно близких людей. Я уверена, в глубине души вы такой же тонкий романтик… Вы кто по гороскопу? Знаете, я еще и неплохой астролог…

Анюта, сдавленно извинившись, покинула нас. Из кустов, в которые она удалилась, донеслись странные звуки – то ли кого-то душили, то ли кого-то тошнило, то ли кто-то безуспешно пытался не ржать в голос. Павлик завороженно смотрел Оленьке в обильное декольте и периодически клал ей руку то на плечо, то на колено. Фиксировал факт обладания. Весь его вид говорил: «У меня есть девушка! Я ее трахаю!» Что она там при этом говорит, его ни в малейшей степени не волновало. Идеальная пара.

Я мрачно слушал этот бред, кивая невпопад, и думал, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Надо было Павлику еще при первой встрече вломить и тем закрыть, как говорят эти психологи, гештальт. А теперь я обречен смотреть, как его распирает от самодовольства, и слушать щебетание незатыкающейся Оленьки. Обнаружив в пределах досягаемости бутылку водки, я подтянул ее к себе, набулькал полстакана и, никому больше не предлагая, молча засадил без закуски. Стало немного легче, тарахтение девицы как-то отдалилось, сливаясь с шумовым фоном застолья. Там кто-то уже произносил бодрые тосты, звенели стаканы и разносили первые порции шашлыка. На сцене уже другой бард запевал унылым козлетоном в ля миноре что-то про звон мечей и вороний грай, но, к счастью, на нашем краю стола этого мечезвона было почти не слышно.

Анюта вернулась красная и с потекшей тушью, пришлось идти к реке умываться. Оленька решила, что у нас проблемы в отношениях, и начала настойчиво предлагать индивидуальную психотерапию, причем почему-то мне, интимно прислоняясь мягким бюстом. Павлик инстинктивно забеспокоился и заерзал. Меня начало подташнивать – то ли от водки на голодный желудок, то ли от этого блядского цирка, – и я пошел за Анютой. Она сидела в темноте на мостках над рекой и отмахивалась от настырных комаров, я принес из палатки куртку, накинул ей на плечи и присел рядом. Мы сидели и молчали. Над рекой догорал последним красным краешком закат, от лагеря доносились отголоски пения, хохота и залихватских тостов. Слов издалека было не разобрать, но интонации брызгали истерическим позитивом. Люди дорвались до праздника.

– Ань, а помнишь последний нормальный день? – спросил я ее.

– Ну… так, – ответила она неопределенно, – знаешь, в последнее время все как-то смешивается, что ли…

– Ты тогда позвонила мне ночью и попросила срочно приехать. Я никогда не спрашивал, но…

– Антон! – резко оборвала меня Анюта. – Если ты хоть чуть-чуть дорожишь нашими отношениями… Если ты хочешь оставаться моим другом… Никогда! Слышишь? Никогда не спрашивай меня об этом!

Она неожиданно вскочила, чуть не упав в реку, – я придержал ее за локоть, но девушка вырвалась и, не оглядываясь, ушла в сторону лагеря. Что там говорил Александр Анатольевич? Не настаивать на ответе?

Ну ок, не буду.

Посидел немного, тупо пялясь в темноту над водой, и пошел обратно к столу. Почти непьющая Анюта внезапно накидалась и теперь громко хохотала над какими-то тупыми сисадминскими анекдотами Павлика, обнималась с Оленькой и порывалась плясать под очередного барда. За столом царило безумие чумного пира – все были очень пьяны, чрезмерно шумны и веселились с каким-то надрывом, как в последний раз. Раззявленные рты, красные потные лица, выпученные глаза, громкие бессвязные рассказы, перекрикивание соседей… Где-то начиналась пьяная драка, участников растаскивали, но они успели расквасить друг другу носы. Я остро чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Надо было либо добирать градус, чтобы влиться в компанию, либо уходить, но я не сделал ни того ни другого – пить больше не хотелось, а оставить пьяную Аню без присмотра я боялся. Снял с мангала забытый и уже начинающий подгорать шашлык, нагреб с блюда резаных помидоров и хлеба и пристроился в сторонке с отстраненно-доброжелательным видом, как антрополог на племенном празднике ритуального каннибализма.

Павлик начал показывать, что он наснимал сегодня, тыкая всем под нос камерой, но никто не обращал на него внимания. Я взял у него камеру, вынул карту памяти и вернул, но он этого даже не заметил, мгновенно переключившись на что-то другое. Забытая им Оленька прижималась к Анюте, ненавязчиво оглаживая ее по попе. Какой у нее, однако, широкий спектр жизненных интересов!

Я решительно пресек поползновения Оленьки, которая, ничуть не расстроившись, потащила из-за стола Павлика. Благодаря своему таланту он грозно выглядел пьяным в жопу, хотя на самом деле был просто пьяненьким в попочку.

Они скрылись в ближайшей палатке, которая стала ритмически колыхаться под страстные причитания: «Давай, давай, ты такой брутальный! Ты так классно это делаешь! У тебя такой большой…» – интересно, она и во сне не затыкается? Впрочем, все были пьяные, и всем было плевать. Из-за стола то и дело выбирались парочки и уходили раскачивать палатки или трясти кустами. Я осторожно приобнял одиноко хохочущую неизвестно над чем Анюту и повел к реке, деликатно обходя самый остервенелый совокуплеж.

Радуясь, что поставил палатку далеко от этого балагана, уговорил девушку на ночное купание, и мы плескались в темной прохладной воде, пока она не замерзла и не протрезвела.

– Уф, спасибо, что забрал меня оттуда, – сказала Анюта, дрожа и завернувшись в полотенце. – Прямо не знаю, что на меня вдруг нашло. С первого курса столько не пила.

– Еще искупнешься?

– Нет, хватит, уже отпустило. Пойдем в палатку, меня надо согреть…

Некоторое время спустя мы лежали разгоряченные и голые, переплетя конечности, и приходили в себя.

– Так странно стало жить… – задумчиво сказал Анюта. – Не всегда понимаю, где я и зачем. Пытаюсь вспомнить – но воспоминания путаются. Иногда помню то, чего не было, иногда – забываю очевидное. Не могу восстановить последовательность событий – как понять, что за чем происходит, если все время тот же день? Кажется, что следствия опережают причины…

– Мироздание, крутясь на месте, протирается до дыр, – припомнил я слова Вассагова.

– Но все равно это лучше, чем…

– Чем что?

– Чем всякое другое. Давай спать, что ли? Ох, будет у меня утром голова болеть…

– Ложись, я сейчас покурю и тоже лягу.

Анюта завозилась, заползая в спальник, а я вылез с сигаретой. В ночи цвиркали какие-то насекомые, в реке плескала рыба, шум пиршества в лагере практически затих, только доносились изредка какие-то пьяные вскрики – в кустах кого-то то ли били, то ли ебли.

На голую спину немедленно начали пикировать завывающие комары. Я достал из рюкзака зеленую змейку цыганской спирали, запалил от зажигалки, раздул огонек, аккуратно пристроил на камушек у полога так, чтобы не прожечь ткань. От прессованной травы в палатку потянуло сладковатым приятным дымом, комары набрали высоту и барражировали там, навязчиво гудя, но не снижаясь. Мне стало интересно – уже наступило новое сегодня, или все еще старое? Лезть в куртку за телефоном было неохота. Я докурил, погасил окурок, прикопал его в землю и полез в спальник.

Мне приснилась большая комната с задрапированными темной тканью стенами. Круглый деревянный стол, свечи в бронзовых подсвечниках, пыльные бутыли зеленого стекла, какие-то расписные кубки. Вокруг стола на резных массивных стульях сидели люди. Я с удивлением узнал Кеширского, который был одет как настоящий реконструктор, – в расшитый голубой кафтан, синие шелковые порты и алые сапоги с загнутыми острыми носами. На лице его, всегда безупречно выбритом, сейчас красовалась небольшая курчавая бородка, о кубок постукивали перстни, но при этом на голове был разноцветный треххвостый шутовской колпак с бубенчиками. Рядом с ним, вальяжно раскинувшись, расположился Председатель, имени которого я так и не запомнил, – он косплеил купца первой гильдии. Прилизанные волосы, окладистая борода, сюртук с искрой, белая жилетка с золотой цепочкой часов, смазные сапоги – только по хитрому прищуру глаз и узнал. Третьим, в полупрофиль ко мне, сидел незнакомый архиерей, в ниспадающем черном облачении с массивной драгоценной панагией и высоком клобуке с блестящим крестом. У него было неожиданно неприятное лицо с уродливым шрамом через левую щеку, который перекашивал рот в сардонической кривой ухмылке. Четвертый был ко мне спиной, и из-за высокой спинки стула я видел только рукав кожанки да лампас галифе. Я смотрел на происходящее со стороны, как в кино, осознавая, что вижу сон, и удивляясь символизму происходящего.

– Изловлен ли колдун? – спросил служитель культа носителя кожанки.

– Да, владыко, сейчас доставят, – голос был знакомый, но я не успел вспомнить, где его слышал. Хлопнула дверь, и в комнату вошел генерал Петрищев, одетый в военную форму времен РККА. На синих кавалерийских петлицах его френча красовались два ромба. Генерал – или, если судить по петлицам, комдив – вел, крепко держа за плечо, уродливого карлика в малиновой пиджачной паре. Злое морщинистое лицо его кривилось от боли, руки были связаны за спиной. Спутать его с кем-то было бы сложно – передо мной был Аполлион Адимус, учитель искусства реальности.

– Вот он, владыко. Скрывался у полюбовницы, привести ее?

– Да, не сочтите за труд.

Петрищев кивнул, усадил карлика на стоящий в стороне стул, для чего его пришлось приподнять – коротенькие ножки болтались, не доставая до пола, – и вышел.

– Ты сие учинил, ворожей поганый? – спросил священник строго. – Признайся – и будешь спасен.

– В жопу иди, поп, – гордо ответил Аполлион, – сами пукл полный город развели, а я виноват? Я-то просто денег заработать хотел…

– Не мы развели, – сказал тот, что в кожанке.

– Не вы, так хозяин ваш, – ощерился на него карлик, – один черт. Вот насосутся они, окрепчают – что делать будете?

– Сгинешь ведь, ворожей, – сурово сказал священник.

– Все сгинут, поп! В хорошей компании и в петле веселее!

– Да не он это, – сказал вдруг Кеширский, – не он…

– Молчи, скомороше, – оборвал его архиерей, – ты и сам не без греха здесь. Кто колдуна во град привел, не ты ли?

– Ой, я вас умоляю! – отмахнулся Кешью. – Он потешный. И не он это, говорю вам. Куда ему…

Хлопнула дверь, и Петрищев, держа за голый локоть, завел в помещение Крыскину. В короткой ночнушке и кружевном белье, на ногах – тапочки в виде зайчиков. Лицо ее было пустым и бессмысленным, стеклянные глаза смотрели сквозь собравшихся.

– Любовница его, – с удовлетворением сказал кожаный. – В шкафу у нее прятался, промежду белья, аки моль.

– Ты ее разума лишил, колдун? – спросил священник.

– Вы так и не поняли, – мелким противным смехом засмеялся карлик, – не было там никакого разума.

– Поди сюда, тварь Божия, – архиерей поманил пальцем Крыскину, и она, так же глядя мимо него в пустоту, сделала несколько шагов вперед.

– И верно, пукла это, – сказал он, поглядев пристально в пустые глаза, – не брезглив ты, колдун, однако, – с пустой тварью грешить.

– Предрассудки это, – отмахнулся карлик, – суеверия! Не через это место они высасывают.

– А так сразу и не скажешь, – удивленно прокомментировал Кеширский, без смущения похлопав полуголую женщину по слегка обвисшей ягодице. – Обычно они попроще как-то.

– Они ж как комары, – ухмыльнулся Аполлион, – эта вон даже талантец себе насосала. Велика сила массмедиа! А все этот ваш…

Все обернулись ко мне, и я, как это бывает во сне, внезапно понял, что стою на полу в одних трусах, как заснул в палатке. Было неловко и странно.

– Что, Антон, не спится? – Развернувшийся на стуле в мою сторону носитель кожанки оказался Александром Анатольевичем.

Я хотел ответить, что как раз сплю, но говорить почему-то не мог, только пожал плечами.

– Чужак… – неопределенным тоном сказал священник. – Зачем ты приблизил его, скомороше?

– Эх, Антоша, вечно ты берегов не видишь! – укоризненно покачал головой Кеширский. Бубенчики на его шапке мелодично звякнули. – А ведь такой талантливый мальчик…

– Может, его… Того-этого? – непонятно, но довольно зловеще спросил Председатель. – Чего он везде лезет-то? Мальчик-хренальчик…

Вот сука! Попадись мне теперь…

– Он полезен, – возразил Александр Анатольевич, – вот подсказал, где колдуна искать… Правда, Антон?

Я по-прежнему не мог говорить, так что ничего и не ответил. Даже во сне я не испытывал большого желания быть полезным.

Я вам не витаминный салат.

– Проснись, проснись, Антон! – Я открыл глаза, но ничего не увидел. В палатке было темно, сильно пахло сладковатым дымом, а меня трясла за плечо Анюта. – Да проснись ты, мне страшно!

Она всхлипывала и дрожала, я на ощупь обнял ее за плечи и прижал к себе. Щеки ее были мокрыми от слез.

– Мне приснился жуткий сон, – сказала она, отдышавшись, – такой реальный…

– Успокойся, уже все, я с тобой, это просто сон… Расскажи, станет легче.

– Мне приснилось, что я умерла.

– Э… Ну… – Я не нашелся, что на это сказать.

– Массовые похороны, городское кладбище, десяток гробов в ряд, мэр весь в траурном. Толкает речь «потеряли молодых и лучших, город никогда не забудет…». Я смотрю как будто со стороны, издалека, но отчетливо вижу себя лежащей в гробу, на лбу у меня эта дурацкая бумажная лента, в руках свечка… Идет мелкий дождь, и все мокрые, и я в гробу мокрая. А потом вышел жуткий священник, весь в черном, на лице рваный шрам и ухмылка злобная… Что с тобой?

Я, видимо, вздрогнул от неожиданности.

– Ничего, просто ты так рассказываешь, что я прямо как будто сам увидел…

– Священник заговорил про жертву Авраамову и про то, что жертва принята, и кровь искупила, и теперь все будет по-другому. Все в трауре, много народу – чуть ли не весь город стоит. Я вижу – они только делают вид, что им жалко тех, кто в гробах, а на самом деле довольны. Переглядываются исподтишка, улыбки прячут, перемигиваются – вот, мол, теперь-то по-нашему все будет! И я вижу, что все они одинаковые, но пустые внутри…

А ты стоишь перед моим гробом, лицо у тебя мертвое и страшное, мертвее моего. Как будто это тебя сейчас будут хоронить. А я хочу тебе сказать, чтобы ты не убивался, что я в гробу не вся, что я еще и тут, снаружи, смотрю на тебя, но не могу… И так мне от этого стало горько и страшно, что я проснулась. Прости, что разбудила, но мне было очень плохо. Наверное, я просто лишнего выпила, да?

– Да, есть немного, – сказал я, – перебрала с непривычки, бывает. Не бери в голову.

Подозрительно пахнет дым этой цыганской спирали, и сны от него странные. Надо было, правда, в ларьке купить. Выполз покурить, заодно загасил остаток и палатку проветрил, благо комаров сдуло поднявшимся от реки ветерком. Потом залез обратно и успокоил Анюту наилучшим из доступных способов.

А утром был рыбак.

– Рыбак ушел? – спросил я, вылезая из палатки.

– Какой рыбак? – удивилась Анюта.

– Да вот, на мостках сидел утром…

– Утром? Утром ты дрых без задних ног! – засмеялась она.

– Это кто еще дрых! Это ты храпела на всю округу, а я встал вместе с солнцем… Правда, потом обратно лег.

– Я не храплю!

– Все храпуны так думают. Так что рыбак был, я с ним поболтал даже. Странный такой… Ловит рыбу и отпускает. Двух пальцев нет на руке.

– Двух пальцев? – Анюта посмотрела на меня странно: – Указательного и среднего, на правой руке?

– Ну да, – удивился я, – знакомый, что ли?

– Слышала о нем… – ответила она уклончиво и задумалась.

Глава 14

Метаморфозы региональной политики

– Доброе утро! С вами снова «Радио Морзе» и Антон Эшерский! Если бы сегодня было пятнадцатое мая, это был бы День маникюра, отражающий извечное стремление женщин выкрасить то, что нельзя выщипать. Завить прямое, распрямить вьющееся, сбрить, где растет, и нарисовать там, где не выросло. Что-нибудь проткнуть и чего-нибудь вставить. Убрать попу, но нарастить сиськи. Одеться, чтобы выглядеть голой, – и возмущаться, что все пялятся. На этом фоне странная привычка рисовать что-то на ногтях кажется довольно безобидной. Впрочем, любим мы их все равно не за это.

А в нашей студии сегодня улучшенная модель женщины в натуральную величину – Аэлита Крыскина, звезда бомонда, икона стиля и эксперт макияжа. Сегодня она будет рассказывать вам о вещах, которых я предпочел бы не знать, – за счет чего достигается разительный контраст между тем, что вы укладываете в постель вечером и что находите в ней поутру…

– Здравствуйте, мои дорогие радиослушательницы! – приторным голосочком щебетала в микрофон Крыскина. – Уберите своих бойфрендов подальше от радиоприемников, сегодня я расскажу вам кое-что о мейкапе!

Я смотрел на нее и никак не мог избавиться от воспоминаний странного сна. В халатике она была довольно-таки секси, хоть я и не люблю фитоняшек. Интересные травки цыгане от комаров пользуют…

– …И вот что я скажу вам, милые мои! – продолжала не подозревающая о моих размышлениях Крыскина. – Темные графичные брови – это вчерашний день. Новый тренд – брови небрежные, объемные, мягкие. Легонько пройдитесь тонирующим гелем – чтобы придать им объем и цвет. Затем возьмите карандаш или тени… Оставляйте некую дымку, намек на пространство, естественность контура…

Сейчас Аэлита была одета в узкое платье цвета морской волны с длинными рукавами и открытой спиной. Наверное, на женском языке оно называется каким-нибудь специальным словом вроде тех, что она тараторила в эфир:

– И я вас умоляю, девочки, – избегайте чрезмерного стробинга! Некоторые так наносят хайлайтер, что лицо сияет, как лунный диск. И конечно, используйте рыжий бронзатор для контуринга, это просто мастхэв! Но ни в коем случае не резкий, нет! Острый контуринг годится только для селфи, на свидании он выглядит вызывающе! Если вы встречаетесь, например, с банкиром, это может его оттолкнуть – они привыкли к офисному дресс-коду и минимуму макияжа. Вы своими скулами и бровями просто вызовете у него шок!

М-да… Хотел бы я посмотреть на шокированного бровями банкира. Как по мне, у них довольно крепкие нервы. И пожилые ревнивые жены с долей в капитале.

– …Высокопигментированный, не рыжит и легко наносится! – закончила свою тираду Крыскина. – Приобрести его можно…

– Но не нужно! – переключил я микрофон на себя. – Дорогие женщины – красота в глазах смотрящего, а честность дает более устойчивый эффект в отношениях. Ведь однажды он все равно увидит вас умытой…

Я укоризненно покачал головой, глядя на презрительно фыркнувшую Крыскину, и продолжил:

– Кстати, двадцать первого августа празднуют День без косметики и макияжа. В этот день людям полагается выглядеть так, как их сотворила природа, а не рисовать на себе лицо другого человека. Даже если этот человек кажется вашему зеркалу привлекательнее…

Запустил музыку, проводил взглядом гордо дефилирующую мимо меня Аэлиту, а потом как черт меня за язык дернул:

– Любишь мужчин помельче, Крыскина?

Она как будто на стену с разгону наткнулась:

– Откуда… Да что ты знаешь о нем, ничтожество!

Забавненько…

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отчеканила стальным голосом пришедшая в себя мадам Гламур и вышла, попытавшись хлопнуть дверью. Нет, не зря там доводчик стоит, а то давно бы расколотили… Нервные все какие-то.

Интересные, однако, сны снятся от цыганских спиралей!

…His new way of lovin’

Has made me his slave…[49] —

наяривали свинговый кавер на вечную тему «Ореховые Зипперы», а я вышел в аппаратную и достал из сумки ноутбук.

От долгого неиспользования он разрядился, пришлось искать зарядку… Надо же, когда-то жить не мог без этой машинки: то пишу, то читаю, то игрушки… А сейчас – уже и не помню, когда в последний раз включал.

Вставил в слот карточку из камеры Павлика. Снято было неплохо, не без драматизма, вполне можно нарезать недурной клип или репортаж, но меня интересовал один момент – когда стреляет пушка. Я прогнал его на замедленной, потом покадрово – и нашел-таки.

Павлик снимал в три четверти, под углом к стене, с какого-то возвышения. Камера давала приличное приближение, то ли со штатива, то ли с опоры – картинка почти не дрожала. Пушка медленно выплевывала огненный сноп – на покадровке были видны даже клочья пыжа, разлетающиеся в стороны, – потом все окутывалось клубами плотного белого дыма, из которого выезжало отброшенное отдачей орудие, деревянный лафет с силой ударялся в набитый на площадку упор, ствол подлетал вверх… И вот здесь, гоняя по кадру вперед-назад, я нашел тот, где изображение раздвоилось – как на пленочных фотоаппаратах при двойном экспонировании. Площадка одновременно осталась на месте и накренилась на подломившейся опоре. На остановленном изображении опору закрывала стена, но вместо одного четкого края площадки было два размытых – прямой и под углом. Это можно было увидеть, только высматривая специально, это выглядело как случайный дефект записи, это никто не принял бы за доказательство, но мне было достаточно. В тот момент что-то все-таки произошло.

На переданной Павликом флешке оказался всего один крохотный текстовый файл. Кафе «Палиндром» в базе предприятий города отсутствовало. В помещении по указанному адресу числилась швейная мастерская, потом одежный бутик «Веселые ребята», потом – никого.

Забавненько.

Чото, отдежурив прошлый вечер за меня, сегодня отпросился в утренний загул, так что новостной блок остался на мне. Я подвинул к себе распечатку заголовков и включил микрофон:

– «Фермеры провели чемпионат по метанию коровьих лепешек» – ну хоть не по поеданию…

«Казаки объявили войну покемонам» – чур я за покемонов!

«Прошел очередной этап чемпионата мира по битью ногами в стену» – да, у меня тоже вопрос: «Почему не головой?»

«Папа римский призвал уважать геев и транссексуалов» – я пропустил, его Бог уже извинился за Содом и Гоморру?

«Ученые открыли, что порнография меняет работу мозга» – боюсь даже представить процедуру исследования…

«Гендерные активистки постановили, что перебивание любой женщины является микроагрессией» – господи, они же теперь никогда не заткнутся!

«В Нидерландах открылся банк экскрементов» – интересно, проценты по вкладу высокие?

В студии объявился вернувшийся Чото, я собрал ноутбук, помахал ему рукой, получив в ответ гримасу недовольства, и вышел на улицу. Меня ждала стрежевская городская дума. Последнее место, где хотелось бы провести день, но я обещал Анюте. Выйдя на улицу, поколебался и все же сделал крюк к памятному углу. Кафе «Палиндром» там, в полном соответствии с официальной информацией, отсутствовало. Пыльные стеклянные двери с выцветшим на солнце объявлением «Аренда» – и номером телефона. Прислонившись лицом к грязному стеклу и загородившись ладонями от света, я кое-как заглянул внутрь – никакой барной стойки, на полу кучей свалены одежные вешалки, по стенам – зеркала и в углу – кабинки для переодевания. Все в целом имеет весьма заброшенный вид. Я достал мобильный и набрал номер с объявления. Долгое время никто не брал трубку, потом недовольный мужской голос ответил:

– Алло, кто это?

– Я по объявлению об аренде помещения по адресу: Блаватской, сорок два…

– Аренде? Какой, на хер, аренде? – злобно сказали в трубке.

– Коммерческая недвижимость по адресу: Блаватской, сорок два, вам принадлежит, гражданин? – Я подпустил в голос официальной суровости.

– Ну, как бы это… Типа того, – недоверчиво ответил телефонный голос. – У меня все уплочено!

– Как давно помещение пустует?

– Ну, это… – Бывший арендодатель задумался. – Как эти два гомосека съехали, так и стоит. А вы кто, пожнадзор?

– Когда это было?

– Ну, год или чуть больше… Да, в мае прошлого года они съехали. За месяц предупредили, расплатились, нормальные ребята, хоть и пидоры. А что?

– Так кому помещение сдавалось?

– Ну, два «пра-ативных» снимали половину под магазин одежды для таких же, но недолго – инвестор их разлюбил, и они закрылись. До них швейная мастерская была, они целиком занимали, но потом дела у них пошли не очень, и в переднюю часть с витриной они пустили этот бутик, поделили аренду. А я и не против, мне-то все равно, лишь бы платили.

– А до того?

– До того – просто квартира. Я ее выкупил и переоборудовал. Все разрешения оформлены! Хорошее место, а давно пустует, я уже два раза цену снижал… Так вы с какой целью интересуетесь?

– Благодарю за сотрудничество, гражданин! – сказал я сурово, чтобы отбить желание перезванивать, и нажал «отбой».

Забавненько.

На входе в монументальное здание в стиле имперского классицизма промеж толстых кирпичных колонн маялся Павлик с камерой и штативом.

– Опаздываешь! – сказал он недовольно.

– Не рановато ли задембелевал, голуба? – осадил его я. – Командир не опаздывает, командир изволит задержаться.

– Нет-нет, я ничего! – засуетился Павлик. – Просто там уже начинается…

Лучшее место для съемки уже застолбили телевизионщики. Они смотрели на нас презрительно и здоровались через губу, но мне было плевать. Я даже Крыскину уважал больше, чем этих дармоедов, – она хоть как-то пыталась крутиться, а телепузики сидели на попе ровно и плевали в потолок. Потеряв федеральный эфир, даже не пытались заполнить возникший медийный вакуум, уныло транслируя выступления мэра и заседания гордумы вперемежку со старыми сериалами и кино из архивов. Людей, которые это по доброй воле смотрят, можно использовать в приусадебном хозяйстве для отсоса септиков.

– Антоша, мальчик мой, что ты тут делаешь?

Ну надо же, Кеширский. Весь в строгом и сером, но под официальным пиджаком оранжевый галстук, с которого корчат забавные рожицы маленькие наглые джокеры в шутовских колпачках. Кешью обычно не светится в политикуме, но по местным меркам он вполне себе медиамагнат – кроме нашей радиостанции, ему принадлежит и региональный телеканал, и даже областная многотиражка «Стрежевский вестник», корреспондентом которой числится Анюта.

– Ну, Дрей Дреич, мы все ж какая ни есть, а пресса…

– Ах, Антон-Антон, – покачал головой Кешью, – вечно ты не понимаешь границ своей компетенции…

Укоризненно покачав головой, он направился к первому ряду и уселся там. Ну надо же, сегодня, кажется, действительно будет что-то интересное…

– Мы ведем свой репортаж из зала заседаний городской думы, – затараторила бодрой скороговоркой телебрюнетка – говорящая голова канала «Стреж-ТВ».

Пожилой красноносый оператор профессионально-небрежно контролировал камеру, флегматично глядя одним глазом в экранчик, другим – в декольте ведущей.

– Сегодня анонсировано обсуждение ряда давно ожидаемых законопроектов… – заливалась она, – на заседание приглашены глава города и наиболее уважаемые представители общественности…

Чото, ведомый эманацией нижних чакр, как-то подкатывал к этой теледиве. И даже, если не врет, успешно. Но долго не выдержал: «Мыслит пятисекундными синхронами, всегда смотрит в воображаемую камеру и даже в постели старается занять выгодный ракурс. Трахаешь, как в прямом эфире…»

Депутаты устраивались на своих местах и со скрипом натягивали на себя амплуа законодателей. Откуда они взялись – удивительная загадка. По идее, их когда-то выбирали, на каких-то выборах… Но как удалось провернуть эту процедуру, если они все на одну харю? Как избиратель вообще мог понять, за кого он голосует? Верстальщик бюллетеня мог расставлять их портреты в произвольном порядке или вставить всем один – никто бы не заметил разницы.

Каждый раз, видя их оловянные глаза и кирпичные лица, утверждаюсь в своем атеизме – Бог мог собрать в одном помещении столько мудаков только с одной целью. И если сюда до сих пор не шарахнул даже самый завалящий метеорит, то можете не рассказывать мне о божественной справедливости.

– О, и ты тут? – Славик хлопнул меня по плечу. – Пойдем, в буфете неплохой коньячок, а они еще минимум полчаса не начнут, мэр задерживается.

Я огляделся – Павлик удачно пристроился с камерой в боковом проходе и увлеченно снимал общие планы зала и герб города – пушка, река и какое-то неопознаваемое зоологическое недоразумение. С лапками. Он явно и без меня не заскучает, а если и заскучает – хрен с ним.

В буфете было умеренно людно – пиджачные спины депутатов совершали предзаседательный разминочный подход к снаряду. Видимо, коньячок и правда неплохой.

– Чем больше выпьет политолог – тем меньше выпьет депутат! – заявил Славик, вставая в короткую очередь.

– Что тут будет-то сегодня? – спросил я без особого интереса.

– А ты не в курсе? – удивился он. – Чего тогда пришел?

– Анюта попросила, – признался я. – Оператора ее выгулять. У нее теперь видеоблог, поди ж ты…

Славик огляделся и, понизив голос, сказал:

– Сейчас, отойдем за столик, я тебе расскажу.

Мы взяли по соточке коньяка и по бутерброду с красной рыбой, отчего я окончательно почувствовал себя в театре.

– Ну и какой же вопрос будут обсуждать при таком ажиотаже? – спросил я, когда мы отошли к угловому столику. Столики тут были стоячие, как на вокзале. Видимо, чтобы депутаты не задерживались надолго.

– Не поверишь, – засмеялся Славик, – основной вопрос философии!

– «Где взять денег»? У всех знакомых философов основным был он.

– Нет, – Славик от души веселился, подтверждая мою догадку, что это не первый его визит в буфет сегодня, – вопрос первичности материи и сознания!

– Тогда ты прав. Не поверю. Материя для них – это то, из чего шьют штаны, а сознание – то, что можно потерять после удара по голове. Они не могут сравнивать столь разные категории.

– Их непонимание не меняет философской сути проблемы, – заметил Славик, – хотя ты прав – для них этот вопрос все-таки о деньгах. Но для них любой вопрос – о деньгах.

– Можно как-то поконкретнее, коньячных дел философ? – взмолился я. – А то я как будто пришел в оперу, а либретто не дали. То есть мало того, что орут громко, так еще и непонятно ни хрена…

Славик, хихикая, блестя глазами и поминутно порываясь к стойке за добавкой, объяснил мне, что в городе, по его выражению, назрел «буржуазный переворот». Ему, как политологу, это необычайно любопытно. Оказывается, я совершенно не представлял себе, как функционируют власть и бизнес в сложившихся обстоятельствах. Возможно, потому, что в медийно-информационной повестке городские власти твердо придерживались политики «позитивного игнорирования». Каждый горожанин знал, что, если выехать из города, например, на юг, то через какой-то час въедешь в него обратно с севера – и, разумеется, наоборот. Но максимум, что он мог услышать в речи мэра, так это: «временные сложности с логистикой». Удивительно, но это работало.

– Люди – существа стайные, – вещал Славик, – они склонны ориентироваться на поведение окружающих, а не на собственные наблюдения. Знаменитый эксперимент Аша [50] показывает, что семьдесят пять процентов согласится даже с заведомо абсурдным мнением, если его публично поддерживает большинство окружающих. Поэтому, если вокруг транслируется поведение «все нормально», то очевидная ненормальность легко игнорируется.

Я и сам обращал внимание, насколько обыденно и спокойно идет жизнь в городе. Большинство людей всегда живет изо дня в день, не особенно замечая разницу между ними. Некоторая навязчивая определенность будущего, имеющая место в нашей ситуации, их даже успокаивает. Люди любят рутину и стремятся к ней, всячески избегая изменений. Но Славик раскрыл мне глаза на некоторые практические детали.

Оказывается, складские запасы магазинов каждое утро становятся ровно такими же, какими были на ту первую полночь, между двенадцатым и тринадцатым числом, сколько бы товаров ни было продано за день. Но на деньги это правило почему-то не распространяется. Деньги вообще мистическая субстанция, живущая по своим законам. Торговцы радостно богатели бы на нулевых затратах, если б не Губернатор, который ввел принудительное регулирование, изымая все, кроме торговой наценки, в городской бюджет.

– Это позволило не обрушить экономику города, избежать сверхконцентрации денег, оставить рынок фермерам, поддержать тех, кто лишился источников дохода, – объяснял Славик. – Вот, например, градообразующее предприятие ЗШШиКК – Завод шагающего шасси имени Карло Коллоди. Он не может отправить свои ходули заказчикам и рассчитаться с рабочими. Тысячи фактических безработных. Но на эти деньги город занимает завод какой-то производственной синекурой вроде лавочек и урн, и тот выплачивает зарплаты. Это только один пример, а их множество… У Губернатора довольно разумные методы регулирования, но это планово-распределительная экономика.

– Не все этим довольны? – сообразил я.

– Именно! – Славик ловко допил мой коньяк, но я не стал возмущаться, мне было интересно.

Оказалось, что в верхушке городских капиталистов вызрела антигубернаторская фронда. Сегодня она готова выступить открыто, требуя изменить городское устройство в свою пользу. Они считали, что Губернатор покушается на их святое право собственности и возможность неограниченно зарабатывать.

– Слушай, – удивился я, – зачем им еще деньги в нашей ситуации? Ну сколько вообще можно потратить за один день?

– А за одну жизнь? – засмеялся моей наивности Славик. – Самые богатые люди мира имеют капитал, который нельзя потратить в принципе. На свете нет такого количества товаров и услуг. Но ведь это не мешает им посвятить жизнь его увеличению? Этак ты договоришься до полной крамолы – зачем, мол, вообще капитализм, если человек не может спать более чем на одной кровати, ездить более чем на одной машине и сожрать больше, чем влезет в пузо? Да вы, батенька, утопический коммунист! Сен-Симон Фурьевич Руссо! – Славик погрозил мне пальцем и устремился к буфету, а я задумчиво побрел обратно в зал.

Судя по нарастающему шуму, там уже начиналось шоу.

На трибуну поднялся прибывший наконец мэр. Вид у него был еще более встрепанный и помятый, чем обычно. (Глава города славился тем, что даже самые дорогие костюмы смотрелись на нем так, как будто он надел их задом наперед.) Небольшого роста, лысоватый, пузатенький, брылястый, с глазками блудливыми и бегающими, мэр был мне несимпатичен. Говорят, это взаимно. Впрочем, лично мы не общались, так что и черт с ним.

– Здравствуйте, господа депутаты! – сказал он. – Я рад приветствовать законодательную ветвь городской власти и надеюсь, что она нам сегодня по-настоящему законодаст!

В зале вежливо похихикали начальственной шуточке, мэр раскланялся, покинул трибуну и уселся в президиуме. Но скромно, с краешку. Как бы подчеркивая, что он, власть исполнительная, – тут гость. Рядом с ним оказался давешний лидер православных коммунистов Порфирий Дидлов, и они, два лысых пузатых коротышки в плохо сидящих костюмах, выглядели разлученными в детстве уродливыми близнецами. Следующим скромно сидел управляющий городского банка Самуэль Беритман, имеющий внешность, соответствующую национальности. Он старательно делал вид, что его тут нет. Следующий стул занимал субъект с квадратной головой и узкими плечами, отличающийся сломанным носом и неприятным видом. Он периодически пронзал меня лютым ненавидящим взглядом, хотя я видел его первый раз в жизни – впрочем, как и остальных членов президиума. Не могу похвастаться включенностью в местный политический бомонд.

– Внимание, господа депутаты! – на трибуну вышел спикер думы господин Базин. Не знаю, как его по имени, потому что в местной прессе его только так и именуют – «господином». – Я предлагаю начать это заседание с принятия законопроекта о… – Он заглянул в бумажку и прочел с видимым затруднением: – Об утверждении права изначальной собственности на предметы материального респавна…

В зале воцарилась задумчивая тишина. Похоже, не я один не понял, о чем идет речь.

– Я попрошу прояснить этот вопрос нашего научного консультанта. Профессор, прошу!

На трибуну неохотно поднялся Сергей Давидович. Вид у него был усталый и потерянный.

– Академик Маракс, научный директор Института общефизических проблем, – представил его спикер. – Профессор, депутатам требуется ваша консультация по очень важному вопросу, поэтому мы решили сократить обычную процедуру с письменным запросом и письменным же заключением. Тем более что вопрос простой.

– Да-да, в меру моей компетенции… – сказал ученый тихо.

– В микрофон, если не сложно, – попросил его Базин. – Вопрос следующий: известно, что некоторые предметы материального быта, в частности складские запасы магазинов, каждый день… хм… как бы возобновляются. За неимением подходящего термина мы использовали слово из области игровой индустрии – «респавн» [51].

Рядом со мной плюхнулся благоухающий коньяком Славик.

– Тише, Слав, интересно же, – прошептал ему я. – Ты чего не слушал начало?

– Униформисты не аплодируют клоунам, – ответил Славик. – А я в этом шапито вроде работника сцены…

– Так вот, – продолжил спикер. – Является ли респавненный предмет тем же, что и изначальный? Или это уже другой предмет? Я понятно изложил вопрос, Сергей Давыдович?

Маракс достал из кармана очки, из другого кармана – тряпочку, протер стекла и снова убрал очки в карман.

– И этот вопрос кажется вам простым? – спросил он удивленно.

– Ну, скажите просто – да или нет.

– Является примерно в той же мере, в какой вы, господин спикер, являетесь тем же человеком, каким были вчера.

– С утра я видел в зеркале себя, – засмеялся Базин.

– Понимаете, – сказал профессор устало, – это один и тот же смысловой материальный объект. Та же, если угодно, учетно-складская товарная единица. Состоит ли он из тех же атомов и молекул, из которых состоял изначально? – Скорее всего, нет. Но и вы, господин спикер, не состоите из тех же клеток, что вчера, – человеческий организм непрерывно обновляется. Однако я удивлен, что вы пригласили меня ради этого. Неужели именно этот, крайне малозначимый, нюанс представляется вам важным в сложившихся обстоятельствах? Вы разве не понимаете, что ситуация изменилась? То, что казалось сначала досадным недоразумением и временным затруднением, на наших глазах превращается в катастрофу. Поймите, это не новые жизненные обстоятельства, которые надо использовать, это стихийное бедствие, требующее экстренного реаги…

Звук пропал – профессору отключили микрофон. Он несколько секунд продолжал говорить, неслышно шевеля губами, но потом махнул рукой и сошел с трибуны.

– Регламент, регламент! – провозгласил спикер. – Благодарим профессора за исчерпывающее пояснение!

Маракс некоторое время растерянно топтался у трибуны, потом Славик неожиданно сорвался с места, трусцой подбежал к нему, что-то сказал, нежно взял под локоток и повел к нашим боковым местам. Ученый кивнул и послушно пошел с ним.

– Итак, господа депутаты, – гремел в микрофон Базин, – наука неопровержимо доказала, что респавнящийся товар – это тот же самый товар. То есть это товар, закупленный собственником для дальнейшей реализации, поэтому я рекомендую принять законопроект, утверждающий на него право собственности изначального владельца. И собственность эта неотъемлема так же, как и любая другая!

– Эти люди делят судовую кассу на тонущем корабле, – грустно сказал профессор, которого Славик усадил рядом с нами. – Я лучше вернусь в институт.

– «Эффект Даннинга – Крюгера», – вспомнил я. – Это когда долбоебы не могут понять, что они долбоебы. Потому что они долбоебы.

– Подождите, проф! – сказал, панибратски приобнимая его за плечи, поддатый Манилов. – Давайте подождем, чем закончится. Разве вы не любите цирк?

– Не очень, – признался профессор. – Даже в детстве не любил. Шум, запах, громкая музыка… Но я готов потерпеть при одном условии.

– Каком?

– Он, – Маракс показал на меня рукой, – даст мне эфир на своем дурацком радио. В прошлый раз я, увы, был связан определенными… хм… обязательствами. Но мне кажется, они утратили силу в связи с… Утратили, в общем.

– Может, оно и дурацкое, – обиделся я. – Но другого-то у вас нет. Ладно, договорились, жду вас утром в студии. А теперь дайте послушать.

– Если вопросов больше нет, предлагаю перейти к голосованию, – закончил спикер.

– Есть вопросы! – раздался знакомый голос из зала.

Я с удивлением увидел поднявшегося с кресла Председателя. Он сменил свой сельский засаленный пиджачишко на вполне приличный костюм и выглядел на удивление солидно. Я сразу вспомнил, как мое подсознание во сне нарядило его купцом первой гильдии.

– Афанасий Парфеныч! – подскочил Базин. Так вот как его зовут, оказывается. – При всем нашем уважении к труженикам села… Это заседание думы, и право голоса…

– Да хоть лево! – рявкнул Председатель. Его было прекрасно слышно без всякого микрофона. – Вы нас за дурачков держите? Я же вижу, к чему вы ведете! Сейчас вы примете закон, что респавнящаяся жратва – ваша священная собственность, потом на нулевых затратах устроите демпинг и выдавите нас, фермеров, с рынка!

– Это называется конкуренция! – ехидно заявил из президиума тот, со сломанным носом, который все пытался во мне взглядом дырку прожечь. – Учитесь работать, а не в чужой карман заглядывайте!

– Хрененция! – Председатель побагровел. – Да ты о работе понятия не имеешь, купипродайка!

– Что это за дятел с клювом набок? – поинтересовался я у Славика.

– Фораскин, оптово-розничный олигарх, владелец двух гипермаркетов и продуктовой базы, – ответил он весело. – Людей, детям которых ломаешь руки, надо знать в лицо, Антоша!

– Уже все в курсе, да? – спросил я с досадой. – И не сломал я ему руку, просто ушиб.

– Что ты хочешь, городок маленький. И он тебе это припомнит, не сомневайся.

– Ой, баюсь-баюсь!

– Афанасий Парфеныч! Прекратите! Сядьте! – надрывался тем временем спикер. – Соблюдайте регламент, иначе мы будем вынуждены вывести вас из зала!

– Выводилка не выросла! – буркнул Председатель, но сел на место.

В наступившей внезапно тишине послышались размеренные хлопки в ладоши. Это, сидя в первом ряду, громко и нарочито аплодировал Кеширский.

– Ну, Андрей Андреич, – укоризненно сказал спикер, – вы-то чего клоунаду устраиваете? Не ожидал от вас…

– Во-первых, дорогуша, клоунада – моя профессиональная обязанность, я все-таки работник медиа, – издевательским тоном сказал Кеширский. – А во-вторых, я искренне восхищаюсь тем, как ловко вы хором игнорируете распоряжения Губернатора.

– А что Губернатор? – неожиданно нервно вскрикнул мэр. – Чуть что – Губернатор, Губернатор… А он, между прочим, всего лишь представитель федеральной власти, и где она, та власть?

– Мы здесь власть! – заявил громко спикер.

– Где-то я уже это слышал, – хихикнув, ткнул меня в бок Славик.

– Тебе весело или ты просто нажрался?

– Немного пьян, – признал он. – Но весело мне не поэтому. Где еще доведется увидеть классическую, как по учебнику, буржуазную революцию? Когда класс собственников считает, что государственные ограничения мешают ему богатеть, и готов смести институты власти! Ну разве они не прелесть что такое? Антигегель! Копрология духа!

В зале меж тем разворачивалась бурная дискуссия. Представители городского капитала – кто напрямую, а кто завуалированно – требовали передачи всей полноты власти некоему Совету уполномоченных Комитетом избирателей.

– Отличная аббревиатура! – Славик распространял вокруг себя волны веселья и спиртовых паров, профессор уныло морщился, Павлик увлеченно бегал по залу с камерой и снимал все подряд, Кеширский сидел, сложив на груди руки, и загадочно улыбался, Председатель, судя по артикуляции, тихо, но вдохновенно матерился.

– Я, конечно, ничего не хочу утверждать, – с трибуны осторожно излагал свои соображения Беритман, – и я, прошу отметить, никого ни к чему не призываю. Я просто хочу сказать, что, в силу сложившихся обстоятельств, классическая банковская деятельность со ссудным процентом стала невозможна…

Я подумал, что действительно – как ты дашь денег в рост «возьми рубль сегодня, отдай завтра два», если все время сегодня?

– Поэтому я, как представитель финансовых кругов города, считаю, – продолжал банкир, – что нынешняя распределительно-уравнительная система, введенная Губернатором, ущемляет права наиболее достойных представителей городского истеблишмента.

– Да кто он вообще такой, этот Губернатор? – вскочил со своего места Дидлов. – Поразвел ненатуралов… Какого хрена мы, лучшие люди города, должны содержать этих пукл? Лишить их прав! Разрешить их кровь и имущество! [52]

Микрофоном снова завладел спикер.

– Спокойнее, спокойнее, господа! – увещевал он разбушевавшихся депутатов. – Предлагаю на голосование постановление о переходе всей власти в городе в руки Совета уполномоченных и сразу его первый документ – Декрет о собственности!

– Утибоземой! – умилялся Славик. – Какой пафос! Какое интонирование! Просто чистый Керенский! Интересно, у него есть женское платье? Или он ограничивается бельем?

Зал шумел, депутаты пытались перекричать друг друга, выдвигая предложения одно смелей другого, – если я не ослышался, кто-то уже договорился до крепостных. Мэр, надрываясь, призывал немедленно принять постановление о введении патрулирования улиц силами лояльных Совету граждан, в целях предотвращения провокаций прогубернаторских сил. Фораскин требовал «разобраться с этой фермерской вольницей» путем введения продразверстки. Дидлов что-то кричал про поголовные проверки. В общем, очень не хватало залпа «Авроры».

Вместо него хлопнули, резко распахнувшись, двери, и в зал вошел Губернатор. Я видел его на фотографиях, но в жизни этот высокий и мощный человек с лицом римского патриция выглядел старше, более суровым и очень уверенным. Возможно, из-за двух десятков солдат в полной боевой – шлемах, разгрузках и с автоматами, – которые ровным шагом вошли в зал вслед за ним. Вел их одетый в парадную форму генерал-майор Петрищев.

– Здравствуйте, господа, – сказал в наступившей тишине Губернатор. – С большим сожалением вынужден прервать ваше заседание. В связи с введением в городе чрезвычайного положения полномочия думы временно приостанавливаются, муниципальные службы переходят под прямое управление администрации, должность мэра упраздняется. В связи с повышенной опасностью для жизни и здоровья граждан в городе вводится комендантский час. Остальные распоряжения до вас будут доведены позднее. Благодарю за внимание. Покидайте помещение организованно, не создавая давки.

– Ну, просто Пиночет! Как есть Пиночет! – горячо хихикал мне в ухо коньячными парами Славик. – Буржуазные революции всегда заканчиваются хунтой! Кстати, ты знаешь, что у него прозвище – Воевода? К слову, я теперь, кажется, безработный, это надо отметить!

В зале солдаты вежливо, но решительно изымали записи с камер у телевизионщиков и у Павлика.

Глава 15

Жареный цыпленок и Король-Рыбак

– Добрый день, с вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский в передаче «Антонов огонь». Пятнадцатого сентября мы отмечали бы День демократии! Демократия – иррациональное убеждение, что тысяча человек умнее одного, и происходит от незнания математики. На самом деле это право свободного выбора вороны, что каркнуть: «да» или «нет». Сыр она теряет в любом случае…

…Была бы шляпа,

Пальто из драпа,

А к ним живот и голова,

Была бы водка,

А к водке глотка,

Все остальное трын-трава…[53]

Когда я, посидев в баре со Славиком и Павликом, вернулся на рабочее место, в коридоре меня поймал за воротник бдительный и очень загадочный Кешью:

– Фу-у-у, Антоша, мальчик мой, ты опять явился на работу нетрезвым?

– Дрей Дреич! – Жестом искреннего раскаяния я приложил руку к желудку, где плескалось уже граммов двести коньяку. – Исключительно губы смочил! В целях профилактики респираторных инфекций!

– Смотри у меня! – Кеширский был так доволен, что даже не стал жевать мне мозг. – Антоша, запомни, пожалуйста, – сегодня не произошло ничего достаточно забавного, чтобы озвучивать это в эфире. Мы – развлекательное радио!

– Разумеется, Дрей Дреич! Не поддаваться спокойствию и сохранять панику! То есть наоборот…

– Хороший мальчик!

…Не убивайте,

Мне жизнь оставьте,

Я буду верно вам служить!

Не убивайте,

Мне жизнь оставьте,

Цыпленки тоже хочут жить!..

Славик, кстати, был того же мнения. Не о том, что я «хороший мальчик», а о том, что ничего особенного не произошло.

– Ну что вы так напряглись, бойцы информационного фронта? – смеялся он, проливая коньяк на стойку. – Вот увидите – ровно ничего не изменится. Вы что, кровопролитиев ждете? Ой, ну я вас умоляю – наш губернатор таких чижиков горстями ел!

Действительно, я, выходя из думы, ожидал увидеть, ну не знаю… Патрули на улицах, блокпосты на перекрестках, прячущееся в панике гражданское население – ну хоть какие-то признаки произошедшего военного переворота. Тщетно – горожане спокойно гуляли по улицам, а если и прятались – то только от солнца под навесами уличных кафе. Никто не собирался строить баррикады.

– Не будет никаких репрессий, люстраций и «черных воронков», – веселился над нами Славик. – Никто даже не заметит, если вы, медийные вороны, не раскаркаетесь. Не зря у вас видео отобрали….

– У кого отобрали, а у кого и камера с вайфаем, – гордо заявил Павлик. – Карточку я отдал, но у меня все на планшет уже слилось.

– Вот даже не знаю, хорошо это или нет, – засомневался я. – Может, и правда ну его на фиг…

Так что на работу я пришел слегка поддатый, но уже без революционного настроения. Что, разумеется, не помешало мне слегка поглумиться в эфире.

…Я не кадетский,

Я не советский,

Я не народный комиссар.

Не агитировал,

Не саботировал —

Я только зернышки клевал!..—

наяривал на духовых оркестр «Ленинград».

– …А шестнадцатого января, дорогие радиослушатели, мы бы отметили Всемирный день буржуазии! Это праздник тех, кто присваивает себе результаты труда других людей и на этом основании считает себя их благодетелем. Должен же кто-то есть те ананасы и жевать тех рябчиков? Но в конце концов обязательно приходит тот самый день…

…Но власти строгие,

Козлы безрогие,

Его поймали, как в силки.

Его поймали,

Арестовали

И разорвали на куски…

– Ну, что там было-то? – спросил меня Чото во время музыкальной паузы. – Чего-то Кешью такой загадочный ходит… Что в новостной блок ставить?

– Как справедливо отметил только что наш работодатель, не произошло ничего достаточно забавного для дневного эфира развлекательной радиостанции.

– Ладно, когда-нибудь и на нашей клумбе вырастет конфетное дерево, – со вздохом сказал Чото.

– Ты знаешь, что конфетное дерево называется «говения сладкая»? Говения, Чото!

– Вот зачем ты мне это сказал?

– Чтобы лишить предпоследних иллюзий на тему того, как устроен мир, разумеется. Иди, готовь новости. Без местного блока. В Багдаде все спокойно!

– Почему в Багдаде?

Никто здесь цитат не ловит, никто…

– Невелик бицепс у эксгибициониста – подался, дебил, в бодибилдинг… – разминал речевой аппарат Чото. – Интервьюер интервента интервьюировал: обладаешь ли ты налогооблагаемой благодатью?

– Итак, новости!

Колдуны сорвали выборы в Новой Гвинее…

Министр обороны принял делегацию подводников-геев…

Американцы верят, что шоколадное молоко дают коричневые коровы…

Французу не дали жениться на несовершеннолетнем ноутбуке…

В США создали вино для кошек и собак…

Чото сигнализировал городу, что где-то снаружи все еще есть целый мир и он по-прежнему абсолютно безумен, а мне пришло смс от абонента «Номер не определен»: «Антон, зайдите ко мне, пожалуйста. Вассагов».

– Посмотрите на эти фото, – сказал мне Александр Анатольевич вместо «здрасте».

На его столе лежали веером цветные, отпечатанные на принтере карточки. Я послушно подошел и посмотрел.

– Что скажете, Антон?

– Хорошо, что я не обедал, – ответил я честно.

– Вы знаете кого-то из этих людей?

– В лицо знаю… то есть знал, – поправился я. – А по имени только Архистратига, да и то вряд ли он по паспорту Евлампий. Это «Братство Рыбака»… было.

– У вас же с ними не так давно был конфликт?

– Ой, вот не надо этого, Александр Анатольевич! – поморщился я. – Это у роднолюбов был конфликт, а я так, мимо шел.

– Думаете, они?..

– Бэрримор со своим бабским табором мог их разве что сраными пеленками закидать, – отмахнулся я. – А что они так странно одеты?

На контрастных, сделанных в темноте со вспышкой фото бородатые толстяки валялись на вытертом линолеуме какой-то большой квартиры, одетые в длинные черные балахоны с капюшонами. Распахнувшееся на одном из тел одеяние открывало волосатое пузо и седые мудя.

– Такими нашли, – нейтрально сказал Вассагов. – Помещение вам не знакомо?

Я взял фото общего плана и, стараясь абстрагироваться от брызг крови на стенах и черных в свете вспышки луж на полу, стал его рассматривать. Что-то в нем было знакомое, и тем не менее готов поручиться, что я его не видел. Парадокс.

– Планировка что-то напоминает, – признался я. – Но сообразить не могу.

В небольшом помещении стояла пара портновских манекенов, столы с креплениями швейных машин, наборы швейных принадлежностей на стенах – все это имело заброшенный вид. Посредине был большой раскроечный стол, разрисованный какой-то каббалистической инфографикой, с прикрученными к нему ремнями, явно предназначенными для удержания тела.

– У них что, БДСМ-вечеринка была?

– Вы мне скажите, – Вассагов смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Опа, а при чем тут я?

– Антон, вы в прошлый раз так и не ответили – у вас есть пистолет?

Я демонстративно похлопал себя по карманам – в джинсах и футболке очевидно негде было спрятать оружие.

– Из своей знаменитой командировки вы улетали военным бортом, не проходя досмотр, – продемонстрировал отличную информированность Вассагов. – Военные были настроены к вам лояльно, у вас куча благодарностей от командования. Они вполне могли посмотреть сквозь пальцы, если бы вы взяли на память какой-нибудь… трофей.

– Александр Анатольевич, – поразился я, – шить мне массовое убийство этих извращенцев выглядит довольно странной идеей.

– Вы посмотрите на это с моей точки зрения, – очень серьезно сказал Вассагов. – У вас был с ними конфликт… Да-да, мимолетный, – отмахнулся он от моего возмущенного возгласа, – но он мог получить продолжение. Они были застрелены из весьма экзотического оружия – автоматического пистолета пятидесятого калибра. Стрелял человек, плохо им владеющий, – в маленьком помещении, почти в упор, потратил на трех человек обойму. Палил как попало, не справляясь с отдачей, – если бы не слонобойный калибр оружия, были бы выжившие.

– То есть я на подозрении потому, что не умею стрелять из пистолета?

– В первую очередь потому, что этот расстрел произошел по адресу: Блаватской, сорок два. Вы же интересовались этим объектом, не так ли? Выясняли через Ряпчикова его историю, звонили владельцу…

Ничего себе, под каким плотным колпаком я у местных спецслужб! Ну, Павлик, сука ты такая… Небось еще и трояна какого-нибудь в ноутбук засунул, мамкин хакер.

– Знаете, вы просто идеально вписываетесь в мысленный портрет главного фигуранта этой истории. Вы, случайно, не фанат короткоствола? Не считаете, что полковник Кольт сделал всех равными?

– В то, что «оружие дает право и свободу», верят только те, кто не служил в армии, – зло ответил я. – Стоишь зимней ночью в карауле на вышке, обнимаешь автомат – и прям чувствуешь, как растут в тебе право и свобода…

– Антон, понимаю ваше возмущение, – продолжал безопасник, – но ситуация чрезвычайная, а вы очевидно с ней связаны. Я пока не знаю как, но выясню, не сомневайтесь.

– Я не убивал этих любителей рыбалки! – заявил я твердо.

– Да, – вздохнул Вассагов, – я знаю. Не убивали пока.

– Что-о-о? – Я окончательно растерялся.

– Хотите зеленого чая? – Он встал из-за стола, подошел к угловому шкафу и, открыв дверцу, щелкнул клавишей включения чайника. – У меня неплохой улун.

– Чтобы любить зеленый чай, надо уметь наслаждаться тонкими оттенками отсутствия вкуса, цвета и запаха, – отказался я.

– Простите, кофе не держу, врачи запрещают.

Он положил в прозрачную сферическую чашку с двойными стенками тонкого стекла несколько скрученных комочков, залил кипятком, поставил на стол и сел. Некоторое время мы молча смотрели на то, как шарики улуна, завариваясь, разворачиваются в цельные листья. Я бы лучше коньячку сейчас всадил, честное слово.

– Прошлым вечером, около десяти часов, в полицию поступил звонок о стрельбе по адресу Блаватской, сорок два. Звонили жильцы дома напротив, встревоженные громкими звуками. По их словам, была серия выстрелов. Они выглянули в окно, но никого не заметили. Прибывший на вызов наряд увидел приоткрытую дверь, проник внутрь и в задней комнате нашел это, – Вассагов показал чашкой на фотографии. – Вызвали убойный отдел. Их эксперты сняли первоначальную картину, собрали улики, вышли на улицу ждать труповозку, но она все не ехала. Не дождавшись, они вернулись обратно и увидели, что тела отсутствуют, нет никаких следов крови, стрельбы и прочего. Исчезли все улики. К моменту нашего прибытия они уже с трудом вспоминали, что они тут делают и зачем вызвали нас. К счастью, у них оказался пленочный фотоаппарат, и в нем – отснятая пленка. Столкнувшись с ненадежностью хранения данных, многие вернулись к доцифровым технологиям, – пояснил Вассагов.

– И что же с жертвами? – поинтересовался я.

– Они были крайне недовольны, – усмехнулся безопасник, – тем, что их разбудили под утро и задают очень странные вопросы.

– То есть меня не подозревают в убийстве?

– В каком убийстве? – недоуменно поднял брови мой собеседник. – Все, слава Богу, живы.

– Александр Анатольевич, я ни хрена не понимаю, – признался я. – Так что вам от меня нужно-то?

– Антон, – сказал он задушевно и мягко, как кот, выманивающий из норы мышь, – вам явно есть что сказать, я это чувствую. Так не держите в себе!

Я подумал и решился. Надо было что-то дать Александру Анатольевичу, чтобы он отстал от меня с этим чертовым пистолетом. Ну, извини, Крыскина…

– Я, возможно, знаю, где этот беглый гуру, Аполлион Адимус. Вы же хотели его найти?

– Почему «хотели», Антон? И сейчас хотим!

– Я думаю, что он скрывается дома у Аэлиты Крыскиной, – сказал я неохотно и, не удержавшись, добавил: – В шкафу, среди трусов. Только не спрашивайте, откуда я это знаю!

Вассагов иронически присвистнул:

– Не такое, значит, и «недоступное» это ее «наслаждение»? А вы, Антон, я смотрю, времени не теряете…

– Но-но, не надо пошлости! – возмутился я. – Случайная догадка.

– Ладно, Антон, благодарю вас за сотрудничество, – удовлетворенно сказал он.

Вассагов вышел из-за стола, проводил меня до двери кабинета и, прощаясь, неожиданно сказал:

– Если это все-таки будете вы – умоляю вас, делайте контрольный! Не надо этой жестокости! – и закрыл дверь, оставив меня обалдело стоять в коридоре.

– Добрый вечер, с вами снова Антон Эшерский, и я напоминаю, что десятого января мы бы отмечали день рождения Сэмюэла Кольта, а также забавного заблуждения, что огнестрельное оружие что-то принципиально меняет. Почему-то именно его немудреное изделие – пистоль, стреляющий не один, а шесть раз подряд, – стало символом каких-то призрачных социальных преференций. Как будто возможность выстрелить шесть раз делает мир в шесть раз лучше…

На самом деле пистолет в кармане не делает тебя храбрее, умнее или свободнее. Это просто пистолет. Даже если он стреляет шесть и более раз подряд. Ну а в честь полковника Кольта мы послушаем музыкальную композицию «Я пристрелил шерифа» в исполнении Боба нашего Марли!

…I shot the sheriff but I did not shoot the deputy.

I shot the sheriff but I did not shoot the deputy…[54] —

надрывался покойный растаман Марли, изо всех сил убеждавший слушателей, что это была самооборона, а мне было обидно. Вот так думаешь, что ты такой весь из себя оригинальный и непредсказуемый, творческий и загадочный, а потом какой-то безопасник раскалывает тебя, как детсадовца.

Да, у меня есть пистолет. Пафосный «десертный орел» [55], инфернальное пуляло с калибром гаубицы, с которым можно ходить на слонопотамов, даже не заряжая. Я не попал бы из него в стену дома. Думаю, бородатый бармалейский командир, с которого я затрофеил этот пистоль, таскал его исключительно для престижа… Ну или у него был маленький член.

Я не собирался из него отстреливаться. Мне вообще не полагалось стрелять. Прозвучит глупо, но я подумывал, если что, застрелиться – видел, какие забавные познавательные штуки проделывают бармалеи с пленными. Все время, пока бородачи штурмовали базу, я таскал на поясе эту тяжеленную железяку. Оружие последнего шанса. «Главное, Антох, не стреляй с этой мортиры! – смеялся майор Коробцов. – Руку вывихнешь. Бери за ствол и лупи по лбу, больше толку будет!» Когда все закончилось и я принес пистолет сдавать, он подмигнул и сказал тихо: «Оставь трофей на память. Только никому не хвастайся, а то подумают, что у тебя член маленький…»

Пистолет мне на хрен не сдался, но я его почему-то взял.

…Reflexes got the better of me

And what is to be, must be…[56] —

как поет по этому поводу Боб Марли.

Я из него ни разу не выстрелил. Бесполезный и небезопасный сувенир, но я так и не решился с ним расстаться.

К черту, надо выпить.

– …А семнадцатого января, дорогие слушатели, отмечал свой день рождения знаменитый гангстер Аль Капоне! Это был человек, который верил в доброе слово и пистолет, но потом убедился, что все решают деньги.

Не он первый, не он последний!

А я передаю микрофон Евгению Продулову и прощаюсь с вами до завтра!

Я запустил музыку, уступил операторский стул Чото и вышел. Меня ждал бар в «Поручике» и, возможно, приятный вечер.

…Bang bang

I shot you down, bang bang

You hit the ground, bang bang

That awful sound, bang bang

I used to shoot you down…[57] —

Нэнси Синатра грустно пела мне вслед о последствиях неосторожного обращения с оружием.

– Эй, привет, сосед! – встретил меня у подъезда местный алкоголик Дядь-Витя. Он постоянно ошивается возле дома, где я снимаю квартиру, в поисках сшибить на чекушку. Я собирался переодеться перед вечерним загулом и не был расположен к беседам, но Дядь-Витя долгой практикой выработал в себе особую неотразимую прилипчивость, моментальную и прочную, как цианакрилатный клей. Проще было дать ему немного денег, чтобы отстал. Я уже полез в карман за кошельком, но он неожиданно отмахнулся:

– Не надо, сосед! Не нужны мне твои деньги, у меня зашибись теперь все!

– Работу нашел, что ли? – удивился я.

Дядь-Витя не казался мне человеком, склонным к такой пошлости, как труд. Он личность цельная, ему от мира одно надо.

– Зачем мне работа, сосед? – засмеялся он. – Вот ты поработал – и в бар… В бар же?

Я кивнул, удивляясь профессиональной проницательности попрошайки.

– Во-о-от… – удовлетворенно сказал он. – А я теперь сам себе бар, смотри!

Он начал, покачиваясь, непослушными пальцами расстегивать ширинку…

– Блин, Дядь-Витя, совсем мозги пропил? – зашипел я на него. – До сортира дойди, придурок!

– Не, ты не понял… – Он, продолжая копаться в ширинке, достал из кармана стакан. – Талант у меня, гля!

Я отвернулся, в стакане зажурчало.

– Чистейшая, как слеза, гля! – Дядь-Витя сунул стакан мне под нос, я нервно отшатнулся, но в нем действительно плескалось что-то прозрачное с сильным запахом спирта.

Впрочем, с учетом источника, меня все равно замутило.

– Ну, как хочешь, – не обиделся он. – А я намахну!

Он деловито опростал стакан, икнул, распространяя мощный спиртовой дух, и констатировал:

– И на хрен мне работа, скажи? – У него был вид человека, живьем взятого в рай.

Дядь-Витя неверными шагами побрел в сторону лавочки, а я отправился в квартиру, размышляя о законах сохранения. Старый алкаш давно уже питался алкоголем, как машина – бензином, перерабатывая в калории непосредственно спирт. Но если потребляемый алкоголь вырабатывается его же организмом, это что, вечный двигатель первого рода получается?

На лестнице меня перехватил арендодатель, пришлось отсчитать ему суточные. Странно, но он не выглядел при этом счастливым. Вид у него был задумчивый и рассеянный, а уж когда он сунул деньги в карман, не пересчитав, я забеспокоился:

– Виталий, что с вами?

– А, Антон, ничего, ничего… – отмахнулся он, потупившись стыдливо. – Слушайте, а вот как вы думаете, талант – он от Бога или от… наоборот, в общем?

– Что-то там было насчет «Ни один волос не упадет с головы человека без воли Божией», – припомнилось мне, – но я не специалист в духовных вопросах. А что, вас тоже накрыло?

Виталий помялся, озираясь, и нехотя признался:

– Да, сегодня внезапно заметил.

По лестнице мимо нас спускалась соседка с третьего этажа, дама с лицом, исполненным вечной скорби, и столь телесно обильная, что нам пришлось отступить на площадку.

– Марина Петровна, – неожиданно обратился к ней Виталий, – дайте денег.

– Сколько? – спросила она без малейшего удивления.

– Все.

Дама молча вытащила из сумочки расшитый бисером кошелек, протянула его Виталию и, отдав, так же спокойно пошла по лестнице вниз. Он раскрыл его, заглянул внутрь, вздохнул, закрыл и окликнул даму:

– Марина Петровна, заберите, пожалуйста.

Вернув кошелек, он прокомментировал:

– Вот так вот. А ведь аренду из нее как клещами каждый раз выдирал… А теперь к любому подойду – и отдаст, ничего не спросит, – Виталий с интересом уставился на меня, но я строго сказал:

– Но-но, не советую!

– И вот скажите мне, Антон, неужели это от Бога? – Он махнул рукой и пошел по лестнице вниз.

Надо же, какие проблемы у человека.

В «Поручике» веселый и поддатый Славик громко втирал краеведу Пурсону:

– Нет, это вы не понимаете! Для нормальной работы правительства не нужно никаких электоральных процедур!

– А что же нужно, скажите же, ну? – горячился Пурсон. – У вас, видимо, есть рецепт совершенного правления?

– Разумеется! – взмахнул руками Славик. – Чтобы обеспечить идеальное правление, на входе в государственные учреждения должны быть установлены мудакометры с пенделяторами. Представьте – звенит звонок, зажигается надпись: «Осторожно, мудак!» и стальная нога, обутая в кирзовый сапог сорок последнего размера, мощным пенделем отправляет должностное лицо восвояси! Главное, чтобы прибор попервоначалу от перегрузки не сгорел…

Славик заржал и откинулся на спинку стула.

– А пока ученые не готовы наладить серийное производство мудакометров, – продолжил он почти серьезно, – всякое избирательное право должно быть, разумеется, заморожено. Иначе нами будут вечно править мудаки.

– В твоей картине, Слава, – сказал я, усаживаясь на свободный стул, – будет вечный вакуум власти. Мудаков ты не пустишь, а нормальные люди сами не пойдут. Что им там делать, нормальным-то?

– О, здравствуйте, Антон, – поприветствовал меня Пурсон. – Рад вас видеть.

– Этот балабол вас уже так достал?

– Ну что вы, просто он не любит говорить о политике всерьез.

– Знаете анекдот про «Приходишь на пляж – а там станки, станки»? Это про меня и разговоры о политике, – фыркнул Славик.

– Так ты вроде уже безработный?

– Ага, щаз! И двух часов на свободе не погулял. Так что перед тобой, Антоха, новый пресс-секретарь администрации! Отмечаем вот… – Он взмахнул стаканом, звякнул лед.

– Тише, там Менделев сейчас будет выступать, – шикнул на него Пурсон.

Осветилась небольшая сцена со стоящим на ней стулом. В круг света вышел Мартын, сел, взял гитару и заиграл Give It Away [58] в стилизованном под приджазованный поп шестидесятых кавере, переплетая с темой из фильма «Остин Пауэрс: Голдмембер». Вышло неожиданно и забавно. Девушка проявилась как всегда незаметно – просто в какой-то момент я осознал, что она есть, – в откровенном костюмчике ретро-поп-дивы: короткая кожаная юбчонка с рискованным разрезом, канареечно-желтый пиджак с длинным острым воротником, под ним только серебристый шелковый бюстгальтер. На ногах – высокие, выше колена, блестящие сапоги на платформе. В руках у нее оказался сияющий золотом тромбон, в проигрышах она выводила на нем басовитое «ту-ту-тутум», но больше танцевала «в стиле Остина Пауэрса», совершая откровенные движения тазом и бедрами. В какой-то момент она вдруг остановилась, опустила тромбон и запела:

…Lucky me swimmin’ in my ability

Dancin’ down on life with agility

Come and drink it up from my fertility

Blessed with a bucket of lucky mobility…[59]

Никогда не видел, чтобы женское альтер эго Менделева пела! У нее оказалось глубокое, сильное, чуть хрипловатое контральто, хотя от такой изящной девушки ожидаешь скорее сопрано. Пропев один куплет – этот текст довольно неожиданно прозвучал женским вокалом, – она снова взялась за тромбон. Но вот чудо – когда песня закончилась и Менделев взял короткую паузу, она не исчезла, как раньше, а встала у него за плечом и устроила забавную пантомиму «Я тут, а этот придурок меня не видит» – то приставляя ему рожки, то сооружая из ладошек уши-лопухи, то делая вид, что дергает за нос. Мартын снова взялся за гитару, заиграл какой-то сложный свинг, и она, посерьезнев, встала в стороне – уже в коротком черном с блестками платье в обтяжку и с кларнетом.

Менделев отыграл программу, встал, поклонился, и она, взмахнув длинными черными волосами, поклонилась вместе с ним. Только когда музыкант пошел со сцены прочь, девушка куда-то делась. В зал он уже спустился один.

Мартын подошел к нам поздороваться, но я не стал рассказывать ему о странностях поведения его воображаемой аккомпаниаторши – из суеверного опасения спугнуть. С одной стороны, мне хотелось, чтобы они когда-нибудь встретились, с другой – я вовсе не был уверен, что это будет хорошо. Если верить литературе, встречи с доппельгангером мало кому принесли удачу.

– Антон, можно с вами поговорить? – неожиданно спросил Пурсон.

– Так вот же я, говорите.

– Нет, давайте отойдем куда-нибудь, где потише.

– Вы курите? – спросил я. – Можем выйти в курительный салон.

– Не курю, но ничего страшного, дым мне не мешает.

Мы пошли в курилку, оставив Славика накачиваться в одиночестве. Ничего, скоро начнется стриптиз и ему не дадут заскучать. По дороге я сделал крюк к стойке бара, поздоровался с Адамом и прихватил стакан виски со льдом. Что это я тут один, как дурак, трезвый?

Курительный салон в «Поручике» удобный, с бархатными диванами, низкими деревянными столами, тусклым теплым светом и даже камином – правда, электрическим, на лампочках. Но уютно, ничего не скажешь. Кажется, в рамках мэрской борьбы с курением он оказался вне закона, но до сих пор как-то обходилось, а теперь и вовсе – где тот мэр?

– Антон, – сказал Пурсон, когда мы уселись в низкие кресла и я, поставив на столик стакан, с удовольствием закурил, – говорят, вы видели Рыбака…

– Я видел мужика с удочкой, – уточнил я.

– У него нет двух пальцев, и он отпускает рыбу, – утвердительно сказал краевед.

Я кивнул и отхлебнул из стакана.

– Что он сказал вам? – Пурсон подался вперед, глаза его горели нездоровым азартом.

– Ничего особенного, – припомнил я разговор, – так, всякую ерунду насчет того, что все должно идти, как идет, а то хуже будет. Как по мне, не очень-то убедительно. А кто он такой-то?

– Местная легенда, – Дмитрий кусал губы в досаде. – Ну почему он встретился именно вам, такому… Ой, простите.

– Какому? – Мне стало смешно.

– Ну… В некотором роде… постороннему… – неуверенно сказал Пурсон. Он явно хотел сказать что-то другое, но побоялся меня обидеть. Забавненько.

– Так кто же он?

– Многие называют его Король-Рыбак. Хотя, конечно, это заимствование. Он вряд ли имеет прямое отношение к тому самому Пеллеасу.

– Тому самому?

– Ну, неужели вы не слышали? Пеллеас, Король-Рыбак, хранитель Грааля. Впервые упоминается в «Персивале» Кретьена де Труа – бессмертный и довольно несчастный персонаж, инвалид. Ранение лишило его возможности вести полноценную жизнь – то есть воевать, – но Грааль не дает ему умереть… Скорее всего, эту легенду смешивают с нашей из-за ряда общих черт – хранитель, инвалид, бессмертный… Ну и рыбак, конечно. Но на самом деле он, конечно, никакой не король.

– На самом деле? – переспросил я, не скрывая иронии.

– Напрасно вы смеетесь, Антон, – обиделся краевед. – Большинство легенд имеют вполне определенную историческую основу. Прототип Рыбака – легендарный основатель Стрежева, князь Хакон, внук Рюрика и племянник того самого Игоря, которого убили у Искоростеня древляне. Стрежев – маленький, но очень старый город. Он упоминается в летописях с десятого века!

– А почему он рыбак, если князь?

– По легенде, он был непревзойденным лучником. Когда враги подошли к стенам города, он продал душу с условием, что стены не падут никогда. Взамен он получил волшебное умение стрельбы и, метко и без устали стреляя со стены, отбил набег…

– Набег кого? Кто сюда в десятом веке мог набежать? – засомневался я.

– Это легенда, – пожал плечами Пурсон. – Я считаю, что на самом деле речь идет о княжеских усобицах. В 980 году новгородский князь Владимир Святославич разорил Полоцк, убил княжившего там Рогволда, насильно взял в жены его дочь Рогнеду и присоединил город к своим владениям. Вероятно, после этого он занялся подчинением окрестных городов, входивших в Полоцкие земли. Одним из них был Стрежев, где сидел удельным князем Хакон. Князь не захотел идти под руку Владимира, а может, ему и не предлагали, кто знает. Но исторический факт – Стрежев был выделен в особый удел, Стрежевское княжество, а не вошел в Полоцкое. А значит, скорее всего, его так и не смогли взять силой.

– Очень интересно, – вежливо сказал я.

На самом деле мне было пофиг.

– Да-да, – скомкал рассказ уловивший мое настроение Пурсон. – В общем, он считается покровителем Стрежева, его мистическим хранителем…

– А с пальцами-то у него что случилось? – спросил я без особого интереса.

– По легенде, когда враги не смогли взять город военной силой, они в знак примирения прислали одну из дочерей своего князя ему в жены. В брачную ночь, когда князь уснул, она отрубила ему пальцы, чтобы он не мог больше стрелять из лука.

– Облом, да, – констатировал я.

– Так князь-лучник стал князем-рыбаком, – закончил Пурсон. – Ведь все, что ему осталось, – держать удочку. Но договор остался в силе – пока на берегу Стрежевки сидит Рыбак, город не будет взят штурмом.

– Красивая древняя легенда, – согласился я. – Хотя птичку, конечно, жалко. Князя в смысле. Все зло – от баб.

– Вы видели Рыбака – это тревожное знамение…

– Я видел мужика с удочкой, – твердо ответил я. – Да, без двух пальцев. Может быть, он неаккуратно обращался с дисковой пилой, или неудачно подстриг ногти, или не соблюдал технику безопасности, ковыряя в носу. А если при происходящем вокруг безумии вам нужны еще какие-то знамения, то я завидую вашей незамутненности.

– Простите, – сказал смущенно Пурсон. – Просто для меня как краеведа это важно.

– Понимаю вас, да… – Я побрякал полурастаявшим льдом в пустом стакане. – А скажите, Дмитрий, что за странный зверь на гербе города?

– Считается, что это овцекот, но на самом деле это баранец, или, иначе, «татарский овен», – растение в форме овцекота. Спасибо, что уделили мне время, я пойду…

Забавненько.

Глава 16

Артефакты разного уровня материальности

– Доброе утро! С вами Антон Эшерский с программой «Антонов огонь» на «Радио Морзе». Если бы сегодня было третье мая, мы отмечали бы Всемирный день свободы печати. В этот день празднуют безграничную возможность публично врать. Имея дело с прессой, важно помнить одно – любое опубликованное слово кем-то оплачено. То, что вызвало вашу реакцию – злости, возмущения, гордости, умиления, сочувствия, – написано для того, чтобы кто-то получил за это деньги.

Никакой другой цели в этом нет…

Я был в ярости. Только что в коридоре меня мягко, но решительно перехватил Кешью.

– Антон, – сказал он серьезно. – Утреннего эфира с профессором Мараксом не будет. Я уже позвонил ему, можешь не беспокоиться.

– Это с ху… Почему, Дрей Дреич?

– Контрольный совет при администрации считает, что его выступление… несвоевременно. Он паникер, а паника вредит бизнесу.

– Контрольный совет?

– Образован при новой администрации. Туда входят ответственные люди, профессионалы. Дружок твой, кстати, Славик, тоже там.

– Дрей Дреич, с каких пор у нас цензура?

– Антоша, мальчик мой…

– Я не «ваш мальчик», и Славик мне не «дружок», я вообще не по этим делам, – вызверился я. – Какого черта происходит?

– Антоша, фу, неужели ты гомофоб? – наигранно манерно удивился Кешью.

– Я гомопофиг. Но я хочу знать, почему отменили мой утренний эфир!

– Потому, что это моя радиостанция, – жестко сказал Кешью, и я заткнулся. А что тут скажешь?

– Двадцать первого июля мы отмечали бы День цензуры! Именно в этот день был принят первый цензурный устав. Он был предельно лаконичен: «Если же в цензуру прислана будет рукопись, противная духу общественного устройства, то комитет немедленно объявляет правительству для отыскания сочинителя и поступления с ним по закону».

В общем, какие бы времена ни стояли на дворе и как бы ни было устроено общество, всегда есть кто-то, кто решает, что вам нужно знать, а что нет…

– Анонсированный эфир с ученым переносится, поэтому придется обойтись новостями науки! Итак:

«Ученые доказали, что марихуана помогает видеть в темноте» – причем даже вещи, которых там нет…

«Ученые хотят признать инвалидностью неспособность найти сексуального партнера» – инвалидам будут выдавать сексуальное пособие, оказывать скорую сексуальную помощь и бесплатно выдадут казенный протез полового партнера.

«Ученые выяснили, почему фаббинг стал нормой общения» – вот черт, я даже не знаю, что это, а оно уже норма. Если вы в курсе, позвоните в студию и поделитесь. Вам никто не ответит, но я буду чувствовать вашу заботу.

«Ученые впервые создали гибрид свиньи и человека» – серьезно? Впервые? Черт, а откуда же они брались до сих пор?

«Нейросети определяют сексуальную ориентацию по снимку» – по снимку чего, стесняюсь спросить?

«Ученые установили, что осы-сверхпаразиты манипулируют осами-паразитами» – подозреваю наличие ос-сверх-сверхпаразитов, которые манипулируют осами-сверхпаразитами, и дальнейшую рекурсию. Но есть ли сверхученые, которые… Как много еще в мире непознанного!

И напоследок любопытный факт – если всех людей на Земле утопить в океане, его уровень повысится всего на четырнадцать сотых миллиметра. Живите теперь с этим знанием.

В телефон пришло сообщение от Анюты: «Можешь подойти в „Палиндром“?» «Сейчас буду», – ответил я. Помахав Чото, показал ему приглашающим жестом на операторское кресло и пошел.

Работающему кафе я уже не удивился. В отличие от Павлика, который изумленно крутил головой, читая надписи на картинах: «КОHУС И РИСУHОК» – графическая композиция карандашом, на таких учатся рисовать дети, «МОТОК С КОТОМ» – котенок с клубком, исполненный теплой пастелью, «И HЕТ ТЕHИ» – оранжевая акварельная пустыня с желтым мячиком солнца, «А ЛЕС У СЕЛА» – сладенький пасторальный пейзажик маслом.

К нам подошел официант, на бейджике которого было имя Николай и слоган «ТУТ КАК ТУТ». Он положил перед Анютой картонку с надписью: «УТРО ВО РТУ» и поставил на нее чашку с капучино. Нас проигнорировал.

– Странно тут, – сказал тихо Павлик.

– Ты даже не представляешь насколько! – хмыкнул я. – Привет, Анюта, что стряслось?

– Привет, Антон! – Аня была серьезна. – Сейчас подойдет профессор Маракс. Я предложила ему дать интервью для моего влога, Павлик запишет видео. Я им покажу цензуру!

Я обратил внимание, что официант что-то пишет мелом на доске для заказов. Анюта сидела к нему спиной, Павлик боком, так что надпись: «РОЗДАН МАССАМ НАДЗОР» прочитал только я.

Забавненько…

– Здравствуйте, – профессор выглядел еще более встрепанным и усталым. – О, Антон, и вы тут, хорошо. Боюсь, это последняя возможность донести до города мою точку зрения. К сожалению, новообразованная чрезвычайная власть предпочла перекрыть для меня все информационные каналы.

– Так что вы собирались рассказать, проф? – спросил я.

Павлик пристроил возле стола штатив с камерой и вывел с нее картинку на планшет.

– Буду гнать сразу в облако, – туманно пояснил он.

– В первую очередь я хотел бы сказать, что мы – я сейчас говорю за себя и свою научную группу – не имеем объяснения тому, что происходит с городом. Проведено множество наблюдений и экспериментов, а также огромная работа по систематизации полученных данных, и все, что мы можем сказать, – происходящее невозможно.

– Но… – Я хотел сказать что-то типа: «Если невозможное происходит, то не такое уж оно невозможное».

– Дайте договорить! – резко оборвал меня профессор.

«ХИЛ ВОРОH, А HОРОВ ЛИХ» – быстро написал официант.

– Дело не в том, что нарушаются фундаментальные законы физики, – с этим, как ни странно, можно было бы смириться, приняв за точку отсчета какие-то новые закономерности. Гораздо хуже то, что постоянно нарушается локальная логика. Мы не имеем повторяемости результатов, одни наблюдения противоречат другим, исследования опровергают друг друга, а значит, нет возможности экстраполировать. Тем не менее с высокой определенностью можно постулировать следующее: во-первых, действие антропогенного фактора, во-вторых – присутствие разнонаправленных временны`х феноменов.

– Это как? – спросил я.

– До Эйнштейна время считалось так называемым «внешним параметром» – фундаментальной особенностью реальности, на которую не влияют никакие другие факторы Вселенной. Сейчас наука полагает, что эта картина мира неверна. Определенно можно сказать, что временны`е интервалы – не внешние и не определяются везде одинаково. Время – внутренний компонент физической системы, оно зависимо от других параметров – в частности, от скорости и гравитации, – а значит, концепция временно`го интервала становится гибкой. Не существует универсального понятия «текущего момента». То, что для одного наблюдателя является «настоящим», может быть в будущем другого человека и в прошлом третьего. Одновременность относительна.

– А что с антропогенным фактором?

– Есть давний спор, более философский, чем физический: является ли так называемый «ход времени» субъективным? В нашем случае я склонен предположить, что да. Даже если для гипотетического «внешнего мира» это и неверно.

– Профессор, – сказала Анюта, – вы не могли бы сказать как-то… Ну, более понятно?

Сергей Давидович потер усталое лицо ладонями и, глядя в камеру, сказал:

– В силу дискретности и несинхронности антропных временны`х потоков в городе происходят регулярные нарушения причинности. Структура пространства-времени повреждена, и последствия растут экспоненциально. Мир становится менее определенным, лишаясь базовых констант. Растет число людей с «талантами» – вернее, снижается порог устойчивости системы, позволяя горожанам не только воздействовать на сознание окружающих, но и произвольно менять вокруг себя причинно-следственные цепочки и даже формировать артефакты разного уровня материальности.

Это неизбежно ведет к взрывному росту энтропии системы, – продолжал профессор, – то есть к хаосу. Сейчас нас спасает суточный цикл, обнуляющий большую часть нарушенных причинных цепочек, но это лишь до тех пор, пока на этот счет существует ментальный консенсус большинства горожан. То есть пока люди знают, что это так. Какую-то относительную стабильность нашему миру придает только инерционность человеческого мышления. Помните, Антон, я спрашивал вас про кружку?

– Что-то припоминаю…

– Что будет, если я разобью вашу любимую кружку?

– У меня не будет кружки, я полагаю.

– Только если я сделаю это у вас на глазах. Если же вы не будете знать, что ваша кружка разбита, то, придя утром на работу, с некоторой долей вероятности вы увидите кружку на прежнем месте – ведь вы совершенно точно знаете, что она там, а то, что я ее разбил, никто не видел. И чем более пластичен окружающий нас мир, тем эта вероятность больше. В одной и той же реальности существует одновременно целая кружка и ее осколки – возникла еще одна ошибка причинности.

– Это плохо? – растерянно спросила Анюта.

– Плохо не это, – покачал головой Маракс. – Плохо, что вся наша реальность является плодом ментального консенсуса.

Я хотел сказать вашим слушателям, Антон, – обратился он ко мне, – что каждый житель города должен быть сейчас крайне осторожен в своих действиях, стараясь минимально нарушать привычный порядок вещей.

Пожалуйста, горожане, – сказал он в камеру, – не меняйте своих привычек. Завтракайте в тех же кафе, гуляйте по тем же улицам, ходите на ту же работу, общайтесь с теми же людьми на те же темы! Рутина – клей нашей реальности. Она поможет продержаться, пока все не закончится.

Он перевел дух, протер очки и, поколебавшись, добавил тихо:

– И самое главное – не трогайте пукл. Они как балласт в трюме – кажется, что лишняя тяжесть, но без него корабль может перевернуться…

In girum imus nocte ecce et consumimur igni – было написано теперь мелом на черной доске. Я не заметил, когда появилась надпись и куда делся официант-бармен.

– Проф, вы знаете латынь? – спросил я его.

– Немного, – удивился вопросу Маракс.

– «Ин гирум имус нокте ессе ет консумимур игни» – что это значит?

– «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя», – ответил он, – известный палиндром, приписываемый Плинию. А что?

Забавненько…

Возле работы меня перехватила Крыскина. Звезда провинциального гламура была растерянной и поблекшей, как будто выцветшей. Не выспалась, что ли?

– Антон, – сказала она, нервно кусая губы, – мне надо тебя спросить…

– Если надо – спроси, – напрягся я.

Крыскина меня не любит. За устойчивость к чарам и пренебрежение прелестями. Была у нас полупикантная ситуация в начале знакомства, но я не поддался. В вежливой, но тем более оскорбительной форме. Девушки такого не прощают. Ее сильно должно было припереть, чтобы вот так обратиться.

– Он пропал.

– Кто?

– Мой талант. Он на тебя не действовал, но я всегда…

Я, сделав небольшое усилие над собой, посмотрел на Крыскину пристально. Ничего. Провинциальная профурсетка не первой свежести. Ботокс и силикон, подтяжка и глауронка. Аура звездного блеска, маскировавшая мелкие детали, поблекла, открыв слишком крупные поры лица, близко посаженные бегающие глазки и увядшую кожу на шее.

– Я не знаю, что делать! Кто я без таланта?

«Обычная тетка», – мог сказать я ей. Но не сказал.

– А я тут при чем?

– Мастер. Он исчез! Я не знаю, как это случилось. В квартире бардак, белье из шкафа вывернуто, раскидано. И его нет. А я как будто спала! Ничего не могу вспомнить! И талант мой пропал!

Она схватила меня за куртку и затрясла.

– Ты знал про него, ты откуда-то знал! Ты сволочь, конечно, но… Скажи мне, умоляю – куда он делся? Где его искать? Я никто без него!

Ну да, я сволочь, факт. Карлика мне не жалко ничуть, но перед Крыскиной немного неловко. Лишил, понимаешь, женщину ее маленького бабского счастья.

– Да вернется твой недомерок, – сказал я не очень уверенно.

Ну не съест же его Вассагов?

– Правда? – спросила с надеждой Крыскина.

– Чтоб мне микрофоном подавиться!

– Спасибо! – Она порывисто обняла меня, обдав тяжелым приторным запахом парфюмерии. – Спасибо, Антон! Я не забуду!

– Не за что, – мрачно ответил я.

Потому что действительно было не за что.

Аэлита достала из сумочки зеркальце и, озабоченно поправляя макияж, отправилась восвояси. Ждать и надеяться, полагаю. Я задумчиво смотрел ей вслед и увидел, как за ней, резко сменив курс, свернули в переулок трое молодых людей. Мне не понравилось, как они это сделали.

Когда я подошел к углу, они уже остановили Крыскину, окружив и прижав к стене.

– Гля-кось, какая пукла! – сказал один из них, неприятно посмеиваясь.

– В натуре пукла! – отозвался второй.

Кто-то еще говорит «в натуре»? Экая деревенщина…

– Я Аэлита Крыскина! – возмутилась она. – Как вы смеете?

Я почувствовал, что она пытается использовать свой талант. Но если раньше гопники убежали бы дрочить в кулачок, рыдая от ее совершенства и собственной ничтожности, то сейчас они только заржали обидно:

– Хуэлита! Бы-гы-гы!

– Чо в сумочке, пукла позорная?

– Сиськи покажь?

Ладно, это все весело, но хорошего понемножку.

– Песня дружбы, молодежь? – спросил я, подходя к ним сзади. – Не задушишь, не убьешь?

– Эй, мужик, ты чо, это ж пукла! – ответил самый наглый и тупой.

Другой достал из кармана пульт и ткнул им в сторону Крыскиной. Лампочка моргнула красным, послышался неприятный писк.

– Пукла! – торжествующе объявил он.

– Кровь и имущество дозволены! – осторожно косясь на меня, подтвердил третий.

– Так, дай это сюда. – Я взял того, что с пультом, за руку и, вывернув кисть, легко отобрал девайс. – А теперь сделайте так, чтобы я вас искал и не нашел.

– Слышь, мужик, ты чо, пуклоеб, в натуре?

– Мужики в поле пашут. А я – творческая интеллигенция. Не испытывайте мою креативность.

Они благоразумно не стали.

– Боже, какие твари… – дрожащим голосом сказала Крыскина. Ее трясло, макияж под глазами потек. – Пукла? Я пукла? Как они посмели?

Я неопределенно пожал плечами, опуская в карман загадочный пульт.

Проводил на всякий случай Крыскину до дома, вежливо отказался зайти в гости, опасаясь проверять границы ее благодарности. Кажется, этим обидел еще больше.

Автослесарь Трофимыч был в фазовом состоянии «цель достигнута» – то есть хорошо под газом. Это легко было заметить по довольству собой и миром, написанному алкоголем на его лице.

– Приветствую героев радиоэфира! – Выпивши, Трофимыч становился причудливо вежлив.

– Привет, Трофимыч, – ответил я, – как бизнес у работников кувалды?

– Пфуй! – Он сделал величественный жест провинциального трагика в роли короля Лира. – Никаких больше кувалд! Перед тобой, Антон, почтенный диагност, проницающий взором внутреннюю сущность стальных недр! Гайки теперь пусть другие крутят!

– Талант, что ли, открылся? – догадался я.

– Ха, талант… Талантище! Смотрю на машину и сразу вижу – где что не так, как будто огонечек такой… Ежели, например, датчик сбоит или подшипник люфтит – мне как будто фонариком красным туда светят. Все голову ломают, тестерами крутят, а я выхожу такой весь в белом и говорю: «Эгей, гражданин автолюбитель, да это же у тебя межвитковое в катушке!»

– Повезло тебе.

– Не то слово! – покивал довольный Трофимыч. – Теперь мне завсегда везде рады и каждый нальет, а я и рук не мараю. Ткну пальцем в поломку и отдыхать иду. Чем не жизнь?

– Грандиозно, – подтвердил я, – всем бы так.

– Не грусти, Антонище, – утешил меня Трофимыч, – будет и на твоей улице площадь, и перевернется на ней самосвал с ромовыми бабами! Так что ты хотел? Если опять масло поменять, так это теперь не ко мне…

– Нет, вопрос у меня. Несложный, но по профилю.

– Озвучивай!

– Ты же в гаражах здешних хорошо ориентируешься?

– Как в своем кармане, дружище! Каждый угол знаю. Где кошки ссут, где собаки срут, где бензин сливают, а где пивко наливают! А что, гараж снять хочешь?

– Что-то типа того. Ищу гараж с радиоворотами. Чтобы подъехать, кнопочку на пульте нажать, и оно само – вжух!

– Барство это, Антох! – осудил меня Трофимыч. – Ты бросай пижонство свое столичное. Вся романтика гаражная в этом – ключами позвенеть, ворота попинать, кирпичами подпереть…

– И все же – есть такие?

– Есть, но не тут. Об прошлом годе построили на том конце модный комплекс, с мойкой и помойкой. Но так и не распродали, стоит пустой. Поинтересуйся у них.

– И где это?

– А вот, промеж гаражей, там дорожка, пройдешь пустырем – и выйдешь.

На пустыре за гаражами гнили ржавые кузова наследия социализма, валялись кучками и вроссыпь лысые шины, выброшенные сиденья составляли композиции «бомж-пикник» вокруг импровизированных мангалов из обломков кирпича. Люмпен-парадиз.

В сторонке, у густых кустов, собралась странная компания – двое из «Братства Рыбака» что-то авторитетно втирали десятку подростков. «Рыбаки» были бородаты, подростки гоповаты. Что-то не нравится мне этот диалог поколений. Когда я проходил мимо, они замолкли и проводили меня неприязненными взглядами.

Новомодный гаражный комплекс оказался приземистым индустриальным строением в светлом сайдинге. Рядом действительно была «мойка и помойка», но мойка не работала, и помойка преобладала. Строительный мусор, драные пакеты, облезлые коробки – над этим местом витал дух коммерческого провала. Ну и просто дух свалки, к которому лучше было не принюхиваться. Тем не менее внутри горел свет, а по следам на пыльном полу можно было заметить, что какая-то жизнедеятельность здесь присутствует. Гаражные боксы отделялись от коридора электрическими воротами из планок, которые сматываются, уезжая вверх по направляющим. Такие, кажется, называются рулонными. Посмотрим, туда ли привела меня логика.

Достал из кармана нерабочий пульт, который забрал у Малдера, выкрутил винтик, отковырнул крышечку, почистил ножом контакты и вставил купленную в ларьке батарейку. Пульт беззвучно моргнул белым светодиодом, и через секунду неподалеку натужно загудел мотор. Белое складное полотно ворот одного из гаражей, слегка подергиваясь, поползло вверх.

Внутри было сумрачно, свет падал из небольшого окошечка под потолком. По углам валялся какой-то хлам вперемешку с грязной одеждой, непонятными приборами, туристическим снаряжением и многочисленными упаковками от растворимой лапши. На верстаке у стены стоял электрический чайник, баклажка с водой и те же упаковки, только еще не вскрытые. Подпольный центр по поеданию доширака какой-то. Но меня заинтересовала стоящая рядом с чайником пластиковая кювета – в ней лежали горкой овальные коробочки с кнопками. Гаражные пульты.

Забавненько.

Кинувшаяся сзади темная фигура выдала себя движением тени в световом пятне от окна и, рухнув от встречного удара в лоб, оказалась Малдером. Я и не заметил его в груде тряпья на топчане в углу.

– Твою ж мать, Вова, – сказал я укоризненно, – разве можно так на людей бросаться?

Тарелочник выглядел хреново, а пах еще хуже. Он явно давно не мылся, не стирал одежды и не ел нормальной еды.

– Они везде! – нервным шепотом заявил он, проморгавшись от легкого нокаута.

– Ну, разумеется, – не стал спорить я, – а как же.

– Мне рассказали! Они повсюду!

Я ждал продолжения, но Малдер завис. Он сидел, обхватив себя руками за плечи, раскачиваясь на краю топчана и пялясь в стену.

– Але, гараж! – встряхнул его я. – Так что там с братьями по разуму? Сколько сисек у Принцессы Галактики?

– Они вернули меня обратно, – грустно сказал контактер. В глазах его заблестели слезы. – У меня миссия. Я должен спасти…

– От чего, спасака грозный?

– От вторжения. Они вокруг! Они среди нас! Никто не знает, кроме меня… – Он занервничал, задергался, зашарил по карманам, все больше впадая в панику.

– Где же он, где же…

– Не это ищешь? – Я протянул отобранный у гопников пульт.

Малдер выхватил его, судорожно направил в мою сторону и нажал на кнопку. Мелодично блымкнуло, моргнуло зеленым. Он сразу расслабился и перестал дрожать.

– Твоя работа? – спросил я его, забирая устройство.

– Да… Они приказали делать такие. Дали прибор…

– Кто «они»-то?

– Их посланники. Я не видел их лиц. Много света… Лампы, лампы… Инъекции. Они сказали – в городе враги, чужие. Как люди, но не люди. Я должен… Индикаторы… Чтобы узнать… Если я справлюсь, они снова заберут меня к себе! Дадут еще лекарства!

– Лекарства? – Я заглянул Малдеру в глаза. За огромными зрачками не было видно радужки. – Вова, я не доктор, но, по-моему, тебя накачали каким-то дерьмом.

Он не слушал меня, раскачиваясь и бормоча все более бессвязно. К врачу бы его. Но разве не в больницу его должен был отправить Вассагов? Что-то результат лечения мне не нравится.

– Надо! – вскинулся вдруг тарелочник. – Надо спешить!

Он вскочил, кинулся к верстаку и вытащил из выдвижного ящика какое-то устройство. Открыл крышку, взял из кюветы пульт, положил вовнутрь, закрыл крышку, нажал кнопку. Устройство коротко звякнуло, как сработавший тостер. Малдер пошатнулся, руки его задрожали.

– Вот! – сказал он, доставая пульт. – Вот так!

Положил пульт в пустую коробку, достал из кюветы следующий. Звяк. Звяк. Звяк. Он бледнел на глазах, ноги подкашивались, руки тряслись.

– А ну-ка, передохни, стахановец. – Я взял его за плечо и отвел на топчан.

Он сопротивлялся, пытаясь вернуться, но силы в нем было как в дохлом еже. Завалился на грязный спальник и тихо заплакал.

Болван он, конечно, первостатейный, но это уже перебор.

Я взял в руки устройство, которым Малдер «заряжал» пульты, и не особенно удивился, опознав в нем старый кассетный плеер «Томпсоник». Судя по виду, его нашли на помойке. Внутри не оказалось ни батареек, ни лентопротяжного механизма – только плата с оборванными проводами, пыль и несколько засушенных тараканов. Звякать там, к слову, тоже было нечему. Просто пластмассовая коробочка с откидной крышечкой на петлях. Понятно, чего он такой квелый, – вот так себя на талант пережигать-то…

– Не надо, не надо… – панически запричитал с топчана аномальщик. – Нельзя открывать, не будет работать…

– Вот и прекрасно, – сказал я, – к черту сегрегацию.

Высыпал готовые пульты в карман, на их место пересыпал в коробку нерабочие из кюветы.

– Пошли отсюда, ебандей галактический… – Я поднял Малдера за шиворот и, стараясь не принюхиваться, потащил наружу, игнорируя бессвязные возражения и слабые подергивания в сторону верстака.

Очень хотелось сжечь эту халабуду на прощание, но из горючих материалов были разве что ношеные Малдеровы носки, а я принципиальный противник химического оружия. Так что я щелкнул кнопкой пульта, опуская ворота, и просто вызвал такси.

Глава 17

«Кровь и имущество дозволены»

– С вами снова «Радио Морзе» и Антон Эшерский. Двадцать восьмого ноября мы бы отметили Всемирный день милосердия. Милосердие – индикатор уровня сытости. Тигр живет в клетке с овцой при одном условии – тигра не забывают регулярно и досыта кормить. Если окружающие не сожрали вас прямо сейчас – значит, им просто уже не лезет. Это и есть милосердие. Подождите немного, рано или поздно они проголодаются…

У супермаркета растерянно толпились люди. Немного, человек тридцать, – но лиха беда начало. На стекле с обратной стороны висела лаконичная табличка – «Закрыто», за дверями мрачно слонялись трое охранников.

– Глядь, и здесь! – сказал подошедший мужчина. – Я уже все объехал.

– Неужели все закрылись? – спросил я.

– Да, глядь, сцука, все, глядь! – зло ответил он. – Супермаркеты с утра не открылись, а остальные позакрывались к обеду.

– Я видела! – эмоционально заявила растрепанная полная дама в кудряшках. – Ввалились какие-то отморозки с битами и сказали, что торговля закрывается. А кто, мол, не понял намека, тому сейчас кассу разобьют. То есть сначала кассу…

– И что, закрылись? – спросил кто-то.

– Ну да, – подтвердила кудрявая, – даже то, что уже в корзину набрала, не пробили!

– Не работает ларек, потому что Рагнарек, – сказал я сам себе и, отойдя в сторонку, набрал Славика.

– Слушаю! – недовольным тоном отозвался он.

– Здрав будь, о великий пресс-секретарь!

– Что за… Ах, это ты. Извини, у нас тут инсценировка пожара в борделе во время наводнения. Все на нервах.

– И что у нас внезапно случилось со свободной торговлей товарами народного потребления?

– Свобода ударила ей в голову, – ответил Славик. – Городской союз предпринимателей устроил демарш против Губернатора. Заявили, что не откроют магазины, пока им не вернут власть в думе и не отменят, как они выражаются, «диктатуру». Вечером будет митинг «За свободную торговлю» с танцами и буфетом.

– Весело, – ответил я.

– Обхохочешься, – согласился Славик. – Классический ход с «хлебным бунтом». Ласты им, конечно, завернут, но крови они попортят… Ладно, увидимся, мне пора!

«Вот вам, профессор, и спасительная сила рутины», – подумал я.

Не успел убрать телефон в карман – он завибрировал. Звонила Анюта.

– Привет, тут Павлика, кажется, сейчас будут бить… – сказала она быстро.

– Помочь? Или сами справятся?

– Антон! Я серьезно!

– Ладно, только не лезь его спасать. Где вы?

Они с Анютой приехали снимать видео народных возмущений как раз к тому же супермаркету. Когда я завернул за угол, трое мускулистых ребят нависли над зажатым в углу у мусорки Павликом. Он уже сидел на асфальте, держась рукой за свежий фингал, и ему что-то многообещающе выговаривали. Анюта задорно кричала: «Отстаньте от него, уроды!» – но предусмотрительно не приближалась.

– Не такой уж ты крутой, оказывается! – сказал Павлику нападающий и резко замолчал, получив от меня с правой в ухо. Я не стал вызывать их на честный бой, а быстро подошел со спины и полностью использовал эффект неожиданности, благо Анины взвизги отлично заглушили мои шаги. У них просто не было шанса себя проявить.

– Ну что, довыеживался? – спросил я Павлика, когда мы передислоцировались в ближайшее кафе.

– Вообще-то, – ответил он мрачно, приложив к быстро опухающему лицу бутылку с холодной минералкой, – это ты довыеживался.

– Они его за тебя приняли, Антон, – пояснила торопливо Анюта, пока я не поправил ему физиономическую симметрию.

– И чего хотели? – заинтересовался я.

– Сломать две руки за одну обещали, – пожаловался Павлик, – типа, я знаю за что.

– И еще сказали, что такое трепло, как ты, и без рук обойдется. Языком умываться сможет, – ехидно добавила Анюта лишних, на мой взгляд, подробностей. Я и так догадался, кто у нас такой мстительный. Видать, Димасиков папа на фоне торгового демарша снова почувствовал себя царем горы.

Кажется, я становлюсь горячим сторонником Губернатора. Аве, Цезарь!

На стойке в кафе стояла табличка: «Пукл не обслуживаем!» Забавненько.

Те пульты, что забрал у Малдера, я разломал и выкинул. Правда, так и не смог от него добиться, сколько их уже разошлось по рукам, – с головой у Посланца Межпланетного Разума было совсем худо. Но вряд ли много – радиобрелоки одной серии, из запасов гаражного комплекса. Там, навскидку, полста гаражей, значит, всего пультов вряд ли больше сотни. Наверное, можно найти владельцев этой богадельни, выяснить, кто имел доступ к брелокам непроданных боксов, вычислить заказчика… Но мне пофиг, кто из городских элитариев претендует на роль крысиного короля. Не вижу между ними принципиальной разницы.

Обдолбанного и поминутно теряющего связь с реальностью Посланника Галактики я отвез в общину роднолюбов. Ребята туповатые, но не злые, в последствиях употребления расширяющих сознание препаратов разбираются, к поехавшим крышей привычны, в вопросах личной гигиены непритязательны. Они просто созданы друг для друга.

Сдал Дуремару под обещание приглядеть за убогим, и жалостливо кулдыкающие мамочки заботливо увели слабо отдупляющего ситуацию Малдера внутрь экологически-глинобитного хлева. Ну не в больницу же везти? Его туда уже возили…

– И-и-и… снова с вами Антон Эшерский на волнах «Радио Морзе»! Тридцать первого октября мы бы отмечали Международный день экономии. Собственно, все, что нужно знать про этот праздник, – его придумали банкиры, собравшись на Первый международный конгресс сберегательных банков. С тех пор богатые учат бедных экономить. Обучение платное…

Ну а у нас, дорогие радиослушатели, впереди музыка, новости и снова музыка! С вами «Радио Морзе» – ничего лишнего!

Если считать мерой успешности митинга его посещаемость, то этот удался еще до начала. Трудно найти что-то более волнующее для обывателя, чем содержимое его холодильника. Площадь перед пресловутым постаментом была полна народу, громкое слитное бухтение выдавало высокую степень недовольства. Сегодня кто-то огребет, угадать бы кто.

– Здравствуйте, горожане! – На трибуну поднялся не кто иной, как Фораскин – торговый магнат и мстительный папаша. Моих симпатий этот представитель крупного бизнеса не снискал – трудно сочувствовать тому, кто хочет сломать тебе конечности, – но я оценил, что он пришел сам.

Капитал не любит стоять под софитами, предпочитая покупать для этого политиков.

– Спасибо вам, что вы пришли на эту площадь, поддержать нас, сторонников свободы, демократии и стабильности!

Теперь собравшиеся спросить, какого хрена закрыты магазины, знают, что пришли поддержать тех, кто их закрыл. На удивление легко манипулировать людьми, собравшимися в количестве более трех.

– …И если бы не Губернатор, мы могли бы снизить цены на десятки процентов! Но он просто не дает нам этого делать, незаконно забирая большую часть прибыли! Мы не можем больше терпеть этот грабеж, ведь эти деньги он берет не только из наших, но и из ваших карманов!

Ну да, конечно, только о ваших карманах он и заботится. Для этого на трибуну и залез, чтобы снизить вам цены. Люди, вы что, серьезно?

Люди слушали, люди кивали, глаза их наливались обидой и злостью на плохого Губернатора, который забирает их деньги у хороших торгашей! То, что деньги, которые они отдали торгашам, уже никак не их, вообще никому в голову не приходило. И даже тот простой факт, что торгаши у них деньги забирают, а Губернатор, наоборот, дает, обеспечивая занятость, зарплаты и так далее, тоже как-то потерялся за экспрессией вечного вранья: «Дайте нам власть, мы сделаем хорошо!» Сделают, конечно, кто спорит. Но не вам же.

Разумеется, Губернатор тоже тот еще зайчик, и вообще политика – полный говнариум, но вот такие примитивные манипуляции меня раздражают. Они разрушают приятную иллюзию того, что раз у людей есть мозг, то они им иногда думают.

Главного торгована на трибуне сменил неизменный Дидлов. Вот же в каждой жопе затычка!

– Мы, правкомы, считаем так: черт с ней, с думой, там все равно, кроме нас, сплошные законодасты сидели, в кулуарах друг дружку кулуарили! Но вот что я скажу вам, горожане! Земляки! Я, простой стрежевский православный коммунист! Мы должны держаться наших лучших людей! Столпов, не побоюсь этого слова, нашего общества! Тех, кто нас кормит и защищает от губернаторского произвола! Только происки губернаторской клики мешают дать нам все! Вся власть Совету уполномоченных Комитетом избирателей! Будем жить, как при коммунизме, – каждому по потребностям, а потребности – по заслугам!

Я слушал вдохновенный бред Дидлова и видел, что собравшиеся на площади люди не смеются и не ужасаются, а непроизвольно кивают и внутренне поддакивают. Чертовски пугающий опыт. Славик бы сейчас сказал что-нибудь умное про уличную демократию и реалполитик, но мне было жутковато.

– И мы не уйдем с этой площади, пока власть не пойдет навстречу народу, – кричал в мегафон Дидлов. – Союз предпринимателей Стрежева обеспечит всем бесплатное питание, горячий чай и палатки!

На краю площади началась какая-то суета – возможно, там ставили палатки и накрывали столы, но мне отсюда было плохо видно.

– Долой пукл! – распинался он. – Вы работаете не для того, чтобы кормить этих тварей! Вы знаете, куда делась еда? Знаете?

Знаю. Вы ее заперли в своих магазинах, чтобы досадить Губернатору. Но вряд ли сейчас об этом кто-то вспомнит.

– Это они едят вашу еду! Пьют ваше пиво!

Про пиво – сильный ход. «Если в кране нет воды…»

– Они заберут ваших женщин и развратят детей! Они разрушат ваши семьи своей гомосятиной!

Так женщин – или «гомосятиной»? Впрочем, к чему тут логика? И так хорошо. Дидлов-то, оказывается, пламенный трибун. Рупор буржуазной революции. У людей на площади загорались глаза и сжимались кулаки.

Я заметил, что возле трибуны собирается плотная группа «Братства Рыбака», сжимая в руках свои золоченые дубинки-куканы. Они в нужный момент надсадно орали «Да!», «Так и есть!», «Долой!», создавая эффект народной поддержки. По толпе равномерно распределялись молодые люди в черных футболках с надписью: «Рыбнадзор». Они тоже вскрикивали «Да!» и «Долой!», но больше вглядывались в лица собравшихся. Мне стало не по себе. В бытность мою журналистом я как-то наблюдал переворот в одной жаркой южноамериканской стране – выглядело похоже. Кончилось, кстати, довольно плохо, журналистов потом забирали бортом МЧС из руин аэропорта.

– Губернатору не нужны свободные люди!

– Не нужны-ы-ы! – подхватили в толпе черные футболки.

– Он хочет заменить вас пуклами!

– Доло-о-ой!

– Кто за Губернатора – тот пукла!

– А-а-а!

– Пуклу – на кукан!

– Пуклу – на – кукан! Пуклу – на – кукан! Пуклу – на – кукан! – начали дружно скандировать «братцы-рыбатцы», топая в такт ногами.

Толпа начала раскачиваться в заданном ритме, а я стал осторожно выбираться. От таких перформансов надо держаться подальше. А то как бы инсталляцию не сделали.

– Кровь и имущество дозволены!

– На кукан, на кукан!

– Найди пуклу!

– На кукан, на кукан!

– Пуклы среди нас! Смотрите! Они здесь! – истерически, на срыв голоса, завизжал Дидлов.

Ребята из «Рыбнадзора» достали из карманов пульты, навели их на соседей и нажали кнопки.

Ничего не произошло.

Повисла неловкая пауза, ритм представления сломался, люди заозирались недоуменно. Момент был потерян.

– Антон? – Меня потрогала за плечо незнакомая девушка.

– Да, – не стал отрицать я.

– Аня просила вам кое-что передать, это срочно.

– Руку и сердце, я надеюсь? – Ну вот, а я-то уж подумал, что меня преследуют поклонницы… – А чего не лично?

– Давайте отойдем, тут так шумно…

Мы не без труда выбрались из толпы и отошли за угол. Отсюда растерянные выкрики Дидлова, кричавшего что-то о предательстве, были слышны вполсилы, и можно было вообразить, что это просто кто-то обоссал бабуина в обезьяннике.

– Что вы хотели передать? – спросил я.

– Вот это! – мило улыбнулась девушка, и моя голова взорвалась.

– Не убил? – донеслось до меня через кровавый туман и тьму. – За это нам не платили!

– Не, – ответил мужской голос, – инструмент проверенный, а башка у него крепкая.

– Давай быстрей, а то увидит кто.

– Кароч, это тебе привет сам знаешь от кого!

И моя рука превратилась в кусок страдания.

– Все уже? – нервничал женский голос.

– Нет, за две уплочено! – ответил с усмешкой мужской.

И со вспышкой ослепительной боли я провалился в темноту.

Глава 18

Коньячная неопределенность

– Очнулся! Константин Евгеньевич, он очнулся!

– Как вы себя чувствуете, Антон? – Надо мной навис сияющий нимбом потолочных светильников доктор Шалый. Глаза не наводились на резкость, голова как ватой набита, но, на удивление, ничего не болело.

Я не стал задавать дурацких вопросов «Где я?» и «Что со мной?» – понятно, что в больнице, и понятно, что ничего хорошего.

– Странно чувствую, – голос был хриплым и чужим.

Доктор посветил мне чем-то ярким сначала в один глаз, потом в другой, похмыкал специальным врачебным тоном, означающим, что у вас проблемы, и сказал:

– Ничего удивительного. Сотрясение! Это помимо смещенных осколочных переломов костей предплечий на обеих руках и двух сломанных ребер.

И ребра? Значит, еще и ногами пинали…

– Но у меня ничего не болит.

– Скажите спасибо таланту этой девушки, – Шалый показал куда-то в сторону, я попытался повернуть голову, но не преуспел.

– Привет, Антон! Помните меня?

Павликова пассия, как бишь ее?.. Что-то пошлое такое… Сонечка? Манечка? Ах, ну да, Оленька же.

– Оленька… – сказал я с трудом.

– Ой, Антон, помните! Это прекрасно, это хороший признак! А у меня, представляете, талант открылся!

Если верить профессору, скоро талантами будут блистать даже коровы на ферме Председателя.

– …Павлик пришел сегодня с синяком на лице, – продолжала щебетать Оленька. – Он не подавал виду, но так страдал, так страдал! Ему было больно, моему Павлику! Он такой брутальный, настоящий герой – представляю, как досталось тем, кто на него напал! – но мужчины так плохо переносят боль! Я вдруг почувствовала, что могу ее просто убрать! И поняла – вот мое настоящее призвание! Когда Павлик сказал, что вы в больнице, Антон, я увидела – вот мой шанс! Меня не пропускали, но я сказала, что я ваш близкий друг, и меня пустили, и я сняла боль, и все поняли…

Господи, она заткнется когда-нибудь? Я благодарен за анестезию, но как же много она говорит!

– …Павлик теперь называет меня «мой нар-котик». Ну, вы поняли? Нар-котик! – Оленька хохотала жизнерадостно и задорно, как гиена над трупом.

– Где Анюта? – спросил я.

Странно, что ее нет, это не в ее стиле.

– Ой, я не знаю, Антон! Мы с Павликом не смогли ее найти, представляете! Она не читает сообщения в мессенджере, ее телефона нет в сети. Павлик обещал что-то такое придумать техническое, но я не поняла… Вы не волнуйтесь, он гений, мой Павлик!

М-да, неприятности по одной не ходят…

Я пошевелил чем мог, чтобы понять степень своей мобильности, – руки оказались закованы в сложные аппараты из железок и гипса, на ребрах давящая повязка, на голове тоже что-то, но, что именно, я не вижу, а пощупать нечем. Мне теперь без посторонней помощи и не поссать, так себе из меня спасатель.

– Оленька, а не знаете, где мои вещи?

– А вам зачем? Ладно, ладно, сейчас выясню у кого-нибудь… – и убежала.

Боже, как хорошо в тишине!

Вскоре снова пришел доктор Шалый, обнадежил, что с головой у меня все в порядке, томограмма показала, что череп цел, ушиб поверхностный, а сотрясение легкое.

– Константин Евгеньевич, а это, вообще, надолго? – Я приподнял над кроватью свои превратившиеся в произведения авангардного искусства конечности.

– Не знаю, Антон, – вздохнул врач. – Раньше я бы уверенно сказал, что пару месяцев ковырять в носу вам не придется, но теперь…

– А что теперь?

– Странные вещи творятся. У меня лежит раковая больная в терминальной стадии, уже на ИВЛ, жизненные функции угасают. Я уверенно сказал бы, что и суток не протянет, – но каждое утро она как будто возвращается на сутки назад. Это бесконечная агония, которой не пожелаешь врагу, но она живет. Есть пациент в сердечном кризе, который к вечеру купируем препаратами, а утром он начинается снова.

– Вы хотите сказать…

– Не знаю, – ответил доктор Шалый, – один пациент поступил вечером с сильнейшим инсультом, паралич половины тела, угнетена мозговая активность, отказывает дыхательный центр… А после полуночи он был совершенно здоров, никаких последствий…

– И от чего это зависит?

– Никто не знает. Иногда – нормально, иногда – вот так. Единственное, что мы вывели эмпирически, – все изменения происходят строго в полночь, при отсутствии наблюдения. Теперь мы на всякий случай в это время собираемся на дежурную пятиминутку, оставляя больных в одиночестве. Но результат непредсказуем. Единственное, что мне в этом нравится, – ни один пациент с тех пор не умер.

– А сколько сейчас времени? – догадался наконец спросить я.

– Девять вечера, – сказал врач, посмотрев на наручные часы. – Лежите отдыхайте.

После его ухода вернулась Оленька, разыскавшая где-то в недрах больничных каптерок мою одежду. Телефона, как и следовало ожидать, не было, кошелька тоже, но визитка Вассагова в кармане сохранилась.

– Оленька, не могли бы вы позвонить по этому номеру и дать мне трубку?

Вассагов приехал примерно через час, в течение которого я молча проклинал Оленьку. Мало того что она непрерывно трындела, так мне еще и утку попросить при ней было неловко. Безопасник вошел в положение, выставил барышню и вызвал санитарку.

Чертовски унизительная процедура, скажу я вам.

– Надеюсь, Антон, вы меня позвали не потому, что вам захотелось пописать?

– Не только, Александр Анатольевич. Я знаю, кто это сделал.

– Так напишите… Ах, ну да. Продиктуйте, что ли, заявление в полицию. Уличная драка – это по их ведомству…

– Это «Братство Рыбака», я узнал одного по голосу.

– Так это вас пресловутым куканом отоварили? – засмеялся Вассагов. – Ну и ну.

– Их нанял Фораскин, но это дело десятое, я не поэтому вас позвал. Анюта пропала.

– Анна Трубная? – заинтересовался безопасник. – Ну, я бы сказал, неудивительно.

– В смысле?

– Ах да, вы же все пропустили… Она же сделала – как я понимаю, не без вашего участия – видеоролик на тему последних событий. Там и интервью нашего дорогого профессора, и неизвестно как сохранившаяся съемка в думе, и натурные кадры с митинга вперемежку с кадрами закрытых магазинов и вопросами к обывателям… В общем, хорошая журналистская работа. Только очень не ко времени… И еще – каким-то образом она ухитрилась запустить это не только на сайте, но и по кабельному телевидению в вечерний прайм-тайм.

«Ай да Павлик!» – подумал я.

– Ваша девушка взорвала инфофекальную бомбу большой обтекающей силы. На ее месте я бы тоже пропал, и понадежнее. Ее многие разыскивают, и не для того, чтобы вручить Пулитцеровскую премию. Хотя репортаж, повторяю, сделан не без таланта.

– Вы думаете, она скрывается?

– Я, если честно, Антон, о ней не думаю, – сказал Вассагов, – у меня, право, есть дела поважнее. Вот, например, – куда-то пропал ваш приятель Владимир.

– Малдер? – старательно удивился я. – Разве он не в больнице или куда вы там его отвезли?

– Каюсь, недоглядел, – вздохнул Вассагов, – не думал, что он кому-то будет интересен.

– А он интересен? – осторожно поинтересовался я. – Кому?

– У его таланта обнаружился любопытный аспект, – уклончиво сказал безопасник, – многие захотели бы им воспользоваться. Из самых разных соображений.

– Надо же! Никогда бы не подумал…

– Так вы не знаете, случайно, где бы он мог быть?

– Понятия не имею! – сказал я с самым честным видом. – Мы не в самых лучших отношениях, знаете ли.

– В таком случае позвольте откланяться. Выздоравливайте. Не стесняйтесь звонить, я всегда вас внимательно выслушаю. Разве не этого так не хватает всем нам?

Следующим проведать меня приехал Славик. Непривычно грустный и даже почти трезвый, он с порога начал мне выговаривать:

– Что ж вы мне устроили, информационные террористы? Ладно эта юная леди, но ты? Журналистское взыграло? Зачем было тыкать палкой в берлогу и ссать на муравейник?

– Славик, – сказал я нежно, – ты же понимаешь, что сидишь тут со всеми зубами только потому, что у меня руки сломаны?

– И правильно сломаны, – буркнул Славик. – Язык бы тебе сломать, да он и так без костей… Ты себе не представляешь, какой клистир с патефонными иголками мне за вас устроили!

– Тебе-то почему?

– Я пресс-секретарь, вы – пресса. Моя зона ответственности. Типа это я обосрался.

– Хорошо формулируешь, – одобрил я. – А ты как хотел? При власти ходить и говна не нюхать?

– Эх, да что с тобой говорить… – горестно махнул рукой Славик. – Пить-то хоть тебе можно?

– Боюсь спрашивать. Вдруг скажут, что нельзя?

– Предлагаю использовать общедозволительный принцип правового регулирования: «Что не запрещено, то разрешено», – сказал Славик и достал бутылку коньяка. – Стаканы есть?

Пить коньяк без рук было не очень удобно, но удобнее, чем не пить. Пару раз залив меня и подушку, Славик приноровился подносить стакан правильно, и вскоре жизнь стала чуть менее мрачной.

– Так чем митинг-то кончился? – спросил я.

– Ах да, ты же пропустил самое интересное! – воодушевился он. – Наша бизнес-оппозиция уже настроилась идти факельным маршем, но что-то не сработало. А пока они выясняли, кто виноват, включилась система уличного вещания. В коротком, но чертовски талантливом, – Славик принял горделивую позу, – заявлении администрация города сообщила, что все торговые точки открыты. Причем для компенсации технического перерыва в работе они будут до полуночи торговать без розничной наценки.

– Представляю, что там началось! – засмеялся я.

– Нет, ты даже не представляешь! Городское купечество мечется в растерянности – кто открыл? Как? Почему? Фораскин кричит с трибуны, что это обман, Дидлов – что их предали, кто-то в толпе кричит, что в магазинах все чуть ли не даром раздают… Ну и, натурально, народ тут же рассасывается, в рассуждении, что, пока они тут митингуют, там всю халяву разберут…

– Так что же случилось?

– Венесуэльский вариант, – пояснил Славик. – Пока они митинговали, их склады и магазины были конфискованы администрацией. По закону о чрезвычайном положении. Сюрприз!

– Лихо, – признал я.

– Это дилетанты, Антох, – Славик подмигнул. – Все акции, перевороты, бархатные революции и гражданские протесты – типовые схемы. На каждый их ход есть готовый ответ. Мы с губернатором им покажем!

– «Галантерейщик и кардинал – это сила!» – процитировал я ехидно, но Славик не обиделся.

– Ты лучше спасибо скажи, что я вас, клоунов, отмазал, – сказал он тихо, – повернул все так, что ваша самодеятельность нам на пользу. Показала истинное лицо оппозиции, призвала к спокойствию и прочее бла-бла-бла.

– Ты не нас отмазывал, а свою жопу прикрывал.

– Ну и это, конечно, тоже, – не стал спорить Славик, – ладно, пострадавший, лежи выздоравливай. Мне пора, уже полночь вот-вот. Могу я еще что-то для тебя сделать?

Мне пришла в голову неожиданная мысль, которая отлично легла на полбутылки выпитого:

– У тебя коньяк еще есть?

– У меня всегда есть, – подтвердил Славик, – никогда не знаешь, где джентльмена настигнет жажда.

– Налей полный стакан и дай мне.

– Ты же с такой дозы без закуси убьешься.

– Именно. Давай-давай, не жадничай.

Славик набулькал граненый и осторожно поднес к моему рту. Я изобразил лошадь на водопое. Пить так коньяк – сложно и противно, но мне было надо.

– Еще! – сказал я, с трудом отдышавшись.

– Ты уверен?

– Лей!

– Ну, смотри…

– Все, спасибо, вали уже, я должен встретить полночь в одиночестве… – сказал я заплетающимся языком и отрубился.

Такого похмелья я давно не припомню. Голова раскалывается, во рту как насрано, тошнит и сушняк жуткий. И где это я, вообще? Это не моя кровать, это не моя комната. Это не Анютина кровать и комната, что еще было бы как-то объяснимо. Казенное одеялко, зеленые стены, запах… Я в больнице? Почему? С какого это повода я так нажрался?

Зная, что при превышении дозы у меня отрубает память, я стараюсь норму соблюдать и давно уже не допускал таких конфузов. Интересно, я что-то натворил? Хотя нет. Не интересно. Нет ничего отвратительнее провалов в памяти. Как будто в твоем теле был кто-то другой. Фу, гадость какая.

Слез с кровати, нашел сложенную на стуле одежду. Вид у нее был такой, как будто я в ней валялся под забором. Хотя очень может быть, что и валялся. Телефона и кошелька не было. Ну, зашибись вообще.

Страдая от приступов тошноты и головокружения, я кое-как оделся, попил воды из-под крана, от чего тошнить стало меньше, но голова закружилась сильнее. Из зеркала над раковиной на меня смотрела опухшая, паскудного вида рожа с красными глазами и бледным всем остальным. Красавец.

В коридоре происходила обычная медицинская суета – кого-то вели, кого-то везли, бегали деловитые медсестры и вышагивали важные врачи. На меня поглядывали, но без особого интереса, и я потихоньку направился к выходу, решив, что на свежем воздухе мне станет лучше. На лестнице столкнулся с доктором Шалым, он уставился на меня в недоумении и растерянности, как будто что-то припоминая:

– Антон?

– Здравствуйте, Константин Евгеньевич.

– Что-то я вам… Не помню, замотался совсем. Выглядите не очень, вам бы обследование пройти. У нас сейчас в платном отделении есть льготная программа «Полная диагностика», недорого и эффективно.

– Да ладно…

– Это пока молодой – «да ладно», потом спохватитесь – ан поздно…

– Непременно последую вашему совету, Константин Евгеньевич, непременно!

– То-то же… – Доктор убежал по лестнице вверх, я побрел вниз и вскоре оказался на улице.

Светило солнышко, пели птички, было пыльно и душновато. Интересно, который час? Кэш поди рвет и мечет,

а бедный Чото за меня отдувается. Хотелось кофе и опохмелиться, но не было кошелька, поэтому пришлось сначала зайти на квартиру. Заодно принял душ и переоделся, приобретя тем самым обманчивый вид приличного человека. Прошлый вечер оставался в тумане, из которого выплывал то пьяный Славик, то почему-то Павликова пассия, которая все время что-то говорила, причем нависая сверху над лежащим мной. Неужели я спьяну с ней согрешил? Надеюсь, что нет. Это даже пошлее, чем Славик с его стриптизершами. Напихав, за неимением кошелька, деньги из заначки в карман, пошел искать опохмела.

Ближнее к дому кафе не работало. Мучимый жаждой, я зашел в магазин, но, к моему удивлению, пива там не было. Никакого. Вообще. Продавец при этом смотрел на меня недобро и странно, а немногочисленные покупатели косились и перешептывались.

Следующее кафе было открыто, и я с облегчением водрузил себя за столик.

– Двойной эспрессо и пятьдесят коньячку, пожалуйста…

– Вы гей? – перебила меня татуированная, как вступивший в якудзу папуас, официантка.

– Апофигей. Я не свататься пришел… – Я выгреб из кармана несколько купюр: – Вот деньги, несите кофе.

Официантка сделала шаг назад и даже спрятала руки за спину:

– Цисгендеров не обслуживаем, уходите!

– В смысле?

– Проваливай, хуемразь!

Я встал и вышел – не драться же с сумасшедшей. Это все, что вам нужно знать про «клиентоориентированность»…

В городе на волне моды на «стартапы» открылось множество мелких кафе. Большинство из них, в соответствии с суровыми законами реальности, обязаны были вскорости прогореть, но за отсутствием интернета, телевидения и других десоциализирующих развлечений выжили. Куда они все делись, когда так нужны?

Еще одно, закрытое без объяснения причин. Небольшая распивочная с написанной от руки бумажкой «Туалет не работает!!!» на закрытой двери. Как будто я к ним не выпить пришел, а совсем наоборот… Зашел в пивбар «Пиваси». Тщетно прождав за столиком официанта, подошел к стойке, бармен посмотрел на часы и сказал неприветливо:

– Мы уже закрываемся, извините. Касса отключена, не могу ничего продать.

– Закрываетесь?

– Так почти полночь уже. Идите-ка вы домой, мужчина, поспите.

Я в недоумении огляделся – за окнами была темнота. Пожав плечами, пошел к выходу. За дверью светило солнце. Я снова шагнул внутрь – в полутемном баре зевающий бармен гасил лампы. Он посмотрел на меня с недоумением и помахал ладонью в сторону двери: уходи, мол.

Да и черт с ними.

…All the bad luck in this town has found me

Nobody knows how trouble goes round and round me…[60] —

играло откуда-то радио, напоминая про служебный долг.

Похоже, ближайшее место, где я могу получить кофе, – это работа.

Глава 19

Бог не искушается злом

– А если бы сегодня было десятое мая, мы бы отмечали Всемирный день перелетных птиц! Птица – образ романтической мечты инфантила. Быть свободным, парить над обыденностью, при малейшем дискомфорте отбывать в теплые края…

А главное – безнаказанно срать людям на головы!

– Где тебя черти носят? – встретил меня в коридоре сердитый Кешью.

– Как? – выпучил глаза я. – Вы тоже их видите?

Кэш на секунду завис, потом понял, что я придуриваюсь, и замахал руками:

– Бегом в студию, лоботряс!

Чото бодрой скороговоркой дочитывал утреннюю порцию новостей:

– …Похитили пакет резиновых крокодилов! Британские ветеринары лечат лысого ежа массажем, британка женилась сама на себе, но потом развелась, на самой высокой горе Британии нашли вибратор, британцы напуганы шоколадом, в британской церкви появился робот-священник, а в нашей студии – Антон Эшерский! С удовольствием уступаю ему микрофон!

– Кофе, умоляю! – сказал я, пока шла перебивка. – Я высох, как мумия воблы!

– Где ты был? Я тут без тебя отдуваюсь уже…

– Сколько?

– Э… Не знаю, – озадаченно сказал Чото, – не могу вспомнить… Но, кажется, долго. Или нет? Теперь все так странно…

– И что у нас сегодня?

– Ты что, не в курсе? Ах, ну да… Готовься, у нас на эфире архиерей, владыка Лонгин!

– Откуда взялся этот копейщик? [61]

– Так у нас же монастырь Святого Георгия Победоносца! Один из самых древних действующих монастырей в стране, – Чото смотрел на меня с удивлением, – ты не знал?

– Нет, я далек от религии.

– Ну, обычно они сидят тихо за стеной, но Губернатор решил, что населению сейчас не помешает пастырское слово. Кешью мне весь мозг обглодал, чтобы я чего-нибудь не ляпнул. Но я охотно уступлю тебе этот геморрой!

– Итак, дорогие радиослушатели, с вами снова Антон Эшерский и программа «Антонов огонь» на «Радио Морзе»! Шестого мая – День Святого Георгия Победоносца. Если вы не знаете, кто это, – то посмотрите на герб, где:

Свят Егорий во бое

На лихом сидит коне,

Держит в руце копие,

Тычет змея в жопие.

– Высокопреосвященнейший Владыка, нам сюда! – Согнувшийся в полупоклоне Кеширский почтительно открыл дверь.

Я осекся – в студию вошел статный пожилой священник «черного» духовенства, одетый в простую рясу и камилавку, и только драгоценная панагия на груди показывала его высокий духовный чин. Лицо его перекашивал неприятной гримасой давний уродливый шрам. Внутри у меня стало пусто, голова закружилась – именно это лицо я видел в странном, навеянном «цыганской спиралью» сне.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! – сказал он глубоким спокойным голосом, устроившись на стуле перед микрофоном. – Дорогие братия и сестры во Христе! Мы веруем, что человек после своей смерти не исчезает бесследно, поелику имеет бессмертную душу, которая не умирает никогда. Грубое тело есть прах, ибо от земли взято и возвращается в землю. Но та невидимая духовная сила, что есть в человеке, называемая душою, воистину бессмертна, и ее мы обязаны сберегать в чистоте более, нежели грешную плоть, особенно в поры великих испытаний, ниспосланных нам…

Священник говорил ровно и монотонно, первые минуты я вообще не вслушивался, пораженный самим фактом того, что передо мной сидит персонаж моего причудливого полунаркотического сна. Он не смотрел на меня, не смотрел на почтительно застывшего у стены Кеширского, он не смотрел даже на микрофон – взгляд его был направлен в никуда, как это бывает у слепых.

– В первой книге Царств сказано: «В третий день после того, как Давид и люди его пошли в Секелаг, амаликитяне напали с юга на Секелаг и взяли Секелаг и сожгли его огнем, а женщин, бывших в нем, от малого до большого, не умертвили, но увели в плен и ушли своим путем. И пришел Давид и люди его к городу, и вот он сожжен огнем, а жены их, и сыновья их, и дочери их взяты в плен. И поднял Давид и народ, бывший с ним, вопль, и плакали, доколе не стало в них силы плакать». Во времена бедствий легко впасть в грех отчаяния, потеряв силы и веру, но мы не должны поддаваться страху. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Хуже того – от страха мы совершаем поступки, последствия которых будут преследовать нас всю жизнь, а иногда и далее, – левая рука священника непроизвольно дернулась к лицу, как будто он хотел потрогать шрам, но сдержал движение.

– Господь не даст вам испытаний, которые вам не по силам. Как сказано в послании к коринфянам: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести». Тяжелые времена пришли в Стрежев, но это не первое испытание, которое назначил Господь нашему городу, бывало такое ранее, может Господь попустить и впредь. В такие дни особенно важно единение людей. Сейчас мы зримо наблюдаем, к чему приводит нестроение в умах и разъединенность, свойственные новому веку. Когда люди забыли, что во всех един Господь, и считают, что каждый из них суть сам себе Вселенная, и раздирают на части хрупкую ткань общего бытия.

Священник сделал паузу, продолжая смотреть куда-то в стену, по лицу его, искаженному уродливым шрамом, совершенно невозможно было прочитать ни одной эмоции, но общее впечатление было немного пугающее.

– Велико искушение последовать легким путем, пойти на поводу животного начала, почувствовать себя центром мира, предаться соблазну безнаказанности, но сказано: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» [62]. Творя страшное вокруг себя, вы в первую очередь творите этот ужас с собственною бессмертною душою. Только единение спасет нас, как спасало и ранее. И ныне я говорю вам – отверсты врата Храма, и мы готовы принять в наших стенах любого страждущего. Монастырь Святого Георгия примет всех, дав убежище от хаоса и ужаса, укрыв пологом благодати в этот тяжкий час. Приидите – и обрящете!

Священник встал так неожиданно, что я еле успел выключить его микрофон, и молча направился к двери.

– Сюда, Владыка, – сказал Кеширский и, почтительно взяв его под локоть, увлек в коридор. – Губернатор ожидает возможности поговорить с вами, – ворковал он, удаляясь по направлению к лестнице.

На меня Лонгин так ни разу и не посмотрел.

– …А двенадцатого февраля был бы День Дарвина. Это ученый, оскорбивший обезьян сравнением с человеком. Его тезис «Выживает наиболее приспособленный» – послужил оправданием множеству мерзостей, хотя сам он ничего такого в виду не имел…

Я отключился, плавно вывел в эфир музыку и вышел.

…Духовные люди – особые люди.

Их сервируют в отдельной посуде.

У них другая длина волны,

И даже хвост у них с другой стороны… —

спел мне в спину БГ.

На улице было жарко, томно и как-то маятно. В других обстоятельствах я бы отметил – к перемене погоды. Но откуда тут перемены?.. Из-за угла на меня выскочил худой прыщеватый подросток с мелированной в странные цвета шевелюрой и пирсингом в неожиданных местах организма. Увидев меня, он резко остановился, захохотал смехом обкуренной мартышки и выхватил то ли из задницы, то ли из-за пояса свисающих ниже нее штанов пистолет. Пистолет был из ядовито-розового пластика, с красной пипкой на том месте, где должен быть дульный срез. Наставив его на меня, он оскалил брекеты, выпучил подведенные черным глаза и прошипел с неожиданной злостью: «Сдохни, сволочь, сдохни!» Надавив на курок до побеления пальцев, не добился никакой реакции – пистолет не издал даже самого завалящего «пиу-пиу» и лампочка в красной пипке не зажглась. Наверное, батарейки сели.

Я с интересом ждал, пойдет ли этот пластиковый ганфайтер врукопашную, но он только выругался непонятными словами из интернета, сплюнул, засунул пистолет туда, откуда достал, и гордо удалился.

Забавненько…

Вместо кафе «Палиндром» на углу теперь была обычная стена дома, с окнами обычной квартиры, где между стеклами завешенного выцветшими шторами окна пылилась картонка с надписью: «Продается» и старым пятизначным номером без префикса. Занавеска на окне шевельнулась, и оттуда кто-то на меня посмотрел, но солнце не давало возможности увидеть темную глубину квартиры. Я помахал рукой, занавеска тут же задернулась. Ну и ладно.

В «Поручике», куда я отправился в последней надежде обрести свой стакан крепкого, несмотря на ранний час, было людно. Впервые увидел здесь очередь в бар – Адам едва успевал наливать и смешивать. Брякали стаканы, сухо стучали кубики льда.

– Здравствуй, друг Антон! – поприветствовал он меня. – Давно не заходил?

– Это вопрос? – удивился я. Адам чуть потормозил, осмысляя сложную филологическую форму.

– Да это я так спросил, друг Антон, – покачал он густыми дредами, – мне кажется, что я не видел тебя давно, и кажется, что видел недавно, и это немного странно в моей голове, понимаешь? Но ты не надо заморочь, да? Сейчас много стало странно.

– Страннее, чем было?

– Да, совсем-совсем странно, друг Антон. Виски?

– Наливай, Адам. Пока есть виски, все не так странно, как могло бы быть.

К своему удивлению, за дальним столиком я обнаружил Славика.

– Ты же теперь практически государственный чиновник, опора власти, рупор администрации? – спросил его я. – Какого черта ты в рабочее время надираешься, а не плетешь интриги, промывая мозги гражданам и подсиживая коллег?

– А оно рабочее? – Славик с недоумением огляделся вокруг, но окон в «Поручике» не было. – Да хрен с ним, найдут, если понадоблюсь. Нашему дурдому нужен не пресс-секретарь, а психиатр. А не как сейчас – кто первый халат надел, тот и доктор…

Славик расстроенно махнул рукой, побрякал льдом в стакане и поставил его обратно на столик.

– Где тебя носило? – поинтересовался он рассеянно. – Вроде тебя не было… Или нет?

– И как долго меня не было? – спросил я прямо.

– Да черт его… Чего-то у меня путается в голове, – он подозрительно заглянул в стакан, понюхал его и даже попробовал. Успокоенный, поставил обратно: – А, не важно. Сейчас все…

– …странно, знаю, – перебил я, – все странно, но ты все же напрягись и вспомни, когда мы с тобой в последний раз виделись. И где.

– Ну что ты грузишь, Антон? – поскучнел лицом Славик. – Ну, наверное…

Он задумался.

– Ну вот… Нет, это давно. Или недавно? Здесь мы пили, конечно, но мы тут всегда пьем, – Славик чесал лысеющую голову, мучительно что-то припоминая. – Что ж все одинаковое-то такое?..

Что-то такое было же, вот, крутится… – Славик быстро допил стакан. – Да… Но как же…

– Что-то вспомнил? – осторожно поинтересовался я.

– Слушай, а ты же вроде в больнице был, нет? Что-то такое…

– Ну, допустим.

– Ну да, мы еще коньяк вроде пили… Стакан какой-то дурацкий… Я тебе наливал… – Славик внезапно застыл на стуле, пристально уставившись на меня: – Стоп. У тебя же руки сломаны были?!

У меня вдруг закружилась голова. На секунду показалось, что сквозь пошлый китчевый интерьер «Поручика» проступил холодный белый свет на унылых серых стенах больницы, и я быстро, звякнув льдом об зубы, выпил все налитое в стакан. Реальность раздвоилась, закрутилась, меня замутило – но алкоголь взял свое. Мироздание, покачавшись, встало на место. Я все вспомнил. Больница, гипс, доктор, эта, как ее… Оленька? Коньяк. И Анюта… Анюта же пропала!

– Так, когда это было?

– Забыл, где живешь? – грустно сказал Славик. – «Однажды вечером» – самое точное определение времени, которое можно получить в нашем городе. Вроде бы это был не прошлый вечер… для меня. Но я не поручусь. С тех пор как мы потеряли последние остатки стабильности, мое «вчера» может оказаться твоим «послезавтра». И я не шучу, прецеденты были.

– А что у нас со стабильностью? – спросил я.

Реальность в моей голове все еще никак не могла синхронизироваться с воспоминаниями.

– А что последнее ты помнишь?

– Хм… – Я задумался. – До коньяка и больницы? Митинг, который закончился не то реквизициями, не то национализацией…

– Ах, ну да, «венесуэльский вариант»… – Славик отчетливо загрустил.

– Судя по твоей роже, что-то пошло не так?

– Ну почему же? Идея сработала на все сто – реакционный олигархат, лишившийся материальной базы протеста, повержен, администрация торжествует…

– Но?

– Но самовоспроизводство товаров на складах прекратилось. Они больше не респавнятся каждую полночь. Профессор-то не зря говорил – ничего, блядь, не трогайте! «Ничего не меняйте! Рутина нас спасет», – передразнил ученого Славик, – ну вот вам и результат.

– Круто… – признал я, оценив последствия. – И что теперь?

– Ну, есть и положительные аспекты. Ваш видеоролик внезапно оказался очень в тему – во всем винят торговое лобби, ведь это они порушили хрупкое равновесие. Так что у властей к тебе и Анюте никаких претензий, а торгованам не до вас – если тебе снова сломают руки, то не за это. Кстати, а что с руками-то?

– Волшебное действие коньяка, – туманно пояснил я, – неважно.

Объяснять Славику, как теория спонтанных излечений доктора Шалого наложилась на мою физиологическую особенность – потерю памяти при перепое, – я не стал. Вряд ли мой специфический опыт пригодится кому-то еще.

Стрежев спасли фермеры… и монахи! Крестьяне, утомленные непрерывным урожаем вечного лета, без проблем закрыли потребности по основным продуктам, а то, что не растет на полях, внезапно взяли на себя насельники монастыря. В обширных подвалах их обители все продолжало респавниться как ни в чем не бывало, так что туда быстро свезли все остатки с коммерческих складов. По каким-то продуктам образовались лакуны – например, в городе почти невозможно достать пива, в дефиците кофе и мал ассортимент сигарет, – но голодная смерть населению пока не грозит.

– Фактически у нас диктатура, – рассказывал Славик. – Городом управляет нечто вроде чрезвычайного комитета, но, во избежание ложных исторических ассоциаций, он не называется вообще никак. Туда входят губернатор, представитель фермеров, архиерей, генерал… Кеширский твой, кстати, тоже. Экономическая система псевдокоммерческая – все продается за деньги, но, поскольку банки закрыты и распределение всех средств идет через подконтрольный губернатору бюджет…

– Это очень интересно, – перебил я Славика, – дай телефон позвонить.

– Ничего себе! Впервые у меня мобилу прям в кабаке отжимают! – удивился он, но телефон дал.

Номер Анюты набрал по памяти – абонент был вне зоны действия сети. Номер Павлика я не помнил, но сообразил, что он наверняка есть у Славика, и полез листать контакты.

– Эй, – возмутился тот, – есть, вообще-то, такая штука – прайвеси!

Забавно, но рядом с Павликом в «избранном» у него были Вассагов, Евлампий и Крыскина. Интересный у нашего философа круг общения…

Павлик трубку взял, удивился, что я звоню с этого номера, но ничем не обрадовал. Анюта не то чтобы совсем исчезла – периодически ее телефон оказывался в доступе, она даже брала трубку, но отвечала как-то странно, словно не вполне понимая, с кем говорит и что у нее спрашивают. Отключалась и снова исчезала. Павлику удалось выяснить, что телефон регистрируется всегда в одной и той же соте, но более точно определить не получалось. Он просматривал все записи с уличных камер в том районе, но Анюта нигде не засветилась. Как будто она вообще не выходит на улицу, оставаясь все время в одном помещении, но у него не сложилось впечатления, что ее где-то удерживают насильно.

Я пообещал связаться с ним, как только раздобуду себе телефон, чтобы он извещал меня о появлении Анюты в сети. Может быть, со мной она поговорит более содержательно. Павлик немедленно предложил мне новый смартфон, уже подключенный, – но я вежливо отказался. Готов поставить айфон против «Нокии 3310», что там будет куча закладок от нашего компьютерного гения, а оно мне надо?

– О, а вот и Менделевы! – обрадованно сказал Славик. – Мартын, Марта, идите к нам!

– Привет, Слава, привет, Антон, – сказал подошедший к нашему столику музыкант, – с удовольствием присоединились бы к вам, но меня попросили сегодня начать пораньше. Так что мы сейчас переоденемся – и на сцену.

Его спутница ничего не сказала, только кивнула приветственно, блеснув глазами сквозь падающие на лицо длинные волосы. Она была одета в простое летнее платье, в руке – скрипичный чехол.

– Марта, значит? – спросил я у Славика, когда они ушли в служебный коридор.

– Ну да, Марта, – подтвердил он с удивлением. – А что? Мартын с сестрой постоянно в «Поручике» играет.

– Сестрой?

– Да, Мартын и Марта – звучит постмодернистской шуткой. Но мало ли какие бывают причуды у родителей…

– То есть ты не видишь ничего странного в том, что у Мартына есть сестра и он выступает с ней?

– Конечно, он же всегда… – Славик осекся и задумался. – Или не всегда?.. – сказал он неуверенно. – Вот знаешь, когда ты так ставишь вопрос, у меня возникает такое неприятное ощущение… Как будто мир вдруг раздвоился. Или это я раздвоился?

Он призывно замахал пустым стаканом, и официантка немедля заменила его на полный.

– Вот зачем ты так? – укоризненно сказал Славик, отхлебнув. – Я теперь будто помню сразу две взаимоисключающие вещи. У Мартына никогда не было сестры. У Мартына всегда была сестра. Он выступал один. Они выступали дуэтом. У меня от этого голова кружится!

Надо же, сестра. Я-то думал, что Мартыну просто потрахаться не с кем, а он, оказывается, по родной душе тосковал.

…Mix three quarters of liquor

and two quarters of death

in the fight for salvation

I bet you have the advance…[63]

Марта пела низким, чуть хрипловатым, очень проникновенным голосом. Мартын вел гитарное соло, она – гитарный же ритм. Выходило очень здорово – прям захотелось немедленно втащить эти три части выпивки. Можно не смешивая.

Но мне было пора идти.

Салон сотовой связи, как ни странно, работал. Понятия не имею, на чем держится их бизнес сейчас, если телефоны перестали стремительно устаревать. Зачем покупать новый, если у тебя все время модель сегодняшнего дня? Налички в кармане было немного, но на недорогой смартфон хватило. Скучающий продавец вяло попытался развести меня на более продвинутую модель, но быстро отстал – в кредит теперь ничего не всучишь, банки-то закрыты. Зато он восстановил мою сим-карту, и я снова оказался на связи. Тут же посыпались пропущенные смски, и последняя из них гласила: «Антон, живо на работу! Кеширский». Наверняка же из вредности дергает, нет там ничего срочного.

Проходя мимо того места, где было/будет/предполагается кафе «Палиндром», я набрал Анюту – бесполезно, «абонент недоступен». Из-за занавесок угловой квартиры, которую продали/продадут под бизнес, кто-то явно за мной подглядывал, но я сделал вид, что не замечаю. Не вполне понимая зачем, набрал написанный на картонке телефон. Был уверен, что услышу: «Неправильно набран номер» – цифр-то меньше, – но неожиданно пошли длинные гудки. Теплые ламповые гудки аналоговой АТС – с детства таких не слышал. Штора на окне колыхнулась, и вскоре трубку кто-то снял.

– Але? – неуверенно спросил детский голос.

– Здравствуйте, квартиру продаете? – спросил я зачем-то.

– Наверное… Не знаю…

– Взрослые дома есть?

– Нет, я одна.

– А когда они вернутся?

– Не знаю…

– А когда ушли?

– Не помню…

– А как тебя зовут?

– Ой, мне же нельзя с посторонними разговаривать! – спохватился голосок, и соединение разорвалось.

Вот и поговорили.

Я еще некоторое время пялился в окна, но шторы больше не шевелились.

Забавненько…

Глава 20

Фейнмановские интегралы по траекториям во временно́й петле

– …А десятого ноября мы бы отмечали Всемирный день «науки за мир и развитие»! Все научные открытия, начиная с каменного топора и кончая космонавтикой, совершены с целью упростить убийство ближнего своего. Наспех приколоченная на фронтоне Храма Науки табличка Peace and Development стыдливо прикрывает древний девиз: Et ea moriar! – «И пусть они сдохнут!».

С вами Антон Эшерский на «Радио Морзе»! Не переключайтесь – скоро мы продолжим научную тему!

Я поставил музыку и помахал Чото.

– Чего? – спросил он, засунув голову в студию.

– Сделай мне кофе! Такой черный, чтобы он сыграл внутри меня блюз!

– О, новый телефон? – спросил мой помощник заинтересованно. Он как сорока – наводится на все блестящее. – Двухсимочный?

– Нет, двухсимочные опасны, – сказал я как можно серьезнее.

– Это как?

– Можно случайно позвонить с одной симки на другую и поговорить с альтернативным собой.

– Правда? – раскрыл рот доверчивый Чото.

– Конечно, – подтвердил я, – только недолго.

– Почему недолго? – заинтересовался он.

– Дорого потому что. Как международный звонок.

– А, ну да, логично…

– Кроме того, – я выдержал паузу, подогревая его любопытство, – о чем с этим придурком разговаривать-то?

– Тьфу на тебя, – обиделся Чото, – опять издеваешься… А я почти поверил. Кофе, кстати, кончается.

Кешью вызвал меня не просто из вредности – на вечернем эфире сегодня был профессор Маракс. Я-то думал, что он после Анютиного видеоинтервью у нас персона нон грата, но ничего подобного – те же на манеже.

– Дорогие слушатели, у нас в студии Сергей Давидович Маракс – научный директор Института общефизических проблем! Здравствуйте, профессор!

– Здравствуйте, Антон, здравствуйте, жители Стрежева. Меня попросили прокомментировать сложившуюся у нас в городе ситуацию. Ну что же – лучше поздно, чем никогда. К сожалению, в прошлый раз мои предостережения запоздали, и теперь мы имеем то, что имеем…

– И что же мы имеем, проф? – спросил я. – Боюсь, что многим до сих пор не очень понятно, что же, собственно, происходит и почему?

– Знаете, Антон, к сожалению, я могу лишь описывать, но не объяснять происходящее. Мы, ученые Института, в научном смысле сейчас как алхимики Средневековья – фиксируем картину мира, набираем статистику, эмпирически выстраиваем закономерности… и все время натыкаемся на белые пятна, в которых могут водиться драконы. Мы можем примерно сказать, что происходит, но даже приблизительно не можем сказать – почему.

– Если вдуматься, профессор, – подбодрил его я, – наука никогда и не отвечала на этот вопрос. Просто ваше «как» достигло таких глубин, что «почему» вообще выпало. Наука выяснила, что у моржа в пенисе кость, но так и не дала ответа на вопрос – почему, блин, только у моржа?

– Спасибо, Антон, – покивал профессор, – вы умеете посмотреть на проблему с неожиданной стороны. Действительно, причины происходящего сейчас не так важны. Главная наша проблема в некоторой… субъективизации происходящих процессов. Фактически каждый житель города сейчас живет в своей собственной реальности, описываемой фейнмановскими интегралами по траекториям во временно`й петле. К счастью, статистическое большинство этих реальностей подчиняется нормальному распределению Гаусса – Лапласа, имеющему максимальную дифференциальную энтропию. Экстремум этой функции и является тем, что мы наблюдаем как реальность Стрежева.

– Э… Профессор?..

– Говоря проще – люди обычно обладают небогатой фантазией и ценят стабильность. Только поэтому мы все еще ходим по улицам, дышим воздухом, едим еду и даже поддерживаем что-то похожее на экономику, а не летаем в черных облаках розовыми бабочками. Отдельные носители альтернативных картин мира в заведомом меньшинстве и вносят только локальные искажения. Люди ходят ногами по земле, едят и, простите, какают – это общий ментальный консенсус, который пока держится. Увы – именно что «пока». Экспоненциальный рост феномена «талантов» говорит о том, что реальность стала достаточно пластичной для наблюдаемого проявления индивидуализации мироздания.

– Так, может, пускай наслаждаются? Каждый сам кузнец своей оградки, и все такое?

– Понимаете, Антон, обычно, когда разные люди видят одно и то же по-разному, это только их проблемы. Но в нашем случае, когда один человек считает, что сейчас утро, а другой – что вечер, они могут оказаться правы оба.

– И что в таком случае произойдет? – заинтересовался я.

– Не знаю, – пожал плечами профессор, – но, скорее всего, ничего хорошего. В общем случае победит большинство – если девяносто девять из ста уверены, что утро, то один, уверенный, что вечер, ничего не изменит. Но если их окажется пятьдесят на пятьдесят – последствия непредсказуемы. Ситуация с продуктами в городе – прямое следствие такого феномена. Пока люди не задумывались, откуда они берутся в магазинах, и имели характерную для любого горожанина убежденность, что так будет всегда, – они были. Как только эта уверенность была нарушена известными событиями – мы получили то, что имеем.

– Говорят, монахи…

– Да, это прекрасный пример, который я сам хотел привести. Организованная группа людей с хорошей ментальной дисциплиной и привычкой к коллективным действиям может влиять на свою часть реальности почти неограниченно. Именно поэтому я хочу обратиться к горожанам с призывом соблюдать спокойствие и, по возможности, игнорировать все странности нашего положения. Пока мы ведем себя так, как будто все нормально, – мы сохраняем остатки этой нормальности.

– Спасибо, профессор! Внимание, дорогие радиослушатели! Если вы, выйдя на улицу, увидите пролетающего мимо розового слона, – не обращайте внимания, пусть себе летит. Может быть, там у него гнездо. Так победим! А теперь – музыка!

…А я, брат, боюсь – а ты, брат, не бойся

Принесло дождем – унесет по ветру

А если я умру – ты не беспокойся

Просто потерпи, станет легче к утру…[64]

– Проф, не для эфира, а между нами. Хоть какие-то гипотезы о причинах есть? Прогнозы? Варианты действий?

– Антон, – сказал он, непроизвольно оглянувшись, – я могу только в частном порядке, как обыватель обывателю…

– Да-да, – радостно подхватил я, – именно! Как он ему.

– Обратная экстраполяция дает нам гипотезу, что причиной или, если угодно, первотолчком был некий человек. Вы наверняка слышали кучу местных легенд о том, что Стрежев находится… хм… в некоторых особенных отношениях с мирозданием?

– Еще бы, – подтвердил я, – Пурсон готов рассказывать это каждому, кто имеет уши, чтобы слышать, и недостаточно ловок, чтобы удрать.

– У всех этих легенд есть общее – страх будущего оказывался настолько велик, что нарушалось нормальное течение времени. Возможно, для этого достаточно одного человека. Какого-то особенного человека, который… не знаю. Может быть, имеет специфический «талант». А может, настолько сильно не хочет наступления завтрашнего дня, что реальность не может этому желанию противиться.

– Один человек? – засомневался я. – Вы же сами только что говорили, что один вечерний не победит девяносто девять утренних! Это вам каждая «сова» подтвердит!

– Один человек – это как запал, детонатор ситуации. Для нашего времени характерна всеобщая боязнь будущего, апокалиптические ожидания. Медиа – простите, Антон, ничего личного – в погоне за вниманием и трафиком накручивают спираль ужасов, обещая впереди только кризис, войну, эпидемии, экологические катастрофы и рост цен на алкоголь. Мир вокруг ускоряется на глазах, изменения происходят настолько быстро, что люди живут в непрерывном футуршоке и стрессе от потока изменений. И конечно, с каждым днем мы становимся ближе к смерти. Еще не так давно люди считали, что в будущем будет лучше. Но теперь сформировано преобладание обратной точки зрения.

– Это просто бизнес, – сказал я, – «Живи одним днем», «Не откладывай на завтра» и так далее. Потребитель должен тратить сейчас. От этого все «Ноу фьюче» и «Лив фаст – дай янг» [65], которыми кормят подростков коммерческие «контркультуры». Все ради того, чтобы сегодня они купили айфон в кредит.

– Причины не важны. Люди боятся будущего, и ситуация, когда оно не наступает, внезапно устроила всех. Но катализатором, или, если угодно, точкой кристаллизации, выступил кто-то один. На данный момент все, кто принимает решения в городе, со мной согласны, но…

– Вы не знаете, кто это?

– К сожалению, скорее всего, он и сам этого не знает. Мы проверили кучу перспективных вариантов – умирающие от рака, ожидающие конца света, религиозные сектанты и всякие мистагоги, внезапно уволенные отцы семейств, брошенные женщины… Пока все впустую. Но что, если это просто чей-то затюканный муж, к которому завтра должна была приехать вредная теща?

– И как вы найдете этого человека? А главное – что с ним сделаете?

– Ой, простите, Антон, заболтался я с вами, наговорил лишнего… – спохватился Маракс. – Не берите в голову, это не ваши заботы. Вы, как работник медиа, сейчас выполняете важнейшую роль. Люди слушают вас день за днем, и это структурирует их реальность, дает дополнительный якорь стабильности. Ваши календарные шутки, несмотря на некоторый простительный в вашем возрасте цинизм, дают людям перспективу и уверенность, что все идет приблизительно как надо. Мы очень вам за это благодарны…

Черт, какой я, оказывается, важный! Прибавки, что ли, у Кешью потребовать?

Проводив профессора, я снова позвонил Анюте. К моему удивлению, послышались длинные гудки, а потом знакомый детский голос спросил:

– Але, это кто?

Похоже, я ошибся в непривычном меню нового телефона и выбрал не из контактов, а из последних набранных.

– Э… Привет. Я тебе днем звонил насчет квартиры. Взрослые не пришли еще?

– Нет, не пришли, – голос был растерянный и немного грустный.

– Слушай, с тобой все в порядке?

– Не знаю… Наверное…

– Чем ты занимаешься?

– Сочиняю палиндромы.

– Ого! Это же сложно! Я только про «лапу азора» знаю.

– Нет, не очень на самом деле, – оживился голосок в трубке, – если знаешь как, то не так уж трудно. Нужно слово-зеркало, а от него вперед и назад перевертыши. Например, «сон в нос» или «вор влетел в ров» – это совсем просто. А «надо меч в чемодан» – уже сложнее. Главное – знать много разных слов и уметь их в голове как бы выворачивать.

– Ты, наверное, много слов знаешь?

– Пока не очень, но я читаю словарь!

– Какая умница! Отличница, наверное.

– Я? Не… Не знаю. Не помню… – Голос в трубке опять стал грустным и растерянным. У меня крепло ощущение, что этот ребенок в какой-то беде.

– Слушай, у тебя там есть чего поесть?

– Поесть?

– Ну, еда, продукты… Не знаю – кастрюля борща в холодильнике, миска холодных котлет, батон с вареньем – что еще едят дети?

– Не знаю… Я не голодная. Иногда я вроде бы хочу есть, но потом раз – и не хочу.

– А родители давно ушли?

– Родители?

– Родители, да. Мама, папа, бабушка… да хоть кто-нибудь?

– Не знаю… не помню… – Голос в трубке задрожал, и я понял, что сейчас там начнутся рыдания.

– Ладно, не надо, скажи лучше еще какой-нибудь палиндром! Они у тебя классно получаются.

– Ну… Вот, например, «Нажал кабан на баклажан». По-моему, смешно получилось!

– Да, здорово! А еще?

– «Упер Тит репу». Тит – это имя такое, старое. Или вот еще: «Ковал поп поплавок».

– Да у тебя прям талант! Слушай, я Антон, а тебя как зовут?

– Ой, простите, мне пора…

Короткие гудки.

Тьфу ты, напугал. Черт бы побрал наше гнусное время, когда взрослый, спрашивающий ребенка, как его зовут, выглядит подозрительным извращенцем. Из-за этого девять из десяти мужчин, проходя мимо плачущей девочки, отвернутся. Да и с мальчиками не все так однозначно…

Хотел опять позвонить Анюте, раскрыл меню телефона – и с удивлением понял, что последний контакт в списке звонков – ее. То есть, если верить аппарату, я сейчас ей звонил. М-да, электронная техника плохо переносит наше перманентное безумие. Ладно, пора в студию – «структурировать реальность обывателя», или как там профессор выразился? Ах да, якорь. Побуду якорем.

– С вами снова Антон Эшерский на «Радио Морзе»! Двадцать второго июня был бы День левой резьбы! Существование левой резьбы напоминает, что не все в мире устроено так, как мы привыкли. И что принцип «просто приложи больше усилий» не всегда срабатывает.

Может быть, вы просто не в ту сторону крутите…

А сейчас в эфире новости науки!

Я взял со стола подготовленную Чото распечатку.

– Итак! «Ученые рассказали, какое место в холодильнике таит смертельную опасность для здоровья». Я думал, что, если человека засунуть в холодильник, то не важно, куда именно, но ученым, безусловно, виднее…

«Ученые научили робота ползать по рабице и открывать двери» – они что, его дачи обносить готовят?

«Ученые придумали тест, по которому можно определить, мужчина вы или женщина» – наверное, там надо поставить галочку возле буквы «мэ» или «жо». Но это не точно.

«Ученые рассказали о пользе яиц для мужского организма» – ну да, их всегда можно почесать, если ответы на тест не помогли определиться…

Смартфон на столе беззвучно завибрировал. Звонил Павлик. Я запустил музыку и вышел в коридор.

– Привет, что случилось?

– Анюта в сети. Я решил, что лучше ты ей позвонишь, меня она отшивает сразу.

– Подержать на связи подольше, чтобы ты мог определить место?

– Ну, Анто-о-он, – протянул Павлик презрительно, – это же не кино про шпионов. На самом деле, если мобильник в сети, вообще не важно, разговариваешь ты или нет. Просто джипиэс и вайфай у нее выключены, а точность локации по соте невысокая. Покрытие в этом районе слабое. Может, она сама тебе скажет?

– Алло, привет, Антон, – ответила Анюта почти сразу. Тон у нее был рассеянный и нетерпеливый.

– Привет, Анют, ты где?

– Да тут… – ответила она неопределенно. – Слушай, мне нужно срочную работу закончить, может, потом поболтаем?

– Надо встретиться, это важно.

– Ох как не вовремя… – В голосе ее была досада. – Ну ладно, подходи в «Палиндром», я отвлекусь ненадолго.

Быстро спускаясь по лестнице, я набрал Павлика.

– Запусти на телефоне навигатор и разреши ему расшарить трек, – тут же сказал он. Мне пришлось держать его на линии, периодически уточняя, куда нажимать, но я справился. Теперь Павлик мог следить за моим смартфоном. А вообще, интересно – а откуда теперь берутся координаты джипиэс? Или просто «все уверены, что это работает» – и оно работает?

Анюта сидела за столиком, клацая маникюром по клавишам красного нетбука, рядом с ней стояла чашка с кофе и надкусанный круассан. Просто дежавю какое-то. На доске у бара было написано мелом: «HО HЕВИДИМ АРХАHГЕЛ ЛЕГ HА ХРАМ, И ДИВЕH ОH».

– Привет, Антон, – сказала она, не отвлекаясь от экрана, – извини, я тут немного занята…

– Анют, что, вообще, происходит? – спросил я, усевшись напротив.

– В смысле? – Она подняла на меня глаза с искренним удивлением.

– Куда ты пропала?

– Антон, вот же я перед тобой сижу! Что значит «пропала»?

– А где ты была утром?

– Утром? А сейчас, по-твоему, что?

Я огляделся и понял, что кафе залито ярким утренним солнцем, хотя, когда я подходил к нему, уже смеркалось.

– В любом случае, – она явно начинала злиться, – между нами нет отношений, позволяющих задавать вопрос «Ты где шлялась?»! Отчасти их нет именно поэтому.

– Анют, не сердись, – примиряюще сказал я, – но происходит что-то чертовски странное.

– Не вижу ничего странного, все как всегда, – она обвела кафе неопределенным жестом, показывающим, насколько все как всегда, – слушай, может, завтра все обсудим? Ну, правда, я очень занята сегодня…

– Какое, на фиг, «завтра»? – поразился я.

Как-то давно я не слышал тут этого слова.

– Обычное завтра. Завтра пятница, сходим куда-нибудь после работы. Может быть – только «может быть», имей в виду! – я даже позволю тебе проводить меня домой дальше, чем обычно. У меня родители в командировку уезжают, буду скучать в одиночестве… А сейчас не отвлекай меня, пожалуйста!

– Анюта, ты что, ничего не помнишь?

– Чего я не помню? – Она уже погрузилась в экран. – Антох, не грузи меня своей ерундой. Завтра. Все завтра! Пока! Сюда целуй и иди.

Анюта рассеянно показала пальчиком на щеку, склонив голову набок для поцелуя. Я подошел и чмокнул ее, невольно посмотрев на экран нетбука. Там на белом поле текстового редактора шли в столбик набранные капсом короткие строки:

ДЕБРИ – МИР БЕД

КОТУ ТАЩАТ УТОК

ЛЕТАРГИЯ – ИГРА ТЕЛ

А В ЕНИСЕЕ – СИНЕВА

К СИЛЕ МИР ИМЕЛ ИСК

ДЕЛО ЛОГИКИ – ГОЛОЛЕД

КОТУ СКОРО СОРОК СУТОК

И ЛИЛОВУЮ НЮНЮ УВОЛИЛИ

НА ВИД ЕНОТ – ЭТО НЕ ДИВАН

ЛЕТЯ, ДОГОНИТ ИНОГО ДЯТЕЛ

МАЛА ЕДИНИЧКА КАК ЧИН ИДЕАЛАМ

НЕ ВИДНО СОН – ДИВНО, СОН ВИДНО – СОН ДИВЕН

– Умер, и мир ему! – добавил я машинально.

– Спасибо, – кивнула Аня, не отвлекаясь, – да иди уже!

Выйдя, я не сразу понял, что не так. Улица была очень странно освещена, как будто перед грозой, когда небо уже затянуто тучами, а понизу еще светит солнце, – вот только туч не было. Было как будто утро, вечер, день и ночь сразу – край неба пылал закатом, в зените висело яркое, но ничего, кроме себя, не освещающее солнце, его окружал синий, переходящий в густую ночную черноту небосвод с яркими летними звездами, где оранжевая, почти полная, чуть надкусанная луна подсвечивалась розовеющим восходом. Освещение было давящее и тревожное, хотелось не то бежать, не то прятаться.

Завибрировал телефон – звонил Павлик:

– Ты куда пропадал? Минут пятнадцать тебя не было в доступе.

– Да так, в кафе зашел…

Я оглянулся – на меня смотрели пыльные окна квартиры на первом этаже. Занавески были неподвижны, движения за ними не было.

– Что там Анюта? Она в порядке?

– Как тебе сказать… Наверное, да. В каком-то очень странном, но порядке.

– Ну и хорошо. Ладно, пока, – а то у меня тут полный абзац. На серверах послетала синхронизация, все экраны в ошибках, операционки с ума сходят… Никак не могу понять, в чем дело!

– Ты в окно давно смотрел?

– В какое окно? Откуда окно в серверной?

– А ты выйди на улицу, оглядись. Я серьезно.

– Ну ладно… – с сомнением ответил Павлик и отключился.

Странно, что связь еще работает. Хотя, что это я – ведь все уверены, что она работает. И что ей остается? На моих глазах какой-то мужик, нимало не сомневаясь, направился к забору, отделяющему парк от улицы, и, не замедлив шага, прошел его насквозь. Наверное, он забыл, что забор есть. Или просто сильно задумался.

«Когда полетят розовые слоны, – подумал я, – мне потребуется большой крепкий зонтик».

«Поручик» оставался последним островком стабильности в городе. Окон тут не было, часов, разумеется, тоже. Клиенту не надо напоминать, как долго он сидит! День, вечер, ночь – какая разница, пока есть виски, рулетка и стриптиз?

За стойкой устало протирал стаканы Адам, он кивнул мне и налил, не спрашивая. За столиком уверенно надирался Славик. Он отсюда вообще уходит когда-нибудь?

– Ну что, какова официальная позиция администрации по поводу текущей обстановки? – спросил я, присев за его столик.

– Без комментариев! – сурово ответил пресс-секретарь. – Оставьте вашу визитку, мы вышлем пресс-релиз.

– Молодец, – восхитился я, – здорово освоился.

– Мой девиз: «В один вентилятор говно два раза не попадает»! – сказал он гордо. – Нет, ну серьезно – кому интересна эта «позиция администрации»? Мы все тут в одной позиции…

– Ты сам себе противоречишь.

– Гегель справедливо утверждал, что непротиворечивое высказывание не может быть истинным!

– То есть это небо Апокалипсиса тебя вообще не волнует?

– Антоха! – весело воскликнул пьяный Славик. – Забей! Накати, расслабься. А если сюда прискачет всадник Апокалипсиса, Адам нальет ему вискаря. Адам, нальешь всаднику?

– Я даже его коню налью, друг Славик, – флегматично ответил негр.

– В общем, не стоит нервничать о том, чего мы не можем изменить, – резюмировал философ, – пей, слушай музыку, а потом схвати за жопу какую-нибудь стриптизершу. У них знаешь какие жопы ухватистые!

– Не, мне нельзя за жопу, – пожаловался я, – у меня несчастная любовь.

– Любовь – исторически контингентный акт высшей индивидуации посредством установления отношения благоволительной исключительности к объекту, принимающий его в бытийной полноте и соединенный с представлением о единстве жизни! Следовательно, любовь не может быть несчастной – это во-первых, – и протекает безотносительно к хватанию за жопы – это во-вторых.

– Мощно! – согласился я. – Сам придумал?

– Не, подрезал у кого-то, – признался Славик, – ну, кроме жоп. Жопы – мой собственный логический вывод, полностью соответствующий критериям силлогистики Аристотеля. Советую к нему прислушаться.

– Извини, Слав, но я лучше музыку послушаю.

На сцене начинал свою программу дуэт Менделевых. Мартын и Марта начали со свингового кавера на «Мамбо Италиано» – Мартын впервые на моей памяти просто играл ритм, отдав соло Марте. Она виртуозно выводила свою партию на кларнете и, тоже впервые, – завязала волосы широкой лентой, открыв лицо. Сестра Мартына оказалась красавицей яркого семитского типажа – тонкий нос с горбинкой, чувственные припухлые губы, темные миндалевидные глаза. Они играли, полностью поглощенные собой и музыкой, и это было прекрасно.

…Hey chadrool, you don’t-a have to go to the school

Just make it with a big bambino

It’s like vino

Kid, you good-a looking

But you don’t-a know what’s cooking till you…[66]

Я вышел из «Поручика» в продолжающийся ночедень куда более спокойным и куда более пьяным, чем туда зашел. Поскольку понятие «время суток» утратило смысл, я не мог понять, куда мне идти, – то ли на работу, то ли спать. На работу было лень, спать почему-то не хотелось, и я пошел гулять по городу. Жизнь вокруг продолжалась, люди куда-то шли по своим делам, на небо никто не смотрел. Часы на здании городского телеграфа беспорядочно мигали оранжевыми цифрами, но это никого не смущало. Идущая навстречу женщина громко разговаривала вслух, укоризненно выговаривая кому-то за нетрезвое состояние и ненадлежащий внешний вид. Я сначала подумал, что у нее беспроводная гарнитура, но нет, в ушах не было ничего, кроме безвкусных аляповатых серег, а обращалась она, очевидно, к пустому месту рядом.

– Говорила мне мама… – произнесла она с чувством, проходя мимо. Окатив меня холодным оценивающим взглядом, добавила: – Куда пялишься, когда я с тобой говорю? Собутыльник, что ли, твой? Такой же алкаш… А ну, домой пошли, я уж тебе…

Посочувствовав ее воображаемому мужу, я отправился дальше, и вскоре ноги сами принесли меня на угол, где, как выразился бы профессор, «имеет тенденцию быть наблюдаемым» кафе «Палиндром». В данный момент тенденция была ложной – кафе не наблюдалось, а из-за отодвинутой занавески предательски торчали белобрысые хвостики кого-то ростом чуть выше подоконника. Я помахал рукой, занавеска задернулась.

Длинные гудки шли долго, но все же трубку она взяла.

– Привет, помнишь меня?

– Вы Антон, – сказал детский голос, – это вы за окном?

– Да, это я. Как у тебя дела, о девочка, которую нельзя спрашивать, как ее зовут?

Голос в трубке захихикал.

– Подходи к окну, поболтаем.

– Не могу, у телефона провод короткий.

– Ну ладно. Чем занимаешься? Приходил к тебе кто-нибудь?

– Нет, ко мне никогда никто не приходит.

– А почему?

– Не знаю. Почему-то.

– Придумала новые палиндромы?

– Да, несколько.

– А как тебе такие: «Коту тащат уток» или «На вид енот – это не диван»? – припомнил я прочитанные на экране у Анюты.

– Вы подсматривали, да? – возмутилась девочка. – Вы подсматривали! Как не стыдно! Вы, наверное, плохой человек, маньяк! Не звоните мне больше!

Короткие гудки. Вот и поговорили.

Забавненько…

Глава 21

Палиндром Морзе

– Эй, дядька, дядька! – окликнул меня гаврошистый пацан, оборванный и босой.

На вид ему было лет десять, и он отвлек меня от созерцания двух молодых, весьма куртуазного вида дам, которые, возбужденно щебеча, пристально рассматривали что-то очень волнующее на абсолютно пустой кирпичной стене ничем не примечательного дома. Я от нечего делать пытался угадать, что именно они там видят, но расслышал только незнакомые названия брендов на ломаном французском.

– Эй, дядька, ты Антон с радио?

– Возможно, – ответил я, – а что?

– Дядька, ты какой-то мутный дядька! – сообщил мне сей отрок. – Я тебя спрашиваю – ты он или не он?

– Я – он, – не стал отрицать я.

– Меня волхв послал!

– Так иди, раз послал!

– Так я и пришел! Он меня к тебе послал!

– Тьфу ты… Дуремар, что ли?

– Волхв Беримир! – укоризненно поправил меня мальчик. – Велел сказать, что ждет тебя в Обители Рода. И что это важно.

– Важно? У Дуремара? Да ладно тебе, пацан…

– На нас напали! – прошипел мальчик свистящим шепотом, делая страшные глаза.

«Обителью Рода» Дуремар со товарищи называли длинный глинобитно-соломенный сарай, где они жили «традиционным славянским бытом в условиях чистой, не испорченной цивилизацией экологии». То есть в грязи и говне. Я однажды побывал внутри, и повторно посещать помещение, где на щедро посыпанном соломой земляном полу справляют нужду попеременно дети и котики, мне не хотелось.

– Проходи в Обитель, выпей узвару! – щедро предложил волхв.

– Спасибо за предложение, – вежливо отказался я, – но у меня кончился противоблошиный шампунь. Как-нибудь в другой раз.

– На нас совершено жестокое, вероломное нападение!

– Ты так говоришь, как будто вы, глядь, как минимум – княжество Монако.

– Рыбаки! Они на нас напали!

– Но вы, ведомые духом истинного славянства, оказали им достойное сопротивление? – спросил я, пытаясь найти на физиономии волхва следы боевых действий.

– Послушай, – обиделся Дуремар, – мы мирные люди, дети цветов…

– Дети цветов – это овощи. Давай по существу.

Со слов волхва выходило, что братцы-рыбатцы ворвались в их хлев, бесстрашно попирая сапогами антисанитарное благолепие традиционного уклада, и надавали его носителям обидных подзатыльников и подсрачников.

– А потом пришел он! – сказал Дуремар побледнев.

– Кто «он»-то?

– Карлик этот жуткий!

«Учитель искусства реальности», маг и провидец Аполлион Адимус вел себя непринужденно, «Братством Рыбака» командовал, как сержант срочниками, противно хохоча, хватал за всякие места женщин, отпускал унизительные шуточки, но нужен ему был Малдер. «Рыбаки» непринужденно вламывались во все помещения, срывая грязные занавески, которые заменяли неприхотливым роднолюбам двери, вытряхивали из сундуков тряпье, вываливали на пол имущество, топчась сапогами по фенечкам и керамике.

– А вы что делали в это время, воины Перуна? – поинтересовался я.

– А что мы могли сделать? – заныл волхв. – Их вон сколько было, и все здоровые такие…

– И вы отдали ему Малдера?

– Мы бы отдали… Но он пропал куда-то. А они, пока все не разгромили, не успокоились…

Карлик покинул этот оплот антисанитарии ни с чем, но, куда и как свалил тарелочник, осталось загадкой. Со слов роднолюбов, от наркоты он оклемался, но умнее не стал. Так и рвался на поиски приключений.

– А вдруг они вернутся, что нам делать?

– Что делать? У вас печка есть?

– Есть… – непонимающе уставился на меня волхв. – Истинное тепло в доме – только от живого огня!

– Раз печка – то есть и дрова, так?

– Ну, так…

– А раз есть дрова – то есть и топор. Дальше объяснять?

– Эй, но мы же… – запротестовал Дуремар.

– Да, вы овощи, я понял. Тогда не жалуйтесь, что вас крошат в салат.

Визитку Вассагова я потерял, номер его пропал вместе с телефоном, так что я просто пришел в серый дом и попросил охранника на входе сообщить обо мне. На удивление, мне даже долго ждать не пришлось.

– Приветствую вас, Антон, – он был мне рад. Ну или хорошо притворялся. – Чему обязан приятностию вашего визита?

– Вы, Александр Анатольевич, вроде как карлика искали? Аполлиона Адимуса, или как его там по паспорту?

– Так мы же его, спасибо вам, давно нашли! Именно там, где вы сказали, – в шкафу промеж трусов и прокладок. Гениальная догадка, поздравляю!

– И отпустили?

– А что же нам его, расстрелять, что ли? – удивился Вассагов. – Он, знаете ли, никаких законов не нарушил. Нести чушь за деньги – дело ненаказуемое, вам ли не знать… У нас были к нему вопросы, он на них ответил и отправился восвояси – уж не знаю, обратно ли в шкаф к трусам или еще куда.

– Малдера искать он отправился, – сказал я мрачно.

Историей роднолюбов Вассагов не впечатлился.

– Подобное к подобному, ничего удивительного, – покивал он. – Никто, как я понимаю, в результате не пострадал? Ну, кроме самолюбия этих клоунов?

– Зачем он его ищет?

– Сейчас все что-то ищут… – неопределенно ответил безопасник. – А не подскажете, как Владимир к роднолюбам попал?

– Подобное к подобному, тут вы совершенно правы, Александр Анатольевич! – сказал я чрезвычайно искренним тоном.

Вассагов посмотрел на меня неодобрительно, покачал головой, но никак не прокомментировал.

– И вы не считаете нужным его остановить? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил он твердо. – У Адимуса всегда было чутье на скрытые взаимосвязи. Теперь у него полноценный талант, и я с интересом посмотрю, что именно он раскопает…

Палатка никак не хотела встать ровно, хотя я ставил ее на то же место, что в прошлый раз. Как будто местность с тех пор перекосило. Плюнул и кое-как устроился, надув кровать. Разжег цыганскую спираль, задул, оставив тлеющий огонек со сладковатым дымом. Думал, не усну под этим странным тревожным небом, но так устал, что отрубился почти моментально.

Сначала мне приснилась сердитая Анюта, которая, не прекращая что-то печатать на нетбуке, выговаривала мне за то, что я плохой отец. Совершенно не занимаюсь воспитанием дочери и даже имя ей не дал. «У нас же нет детей!» – удивлялся я, но она не слушала и, продолжая хмуриться, требовала, чтобы я срочно позвонил «нашей девочке». Потом заявила, что вовсе не хочет умирать, это совершенно не идет к ее фигуре и надеть нечего. Встала из-за стола, и я увидел, что она в саване и на лбу бумажная ленточка. «Отведи меня к папе, пожалуйста, – попросила она очень жалобно, – я забыла сказать, как его люблю. Я так соскучилась!»

Я проснулся в слезах, сердце ныло, на душе было крайне тревожно. Как будто внезапно вспомнил, что провтыкал какой-то дедлайн, но не можешь сообразить какой. Спираль вовсю дымила, не прогорев даже на треть, значит, спал я всего ничего. Достал припасенную фляжку с коньяком, всадил в три глотка половину – отпустило. Лег обратно.

Приснился карлик Аполлион Адимус, который танцевал и говорил странно, как в «Твин Пикс». Карлик требовал отдать ему Анюту, предлагая взамен Крыскину. Та сидела рядом в кресле, с лицом бессмысленным и неподвижным. Адимус уверял меня, что это отличная сделка, потому что пуклы во всех отношениях удобнее. «Будущее – за пуклами! – вещал он унитазным голосом. – Пукла – идеальный домашний питомец! Пукла – ваш лучший друг! Заведите пуклу, и ваши волосы всегда будут мягкими и шелковистыми!»

Потом приснилась архетипическая квартира образца поздней Империи – румынский гарнитур с гэдээровскими расписными тарелками за пыльными стеклами, книжный шкаф с подписными томами классиков, продавленные облезлые кресла, заботливо замаскированные цветными накидками, геометрический красный ковер и гобелен с оленями. (В семейном альбоме вашей бабушки обязательно есть черно-белая фотка с таким интерьерчиком. Та самая, на которой она молодая, веселая и держит на руках вашу маму.) На подоконнике сидела, поджав босые ноги, одетая в джинсы и полосатую футболку девочка. Она сосредоточенно грызла карандаш, иногда дописывая что-то в лежащую перед ней тетрадку. Периодически девочка хмурилась, сморщив носик-кнопку, стирала написанное серым погрызенным ластиком, потом задумывалась, что-то подсчитывая на пальцах, и, сосредоточенно сопя, писала снова.

Я заглянул через плечо – страницы в тусклую синюю клеточку с заботливо отчерченными красной ручкой полями были заполнены палиндромами.

«И он видит сон юности дивной», – выводил, скрипя, карандаш.

– Не совсем точно вышло, – пожаловалась девочка. – Но «и» и «й» в палиндромах можно заменять друг на друга.

Я огляделся – в углу на тумбочке стоял голубой пластмассовый телефон с диском. Шнур у него действительно был короткий.

– Почему палиндромы? – спросил я ее.

Во сне это казалось правильным вопросом.

– «Палин дромос», «путь назад», – сказала девочка.

Она не поднимала головы от тетрадки, и я не видел ее лица, но мне все равно чудилось что-то знакомое, как будто я ее где-то встречал.

– У вас смешное радио, – сказала она внезапно, – иногда я его слышу. А вы знаете, что в азбуке Морзе тоже есть палиндром? Три точки, три тире, три точки. СОС, просьба о помощи. Его так и называют: «Палиндром Морзе».

Я проснулся, глядя в тканевый купол палатки. Он был солнечным и утренним, без небесного апокалиптического безумия. Выполз ногами вперед, обулся, растоптав легкий пепел прогоревшей спирали, и спустился к реке.

– Сейчас коряга проплывет, – сказал рыбак, – тогда заброшу. А то зацепится.

Я проводил глазами корягу. Лягушка смотрела на меня неодобрительно. Может быть, она в душе принцесса, но лучше не пробовать. Из нацелованных лягух получаются просто наглые жабы.

– А вот и он! Всегда первым берет. Голодный!

Судак извивался на крючке, глупо тараща глаза и разевая пасть.

– Хорош, чертяка! Килограмма на полтора потянет, как ты думаешь?

– Думаю – вполне, – ответил я уверенно и перехватил рыбину в воздухе. Грубо сорвав с крючка скользкую тушку, я шарахнул ее башкой об мостки и выкинул на берег: – На уху пойдет!

– Не поможет, – покачал головой рыбак.

– Может быть, – не стал я спорить, – но я должен попробовать. Извини, Пеленгас, или как там тебя, но твою рыбалку пора заканчивать, «ловец человеков».

– Ты не понимаешь, – покачал головой он, – не рыбак решает, чей сегодня крючок. Я держу удочку, потому что не могу удержать ничего другого. Но тебя никто не заставлял приезжать в мой город…

Проснулся снова. Небо в оттенках побежалости засвечивало палатку розово-лиловым, но я и не ожидал, что будет просто. Почему-то никогда ничего не бывает просто, я давно замечал. Чем-то гнусно воняло, и, только выбравшись из палатки, я понял чем – возле нее лежала тухлая рыбина, которую деловито, но слишком медленно утилизировали жители ближнего муравейника. Свернул палатку, закинул в багажник и отбыл в город.

Глава 22

Расстройство привычек и влечений неуточненное

– …День Рыбака! День Рыбака отмечается одновременно с Днем противников рыбной ловли. Еще одна иллюстрация того, что люди – куда менее разумный биологический вид, чем притворяются, и на каждый праздник найдется тот, кто его испортит…

Все в городе старательно делали вид, что именно так и выглядит «нормальная жизнь», – под инфернальным небом ночедня, когда нет ответа на вопрос «Который час?». Когда все вроде бы где-то работают, но никто не может толком объяснить зачем. Когда любой прохожий на улице может оказаться плодом твоего, чужого или своего собственного воображения.

По дороге на работу я наткнулся на пару лихих молодцев в футболках «Рыбнадзор», с криками «Бей пуклу!» избивающих в подворотне какого-то несчастного подростка. Взбесился так, что чуть не поубивал гадов. Если бы не появившийся наряд пепсов [67] – не знаю, чем бы дело кончилось. Полицейские оттащили меня и надели наручники. Главный достал знакомый пультик, ткнул в жертву, послушал противный писк и сказал, что выносит нападавшим предупреждение. За попытку порчи муниципальной собственности.

– Указ Губернатора, – сказал он спокойно, – кровь и имущество принадлежат городу. Будете на этого подавать за нападение?

Они не стали, пообещав мне на прощание матч-реванш. Не уточняя, впрочем, места и сроков его проведения.

Полицейские сняли наручники, главный проверил меня на пуклизм. Зеленая лампочка. Я выбил у него пульт и успел растоптать, прежде чем меня вырубили шокером.

Ненавижу сегрегацию.

В «обезьяннике» отделения было прохладно и сумрачно, пахло хлоркой, бомжом и пирожками. Пирожки жрал дежурный, остальное досталось мне. Бомжик, впрочем, был тихий – молча вонял, забывшись пьяным сном на лавочке. Дежурный, откусывая от пирожка, лениво препирался с каким-то субтильным бородатым очкариком, не желая принимать у него заявление.

– Меня ограбили, вы что, не понимаете? – упрямо твердил пострадавший. – Айфон, клатч, макбук…

– Обратитесь в районную управу, там учтут это имущество как утерянное, – скучно отвечал полицейский, придирчиво выбирая следующий пирожок в промасленном бумажном пакете.

– Почему в управу? – сердился очкастый. – Это ограбление!

– Вы пукла, – дежурный откусил очередной пирожок и довольно зажмурился, – вы имущество муниципалитета.

– Я креативный консультант по гендерному митапу в коворкинге!

Дежурный на секунду завис, потом помотал головой, как будто вытрясая из ушей мусор.

– Обратитесь в районную управу… На учет встали?

– Какой учет?

– Вы подлежите муниципальному учету пуклоресурсов. Это ваша добровольная, но почетная обязанность. Обратитесь в управляющую компанию по месту жительства. – Он откусил от пирожка, тщательно прожевал и добавил: – Вам бейдж дадут.

– Какой бейдж? – вскричал в отчаянии очкастый.

– По форме восемнадцать эм-пэ тридцать два. Идите, пукложитель, не мешайте работать.

Потерпевший потерянно побрел к выходу, безуспешно поправляя порванный кардиган. Подвернутые до середины лодыжки штаны открывали веселенькие носочки со смайликами. Надо же чего в Стрежеве завелось…

Забавненько.

Через некоторое время меня отвели в кабинет, где за заваленным бумагами столом сидел полицейский лейтенант.

– Вы кто? – спросил он устало.

– Антон Эшерский.

– Пиздобол с радио?

– Он самый.

– И чего вы тут делаете?

– Без понятия.

– Я тоже, – вздохнул лейтенант. – Вы не представляете, какой у нас бардак. Не убили хоть никого? Ну, я имею в виду – не пуклу?

– Вроде нет, – удивился я, – а если бы пуклу?

– Взяли бы штраф за порчу городского имущества. Но только если свидетели. А то исчезают же.

– Исчезают?

– Ну. Пару минут полежит – и как не бывало. И труповозка не нужна, и «нету тела – нету дела».

– Так вот куда люди исчезали!

– Не люди, гражданин. Пуклы. В общем, если вы не хотите ни в чем сознаться…

– Не испытываю такого желания.

– Тогда выход вон там. Давайте я вам пропуск выпишу. На свободу с чистой совестью.

– …День чистой совести! В силу несовершенства мира и человеческой природы, «чистая совесть» – обычно синоним «плохой памяти».

Откинувшись с кичи, я пришел к дому сорок два по улице Блаватской и набирал пятизначный номер до тех пор, пока занавеска не перестала шевелиться, а трубка не была снята.

– Здравствуйте, Антон, – сказал неуверенно детский голос, – знаете, вы мне снились. Я подумала, наверное, вы не маньяк – во сне вы совсем не выглядели злым.

– А как я выглядел?

– Немножко глупо, – хихикнули в трубке, – простите. Но вы были босиком и в такой смешной одежде…

Не вижу ничего смешного в камуфляжных шортах, но почему бы и нет, в конце концов.

– Ты не хочешь выйти погулять? – спросил я, поневоле чувствуя себя коварным педофилом, выманивающим жертву. Проклятые штампы.

– Я не могу, – ответила девочка очень серьезно, – я не знаю как.

– Хорошо. Подожди, не клади трубку, я попробую…

Я, не прекращая разговаривать, обогнул дом со двора и зашел в угловой подъезд. Связь, к моей досаде, прервалась – покрытие тут действительно было так себе, и дом заслонил базовую станцию. Я поднялся на площадку первого этажа и обнаружил, что дверей на ней нет. Видимо, когда квартиры продали под магазины, их заложили кирпичом и заштукатурили – одна сплошная, крашенная синей масляной краской стена.

Я вышел на улицу и снова позвонил, но бездушный голос ответил: «Неправильно набран номер».

Когда я обогнул дом, на месте окон квартиры была пыльная витрина с табличкой «Аренда», сквозь которую можно было разглядеть внутренности неудачливого пидор-бутика «Веселые ребята». Вероятно, где-то там внутри скрывалось и швейное ателье, но его не было видно. Потоптавшись у входа, я пошел на работу – а что мне еще оставалось делать?

– …День упрямства! Упрямство – душевное качество, допускающее только один единственно правильный путь, способ и метод. Для любых нужд и задач. Заменяет удовольствие от достижения цели!

Два раза удалось дозвониться до Анюты – в первый раз она категорически отвергла предложение встретиться, твердо сказав: «Завтра, Антон, все завтра, я занята!» – во второй – разговаривала вежливо, но очень странным тоном. Мне показалось, она не может вспомнить, кто я такой, и ей от этого неловко – во всяком случае, она все время сбивалась на «вы» и постаралась свернуть разговор как можно быстрее.

Оба раза я все бросал и несся на улицу Блаватской – но находил там только унылую пыльную витрину. Кафе «Палиндром» не появлялось, квартира девочки – тоже. Я ждал, набирал безответные номера и возвращался обратно, к своему микрофону – потому что делать больше было действительно нечего.

Я, как все, ходил на работу и, как все, не очень понимал зачем. Я перестал делить эфиры на утренние, дневные и вечерние, просто садился и нес в микрофон все, что приходило в голову, понятия не имея, слушает ли меня вообще кто-нибудь. Может быть, профессор Маракс прав, и моя болтовня помогает удерживать нашу реальность на краю той задницы, в которую ей суждено провалиться.

– …День неклонирования человека! В этот день в Париже был подписан «Протокол запрета клонирования», возбраняющий производить людей промышленным методом. Всем всегда было плевать на любые протоколы, но от нашествия клонов нас спасает то, что они никому не нужны. Настоящих-то людей девать некуда…

– Имущество, Антон! – чуть не плакал Чото. – Они сказали, что я имущество! «Пукложитель»!

– Забей, коллега. Это просто цвет лампочки.

– Почему я вдруг пукла? Антон, скажи, я же нормальный?

– Ты нормальный, Чото.

– Это было очень унизительно.

– Представляю.

– Ни фига ты не представляешь. Если бы не Кэш, меня бы из квартиры выгнали. Сосед уже примерялся дверь пробить и жилплощадь себе расширить. Мудак, каких свет не видывал, зато не пукла. Он человек, представляешь, а я нет! Но Кеширский сказал, что я ценное оборудование радиостанции, и пообещал всем большие неприятности. Ноутбук, впрочем, все равно спиздили. И фотик.

– Кто?

– Ну, эти… Комитет учета пуклоресурсов. Ходят по квартирам с пультиком, и не дай бог им что-то приглянется…

Оборудование, Антон! – с горечью повторил Чото. – Я – оборудование. Приставка к микрофону…

– …День рождения микрофона! Однажды инженер Эмиль Берлинер представил устройство, переводящее звук в электричество. С тех пор «в целях повышения качества обслуживания все разговоры записываются»…

В «Поручике» все так же пили, играли, хватали за жопы стриптизерш – только теперь это делали с каким-то истерическим самозабвением. И пили как не в себя, и играли до трусов, и девок пялили уже чуть ли не в коридорах. Но все так же невозмутимо наливал за стойкой Адам, и все так же упорно потреблял наливаемое Славик – а что еще нужно для иллюзии стабильности?

Славик, как мог, старался меня утешить – рассказывал, что Всемирная организация здравоохранения признала любовь психическим отклонением и внесла это чувство в реестр заболеваний под пунктом «Расстройство привычек и влечений неуточненное».

– Вот, болезный, – он поднес к очкам вырезку невесть откуда, – цитирую, внимай:

Официальные симптомы болезни «любовь»:

«Навязчивые мысли о другом человеке» – есть такое!

«Резкие перепады настроения» – и это наблюдаю!

«Жалость к себе» – ты, конечно, воспитан в ложной патриархальной парадигме «мальчики не плачут», но друзья-то видят!

«Завышенное чувство собственного достоинства» – вот тут не знаю… – засомневался Славик. – Это у тебя, по-моему, врожденный дефект, так же, как следующий симптом: «Необдуманные и импульсивные поступки».

– Что там дальше, друг Славик? – спросил заинтересовавшийся Адам.

– «Прерывистый сон и бессонница», – я свечку не держал, но выглядишь ты, откровенно говоря, не очень…

– «Синдром навязчивой идеи», – вот уж точно, навязчивой! А ты уверен, что эта твоя Анюта на самом деле была?

– А вот если я тебе сейчас в глаз дам, как ты поймешь, это на самом деле было или нет?

– У меня будет фингал! – ничуть не испугался Славик. – И он будет свидетельством материальности тебя. А ты от своей Анюты даже завалящего триппера не можешь предъявить!

Когда официанты собрали с пола битое стекло, а слегка протрезвевший Славик вернулся из бара, прижимая пакетик со льдом к свидетельству моей материальности, к нам присоединились Мартын и Марта, у которых было полчаса до очередного выступления. Марта пила только минеральную воду без газа, Мартын в последнее время стал позволять себе более радикальные напитки.

– И все же, – не унимался извинившийся, но ничуть не сожалеющий о сказанном Славик, – даже если предположить, что Анюта была…

Он на всякий случай отодвинулся от меня подальше и продолжил:

– Как утверждают ученые, любовь не может длиться больше трех лет! По физиологическим причинам.

– Действительно? – спросила Марта.

– Если бы этот хулиган не попытался так грубо и неинтеллигентно скормить мне эту познавательную вырезку, – укоризненно покосился на меня Славик, – чем привел ее в совершеннейшую негодность, я бы зачитал вам список гормонов, или феромонов, или мормо… Нет, мормоны не оттуда. В общем, той органической химии, которая перестает вырабатываться по истечении гарантийного срока любви. После этого любовь требует замены на новую.

– Славик, что ты несешь? – устало спросил я.

– Это не я, это наука, Антох! «Стара любовь моя, стара! Пора менять ее, пора!» – запел он, дико фальшивя.

Марта и Мартын синхронно скривились, а я и ухом не повел. Я и не такое слышал.

– А что? Возьми вон за Мартой приударь! Мартын, ты не будешь против, если наш общий друг Антон будет строить куры твоей прекрасной сестре?

– Слав, а чего бы тебе не спросить это у Марты? – удивился Мартын.

– Я ее робею, – признался Славик, стараясь не глядеть на сидящую тут же девушку.

– Слав, ты нажрался, – сказал я с досадой.

– Да, я нажрался! – пьяно мотнул головой Славик. – Но это не отменяет моей правоты в целом! Извините, мне надо отлить…

Славик нетвердыми шагами устремился приблизительно в направлении сортира.

– Извините его, Марта, – сказал я.

– Ничего, Антон, я не обиделась, – сказала она своим глубоким красивым голосом, – и нет, я не буду против!

– Э… – растерялся я.

– Я ответила на вопрос, который не решился задать мне Вячеслав, – сказала она и замолчала величественно.

Вот и понимай как знаешь. Честно сказать, я ее тоже немного робею – осталось в ней что-то не от мира сего, хотя тот факт, что еще недавно никакой сестры у Менделева не было, помнил, кажется, один я.

Мартын с обретением сестры заметно изменился – как будто нашел что-то… Или, наоборот, потерял. Он стал галантен, разговорчив, развязен и смел с женщинами. Видел его лапающим по углам стриптизерок, а может, и не только лапающим – во всяком случае, все чаще между выступлениями Марта сидела у нашего столика в одиночестве, потягивая минералку из высокого бокала. Новый Менделев был заметно счастливее старого, но нравился мне меньше. Он стал небрежен в исполнении, чего никогда не позволял себе раньше. Я замечал, как недовольно косится на него в эти моменты Марта, пытаясь сгладить впечатление собственной виртуозностью.

Я мог бы остаться, но предпочел откланяться и пошел на работу. Там я был хотя бы формально на своем месте. Зря Чото так расстраивается – все мы немножко чье-то оборудование.

– …Всемирный день юзабилити! Это праздник удобства использования. Некоторые всерьез думают, что мироздание существует для того, чтобы они им пользовались.

А мирозданию просто надо чем-то удобрять почву…

Жизнь в городе засосало в новую нормальность, в которой розово-сине-лиловое небо и бессмысленность вопроса «когда?» стали привычными. Никогда не подумал бы, что человек может жить без времени, но оказалось, что это легко – достаточно отказаться от памяти. Каждый крутился в своем персональном цикле последовательности – встал-поел-сходил-на-работу-пришел-выпил-уснул. Все, что в него не входило, постепенно исчезало из реальности. Мироздание протухло, как рыба у палатки, и теперь его постепенно сжирали какие-то муравьи.

Анюту, кажется, помнил только я. Если потыкать в общих знакомых острой палочкой неудобных вопросов: «А вот с кем ты тогда, когда мы?..» – то вспоминали, но на секунду, мимолетно, тут же отмахиваясь и переводя разговор. Хотя прошло всего… не знаю. Внутренние часы давно встали. И слово «давно» ничего не значит. Наша последняя встреча в кафе могла быть часы, дни или годы назад.

Компьютеры, в отличие от людей, этого не перенесли, и городская сеть исчезла. Мобильные телефоны продолжали работать, видимо, просто потому, что все привыкли видеть их работающими. Спросить об этом было больше некого – Павлик теперь вряд ли нашел бы пресловутый «эникей». Перекачанный персонаж со зверским лицом голливудского спецназовца, клавиатуру он мог теперь разве что сломать об голову. Павлик ходил в военной форме с галунами, как папуасский генерал, беззлобно задирал все, что движется, и решительно подкатывал к каждой особи женского пола, подпуская ей сурового военного амура. Он честно не помнил, как был компьютерным ботаном. Это он-то? Спецназовец и чевэкашник, снайпер и рукопашник, морской котик, слоник и конек? Ко мне он теперь относился слегка иронически, как ко всем «гражданским», но задирать все-таки опасался. Инстинкт самосохранения, видимо, отмирает последним. Оленька все так же была с ним, снисходительно относясь к его откровенному солдатскому перепихону на стороне: «Он у меня настоящий брутал! Мужчине надо иногда изменять, это инстинкт альфа-самца!» Впрочем, сама она тоже была не прочь, делая мне недвусмысленные намеки при каждой встрече. Впрочем, она делала их всем, без учета пола и гражданского состояния.

– …День феминизма! На фоне геев, трансгендеров и бодипозитивных небинарных гендерфлюидов феминистки уже совсем не мейнстрим, однако в этот день каждая свободная равноправная женщина может пойти и пописать стоя!..

Жизнь моя крутилась между «Поручиком», где я пил, и работой, где я трындел. На пути между ними был угловой дом по улице Блаватской, где в витрине прогоревшего бутика пылилась картонка с надписью: «Аренда». Почему, почему я не вытащил Анюту из этого кафе? Да хоть силой! Сейчас бы не колебался, даже если бы ее пришлось оглушить собственным нетбуком. Но кафе не появлялось, квартира тоже. По одному номеру абонент был вне зоны действия сети, а по второму номер был набран неправильно. Я стоял, смотрел, нажимал «вызов», потом убирал телефон в карман и шел на работу. Одно хорошо – теперь всем было плевать, что я прихожу туда пьяным, и всем было пофиг, что я несу в микрофон.

– …День пессимиста! Пессимист – это хорошо информированный реалист. Пессимист никогда не бывает разочарован – он либо прав, либо приятно удивлен.

Хотя у города теперь не было даже местной сети, у Чото появился интернет. Он присутствовал только на его компьютере и никуда не девался, даже если выдернуть провод из сетевой карты (я проверял). Не знал, что мой ассистент настолько интернет-зависимый. Скорость была так себе, многие сайты не открывались, и понять, настоящий ли это интернет или порождение информационного таланта Чото, я так и не смог. Новости там были абсурдны, люди глупы и нелепы, комментаторы откровенно безумны… То есть на вид совершенно как настоящий.

Я думал, что Чото просто пристрастился к новостям, но он скромно признался, что на самом деле топовый блогер с тысячами подписчиков. Уж не знаю, в воображаемом своем интернете или в настоящем – тем более что разницы, кажется, никакой. Чото немного смущался того, что своей популярностью был обязан мне. Он записывал и выкладывал мой радиобред в своем блоге, который назывался «Календарь мизантропа». Нет, он не приписывал себе авторство. Все было хуже – Чото вел блог обо мне! В его писаниях я выглядел персонажем карикатурным и анекдотическим. Однако сердиться на выдуманные приключения себя, описанные в выдуманном интернете человеком, которого я называл именем выдуманного персонажа, было бы глупо. И так дурная рекурсия.

Зато, благодаря Чото, у нас остались новости.

– Гражданам запретят выходить в астрал, полиция ищет серийного похитителя анальных пробок, лесбиянки призвали запретить колбасу, а оскорбления в соцсетях можно заверить у нотариуса!

Какое счастье. Будете вы не просто мудак, а мудак, нотариально заверенный.

– …День партизана! В этот день так приятно пустить что-нибудь под откос! Например – свою жизнь.

Глава 23

Феномен тульпы

– Вам оказали большой, как по мне, даже чрезмерный кредит доверия, – Вассагов говорил совершенно спокойно, но от этого было только страшнее, – и вы все, выражаясь понятным вам языком, просрали.

К счастью, выговаривал он не мне – я просто слышал это из приоткрытой двери кабинета.

– Вы обещали найти этого человека, вы даже клялись в этом. А я, как вы знаете, предельно серьезно отношусь к клятвам…

Вассагов просто позвонил и просто сказал: «Зайдите ко мне, пожалуйста». Я не то чтобы забыл о его существовании, но был уверен, что у нас больше нет общих интересов. Тем не менее дежурный на входе препроводил меня к кабинету и велел ждать, пока не вызовут. Я ждал.

– Человек, о котором… о которой я говорил, находится в городе… И при этом вне города. Я не знаю, как это возможно, и не знаю, что с этим делать. Я сожалею… – Глубокий и мягкий, как будто обволакивающий голос Аполлиона Адимуса ни с чем невозможно спутать, но на Вассагова его магия не действовала.

– Мне ваши сожаления не интересны. Мне интересен результат. Я даю вам последний шанс, альтернатива вам известна. Идите.

Вышедший из кабинета карлик кинул на меня косой злобный взгляд, а выглянувший Вассагов сделал приглашающий жест.

– Я вижу, вы все слышали… – начал он.

– И теперь вам придется меня убить? Вы еще скажите, что дверь осталась открытой случайно.

Безопасник внимательно на меня посмотрел, покачал головой, но никак не прокомментировал.

– Я вас пригласил, чтобы продемонстрировать одну любопытную аудиозапись. Вы знаете, что операторы сотовой связи некоторое время хранят записи всех разговоров?

Я кивнул.

– Тем лучше. Так вот, мы проделали колоссальную работу по восстановлению картины последнего дня. Простите некоторое хвастовство, но это уникальная по своему масштабу аналитическая операция, особенно учитывая, что проводилась она вручную, без использования компьютеров, которые в наших условиях стали крайне ненадежны. Опросы, записи с камер видеонаблюдения, сопоставление рассказов очевидцев, магазинные чеки… Тысячи схем, таймлайнов, маршрутных карт… В общем, до записей разговоров дошли не сразу, тем более что количество пригодных для работы с информацией сотрудников, к сожалению, быстро сокращается.

Скажите, Антон, – внезапно обратился он ко мне, – зачем вы соврали, что у вас нет таланта?

– Ну какой же это талант, – пойманный врасплох, я немного растерялся, – это скорее антиталант…

– Да, вы не подвержены действию чужих талантов, если они направлены на вас. Вы так и остались чужим нашему городу. Но это дает вам возможность помнить и видеть реальность такой, какая она есть. К сожалению, моим сотрудникам приходится для этого постоянно выполнять комплекс ментальных тренировок, но даже при этом многих пришлось временно переместить в монастырь. Беспамятство и хаос правят теперь нашим городом… Но я отвлекся. Вот запись.

– Вы уверены, что мне следует слушать чужие телефонные разговоры?

– В данном случае, я думаю, можно сделать исключение.

Вассагов поставил на стол старый кассетный магнитофон, перемотал пленку на начало и нажал клавишу.

Некоторое время было слышно только фоновое шипение. Потом раздался звонкий щелчок, и женский голос сказал:

– Алло, я слушаю!

Я замер – голос был Анютин.

– Анна Сергеевна Трубная? – Мужской голос был насквозь казенный, и тон его сулил дурные известия.

– Да, это я, – ответила Анюта на записи.

– Сергей Петрович Трубный – ваш отец?

– Да, а что случилось?

– Мои соболезнования.

– Что? – Голос Анюты на записи задрожал.

– Ваш отец погиб при исполнении служебных обязанностей. Его тело будет завтра доставлено в Стрежев самолетом, номер рейса сообщим дополнительно. Помощь в организации похорон будет оказана. Мужайтесь, он был достойным офицером…

– А мама? Что с ней?

– Елена Трубная погибла вместе с ним. Мои соболезнования.

– Но…

Вассагов выключил запись:

– Эта запись была прослушана нами одной из последних, – пояснил он, – потому что звонок состоялся в двадцать три пятнадцать, на исходе интересующего нас дня. Сразу после этого Анна позвонила вам и попросила прийти, вы направились к ней, но опоздали – в полночь Стрежев попал во временную петлю и наступил не следующий, а предыдущий день. День, в котором Анна не знала о гибели родителей и удивилась вашему появлению среди ночи.

– Я не понимаю, – признался я. – Если день начался заново, то и родители ее должны быть еще живы… Я бы снова встречался с ее отцом, и он бы снова просил меня позаботиться об Анюте, если с ним что-то случится…

– Увы, как говорит один рыбак: «Некоторые события все-таки необратимы». Вы должны исполнить обещание отцу позаботиться о дочери.

– Я бы с удовольствием, Александр Анатольевич, – вздохнул я, – но не знаю, как ее найти.

– Расскажите мне все, Антон, – мягко сказал Вассагов, – мне кажется, уже хватит секретов.

И я рассказал про кафе «Палиндром», про то, как оно появляется и исчезает, про сидящую там Анюту, про ее странное занятие, про то, что раньше она иногда выходила на связь, но теперь нет… Только про девочку в квартире не рассказал. Потому что в ее существовании я уверен не был. Что-то было в ней от сна и миражей, что-то такое… ненастоящее.

– Вот, значит, как… – протянул Вассагов. – Это многое объясняет. И вы не знаете, как ее вернуть из того странного места, где она находится?

– Понятия не имею, – сказал я честно. – Я вообще не очень понимаю, что это такое и как она там оказалась.

– Это вытеснение, – снисходительно пояснил безопасник, – ваша девушка, Антон, настолько была травмирована известием о гибели родителей, что ушла в выдуманный мир…

– Стоп, я окончательно запутался. Ведь во временной петле она не может знать о том, что родители погибли? Она никогда об этом не упоминала, она была вполне довольна жизнью… Тогда от чего она бежит? И при чем тут, наконец, эти чертовы палиндромы?

– Палиндромы – это увлечение ее детства. Как говорит наш специалист по психологии, травматическому вытеснению часто сопутствует возрастной регресс. Мы внимательно изучили ее биографию и…

– А зачем вы внимательно изучали ее биографию?

– Что?

– Зачем? У вас куча работы, не хватает сотрудников, неразрешимый кризис и практически конец света, а вы подробно изучаете биографию моей девушки? Может, вы мне уже объясните, что на самом деле происходит?

– Спасибо, что пришли, – сухо отрезал Вассагов. – Я довел до вас ту информацию, которую считал нужной, можете быть свободны. Вот ваш пропуск.

В коридоре на диванчике сидел, болтая не достающими до пола ножками, ухмыляющийся карлик. И я готов поспорить, что дверь в кабинет не была закрыта…

Но я вернулся на работу – а что мне еще делать?

– …Всемирный день черепахи! Единственного животного, которое подается к столу в собственной посуде! Черепаха – идеальный питомец. Она долго живет, мало ест, никуда не убегает, и главное – всегда молчит. Во всемирном культе черепахи непонятно только одно – почему именно это на редкость тупое животное считается символом мудрости?

Я тоже довольно тупое животное, но в конце концов и до меня дошло, что Вассагов меня развел. Он разыскивал Анюту при помощи карлика, но тот, не зная про выдуманное кафе, найти ее, разумеется, не мог. Вызвали меня, прокрутили запись, поймали на неожиданности и сентиментальности, и я все выложил. Да, после этого черепаха может дать мне фору в интеллекте, как Ахиллесу – в беге на средние дистанции.

Логично предположить, что именно Анюту они считают ответственной за временную петлю Стрежева. Так ли это? Не знаю. Возможно ли, что ее стрессовое вытеснение оказалось настолько сильным, что отменило этот ужасный завтрашний день, когда самолет («Номер рейса сообщим дополнительно») привезет тела ее родителей? Спросить бы у профессора, но он наверняка с Вассаговым заодно.

Теперь я набирал Анютин номер каждые полчаса, надеясь, что, если кафе все же появится, я найду ее первым. Набирал бы чаще, но надо же и эфир вести…

– …Всемирный день поцелуя! При поцелуе люди обмениваются бактериальной флорой полости рта, увеличивая ее ареал обитания, расширяя генофонд и способствуя широкому распространению новых видов. При среднем, дежурном, не очень даже эротичном поцелуе передается восемьдесят миллионов бактерий. Буквально великое переселение народов!

Целуйтесь чаще – мы в ответе за тех, кто населяет нашу носоглотку!

Не знаю, как это вышло. В «Поручике» царила атмосфера какого-то особенно обреченного веселья. Я был чертовски расстроен визитом к Вассагову и выпил несколько больше, чем обычно, Славик был пьян и назойлив, Мартын, кое-как доиграв программу, немедленно умчался «в нумера», Марта сидела грустная… Я вышел на улицу проветриться и покурить…

…Ее волосы пахли горьким и сладким, и она отлично целовалась. Мне стоило больших усилий оторваться от ее губ, выдохнуть и сказать:

– Стоп, это неправильно. У меня…

– У тебя Большая Любовь, – легко согласилась она.

У Марты роскошный голос, от которого слегка вибрирует что-то внутри, высокая грудь и глубокие, как черные озера, южные глаза, но у меня есть Анюта. Надеюсь, что все еще есть.

– Извини, ты очень красивая, но…

– Я все понимаю, не оправдывайся. Мне просто стало вдруг очень одиноко. Чувствую себя забытой куклой.

– Понимаю…

– Не понимаешь. Неважно. Я могу тебе помочь.

– В чем?

– Ты ищешь Анюту, но ее здесь нет, и ты не знаешь, как до нее добраться.

– А ты знаешь?

– Нет, но я чувствую ее тульпу [68], а они плотно связаны, ближе, чем мы с Мартыном.

– Ее что?

– Тульпу. Так называют таких, как я. Она создала себе альтер эго усилием плоти и разума, а мы все немного сродни друг другу.

– То есть ты осознаешь, что ты…

– Не сестра Мартына? Конечно. Он думал, что хочет видеть рядом родную душу, помощницу, аккомпаниатора и соратницу, но, как это обычно бывает с людьми, на самом деле он хотел совсем другого. Ему хотелось отделить от себя то, что ему мешало быть таким, как все, и он выделил это в меня. Создал себе тульпу.

– Извини, это было неделикатно с моей стороны… – Мне было ее жаль, но, кажется, Мартын отрезал от себя куда больше, чем собирался.

– Ничего, это всего лишь правда.

– Почему ты хочешь мне помочь?

– Когда все закончится, я попрошу тебя об услуге. И это будет большая услуга.

– Я не хочу подписывать пустой бланк контракта со сверхъестественным существом…

– Ой, я не могу, – невесело усмехнулась Марта, – что ты себе вообразил сейчас? Запах серы, подпись кровью и печать в виде копыта? У меня нет копыт!

Она выставила из-под длинного концертного платья изящную открытую туфельку и пошевелила пальчиками.

– Я не настолько сверхъестественное существо, как тебе кажется, – сказала она уже спокойно. – Почти совсем не сверхъестественное, если честно. Я попрошу об услуге, ты согласишься или откажешься, вот и все. Никакие черти не воткнут тебе за это в попу вилы.

– Хорошо, как скажешь.

– Я бы в любом случае тебе помогла, – сказала она, вздохнув, – мне ее жалко.

– Анюту?

– Нет, эту несчастную девочку, в которую она убегает от собственного страха и слабости.

– Даже так?

– Именно. А еще, – она потянулась губами к моему уху, овеяв меня сладким и горьким, – а еще ты мне просто нравишься!

Чмокнула меня в щеку, рассмеялась и, нарочито покачивая бедрами в обтягивающем тонком платье, изящной походкой направилась обратно в «Поручика». Ей пора было на свою сцену.

А мне – на свою.

– …Всемирный день зрения! Присущее людям умение видеть только то, что хочется, и не замечать остального, дает им возможность жить в разных мирах, находясь в одной точке пространства. Фантасты зря напрягаются, выдумывая «параллельные Вселенные», – люди и так живут каждый в своей, проходящей только через него плоскости. И точек соприкосновения между ними очень немного.

Я проводил глазами человека в дождевике, сапогах и с зонтиком, прошедшего мимо под нашим неприятным, но все же абсолютно безоблачным небом. На асфальте за ним оставались мокрые следы. О происхождении этой жидкости думать не хотелось. Я, стоя на привычном месте, исполнял обычный ритуал – гипнотизировал табличку «Аренда» и терзал телефон, набирая два номера по очереди. Интересно, если бы я был местный – сделалось бы по слову моему? Или податливое здешнее мироздание послало бы мне тульпу Анюты? Мне даже на секунду стало жалко, что это невозможно, – небось тульпа была бы посговорчивее моей упрямой подружки. Можно ли с ней завести детей? Или достаточно просто захотеть – и вокруг внезапно затопают маленькие ножки очаровательных детишек? Хочешь – мальчиков, хочешь – девочек.

– Мы не знаем, сколько тульп в городе, – рассказывал Маракс, – это не пуклы, и отличить их от обычных людей невозможно. Да и зачем? На фоне всего прочего они хотя бы относительно безвредны.

– Относительно? – спросил я.

Я заманил профессора остатками остродефицитного кофе специально, чтобы выяснить, чем для меня может обернуться сотрудничество с Мартой.

– Не более опасны, чем любой человек, с которым у вас эмоциональная связь, – подтвердил Сергей Давидович, – даже, наверное, менее. Вряд ли кто-то материализует себе тульпу, которая будет спьяну поколачивать партнера или зарежет его из ревности кухонным ножом.

– Они полностью идентичны обычным людям?

– Зависит от уровня материализующего, – уточнил Маракс. – Чем более развиты его фантазия и интеллект, тем более интересна и разнопланова личность тульпы. Или вы про материальный план? Тогда разницы нет – они едят, пьют, испражняются, уязвимы для физического ущерба и так далее.

– А пуклы?

– И пуклы тоже.

– Тогда в чем разница?

– Сложный вопрос, – признал профессор. – Скорее всего, механизм материализации одинаков. Но тульпы – это плоть от разума человеческого. Антропогенный акт творения. Пуклы же – порождение города, компенсаторный механизм депопуляции. Они пусты и узкофункциональны и обретают подобие человечности лишь в плотном контакте с людьми. Принимая направленное на них внимание, они могут совершенно очеловечиться и даже обзавестись талантом – вот хоть помощника вашего взять…

Он показал сквозь стекло на читающего в микрофон новости Чото:

– Это ваша креатура.

– В смысле?

– Вы придумали ему прозвище, активно общались, вмешивались в его судьбу… Вы сформировали его в соответствии со своим представлением об ассистенте. Пуклы пластичны и легко принимают ту форму, которую задают им доноры. В этом отношении они, увы, гораздо удобнее людей.

– Донор? Это я донор? В каком смысле?

– Не пугайтесь, – улыбнулся Маракс, – все слухи о «высасывании» людей пуклами – просто суеверия. Вы ничего не теряете, кроме некоторого количества душевных сил и времени, потраченных на общение. Термин «донор» используется в значении матрицы, при взаимодействии с которой обретает определенность податливая психическая материя пуклы. Если бы Кеширский нанял диджеем не вас, Евгений был бы сейчас совершенно другим человеком. Вот и все «донорство».

– А тульпы?

– Совсем другое дело! Они сформированы мечтой создателя, его по-настоящему сильным желанием видеть именно такого человека рядом. Полноценные, иногда очень глубокие и интересные личности. Мистики – а их, к сожалению, теперь в городе большинство, – считают, что у пукл нет души, а у тульп – есть.

– И откуда она, по их мнению, берется? – поморщился я. Не люблю всей этой околорелигиозной дребедени.

– К ним переходит часть души создателя. Иногда – бо`льшая часть…

– Кстати, – оживился Маракс, – есть забавный случай! Обычно тульпы появляются у людей, страдающих от одиночества, но у нас раздвоилась семья, которая пятнадцать лет в браке!

– Раздвоилась? – удивился я. – Это как?

– Представьте себе! – Профессор щедро отхлебнул из чашки мой драгоценный кофе. – У мужа возникла тульпа жены, у жены – тульпа мужа, и у обоих – по комплекту тульп их детей! Даже после пятнадцати лет брака их представления друг о друге настолько расходились с реальностью, что реальность этого не выдержала. Теперь у них в доме куча народу – два мужа, две жены, три пары детей. К счастью, настоящие дети не настолько идеализировали родителей, чтобы создать себе еще пару комплектов. Они ухитряются игнорировать странность ситуации, несмотря на очереди в туалет. Материализованные представления довольно похожи на прототипы, только тульпа жены на двадцать килограммов легче, тульпа мужа не пьет, а тульпы детей лучше учатся.

– Забавненько…

– И не говорите, – вздохнул Маракс. – Нет ли у вас еще кофе?

Как рассказал профессор, феномен тульпы известен давно. Тибетская духовная практика, внезапно обретшая вторую жизнь в эпоху интернета.

В современном атомизированном мире найти себе пару все труднее. Гиперразвитые средства коммуникации не объединяют, а все сильнее растаскивают людей по индивидуальным норкам. Это максимально стимулируется новыми социальными трендами, ведь образование прочных пар – как семей, так и других союзов – радикально сокращает потребительскую базу. Каждый несчастный одинокий утырок купит себе холодильник, стиралку, микроволновку и машину, а в семье они будут общими. Прямой убыток производителю. (Поэтому глобальный мир так любит геев – они идеальные потребители.) Когда-нибудь технологии силиконовых управляемых с айфона вагин окончательно победят рудименты традиционных укладов, но пока что одиночество – серьезная проблема, особенно для подростков. Именно среди них развилась мода на тульп – выдуманных друзей.

Обычно основой для тульпы становится героиня/герой компьютерной игры или манги – молодой человек начинает вести себя так, как будто она/он живет рядом с ним. Приемы, близкие к технике самогипноза, – с тульпами разговаривают, воображая себе их ответы, читают им книги, гуляют с ними. Даже открывая дверь, делают шаг в сторону, пропуская воображаемого друга. В общем, вводят себя в слегка шизоидное состояние, что для подростка не так уж и сложно. Многим удается действительно хорошо и прочно поехать крышей, галлюцинируя по двадцать четыре кадра в секунду, – тульпа готова.

– И кого мы здесь видим? – К красивому голосу Аполлиона Адимуса совершенно не шла эта гопническая интонация. – На ловца и зверь бежит!

Пока я стоял на углу, раз за разом нажимая на телефоне кнопку вызова, со двора вышла целая процессия. Впереди семенил короткими кривыми ножками лучащийся довольством карлик, сзади вышагивали трое рослых пузатых братцев-рыбатцев. Сочетание типажей было совершенно карикатурное, и я бы посмеялся, если бы один из них не тащил с собой ту самую фаллическую дубину, которой мне однажды уже ломали руки. У меня немедля возник соблазн запихать ему эту палку в задницу так глубоко, чтобы мешала сглатывать, но я сдержался. Придет еще время.

– Антон, я так и думал, что рано или поздно найду вас здесь! – ухмылялся этот недомерок. – Вы такой предсказуемый!

Редкостно противный тип. И что Крыскина в нем нашла? Но послушать, чего ему надо, может быть полезно.

– Ну вот, нашли, – сказал я неприветливо, – дальше что?

Громил его я ничуть не боялся. Это из-за угла по башке двинуть они храбрые, а лицом к лицу мы еще посмотрим, кто кого.

– Ну что вы такой злой, Антон? – хихикнул Аполлион. – У нас, между прочим, общие интересы!

– Серьезно?

– Нам нужно одно и то же…

– И это вы называете «общими интересами»? – обидно засмеялся я. – Когда двум людям нужно одно и то же, это не общие интересы, а casus belli [69].

– И все же, – не отступал карлик, – разве вы не хотите, чтобы это все закончилось? Не хотите покинуть этот город, уехать?..

– Если для этого надо иметь дело с вами – обойдусь.

– К чему эта агрессия? Мы же можем помочь друг другу.

– Вряд ли, – покачал головой я. – Если бы вы знали, как до нее добраться, – уже добрались бы. Значит, вы мне помочь не можете. А я вам – не хочу.

– А ведь придется…

– Это вряд ли.

Я развернулся и пошел на работу.

– Зря вы так… – крикнул мне вслед Аполлион. – Я ведь хотел по-хорошему!

Я не верил ни единому его слову. Не дам этой твари добраться до Анюты. Пускай даже этот проклятый город протрет своей каменной жопой дырку в мироздании и провалится в преисподнюю.

– …Международный день друзей! Если у вас много друзей – то это ваш праздник. Впрочем, в этом случае у вас всегда праздник, потому что вы либо очень молоды, либо очень наивны. В этот день хочется пожелать вам никогда не узнать, как обстоят дела на самом деле.

– Антон, мы же ваши друзья! – сказал Дидлов очень убедительным тоном. Глаза у него были честные до полной прозрачности.

– Да что вы говорите! – поразился я. – А руки мне по дружбе ломали?

– Ну что вы так сразу? – расстроился отставной депутат. – Фораскин перестарался, конечно, – сами понимаете, отцовские чувства… Давайте не будем концентрироваться на негативе!

– Давайте, – согласился я. – Давайте я вам сейчас руку сломаю, а вы не будете концентрироваться на негативе? Подадите мне пример.

– Если это необходимо, – печально сказал Дидлов, – я готов пострадать за народ!

– Крепко они вас за жопу держат, как я посмотрю…

– Не надо про жопу, – поморщился он. – Политик всегда представляет чьи-то интересы, вот хоть у приятеля своего спросите.

Он показал на сидящего за соседним столиком Славика, который и подвел его ко мне в «Поручике». Славик, заметив наше внимание, отсалютовал полупустым стаканом.

– Поймите, Антон… – Градус задушевности в голосе правкома рос на глазах, приближаясь к немыслимым в природе значениям. – Это же все ради народа!

– Серьезно?

– Ну, разумеется! Вы поймите – я сам коренной стрежевец, сын секретаря обкома! Все не так однозначно – никто здесь не хочет возвращения этой вашей «нормальности»!

Я припомнил, как по дороге сюда меня попытался покусать парень, считающий себя вервольфом, и машинально потер ушибленные костяшки. Пришлось ждать полицию, писать заявление… Приехал знакомый лейтенант и рассказал, что несколько человек тот уже погрыз. И даже в тюрьму его не посадишь, потому что он и сам не помнит, что делал, и полицейские вскоре не вспомнят, за что он сидит.

Таких, как он, отправляли в монастырь – последний островок стабильности, удерживаемый усилиями братии. Там их индивидуальная реальность не могла противостоять коллективной. Возможно, если этот город рухнет в бездну хаоса, монастырь останется плавать на поверхности этаким буйком, но, может быть, и булькнет вместе с нами.

– Они вам сами это сказали?

– Кто?

– Те никто, которые не хотят?

– Антон, но это же очевидно! Где еще, как не здесь, и когда еще, как не сейчас, каждый человек может раскрыться во всей своей индивидуальности? Стрежев – место уникальных возможностей, территория личной свободы! Никакие деньги, никакая должность не даст мне… человеку… такого!

Дидлов при этих словах нервно оглянулся, непроизвольно облизнулся и заерзал. Кажется, я не хочу знать, каким талантом наградил его город.

– Так кого вы все-таки представляете?

– Скажем так, – замялся правком, – группу инициативных граждан, заинтересованных в сохранении статус-кво. Граждан, считающих, что талант стоит того, чтобы за него бороться. Жестко бороться, если понадобится!

Дидлов посмотрел на меня многозначительно. Я должен был, наверное, испугаться, но нет.

– Неинтересно, – ответил я спокойно. – Не нравится мне ваш статус, и кво ваше не интересует. А насчет побороться – это вы к Губернатору обращайтесь. Хотя да, вы же уже пробовали…

– Это я понимаю, насчет Губернатора, – покивал Дилдов, – а вот вы, Антон, понимаете, что они ее убьют?

– Кто? Кого?

– Вассагов с его ручным колдуном убьют вашу девушку. Вы думаете, они для чего ее ищут? Нет человека – нет проблемы. Вы готовы к такой жертве? Подумайте об этом, Антон.

Дидлов откланялся, а я остался сидеть в самом мрачном расположении духа. Не знаю, правду ли говорил мне правком, но вполне возможно, что так оно и есть. Для Вассагова и иже с ним жизнь одной девушки весила меньше благополучия целого города. Рассуждая теоретически – они правы. Рассуждая практически – они могут строем идти в жопу. Анюту я им не отдам.

Глава 24

Я и бал

– …День холостяка! В этот день женатые завидуют холостым – у них столько свободного времени! А холостые завидуют женатым – у них всегда есть, чем это время занять. Хотя и те и другие делают вид, что довольны своей жизнью. Люди всегда делают вид и кому-нибудь завидуют.

– Опять нажрался? Никчемный ты алкаш, проклятие мое! За что мне такая доля?

Женщина весьма среднего возраста с суровой линией тонких поджатых губ решительно влекла за собой плюгавого мужичка с лицом провинившегося мопса. Он слегка заплетался ногами, но покаянно кивал и не перечил супруге.

– Говорила мне мама…

Я узнал ее – в прошлый раз она шла, разговаривая с пустым местом. Еще одна женщина обрела свое счастье. Она, конечно, не знает, что это тульпа. Она совершенно уверена, что много лет замужем за этим никчемным типом, помнит день свадьбы, в каком платье она была, помнит подарки родителей и какой мудак был свидетель со стороны жениха… Но если бы знала – согласилась бы разменять его на нормальное небо и возможность уехать? Думаю, вряд ли. Что ей в том небе и куда ей ехать? А ежедневное торжествование над мужем, который никуда от нее не денется, – это ее личная формула счастья. В споре Вассагова и Дидлова она была бы на стороне последнего.

– …Никакой от тебя по дому помощи, просила вчера полку повесить, так нет, бьюсь одна как рыба об лед, а ты только бухаешь с дружками своими… – нудила эта неприятная тетка, с которой мне было, к несчастью, по пути.

Мужичок вздыхал, закатывал глаза и изображал лицом сложную гамму смеси покаяния и раздражения.

– Да какой из тебя мужик вообще? Ничтожество ты бесхребетное, слизняк… – Женщина зло дернула спутника за рукав, но он внезапно остановился, и она чуть не упала.

– Да пошла ты, дура! – громко и уверенно сказал он.

На лице его расплывалась широкая улыбка внезапно прозревшего.

Женщина выглядела так, как будто ее внезапно лягнул собственный диван.

Мужчина слегка покачнулся, аккуратно высвободил рукав рубахи из ее пальцев и сказал с видимым удовольствием:

– А вот пойду и еще выпью!

– Да куда ты пойдешь? Я тебе запрещаю! – заголосила тетка. – Домой быстро!

– А мне похуй! – Улыбка на лице мужика становилась все шире и лучезарнее. – Вот вообще похуй, прикинь!

Але, мужик, – обратился он ко мне. – А мне-то – похуй!

– Я на развод подам! – крикнула его жена с надрывом в голосе. – На улицу тебя выгоню, в подъезде ночевать будешь!

– И подавай! – Он весело рассмеялся. – Найду, где переночевать! И с кем найду!

Мужик, пойдем выпьем, а? – сказал он мне.

– Прямо сейчас недосуг, извини, – сказал я, – но в целом идею одобряю. Так держать!

Он повернулся и пошел по улице, даже не посмотрев в сторону жены. С каждым шагом плечи его разворачивались, походка становилась увереннее и он как будто даже стал выше ростом.

Женщина какое-то время растерянно смотрела ему в спину, а потом внезапно бросилась вслед, причитая:

– Сеня, Сеня, как же так? Зачем ты так, Сеня? Ты же без меня пропадешь…

Они скрылись за углом, а я пошел дальше.

– …День брошенных женщин! Праздник со слезами на глазах. День освобожденного мужского начала и женской «обойдусь без этого козла» независимости. Этот день напоминает женщинам о том, что мужское терпение не безгранично, а мужчинам – что любого козла можно заменить парой котов.

Увидев в парке знакомую фигуру, подошел – на скамейке рыдала Оленька. Вот кого совершенно не мог представить не то что плачущей – даже просто расстроенной. Она казалась мне тугой и упругой, как мячик, от которого отскакивают любые неприятные мысли. (Впрочем, все остальные мысли тоже.) Тем не менее девушка рыдала – некрасиво, взахлеб, обливаясь слезами пополам с макияжем.

– Что случилось, Оленька?

– Он меня… Он меня броси-и-ил!

– Павлик? – удивился я. – Мне казалось, у вас все идеально…

– Он сказал, что никогда меня не люби-и-ил… Что это была оши-и-ибка… А сам ушел к этой белобрысой шала-а-аве! Она краси-и-ивая! – завывала Оленька, размазывая по лицу тени для век.

– Оленька, ты тоже красивая, – сказал я не очень искренне. Уж точно не с серо-сизыми разводами по физиономии. – Найдешь себе другого, получше. Главное, успокойся, не плачь, все у тебя будет хорошо.

Я присел рядом и обнял девушку за плечи, она уткнулась мне под мышку и залилась слезами пуще прежнего. «Пропала рубашка», – подумал я.

– Я для него все, – пожаловалась она сквозь слезы, – что угодно. Хочешь – кофе в постель, хочешь – оладушки. Хочешь – минет, хочешь – в…

– Не надо подробностей!

– За что он так со мной? За что?

– Наплюй и забудь. Ты девушка симпатичная, добрая, он просто счастья своего не понял.

– Правда?

– Конечно. Да за тобой еще табунами женихи бегать будут, а он пожалеет, что такое чудо упустил, – беззастенчиво соврал я.

– Я правда симпатичная? – сказала Оленька внезапно томным голосом.

Она как-то ловко повернулась и прижалась ко мне пышной грудью.

– Я тебе нравлюсь? – Дружеское объятие стало каким-то очень уж интимным.

– Э… – осторожно отстранился я, – ты милая. Но мое сердце занято.

– У тебя в сердце насрано! – сказала она вдруг резко и зло, оттолкнув меня обеими руками. – Ну и проваливай, идиот доверчивый.

Она вскочила с лавочки и быстро пошла по аллее парка, раздраженно печатая шаг.

Забавненько.

Безвыигрышность сложившейся ситуации меня вымораживала. Пока Анюта пребывает в своем странном нигде, она в безопасности, но я остаюсь без нее. Если я вытаскиваю ее оттуда – ее могут убить, и я останусь опять же без нее. Не зная, как выбрать между двумя плохими вариантами, я не делал ничего, кроме периодического тупого созерцания закрытой двери с картонкой «Аренда» и набирания не отвечающих номеров на телефоне.

Жизнь в городе становилась все страннее, но мне казалось, что замечаю это один я. По улице Франца Кафки, например, теперь ходила конка – небольшой деревянный вагончик с открытыми площадками, влекомый двумя флегматичными серыми лошадками. Им преспокойно пользовались, ничуть не смущаясь, что рельсы там демонтировали еще в девяностых. На козлах сидел такой странный тип, что лично я бы предпочел прогуляться пешком, но горожанам было пофиг.

Молодежь устраивала автомобильные гонки «от знака до знака», стартуя от перечеркнутой таблички «г. Стрежев» по пустому шоссе на север и финишируя на южной границе города. Гремела музыка, сотрясая кузова сабвуферами, девушки в коротких юбках махали клетчатыми флагами, машины, взревывая выпотрошенными банками глушителей, жгли резину на старте и уносились вдаль… Им было просто весело – благо находчивые фермеры наладили производство местного пива, даже довольно приличного качества. У молодежи были алкоголь, музыка и секс, и ничто, кроме этого, их не волновало, тем более что даже предохраняться теперь не нужно. Как рассказал доктор Шалый, с момента попадания во временную петлю в городе не зафиксировано ни единой беременности – видимо, биологические часы перестали работать вместе с остальными.

Я немедленно заинтересовался, что случилось с теми, кто уже был на сносях. Оказалось, что некоторые из них так и ходят с пузом, причем никаких признаков увеличения срока не наблюдается, некоторые внезапно перестали быть таковыми и не помнят, что были беременны, а несколько женщин растят разновозрастных детей, хотя никаких родов вроде бы не было. С детьми вообще все сложно – младенцы не растут, а некоторые подростки в одночасье стали взрослыми – по крайней мере, с виду. Зато, кажется, никто и не стареет.

Пару раз мне звонили и зловещими голосами требовали, чтобы я «немедля тащил сюда свою шалаву, а то хуже будет», – я кратко посылал их и вешал трубку. На улице за мной периодически таскались какие-то мутные личности, но было ли это слежкой, паранойей или просто каким-то очередным вывертом творившегося вокруг абсурда, я понять не мог. Искал на рынке цыганку со спиралями – но она больше не появлялась, а без них ночевка на берегу закончилась только покусанной комарами мордой – ни пророческих снов, ни рыбака. Хреновый из меня медиум.

Иногда я даже жалел, что иммунен к здешнему безумию – обзавелся бы на все согласной тульпой Анюты, мы бы поженились, нафантазировали бы себе красивых синеглазых детей – мальчика и девочку… Девочка чтобы непременно была белокурая, как Аня, а мальчик – все равно, для мальчиков это не главное. Так и жили бы счастливым семейством, потому что это именно то, чего мне больше всего хочется. Хотя, если верить Марте, люди никогда не знают, чего им на самом деле надо.

Марта делала вид, что никакого разговора между нами не было, хотя Мартын вел себя совершенно по-свински – выходил играть пьяным, лажал. Доиграв – бросал сестру и исчезал «в нумерах». Марта не жаловалась, сидела за нашим столиком, крутя в тонких красивых пальцах бокал с минералкой и слушая наши со Славиком разговоры.

– Благотворительность, – рассуждал Славик, – акт этической легализации результатов масштабного грабежа соплеменников. Человек, присвоивший результаты труда тысяч людей, жертвует одну миллиардную часть наворованного на что-нибудь фотогеничное. За это он получает налоговую скидку и шанс стать депутатом. Чтобы украсть еще больше денег.

– Это все-таки помощь бедным… – вежливо отметила Марта.

– «Помощь бедным» – чушь, – отмахнулся Славик. – Разделение общества на страты, где кто-то ест из помойки, а кто-то распоряжается суммами размером с бюджет государства, является мотивирующим вектором социума. Когда человек в телевизоре видит миллионеров, а на улице – нищих, то ему хочется как в телевизоре, а не как на улице. Помощь бедным – это поддержание status quo: «Следите, чтобы они были живы. Следите, чтобы они оставались бедными».

– Вы избыточно циничны, Слава, – покачала головой Марта.

– Он просто мало выпил, – пояснил я, – примерно через сто пятьдесят граммов станет вполне сентиментален.

– Увы, – вздохнул Славик, – не для меня сегодня этот путь. На этом празднике жизни я буду одновременно коверным клоуном и конферансье.

– Ты пойдешь, Антон? – спросила меня Марта.

– Рад бы пренебречь, но Кешью велел…

Речь шла о благотворительном бале-маскараде, который внезапно устроил для горожан Губернатор. В честь чего и зачем – я не вникал. Думаю, просто для улучшения морального климата, сплочения элит и прочих ложных социальных ценностей. Приглашения на мероприятие были именные и считались весьма престижными, поэтому я очень удивился, получив такое. Меня никак не отнести к городскому истеблишменту.

– Мартын тоже будет, – грустно сказала Марта, – но без меня. У него какая-то новая пассия…

– У меня билет на два лица, – предложил я ей, – хочешь?

– Да, очень хочу… если это будет удобно, – спохватилась она.

– Думаю, вполне. Я не любитель пафосных пьянок, но буду рад тебя сопроводить.

– Какой у тебя будет костюм?

– Костюм?

– Антон! – укоризненно сказала Марта. – Это бал-маскарад! И раз я иду с тобой, то должна соответствовать твоему образу.

– Э… А можно я оденусь радиодиджеем? – жалобно спросил я. – Ну там, джинсы, рубашка, кеды…

– Да, женской руки тебе точно не хватает… – укоризненно покачала головой Марта. – Пойдем!

В странном крохотном магазинчике, где по стенам были плотно развешаны пышные кружевные платья и мрачные черные фраки, безмолвная пожилая женщина окинула меня сканирующим взглядом, переглянулась с Мартой и исчезла где-то в подсобке. Не знал, что в городе есть такая лавочка, – неужели кто-то тут носит фраки? А может, Марта ее выдумала? Может ли тульпа создать тульпу?

Вернувшаяся со стопкой одежды женщина жестом пригласила меня в примерочную. Вышел оттуда я аристократом конца девятнадцатого века: серый сюртучный костюм-тройка, белоснежная рубашка со стоячим воротником, лаковые штиблеты и затейливый шейный платок, который я вынес в руках, потому что понятия не имел, как его завязывать. Марты в помещении не было, а женщина указала мне на стоящий посредине стул. Я уселся, и она захлопотала над моими волосами. Казалось бы, что можно сделать с простой короткой стрижкой? Но несколько движений расческой, пара пшиков баллончика с лаком – и к человеку в зеркале хочется обращаться «сэр». Платок расположился на шее изящным узлом, а окончательно образ завершили короткий глянцевый цилиндр, белые тонкие перчатки и трость с собачьей головой. Я был уверен, что все это будет сидеть на мне как на корове седло, но из зеркала на меня смотрел настоящий лондонский денди.

– Как я тебе? – спросила сзади Марта.

– Шарман, мадемуазель! – сказал я искренне.

Марта оделась точно в стиль – утянутая корсетом тонкая талия над пышным колоколом юбки, вычурная шляпка с крошечной вуалеткой, оборки на рукавах, открытые плечи и глубокое, хорошо наполненное декольте, куда непроизвольно сползал взгляд. Выглядела сногсшибательно – есть какое-то особое очарование в том, родившемся на смене веков, модерне.

Она подошла и стала рядом перед зеркалом, положив обвитую браслетом-змейкой руку мне на сгиб локтя. Мы выглядели идеальной парой, как в историческом кино.

– Пойдем?

– Прямо вот так?

– А почему нет?

Я подумал, что на улицах города можно встретить личности и постраннее, так что действительно – почему бы и нет?

Я порывался заплатить, но Марта решительно сказала: «Деньги тут не нужны, поверь», – и я поверил. Это ее бенефис, так что пусть ведет партию, а я буду, по возможности, оттенять ее совершенство.

Марта накинула на открытые плечи тончайшую шаль, я предложил ей согнутую в локте руку, она, кивнув, приняла ее – и мы пошли. Мы неторопливо прогуливались в сторону городского театра, где уже собирались гости, и на нас, конечно, пялились – но без особого удивления. Я старался нести трость так, чтобы не врезать себе по ноге – она оказалась увесистой. На кой черт тогда все таскали эти палки? Лично мне она только мешала. К счастью, ее, вместе со шляпой и перчатками, принял на входе поклонившийся привратник, одетый в ярко-голубую, отделанную белым кружевом ливрею.

– Я смотрю, тут все серьезно! – прошептал я Марте, когда, приняв глянцевую с золотым обрезом карточку приглашения, он громко объявил:

– Господин Антон Эшерский со спутницей!

– А ты как думал! – прошептала она мне в ответ, важно кивая другим гостям.

Бал еще не начался, но народу в большом фойе старинного театра уже хватало. Одетые разнообразно, ярко и причудливо люди передвигались по освещенному залу, здоровались, раскланивались, собирались группками и снова разбегались в непрерывном броуновском движении. Накрахмаленные официанты скользили между ними с подносами, полными бокалов.

– Не ожидал от провинции такой роскоши, – удивленно сказал я Марте. – Прямо какой-то пир во время чумы.

– Антон, – ответила она со смешком, – ты вообще удивительно мало понял про Стрежев.

Гости серьезно отнеслись к костюмированности бала – мимо нас дефилировали фрачные мужчины и их женщины в кружевах и перьях. Проходили восточные псевдопадишахи, наряженные главными евнухами, – в шитых золотом шальварах и атласных фесках, сопровождаемые голопузыми одалисками в шелковых панталонах и тюлевых занавесках. Роскошный боярин с накладной, не в тон волосам, бородой вел под руку дебелую барыню в вышитом летнике и жемчужном кокошнике. Семенили на высоких платформах гэта какой-то калмык, косплеящий японца времен сегуната, и его узкоглазая круглолицая девушка в белоснежном, но почему-то мужском кимоно. Было пестро, суетно, и я никого не знал. Стрежев – маленький город, но здесь собрался совершенно не мой круг общения. Чем дальше, тем больше мне казалось, что мое приглашение на этот карнавал ошибочно, но встречные раскланивались со мной как ни в чем не бывало, и выгонять нас вроде никто не спешил.

– Шампанского? – предложил я своей спутнице.

– Пожалуй, – согласилась она.

Я перехватил официанта и снял с подноса два бокала. Не очень люблю газировку, но на трезвую голову все это смотрелось уж слишком причудливо.

Первым встреченным знакомым оказался Кеширский. Он окинул нас с Мартой одобрительным взглядом, сказал мне тихо: «Надо же, Антоша, а у тебя есть вкус!» – и, раскланявшись, ускользнул, оставив меня в состоянии тяжкого недоумения: мой начальник был одет ровно так же, каким я видел его когда-то во сне. Голубой кафтан с алыми крупными пуговицами, свободные штаны из синего шелка над красными остроносыми сапогами, а главное – шутовской колпак с торчащими вверх лиловым, зеленым и синим хвостами, которые заканчивались серебристыми круглыми бубенчиками. От того Кеширского, который был во сне, он отличался только отсутствием бороды.

Народу все прибавлялось. Вскоре я увидел одетую, как парижская лоретка, Крыскину, возле подола которой вышагивал наряженный пажом карлик. Перо на его берете колыхалось на уровне талии спутницы, но это его ничуть не смущало. Он мне ехидно подмигнул, хотя сама Крыскина сделала вид, что мы незнакомы. Проходящий мимо Чумной Доктор кивнул мне птичьим клювом и поздоровался – по голосу я опознал главврача Шалого, а профессор Маракс щеголял колпаком в звездах и лиловой мантией звездочета.

В углу зала я увидел Павлика, одетого в мундир английских колониальных войск времен сипайского мятежа, а рядом с ним, в капоре и кружевном чепчике лондонской мещанки, была…

– Анюта? Анюта, ты здесь?

Я рванулся к ним так, что на меня обернулись, но меня встретил холодный равнодушный взгляд синих глаз.

– Антон? – сказала она равнодушно-скучающе. – Чего тебе надо?

– Анюта, но как ты…

– Не надо сцен, Антон! – Анюта оперлась на руку гордо выпятившего портупейную грудь Павлика. – Я нашла настоящего мужчину, который действительно меня достоин. А ты – жалкое ничтожество, напыщенный балабол.

Павлик смотрел на меня свысока (с момента нашей последней встречи он, кажется, стал сантиметров на пять выше ростом) и торжествующе улыбался.

Я не мог понять, что происходит, – с Анютой было что-то сильно не так. Публичные сцены такого рода были для нее абсолютно недопустимой пошлостью. Она вела себя как… как Оленька какая-нибудь.

– Это тульпа, – прошептала мне на ухо догнавшая меня Марта.

Я присмотрелся – липнущая к Павлику девушка была Анютой, но грудь ее выросла на пару размеров, губы как будто подкачали силиконом, бедра раздались в ширину, а лицо стало пустым и глупым до отвращения. Воображение создателя подправило тульпу до Павликова идеала.

Ложная Анюта хихикала надо мной, но я ее уже не слушал.

– Мало ты на ее фотки дрочил? – Глаза мои начало заполнять безумие чистой ярости. – Надувную куклу из моей девушки сделал, извращенец?

– Что, обидно тебе, Антоха? – весело похохатывая, заявил Павлик. – Ничего личного, братан! Женщины – они завсегда знают, кто настоящий альфа-самец! Природу не обманешь! Скажи ему, Анька!

– Ты мой герой! – закатив глаза, пропищало это недоразумение. – А Антон – позорное чмо. Антон-гондон!

– Слыхал, Антоха? – откровенно ржал Павлик.

– Не надо, Антон, – Марта твердо взяла меня за локоть, чем, возможно, спасла этому уроду жизнь. – Не сейчас, не здесь.

Она твердо и решительно повлекла меня в сторону от этой парочки, вытащив в итоге на балкон. Я достал сигареты и нервно закурил, руки подрагивали от сдерживаемого бешенства.

– Зачем? – спросил я в пространство. – Неужели он настолько был в нее влюблен?

– Нет, – покачала головой Марта, – он настолько хотел унизить тебя. Ему не нужна эта девушка – ему нужна вот такая победа над тобой. В меру его фантазии и воображения.

– Какая мерзость… – Мне было нехорошо от увиденного. – Он как будто… Не знаю… Это почти изнасилование.

– Скорее, ближе к онанизму, – пожала плечами Марта. – Просто воображаемый объект обрел материальность. Это не твоя девушка, понимаешь? Это его влажные фантазии о половом доминировании.

Я промолчал – мне все еще хотелось бить Павлика головой о стену, пока не полетят брызги, но я понимал, что Марта права, – не здесь и не сейчас.

– Внимание, внимание! – донесся из зала усиленный микрофоном голос Славика. – Дорогие гости, мы начинаем!

Беспорядочное движение людей обрело центр кристаллизации – все направились к возвышению, ставшему импровизированной сценой. На него неторопливо поднялся Губернатор. Он тоже был костюмирован: белый атласный терлик с богатой опушкой и петлицами из золотых шнуров, из-под которого виднелся шитый серебром и жемчугом воротник-козырь, белая мурмолка, сафьянные красные сапоги, драгоценный пояс с камнями и массивная антикварная золотая цепь на груди. «Воевода» – вспомнил я его прозвище «среди своих». За ним поднялись и скромно встали поодаль Вассагов, одетый комиссаром ВЧК, в кожанке, галифе с лампасами и деревянной кобурой маузера, и генерал – в форме комдива РККА. В точности как в моем сне.

– Приветствую вас, жители Стрежева, – Губернатор говорил без микрофона, но его было отлично слышно даже в дальнем углу, где стояли мы. – Я собрал вас здесь сегодня, чтобы сказать несколько важных слов. Это не займет много времени, и вскоре вы сможете вернуться к напиткам, еде и танцам.

В зале кто-то захлопал, аплодисменты подхватили, и Губернатору пришлось подождать, пока публика успокоится.

– Вы знаете, что город переживает нелегкое время – настолько нелегкое, что его даже трудно назвать временем. Вы – ближний круг, наша опора – прекрасно справляетесь, спасибо вам. Если бы не вы, нам, городской администрации, было бы намного сложнее…

На этот раз хлопали дольше, некоторые поднимали бокалы, приветствуя начальственный комплимент.

– Многие из вас вполне адаптировались к ситуации и даже получают от нее удовольствие. И я знаю, – губернатор отчетливо выделил это слово голосом, – что есть среди вас те, кто не хочет возвращения в обыденность.

Я поискал глазами Дидлова, но то ли его не было, то ли я его не узнал – часть гостей были не только в карнавальных костюмах, но и в масках.

– Тем не менее, – продолжил Губернатор, – администрация города и я лично счастливы сообщить вам, что кризис практически разрешен и вскоре город вернется к нормальной жизни. Именно этому посвящен наш сегодняшний праздник! Ешьте, пейте, веселитесь – пусть этот сложный период запомнится вам как праздник, ведь совсем скоро он закончится.

Зал наполнился приветственным шумом и звоном бокалов, раздались отдельные крики «Слава воеводе!».

Губернатор переждал шум, потом поднял руку, призывая к тишине. Зал затих.

– Я хочу сейчас попросить вас оказать честь и поприветствовать тех, кому мы обязаны спасением города. Распорядитесь, Вячеслав.

На край сцены выскочил Славик – он был одет в простой костюм-тройку, без всякого маскарада.

– Итак, господа, приветствуем! – закричал он в микрофон. – Наш главный ученый – Сергей Давидович Маракс! Именно его исследования помогли определить причину текущего кризиса!

На сцену поднялся, раскланиваясь, наряженный звездочетом профессор.

– Александр Анатольевич Вассагов, руководитель городского Управления безопасности – именно его ведомство сумело вычислить виновников. Родина слышит, Родина знает!

Безопасник сделал шаг вперед и коротко поклонился.

– Антон Эшерский, наш знаменитый радиодиджей! Вы все, несомненно, знаете его голос, пора поприветствовать его лично! Антон, прошу на сцену!

Я застыл в недоумении – это что, шутка? Славик не протрезвел до сих пор? Вокруг меня началось движение – люди поворачивались ко мне, смотрели на меня ожидающе, расступались, образуя живой коридор до сцены.

– Антоша, дружок, не тормози, люди ждут! – зашептал откуда-то сзади голос Кешью.

Я, не очень понимая, что, собственно, происходит, подошел к сцене и поднялся на ее небольшое, в три ступеньки, возвышение. Теперь на меня смотрел весь зал.

– Вы все знаете Антона как остроумного диджея, который не полезет за словом в карман, – продолжал вещать Славик. – Но вы не знаете, что именно ему принадлежит ключевая роль в спасении Стрежева! Именно Антону предстоит финальное действие в этой затянувшейся драме. Это нелегкое решение, настоящий, с большой буквы Поступок, и я призываю вас – попросите его не медлить!

– Просим, Антон! – крикнул кто-то внизу. – Просим, просим! Давай, Антон, жги! Вперед, Антон! Мы верим в тебя!

Я был в полном шоке, и единственная мысль, которая крутилась в моей голове: «Ну ты, Славик, и сука… Тоже мне друг…»

– Про-сим, про-сим, про-сим! – скандировал зал, как будто я должен был показать сальто-мортале на бис. Перед глазами все плыло, мне казалось, что снизу на меня смотрят какие-то кабаньи хари и что если меня сбросить со сцены, то они накинутся и станут жрать, как чертовы зомби из дешевого ужастика.

– Спасибо, Антон, за ваше мужество! – Подскочивший Славик схватил меня за руку, демонстративно пожал ее и начал деликатно подталкивать к выходу. – Поблагодарим Антона за его гражданскую сознательность, и на этом торжественная часть объявляется оконченной! Впереди буфет и танцы! Ура!

– Ура, ура! – закричали в зале, и толпа потекла к открывшимся дверям, откуда полилась музыка и донеслись аппетитные запахи.

– Ну вот видишь, совсем и не страшно, – зачем-то сказал Славик, сводя меня вниз по ступенькам. – Отдохни, выпей, потанцуй…

Я был совершенно оглушен произошедшим и даже в глаз ему не дал, хотя, наверное, стоило. Но Славик почти сразу же куда-то исчез, а меня подхватил и повлек к балкону Маракс.

– Антон, я вижу, это стало для вас неожиданностью, но поймите, это вынужденная мера…

– Какого хрена, проф? – спросил я его растерянно. – Что это было, вообще?

– Антон, город гибнет!

– Да ладно… – отмахнулся я.

– Мы фиксируем изменения базовых физических констант вплоть до гравитационной постоянной. Они пока невелики, но это означает, что наша реальность начала стремительно деградировать. Теперь возможно все что угодно – электричество перестанет нагревать проводник, вода перестанет закипать при ста градусах, кислород перестанет окислять…

– Да-да, я понял, всем жопа. Но… при чем тут я, проф?!

– Вы должны немедленно вернуть вашу девушку в нашу область пространства-времени.

– Чтобы они ее убили?

– Ритуал необязательно будет летален… – отвел глаза профессор.

– Ритуал? Вы профессор или шаман? – заорал я на него. – Вы ее что, в жертву принести решили?

– Антон, Антон, не горячитесь! – успокаивал меня Маракс. – Не в терминах дело. Ну, назовите это психологическим стресс-шоком с целью выведения из замкнутой петли отрицания реальности. Так лучше?

– Ни хрена не лучше.

– Антон, от вас требуется одно – вытащить ее оттуда, где она есть. Доверьтесь нам – мы сделаем все возможное, чтобы ваша девушка уцелела…

Я ему не верил. Может, он и лучший ученый на свете, но врать у него выходило препаршиво. Я отчетливо видел, что вот так же, неловко глядя в сторону и чуть вниз, он извинится потом: «Мы сделали все, что могли, но…»

– Проф, я все равно не знаю, как это сделать.

– Антон, вам достаточно просто всерьез этого захотеть. Для того и задумано все это шоу… – Он махнул рукой в сторону сцены. – Вас будут мотивировать всеми доступными способами, чтобы вы захотели этого достаточно сильно.

Я понял, что он хотел сказать, – власти предержащие гуманно начали с пряников, но у них есть и другие аргументы.

– Спасибо за откровенность, проф, я вас понял.

– Не за что, Антон. Ваша дама ждет вас. Танцуйте, пейте, веселитесь. И помните – когда бал кончится, город будет ждать от вас решения. И отказа он больше не примет.

Глава 25

Killing machine

Больше всего мне хотелось сбежать (чуть больше, чем кого-нибудь убить), но я взял себя в руки и успокоился. Когда от тебя ждут эмоциональных реакций, сделай вид, что тебе все равно. Пусть теперь они напрягаются.

Я прогуливался по залу, раскланивался с гостями, принимал поздравления и уверения в полной поддержке от совершенно незнакомых и, по большей части, довольно неприятных на вид людей. Выпил пару бокалов шампанского, съел пяток канапешек и даже протанцевал медленный танец, вдыхая сладкую горечь волос Марты. Поддержал социальные ритуалы.

Славик меня тщательно избегал, следя, чтобы между нами было как минимум ползала расстояния. Вассагов и прочие пообщаться не соизволили. Видимо, считали, что сказано достаточно. Впрочем, я был с ними согласен – обсуждать больше нечего. Вокруг шумел бал, люди танцевали, пили, ели, общались и, кажется, были всем довольны. В зале царило настроение «Ну наконец-то!», как будто на календаре последний день зимы, и завтра весна, и перезимовали, и вот это все. И самое печальное, что все эти ожидания были направлены на меня, а я понятия не имел, что с этим делать. Анюту я им не отдам. Она – единственное, что для меня ценно в этом городе, без нее пусть он проваливается туда, куда ему предназначено.

Когда гости начали разъезжаться и мероприятие стало прилично покинуть, не делая из этого демарша, я потерял из вида Марту. Вот только что она была рядом – и пропала. Я занервничал – мне пришло в голову, что ее вполне могут попробовать использовать как дополнительный рычаг давления. Между нами ничего нет, но кто-то вполне мог решить, что есть.

Обнаружил ее сидящей на подоконнике в углу. В глазах блестели слезы, губы дрожали, рядом стоял пустой бокал.

– Что случилось?

– Ничего неожиданного, – ответила она, – просто это очень унизительно и обидно.

Марта показала рукой, я присмотрелся, увидел среди танцующих пар Мартына и… Я глазам не поверил – он, вольно расположив руки ниже ее талии, вел в танце Оленьку!

– Странный выбор, – согласился я, – но почему ты так расстроилась? Какая тебе разница, с кем он спит?

– Да плевать мне, – зло сказала Марта, – он постоянно кого-то валяет по койкам в «Поручике»… Но сегодня он велел мне убираться. У него, мол, теперь личная жизнь, я ему мешаю и должна валить на все четыре стороны.

– Вот скотина, – посочувствовал я. – Так, может, и хрен с ним?

– Понимаешь, мне тупо некуда идти. Мне негде жить. У меня нет денег, все гонорары получал он. У меня даже документов нет. Я вообще никто, меня не бывает…

Она подняла руки и внимательно посмотрела на них:

– Как скоро меня теперь не станет?

– Подожди здесь, – сказал я.

Очередной танец закончился, и я подошел к счастливой паре:

– Привет, Мартын, привет, Оленька. Вижу, мадам, вы вполне утешились?

– Ах, Антон, Мартын такой замечательный! Он такой творческий, такой глубокий человек! Настоящий талант!

– Мартын, можно тебя на минуточку? Оленька, простите, я ненадолго уведу вашего кавалера.

Мы отошли в сторону, и я спросил прямо:

– Ты чего сестру выгнал?

– Бля, Антон, – Мартын был сильно пьян и говорил нечетко. – Достало с этой занудой нянчиться! Вечно пилит – и пью, мол, много, и играю не так… Пусть сама попробует, дура!

Странно было видеть такого Мартына – романтический образ грустного интеллигентного музыканта сползал с него, как шкура с линяющей змеи. И то, что появлялось из-под нее, мне совсем не нравилось. Ох, Мартын, не лучшую ли часть души ты отрезал, создав себе тульпу?

– Пошли ко мне, – решительно сказал я, вернувшись, – я не самый удобный сосед, но не на лавочке же в парке тебе ночевать. Потом придумаем что-нибудь.

Глупо оправдываться, но я правда ничего такого не имел в виду. Я постелил Марте на кухонном диванчике – хотел себе, но она категорически отказалась выживать меня с кровати. Мы попили чай, поболтали о пустяках, стараясь не затрагивать актуальный для обоих вопрос «Как жить дальше?», я ушел в комнату…

– Не могу развязать эту дурацкую штуку!

Корсетная шнуровка изящного исторического платья завязывается сзади. Но оно вовсе не обязано сразу падать к ногам, оставляя меня уткнувшимся носом в символические трусики дамы. Это какое-то женское колдунство.

– Так надо, замолчи, – прошептала она в ответ на мои так и не высказанные возражения.

Ее кожа пахла горьким и сладким, и она была совсем настоящей.

Мне приснилась Анюта, сидящая в кафе с нетбуком, и девочка, сидящая на ковре с тетрадкой. Они безостановочно писали, и хотя я не видел, что именно, но знал, что

каждый их палиндром – палиндром Морзе, крик о помощи. В этот момент я почти понял, как они связаны, но гораздо важнее было другое.

– Я ошибался, – сказал я Марте, проснувшись, – это не убежище, это персональный ад.

– Ты понял, – ответила она.

– Ее надо вытаскивать. И пусть попробуют отнять!

Я полностью вытащил нижний ящик шкафа и достал из ниши под ним завернутый в тряпку пистолет. Кобуры к нему не было, пришлось засунуть в поясную сумку. Здоровенная тяжелая хрень. Марта никак это не комментировала. Она натянула на себя мои шорты и надела мою рубашку. Шорты опасно натянулись на бедрах, рубашка оказалась велика, но ей парадоксально шло.

– Ты со мной?

– Конечно, – ответила она просто, – без меня ты туда не попадешь.

Окинув взглядом туфли на каблуках, она решительно отпихнула их ногой и вышла за дверь босиком.

Я ожидал, что за мной будут следить, – вряд ли Вассагов и его присные оставят меня без контроля, – но на улице никого не было. Вообще никого. Мы шли по совершенно пустому городу, безлюдному настолько, что мне начало казаться, что я все еще сплю и вижу сон. Вокруг все застыло в какой-то неестественной неподвижности – не дул ветер, не качались деревья, не летали птицы и не бегали кошки. Стояла удивительная тишина, только где-то играло – или чудилось мне – радио.

…I could have been a killer, ha-ha-ha-ha

I could have been a killer, ha-ha-ha-ha…[70]

– Где мы, Марта?

– Молчи, думай о девочке, – строго сказала она, – все время думай о ней, не отвлекайся.

Я стал вспоминать девочку. Плетенный из ниток браслет на руке. Полосатая футболка, босые пятки. Розовые резиночки на хвостиках. Забавно сопит, когда пишет.

Почему мне кажется, что я видел ее раньше? На кого она похожа? Я видел детские фото Анюты (никому не удается этого избежать при знакомстве с родителями), это не она. Интересно, сколько ей лет? Восемь? Десять? Я не разбираюсь в детях. Кто она? Как связана с Аней? Точнее, нет – почему с Аней связана именно она? Что породило такую тульпу? Почему она сидит одна в пустой старой квартире и ждет того, кто никогда не приходит? Потому что так же сидит и ждет погибшего отца сама Аня?

– Пришли, – сказала Марта. – Дальше сам, мне нельзя.

Я вошел в подъезд того самого дома. В той странной реальности, в которой мы сейчас пребывали, он выглядел иначе – почтовые ящики не были забиты бесплатными газетами, стены не были обклеены рекламой, а главное – дверь угловой квартиры не была заложена кирпичом. Обычная деревянная дверь, с пластмассовой единичкой, прибитой бронзовыми обойными гвоздиками к полотну.

Я нажал кнопку, и в полной тишине противно зазуммерил электромеханический звонок. За дверью быстро затопали маленькие пятки, клацнул английский замок – и на меня уставились снизу пронзительно-синие, с темным ободком глаза.

– Папа? – неуверенно спросила меня девочка. – Это ты?

– Э… – К такому вопросу я оказался не готов.

– Она сказала, что скоро придет папа и все будет хорошо.

– Ну… будет, наверное… А тебя как зовут?

– Никак. Она не успела дать мне имя.

Мы стояли на пороге, девочка смотрела на меня с надеждой и ожиданием, а меня наполняло мучительное ощущение, что если я сейчас задам правильный вопрос, то все решится. Мучительное – потому что ни черта в голову не приходило.

– Антон, быстрее, сюда! – закричала с улицы Марта.

– Я вернусь, – сказал я девочке, – дождись меня!

Выскочив из подъезда, я увидел свою рубашку, исчезающую за углом дома, и ринулся за ней.

– Они вошли туда, – сказала Марта.

Стеклянная дверь с картонкой «Аренда» была полуоткрыта, оттуда слышалась какая-то нездоровая возня, что-то гремело и падало, кто-то топал, сопел и матерился.

Я услышал полузадушенный женский крик, и в голове у меня как будто что-то с хрустом сломалось. Мне стало спокойно тем спокойствием, с которым, наверное, рулят к блокпосту на груженном тротилом пикапе.

…I could’ve, could’ve, could’ve, could’ve, could’ve, could’ve been

A killing, killing, killing, killing, killing machine…[71]

– Да заткните ей рот, придурки толстопузые! – скакал вокруг разрисованного стола карлик.

Толстый бородач в балахоне запихивал в рот Анюте какую-то тряпку, она мотала головой, не давалась, и он ударил ее кулаком по лбу. Голова мотнулась, ударилась о столешницу, и девушка, закатив глаза, отрубилась.

– Что ты наделал, дебил? – завизжал карлик. – Она должна быть в сознании! До самого конца! Иначе не сработает!

– Можно трахнуть эту девку? Это ее взбодрит…

Под балахоном бородач был вдоль и поперек перепоясан кожаными ремнями, из-под огромного пуза задорно торчал член. В него я и выстрелил первым. Пистолет подпрыгнул, чуть не прилетев мне стволом в нос, и я перехватил его двумя руками. Так дело пошло лучше.

– Не надо, не надо… – верещал карлик, но я молча навел на него ствол и нажал курок. Я уже приспособился к могучей отдаче и наверняка попал бы даже в такую мелкую мишень, но пистолет только сухо щелкнул. Говно из меня киллер – расстрелял обойму, и теперь пистолетом только кидаться. Помещение бывшего ателье напоминало бойню, в воздухе висел пороховой дым, по полу текла кровь. Я вспомнил, что уже видел эту картинку, но мне было все равно.

– Антон, ты все неправильно понял, – карлик отступал к стене, – это для…

– Да похуй, – сказал я коротко.

Я пошел к нему, зная, что и без пистолета прекрасно справлюсь.

Аполлион выхватил слишком большой для такого недомерка нож, метнулся к столу и приставил его кончиком к шее потерявшей сознание девушки. Для этого ему пришлось встать на цыпочки и изо всех сил вытянуть руку. Это выглядело бы смешно, но не сейчас.

– Клянусь, я ее прирежу!

Я только головой покачал. Во мне не осталось никаких эмоций, я как будто смотрел на все сквозь толстое стекло, в ушах звенело. Я не собирался вести переговоры, и карлик это понял.

– Ну и дурак, – сказал он неожиданно спокойно. – Ведь она могла бы выжить.

Он подпрыгнул и воткнул нож.

Лезвие глухо ударилось в дерево. Анюты на столе не было.

Я торопливо сделал шаг вперед, заслоняя сидящему на столешнице ребенку обзор. Незачем ей смотреть на то, что я тут устроил. Карлик проворно отскочил назад и застыл в углу уродливой горгульей, сверкая из темноты злыми глазками.

– Она осталась там, ждать папу, – сказала девочка.

– Вот оно, значит, как, – сказал из своего угла Адимус, – какой интересный расклад…

Голос его был спокойным и даже немного торжествующим – он хорошо разбирался в людях и понимал, что при ребенке я ему ничего не сделаю.

– Ты мой папа? – робко спросила она снова.

– Сошлось! Все сошлось! – захохотал карлик. – Ну конечно!

Я покосился на него в недоумении.

– Да, девочка, это твой папа! – закричал он. – Конечно же, это твой папа! Как я сразу не понял?

– Ты что несешь… – начал я угрожающе, но тут за окнами мигнул и погас свет нашего безумного неба.

Стало темно.

– Папа! Наконец-то ты пришел… – Девочка уткнулась лицом мне в грудь и изо всех сил обхватила руками.

Я растерянно прижал ее к себе и огляделся – в слабом лунном свете, проникающем сквозь грязные окна, заброшенное ателье было пусто. Никаких тел и луж крови, никаких гильз и порохового смрада – слабо пахло пылью и плесенью. Я аккуратно, стараясь не беспокоить прижавшегося ко мне ребенка, вытащил из кармана телефон – на зажегшемся экране было две минуты первого. Четырнадцатого числа месяца июля.

Эпилог

– Доброе утро! С вами «Радио Морзе» и Антон Эшерский! Сегодня шестнадцатое июля, это День вкусной еды, День рисования на асфальте и, заодно, День беспричинности. Если у вас все «просто так сложилось», «ну, вот так вышло» и «я ничего не делал, оно само» – поздравляю, это ваш праздник! Иногда действительно все происходит само по себе, а мы только смотрим и удивляемся. Но помните – незнание механизмов мироздания не освобождает от ответственности!

На этом я прощаюсь с вами и передаю микрофон Евгению Продулову, отныне он тут главный! Не скучайте, жители Стрежева, слушайте музыку на «Радио Морзе»!

…Он мог бы спалить этот город,

Но города, в сущности, не-е-ет… —

блеял в эфире БГ.

Я выключил микрофон, снял наушники, положил их на пульт и вышел в аппаратную, где Чото развлекал синеглазую девочку с хвостиками. Он делал суровое пафосное лицо, напрягал воображаемые мускулы и героически повергал невидимого противника. Она весело смеялась его гримасам.

– Все, Женя, теперь это твое хозяйство, – сказал я, убирая в рюкзак любимую кружку.

– Женя? Не Чото? – поразился он.

– Ты вырос из этого прозвища, коллега. И не стесняйся сказать Кешью, чтобы он поднял тебе зарплату, а то он сделает вид, что и так сойдет.

– Пап, он так смешно тебя изображает! – сказала белобрысая, хихикая в кулачок.

– Меня?

Женя смутился, но я только рукой махнул. Какая теперь разница. Пусть развлекается.

– Уезжаешь? – спросил он.

– Меня тут больше ничто не держит.

* * *

Забывающий свой бесконечный день город стал мне невыносим. Я бы уехал сразу, но пару дел надо было закончить.

На похоронах Сергея и Елены Трубных стояла, опираясь на локоть Павлика, одетая в траур Анюта. Лицо ее было горестным, но пустым. Героический имидж с городского сисадмина быстро линял, он был растерян и, кажется, плохо понимал, что делает здесь и почему эта женщина рядом. С моим отбытием существование тульпы окончательно станет бессмысленным. Я бросил комок сухой земли на крышку гроба и мысленно попросил прощения, что не сберег. Надеюсь, где-то там, в бесконечном никогда, синеглазая девушка с красным нетбуком, сидящая в пустой квартире из своего детства, дождалась родителей.

Над общей могилой завел положенный речитатив суровый священник с перекошенным от застарелого шрама лицом, и я начал пробираться к выходу.

– Это не твоя вина, – сказала мне Марта, – что она замкнула город в петлю. И не твоя вина, что так все кончилось.

Да черта с два не моя. Я мог бы быть немножко меньше мудаком.

– Настя, – сказал я той ночью, глядя в синие, совершенно Анютины, глаза ребенка.

Я придумал это имя на случай, если мы с ней поженимся и заведем детей. Не пропадать же ему теперь?

– Очень трогательно, – мрачно сказал карлик. – Так я пойду? Ты не будешь меня душить, или топтать, или что ты там собирался делать только что?

– Ничего не хочешь объяснить?

– Нет.

– А придется. Кто она?

– Твоя дочь. Она дождалась отца, которого не дождалась ее мать, круг замкнулся, все закончилось. Всем спасибо, все свободны. Так я пошел?

– Ее мать?

– Ты тупой?

– Я еще могу передумать насчет «душить и топтать».

– Тупой, – констатировал карлик. – Это твоя дочь от Анны Трубной. Девушка – сюрприз! – была от тебя беременна. Но эта сумасшедшая истеричка…

– А в глаз?

– Эта трепетная нежная душа, – поправился Адимус, – не хотела детей от мудака и как раз тринадцатого сделала аборт. Ночь, отчаяние, гормональный срыв, известие о смерти родителей… Хлоп – и имеем то, что имеем. Проклятый город. В любом другом месте она бы просто повесилась, не доставляя хлопот никому, кроме патологоанатома.

Карлик осторожно, бочком вдоль стены, направился к выходу. Я его не останавливал. Мне было о чем подумать.

* * *

– Вы, как всегда, сделали все по-своему, Антон, – пожурил меня Вассагов. – И что в результате? Драма, жертвы, лишние проблемы вам и мне.

– Какие еще жертвы? – сделал стеклянные глаза я. – Не понимаю, о чем вы!

– Да-да, разумеется. Не понимаете.

Он вздохнул и раскрыл ноутбук – беспощадная цифровая реальность стремительно заполняла возникший было информационный вакуум.

– Будем считать, что у меня нет к вам претензий, – признал он, выдержав тревожную паузу. – Почти все, что вы испортили, можно исправить. Кроме вашей жизни, но это не мои проблемы.

– Я могу уехать? Меня не станут искать с милицией и собаками?

– Что случилось в Стрежеве – остается в нем. У нас, как вы наверняка заметили, есть некоторые местные традиции, и мы их ценим. Это одна из них. Если вы покинете город – считайте, что вас тут не было. Это будет лучше в первую очередь для вас.

– Если покину? – напрягся я.

– Одно условие. Несложное.

– Я заранее боюсь…

– Вы заберете это с собой, – он выделил «это» голосом так, как будто я ему на стол насрал.

– А если нет?

– Антон, – укоризненно сказал Вассагов, – не усложняйте, пожалуйста. Я понимаю, что вы не готовы стать отцом, что для вашего поколения дети – обуза, что ее происхождение вас пугает и так далее. Однако я вынужден настаивать. Ее не должно быть здесь. Ее мать много значила для города – к сожалению, мы слишком поздно это поняли, – и дочь может оказаться причиной еще одного кризиса.

– Черт с вами, – согласился я. – Она же не исчезнет, как только я перестану на нее смотреть, и не вопьется мне ночью клыками в глотку?

– Нет, она не исчезнет, стоит вам отвернуться, – терпеливо объяснял мне профессор Маракс, – и она не чудовище, которое ночью вцепится вам в горло. По всем тестам это самая обычная десятилетняя девочка. Нормальный здоровый ребенок, развитие соответствует возрастным нормам. Кстати, генетический тест показал, что она ваша дочь во всех смыслах…

«Во всех смыслах дочь», не обращая на нас никакого внимания, болтала ногами, сидя на лабораторном столе, и гоняла шарики на планшете профессора.

– Не рановато мне иметь десятилетнюю дочь? – спросил я, со сложными чувствами глядя на курносое белокурое существо.

– Ранний ребенок, бывает. Кто из нас достаточно осторожен в… сколько там выходит? В семнадцать лет.

– Издеваетесь?

– Чуть-чуть, – признался профессор, – скорее иронизирую.

– И что мне с ней делать?

– Накормить мороженым, – сказала девочка, отложив планшет. – Я не плакала, когда брали кровь. Ты обещал!

– Ты храбрая девочка.

– Ты удивишься насколько. Папа.

* * *

– Я говорила, что обращусь с просьбой? – напомнила Марта.

– Да, – сказал я, неловко пытаясь расчесать белобрысые лохмы на голове своей внезапной дочери. – Конечно. Валяй.

– Дай сюда, – Марта отобрала у меня расческу, и дело сразу пошло быстрее. – Я прошу взять меня с собой.

– Куда? – Я не удивился, ожидал чего-то в этом роде.

– Отсюда. Город не хочет отпускать меня. Что случилось в Стрежеве – должно остаться в нем. Но ты сможешь.

Честно говоря, я не чувствовал себя ей обязанным. Во всяком случае – настолько. Не так уж она мне и помогла. Нас ничего не связывало, и мне с ней было неловко и странно. Красивая женщина, но не мой типаж.

– Понимаешь, Мартын уже начал забывать, что у него то ли есть, то ли была, то ли не было сестры… Не хочу проверять, что случается с брошенными тульпами.

И все же… Не могу отказать. Не по-пацански это.

– Как я и говорила, ты можешь просто сказать мне «нет».

– Да. Я помогу тебе.

Одну женщину угробил, может, хоть другую спасу?

– Ты будешь моей мамой? – спросила ее Настя.

– Если твой папа захочет.

– Папа пока не знает, – сказал я честно. – Временно исполняющей обязанности пойдешь? Мне понадобится помощь. Я слишком многого не знаю о тульпах…

– Поверь, – рассмеялась Марта, – о десятилетних девочках ты не знаешь гораздо больше!

* * *

– Опять нажрался? – нудела недовольная женщина, проходя мимо веранды открытого кафе. Мы с Мартой невольно переглянулись. Настя была слишком увлечена мороженым.

– И ничего не нажрался! Две кружки пива с друзьями!

– И друзья твои такие же…

– На свои пью! – гордо отвечал мужичок. – И вообще, суббота сегодня.

– Неужели непременно надо пить, Сеня?

– Что ты от меня хочешь? – начал закипать тот. – Повесил я твою полку, имею право расслабиться! Мало тебе было…

– Ладно, ладно, не буду больше, прости, – примирительно сказала женщина. – Я же беспокоюсь за тебя…

– Беспокоится она, – бурчал, удаляясь, Сеня. – Делать тебе больше нечего…

Обернувшись, он внезапно подмигнул нам с Мартой и приобнял жену за плечи.

Я помахал ему рукой.

В ракушке летней сцены парка играл Менделев. Он был слегка нетрезв и чуть небрежен, но все-таки чертовски хорош. На лавочке первого ряда сидела, пялясь на него коровьими влюбленными глазами, Оленька. Удивительно, но, кажется, они хорошая пара. Взаимодополняющая. Я покосился на Марту – она смотрела на Мартына со странным выражением лица, иногда почти незаметно морщась, если исполнение было несовершенным.

– Может, пойдем? – спросил я осторожно. – Настя устала.

– Знаешь, ничего к нему не чувствую, – ответила она, – как будто просто знакомый лабух, чужой человек. Я думала, будет тяжелее.

– Да и черт с ним.

* * *

Вещей у нас было совсем немного, багажник заполнился едва ли наполовину.

– На вот, подарок тебе. Пригодится, – буркнул, пряча глаза, Славик, – извини, если что.

Он притащил замотанное в полиэтиленовую пленку автомобильное детское кресло и теперь сосредоточенно обрывал с него упаковку.

– Знаешь, Антон, – сказал он задумчиво, – люди влюбляются, женятся, трахаются, чтобы в итоге завести детей. Поздравляю, ты сэкономил кучу времени…

Неловко пристроив кресло на заднем сиденье, он пожал мне руку и откланялся. На Марту он старался при этом не смотреть – видимо, до сих пор робел.

– Уезжаете, Антон?

Вассагов, как и подобает бойцу невидимого фронта, появился внезапно.

– Да вот, пора…

– Чем заняться планируете?

– Вернусь в журналистику, – пожал плечами я, – или на радио устроюсь, опыт есть.

Я вообще не задумывался пока о будущем.

– Паспорт дайте, пожалуйста.

Я не без колебаний дал ему паспорт, Вассагов, не глядя, протянул его назад, отдав неприметному человеку в сером костюме.

– Бумаги! – коротко приказал он. Тот подал папку.

Александр Анатольевич раскрыл ее и протянул мне пластиковый файлик:

– Так, тут у нас… Анастасия Антоновна Эшерская… Проверьте, все ли верно.

У меня в руках было свидетельство о рождении, школьная выписка, медицинская карта, справки о прививках, свидетельство об установлении отцовства, еще какие-то бумажки с печатями – все то, что делает человека реально существующим, даже если он – материализованная больным разумом тульпа нерожденного ребенка. В графе «мать» везде стоял прочерк.

– Так бывает? – поразился я.

– Еще и не так бывает – вздохнул Вассагов. – Анна Трубная, невеста Павла Ряпчикова, как вы знаете, остается проживать в Стрежеве, и, разумеется, никаких детей у нее нет. Кроме того, такую взрослую девочку ей бы пришлось рожать в тринадцать. Будем считать, что вы нашли и официально удочерили биологическую дочь, о которой раньше не знали. Грехи беспутной юности и все такое. Немного похоже на индийское кино, но так даже лучше. Люди такое любят.

Теперь вы, – он протянул следующий файл Марте, – Марта Эшерская, урожденная Менделева. Вот ваши документы – паспорт, аттестат, диплом консерватории…

– Ну охренеть, – возмутился я, – без меня меня женили!

– Совет да любовь, – сухо сказал Вассагов.

– Но…

– Разведетесь потом, тоже мне проблема. Оформить удочерение десятилетней девочки на неженатого молодого мужчину нельзя. На семью – другое дело… Вот ваш паспорт.

Я пролистал документ – в нем уже стоял штамп о браке, зарегистрированном стрежевским ЗАГСом, и вписана дочь.

– Спасибо, наверное…

– Счастливого пути. И знаете что?

– Что?

– Не возвращайтесь сюда, пожалуйста.

– Ни за что!

Выехав за перечеркнутый знак «Стрежев», я остановил машину на мосту. Подошел к перилам и аккуратно выпустил из рук тяжелый пакет. Тщательно протертый от отпечатков военный сувенир, тихо булькнув, ушел в глубину. Все равно к нему больше нет патронов.

– Уезжаете?

Я, нервно вздрогнув, обернулся. Рыбак приветливо помахал мне трехпалой рукой.

У его ног стояло облезлое эмалированное ведро, в котором вяло шевелили жабрами несколько крупных карасей.

– Больше не отпускаешь? – спросил я зачем-то.

– Отпускаю. Езжай. Но помни: кто один раз попался – в том крючок уже навсегда…

…Hit the road Jack!

And don’t you come back no more,

no more, no more, no more…[72] —

прощалось со мной в приемнике «Радио Морзе».

И я решил последовать совету.

Примечания

1

Три слепые мышки, три слепые мышки,

Смотрите, как они бегут, смотрите, как они бегут…

2

Они все бегут за женой фермера,

Которая отрезала им хвостики разделочным ножом…

3

Вы когда-нибудь в жизни видели такое зрелище,

Как эти три слепые мышки?

4

Скоро будет Страшный суд…

5

Чисти свою винтовку, полируй сапоги,

Учись правильно козырять…

6

Чото – дрессированный зверек радиодиджея Раби Рэй Рана в компьютерной игре «Far Cry 4».

7

Это, внезапно, не тот, кто носит стринги, а журналист, не входящий в штат какого-либо издания.

8

Это не только эстрадный жанр, но и вид репортажа, когда ты светишь в камеру своей испуганной харей.

9

Заткнись! Моя очередь говорить! Заткнись!

10

Проект «Синяя книга» – систематические исследования сообщений о неопознанных летающих объектах, проводившиеся ВВС США в середине XX века.

11

«Джинса»: на журналистском сленге – скрытая реклама.

12

Харассмент – любое поведение мужчины, которое женщина решит считать оскорбительным. Например, не обращать на нее внимания – это харассмент игнорированием, а обращать – харассмент домогательством.

13

Мизогиния – крайне нелепое предположение, что женщины, возможно, являются женщинами.

14

Сексуальная объективация – возмутительное мужское предположение, что с данной женщиной теоретически возможен секс.

15

Caro Emerald – That Man.

16

Объехал весь мир, не зная языка,

Но это не требует объяснений.

Все, что мне надо понимать,

– ты ведешь грязные разговорчики…

Poison – Talk Dirty to Me.

17

Bots – Zeven dagen lang.

18

Мейм поцеловала чужака не из нашего города,

И этот поцелуй сжег Чикаго дотла,

Так что во всем виновата Мейм, ребята,

Валите все на Мейм!

Speakeasies’ Swing Band! – Put the Blame on Mame.

19

The Dead South – In Hell I’ll Be In Good Company.

20

К. Маркс.

21

Gogol Bordello – Sally.

22

О нет, началась культурная революция!

23

Cash you – можно с некоторой натяжкой перевести как «монетизировал тебя».

24

Заголовок, заставляющий вас по нему кликнуть, продавая пару минут вашей жизни за пару рекламных центов. Кликбейт должен классифицироваться по той же статье, что и «гоп-стоп», – когда-нибудь общество дорастет до понимания этого.

25

Тупой мудак (чечен.).

26

В рот тебе насру! (Чечен.).

27

Да насрать мне на тебя! (Чечен.).

28

Композитор, написавший музыку к фильму «Кин-дза-дза!».

29

Прекратите эту хрень!

Что ты несешь?

Прекратите эту хрень,

Бля, чувак, не надо!

Заканчивайте этот бред, и все будет хорошо!

Squirrel Nut Zippers – Put a Lid on it.

30

Ихтис (др. – греч. Ίχθύς – рыба) – древний акроним (монограмма) имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов: Ιησους Χριστός, Θεου Υιός, Σωτήρ (Иисус Христос Божий Сын Спаситель).

31

«И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Матф. 4:19).

32

Козьма Прутков.

33

«О времена! О нравы!» © Цицерон.

34

Конверсия рекламы – процент целевых действий потребителя. То есть, грубо говоря, сколько слушателей позвонят по телефону, который вкручивают в уши по радио.

35

Если хочешь быть победителем,

Принимай героин,

Нужен элемент трагедии,

Если хочешь волшебства.

Tiger Lillies – The Heroin.

36

Пурсон имеет в виду события русско-польской войны 1609–1618 гг.

37

Puppet – кукла-марионетка (англ.).

38

Cuculla – капюшон (лат.).

39

Κουκόλλιον (куколион) – колпак.

40

Pʷukʷol.

41

κυκλάς (куклас) – круглая, расположенная кругом.

42

Cakra.

43

Ну, я знаю, что вы получили ответы, которые мы все хотим знать. Big Bad Voodoo Daddy – Mr. Pinstripe Suit.

44

Основатель прелюбопытного диалектико-материалистического учения о социальной сущности человека.

45

Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert – из романа «Война и мир» Л. Н. Толстого.

46

БГ.

47

М. Щербаков, «Восточная».

48

Honoris causa – «ради почета», степень, присуждаемая без научных работ, чаще всего чтобы подлизаться к спонсору.

49

Его новый способ любви

Сделал меня его рабыней…

I’ve Found A New Baby – Squirrel Nut Zippers и многие другие.

50

Серия исследований, которые продемонстрировали власть конформизма в группах.

51

Респавн (респаун, respawn) – в компьютерных играх повторяющееся появление какого-либо объекта или персонажа игрового мира, происходящее в определенной точке.

52

«Кровь и имущество неверного являются дозволенными» – цитата из имамов, хотя Дидлов вряд ли в курсе. В Стрежеве беда с цитатами.

53

«Цыпленок жареный» – фольклорная песня времен Гражданской войны. Один из множества вариантов текста.

54

Я пристрелил шерифа, но не убивал его помощника…

55

Desert Eagle.

56

Рефлексы были сильнее меня,

И что должно было случиться, случилось.

57

Бабах – я выстрелил в тебя,

Бабах, ты упала на землю.

Бабах, какой ужасный звук!

Бабах, я застрелил тебя…

58

Red Hot Chili Peppers.

59

Я счастлива, я купаюсь в своих возможностях,

Пританцовывая, ловко двигаюсь по жизни,

Подойди и отпей моего желания

Благословенной счастливой подвижности.

60

Все неудачи в этом городе нашли меня

Никто не знает, как проблемы окружают меня…

The Speakeasy Three – When I Get Low, I Get Hig

61

По апокрифическому преданию, сотник Лонгин – воин, пронзивший копьем бок распятого Иисуса Христа. Его имя – склонение от слова λόγχη, «острие копья».

62

Иак. 1:13–14.

63

Смешайте три части выпивки

И две части смерти,

И в борьбе за спасение у вас,

Могу поспорить, будет преимущество…

The Speakeasies’ Swing Band! – Sinner’s Advice.

64

БГ.

65

Live fast, die young – «Живи быстро, умри молодым». Девиз контркультуры 60-х.

66

Эй, тупица, тебе не нужно ходить в школу,

Просто делай это с большой девочкой,

Что, как вино, с годами лучше.

Малышка, ты симпатичная,

Но ты не знаешь, как соблазнять, пока…

Patrizio Buanne – Mambo Italiano.

67

ППС – патрульно-постовая служба.

68

Тульпа – в мифологии воображаемый друг, материализованный до степени осязаемой галлюцинации.

69

Casus belli – юридический термин времен римского права: формальный повод для объявления войны.

70

Я мог бы быть киллером, ха-ха-ха…

The Tiger Lilies – Killer.

71

Я мог, мог, мог быть машиной убийства!

The Tiger Lilies – Killer.

72

Проваливай, Джек! Вали и не возвращайся! Sweet Sisters – Hit the road Jack.

Content

Павел Иевлев
Календарь Морзе

Глава 1 Паникерство праздношатающихся элементов

Глава 2 Форматы межкультурных диалогов

Глава 3 В бессмысленном круге общественных ритуалов

Глава 4 Контекстуальный дуализм социального мироустройства

Глава 5 Здоровье поголовья

Глава 6 Диспозиционные свойства декогерентности поляризованных фотонов

Глава 7 Прием граждан круглосуточно

Глава 8 Неотразимая привлекательность элито-солипсизма

Глава 9 То не тот енот

Глава 10 Блокчейн адюльтера в чате

Глава 11 Афтерпати с бугуртом

Глава 12 Кто к нам с мечом придет

Глава 13 Потертости на ткани бытия

Глава 14 Метаморфозы региональной политики

Глава 15 Жареный цыпленок и Король-Рыбак

Глава 16 Артефакты разного уровня материальности

Глава 17 «Кровь и имущество дозволены»

Глава 18 Коньячная неопределенность

Глава 19 Бог не искушается злом

Глава 20 Фейнмановские интегралы по траекториям во временно́й петле

Глава 21 Палиндром Морзе

Глава 22 Расстройство привычек и влечений неуточненное

Глава 23 Феномен тульпы

Глава 24 Я и бал

Глава 25 Killing machine

Эпилог

Примечания