Саба Тахир

Небо после бури

Всем детям войны, чьи истории никогда не будут рассказаны.

Моим детям – моему соколу и моему мечу.

Из всех миров, в которых я обитаю, ваш – прекраснее всех.

Часть I

Пробуждение

1: Князь Тьмы

Я пробудился в сияющем юном мире, когда люди умели охотиться, но не возделывать землю, сражаться камнем, но не знали стали. В том мире я чувствовал ароматы дождя и земли, и жизни. Я был полон надежд.

«Поднимайся, Возлюбленный».

Непостижимая моему разуму вечность говорила со мной сейчас. Это был голос отца, матери. Творца и разрушителя. Голос Маута, который есть сама Смерть.

«Восстань, дитя пламени. Воспари над землей, ибо дом твой ожидает тебя».

Хотел бы я никогда не познать привязанности к нему, моему дому. Хотел бы я не открыть в себе магии, не полюбить жену, не возжечь искры моих детей, не утешить ни одного призрака. Хотел бы я, чтобы Маут никогда не призвал меня.

* * *

– Мехерья.

Звук моего имени выдергивает меня из прошлого, возвращая на вершину залитого дождем холма в самом сердце страны Мореходов. Мой прежний дом – Земли Ожидания, известные людям как Сумеречный Лес. Я выстрою себе новый на костях моих врагов.

– Мехерья. – В глазах Амбер, красных, как киноварь, пылает пламя древнего гнева, и они слепят, точно солнце. – Мы ждем твоих приказаний. – В левой руке она сжимает глефу с раскаленным добела клинком.

– Есть донесения от гулей?

Ее рот кривится в гримасе.

– Они прочесали Дельфиниум, Антиум, даже Земли Ожидания. Но не смогли найти девчонку. Уже несколько недель никто не видел ни ее, ни Кровавого Сорокопута.

– Пусть гули отыщут в Маринне Дарина из Серры, – говорю я. – Он кует оружие для Книжников в порту Адисы. Рано или поздно сестра появится у него.

Амбер склоняет голову, и мы разглядываем деревню внизу – беспорядочное скопление каменных домишек. Их стены выстоят во время пожара, но не деревянные кровли. Деревня как две капли воды похожа на все прочие селения, которые мы сровняли с землей. За одним исключением. Это последнее сражение в нашей войне, наш «прощальный залп» по Маринну. А потом я отправлю Меченосцев на юг, где они присоединятся к основной армии Керис Витурии.

– Люди готовы к бою, Мехерья. – Свечение Амбер становится багрово-красным: наши союзники-Меченосцы вызывают у нее отвращение.

– Приказывай, – командую я. У меня за спиной мои сородичи один за другим превращаются из теней в языки пламени, и зарево освещает холодное небо.

По деревне разносится колокольный набат: часовой нас заметил и поднял тревогу. Ворота, наспех сооруженные после нападений на соседние общины, захлопываются, вспыхивают факелы, крики ужаса наполняют ночной воздух.

– Перекрыть все выходы, – говорю я Амбер. – Детей оставить в живых – пусть расскажут всем. Маро, ты справишься с этой задачей? – Огонек этого джинна еле мерцает, плечи узки и немощны. Но внешность его обманчива.

Маро кивает, увлекая за собой других. Пять огненных потоков, подобных тем, что извергают из себя молодые горы на юге, устремляются вниз. Пылающие реки обращают ворота в угли.

На подходе половина легиона Меченосцев. Деревня уже полыхает, мои сородичи отступают, и солдаты начинают резню. Пронзительные стоны немногих выживших скоро стихают. Вопли мертвых не смолкают еще долго.

Когда от мирной деревни остается усеянное трупами пепелище, Амбер находит меня. Подобно остальным, она почти обратилась в тень, лишь в глазах тлеют тусклые рыжие огоньки.

– Ветер попутный, – говорю я ей. – Вы быстро доберетесь домой.

– Мы хотели бы остаться с тобой, Мехерья, – возражает она. – Теперь мы сильны.

Тысячу лет я провел, терзаемый гневом и жаждой мести, думая: так будет всегда. И мне никогда не увидеть, как мой прекрасный народ носится по свету. И мне никогда не ощутить тепла их пламени.

Но время и терпение помогли мне воссоздать Звезду. Этим оружием Пророки пленили мой народ. Этим же оружием я их освободил. Сейчас сильнейшие из сильнейших собрались вокруг меня. И пусть их темница пала – я уничтожил каждое дерево, ставшее их тюрьмой, – когда они рядом, сердце мое все так же трепещет от ликования.

– Идите, – мягко говорю я. – Потому что скоро вы мне понадобитесь.

Оставшись один, я спускаюсь в деревню. Я следую по ее мощеным улицам, выискивая признаки жизни, но ничего не нахожу. В той давней войне с людьми Амбер лишилась родителей, детей и возлюбленного. Она беспощадна в своем гневе.

Порыв ветра приносит меня к южной стене. В воздухе висит смрад насилия, что творилось здесь. Но есть и какой-то еще запах.

Я слышу собственное шипение. Это запах человека, но этот человек связан с миром духов. Перед моим мысленным взором возникает лицо девушки. Лайя из Серры. Это может быть она.

Но почему она скрывается здесь, в деревне Мореходов?

Принять человеческий облик? Все же нет. Это так-то непросто, и без веской причины я не надеваю эту личину. Вместо этого я плотнее закутываюсь от дождя в плащ и следую за странным запахом. Он приводит меня к хижине, приютившейся у развалин каменной стены.

Гули, путаясь у меня под ногами, визжат от восторга. Они питаются болью, и сегодня им предстоит настоящее пиршество. Я расшвыриваю их и захожу в хибару один.

Традиционная лампа кочевников освещает помещение, в очаге весело трещит огонь, на сковороде дымятся обугленные остатки лепешки. На комоде – кувшин с зимними розами, на столе – запотевшая чашка ледяной воды из колодца.

Обитатель этой хижины только что сбежал.

Или она хочет, чтобы все выглядело именно так.

Я стараюсь взять себя в руки, но для джиннов любовь – это серьезно. Лайя из Серры еще живет в моем сердце. Куча скомканных одеял в изножье кровати превращается от моего прикосновения в пепел. И трясущийся от испуга мальчишка – это точно не Лайя из Серры.

И все же что-то в нем напоминает ее.

Это не взгляд – в сердце Лайи из Серры поселилась печаль, а этот мальчишка охвачен страхом. Душа Лайи закалена страданиями, а этот мальчик слаб, до сегодняшнего дня он не знал горя. Это ребенок Мореходов, ему лет двенадцать, не больше.

Но нечто, похороненное глубоко внутри его сознания, напоминает мне Лайю. Неведомая тьма, поселившаяся в нем. Я встречаю взгляд его черных глаз, он пытается загородиться от меня руками.

– Уб-бирайся! – пытается крикнуть мальчишка, но голос его срывается, а ногти впиваются в доски кровати. Когда я приближаюсь, чтобы свернуть ему шею, он снова вскидывает руки, и загадочная сила отбрасывает меня назад.

В его могуществе бушует неукротимая ярость – она мне знакома, и это тревожит меня. Возможно, это магия джиннов, размышляю я, но в союзах джиннов со смертными, которые все же случались, никогда не рождались дети.

– Уходи, мерзкая тварь! – Приободренный моим отступлением, мальчишка что-то швыряет в меня. «Снаряд» причиняет мне не больше вреда, чем пригоршня розовых лепестков. Соль.

Мое любопытство угасает – порождение мира духов, которое живет в этом ребенке, больше не интересует меня, и я тянусь к рукояти косы, закрепленной у меня за спиной. Прежде чем мальчишка успевает что-либо понять, лезвие рассекает ему горло, а я поворачиваюсь, чтобы уйти: мысли мои уже заняты другим.

Внезапно мальчик начинает говорить, и я застываю, как вкопанный. Голос его звучит громко и весомо, словно речь джинна, изрекающего пророчество. Но ребенок путается в словах – жизненная сила покидает его.

– Семя, так долго дремавшее, проснулось, расцвело и принесло плод, который надежно спрятан в теле смертного. И в нем заключена твоя погибель, Возлюбленный, а с нею и разрушение… разрушение…

Джинн закончил бы пророчество, но передо мной всего лишь человек, и тело его – слишком хрупкий сосуд. Кровь хлещет из страшной раны на горле, мальчик заваливается на бок. Он мертв.

– Во имя неба, что ты такое? – шепчу я, обращаясь к тьме, говорившей со мной устами ребенка. Но она уже рассеялась как дым и забрала с собой ответ на мой вопрос.

2: Лайя

Сказительница прочно завладела вниманием посетителей постоялого двора «Укайя». На улицах Адисы завывает зимний ветер, дребезжат ставни, и Кочевница тоже дрожит всем телом. Она поет о женщине, которая сражается с мстительным джинном за жизнь своего возлюбленного. Даже те, кто влил в себя по несколько кружек эля, не сводят с нее глаз.

Из своего угла я наблюдаю за кеханни, размышляя о том, каково это: быть такой, как она. Предлагать свой дар рассказчицы незнакомым людям, вместо того, чтобы подозревать всех и каждого в намерении тебя убить.

Мысль об убийстве заставляет меня снова обвести зал пристальным взглядом и нащупать под плащом кинжал.

– Если натянешь капюшон еще ниже, – шепчет Муса из Адисы мне на ухо, – люди примут тебя за джинна.

Книжник небрежно развалился на стуле справа от меня. Дарин, мой брат, сидит напротив. Мы выбрали стол у запотевшего окна, и тепло от очага сюда не доходит.

Я не вытаскиваю оружие из ножен. Однако моя кожа зудит: чутье говорит мне, что за мной наблюдает враг. Однако взгляды всех присутствующих устремлены на кеханни.

– Перестань хвататься за нож, аапан.

Это слово из языка Мореходов означает «сестренка», и Муса произносит его с тем же раздражением, что иногда слышится в голосе Дарина. Пчеловод, – Мусу знают под этим именем – старше нас с братом, ему двадцать восемь. Возможно поэтому он с особым удовольствием раздает нам указания.

– Хозяйка – наш друг, – успокаивает меня он. – Никакой опасности нет. Расслабься. В любом случае, мы ничего не сможем предпринять, пока не вернется Кровавый Сорокопут.

Вокруг нас Мореходы, Книжники, и всего человек пять Кочевников. Но когда кеханни заканчивает свою историю, стекла дрожат от оглушительных аплодисментов. Шум застигает меня врасплох, и я снова вцепляюсь в кинжал.

Муса убирает мою руку с оружия.

– Ты вытащила Элиаса Витуриуса из Блэклифа, спалила тюрьму Кауф, приняла роды у супруги Императора Меченосцев в самый разгар битвы, ты встречалась лицом к лицу с Князем Тьмы уж не знаю сколько раз, – говорит он. – И ты подпрыгиваешь на месте от громкого звука? Я считал тебя бесстрашной, аапан.

– Оставь ее, Муса, – вмешивается Дарин. – Лучше быть нервным, чем мертвым. Кровавый Сорокопут согласилась бы со мной.

– Кровавый Сорокопут – Маска, – возражает Муса. – Подозрительность у них в крови. – Книжник выжидающе смотрит на дверь, и лицо его становится серьезным. – Она уже должна была вернуться.

Это так странно – волноваться за Сорокопута. Еще несколько месяцев назад я считала, что буду ненавидеть ее до самой смерти. Но потом карконские варвары во главе с волшебником Гримарром осадили Антиум, и Керис Витурия предала свой город. Тысячи Меченосцев и Книжников, включая меня, Сорокопута и ее новорожденного племянника, Императора, бежали в Дельфиниум. Сестра Сорокопута, Ливия, регент при малолетнем Императоре Закариасе, освободила всех рабов-Книжников.

И каким-то образом во время всех этих событий мы с Сорокопутом стали союзницами.

Хозяйка, молодая Книжница, ровесница Мусы, появляется на пороге кухни с подносом в руках. Она уверенно направляется к нам, и до меня доносится чертовски соблазнительный аромат тушеной тыквы и чесночных лепешек.

– Муса, дорогой. – Женщина расставляет на столе еду, и я внезапно понимаю, что умираю с голоду. – Вы не останетесь еще на ночь?

– Извини, Хайна. – Он бросает ей золотую марку, и она проворно ловит монету. – Это за ночлег.

– Хватит с лихвой. – Хайна прячет деньги в карман. – Никла снова подняла налоги для Книжников. На прошлой неделе хлебная лавка Найлы разорилась – нечем было платить.

– Мы лишились самого надежного союзника. – Муса говорит о старом короле Ирманде, который болеет уже много недель. – Дальше будет только хуже.

– Ты же был женат на принцессе, – напоминает Хайна. – Может, ты с ней поговоришь?

Книжник криво усмехается, глядя ей в лицо.

– Только если ты хочешь, чтобы налоги еще повысили.

Хайна уходит, а Муса пододвигает к себе блюдо с тушеными овощами. Дарин хватается за тарелку с жареной бамией, на которой еще шипит масло.

– Ты же час назад сгрыз четыре початка кукурузы, – недовольно говорю я, сражаясь за корзинку с хлебом.

И в тот момент, когда она оказывается в моих руках, входная дверь распахивается. В зал врывается снежный вихрь, а на пороге возникает высокая стройная женщина. Блестящие светлые волосы заплетены в косу и уложены точно корона, но их почти полностью скрывает капюшон. На нагрудной пластине мелькает изображение птицы с раскрытым в крике клювом, но женщина запахивает плащ и широкими шагами направляется к нашему столу.

– Пахнет невероятно. – Кровавый Сорокопут Империи Меченосцев усаживается напротив Мусы и забирает у него блюдо. Заметив, как вытянулось его лицо, она пожимает плечами. – Сначала дамы. Это касается и тебя, кузнец.

Тарелка Дарина скользит в мою сторону, и я буквально вгрызаюсь в еду.

– Ну? – обращается к Сорокопуту Муса. – Эта сверкающая птичка на твоих доспехах помогла получить аудиенцию у короля?

В прозрачных серых глазах Кровавого Сорокопута вспыхивают зловещие огоньки.

– Твоя жена, – начинает она, – это просто заноза в…

– Бывшая жена, – перебивает ее Муса.

Когда-то они с принцессой обожали друг друга. Но это прошло. Надеждам на вечную любовь не суждено было сбыться.

И это горькое чувство мне знакомо не понаслышке.

Элиас Витуриус снова вторгается в мое сознание, хотя я закрылась от мыслей о нем. Я вижу его сейчас таким, как в нашу последнюю встречу на границе Земель Ожидания: отстраненным и одновременно настороженным: «В конце концов, все мы – недолгие гости в жизнях друг друга. И ты скоро забудешь, что я заходил в гости в твою жизнь».

– Что сказала принцесса? – допытывается Дарин, и я возвращаюсь в реальность.

– Ничего не сказала. Ее распорядитель передал, что принцесса выслушает мою просьбу, когда здоровье короля Ирманда улучшится.

Женщина-Меченосец сердито смотрит на Мусу, словно в аудиенции ей отказал именно он.

– Эта чертова Керис Витурия засела в Серре и рубит головы всем послам, которых отправляет туда Никла. У Мореходов нет других союзников в Империи. Почему она отказывается увидеться со мной?

– Я бы и сам не прочь это выяснить, – бормочет Муса, и около его уха вспыхивает искорка, переливающаяся всеми цветами радуги – крошечные крылатые создания, шпионящие на Мусу, явились на его зов. – У меня есть глаза и уши по всей Империи, Кровавый Сорокопут, но я не в силах заглянуть в мысли Никлы.

– Я должна вернуться в Дельфиниум. – Неподвижный взгляд Сорокопута прикован к окну, за которым завывает снежная буря. – Моя семья нуждается во мне.

На ее обычно бесстрастном лице застыло выражение беспокойства, и меж бровями обозначились морщины. После нашего бегства из Антиума прошло уже пять месяцев. За это время Кровавый Сорокопут предотвратила дюжину покушений на жизнь юного Императора Закариаса. У младенца полно врагов: и карконские варвары, и союзники Керис с юга. И я знаю, что они не отступятся.

– Вообще-то, именно этого мы и ожидали, – подытоживает Дарин. – Итак, решено?

Мы с Кровавым Сорокопутом киваем, но Муса недовольно кашляет.

– Я понимаю, что Сорокопуту необходимо поговорить с принцессой. Но я хотел бы при свидетелях заявить, что считаю ваш план слишком рискованным.

– У Лайи не бывает других планов – только безумные и смертельно опасные, – фыркает Дарин.

– А где твоя тень, Меченосец? – Муса озирается в поисках Авитаса Харпера, словно Маска может материализоваться рядом с нами. – Какое ужасное задание ты дала бедняге на этот раз?

– Харпер занят. – Сорокопут напрягается всем телом, но продолжает есть. – О нем не беспокойся.

Дарин поднимается из-за стола.

– У меня есть еще одно дело в кузнице. Встретимся у городских ворот, Лайя. Удачи вам всем.

Я смотрю ему вслед, и беспокойство снова одолевает меня. Пока я находилась на землях Империи, брат по моей просьбе оставался здесь, в Маринне. Мы встретились неделю назад, когда Сорокопут, Авитас и я вернулись в Адису. И вот теперь мы расстаемся снова. Всего на несколько часов, Лайя. С ним все будет в порядке.

Муса кивает на тарелку Дарина.

– Ешь, аапан, – ласково говорит он. – Глядишь, и настроение улучшится. Я прикажу феям приглядывать за твоим братом. Увидимся у северо-восточных ворот. После седьмого колокола. – Он замолкает и озабоченно хмурится. – Будьте осторожны.

Когда Муса скрывается за дверью, Кровавый Сорокопут пренебрежительно усмехается.

– Маске нечего бояться местных стражников.

Возразить на это нечего. Я сама видела, как Сорокопут чуть ли не в одиночку сдержала армию карконских варваров, чтобы тысячи Меченосцев и Книжников могли покинуть Антиум. Немного нашлось бы Мореходов, которые смогли бы справиться с обычным воином-Маской. И ни одному не под силу одолеть Кровавого Сорокопута.

Сорокопут поднимается в свою комнату, чтобы переодеться, и я впервые за очень долгое время остаюсь одна. Где-то в городе звонит колокол. Пять часов. Зимой солнце садится рано, под натиском штормового ветра громыхают и стонут крыши. Я размышляю о словах Мусы и, наблюдая за полупьяными посетителями кабака, пытаюсь подавить ощущение чужого взгляда на своей коже. «Я считал тебя бесстрашной женщиной».

Когда он это сказал, я чуть не рассмеялась ему в лицо. «Страх будет твоим врагом, если ты сама это позволишь». Когда-то я услышала эти слова от кузнеца Спиро Телумана. Бывают дни, когда я без труда следую этому совету. Но бывает и так, когда их бремя становится невыносимым.

Конечно же, я совершила все то, о чем говорил Муса. Но сначала оставила Дарина в лапах у Маски. Моя подруга Иззи погибла по моей вине. Я сбежала от Князя Тьмы, но невольно помогла джинну освободить его народ. Я спасла ребенка Императрицы, но позволила собственной матери принести себя в жертву, чтобы мы с Кровавым Сорокопутом выжили.

Даже теперь, спустя много месяцев, я вижу маму во сне. Она целится из лука в карконских головорезов – седые волосы развеваются, глаза на изуродованном шрамами лице горят ненавистью. Она не знала, что такое страх.

Но я – не моя мать. И страхи терзают не только меня. Дарин никогда не говорит о том ужасе, что ему пришлось пережить в тюрьме Кауф. И Сорокопут не говорит о том дне, когда Император Маркус казнил ее родителей и сестру. Или о том, что она чувствовала, покидая Антиум и хорошо понимая, что сотворят захватчики с ее народом.

«Бесстрашная». Нет, никто из нас не является бесстрашным. «Злосчастный» – это слово подходит больше.

Заметив на лестнице Кровавого Сорокопута, которая уже спускается ко мне, я тоже встаю. На ней темно-серое платье дворцовой прислужницы, туго перетянутое поясом, и плащ такого же унылого цвета – эта одежда делает ее неузнаваемой. Даже для меня.

– Прекрати пялиться. – Сорокопут заправляет прядь волос под темный платок, скрывающий ее косы, и подталкивает меня к двери. – Не привлекай внимания. Идем. Мы опаздываем.

– Сколько у тебя клинков под юбкой?

– Пять… нет, погоди… – Она переминается с ноги на ногу. – Семь.

Мы выходим на заметенную снегом улицу и оказываемся в толпе прохожих. Ветер обжигает мне лицо, и, пока я шарю в карманах в поисках перчаток, пальцы мгновенно немеют.

– Семь клинков, – усмехаюсь я. – И ты даже не подумала прихватить перчатки?

– Здесь тепло, не то что в Антиуме. – Взгляд Сорокопута падает на кинжал, торчащий у меня за поясом. – А потом я не пользуюсь отравленным оружием.

– Но если бы ты пользовалась, тебе бы не понадобилось столько ножей. Возможно.

Она ухмыляется в ответ.

– Удачи тебе, Лайя.

– Сорокопут, не убей там кого-нибудь.

Она растворяется в толпе, подобно призраку – четырнадцать лет боевой подготовки научили ее казаться незаметной, не хуже меня. Я приседаю, делая вид, что завязываю шнурок на ботинке. Мгновение – и меня уже нет.

Выстроенный на нескольких уровнях город с его домами, выкрашенными в яркие радостные цвета, очарователен при свете дня. Но по ночам Адиса просто ослепительна. Фонари кочевников висят почти на каждом доме, их многоцветные огоньки сияют даже во время снежной бури. На окнах – декоративные решетки, и льющийся сквозь них золотой свет рисует на снегу невероятные узоры.

Постоялый двор «Укайя» расположился на одной из верхних террас, откуда открывается вид на залив Фари, омывающий северо-западную часть города, и на залив Афтаб – на северо-востоке. Там, среди гигантских дрэйфующих льдин, всплывают на поверхность и снова погружаются в черную воду киты. В центре города покрытый копотью шпиль Великой Библиотеки пронзает небо своим острием. Шпиль все же уцелел – когда я в последний раз была здесь, то видела, как его пожирает пламя.

Однако сейчас в центре моего внимания жители Адисы. Несмотря на пронизывающий северный ветер, Мореходы разодеты, как на праздник. Костюмы из красной, синей и пурпурной шерстяной ткани расшиты пресноводным жемчугом и крошечными зеркальцами. Просторные плащи оторочены мехом и украшены богатой золотой вышивкой.

Возможно однажды это место станет для меня домом. Большинство Мореходов не разделяют предрассудков Никлы. Возможно, и я когда-нибудь смогу носить красивые платья, жить в доме с розово-голубыми стенами и зеленой крышей. Буду веселиться вместе с друзьями, стану целительницей. Встречу красивого Морехода и буду отвешивать затрещины Дарину и Мусе, если те вздумают меня дразнить.

Я пытаюсь удержать эту красивую картинку перед глазами. Но я не хочу жить в Маринне. Я хочу вернуться в пустыню, где под черным небом будут звучать истории Кочевников. Я хочу подолгу, не отрываясь, смотреть в светло-серые глаза и видеть в них любовь и еще тот проблеск свирепой пылкости, по которым я так тоскую. Я хочу узнать, что он сказал мне на садейском языке, когда мы танцевали на Лунном Фестивале в Серре, полтора года назад.

Я хочу, чтобы Элиас Витуриус вернулся ко мне.

Прекрати, Лайя. Книжники и Меченосцы Дельфиниума рассчитывают на меня. Муса решил, что Никла просто не хочет встречаться с Сорокопутом, и мы придумали, как заставить принцессу ее выслушать. Но план сработает только в том случае, если я проберусь во дворец.

Направляясь в центр города, я слышу обрывки разговоров. Горожане обсуждают нападения на отдаленные деревни. Говорят о чудовищах, рыскающих по округе.

– Я слышал, в одном селении сто человек убили.

– Полк моего племянника отправился в поход несколько недель назад, и до сих пор от них ни слуху, ни духу.

– Это просто болтовня…

Но это не пустая болтовня. Феи Мусы вернулись сегодня утром с новостями. У меня сжимается сердце, когда я думаю о сожженных дотла приграничных селениях, о безжалостно казненных жителях.

Улицы становятся узкими, фонари попадаются все реже. Я слышу за спиной звон монет и резко оборачиваюсь, но никого не вижу. Я ускоряю шаг, и вот уже ворота дворца. Они инкрустированы ониксом и перламутром, отливающим лунным светом под розоватым ночным небом. «Не приближайся к этим треклятым воротам, – предупреждал меня Муса. – Их охраняют йадуна, невидимость не спасет тебя от этих ведьм».

Колдуньи-йадуна живут в неизведанных землях, лежащих за Великими Пустынями, в тысячах миль к западу от Адисы. Несколько колдуний состоят на службе у королевской семьи Мореходов. Встреча с ними означает тюрьму – или смерть.

К счастью, во дворце имеется черный вход – и не один – для горничных, курьеров и садовников, которые обслуживают громадное здание. Их охраняют не йадуна, а обычные воины, и для меня не составляет никакого труда проскользнуть мимо них.

Однако, оказавшись внутри, я снова слышу этот звук – позвякивающих монет.

Дворец имеет форму буквы «П», во внутреннем пространстве разбит огромный ухоженный сад. Коридоры настолько широкие, что легко разъедутся две повозки, а каменные потолки – такой высоты, что я не могу рассмотреть фрески, которыми они расписаны.

И повсюду зеркала. Завернув за угол, я случайно бросаю взгляд в одно из них и успеваю заметить ярко-синее одеяние и блеск золотых монет. У меня учащается пульс. Йадуна? Но отражение исчезает слишком быстро.

Я возвращаюсь обратно – туда, где исчезла фигура. Коридор пуст, если не считать двух дежурных стражников. Я говорю себе, что разберусь со своим преследователем, кем бы он там ни был, когда окажусь с ним лицом к лицу. Сейчас мне нужно проникнуть в тронный зал.

«Каждый вечер, после шестого колокола, – рассказывал Муса, – принцесса покидает тронный зал и направляется в парадную столовую. Зайди через южный аванзал. Положи клинок на трон и уходи. Как только стражники увидят оружие, Никлу уведут в ее покои».

Никто не пострадает, Никла окажется там, где нам нужно, и Кровавый Сорокопут обратится к ней со своей просьбой.

Аванзал – небольшая комната, в воздухе висит слабый запах затхлости, пота и женских духов, но, как и обещал Муса, здесь никого нет. Я беззвучно просачиваюсь в приоткрытую дверь и оказываюсь в темном углу тронного зала.

И слышу голоса.

Первый голос – женский, звучный и разгневанный. Я всего один раз слышала, как говорит принцесса Никла, и это было несколько месяцев назад. Я не сразу ее узнаю.

Звук другого голоса заставляет меня окаменеть. Пугающе тихий, пронизанный жестокими интонациями – ошибиться невозможно. Что она делает здесь, в Адисе? Она, которая называет себя Императором Инвиктусом и Верховным Главнокомандующим Империи.

Но для меня она навсегда останется Комендантом.

3: Ловец Душ

Запах и вкус тушеного мяса навевают воспоминания. И мне это не нравится.

Куски моркови и картофеля размягчились, мясо куропатки легко отделяется от костей. Но когда я засовываю ложку в рот, мне немедленно хочется выплюнуть еду. В хижине холодно. Над миской поднимается пар, в котором мне чудятся лица. Женщина-солдат со светлой косой, уложенной короной вокруг головы, стоит рядом со мной среди леса, спрашивая, все ли со мной в порядке. Другая женщина – невысокая, с татуировкой на шее, сжимает в руке плеть, с которой капает кровь, и сверлит меня безжалостным взглядом.

Девушка с золотыми глазами касается кончиками пальцев моего лица, умоляя ей не лгать.

Я крепко зажмуриваюсь, и миска, пролетая через всю комнату, разбивается вдребезги о каменную полку над очагом. Над искусно выкованными мечами, которые я повесил там несколько месяцев назад, поднимается облачко пыли.

Лиц больше нет. Я стою посреди комнаты, а на ладонях под кожей несколько заноз с грубой столешницы.

Я не помню, как вскочил со стула, как швырнул миску в стену. Не помню, как вцепился в стол с такой силой, что руки теперь кровоточат.

Эти люди – кто они? Они в аромате зимних плодов и в прикосновении мягкого одеяла к моей коже. В тяжести оружия и в посвисте колючего северного ветра.

Они появляются по ночам в моих видениях войны и смерти. Сны всегда начинаются одинаково: многотысячная армия устремляется в атаку на стену огня. От оглушительного рева дрожит земля, потом появляется гигантский смерч, голодный и обладающий разумом, он пожирает все на своем пути. Светловолосую воительницу, невысокую женщину с холодным лицом и златоглазую девушку. И вдалеке я вижу рощу цветущих фруктовых деревьев – на землю, кружась, опускаются нежные розовые лепестки.

Сны вызывают у меня беспокойство. Не за себя, но за жизни этих незнакомых людей.

«Их жизни не имеют никакого значения, Бану аль-Маут». В моей голове низко гудит древний голос. Это говорит Маут, магия, благодаря которой и существуют Земли Ожидания. Сила Маута оберегает меня от внешних угроз и позволяет заглядывать в души живых и мертвых, прочитывать их эмоции. Эта магия дает мне способность продлить жизнь или оборвать. Мой долг – защищать Земли Ожидания, даруя утешение призракам, задержавшимся в этом месте.

Многое из прошлого скрылось в тумане, но Маут оставил мне обрывки воспоминаний. Например, о том, что произошло, когда я стал Ловцом Душ. Тогда эмоции помешали мне впитать магию Маута. Я не смог достаточно быстро проводить призраки через Земли Ожидания. Они набрались сил и бежали. Очутившись в мире живых, они убили тысячи людей.

Чувства – это враги, напоминаю я себе. Любовь, ненависть, радость, страх. Отныне все это под запретом.

«В чем ты поклялся мне?» – спрашивает Маут.

– Помогать призракам переходить на другую сторону, – отвечаю я. – Освещать путь слабым, павшим, забытым во тьме, которая следует за смертью.

«Да. Потому что ты мой Ловец Душ. Бану аль-Маут. Избранник Смерти».

Но раньше я был кем-то другим. Кем? Как мне хотелось бы это узнать. Как мне хотелось бы…

За стенами хижины стонет ветер. А может, это голоса призраков. Когда Маут заговаривает со мной снова, слова его сопровождает «волна» магии, которая притупляет мое любопытство.

«Желания лишь причиняют боль, Ловец Душ. Твоя земная жизнь осталась в прошлом. Сосредоточься на новой. Нарушители у границ».

Убирая разлитое по полу варево, я дышу через рот, чтобы не чувствовать запаха. Потом надеваю плащ, размышляя о том, стоит ли оставлять огонь в очаге. Прошлой весной ифриты сожгли хижину, которая стояла на этом самом месте. Хижина принадлежала Шэве, женщине-джинну, служившей Ловцом Душ до меня. До того дня, когда Князь Тьмы убил ее.

Постройка этого жилища заняла несколько месяцев. Пол из светлых досок, моя кровать, полки для посуды и продуктов – все совершенно новое, пахнет смолой. Дом и поляна, на которой он стоит, защищают меня от призраков и духов, точно так же, как когда-то и Шэву.

Это место – моя крепость, мое убежище. Я не хочу, чтобы оно снова сгорело дотла.

Но снаружи лютый мороз, и к моему возвращению дом совсем остынет. Я оставляю тлеющие уголья, сгребая на них золу. Потом натягиваю сапоги и беру резной деревянный браслет, который все еще доделываю – хотя и не помню, откуда он взялся. Остановившись у порога, я бросаю последний взгляд на свои клинки. Мне было очень трудно с ними расстаться. Это чей-то дар. Дар человека, который когда-то был мне небезразличен.

Именно поэтому ты не должен больше думать об этих мечах. Я отворачиваюсь и выхожу навстречу снежной буре. Я надеюсь лишь на то, что необходимость охранять целое царство и заботиться о призраках отвлекут меня, и лица, преследующие меня во сне и наяву, рано или поздно сотрутся у меня из памяти.

* * *

Нарушители находятся так далеко на юге, что, когда я переношусь туда по ветру, от бурана остается лишь воспоминание. Ветер с Сумеречного моря несет соленые брызги, которые покрывают мою кожу липким налетом, и из-за шума прибоя я едва различаю голоса чужаков. Двое мужчин и женщина, которая держит на руках маленького ребенка, насквозь мокрые, появляются среди блестящих черных скал, направляясь к Землям Ожидания.

У всех четверых золотисто-смуглая кожа и курчавые волосы – наверное, родственники. Обломки затонувшего корабля качаются на волнах, и целая стая морских ифритов забавляется, швыряясь камнями в жалких смертных.

Несмотря на то что я не показываюсь из своего укрытия, ифриты чувствуют мое присутствие, смотрят в сторону деревьев и что-то недовольно бурчат на своем языке. Затем отступают в воду, а люди продолжают идти к Лесу.

Шэва ломала людям кости, превращала тела в кровавую кашу и оставляла их у границ Леса в качестве предупреждения другим. Я не смог заставить себя вести себя так, как она – и вот чем это закончилось. Для людей Земли Ожидания – это всего лишь Сумеречный Лес. Они успели забыть, что́ здесь обитает.

Призраки, которых я еще не успел перевести на ту сторону, собираются у меня за спиной и рыдают – вид живых причиняет им боль. Мужчины переглядываются. Но женщина, несущая ребенка, сжимает зубы и упорно продолжает идти к деревьям.

Когда она оказывается под сводами Леса, призраки окружают ее. Она их не видит, но слышит их горестные стоны, и лицо ее становится белым, как мел. Ребенок беспокойно шевелится у нее на руках.

– Вам нельзя здесь находиться, путники. – Я выхожу из-за деревьев, и мужчины застывают на месте.

– Мне нужно ее покормить. – В голосе женщины я слышу отчаяние и вызов. – Мне нужно развести огонь, чтобы ее согреть.

Призраки издают угрожающее шипение, листья деревьев зловеще шелестят. Деревья выражают настроение Маута, а он любит чужаков не больше, чем мои подопечные – души умерших.

С последнего раза, когда я отнял жизнь при помощи магии Маута, прошло несколько месяцев. Не раздумывая, я тогда прикончил кучку карконских вождей. И сейчас я пользуюсь этой силой снова – нахожу нить жизни женщины и тяну за нее. Сначала она только крепче прижимает к себе ребенка, но потом издает сдавленный хрип и хватается за горло.

– Фозия! – вскрикивает один из мужчин. – Вернись…

– Ни за что! – упрямо выдавливает из себя Фозия, хотя ей уже нечем дышать. – Я не поддамся главарю душегубов. Сколько человек он убил, шныряя здесь, как паук? Сколько…

Слова Фозии застревают у меня в мозгу. «Сколько человек он убил…»

«Сколько…»

Меня оглушают пронзительные вопли: это крики тысяч мужчин, женщин и детей, которые погибли по моей вине прошлым летом – после того, как рухнули стены Земель Ожидания. Тех, кого я убил, будучи солдатом, друзей, павших от моей руки, – все они проходят сейчас передо мной, и я ощущаю осуждающий взгляд их мертвых глаз. Это уже слишком. Я не вынесу этого…

Страшная картина исчезает так же внезапно, как и появилась. Магия проникает в мое сознание: Маут успокаивает мой растревоженный разум, исцеляя покоем. Все в прошлом.

Фозия и ее родственники должны уйти. Я снова принимаюсь «высасывать» жизненную энергию женщины. Руки ее дрожат, она из последних сил прижимает к себе ребенка. Я иду навстречу ей, она пятится прочь и, наконец, очутившись за границей Леса, без сил падает на каменистый пляж.

– Хорошо, мы уйдем, – сипло выговаривает она. – Я сожалею…

Я отпускаю ее, и она бежит на север, а ее спутники следуют за ней. Они двигаются вдоль берега и, пока не скрываются из виду, время от времени бросают на деревья опасливые взгляды.

– Привет тебе, Ловец Душ. – Запах соленой воды усиливается, волны обрушиваются к моим ногам и отступают, оставляя островки пены, из которых поднимается полупрозрачная фигура, отдаленно напоминающая человеческую. – Твое могущество возросло.

– Зачем ты выбрался на сушу, ифрит? – обращаюсь я к существу. – Неужели причинять страдания людям настолько приятно?

– Князь Тьмы потребовал разрушения и смертей, – отвечает ифрит. – Мы… с радостью выполняем его приказы. Мы готовы на все, лишь бы он остался доволен.

– Ты хочешь сказать: вы боитесь, как бы он не остался недоволен.

– Он убил сотни таких, как мы, – объясняет ифрит. – Я не хочу больше видеть страдания моего народа.

– Оставь их в покое, – я киваю в ту сторону, куда убежали люди. – Они покинули вашу территорию и ничего плохого тебе не сделали.

– Почему тебя так заботит то, что станется с ними? Ты больше не один из них.

– Чем меньше призраков убитых на моем попечении, – говорю я, – тем лучше.

С новой волной существо обвивается вокруг моих ног, стараясь утащить меня под воду. Но могущество Маута всегда на страже. Когда ифрит оставляет свои попытки, я точно уверен, будто он испытывал меня.

– Придет день, – шипит ифрит, – и ты пожалеешь о том, что произнес эти слова. Когда магия Маута больше не сможет справляться с криками в твоей голове – в тот день найди Силада, повелителя морских ифритов.

– Это ты?

Существо не отвечает, пеной оседая на песке, оставляя меня с промокшими до колен ногами.

Вернувшись в Лес, я перевожу на другую сторону дюжину призраков. Для этого я должен понять, разгадать причину их боли и гнева – только справившись с этими эмоциями, они могут уйти из нашего мира. Магия Маута снова наполняет меня, помогая быстро проникнуть в сознание страдающих.

Обычно с этой работой я справляюсь быстро. После чего я опять проверяю надежность границы Земель Ожидания, невидимой человеческому глазу. Деревья расступаются передо мной, под ногами у меня возникает тропа, такая же ровная, как имперская дорога.

С того момента, как я отдал себя во власть Маута, все происходит именно так. Когда я строил себе новый дом, рядом исправно появлялся строительный материал: аккуратно распиленные и отшлифованные доски, словно вышедшие из-под рубанка столяра. Меня не кусают ни насекомые, ни змеи, я не болею, каждый день без труда нахожу дичь для обеда. Этот Лес – физическое воплощение Маута. Для постороннего в нем ничего необычного нет, но, когда мне что-то нужно, Лес подстраивается под меня.

Лишь до тех пор, пока ты полезен ему.

И снова крики умирающих начинают звучать в моей голове, и снова мой взор заслоняют их лица, только на сей раз они не уходят.

Я шагаю по ветру, направляясь в сердце Земель Ожидания, – к роще джиннов, точнее, к тому, что от нее осталось.

Пока я не стал слугой Маута, я даже не приближался к этой роще – старательно обходил ее стороной. Но сейчас все изменилось – только здесь я могу забыть свои тревоги. Эта широкая выжженная равнина заканчивается крутым обрывом, у подножия которого лежит Город Джиннов. За темным зловещим городом-призраком, как змея, извивается мерцающая серебристая лента Сумеречной реки.

Я оглядываю обугленные стволы редких уцелевших деревьев – как одинокие часовые они застыли под проливным дождем. Прошло пять месяцев с того дня, как Князь Тьмы освободил джиннов, и с тех пор я не видел ни одного из этих существ. Даже здесь, в этом месте, некогда служившем им тюрьмой.

«… Ты… провожаешь до тюрьмы Кауф… помогаешь вызволить оттуда брата».

Эти слова вызывают у меня в памяти образ девушки с золотыми глазами. Сжав зубы, я направляюсь к самому мощному дереву – мертвому тису с черными ветвями. Ствол его сильно поврежден. У подножия дерева лежит железная цепь толщиной с мою ладонь – я украл ее из деревни Меченосцев.

Я поднимаю цепь, замахиваюсь и изо всех сил бью по стволу, сначала с одной стороны, потом с другой, и отметины становятся глубже. Всего через несколько минут у меня начинают болеть руки.

«Если мысли не подчиняются тебе, тренируй тело. Постепенно тревоги уйдут». Лишь небесам известно, кто сказал мне эти слова, но я цепляюсь за них последние несколько месяцев, снова и снова возвращаясь в выжженную рощу джиннов, когда мысли заводят меня не туда.

Через полчаса я уже взмок от пота. Я сбрасываю рубашку, все тело болит, но это только начало. Потому что когда я выворачиваю из земли камни, бью цепью дерево и бегу по крутому откосу, который ведет вниз, к городу джиннов, лица и звуки, преследующие меня, постепенно отступают.

Тело – это единственное, что осталось во мне человеческого. Оно материально и страдает от голода и усталости. Наказывая его, я должен дышать определенным образом, двигаться определенным образом. Это заставляет меня сосредоточиться, помогает отогнать демонов, терзающих меня.

Исчерпав все возможности для самоистязания в роще джиннов, я тащусь к ее восточной границе, по склону туда, где протекает Сумеречная река, стремительная и особо коварная во время штормов. Я прыгаю в ледяную воду, и от нестерпимого холода у меня перехватывает дыхание, но я упрямо плыву к противоположному берегу, до которого четверть мили[1]. Голова моя пуста – я сражаюсь со стылой водой и течением.

Я возвращаюсь на свой берег совершенно без сил, зато в голове у меня проясняется. Я готов встретиться с призраками, ожидающими меня среди деревьев. Больше того, находясь в воде, я почувствовал, что далеко на севере свирепствует смерть. Сегодня ночью у меня будет много работы.

Приближаясь к старому тису, чтобы забрать одежду, я вижу под деревом какую-то фигуру.

Маут вложил в мой мозг знания о Землях Ожидания – нечто вроде карты. Я сосредотачиваюсь и ищу пульсирующую светлую точку, указывающую на присутствие смертного.

Но там ничего нет.

Прищурившись, я пытаюсь разглядеть неизвестного сквозь завесу дождя – может быть, джинн? Но нет – даже духи оставляют следы, их магия тянется за ними, подобно хвосту кометы.

– Ты вошел на Земли Ожидания, – говорю я. – Живущим запрещено пересекать границу этой страны.

В ответ я слышу только шелест дождя и завывания ветра. Фигура остается совершенно неподвижной, но я чувствую некое потрескивание в воздухе. Магия.

Передо мной встает лицо юной девушки. Черные волосы. Золотые глаза. Она умела пользоваться магией. Но как ее звали? Кто она такая?

– Я не причиню тебе зла, – говорю я осторожно, даже ласково, как будто обращаюсь к призраку.

– Правда, Элиас Витуриус? – отвечает неизвестный. – Даже сейчас? После всего, что произошло?

Элиас Витуриус. Это имя вызывает у меня в памяти множество картин. Военная школа, суровое, грозное здание из серого камня, бой барабанов. Хрупкая женщина в черной форме, с глазами, похожими на две льдинки. Какой-то голос кричит во мне: «Да. Элиас Витуриус! Вот кто ты такой!»

– Это не мое имя, – возражаю я.

– Напротив, оно принадлежит тебе, и ты не должен его забывать. – Пришелец говорит так тихо, что я не могу разобрать, кто передо мной. Мужчина или женщина. Взрослый или ребенок.

Это она! От волнения сердце колотится часто-часто. Запретные мысли переполняют голову. Назовет ли она мне свое имя? Простит ли она мне то, что я его забыл?

Из складок одежды появляются две иссохшие руки и откидывают капюшон. Кожа старика бледная, как отбеленное полотно, глаза налиты кровью. Несмотря на то, что я многое забыл о том, кем я был, это лицо навсегда отпечаталось у меня в памяти.

– Ты, – шепчу я.

– Да, Элиас Витуриус, – отвечает Пророк по имени Каин. – Я пришел, чтобы причинить тебе боль – в последний раз.

4: Лайя

Керис Витурия находится в Маринне, в нескольких шагах от меня. Но как? Мне хочется кричать. Всего несколько дней назад феи Мусы сообщили, что она в Серре.

Но какое это имеет значение, если у Керис есть могущественный союзник – Князь Тьмы. Он умеет перемещаться с ветром и, должно быть, он и перенес ее в Адису.

У меня шумит в ушах, но я заставляю себя дышать ровно, чтобы успокоиться. Появление Коменданта усложнило ситуацию. И все равно я должна сделать так, чтобы Никла покинула тронный зал и спряталась в своих покоях. У Книжников и Меченосцев в Дельфиниуме нет союзников, не хватает оружия, заканчиваются продукты. Если Никла не выслушает то, что хочет сказать ей Кровавый Сорокопут, у нас не останется никакой надежды.

Я бесшумно крадусь, чтобы подобраться ближе. Наследная принцесса королевства Мореходов сидит на своем массивном деревянном троне, ее спина неестественно прямая, лицо скрывается в тени. Темно-красное платье, кажется, ей тесно, широкие юбки стекают на пол подобно лужам крови. Позади трона застыли два стражника, еще восемь воинов выстроились справа и слева от принцессы.

Комендант в церемониальных доспехах стоит перед троном. У нее нет оружия, нет короны. Но ей это не нужно. Преимущество Керис заключается в ее коварстве и жестокости.

Уставившись ей в затылок, я замечаю серебристый блеск – она носит рубашку из живого металла, которую когда-то украла у Кровавого Сорокопута. Меня поражает, какая Керис маленькая – гораздо ниже меня. Не зная о том, сколько зла она причинила людям, глядя на нее, можно подумать, что перед тобой безобидная молодая девушка.

Я делаю еще шаг вперед, и тени, которые скрывают лицо Никлы, оживают и шипят. Гули, питающиеся болью и страданиями принцессы, вьются рядом, образуя вокруг нее демоническое свечение, которого она не видит.

– … не в состоянии принять решение, – говорит Керис. – Возможно, мне следует переговорить с вашим отцом.

– Я запрещаю тревожить отца до тех пор, пока он не поправится, – резко обрывает ее Никла.

– Тогда соглашайтесь, принцесса. – Комендант разводит руками, словно не она, а кто-то другой произносит эти мерзкие слова. – Нападения на ваш народ прекратятся. Джинны отступят. Книжники лишь попусту истощают ваши ресурсы, и вы это знаете.

– Именно по этой причине я стараюсь сделать так, чтобы они покинули Адису. Однако то, о чем вы просите… – Принцесса качает головой.

– Я предлагаю избавить вас от забот о проблемной группе населения.

– То есть обратить всех Книжников в рабство.

Керис улыбается.

– Дать им цель в жизни.

От гнева у меня трясутся руки. Моя мать, Мирра из Серры, умела ловко взбираться по гладким стенам. Ну почему же и мне не передалась эта удивительная способность?! И тогда я прыгнула бы на Керис с высоты, застигнув ее врасплох.

Я сжимаю в руке кинжал – не тот, что я собиралась оставить на троне Никлы, а другой, который уже давно со мной. Когда-то мне подарил его Элиас. Кинжал очень острый, и лезвие его смазано ядом от гарды до острия. Я провожу кончиком пальца в перчатке по плоской стороне клинка и, стараясь ступать беззвучно, приближаюсь к трону.

– А как же тысячи Книжников, которых вы перебили? – Никла резко поднимает голову – гули разлетаются по сторонам и раздраженно галдят. – Выходит, они прожили жизнь понапрасну? Вы действовали жестоко и цинично, Императрица. Откуда мне знать, что это не повторится?

– Число погибших сильно преувеличено, – возражает Керис. – Те, кого я казнила, были преступниками. Это были повстанцы и политические диссиденты. Вы сами отреклись от своего супруга из-за его высказываний, направленных против монархии. Мои методы просто более действенны…

Из-за трона показывается придворная дама, с мрачным лицом она наклоняется к Никле и что-то шепчет ей на ухо.

– Прошу прощения, Императрица, – произносит принцесса. – Меня ждет следующая встреча. Мы поговорим с вами утром. Стража проводит вас в отведенные вам комнаты.

– Если вы не возражаете, я бы хотела задержаться ненадолго здесь, чтобы оценить по достоинству ваш тронный зал. О его роскошном убранстве с восхищением говорят даже у нас в Империи.

Несколько мгновений Никла сидит совершенно неподвижно, стиснув резные подлокотники трона.

– Разумеется, – наконец произносит она. – Стража подождет вас в коридоре.

Принцесса с величественным видом удаляется, караул следует за ней. Я знаю, что должна отправиться туда же. Должна найти какой-нибудь другой способ напугать Никлу, чтобы она заперлась в своих комнатах.

Но я застыла на месте, уставившись на Коменданта. Передо мной убийца. Но нет, если бы все было так просто. Это чудовище в обличье убийцы. Дьявольское создание, прикинувшееся человеком.

Она разглядывает купол из разноцветного стекла, на котором изображены корабли с яркими парусами, бороздящие бирюзовые моря Маринна. Я осторожно делаю шаг по направлению к ней. Скольких страданий можно было бы избежать, если б у меня хватило духу убить ее тогда, на окраине Серры, когда она лежала без сознания у моих ног!

Сейчас я могу прикончить ее одним ударом. Я невидима для нее. Я замираю, уставившись на ее шею, на синюю татуировку, частично скрытую воротником.

Грудь Керис приподнимается и опускается, напоминая о том, что, какие бы зверства она ни творила, это всего лишь человек. Она смертна, подобно всем нам.

– Твой единственный шанс – это удар в шею, Лайя из Серры, – негромко говорит Комендант. – Если только твоя цель не бедренная артерия. Но я проворнее тебя, так что у тебя вряд ли что-то получится.

Я бросаюсь на нее, но она реагирует на слабый шелест моего плаща. Когда наши тела сталкиваются, невидимость слетает с меня, и я уже на полу, а Комендант, сжимая коленями мои бедра, одной рукой крепко держит обе мои руки, в другой поблескивает кинжал Элиаса. Острие приставлено к моему горлу. Я даже не заметила, как она успела обезоружить меня.

Я непроизвольно съеживаюсь, но высокий ворот куртки защищает меня от яда, которым смазан кинжал. Перед глазами блестит серебристая кольчуга Керис. Она наклоняет голову набок, и ее змеиный взгляд гипнотизирует меня.

– Как ты умрешь? – спрашивает она. – В бою, как твоя мать? Или в страхе, как моя? – Ее пальцы стискивают рукоять.

Говори, отвечай ей. Пусть она продолжает болтать.

– Не смей… – хрипло выдавливаю я, когда она прижимает лезвие к моему горлу. – Не смей упоминать о моей матери… произносить ее имя своим грязным языком… ты… ведьма…

– Не понимаю, почему это так волнует тебя, девчонка, – говорит она. – Я всегда зна… знала…

Внезапно кинжал соскальзывает с моей кожи, зрачки Керис расширяются, и она начинает кашлять. Сбрасывая ее, я откатываюсь в сторону. Комендант бросается за мной, но, пошатнувшись, промахивается. И я позволяю себе улыбнуться. Руки ее теряют чувствительность. Отнимаются ноги. Я знаю, что с ней происходит, потому что испытывала яд на себе.

Керис замечает мои перчатки – слишком поздно. Слишком поздно она выпускает из пальцев кинжал Элиаса, уставившись на его рукоять: до нее наконец-то доходит, как я ухитрилась ее отравить. Проглотив яд, она была бы уже мертва. Но он проник в ее кровь через кожу, воздействуя на ее органы чувств и реакции. И я получаю преимущество. Комендант пятится, когда я рывком достаю из сапога длинный кинжал.

Но Керис Витурия сражается всю свою жизнь. Инстинкты ее включаются, и когда я делаю выпад, целясь в незащищенное горло, то получаю ответный удар прямо в солнечное сплетение, и сгибаюсь пополам. Оружие со звоном падает на пол, и я вытаскиваю последний нож. Керис бьет меня по запястью, и клинок с грохотом падает на камни.

За дверью слышны голоса. Стражники.

Воспользовавшись секундной заминкой, я опять замахиваюсь, но Комендант отшвыривает меня в сторону с такой силой, что я врезаюсь в трон. В голове все плывет, и я сползаю к его подножию. Керис открывает рот, чтобы позвать стражников – похоже, впервые за всю ее жизнь, Коменданту понадобилась чья-то помощь. Но яд парализовал голосовые связки тоже. Еще несколько секунд она пытается удержаться в вертикальном положении и наконец валится на пол, раскинув руки и ноги.

Сейчас или никогда, Лайя. Во имя неба, где мои клинки? Я готова задушить ее голыми руками, но она в любой момент может очнуться. Керис отключилась на минуту, не больше. Мне нужно оружие.

Из-под трона торчит рукоять кинжала Элиаса. Но в тот момент, когда я, еще не успев отдышаться, хватаю его, невидимая рука отбрасывает меня назад, как тряпичную куклу.

Я налетаю на кварцевую колонну. Перед глазами снова все плывет, но мне удается сфокусировать взгляд на фигуре того, кто направляется ко мне. Это не Комендант, и еще секунду назад в зале никого не было.

Бледное лицо. Темный плащ. Ласковые карие глаза. Веснушки на милом, добром лице. Огненно-рыжие волосы. Но огонь внутри него пылает еще ярче.

Я знаю, что за существо передо мной. Знаю. Но не «Князь Тьмы», «джинн» или «враг» вспыхивает у меня в голове.

Кинан. Друг. Возлюбленный.

Предатель.

Беги, Лайя! Но тело отказывается повиноваться. Горячая кровь струится из раны на виске, я чувствую на губах ее соленый привкус. Все мышцы болят, ноги жжет огнем, как когда-то после наказания плетью. Боль обвивает мое тело, словно веревка, сжимается все теснее и теснее.

– Т-ты, – вырывается у меня сдавленный возглас. Зачем он принял этот облик? Зачем? Ведь до сих пор он избегал этого!

Потому что ему нужно, чтобы ты растерялась и утратила бдительность, дура!

Меня окутывает аромат лимона и древесного дыма, такой знакомый, пусть я упрямо пыталась его забыть.

– Лайя из Серры. Как приятно встретиться с тобой снова, любовь моя.

Голос у Кинана низкий, приятный. Но это не Кинан, напоминаю я себе. Это Князь Тьмы. После того, как я влюбилась в него, после того, как в знак этой любви я подарила ему браслет своей матери, он предстал передо мной в своем истинном облике. Браслет оказался давно утерянным осколком Звезды – амулетом, способным освободить его собратьев. Когда он получил то, что хотел, я стала ему не нужна.

Князь Тьмы прикасается к моей руке, чтобы помочь мне встать, но я отталкиваю его и кое-как поднимаюсь на ноги сама.

Когда я в последний раз видела его в образе смертного? Прошел уже год, даже больше. Только теперь я понимаю, как мне везло до сих пор. Этот заботливый взгляд темных глаз. Эта нежность. И под всем этим скрывается мерзкое создание, и его единственная цель – уничтожить меня.

Комендант скоро придет в себя. Я не боюсь Князя Тьмы – он не может убить человека, прикасавшегося к частице Звезды. Но для Керис Витурии такой проблемы нет.

– Будь ты проклят.

Я смотрю на Керис. Если бы только сейчас я могла добраться до нее…

– Я не могу позволить тебе причинить ей вред, Лайя, – почти извиняющимся тоном произносит Князь Тьмы. – Она служит определенной цели.

– Будь проклят ты и твои цели!

Джинн бросает быстрый взгляд в сторону дверей.

– Не стоит так кричать. У стражников появились более важные дела в другом месте.

Он опускается на пол рядом с Керис, берет ее руку, чтобы нащупать пульс, осматривает ее, и все это с нежностью, которая приводит меня в неистовство.

– Ты желаешь ей смерти, Лайя из Серры. – Князь Тьмы поднимается и подходит ко мне. – Потому что Керис – источник всех твоих бед. Она расправилась с твоей семьей и превратила твою мать в детоубийцу. Она уничтожает твой народ, несет людям горе и смерть. Ты готова на все, чтобы остановить ее, верно? А теперь подумай, так ли сильно ты отличаешься от меня.

– Не смей сравнивать меня с собой…

– Мою семью тоже убили. Моя жена погибла на поле боя. Моих детей лишили жизни при помощи соли, стали и летнего дождя. Моих сородичей безжалостно истребляли, а тех, кто остался в живых, заключили в тюрьму.

– Это сделали люди, которые умерли тысячу лет назад! – кричу я.

К чему все эти разговоры? Он пытается выиграть время, пока не очнется Комендант. Он думает, я слишком глупа, чтобы разгадать его намерения.

Меня охватывает ярость, по жилам моим течет огонь, заставляя забыть о боли, забыть о Коменданте. Все становится алым, внутри у меня ревет тьма – то дикое существо, пробудившееся год назад, стоило мне расстаться с браслетом. Та неукротимая стихия, что вырвалась из меня в Сумеречном Лесу, когда я думала, что джинн убьет Элиаса.

Князь Тьмы бросает на меня злобный взгляд, лицо его искажает страшная гримаса, в нем не осталось ничего человеческого.

– Что ты такое? – шипит он, повторяя вопрос, который уже задавал мне когда-то.

– Ты не победишь. – Я не узнаю собственный голос, это рычание исходит из некоей древней, изначальной силы, что живет в моей душе. – Твоя месть стоила жизни слишком многим. – Я приближаюсь к нему вплотную, смотрю в знакомые глаза, и воздух наполняется моей ненавистью. – Мне наплевать, чего это будет стоить мне самой, и сколько придется ждать. Но я одолею тебя, Князь Тьмы.

Воцаряется долгая тишина, как в склепе. Минуты тянутся одна за другой.

И тут в мои уши врывается чудовищный вопль, от которого лопаются барабанные перепонки. Крик не стихает. Витраж у меня над головой со звоном раскалывается, в троне появляются трещины. Я зажимаю уши руками. Что это?! Откуда исходит этот жуткий вопль?

«Это я! – приходит внезапное осознание. – Я кричу. Только это не я. Это нечто внутри меня».

И в тот же момент моя грудь словно раскалывается, и столб темного света со страшным ревом вырывается наружу, устремляясь на волю после долгого заточения. Я пытаюсь остановить это, удержать это внутри.

Но оно слишком могущественно. Я слышу торопливые шаги, мелькает женское лицо – глаза обведены черным. Звенят монеты – я вспоминаю этот звук. Головной убор йадуна.

Мне нужно бежать – если я попадусь, все будет кончено.

Но я падаю на колени, и мир вокруг меня становится белым.

5: Ловец Душ

При виде лица Пророка нечеловеческая ярость захлестывает меня. Точно некое животное разрывает мои внутренности, пытаясь выбраться наружу.

– Мне не нужен твой гнев, Ловец Душ. – Схватив за плечо, Пророк резким движением тянет меня к себе, и я скольжу по раскисшей от дождя земле. – Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

Призраки чуют присутствие Каина и оглушительно вопят – такое впечатление, что в Лесу их не десятки, а сотни. Магия Маута приходит на помощь, заглушая крики, усыпляя мой гнев. Я сбрасываю руку старика.

– Ты беспокоишь призраков, Пророк, – говорю я. – Живые как проклятие для них.

– Живые! Ты называешь это тело живым? – Его смех подобен звуку камней, что перекатываются внутри его грудной клетки. – Если бы только Князь Тьмы просто прикончил меня вместе с остальными Пророками. Но я бежал из его тюрьмы, и этого он не ожидал, это точно.

– Бежал? – Вот уже пять месяцев мы с джиннами старательно избегали друг друга, и я не имею ни малейшего желания связываться с ними сейчас. – Что значит: «бежал»?

– Они будут здесь с минуты на минуту. Времени мало – слушай внимательно.

– А у меня вообще его нет. Тебе нельзя здесь находиться. – Очередная волна слепящей злобы накатывает на меня, но я терпеливо жду. Жду, когда ярость отступит, когда Маут справится с ней.

Проходит несколько секунд, но спокойствие не возвращается. «Маут!» – мысленно взываю я.

– Твой хозяин сейчас занят другими делами, – сообщает Каин. – Сражается с монстром, которого сам же и породил. – На губах Пророка появляется горькая ухмылка, и он оглядывается на Город Джиннов, укрытый туманом. – Призраки наших злодеяний взывают о мести. Я сказал тебе это давным-давно. И это истинная правда. Никому не дано избежать расплаты за свои грехи и ошибки, Элиас. Даже Мауту.

– Маут – не добро и не зло, – возражаю я. – Смерть – это не хорошо и не плохо. Смерть есть смерть.

– Смерть приковала тебя к этому месту. Неужели ты не видишь? – Каин тянет ко мне свои крючковатые пальцы, и рощу джиннов озаряет странный свет – золотой, в сердце которого мне чудится тень.

Свет настолько ослепителен, что я не сразу могу определить его источник. Но когда он тускнеет, я моргаю и теперь могу рассмотреть, что тысячи веревок опутывают мое тело, привязывая меня к земле.

– Ты должен бежать из этого места. Скажи мне, Ловец Душ, что ты видишь во сне?

В мозгу мелькают смутные картины: воительница, женщина с ледяным взглядом, златоглазая девушка. Я непроизвольно сжимаю руки в кулаки.

– Я вижу… я…

Со стороны Города Джиннов несется зловещий вой. Я бы решил, что это волк, если бы не первобытная ненависть, наполняющая этот звук. И вот к нему присоединяются другие, и от этого «хора» у меня волосы шевелятся на голове. Каин вздрагивает и подходит ближе.

– Джинны почуяли мой запах, – шепчет он. – Скоро они будут здесь. Слушай меня внимательно. Ты видишь во сне войну, так? Армию, пробивающуюся сквозь стену огня. За этой стеной – земля, покрытая прекрасными цветами. И над всем этим – широко разинутая голодная пасть. Воронка, которая пожирает все вокруг, и это будет продолжаться вечно.

– Значит, это ты пытаешься свести меня с ума?

– Мальчик, неужели Маут позволил бы мне копаться у тебя в голове? Он сковал тебя цепями, посадил в клетку, запер на замок. Не я насылаю на тебя эти сновидения. Ты видишь их потому, что они говорят правду. Потому, что некая часть твоего прежнего «я» до сих пор жива. Она кричит, она жаждет свободы.

– Ловцу Душ не нужна свобода…

– А Элиасу Витуриусу – нужна, – перебивает меня Каин, и я вдруг обнаруживаю, что не в состоянии пошевелиться. Звук этого имени гипнотизирует меня. Мое имя. Мое прежнее имя. – Элиас Витуриус все еще жив. И он обязан жить. Близится Великая Война, и не Ловец Душ выиграет ее, а Элиас Витуриус. Уголек в пепле – это Элиас Витуриус, а не Ловец Душ. Не Ловец Душ снова вспыхнет и будет гореть, уничтожая и разрушая. Это сделает Элиас Витуриус.

– Элиас Витуриус мертв, – говорю я. – А ты нарушитель. Земли Ожидания ограждены стенами не просто так…

– Забудь о стенах. – Лицо Каина становится страшным. – Призракам угрожает опасность. Существуют силы более могущественные, нежели сама смерть…

Вой раздается снова, заглушая шум дождя и порывы ветра. Я знаю, что магия Маута убережет меня – она уже окутывает мое тело, точно щит защищая от ярости джиннов.

Но я сейчас не думаю о джиннах. Призраки – мои подопечные, и если что-то является для них угрозой, я обязан узнать, что это. Десяток вопросов теснится у меня в голове. И мне необходимы ответы на эти вопросы.

– «Забудь о стенах» – что ты имел в виду? – Я хватаю старика за руку, нависаю над ним, заглядываю ему в лицо. – О какой опасности ты говорил?

Но он не смотрит на меня – взгляд его прикован к фигурам, выступающим из темноты. Глаза существ пылают, словно крошечные солнца, сверкают сквозь завесу дождя.

– Этот старик наш, Ловец Душ, – доносится до меня злобное шипение. Женщина-джинн выступает вперед, в руке у нее глефа. – Верни его нам, – приказывает она, – иначе наш гнев обрушится на тебя.

6: Кровавый Сорокопут

Принцесса Никла не бежит в свои покои. И сигналов тревоги я тоже не слышу.

Она спокойно идет по длинному коридору, в котором я подстерегаю ее. Массивные резные двери главной столовой – и это не место, где Никла должна была оказаться, – совсем рядом, напротив лестницы из черного дерева, которую я старательно полирую.

«Во дворце служит дюжина Меченосцев, – рассказывал мне Пчеловод. – Твое присутствие никого не удивит, но все равно постарайся не высовываться. Когда Лайя выполнит свою задачу, и Никла запрется в спальне, я пришлю сообщение с феями. Они проведут тебя к принцессе».

Если Лайя обещает что-то сделать, она это делает. Я молюсь, чтобы она осталась жива. Иначе Книжники Дельфиниума оторвут мне голову.

А еще я успела к ней привязаться.

В кармане у меня что-то шуршит – это феи принесли свиток. Я опускаюсь на пол, притворяясь, что заметила царапину на перилах, и читаю в спешке нацарапанное послание.

«Керис Витурия во дворце».

Я не успеваю осмыслить эту новость, сообразить, каким образом Комендант оказалась здесь – и почему феи Мусы умудрились это прохлопать, как вижу принцессу. Она останавливается у дверей – нас разделяет метра три, не больше, – из-за которых доносятся голоса. Сейчас она окажется в зале в окружении придворных и выйдет оттуда лишь через несколько часов.

Сделай что-нибудь, Сорокопут. Но что я могу сделать? Похитить ее? Перебить охрану? Моя цель – заключить с Никлой договор, а не начать войну.

Пропади все пропадом. Я же говорила Ливии: нужно отправить сюда дипломата. Авитас Харпер превосходно справился бы с этой ролью. Пусть бы она отрядила его в Маринн, а мне позволила остаться в Дельфиниуме. Я смогла бы сосредоточиться на Гримарре и на карконских дьяволах. Я была бы избавлена от присутствия Харпера и сводящего с ума желания, которое охватывает меня всякий раз в его присутствии, от которого у меня путаются мысли и заплетается язык.

Но нет. «С представителями королевской семьи Маринна должен говорить человек, который сражался за Антиум, – сказала мне Ливия. – Тот, кто видел и знает, что творит там Гримарр».

При одной мысли об этом у меня вскипает кровь. Четыре недели назад люди Гримарра напали на караван с припасами, направлявшийся в Дельфиниум. Вместо мешков с зерном Гримарр велел отправить в город руки и ноги Меченосцев и Книжников, отрубленные во время кровавого ритуала. Один из его воинов спрятался в фургоне и напал на меня с криком: «Ик тахк морт фид иникант фи!». Я вспорола ему брюхо, не дожидаясь перевода.

Узнав об этом инциденте, Отцы патрицианских семей Дельфиниума пришли в ужас. У них все меньше желания поддерживать нас, а карконы грабят и жгут столицу моего народа. Нам жизненно необходим этот союз.

И вот я в чужом дворце, стою в нескольких шагах от наследной принцессы Маринна – такой наглости и бесцеремонности могли бы позавидовать портовые шлюхи Навиума. У меня нет боевых доспехов. Нет маски. Лишь краденая форма служанки и я сама, чье лицо покрыто шрамами.

Принцесса не заходит в зал. Она стоит перед закрытой дверью и рассматривает вырезанные на деревянных створках морские раковины, рыб и папоротники, словно видит все это в первый раз. В глазах мелькает паника.

Мысль о том, чтобы стать Императрицей и управлять государством Меченосцев – и оказаться объектом политических дрязг и ожиданий, неизменно связанных с этим высоким титулом, – приводит меня в ужас. Возможно, Никла испытывает сходные чувства.

Одна из стражниц негромко кашляет. Половина воинов, виденных мной здесь, – женщины. Империи не помешало бы брать в этом пример с Мореходов. Я приглядываюсь к женщине-стражу: высокая, смуглая, с худым ястребиным лицом.

– Ваше высочество, это был длинный день. Возможно, стоит послать к ним придворную даму с извинениями.

– Вы превышаете свои полномочия, лейтенант Элейба, – резко перебивает ее Никла и расправляет плечи. – Я снова включила вас в свою личную охрану лишь по требованию отца. Не стоит… – С этими словами принцесса оборачивается и замечает меня. – Ты, – бросает она. – Я тебя здесь раньше не видела…

Не убивай стражников, черт бы тебя побрал, Сорокопут. Союз, а не война. Я бросаюсь к принцессе, которая пятится назад и спотыкается, запутавшись в юбках. Прежде чем кто-либо из воинов успевает открыть рот, как я выхватываю кинжал и его рукоятью бью в лоб ближайшего стража, и тот распластывается у стены.

Подхватываю копье, которое вываливается у него из пальцев, целюсь вслепую тупым концом в лицо другому стражу у меня за спиной. Глухой стук упавшего тела говорит мне, что я попала точно в мишень. Потом я просовываю копье в дверные ручки, чтобы никто не смог выйти из зала.

Элейба тянет принцессу за руку, увлекает ее за собой и пронзительным голосом зовет на помощь. Третий солдат, тоже женщина, нападает на меня, но я быстро ее обезоруживаю и бью плашмя ее же мечом. И пока она летит на пол, я швыряю нож в Элейбу.

Клинок вонзается ей в плечо, она спотыкается.

– Бегите, принцесса! – кричит она, но ни одной из них не под силу убежать от меня.

Я замечаю сбоку дверь. Если верить плану дворца, который нарисовал мне Муса, она ведет в небольшой зал для аудиенций. Я толкаю Никлу и Элейбу в сторону двери.

– Заходите. – Я сопровождаю свои слова кивком. Элейба что-то злобно рычит, но мой взгляд прикован к лицу принцессы. – Вы знаете, кто я?

Прищурившись, Никла кивает.

– Значит, вы понимаете, что, если бы я хотела вас убить, вы обе были бы уже мертвы. Я здесь не для того, чтобы убивать. Мне просто нужно поговорить с вами, принцесса. Прикажите своей стражнице оставить нас.

– Только через мой труп, – хрипит Элейба. – Принцесса… бегите…

Я делаю вид, что роняю меч, и в тот миг, когда Элейба непроизвольно отводит взгляд, я бью ее кулаком в лицо. Стражница шлепается на пол, как куль с мукой.

– Заходите. – Я касаюсь острием меча горла Никлы. Из-за угла доносится топот стражников. – Быстрее, принцесса.

Лицо ее искажает гримаса ненависти, но она пятится в сторону приоткрытой двери. Оказавшись внутри, я закрываю дверь на засов и приказываю себе не обращать внимания на вопли, доносящиеся из коридора.

После чего перехватываю меч и подаю его принцессе рукоятью вперед.

– Жест доброй воли. Как я уже сказала, мне просто нужно поговорить.

Никла берет меч жестом человека, обученного обращаться с оружием, и приставляет острие к моему горлу. Мы меняемся ролями. Где-то далеко звонят колокола: боевая тревога. Через несколько минут стражники выломают дверь.

– Что же, девчонка, – бросает она. – Что нового может сказать мне Кровавый Сорокопут, что состоит на службе у самозванца?

– Я знаю, что Керис предлагает союз, но ей нельзя доверять, – начинаю я. – Она отдала во власть врагам целый город, предала своих соотечественников, и все ради того, чтобы стать Императрицей. Десятки тысяч людей были брошены на расправу карконам, и к этому привела ее ненасытная жажда власти.

– Я не вчера родилась. И доверять вашей императрице было бы глупостью.

Я слышу это слово, и глаза заволакивает алой пеленой.

– Эта женщина, – слышу я собственное шипение, – не моя императрица. Это ядовитая змея, и заключать с ней союз – роковая ошибка.

– Керис предлагает мне договор, благодаря которому атаки джиннов на деревни Мореходов прекратятся, – пожимает плечами Никла. – Ты можешь гарантировать мне то же самое?

– Я…

Мне нужно время подумать. Совсем немного. Но острие меча не дает мне дышать и уж тем более найти решение. Все, чему нас учили на уроках риторики, вылетело у меня из головы. «Был бы здесь Элиас», вдруг вспыхивает у меня в голове. Он мог разжалобить даже камень.

– Эти нападения совершают воины Керис, – отвечаю я. – Она действует заодно с джиннами. Мы могли бы сражаться с ними, если бы ваши силы объединились с моей армией.

– Какой еще армией? – Никла со смехом опускает меч. Не потому, что устала его держать – она больше не боится меня. – У тебя даже не хватит провизии, чтобы твои люди продержались до наступления весны. Ты дурочка, Кровавый Сорокопут. Я не в состоянии ввязываться в войну с Керис и ее сверхъестественными союзниками. Мне остается лишь заключить с ней сделку. Советую тебе сделать то же самое.

– Лучше умереть.

– Тогда ты умрешь. – Воины Никлы ломятся в дверь, выкрикивая ее имя. – Через несколько секунд от мечей моих стражников. Или позже, от руки своей императрицы.

«Она не моя императрица!»

– Керис – это воплощенное зло, но я хорошо знаю ее. – Я все еще надеюсь. – Я могу с ней справиться. Мне всего лишь нужно…

Треск дерева не дает мне договорить. Никла задумчиво изучает меня. Так до нее не достучаться. Возможно, стоит ей пригрозить…

В этот момент по дворцу разносится пронзительный, леденящий душу вопль. Такой громкий, что я съеживаюсь и зажимаю ладонями уши, почти забыв о Никле, которая, выронив меч, повторяет мое движение. Удары в дверь прекращаются, и за дверью нарастает беспорядочный шум. С грохотом разлетается окно, и вот уже пол засыпан стеклами. А вопль все не стихает.

У меня мурашки бегут по коже, и где-то внутри пробуждается моя целительная магия, не находя себе места, точно щенок во время грозы.

Лайя. С ней что-то не так. Я это чувствую.

Крик обрывается так же неожиданно, как начался. Никла выпрямляется, дрожа всем телом.

– Что это…

Дверь, наконец, слетает с петель, и в комнату врываются стражники в главе с Элейбой.

– Керис скоро предаст вас, принцесса. – Пролетая мимо Никлы, я подхватываю меч. – Если останетесь в живых, и вам понадобится настоящий союзник, пошлите гонца ко мне в Дельфиниум. Я буду ждать.

Я низко кланяюсь принцессе, потом бегу к разбитому окну, взбираюсь на подоконник и прыгаю вниз.

7: Лайя

Я не одна. Я чувствую это, даже провалившись в забытьё. Даже в этом странном синем пространстве, где у меня нет тела.

Я не одна, но это создание не рядом со мной. Оно во мне.

В моем сознании присутствует что-то постороннее – или кто-то.

«Я всегда была здесь, – произносит чей-то голос. – Я просто ждала».

– Ждала? – повторяю я, и голос мой еле звучит в этой бескрайности. – Чего ждала?

«Ждала того момента, когда ты разбудишь меня».

«А теперь очнись».

«Очнись».

– Очнись, Лайя из Серры.

Я с огромным трудом поднимаю веки, чувствуя нестерпимое жжение, будто кто-то бросил мне в лицо пригоршню песка. Лампа светит мне прямо в лицо, и пять женщин, чьи глаза густо обведены черной краской, стоят вокруг кровати, на которой лежу я. На них вышитые платья с широкими юбками, в волосы вплетены нити золотых монет, и такие же подвески украшают их лоб.

Йадуна. Колдуньи и верные союзницы короля и принцессы.

О небо. Я медленно приподнимаюсь на локтях, словно одурманенная, и одна лишь мысль бьется у меня в мозгу: нужно выбираться отсюда к чертям.

Эта комната на втором или третьем этаже виллы, и ее хозяин – определенно Мореход. Пол устлан шелковыми коврами ярких цветов, повсюду ширмы с орнаментом в виде звезды. Из арочного окна видны стены дворца, освещенного тысячами светильников. Однако непрерывный звон тревожного колокола мешает оценить такую красоту.

Делая вид, что еще не пришла в себя, я откидываюсь на подушки. Затем напрягаю все мышцы, спрыгиваю на пол, расталкиваю женщин, бросаюсь к открытой двери – я уже совсем рядом с ней…

Дверь захлопывается у меня перед носом. Йадуна тащат меня назад, а когда я пытаюсь кричать, из горла вырывается жалкий хрип. Я призываю на помощь свою невидимость, но тщетно. Должно быть, Князь Тьмы еще в городе, потому что, как я ни стараюсь задействовать магию, у меня ничего не получается.

Йадуна усаживают меня в кресло, продолжая удерживать меня в нем. Я не делаю попыток вырваться. Еще рано.

– Вы… вы следили за мной, – говорю я.

– Успокойся, Лайя из Серры. – Я узнаю женщину, которая обращается ко мне. Когда-то она дала мне книгу – в тот день, когда сгорела Великая Адисская Библиотека. – Мы не желаем тебе зла. Мы спасли тебя от Мехе…

– Молчи, А’вни! – Старшая из женщин бросает гневный взгляд на А’вни, потом поворачивается ко мне и сверлит меня своими темными глазами. – Посмотри на меня, девочка, – приказывает старуха.

Я не желаю повиноваться, но голос ее заставляет меня подчиниться. Что это за магия? Может быть, ее тоже коснулся ифрит? Я против воли поднимаю голову и в ту же секунду, крепко вцепившись в подлокотники кресла, пытаюсь пнуть колдунью.

– Держите ее!

– Д’арью… – протестует А’вни, но Д’арью отмахивается от нее и продолжает смотреть на меня в упор.

Темно-карие глаза, обведенные черным, отливают золотом. Воля к борьбе покидает меня. Она загипнотизировала меня. Мне не вырваться.

– Мы не желаем тебе зла, – повторяет Д’арью. – Если бы мы хотели твоей смерти, оставили бы тебя Князю Тьмы.

Она не ждет ответа, но я усилием воли пробиваюсь сквозь ее чары и кое-как выговариваю:

– Чтобы он смотрел, как Керис медленно убивает меня?

– Он охотится за тобой не для того, чтобы убить, – объясняет Д’арью. – Он хочет проникнуть в твое сознание и понять, что живет внутри тебя.

Я пытаюсь не выдавать охватившей меня тревоги. Что живет внутри меня?

– Это древняя магия, дитя, – отвечает Д’арью на мой невысказанный вопрос. – Магия, которая тысячу лет ждала появления смертного, у кого достанет силы ее разбудить. – Женщина улыбается, и я вижу выражение свирепого ликования на ее лице. И начинаю ей доверять. – Я думала, это будет Мирра из Серры. Или Исадора Телуман, а может быть, Ильдизе Мози. Но…

– Но даже древние могут ошибаться, – лукаво замечает А’вни, и другие йадуна хихикают.

Я ожидаю, что Д’арью сердито прикрикнет на них, но она снова улыбается. Внезапно до меня доходит смысл ее слов.

– Ты… ты знала мою мать?

– Знала ли я ее? Я обучала ее, точнее, пыталась обучать. Она терпеть не могла выполнять чужие указания. Ильдизе была более покладистой, хотя, возможно, потому что сама была из Мореходов. С Исадорой я не была знакома – но какой силой обладала эта девушка! – Д’арью негромко присвистывает. – К сожалению, Империя добралась до нее раньше нас.

У меня голова идет кругом.

– Могущество, – лепечу я. – Ты говоришь о могуществе, исходящем от ифритов?

Д’арью презрительно усмехается.

– Если твоя сила дарована ифритом, тогда я джинн. А теперь молчи. Дай мне выполнить свою работу.

Старая колдунья снова заставляет меня взглянуть ей прямо в глаза, и мне кажется, что она проникает в мои мысли, а потом медленно, с трудом вытягивает что-то из меня. Как будто некая часть моего сознания тысячу лет покоилась на дне болота, а теперь, наконец, возвращается к свету. Когда это всплывает на поверхность, я обнаруживаю, что меня саму задвинули куда-то в темный угол моего собственного мозга.

– Мир тебе, Рехмат. – Голос Д’арью слегка дрожит, и я сразу же понимаю, что, глядя на меня в упор, она обращается вовсе не ко мне. – Твои слуги здесь. Наш обет исполнен.

– Да пребудет мир с вами, йадуна. Вы совершили то, что должно. Я освобождаю вас от обетов.

Эти слова говорю я. Я чувствую, как шевелятся мои губы. Но низкий голос принадлежит не мне. Я никогда в жизни не употребляла слова «пребудет». Более того, это не голос человека. Он напоминает шум песчаной бури – если бы песчаная буря умела говорить на древнем языке Серры.

– Значит, это и есть наша воительница, – произносит Рехмат, переходя на обычный язык. – Воплощение той жертвы, которую вы принесли сотни лет назад.

– Нельзя считать жертвой наше согласие поселить тебя среди нашего народа, о великая, – почтительно говорит Д’арью.

– Сто йадуна приняли мое могущество целиком и полностью. – Голос Рехмат сейчас больше напоминание рычание, реагируя на попытку ей возразить. – Это был самоотверженный поступок. Вы не знали, как это подействует на ваших детей и их потомков. Но это случилось. Теперь я живу в сознании тысяч.

– Я должна признаться тебе, о великая, – говорит Д’арью, – я не думала, что именно Лайя из Серры разбудит тебя. Кровавый Сорокопут, как мне кажется, больше подходит на роль великого воина, а может быть, Пчеловод. Или даже кузнец Дарин.

– Или Авитас Харпер, – замечает другая йадуна. – Или мальчишка Тас, убийца демонов.

– Но ни один не смог бросить вызов Князю Тьмы. Лайя сделала это. Возрадуйтесь! – восклицает Рехмат, – ибо дорога открыта. Теперь наша юная воительница должна пройти ее до конца. Но если ей предстоит победить Мехерью, я не могу жить в ее сознании.

Мехерья. Князь Тьмы.

Д’арью энергично качает головой.

– Она должна быть с тобой единым целым…

– Она должна выбрать меня. Если сокол отказывается взлететь, может ли он парить в поднебесье?

На сей раз подает голос А’вни, с силой сжимая руки, чтобы они не дрожали.

– Но… но ни один сосуд не может выдержать твое присутствие, великая.

– Мне не нужен сосуд, дитя. Лишь проводник.

О небо. Это мне совсем не нравится. Я напрягаю последние силы, чтобы вернуть контроль над собственным телом и сознанием. Но и то, и другое по-прежнему остается во власти этого голоса. Рехмат. Странное имя, я никогда прежде его не слышала.

– Она испытает боль? – спрашивает А’вни. Если бы она не помогла похитить меня, я, наверное, поблагодарила бы ее за заботу.

– Я живу в ее крови, – голос Рехмат звучит почти печально. – Да. Ей будет больно. Держите ее.

– Что, во имя неба… – На долю секунды я прихожу в себя и начинаю яростно отбиваться. А’вни морщится, но помогает остальным колдуньям держать меня.

Когда голос Рехмат звучит снова, слова обращены только ко мне: «Я сожалею, молодая воительница».

В следующий миг меня словно швыряют в огонь, и он лижет мое тело, с меня точно сдирают кожу живьем и посыпают ее солью. Если бы я могла кричать, я не смогла бы остановиться. Но йадуна запихнули мне в рот кляп, и я лишь извиваюсь всем телом. В чем я провинилась, чем заслужила такие пытки? Похоже, мне приходит конец.

От моего тела отделяется полупрозрачный силуэт, смутно напоминающий человеческий. Я вдруг вспоминаю тот день в кузнице Спиро Телумана, в Серре, когда гули приняли облик моего брата, чтобы вселить в меня страх. Но нет, тот призрак был соткан из ночной тьмы, а это существо похоже на солнечный луч.

Я не могу пошевелиться, лишь щурюсь, глядя на ослепительное видение, пытаясь его рассмотреть. Но это существо не имеет пола, не имеет возраста. Оно вспыхивает в последний раз, и, наконец, свечение тускнеет.

Д’арью падает на колени перед видением. Когда оно протягивает колдунье сияющую руку, пальцы женщины проходят сквозь нее. Кем бы ни было это создание, Рехмат, оно бесплотно.

– Поднимись, Д’арью, – приказывает Рехмат тем же глубоким, рокочущим голосом. – Забирай своих сестер и уходи. Сюда идет человек.

Я пытаюсь сесть прямо, но ничего не получается. «Какой еще человек?» – хочу я спросить, но изо рта вырывается лишь нечто вроде «Пфффф».

Йадуна молча покидают комнату, но А’вни задерживается на пороге.

– Может быть, мы сумеем ей помочь, Рехмат? – спрашивает она. – Ей предстоит сражаться в одиночестве.

– Ты очень добра, и это похвально, А’вни, – отвечает Рехмат. – Не бойся. Наша юная воительница не одинока. Есть другие, чьи судьбы сплетены с ее судьбой. Они станут ее доспехами и ее щитом.

Я не слышу ответа А’вни. Я моргаю и внезапно обнаруживаю, что йадуна исчезли. И Рехмат тоже. Я не чувствую ни изнеможения, ни слабости, и боль, раздиравшая мое тело еще минуты назад, почти утихла. Я все еще в той же комнате. Вот туалетный столик, на котором поблескивают драгоценности. Похоже, здесь и живут йадуна.

Было ли это сном? Тогда как я попала в эту комнату? Почему после сражения с Комендантом и Князем Тьмы на моем теле ни царапины?

Забудь об этом. Выбирайся отсюда.

По городу все так же разливается гул набата, на улице вопят так громко, что даже через закрытые ставнями окна можно различить слова:

– Обыщите соседние улицы. Найдите их!

Дверь с шумом распахивается, и на пороге застывает женщина. Я падаю на пол и, прячась за креслом, нащупываю кинжал. В этот момент женщина откидывает со лба капюшон.

– Лайя! Клянусь преисподней. – Кровавый Сорокопут успела переодеться в кожаный камзол и штаны, какие носят Мореходы, и уже похожа на себя прежнюю. – Я тебя повсюду ищу. Что произошло?

– Я… меня…

«Похитили йадуна, потом совершили надо мной какой-то обряд… из меня вылезло что-то, но сейчас оно исчезло, и я понятия не имею, что все это значит».

– Неожиданно появился Князь Тьмы, – бормочу я. – Я сбежала через окно.

Сорокопут одобрительно кивает.

– И у меня все то же. Я имею в виду окно. По дороге расскажешь подробности. Нужно встретиться с нашими у ворот. Здесь повсюду охрана…

Заметив цветную искорку, я поднимаю руку: прилетела одна из фей Мусы. Мне в ладони падает свиток.

«Северо-восточные ворота отменяются. Кругом солдаты.

Какого черта, вы там наворотили во дворце? Пробирайтесь к гавани.

Я вас найду».

– Как мило. У него нашлось время для выволочки, но какая гавань нам нужна, он сказать не удосужился, – ворчит Сорокопут.

– Гавань Фари, – говорю я. – В первый раз мы с ним высадились именно там. Но это почти на другом конце города. А если улицы кишат солдатами…

Сорокопут хитро усмехается.

– Улицы, Лайя из Серры, – это для новичков. Будем уходить по крышам.

8: Ловец Душ

Женщина-джинн грубо дергает Каина, и Пророк, потеряв равновесие, со всей силы грохается на землю, наверняка переломав все кости своей хрупкой плоти. Но когда три джинна обступают его, перекрывая пути к бегству, старик упрямо приподнимается на локтях.

– Он принадлежит нам. – Та, что возглавляет погоню, загораживает собой Пророка. Струйки воды стекают по ее тяжелой накидке, алые глаза пылают ненавистью. – Возвращайся к своим призракам. Он не стоит твоего внимания, Ловец Душ.

Возможно. Но Каин что-то знает о моих кошмарах. Он знает об угрозе, нависшей над Землями Ожидания. У него есть информация, и он мне нужен. «Будь ты проклят, старик».

– Пророки когда-то были людьми, я отвечаю за него тоже. Его изгонят из Земель Ожидания. Но это сделаете не вы.

Один из джиннов выступает вперед. Капюшон падает на спину, открывая смуглое лицо и множество туго заплетенных мелких косичек. Этот джинн кого-то мне напоминает, но почему?

– Сильно сказано, мальчишка, – звучит презрительный смешок.

От вспышки злобы моя кожа начинает гореть. «Ты теперь не мальчик, а мужчина. У тебя есть обязанности мужчины и право выбора мужчины». Эти слова когда-то в моей прошлой жизни сказал мне Каин, хотя я и не помню, когда.

Но я помню, как предугадывать действия противника, что позволяет вовремя отскочить в сторону и не попасть под струю огня, выпущенную в меня командиром отряда джиннов.

Передышка длится недолго. Существо наносит удар за ударом, и вот уже мое тело охвачено пламенем. На мне ни рубашки, ни плаща, которые защитили бы меня от ожогов. Магия Маута наконец пробуждается – как раз в тот момент, когда на меня обрушивается самый мощный огненный залп. «Сражается с монстром, которого сам же и породил», – так сказал Каин.

«Сейчас не время отвлекаться, Маут! – ору я. – Если ты не хочешь, чтобы меня поджарили заживо».

Маут не отвечает, но попытка убить меня, похоже, истощила силы женщины-джинна – по крайней мере, сейчас. Обычное оружие против этих существ бесполезно, если только не покрыто солью. В любом случае, сейчас я безоружен и просто бью врага кулаком. Моя рука врезается в пылающую плоть, и когда она пятится с криком боли, я мысленно издаю ликующий вопль.

– Амбер! – Другой джинн, забыв о Каине, бросается ей на помощь.

– Назад, Маро! – кричит Амбер. Но я оказываюсь быстрее и без труда расшвыриваю джиннов, стерегущих старика. Моя невероятная скорость и боевые навыки становятся для них неприятным сюрпризом – чувство собственного превосходства в этот раз их подвело. Я успеваю подхватить Каина и, перекинув его через плечо, сбежать.

Пусть Земли Ожидания и не закрыты для них, джинны больше не являются Ловцами Душ. У них в головах нет карты Леса – в отличие от меня. В конце концов они меня выследят, но на это потребуется время.

Шагая по ветру, я пытаюсь успокоить бешено бьющееся сердце и обуздать ту часть себя, которую приводит в восторг жестокость сражения, когда все просто: есть ты и есть твой враг. «Ты наслаждался этой дракой, – шепчет мне голос. – Потому что ты был рожден для войны. Твое тело – это тело солдата».

Я ничего не отвечаю, но подстегиваю себя мчаться быстрее, пока соленый морской запах не ударяет мне в ноздри. Роща осталась за сотни миль позади, и где-то здесь мне встретилась та семья. За деревьями волны одна за другой обрушиваются на берег. Я разворачиваюсь спиной к прибою. Джинны не смогут подобраться ко мне с той стороны – они ненавидят соль.

Я сбрасываю с себя старика, и он морщится от боли.

– Что тебе известно о моих видениях? – спрашиваю я. – Ты что-то говорил об опасности, грозящей Землям Ожидания.

Старик медлит с ответом, и я бросаю многозначительный взгляд на Сумеречный Лес.

– Мне ничего не стоит вернуть тебя джиннам, – предупреждаю я. – Хочешь дальше гнить в тюрьме? Говори.

Каин вздыхает.

– Я расскажу тебе то, что ты желаешь знать. Но это будет иметь свою цену. – С непреклонной решимостью он тянется к моим рукам и прижимает их к своей груди. – Я хочу, чтобы ты меня освободил, Ловец Душ. Ты – Бану аль-Маут, Избранник Смерти. В этом мире немного созданий, способных оборвать мою жизнь. Я прошу тебя сделать это быстро.

Перед глазами вспыхивают картины тысячелетнего прошлого – я требовал от джиннов правды и я ее получил. Вот Каин, молодой король Книжников, он жаждет власти, он одержим идеей овладеть магией. Каин просит этих знаний у правителя огненных существ – он еще не превратился в Князя Тьмы, нет. Каин манипулирует доверчивой, влюбленной в него женщиной-джинном по имени Шэва, уговаривая совершить предательство.

Вот Шэва, которая вверила заботу о Землях Ожидания мне. Шэва, которая не заслужила такой судьбы и была наказана из-за этого человека.

– Почему же ты просто не позволил джиннам убить тебя? – спрашиваю я.

– Потому, что они не хотят меня убивать, – объясняет Каин. – По крайней мере, пока. Джинн, умирая, произносит пророчество. Именно этого они от меня и ждут.

– Но ты же не джинн.

– Я пользовался их силой тысячу лет, Ловец Душ. – Пророк смотрит туда, где чернеет Сумеречный Лес. – Князь Тьмы убил остальных Пророков слишком быстро – знания не достались ему. Но меня он оставил в живых. Если он услышит то, что я должен сказать, этому миру наступит конец. Клянусь в этом плотью и кровью. Убей меня, Элиас, пока он и его слуги не добрались до меня, чтобы услышать пророчество. Не дай им использовать меня. Убей меня, и мир, возможно, выстоит.

– Я не собираюсь тебя убивать.

– Тело и душа! – Каин напирает на меня, рывком приближает мое лицо к своему, и все, что я вижу, это его красные, налитые кровью глаза. – Ты что, забыл? Истинная свобода – и тела, и души.

– Ложь, – отвечаю я. – Как и все остальное, что ты мне говорил.

– Не ложь, а надежда, – возражает он. – Надежда на будущее. Надежда для Книжников – моего народа, который я предал. Надежда для тебя, Ловец Душ, пусть ты и веришь в предначертанность судьбы. Но ты ошибаешься, что бы ни говорили тебе Маут и Князь Тьмы.

Тот же голос в моем сознании снова оживает: «Не поддавайся на его уловки, Ловец Душ».

Но я не хочу слушать.

«Сражайся».

Вдалеке над деревьями поднимается красно-оранжевое зарево. Джинны скоро будут здесь.

– Расскажи мне о вещих снах и об угрозе, нависшей над Землями Ожидания. Тогда я доставлю тебя туда, куда джинны не смогут добраться.

– Мне не нужна безопасность, мне нужна свобода. Смертельный удар освободит меня, Элиас Витуриус. И тебя. Поклянись мне в том, что сделаешь это, и ты узнаешь то, что желаешь знать.

– В таком случае, можешь оставить свои секреты при себе.

Я чувствую здесь какой-то подвох. Старик чего-то недоговаривает. Я пытаюсь стряхнуть его руки, но он цепко держит меня.

– Повторяю, я не буду тебя убивать.

– Запомни: я надеялся обойтись без жестокости, – шепчет он. – Помни, что я пытался, Элиас, хотя ты и проклинаешь мое имя сейчас. И рассказывай всем. Ты мой посланец здесь, когда жизнь моя подходит к концу, и если ты не расскажешь им, не будет безоблачного неба после бури, не будет ни Земель Ожидания, ни призраков, ни надежды. Лишь боль и страдания.

Отпуская мои руки, Каин впивается пальцами мне в голову, нажимая на кости черепа, будто хочет пробуравить их насквозь. Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться. Я гораздо выше его и на четыре стоуна[2] тяжелее, но старик без труда удерживает меня, словно того шестилетнего мальчишку, которого когда-то притащили в Блэклиф.

– Это мой дар тебе, Элиас, – говорит он. – За все то, что когда-то забрал у тебя. Девушку с золотыми глазами зовут Лайя из Серры, она дочь Львицы. Я вкладываю в твое сознание ее имя, и никакая сила на этой Земле не сможет стереть его…

Магия вспыхивает в нем, и на меня обрушиваются воспоминания.

Пламя в ее глазах в тот день, когда я впервые встретил ее…

Безлунная ночь в пустыне, на землях Кочевников. Произнесенные шепотом слова: «Ты – мой храм…»

Ее слезы, когда она вложила мне в руку тот деревянный браслет. «Возьми это. Он мне больше не нужен…»

– Нет. – Я упорно пытаюсь оторвать от себя руки Каина. – Прекрати это.

– Молодая женщина с короной светлых волос… – продолжает Пророк, сверля меня своим жутким взглядом, – …это Элен Аквилла, Кровавый Сорокопут и Надежда Империи. Я вкладываю в твое сознание ее имя, и никакая сила на этой Земле не сможет стереть его…

Ее рука, протянутая мне в загоне для отбраковки…

Ее лицо, освещенное луной, в степях на севере Империи, ее улыбка, вой ветра…

«Отпусти меня, Элиас», сказала она мне, когда я бежал из Блэклифа…

– Каин, во имя неба! – Я с силой отталкиваю его, но он не отпускает. Магия Маута накапливается внутри меня, в моих раскаленных добела пальцах, стремясь вырваться наружу. – Прекрати, чтобы ты сдох, будь ты проклят… – Мне странно произносить эти слова, и я вдруг понимаю, что не бранился уже несколько месяцев. – Ты чокнутый старый придурок!

Но Каин не сдается. Он говорит, и его слова, как удары дубины, обрушиваются на меня.

– Женщина с ледяными глазами – твоя мать, Керис Витурия, дочь Квина и Каринны, наставник и палач. Я вкладываю в твое сознание ее имя, и никакая сила на этой Земле не сможет стереть его…

Ее усталое лицо, пристальный взгляд, направленный на меня…

«Ступай к каравану, Ильяас. В пустыне ночью бродит немало темных тварей…»

Татуировка на ее шее…

Мое сознание переполняют эти имена, их лица, воспоминания о том, что было между нами. Лайя. Элен. Керис. Возлюбленная. Друг. Мать.

Это невыносимо, потому что у меня теперь есть долг, а эти имена, эти лица отныне станут мне помехой. Но теперь мне никогда не избавиться от воспоминаний, возвращенных Каином.

Лайя. Элен. Керис.

– Забери эту память, Каин, – шепчу я, хотя мне хочется кричать. Лайя. Элен. Керис. – Убери их…

Но Пророк лишь крепче вцепляется мне в волосы. И напуганный тем, что могу вспомнить что-то еще, я высвобождаю магию Маута. Она обвивается вокруг шеи Каина, как плеть, и за несколько секунд «высасывает» его жизненную силу. Пророк валится на камни, и я опускаюсь рядом с ним, только сейчас понимая, что в этом и была его цель. Для того он и вернул мне воспоминания. Пророк еще дышит. Но я знаю, что жить ему осталось недолго.

Я смотрю на него и вновь ощущаю холод песков пустыни, страх племени Саиф, липкий, почти материальный. Я вижу, как гаснут звезды – этой ночью он забрал меня из семьи. Украл у меня радость.

– Иначе было нельзя, Элиас, – шепчет он. – Я…

Тело старика цепенеет, совсем как у Шэвы – его конец уже близок. Его взгляд уже обращен внутрь себя, и когда Пророк снова открывает рот, начинает звучать целый хор голосов.

– Это не один человек. Их всегда было трое. Кровавый Сорокопут – первая. Лайя из Серры – вторая. А Ловец Душ – последний. Мать присматривает за всеми. Если терпит неудачу один, терпят неудачу все. Если один умрет, умрут все. Возвращайтесь к началу и там найдите истину. Сражайтесь до конца, иначе все будет потеряно.

Каина бьет дрожь, но его глаза снова впиваются в мои.

– Передай им. Поклянись мне! – звучит его прежний повелительный голос Пророка, но, когда он сжимает мою ладонь, в его пальцах нет прежней силы. Рука падает на землю, из горла вырывается предсмертный хрип.

– Элиас… – шепчет он. – Помни…

Он что-то шепчет еще, но мне не разобрать. А в следующий миг из-за деревьев высыпают джинны. Я снова ускользаю от них и останавливаюсь только на поляне у своего домика – здесь я в безопасности.

Я с трудом волочу ноги, мое сердце готово разорваться, напоминая о том, что я тоже смертен. В чаще Леса стенают призраки, нуждаясь в утешении. Но я захлопываю дверь изнутри. Дрожа всем телом и тяжело дыша, я жду, пока Маут исцелит мои ожоги, избавит от мыслей, лишивших меня покоя. Лайя. Элен. Керис.

Когда магия окутывает меня, мне хочется рыдать от облегчения. Ожоги исчезают, и сердце снова бьется в обычном ритме, однако имена и лица не уносит волной забвения. Они проходят передо мной снова, и мне кажется, что в мой мозг вонзаются десятки игл.

Когда я думаю обо всех тех, кого убил, будучи Маской, я содрогаюсь от стыда. Их было так много, что я не могу сосчитать. Среди них не только враги, но и друзья. Деметриус. Леандр. Эннис.

Нет, нет. В моем мире нет места эмоциям, эти воспоминания – глупость и безрассудство.

«Маут, – мысленно взываю я. – Помоги».

Но ответа нет.

9: Кровавый Сорокопут

Мы добираемся до гавани только с девятым колоколом, Лайя пыхтит, как если бы пробежала сотню коротких дистанций подряд в разгар серрийского лета.

– Нужна минута? – спрашиваю я, и ее гневный взгляд заставляет меня попятиться – на всякий случай.

– Лучше десять, – хрипит она.

Я останавливаюсь в переулке, который ведет к гавани Адисы, в западной части города. Ветер со свистом носится над причалом, но снегопад прекратился, и горожане высыпали наружу.

Лоточники торгуют дымящейся лапшой в чесночном бульоне, жареными пончиками, посыпанными сахаром, и всякой другой уличной едой, от запаха которой у меня текут слюнки. Малолетние карманники, шныряющие среди толпы, ловко вытаскивают кошельки у зазевавшихся покупателей.

И повсюду солдаты Никлы в блестящих синих латах с узором, напоминающим чешую: патрулируют улицы по двое или вчетвером.

– Надо найти лодку, – говорит Лайя. – Вряд ли Муса ждет нас на набережной. Его здесь слишком хорошо знают.

– Идем.

Я киваю на иссохшую седую торговку рыбой, которая вопит как резаная. Но ее место в самом конце причала, потому и покупателей почти нет. Однако за спиной у нее покачивается на воде пустая плоскодонка.

– Как раз хватит места для двоих. И она маневренная, чтобы пробраться через ночной рынок. – В гавани Фари скопилось множество освещенных фонарями лодок – это знаменитый плавучий рынок Адисы. – Я вырублю старуху, а ты заберешь…

– Мы не будем бить старую женщину! – шипит Лайя. – Подумай о ее внуках!

Девчонка-Книжница, энергично действуя локтями, проталкивается к причалу. Торговка замечает нас и начинает размахивать гигантской рыбиной с серебристой чешуей и розовым брюхом.

– Зимняя донная рыба, свежепойманная! – орет она во всю мочь, хотя я стою в двух шагах от нее. – Нарубите ее, поджарьте ее, сварите ее!

Лайя смотрит на бочонки с непроданной рыбой за спиной у старухи.

– Дела идут неважно, матушка?

– Я тебе не матушка, – отрезает торговка. – Но для тебя у меня найдется крупная жирная рыбина. Десять медных монет, и твоей семье хватит еды на неделю. Сколько у тебя детей?

– Нам нужна твоя лодка, – вмешиваюсь я, отодвигая Лайю. Сейчас, черт побери, нет времени обмениваться любезностями. Кроме солдат Никлы я заметила воинов-Меченосцев, людей Керис, патрулирующих границы рынка. Я протягиваю старухе золотую марку. – И твое молчание.

Марка – это целое состояние для торговки, которая зарабатывает в месяц пригоршню медяков. Но женщина подбрасывает монету в воздух, ловит ее и возвращает мне.

– Лодка стоит недешево, Меченосец. Как и молчание.

И снова хватает за хвост несчастную дохлую рыбину.

– Зимняя донная рыба, совсем свежая, только что из воды! – надрывается она, и я с большим трудом подавляю желание заткнуть уши. – Жарьте ее, тушите ее, накормите друзей!

Перед тем как сдать Антиум, Керис присвоила себе императорскую казну. Поэтому с деньгами у меня туго. Но, скрежеща зубами, я добавляю еще две марки. Торговка рыбой прячет деньги в карман и, не переставая голосить, кивает на свою плоскодонку.

Залезая в лодку, я бросаю на свою сообщницу неодобрительный взгляд.

– Ну что, довольна? Мы оставили милой старушке жизнь.

Книжница пожимает плечами.

– Не все проблемы можно решить ударом ножа, Сорокопут. Вот, надень шляпу. В капюшоне ты подозрительно выглядишь.

На город опускается ночь. Плоскодонка медленно удаляется от причала в сторону гавани.

– Вряд ли ты сумеешь провернуть трюк с исчезновением? – обращаюсь я к Лайе.

Всегда проще, если тебя прикрывает невидимый союзник. Но она отрицательно качает головой.

– Князь Тьмы в городе. Я не могу…

Лайя замолкает и, широко раскрыв глаза, смотрит куда-то мне за спину. Я резко поворачиваюсь, ожидая увидеть Маску, взвод солдат-Мореходов, Коменданта собственной персоной. В руках я сжимаю кинжалы. Но на причале все так же голосит торговка, и больше никого.

– Извини. – Книжница прижимает кончики пальцев к вискам, вздрагивая, когда нас задевает чужая лодка. – Я подумала… но нет, ничего.

Она качает головой, а я вдруг вспоминаю ее мать, Мирру из Серры, которую я знала только как Кухарку.

Пока Лайя приходит в себя, я маневрирую в гавани, забитой посудинами торговцев. Муса мне все уши прожужжал рассказами об этом рынке, и, к собственному изумлению, я обнаруживаю, что он ничего не приукрасил. Мы проплываем мимо анканского дау[3] – c его синих парусов на нас смотрит огромный глаз. За дау дрэйфует дюжина лодок, освещенных бумажными фонариками – Мореходы торгуют фиолетово-черной сливой размером почти с яблоко, рыбой, свежепойманными креветками и бородавчатыми синими тыквами.

– Сорокопут, – шепчет Лайя. – Маска!

Я замечаю его сразу же – Маска стоит на палубе громадного корабля, тень которого накрывает половину рынка. Ночь сегодня безлунная, небо скрыто плотными облаками, но флаг, развевающийся на мачте, подсвечен снизу. Черный флаг с вышитой белой буквой «К». Флаг Керис.

В последний раз, когда я видела этот штандарт, он выглядел иначе. Теперь над «К» красуется корона с острыми зубцами. При виде этой короны мне хочется сломать весло.

– Это «Саматис», – отвечаю я. – Один из кораблей, которые я оставила под командованием Квина Витуриуса в Навиуме.

Лишь небесам известно, где сейчас старик.

В тот же момент я выхватываю взглядом другого Маску, который лавирует среди торговых лодок. Мое сердце пускается вскачь. У этого хватило здравого смысла прикрыть серебро на своем лице широкополой рыбацкой шляпой.

– Харпер здесь, – кидаю я через плечо, и через мгновение Лайя тоже видит его.

– Он один. Как ты думаешь, Дарин с Мусой сумели выбраться из города?

– Надеюсь на это, черт побери, – бормочу я сквозь зубы.

В Дельфиниуме не хватает кузнецов. И Дарин, который умеет ковать не знающие износа клинки из серрийской стали, нам жизненно необходим. Без оружия я не смогу вернуть своему племяннику трон.

Мы начинаем пробираться к Харперу, время от времени останавливаясь, чтобы сделать покупку и не привлекать к себе внимания. Это место вызывает у меня восхищение – действительно, это одно из чудес света.

Но я мечтаю вернуться в Антиум, снова увидеть высокие колонны Архивного Чертога, купола и арки квартала патрициев. Я тоскую по рыночной суете и по заснеженным вершинам Невеннского хребта, которые видны из любой точки города.

Я тоскую по своему народу. И знаю, что жители Антиума страдают под властью Гримарра.

– Гони тревожные мысли, пользы от них никакой. – Лайя, естественно, угадывает, о чем я думаю. – Но разговор обычно помогает.

– Без помощи Мореходов, – вздыхаю я, – все станет еще хуже. Сейчас нас поддерживают, потому что Отцы патрицианских кланов Дельфиниума знают, что́ произошло в Антиуме. Но для жителей южной части Империи предательство Коменданта – всего лишь слухи. А с теми, кто этим слухам верит, она беспощадно расправляется.

– Она опирается на патрициев южных городов, – соглашается Лайя. – И у нее есть армия. Но все это не означает, что она победила. Что ты сама повторяешь всякий раз, когда у меня нет сил как следует натянуть тетиву? «Поражение у тебя в голове…»

– …Означает поражение на поле боя. – Я улыбаюсь Лайе. Начиная обучать ее стрельбе из лука, я была уверена, что она сдастся, когда поймет, насколько сложно овладеть этим искусством.

И я ошиблась. И когда я реагировала слишком резко, Лайя только удваивала усилия. Иногда по ночам я видела ее на стрельбище у казарм Черной Гвардии. Конечно, ей далеко до Маски, но она способна убить человека с тридцати шагов.

– Ты права. Возможно, Керис желает нам смерти, но я пока не спешу на Земли Ожидания. Надеюсь, ты тоже.

Лицо Лайи становится каменным. Я слишком поздно понимаю, что сказала.

– Я… э… прости.

– Ничего страшного, – вздыхает Лайя. – Мужчины не стоят наших нервов и потраченного времени.

– Чушь все это, – соглашаюсь я.

– Совершенно бесполезные создания, – ухмыляется она.

Я фыркаю, потом мой взгляд невольно устремляется в сторону Харпера, который никак не выберется из этой толчеи. Лайя догадывается, на кого я смотрю.

– Кровавый Сорокопут, но все это не о нем.

– Мы почти на месте.

Я не настроена обсуждать Харпера, ни сейчас, ни потом. Но Лайя качает головой.

– Бедняга Авитас, – говорит она. – У него нет ни малейшего шанса, верно? Клянусь всеми богами, он окончательно потеряет голову, когда увидит тебя в этой коже.

Уязвленная, я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я не ожидала от Лайи удара в спину.

– Можно было обойтись и без издевок, – бросаю я. – Я прекрасно знаю, что я не такая, как… – Я делаю неопределенный жест в ее сторону. У нее соблазнительная, женственная фигура.

Лайя в ответ лишь приподнимает брови.

– Я вовсе не издевалась над тобой, Сорокопут, – серьезно говорит она. – Ты очень красивая. Неудивительно, что он не может отвести от тебя глаз.

Меня переполняет странное тепло, как будто я только что выиграла битву или выпила с полдюжины кружек эля.

– Ты…

«Ты действительно так считаешь?» – хочется сказать мне. Если бы Фарис, Декс или даже Элиас вздумал бы даже заикнуться об этом, сразу получил бы кулаком в зубы.

– Ты говоришь это просто потому, что ты мой… мой…

– Друг? Неужели это так трудно признать? – Лайя демонстративно закатывает глаза. – Книжница из Сопротивления и Кровавый Сорокопут Империи Меченосцев стали друзьями, и небо не упало на землю. Что же нам теперь делать?

– Для начала постараемся выбраться отсюда живыми, – откликаюсь я. – Иначе мне придется заводить себе новых друзей в загробном мире, а мы обе знаем, чем это закончится.

Наконец-то нас догоняет Харпер и ловко перепрыгивает в нашу лодку, пуская в свободное плавание ту, на которой приплыл. Он оказывается так близко, что я чувствую тепло его тела и опускаю веки, чтобы сосредоточиться на этих ощущениях. Когда я снова открываю глаза, первое, что я вижу, это как он смотрит на мои губы. Светло-зеленые глаза горят, взгляд блуждает по моему телу. Мне следует приказать ему выбрать другой объект. Я Кровавый Сорокопут, в конце концов! И Лайя сидит рядом. Все это совершенно неприлично.

Но я позволяю ему разглядывать себя еще пару секунд.

– Ах… Сорокопут. – Он трясет головой. – Прошу прощения…

– Забудь, Харпер. Докладывай! – рявкаю я и сама злюсь на себя за этот тон. Но я знаю, что так надо.

– Солдаты, Сорокопут.

– Это, по-твоему, донесение?..

Я не успеваю договорить – Харпер толкает меня в сторону, и стрела вонзается в мачту рядом со мной. Из-за рыночного шума я не слышала ее свиста. Авитас хватается за весло, но Лайя громко кричит:

– Сорокопут!

Ее взгляд мечется то в одну, то в другую сторону, и я сразу же замечаю легионеров. Они умело замаскировались под торговцев и теперь гребут к нашей посудине на полной скорости.

Мы окружены.

10: Лайя

Вот я смотрю на воинов-Меченосцев, которые окружают нас со всех сторон. У них больше дюжины плоскодонок.

В следующее мгновение легионеры уже запрыгивают в нашу лодку. Я едва успеваю криком предупредить своих, когда мускулистая рука в боевой перчатке сдавливает мне горло.

Наша посудина яростно раскачивается, пока Харпер и Сорокопут пытаются отразить атаку. Я тоже отбиваюсь, мне удается попасть ногой в колено воину, который меня схватил. Он стонет, а потом случается это: я не чувствую собственного веса.

Ледяная волна ударяет меня в лоб, словно кулак – это солдат сбросил меня в воду.

И тут я вспоминанию о нашем разговоре с Элиасом в Серре, когда я призналась, что не умею плавать. «Напомни мне потом научить тебя».

Я бестолково бью руками по воде. Тело быстро коченеет, ноги не слушаются. Намокшая одежда, точно огромные руки, тянет меня вниз, в морские глубины.

«Смирись, – думаю я. – Смирись, и пусть другие закончат эту войну. Ты снова увидишь свою семью. Ты снова встретишь Элиаса. Не сопротивляйся».

Передо мной в толще воды вспыхивает золотая фигура, и голову заполняют воспоминания. Комната в Адисе. Колдуньи-йадуна. Жестокая боль, когда существо покинуло мое тело. Йадуна называли его по имени.

Рехмат – незнакомое имя. Йадуна не сказали, что оно означает. Но теперь это уже неважно. Жизнь покидает меня.

– Привет тебе, Лайя, слушай меня внимательно. – Слова Рехмат действуют на меня, подобно удару кнута, и мое тело содрогается. – Ты не сдашься сейчас. Сражайся, дитя.

Кем бы ни было это создание, Рехмат, оно требует повиновения. Я размахиваю руками, колочу ногами, пытаясь всплыть навстречу слабому свечению фонарей плавучего рынка. Я извиваюсь всем телом, гребу, как сумасшедшая, пока моя голова не оказывается над водой.

Вода плещет мне в рот, я едва не захлебываюсь.

– Вон она! – раздается неподалеку чей-то голос, и через пару минут бледная рука затаскивает меня на нашу плоскодонку.

– Тысяча чертей, Книжница, – бранится Кровавый Сорокопут. – Ты что, не умеешь плавать?

У меня нет возможности ответить. Харпер показывает на набережную: взвод Меченосцев рассаживается по шлюпкам.

– Еще солдаты, Сорокопут, – говорит он. – Надо выбираться отсюда.

Я слышу негромкий писк и успеваю заметить вспышку крохотных крыльев, а на колени Кровавому Сорокопуту падает свиток.

– Муса и Дарин ждут нас к северо-западу отсюда, – говорит она, прочитав сообщение. – Сразу за плавучим рынком.

– Держитесь.

Авитас направляет наше судно прямо в самую многолюдную часть рынка, и мы врезаемся в скопление торговых лодок. Во все стороны летят корзины, рыба, свернутые канаты, люди тоже отправляются в полет. Нам вслед несутся проклятия и вопли, а Меченосцы осыпают рынок пылающими стрелами, не заботясь о том, в кого попадут.

– Давай за нами, Лайя!

Авитас и Сорокопут проворно перепрыгивают на соседнюю лодку, потом на следующую: они уверенно продвигаются вперед, как будто бегут по твердой земле.

Но я не могу прыгать так же быстро – мне мешает влажная одежда, холодный ветер бьет мне в лицо. Я кое-как цепляюсь за корму очередной лодки и забираюсь в нее с грацией захмелевшего медведя.

Кровавый Сорокопут оборачивается и взмахом клинка освобождает меня от тяжелого шерстяного плаща. Я благодарю небеса за то, что надела сорочку, потому что еще через два удара куртка сползает с моих плеч, и Сорокопут сдергивает ее с меня.

У меня зуб на зуб не попадает от холода, зато теперь я могу двигаться быстрее. Мы оторвались от Меченосцев, но только на время. Я уже вижу, как еще один взвод мчится в обход, пытаясь отрезать нам путь к отступлению.

– Нам не прорваться. – Авитас останавливается на ялике, которым управляет насмерть перепуганный мальчишка-Мореход. При виде нас он прыгает в воду. Продавцы и покупатели, проворно действуя шестами и баграми, гребут прочь. Никто из местных не горит желанием очутиться в центре побоища. Нам некуда бежать.

– Сорокопут, тебе придется проплыть под их кордоном, – говорит Авитас. – Лайя, если ты сможешь стать невидимой, я отвлеку их…

Лицо Сорокопута становится белым, как мел.

– Я тебе это запрещаю!

Пока они пререкаются, я пытаюсь воззвать к своей силе, но магия ускользает от меня. Князь Тьмы. Этот ублюдок все еще в городе, блокируя мою силу.

– Ты ошибаешься, Лайя из Серры. – На этот раз свечение возникает сбоку от меня, и оно так реально – я просто не могу поверить в то, что мои спутники ничего не видят.

– Отвяжись от меня, – шиплю я, чувствуя себя чокнутой оттого, что разговариваю с существом, невидимым для остальных.

– Князь Тьмы мог лишать тебя силы, но так было прежде, – говорит Рехмат. – До того, как ты разбудила меня. Теперь ты стала сильнее. Ты можешь исчезнуть. Ты можешь даже спрятать своих друзей.

Кровавый Сорокопут срывает с плеча лук и расстреливает преследователей. Но их слишком много.

Свечение Рехмат пульсирует рядом со мной.

– Значит, ты хочешь умереть здесь, дочь Мирры и Джахана? – спрашивает существо. – Мысленно представь свое могущество в виде плаща, сотканного из тьмы. Укройся под этим плащом. Потом забери к себе Кровавого Сорокопута и Маску.

– Откуда мне знать, что ты не обманываешь меня? Что ты не очередное воплощение Князя Тьмы?

– Доверься мне, иначе ты умрешь, – рычит Рехмат.

Во тьме вырисовываются очертания вражеской шлюпки. На носу стоит Маска, и я застываю, охваченная ужасом. Передо мной мелькает силуэт Сорокопута: она прыгает в лодку Маски, и наш ялик снова раскачивается. Маска, обнажив зубы в жестокой ухмылке, вытаскивает мечи, отражая атаку Сорокопута и переходя в наступление.

Другая лодка, набитая солдатами, с размаху врезается в нашу, и теперь Авитас с Сорокопутом сражаются спина к спине – их клинки рассекают воздух как размытые тени. Они похожи на четверорукого монстра, они рубят, отбивают удары, не подпускают к нашему ялику людей Керис.

– Их силы когда-то закончатся, Лайя, – говорит Рехмат. – Воспользуйся своей магией. Спаси их жизни. Спаси собственную жизнь.

– Я пыталась…

– Значит, попытайся еще, постарайся как следует. – В голосе Рехмат, и прежде суровом, звенит сталь. – Ты дитя кедим йаду, девочка. Это древняя магия. Наконец, через много веков одна из кедим йаду восстала против Князя Тьмы. Ты сделала это, бесстрашно выступила против него и победила. Неужели теперь ты дрогнешь, дитя? Неужели ты боишься?

В голосе Рехмат есть что-то такое, чему невозможно сопротивляться, и эти слова находят отклик в самой глубине моего естества. Как будто это создание извлекло из меня возможности, с которыми уже я родилась? Или это всего ли игры моего сознания, или ловушка Князя Тьмы?

А может быть, столько раз обманутая и преданная, я наконец-то научилась слышать правду? И теперь готова поверить в то, что побеждала потому, что просто сражалась до конца, тогда как другие уже бы сдались.

Сорокопут продолжает стрелять, лодка у меня под ногами ходит ходуном. Авитас изрыгает проклятья – Меченосцы наседают.

Мне кажется, что время замедляется и почти останавливается. Вокруг меня царит полный хаос, в котором мне слышатся слова моей бабушки: «Где есть жизнь, там есть и надежда».

Я не желаю умирать. Почему я должна, если я еще молода и полна жизни? Я не позволю Князю Тьмы одержать легкую победу, ведь это моя ярость должна уничтожить его, моя сила должна освободить Книжников из-под его ярма.

«Исчезни». Сила возникает словно из ниоткуда, обрушивается на меня, подобно океанской волне, и я шатаюсь. «Это? Я могу сделать это?»

– Представь себе тьму, накрывающую Кровавого Сорокопута и Авитаса Харпера, – торопит меня Рехмат. – Быстрее!

Эта задача оказывается более трудной, потому что я не понимаю, что делать. Я «растягиваю» темноту, укрывающую меня, пытаюсь «набросить» ее на Кровавого Сорокопута. На мгновение ее фигура исчезает, потом появляется снова.

– Пробуй еще, – приказывает Рехмат. – Но на этот раз удержи!

Я подчиняюсь и чувствую, как пот заливает глаза. Пытаюсь еще. И еще. Сорокопут становится невидимой, но это продолжается лишь долю секунды. Так повторяется несколько раз, но сама она похоже ничего не замечает. Маска, с которым она сражается, смотрит на нее, разинув рот, и она протыкает его насквозь.

– Сорокопут!

Неожиданно из темноты показывается длинная шабка – одномачтовое судно с двумя парами весел. На носу стоит Дарин, и я облегченно выдыхаю. Однако вид у моего брата такой, будто он хочет придушить Сорокопута на месте.

– Где Лайя? Где моя сестра?

Сорокопут на лету разрубает стрелу, направленную ей в сердце.

– Не дергайся! – кричит она. – Она прямо…

Она не успевает договорить: в этот момент я «набрасываю» на нее и на Авитаса покрывало тьмы. Секунду назад они еще сражались, а теперь люди Керис, опустив мечи, таращатся на пустую лодку.

Я протягиваю руку к тому месту, где по моим расчетам находится плечо Сорокопута, молясь про себя о том, чтобы ни она, ни Авитас случайно не перерезали мне горло.

– Они вас не видят! – шепчу я. – Перелезайте к Мусе. Быстро!

Я чувствую движение воздуха и понимаю, что это Сорокопут проскальзывает мимо меня и карабкается на другую лодку. Харпер следует за ней, а я снова сосредотачиваюсь и не прекращаю попыток до тех пор, пока Дарин и Муса не становятся невидимками тоже. В последний момент я успеваю заметить их изумленно распахнутые глаза.

– Прекрати грести, – едва слышно приказываю я Пчеловоду. – Никому не двигаться!

Шабка дрэйфует, ее уносит прочь от лодок Меченосцев, которые обыскивают гавань. Но их оружие, физическая сила и численность – ничто против моей магии.

Солдаты окружают наше судно. Осмотрев лодку и никого не увидев, они плывут прочь, к ялику, на котором видели нас в последний раз, ищут в воде. Минуты тянутся, как часы. Мы замерли в полном молчании. Когда солдаты скрываются из виду, Муса с Сорокопутом берутся за весла и гребут, стараясь действовать как можно быстрее и тише. Вскоре огни плавучего рынка почти исчезают вдали. Наконец наступает момент, когда я сбрасываю «покрывало невидимости», и все сразу начинают говорить.

– Слава богам, вы все целы…

– Какого черта, что это было…

– Лайя! – Чей-то пронзительный голос заглушает все остальные, а из-под скамьи выбирается костлявый мальчишка.

Он изрядно вытянулся, но глаза все так же блестят, и лучезарная улыбка никуда не делась. Я впервые встретила его в тюрьме Кауф, когда пыталась вызволить из этого страшного места Дарина и Элиаса.

– Тас? – Я не верю своим глазам, но это именно он. Он бросается ко мне, и я сжимаю в объятиях его тощее тело. – Что ты здесь делаешь? Я думала, ты сейчас в безопасном месте, в Айо…

– Тас и был «делом», ради которого я вернулся в кузницу, – объясняет Дарин. – Я не стал тебе говорить – боялся, что он не успеет добраться туда вовремя.

– С этим вы потом разберетесь, – встревает Муса. – Мне кажется, что Лайе пора, наконец, поведать нам о своем невидимом друге.

«Рехмат. Он имеет в виду Рехмат».

Я окидываю его сердитым взглядом.

– В один прекрасный день из-за своей привычки подслушивать ты влипнешь в такие неприятности, что даже феи не смогут тебе помочь.

– Но не сегодня, аапан, – звучит его ответ. – Говори.

Когда я заканчиваю свой рассказ, снеговые тучи уходят, и небо на востоке становится бледно-оранжевым – занимается утренняя заря. Волны улеглись, ветер попутный, и мы довольно быстро движемся на северо-запад, по направлению к устью реки, которая должна доставить нас к границам Империи. Муса вытащил весла и поднял паруса, и мы, собравшись в кружок, сидим на корме.

– Значит, вот как, – говорит Дарин. – Ты просто решила, что должна в одиночку победить Князя Тьмы?

– Мне кажется, это будет правильно. – Я не озвучиваю, что понятия не имею, как уничтожить джинна, и даже не представляю, с чего начать.

– Вряд ли этого достаточно, чтобы выйти на охоту за самым чудовищным созданием, когда-либо ступавшим по Земле. Почему это должна быть ты?

Его недоверие меня просто бесит. Он знает, на что я способна! Но все равно я должна объяснить.

Я вдруг ощущаю острую тоску по Элиасу. Он увидел мою силу задолго до того, как она пробудилась. «Ты обязательно сумеешь найти выход», – сказал он мне, когда мы бежали из Серры, спасаясь от Коменданта и ее подручных.

– Я не могу доверить это никому другому, Дарин. Всем остальным есть что терять…

– А тебе, выходит, нечего?

Я смотрю на Дарина и вижу, что он будто постарел от моих слов. Мой брат стоически перенес гибель всей нашей семьи, он редко говорит о родителях, сестре, бабушке с дедушкой. Но сейчас он думает именно о них.

Я продолжаю молчать, и Харпер негромко кашляет.

– Давайте-ка на минутку забудем о Князе Тьмы… – Рука Маски легко управляется с румпелем. – Это… существо. Рехмат. Оно жило в твоем теле?

– Как паразит? – подсказывает Муса. – Или демон?

– Не надо смотреть на меня с таким ужасом, – говорю я. – Что бы это ни было, оно живет и внутри вас тоже. У всех вас. По крайней мере, так сказали йадуна.

Муса оглядывает себя, видимо, опасаясь, что из его груди в любой момент вылетит какое-то потустороннее создание.

– Значит, если один из нас разозлится и наорет на Князя Тьмы…

– Я не орала…

– Тогда ничего не попишешь – придется с ним сражаться и победить? Не хочу тебя обидеть, аапан, но почему существо не выбрало одного из них? – Муса кивает на Харпера и Сорокопута. – Возможно, им как раз удалось бы подобраться к огненному монстру так близко, чтобы воткнуть ему в брюхо нож.

– Мне нужно защитить племянника, – отвечает Мусе Сорокопут. – И вернуть ему Империю. Даже если бы я захотела выследить Князя Тьмы, то просто бы не смогла.

– Я с ней, – произносит Харпер и слегка улыбается, когда щеки Сорокопута становятся пунцовыми. Но в следующую секунду его лицо снова каменеет.

– Да, так было бы лучше, – соглашаюсь я. – Но все же это буду я. Кстати, именно благодаря Рехмат я могу становиться невидимкой. И твои необычные навыки, Муса, тоже оттуда. И, возможно, поэтому мы с тобой, – я смотрю на Дарина, – никогда не боялись призраков Леса, в отличие от Афии.

– Но если это живет во всех нас, – уточняет Харпер, – тогда Тас, Дарин и я тоже должны владеть какой-нибудь магией, верно?

– Для того, чтобы одолеть Князя Тьмы, требуется целая армия, Лайя, – перебивает его Дарин. – Что если это такая уловка, чтобы ты отдалилась от нас, стала уязвимой.

– Или «Рехмат» – это какое-то дьявольское существо, порождение карконского колдовства, – предполагает Сорокопут. – Мы все видели, на что способен Гримарр.

Я жду, когда выскажется Муса, но он застыл, наклонив голову набок, как всегда, когда слушает своих фей.

– А может быть, Рехмат вовсе не зло, – неожиданно раздается голос Таса. Все это время он сидел так тихо, что я даже забыла, что он тоже здесь. – Вы же знаете, что в мире существует не только зло. А как насчет Элиаса? Надо послушать, что он скажет.

Наступает зловещая тишина, и Дарин спешит сгладить неловкость.

– Надеюсь, у Мусы получится с ним связаться, – говорит мой брат. – Пойдем, Тас, я покажу тебе, как устанавливать паруса. Надо воспользоваться попутным ветром.

Они уходят на корму, а Пчеловод прикасается к моему плечу.

– Лайя, – говорит он. – Меченосцы стягивают войска к южным границам земель Кочевников. Они планируют вторжение. Феи только что сообщили мне.

– А племенам об этом известно? – спрашиваю я. – Должно быть известно. У них и прежде случались стычки с Меченосцами.

Муса качает головой.

– Это не стычка. И племена об этом даже не подозревают. Все передвижения скрывает какая-то незнакомая магия. Феи подслушали разговоры командиров. Атака планируется сразу после новолуния.

То есть через три недели.

– Ты можешь предупредить Кочевников, – шепчу я. – Времени, чтобы отправить сообщение, достаточно…

– Обязательно отправлю, – обещает Муса. – Но поверят ли Кочевники, вот в чем вопрос? Керис и Князь Тьмы слишком могущественны, Лайя. Керис раздавит Кочевников, а потом двинется на север…

На Дельфиниум. Закончить то, что начала в Антиуме. Муса поднимается со скамьи, окликая Сорокопута. Хлопает пурпурное полотнище. Дарин улыбается, показывая Тасу, как управлять парусами. «Вы же знаете, что в мире существует не только зло».

Хотелось бы мне в это верить.

* * *

Дни летят незаметно. Я занимаюсь рыбалкой, тренируюсь вместе с Сорокопутом, болтаю с Дарином, Мусой и Тасом. И когда солнце клонится к закату, мы все наблюдаем, как северное небо вспыхивает и начинает переливаться фиолетовым, розовым и зеленым.

На рассвете пятого дня вдалеке показывается берег залива Фари – скалистые утесы, а за ними – стена высоченных, древних деревьев. На фоне прозрачного утреннего неба лес кажется синим. Он тянется на запад до самого горизонта, сколько видит глаз.

Земли Ожидания.

Харпер разговаривает о чем-то с Сорокопутом, мы с Мусой слушаем очередную историю Таса. Но при виде Леса все замолкают. Ветер доносит до нас шепот множества голосов, и у меня по телу бегут мурашки.

– Знаешь, – вполголоса произносит Муса, так, что его слышу только я, – ты бы поговорила с Элиасом, а вдруг он позволит нам пройти…

– Нет.

– Мы бы выиграли почти три недели.

– Мы не пойдем через Земли Ожидания, Муса, – жестко говорю я. – Я думала, что кому-кому, а тебе-то не нужно объяснять, что случается, когда любовь всей твоей жизни превращается в чужака. Я не желаю его больше видеть. Никогда.

– Пчеловод. – Сорокопут сосредоточенно смотрит на пустынную гладь моря у нас за кормой. – Можно заставить это корыто плыть немного быстрее?

Я щурюсь, но вижу лишь белые шапки пены. В следующее мгновение я слышу свист, и стрела вонзается в рукоятку румпеля в нескольких дюймах от руки Мусы. Пчеловод чертыхается, а Сорокопут отталкивает его, срывает с плеча лук и начинает обстреливать невидимого врага.

– Люди Коменданта! – рявкает она, когда позади нас буквально из ниоткуда возникает небольшая «флотилия» из шлюпок. – Пригнитесь – ах!

Я слышу тошнотворный звук – это наконечник стрелы протыкает плоть. Сорокопут шатается. Я уже на ногах, осыпаю Меченосцев стрелами, стараясь действовать с максимальной быстротой и ловкостью.

– Слева! – Это Муса.

Краем глаза я замечаю еще вражеские лодки, приближающиеся с юга. И с севера.

– Есть мысли?! – кричу я Пчеловоду, глядя как нас постепенно окружают. – Потому что у меня скоро закончатся стрелы.

– Есть одна. – Муса бросает на меня быстрый взгляд, потом кивает в сторону Земель Ожидания. – Но она тебе не понравится.

11: Ловец Душ

Всю неделю, с того дня, как Каин погиб от моей руки, мне видится сон.

Я стою среди бескрайней выжженной равнины, знакомые лица окружают меня. Лайя из Серры стоит слева, Элен Аквилла – справа. Керис Витурия застыла в отдалении, взгляд ее серых глаз прикован к чему-то невидимому для меня. «Мать присматривает за всеми тремя». С мечей, зажатых у меня в руках, капает кровь.

В небе над нами неистовствует гигантская воронка. Она переливается тысячами оттенков, я вижу ряды зубов, какие-то внутренности, окровавленные когти. Чудовищный смерч тянется к земле, и зловонное щупальце обвивается вокруг Лайи.

«Элиас! – кричит она. – Помоги мне!»

Элен бросается к ней на помощь, но воронка с ревом заглатывает их обеих. Я оборачиваюсь к Керис и обнаруживаю, что она исчезла, а вместо нее передо мной светловолосая девочка с серыми глазами. Девочка берет меня за руку.

«Когда-то, – шепотом произносит она, – я была такой».

А потом ребенка тоже пожирает зубастая пасть, а меня утягивает под землю, навстречу смерти и бесконечному небытию.

Я просыпаюсь весь в поту и одновременно дрожу от холода, как бывало в суровые серрийские зимы, когда Комендант заставляла нас тренироваться по ночам.

За окном еще темно, но я кое-как встаю, умываюсь и выхожу наружу, где моросит мелкий дождь.

Плачущие горлицы еще не проснулись. До рассвета далеко.

С призраками я разбираюсь за несколько часов. Когда я заканчиваю, небо, затянутое дождевыми облаками, начинает понемногу светлеть. В Лесу царит необычная тишина, мне предстоит очередной бесконечный день, когда я буду предоставлен своим мыслям. И это одиночество вдруг кажется мне невыносимым.

– Ну хорошо, – бормочу я сквозь зубы. – Пусть будет роща джиннов.

Какое-то время я размышляю о том, стоит ли брать клинки. Но вспоминаю тот сон и оставляю их в доме. Одержимость деревянным браслетом начинает меня тревожить. Вчера мне показалось, что я его потерял. Я все перевернул вверх дном и наконец нашел его в кармане накидки. Так не должно быть.

«Это браслет Лайи! – кричит мне в ухо голос. – Вот почему он так важен для тебя. Потому что ты ее любил».

Я переношусь в рощу джиннов – здесь голос не донимает меня, и направляюсь прямиком к мертвому тису. Дождь охлаждает мое тело, пока я хлещу по стволу цепью – слева, справа, слева, справа. Но это изматывающее занятие сегодня не приносит забвенья.

Больше того, мне вдруг вспоминается Блэклиф – как мы с Элен однажды хохотали, словно сумасшедшие. Это было зимой, когда Комендант приказала нам тренироваться по ночам.

«Почему мы смеемся?» – спросил я ее тогда.

«Когда смеешься, не так больно».

– Мальчик.

Когда Истаявшая появляется на опушке рощи джиннов и заговаривает со мной, волна облегчения обрушивается на меня. Я отбрасываю цепь и иду к ней. Примерно полдюжины призраков отказываются покидать Земли Ожидания. Большинство из них уже несколько недель цепляются за это место, но я знаю, что рано или поздно отправлю их дальше.

Призрак моей бабушки, которую при жизни звали Каринна, провел на Землях Ожидания более тридцати лет. После того, как я дал клятву Мауту, я много раз пытался ее отыскать, но всякий раз она ускользала от меня. Она прячется в полном одиночестве где-то в глухой чаще леса.

Но сейчас она обвивается вокруг меня, подобно легкой дымке, чуть более видимая, чем дуновение ветерка.

– Ты не видел мою любимую малышку?

– Я знаю твою любимую малышку, – отвечаю я, и она резко поднимает голову.

И вот передо мной уже не призрак, а человек! В первый раз я вижу ее такой, и у меня перехватывает дыхание.

Она выглядит точь-в-точь как моя мать, Керис.

– Твоя любимая малышка еще жива, Каринна, – говорю я. – Но в свое время она тоже умрет. Ей будет легче покинуть Земли Ожидания, если ты будешь ждать ее на другой стороне.

Каринна исчезает, потом возникает снова, то тут, то там.

– Моя любимая малышка не жива, – наконец говорит она. – Моя любимая малышка умерла. Но я нигде не могу ее найти.

– Почему ты считаешь, что она умерла, Каринна?

Я сажусь на ближайший пень и позволяю ей приблизиться ко мне. Когда она подходит достаточно близко, при помощи магии Маута я пытаюсь проникнуть в ее мысли и понять, что ей нужно. И это самое сложное в моем деле. Подберешься слишком близко – призраки сразу исчезают. Но если я слишком далеко, чтобы дотянуться до их сознания, призраки злятся из-за того, что я их не так понимаю.

Каринна не противится магии – она даже ее не замечает. Я ожидал обнаружить, что она жаждет прощения или любви. Но я чувствую лишь тревогу.

И страх.

– Ее больше нет, – шелестит Каринна. От попытки уследить за ее бесконечными перемещениями среди деревьев у меня кружится голова. – Моей любимой малышки больше нет. Если бы она еще существовала в этом мире, я бы знала. Но она никогда не ушла бы без меня. Никогда. Она бы дождалась меня. Ты не видел ее?

Я пытаюсь зайти с другой стороны.

– Каринна, не расскажешь мне, как ты умерла? Возможно, тогда я смогу помочь – найти твою любимую малышку.

Обычно призраки, покинув мир людей, все еще думают о том, что с ними случилось – и даже обсуждают это со мной. Но за месяцы, проведенные на Землях Ожидания, я не слышал от Каринны ни слова об обстоятельствах ее гибели.

Она отворачивается.

– Я думала, там мы будем в безопасности, – бормочет она. – Я никогда не отправилась бы туда, ни за что не взяла бы ее с собой, если бы знала, чем это кончится…

– Мир живых изменчив и полон опасностей, – соглашаюсь я. – Но на другой стороне все иначе. Там тебя никто не потревожит.

– Нет. Теперь нигде не найти убежища. – Каринна резко поворачивается ко мне. Над рощей проносится порыв леденящего ветра, и вместо дождя с неба начинает сыпаться мокрый снег. – Даже за рекой. Это безумие. Я не уйду.

«За рекой». Она имеет в виду другую сторону.

– На другой стороне все иначе, не так, как в нашем мире…

– Откуда тебе знать? – Ее страх усиливается и окутывает ее фигуру зловонными испарениями. – Ты не был там. Ты понятия не имеешь о том, что поджидает нас на другом берегу.

– Другие призраки переходили на ту сторону и нашли покой.

– Это не так! – пронзительно кричит она. – Ты отправляешь их в бездну, они даже не подозревают о том, что ожидает их там! Смерч, вечно голодное…

«Это же мой сон».

– Каринна, – начинаю я, с трудом подавляя охватившее меня волнение. – Расскажи мне об этом смерче.

Но призрак моей бабушки вдруг застывает, ее взгляд устремлен на восток, в сторону реки. Секундой позже я чувствую то же, что и она – на Землях Ожидания посторонние, у самой дальней границы на севере.

– Каринна… подожди…

Но ее уже нет. Лишь небесам известно, когда я смогу найти ее снова.

Я и без того зол на этих наглецов, а исчезновение Каринны только подливает масла в огонь. Если бы не они, мне удалось бы выудить у нее хоть что-нибудь.

Я двигаюсь по ветру, направляясь на север, и размышляю о том, стоит ли убить их сразу или просто припугнуть. Добравшись до Сумеречной реки, я не останавливаюсь. Для духов эта река – путь на другую сторону. Для меня это просто река. Но сегодня, когда я пролетаю над водой, утренний туман, поднимаясь к небу, доносит до меня обрывки воспоминаний. Я догадываюсь, что это воспоминания призраков. Радость, мир и покой, и…

Страдание. Не физическое страдание, а нечто гораздо более мучительное. Душевная боль.

С тех пор как я научился ходить с ветрами, я множество раз пересекал эту реку, но ни разу не спотыкался. Я перешагивал через нее, точно подо мной был ручеек, а не водный поток такой ширины, что дюжина торговых барж разместится от одного берега до другого.

Но чья-то боль сокрушает меня, и я падаю в ледяную воду. Что-то хватает меня – чьи-то руки тянут меня вниз с такой силой, что кожа на руках и ногах начинает трещать и лопаться…

«Джинны!» Я отчаянно сопротивляюсь, выныриваю на поверхность и, отплевываясь, плыву к дальнему берегу. После нескольких месяцев постоянных тренировок я стал сильнее и яростными ударами сбрасываю нападавшего.

Низкая уловка, подстеречь меня в реке – но рано или поздно это должно было случиться.

Выбираясь на берег, я готовлюсь к новой схватке. Но река выглядит как обычно – сильное течение несет ее воды к морю. И в ней никого нет – никого враждебного. Я осматриваю руки и ноги.

Ни царапины. А я был уверен, что мои раны начали кровоточить.

У меня возникает искушение снова нырнуть в воду, но потом я вспоминаю о нарушителях. Теперь мой путь лежит на северо-восток, и я чувствую, как мокрая одежда, волосы и ресницы покрываются ледяной коркой. Ветер бьет мне в лицо, злобный и коварный. Уже второй раз за эту неделю я направляюсь к границам Земель Ожидания, чтобы вышвырнуть прочь глупцов, осмелившихся вторгнуться на запретную территорию.

Выясняется, что глупцов не двое и не трое, а целая компания.

Точнее, толпа – почти сто человек. Я вижу солдат в шлюпках, которые обстреливают из луков кучку людей, сгрудившихся на узкой полоске берега у самых скал. И эти несколько человек сражаются с дюжиной воинов-Меченосцев.

Сразу за отмелью вздымается отвесный утес, и несколько узких, опасных тропинок ведут наверх, в мое царство.

– К Лесу, Тас, беги!

Кричит высокий, смуглый рыжеволосый мужчина – он чем-то напоминает молодую женщину, которая сражается рядом с ним. Ее доспехи покрыты вмятинами от ударов, плащ превратился в лохмотья. Капюшон скрывает ее лицо. Но я ее знаю. Я знаю ее манеру двигаться, цвет ее кожи, ее фигуру.

– Лайя! Осторожно! – Это темнокожий Книжник с длинными черными волосами. Он сражается с тремя легионерами, успешно удерживая их на расстоянии коротким кинжалом, а еще – я прищуриваюсь – облако из сотен фей отвлекает его противников. Феи защищают Книжника со свирепой, несвойственной для них преданностью. Тем временем Лайя резко разворачивается, молниеносным движением натягивает тетиву и убивает воина, подкравшегося к ней сзади.

– Уведи Таса отсюда немедленно! – приказывает она. Рыжеволосый мужчина хватает ребенка за руку и тащит его к утесу. Они поднимаются по тропе, что как раз ведет к тому месту, откуда я наблюдаю за схваткой.

Со стороны Леса доносится стон. Возможно, Пророк сказал правду, и Маут чем-то занят. Но он все равно чувствует, когда чужак ступает на его территорию. И ему это не нравится.

– Вы перешли границу Земель Ожидания, Леса мертвых. – С этими словами я выхожу из-за деревьев. Мне нет нужды кричать – благодаря магии Маута мои слова доносятся до светловолосой женщины, сражающейся спина к спине с другой Маской. До Книжника с феями и Лайи. До солдат. И все они, подняв головы, смотрят на меня с изумлением и суеверным страхом.

– Вам нельзя здесь находиться, – продолжаю я.

Один из легионеров сплевывает кровь и бросает злобный взгляд на своих людей.

– Кто-нибудь, стреляйте же в этого сукина…

Не договорив, он хватается за горло и падает на колени. Солдаты в ужасе пятятся.

Когда Меченосец, упав навзничь, царапает ногтями песок, я переключаюсь на остальных и применяю свою силу. Они должны понять: с Землями Ожидания шутить нельзя. Я вытягиваю из них жизнь – у всех, кроме ребенка. Задыхаясь, солдаты ковыляют по мелководью к своим шлюпкам. Мое внимание занято оставшимися людьми, которые тоже сражаются за каждый глоток кислорода.

Я должен их убить. Права была Шэва, когда оставляла у границы изуродованные тела. Эти постоянные нарушения отвлекают меня. У меня нет времени на это.

И тут ребенок, спрятавшийся за камнем, начинает кричать. Его отчаяние что-то пробуждает глубоко внутри меня, и я не могу дать названия этому чувству. Я ослабляю хватку.

Чужаки жадно хватают ртами воздух. Те четверо, что оставались на берегу, бегут вверх по тропе, дальше от солдат. Ребенок выходит из укрытия и пристально разглядывает меня. Рыжеволосый мужчина выступает вперед и берется за рукоять меча.

– Ты, – говорит он.

«Дарин, – вспоминаю я, когда он приближается. – Его зовут Дарин».

– Я считал тебя достойным человеком, – шипит он, – но ты…

– Ну-ну, тише. – Высокий черноволосый Книжник останавливает Дарина. Стайка фей куда-то исчезла. – Давай не будем злить существо, когда-то звавшееся Элиасом. Ведь именно ему предстоит провести нас через эти земли.

– Не трогай меня, Муса…

– Я не стану вам помогать. – Как им такое в голову могло прийти? – Немедленно убирайтесь.

– Ни черта подобного. – Элен – нет, Кровавый Сорокопут – поднимается на утес. Ее одежда пропитана кровью, она тяжело хромает. Сорокопут поглядывает на Меченосцев, которые пока отступили, но не отплывают. – Если ты, конечно, не хочешь остаток дня заниматься нашими призраками… Ох…

– Осторожно, Сорокопут. – Маска подхватывает ее.

Что-то в нем притягивает мое внимание, какой-то инстинкт заставляет присмотреться к нему получше. Этот человек что-то значит для меня, и я для него тоже. Но что? Я его совершенно не помню.

Сорокопут спотыкается. Сейчас, когда возбуждение битвы прошло, боль в ноге сильнее мучает ее. Недолго думая, я подбегаю к женщине и закидываю ее руку себе на плечо, а Маска поддерживает Сорокопута с другой стороны. Тяжесть этой руки кажется мне настолько знакомой, и воспоминания с такой силой обрушиваются на меня, что я вздрагиваю.

– Ты уронишь меня, идиот. – Сорокопута бросает вперед. – Может, ты хочешь тащить мое бесчувственное тело сто миль через весь Лес?

– Это будет не в первый раз, черт побери.

Только когда она усмехается, до меня доходит, что эту фразу произнес не Ловец Душ, а кто-то совсем другой. Человек, которым я был когда-то. Элиас Витуриус.

– Заткнись и помоги мне найти место, где я могла бы сесть и вытащить эту проклятую стрелу. Лайя! У тебя есть бинты? – Сорокопут озирается. – Харпер, куда она, к дьяволу, запропастилась?

Харпер шепчет что-то на ухо Сорокопуту, и она хмуро смотрит на меня.

– Перевязывайте раны, – говорю я. – Потом уходите – мне все равно куда. На берег. К своим лодкам. Туда, где вас ждет смерть – неважно. Но вы не войдете на Земли Ожидания.

– Он твой брат, – неожиданно говорит Муса, кивая на Харпера.

Маска в изумлении смотрит на Мусу, но Книжник, похоже, этого не замечает.

Наклонив голову набок, я пристально рассматриваю Харпера. У него прямые волосы, мои же немного вьются. Он ниже меня ростом, худощавый, и глаза не серые, а зеленые. Большие, как у меня, но слегка раскосые. Оттенок кожи у нас одинаковый, золотистый. Одинаковая форма лица, высокие скулы, полные губы.

– Как ты смеешь! – негодующе восклицает Кровавый Сорокопут, и ее глаза вспыхивают. – Муса! Это не твоя…

– Не моя тайна? Моя, если она спасет нам жизнь. – Книжник оборачивается ко мне. – Ты так странно на него смотрел. Я и решил, что внутренний голос намекнул тебе на некую связь между вами. И твой внутренний голос прав. У вас один отец… но разные матери – к счастью для него. – Книжник хихикает. – Ты же не отправишь сводного брата на верную смерть, верно? Ты вырос среди Кочевников. Для них семья – это святое.

– Возможно, когда-то, – говорю я. – Но больше нет.

– Довольно.

Та, что произносит это слово, снова будит воспоминания: смех и любопытство, кожа цвета меда, волосы цвета ночного неба. Она поднимается по тропе, останавливается на краю обрыва и долго, молча смотрит на меня.

Ее взгляд волнует меня. Мне становится жарко, перед глазами мелькают новые картины прошлого: военная школа, окруженная гранитной стеной, танец при свете полной луны. А еще бегство через горы, комната в трактире где-то далеко-далеко отсюда, ее тело, прижатое к моему…

– Ты позволишь нам пройти через эти земли, Ловец Душ.

– Лайя из Серры. – Я негромко произношу ее имя. – Твое время еще не пришло. Лес не потерпит этого.

– А я говорю, что твой Лес нас пропустит. Ты нас пропустишь.

В голосе Лайи чувствуется уверенность, которой я раньше за ней не замечал. А еще рядом возникает какое-то свечение. И оно кажется мне знакомым, хотя я не помню, чтобы видел его прежде.

Кучка призраков собирается у меня за спиной, но они молчат. Лайя опускает взгляд, сжимает руки в кулаки, и у меня в голове мелькает неожиданная, абсурдная мысль. Она разговаривает с кем-то – или с чем-то. Как человек, привыкший к голосам в своей голове, я сразу понимаю, когда другой общается с невидимым собеседником.

Кивнув точно в знак согласия, Лайя проходит мимо меня и переступает границу Земель Ожидания. Я жду, что призраки откликнутся жуткими стенаниями, что Маут проявит свой гнев. Но Лес совершенно спокоен.

Остальные следуют за ней. И если я не остановлю их сейчас, что-то изменится. Произойдет непоправимое. Начало этому положил треклятый Пророк, когда вернул мне память.

Я собираю свою магию, намереваясь вышвырнуть их прочь.

Но Лайя оглядывается – в глазах ее боль от пережитого предательства. И я позволяю магии уйти. Незнакомое чувство переполняет меня.

Потом я понимаю, что это стыд. Глубокий и мучительный.

12: Кровавый Сорокопут

По раскисшей от дождя тропе Ловец Душ ведет нас в глубь Леса. Я то и дело поглядываю на него – осталось ли в нем что-то от моего друга Элиаса Витуриуса. Мускулистое тело и резкие черты лица, вот, пожалуй, и все. Мальчика, которого я когда-то знала, больше нет.

Мы оказываемся на небольшой поляне, и под его пристальным взглядом Лайя осторожно извлекает стрелу и накладывает повязку. За моей спиной трещит ветка, и я выхватываю меч.

– Это всего лишь белка, – говорит Ловец Душ. – Солдаты сюда не войдут. Призраки сведут их с ума.

Я невольно поеживаюсь. Я, конечно, знаю о призраках в этом лесу, но они ведут себя тихо – не то, что те визжащие демоны, что вселялись в моих воинов у ворот Антиума.

– А почему они не сводят с ума нас? – Тас открывает рот – впервые с того момента, как мы оказались на Землях Ожидания.

Ловец Душ смотрит на мальчика и когда начинает говорить, его голос звучит гораздо мягче.

– Не знаю, – отвечает он и хмурится. Так же, как тогда, в Блэклифе: Комендант собиралась отправить нас в погоню за дезертиром, и он не мог решить, как к этому относиться.

«Забудь о Блэклифе, Сорокопут». Когда есть вещи поважнее. Например, как, черт побери, быстрее вернуться к племяннику. И что нам делать потом, когда мы выберемся из этого леса. Недели через три.

Когда я вернусь в Дельфиниум, пройдет уже два месяца. Кто знает, что нас встретит там.

Шепотом я делюсь своими опасениями с Лайей, но она качает головой.

– Если он поможет, мы вернемся раньше. – Книжница косится на Ловца Душ.

Он слышит ее слова. Возможно, он превратился в слугу призраков и принадлежит к миру духов, но он по-прежнему связан с Лайей, по-прежнему является частью ее песни, пусть и не желает признаться в этом самому себе.

– Вы окажетесь на другой стороне к рассвету, – обещает он. – Только не отходите от меня. На Землях Ожидания можно встретить не только призраков. Здесь обитают и другие, более древние создания, и они будут пытаться причинить вам вред.

– Джинны, – говорит Лайя. – Те, которых освободил Князь Тьмы.

Ловец Душ смотрит на нее – лицо непроницаемо как маска.

– Да. Один человек может пробраться через Лес незаметно. Но не полдюжины. Очень скоро им станет известно о вашем появлении.

– А разве ты не можешь просто… – Муса хватает себя за горло, таращит глаза и делает вид, что задыхается – изображая, как Ловец Душ чуть не придушил нас самих.

– Я предпочел бы не делать этого. – Голос Ловца Душ холоден, как лед, и Муса, само олицетворение нахальства, в кои-то веки затыкается. – Я перенесу вас через Лес по ветру, – продолжает Ловец Душ. – Но вас слишком много, на это уйдет время. Нас будут преследовать.

– Но ведь джинны еще вчера жгли деревни Мореходов, – удивляется Дарин. – Как они могут…

– Не все джинны, – перебивает его Муса. – Князь Тьмы берет с собой лишь небольшую часть своих сородичей. Но освободил он тысячи. И когда-то они жили здесь. Кто-то из них остался в Лесу? – Муса с опаской оглядывается. – Ты им позволил?

– Это место было их домом задолго до того, как я поселился здесь. – Ловец Душ наклоняет голову набок, и это мне тоже знакомо. Он чувствует приближение опасности.

– Мы слишком надолго задержались здесь. Дитя… – Он подает руку Тасу, и у мальчика вытягивается лицо при звуке этого отчужденного голоса.

Я прекрасно понимаю Таса. Когда Элиас отвернулся от меня в Антиуме, я не понимала, во что он превратился. Вернее, не до конца. Даже сейчас он выглядит точь-в-точь как прежде. Надежным. Настоящим.

Но он поставил долг превыше всего остального. Надев эту маску, он отказался от всего человеческого. Сделал именно то, чему нас учили в Блэклифе.

Тас берет руку Ловца Душ, и мы образуем живую цепь: Ловец Душ, Тас, Харпер, я, Муса, Дарин и, наконец, Лайя.

– Идите, как обычно. – Ловец Душ дает последние наставления. – Если хотите, можете закрыть глаза. Но, что бы вы ни увидели, не отпускайте руки. Не хватайтесь за оружие. Не пытайтесь защищаться. – При этих словах он смотрит на меня в упор, и я неохотно киваю. Я прекрасно понимаю, что это приказ.

И мы уже взмываем в воздух и несемся с такой невероятной скоростью, что деревья сливаются в одну сплошную стену. Я точно нахожусь на лодке, которая бешено мчится по бурному морю, и ветер толкает меня в спину. Мелькают голые сучья, массивный дуб, поляна с поседевшей от инея травой, озеро, семейство лисиц.

Запах океана становится слабее, и мы оказываемся в глухом лесу. Мощные ветви намертво сплелись у нас над головами, и неба не разглядеть. Под ногами я чувствую подлесок – мягкий, упругий. Удивительно, как Ловцу Душ удается так ловко прокладывать путь в этой чаще, да еще вместе с нами. Он действует спокойно и уверенно – как в те дни, когда мы сражались спина к спине. Мы летим уже час, и я немного расслабляюсь.

Внезапно Лайя вскрикивает. Коса ее расплелась, и волосы развеваются за спиной. Я вижу пять или шесть теней, у них есть глаза, похожие на крошечные солнца.

У меня внутри что-то обрывается. Мне так сильно хочется вытащить меч, что я едва не забываю о приказе Ловца Душ и готова отпустить руку Харпера. Потому что мне вдруг кажется, что одна из теней – он. Князь Тьмы. Монстр, которому я пожертвовала серебряную маску, который стоит за всеми несчастьями, обрушившимися на мой народ.

Но эти фигуры выглядят иначе. Князь Тьмы – воплощение гнева и коварства. Эти джинны, скорее, его бледные копии. Но их ярость почти материальна, точно плотный наэлектризованный воздух перед летней грозой.

– Ловец Душ! – кричу я.

– Вижу.

Его голос звучит небрежно, но когда он оглядывается, на его лице застыло сосредоточенное выражение Маски в кольце врагов. Он устремляется на север – потом снова на запад, потом на север, и так до тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова. Я уже не понимаю, в каком направлении мы движемся.

Солнце садится, и кажется, что мы оторвались. Мы за секунду пересекаем Сумеречную реку – я успеваю лишь заметить блеск синевы и услышать шум течения. Но на другом берегу джинны настигают нас и окружают, издавая злобный скрежет.

«Ах-х, Кровавый Сорокопут. – Шипящий голос леденит душу, заставляя съежиться от страха. – Без твоей жертвы мы никогда не обрели бы свободу. Прими же в знак нашей благодарности возможность заглянуть в будущее».

– Нет! – кричу я. – Я не хочу!

«Мы видим тебя, птичка – ты не Сорокопут, а жалкое, слабое существо, беззащитное перед опасностями этого мира. Родители мертвы, сестра мертва, вторая сестра скоро присоединится к ней…»

– Прекратите! – Я изрыгаю брань, проклинаю их, но они не отступаются. Минуты похожи на часы, часы превращаются в дни, а джинны вливают мне в уши яд. Я не могу заглушить их голоса в своей голове.

«Ты не любишь этого ребенка, – верещат они. – Вы кровные родственники, но ты жаждешь убить его и сама взойти на трон. Ты всегда этого хотела, коварная, злобная Сорокопут». Они наполняют мое сознание картинами насилия: мой племянник, милый крошка Закариас. Застывшее тело, безжизненный взгляд. Смерть ребенка добивает меня: этот невинный малыш уже родился с бременем императорской власти, и так и не успел узнать, что это означает.

Я рыдаю и умоляю вернуть его к жизни, но слышу в ответ лишь безжалостный смех Керис. Шрамы у меня на лице начинают болеть, но куда сильнее душевная боль. Кухарка, бедная Мирра, которая умерла ради нас, что-то шепчет мне в ухо, но я не слышу ее слов. Их заглушает бешеный рев, и приближающийся смерч вот-вот поглотит всех нас…

Потом я слышу голос Ловца Душ, так хорошо, словно он стоит совсем рядом.

– Не слушай, – говорит он. – Они хотят, чтобы мы разжали руки. Они хотят напасть на вас по отдельности, оторвать вас друг от друга, овладеть вашим сознанием. Не позволяй им посеять в тебе сомнения. Сражайся.

– Я не могу, – шепотом отвечаю я. – Я…

– Ты можешь. Ты рождена для этого. Ты лучшая в этом.

Он прав. В этом меня сложно превзойти. Потому что я сильна, и сейчас я призываю на помощь свою силу. Я видела, как моя семья истекала кровью у моих ног, я сражалась за свой народ и встретила орды карконских варваров в одиночку, стоя на вершине стены из мертвых тел. Я боец. Я Кровавый Сорокопут.

«Ты ребенок».

Я Кровавый Сорокопут.

«Ты слаба».

Я Кровавый Сорокопут.

«Ты ничтожество».

– Я Кровавый Сорокопут! – кричу я во всю силу легких, и эхо моего крика возвращается ко мне голосом моего отца и матери, голосом Ханны и тех, кто погиб в Антиуме.

«Сломленное, уничтоженное существо, и до того, как все будет кончено, тебя ожидают еще бо́льшие несчастья, потому что ты факел в ночи, маленькая птичка-сорокопут, а факел рано или поздно догорает».

Внезапно мы приземляемся на какой-то поляне. Во тьме виднеются очертания бревенчатого домика, тусклый прямоугольник окна. Я, пошатываясь, двигаюсь к хижине, Дарин и Харпер идут за мной. Лайя обнимает Таса за плечи, губы раздвинуты в страшной гримасе.

Ловец Душ загораживает нас от группы джиннов, закутанных в тяжелые накидки. У него нет оружия, но оно ему и не нужно, потому что в этот момент он похож на свою мать – та же жестокость и спокойствие.

– Я не позволю вам тронуть этих людей, – говорит он, обращаясь к врагам. – Уходите.

Женщина-джинн отделяется от остальных и выходит вперед.

– Эти существа – твое слабое место, Ловец Душ, – злобно шипит она. – Ты падешь, и Земли Ожидания падут вместе с тобой.

– Не сегодня, Амбер, – отвечает Ловец Душ. – Они под моей защитой. А у тебя здесь нет никакой власти.

Чем тише и спокойнее звучал голос Коменданта, тем страшнее были последствия. Голос Ловца Душ звучит еле слышно, но в нем пульсирует скрытая сила. Атмосфера на поляне сгущается. Огоньки в глазах джиннов тускнеют, точно их погасили.

Затем они отступают, сливаются с тенями, и когда джинны окончательно исчезают из виду, у меня подгибаются колени, и рана снова напоминает о себе. Харпер тут же оказывается рядом, его тоже все еще трясет, но он пытается удержать меня. Муса стоит в стороне и остекленевшими глазами смотрит в пространство. Бледный, как смерть, Дарин обнимает дрожащую Лайю.

Тас выглядит как обычно и в недоумении оглядывает нас.

– Что… что случилось?

– С тобой все в порядке, Тас? – Лайя тянет к себе мальчика. – То, что они говорили – это все неправда, ты же знаешь…

– Они не говорили с ребенком. – Ловец Душ окидывает нас оценивающим взглядом. – Граница уже близко. Но джинны будут вас караулить, и ночью они сильнее, чем днем. А вы измождены. Я тоже. Идемте. Они не тронут нас, пока мы находимся в доме.

Дом состоит из одной просторной комнаты, здесь пахнет свежераспиленным деревом, и мне почему-то кажется, что он надежен, как Блэклиф. В одном углу сложена печь для приготовления пищи, на стене висят медные сковородки. Рядом с печью – полка, на ней теснятся корзины с морковью, картофелем и тыквами. С потолка свешиваются гирлянды чеснока и лука, пучки неизвестных мне трав.

В центре комнаты – стол, тоже недавно сколоченный, по обеим сторонам – длинные скамьи. У дальней стены – очаг, и перед ним брошен мягкий ковер, сотканный Кочевниками, и несколько подушек. Я вижу грубо сделанную кровать, но развешанные над ней цветные фонари делают комнату почти уютной.

«Это же кибитка Мамы Рилы!» – наконец-то доходит до меня.

Ловец Душ занимается едой, и я должна бы ему помочь, но я просто сижу – предсказания джиннов не идут у меня из головы. Только у Таса еще осталась энергия: он стучит тарелками, расставляет чашки, пока Ловец Душ не приказывает ему тоже сесть.

Мне всегда нравилась стряпня Элиаса, и то, что он приготовил сейчас, сытное и вкусное. Но я не чувствую вкуса пищи. За столом царит молчание – похоже, что и у остальных та же проблема.

После ужина мы по очереди пользуемся небольшой комнаткой для мытья, и несмотря на то, что вода просто ледяная, я с наслаждением соскребаю с себя налет морской соли, въевшийся в кожу за неделю плавания. Когда я возвращаюсь, Муса, Дарин и Тас уснули прямо на полу. Харпер тоже раскатал свою подстилку и лежит с закрытыми глазами. Но если он спит, то я тогда морж. Мне хочется узнать, что наговорили ему джинны, но я не спрашиваю.

Вместо этого я подхожу к Лайе. Она сидит на ковре у огня, скрестив ноги, и расчесывает свои длинные волосы, подчеркнуто не обращая внимания на Элиаса, который моет посуду. Рукава его рубашки закатаны, большие ладони ловко чистят песком кастрюлю из-под тушеного мяса. Его волосы отросли и начали завиваться, но в остальном он такой же, как прежде. И мне кажется, что он вот-вот обернется и, расплывшись в улыбке, начнет рассказывать какую-нибудь историю, от которой я начну хохотать как ненормальная.

– В последний раз, когда мы трое находились в одном помещении, я собиралась тебя убить, – обращаюсь я к Лайе. – Мне очень жаль.

– Я тебя прощу – когда-нибудь, – Книжница улыбается, но взгляд у нее печальный. – Ты хочешь поговорить об этом?

Я качаю головой. И только потом понимаю, о чем она спросила: джинны ей тоже что-то наплели, и теперь это ее изводит.

– А… а ты?

Лайя обнимает руками колени и сжимается в комок.

– Я была одна, – шепчет она. – Все погибли. Князь Тьмы забрал Дарина. Тебя. Таса. Афию Ара-Нур. Даже Эли… Ловца Душ. И еще была… буря. Смерч. Но смерч был живым и…

– Голодным, – договариваю я. – Пасть, готовая пожрать весь мир. Я тоже это видела.

Ловец Душ оборачивается к нам. На мгновение наши взгляды встречаются, потом его холодные серые глаза останавливаются на Лайе.

– Ты говорила о голоде, Кровавый Сорокопут, – произносит Ловец Душ. – Что это было? Как выглядело?

Я некоторое время размышляю над ответом.

– Это была буря. Могучая. И воронка, она была… чтоб мне провалиться, я не могу это описать…

– Почему ты спрашиваешь, Ловец Душ? Ты что-нибудь об этом знаешь? – резко выпрямляется Лайя, и когда хозяин дома не отвечает, она в нетерпении привстает на месте. – Ты тоже это видел. Где?

Но Ловец Душ качает головой.

– Во сне, – бормочет он.

– Ты должен что-то знать, – настаиваю я. – Иначе для чего задаешь эти вопросы?

Ловец Душ подходит к очагу и устраивается у огня, как можно дальше от Лайи.

– Об этом говорил Пророк, – помолчав, признается он.

– Пророк? – переспрашиваю я. После того, как джинны оказались на свободе, Пророков больше никто не видел. – Каин? Что он тебе сказал? Он что, здесь, на Землях Ожидания? Он был здесь все это время?

– Он мертв, – сообщает Ловец Душ. – Пророки мертвы. Князь Тьмы убил их всех, когда освободил джиннов – кроме Каина. Он умер несколько дней назад. Я… присутствовал при этом.

– Умер? – Я не могу уложить в сознании эту мысль. Пророки бессмертны. И пусть я ненавижу их всем сердцем, они обладают неслыханным могуществом.

А если они действительно мертвы? Что это может означать для Закариаса? Пророки назвали Маркуса Предреченным: «Величайший Император, гроза наших врагов, всесокрушающий предводитель народа». Они узаконили права его династии на трон. Их поддержка жизненно важна для Императора.

– За что Князю Тьмы было их убивать? – шепотом спрашиваю я.

– За то, что Каин и другие Пророки сделали с джиннами.

Мы с Лайей непонимающе переглядываемся. Ловец Душ изучающе смотрит на нас и все же решается. Он рассказывает о нападении Каина на страну джиннов и о предательстве Шэвы. О том, как отчаянно Князь Тьмы пытался спасти свой народ. Эта часть истории мне так близка, что я до боли сжимаю кулаки, сочувствуя ему. Я хорошо знаю, что значит не оправдать ожиданий своего народа.

Когда Ловец Душ завершает свой рассказ, на языке у меня вертится множество вопросов. И в памяти всплывает то, что сказал мне Каин до того, как Антиум пал.

«Князь Тьмы – вовсе не чудовище, дитя мое! Хотя порой он и совершает ужасные вещи. Он одержим своей скорбью и обречен жить, чтобы причинить большое зло».

– Значит, Пророки были Книжниками, – ошеломленно произносит Лайя. Она потрясена не меньше меня. – В первый раз, когда я встретила Каина, он сказал мне… но я ничего не поняла. Он сказал, что виновен. Что все Пророки виновны.

– Он знал, что скоро умрет, – говорю я. – «Придет час последней расплаты за наши грехи», – так он сказал. Я помню, потому что с тех пор, не переставая, думала об этом.

– Джинны перед смертью изрекают пророчества. – Ловец Душ подносит руки к огню, и это так странно. Вот уж не думала, что он способен чувствовать холод.

– Когда Пророки присвоили себе могущество джиннов, им пришлось заплатить за это, – продолжает он. – Они превратились в живых мертвецов. Они лишились сна, отдыха, и умереть Пророки тоже не могли. Но они могли видеть будущее – причем с большей определенностью, чем под силу любому из джиннов. И в этих видениях был только один путь к свободе.

– Свободе для них! – восклицает Лайя. – А как же все мы? Он назвал меня и тебя угольками в пепле, Ловец Душ. Он сказал, что Сорокопут…

– Факел в ночи. Если только решусь запылать. – О небо, какой же я была наивной. – Все ложь. Они манипулировали нами для каких-то своих целей.

– Возможно, – откликается Ловец Душ. – Но, как бы то ни было, Пророк оставил для вас послание. Для вас обеих.

Темные брови Лайи лезут вверх.

– И когда ты собирался нам об этом сказать?

– Я говорю сейчас. – Невозмутимость Ловца Душ выводит Лайю из себя, и у нее раздуваются ноздри. – Прежде чем умереть, Каин тоже произнес пророчество, – продолжает Ловец Душ. – «Это не один человек. С самого начала их было трое. Кровавый Сорокопут – первая. Лайя из Серры – вторая. А Ловец Душ – последний. Мать присматривает за всеми тремя. Если один потерпит неудачу, потерпят неудачу все. Если один умрет, умрут все. Возвращайтесь к началу и там найдите истину. Сражайтесь до конца, иначе все будет потеряно».

Он бубнит, точно писарь, читающий скучный документ, а не передает последние слова того, кто породил все это: неслыханные бедствия и смерть.

– Это все, – говорит Ловец Душ после паузы. – Потом он умер.

– Первая… последний? – Лайя качает головой. – Какая-то бессмыслица.

– Пророки известны своими туманными высказываниями, – замечает Ловец Душ. – До того, как… – Он пожимает плечами. – Я никогда их толком не понимал.

– Будь они прокляты, – яростно шипит Лайя. – Джинны убивают ни в чем не повинных людей. Флот Князя Тьмы под флагом Керис идет на Садх. Если не остановить Меченосцев, земли Кочевников тоже будут захвачены. Нет времени расшифровывать эти загадки. С другой стороны… – размышляет она. – Кое в чем Каин все-таки оказался прав. Я буду сражаться до конца. Я не сдамся, пока не увижу Князя Тьмы мертвым.

– Проблемы мира людей меня не касаются, – равнодушно изрекает Ловец Душ. Безразличие в его голосе действует на меня как холодный душ. – Пророк попросил меня передать послание, я передал. Он умирал, и я не мог отказать ему в последней просьбе.

Он поднимается с пола и идет к своей кровати, небрежным жестом сбрасывая с себя рубаху. Я молча смотрю ему вслед: золотистая кожа, рельефные мышцы, широкие плечи, испещренные многочисленными шрамами – у меня самой на спине почти такие же.

Если бы он по-прежнему был Элиасом, я бы запустила ему в голову подушку: пусть так бессовестно не хвастается своим телом. Но сейчас я испытываю лишь печаль.

Лайя рассеянно развязывает свой спальник, быстро вытирает глаза. Что я могу ей сказать? Это настоящая пытка – любить без надежды на взаимность. Таких невозможно утешить, исцелить, заставить забыть.

Я тоже устраиваюсь рядом и ложусь к Лайе спиной, давая ей возможность выплакаться.

Огонь постепенно угасает, и я пытаюсь уснуть, но, закрыв глаза, снова слышу пронзительные вопли джиннов: «Ты жаждешь убить его и сама взойти на трон». Если Закариас умрет, то лишь потому, что я не защитила его. Я не смогу жить в мире с собой, если не смогу его уберечь.

Без поддержки Маринна придется тяжело. Цель Керис – убить Закариаса и Ливию. Гримарр хозяйничает в Антиуме. Те, кто не успел убежать из города, оказались в аду. Отцы Дельфиниума сомневаются во мне, в своем решении нас поддержать. У меня не хватает и людей, и оружия. Скоро закончится продовольствие. А у Коменданта… у нее всего предостаточно. К тому же, на ее стороне войско джиннов.

Мой взгляд падает на Харпера. Кроме Лайи все спят. Никто не увидит, что я его разглядываю, любуюсь его прекрасным лицом и сильным телом. Но я заставляю себя отвернуться.

«Ты – все, что сдержит тьму». Я пытаюсь черпать силу в прощальных словах отца. Эти слова будут служить мне девизом до самой смерти. Я буду повторять их себе каждый день.

Я найду союзников. Я уберегу свою семью от происков врагов. Я куплю оружие, возьму в долг или просто украду. Я найму еще солдат.

Мой племянник взойдет на трон Империи Меченосцев. И я увижу это.

13: Лайя

Огонь в очаге угасает, Кровавый Сорокопут постепенно погружается в сон, но я не могу сомкнуть глаз, ворочаясь с боку на бок. Не в силах избавиться от назойливых мыслей, я выскальзываю наружу, чтобы не разбудить остальных своей беспокойной возней.

Ночью подморозило. Черное небо сияет серебристой россыпью огней. Над кромкой леса проносится и мгновенно гаснет «хвостатая звезда» – комета, и я вспоминаю другую ночь. Мы стояли с Элиасом у другого домика… И он наконец меня поцеловал. Это было год назад.

Нам было так весело вместе тогда, и еще много ночей потом. Из-за Маута, когда мы целовались, у Элиаса каждый раз страшно болела голова. Но иногда нам все же выпадало несколько часов покоя.

Как-то раз, пока Дарин приходил в себя после пребывания в Кауфе, мы с Элиасом отправились пешком к водопаду – его шум разносился на несколько миль вокруг. Предполагалось, что Элиас будет учить меня плавать, но вместо этого мы узнали много нового друг о друге.

Маут требовал от Элиаса хранить целомудрие, и мы частенько перебрасывались шутками по этому поводу. Сегодняшний день не стал исключением, а потом мы до отвала наелись груш и сыра и пускали камешки по воде. Мы долго говорили о городах и землях, которые хотели бы увидеть. Мы уснули прямо на солнце, сплетя пальцы рук.

Та Лайя из прошлого хочет окунуться в эти воспоминания. Но Лайя сегодняшняя хочет забыть.

Каждая минута, проведенная в хижине Ловца Душ, – настоящая пытка. Когда мой взгляд падает на существо с мертвыми глазами, вселившееся в тело моего бывшего возлюбленного, мне хочется спалить эту хижину дотла. Взять его за широкие плечи и хорошенько тряхнуть. Поцеловать его. Стукнуть его. Я хочу заставить его испытать злобу или грусть. Заставить его почувствовать хотя бы что-то.

Но все это бесполезно. Элиаса Витуриуса больше нет. Остался только Ловец Душ. А Ловец Душ мне безразличен.

– Лайя?

На цыпочках из дома выходит Тас. Он дрожит от холода в тонкой рубахе, и я набрасываю на него свой плащ. Мы смотрим на темно-синие верхушки деревьев Сумеречного Леса, на туман, клубящийся вокруг стволов.

Где-то за границами Земель Ожидания Князь Тьмы со своими джиннами сеет ужас и мрак. Керис готовится к нападению на Кочевников. На западе Гримарр и его карконы тиранят жителей Антиума.

Столько зла. Столько врагов.

Тас плотнее запахивает плащ.

– Новый, – говорит он. – Он, конечно, теплее. Но мне больше нравился твой старый плащ. Он напоминал мне об Элиасе.

Я не отвечаю, Тас поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Ты отказалась от него.

– Я отказалась от мысли, что смогу найти решение, – говорю я.

– Почему? – не понимает Тас. – Ты не видела, что творили с ним в Кауфе. Что делал с ним Надзиратель. Они пытались его сломать, Лайя, но он не сломался. Он продолжал верить. В то, что спасет Дарина. В меня. В тебя. Элиас боролся. Он все еще где-то здесь, он ищет выход.

Когда-то я надеялась, что так оно и есть. Но оставила эту надежду. «В конце концов, все мы – недолгие гости в жизнях друг друга».

– Я думал, ты другая, Лайя. – Мальчик сбрасывает плащ. – Я думал, ты его любишь, и, по-прежнему, надеешься.

– Тас, я надеюсь… – И в ту же секунду понимаю, что я лгу. Я столько времени провела во тьме. Надежда – удел глупцов. – Того Элиаса, которого мы знали, больше нет.

– Может, и так, – пожимает плечами Тас. – Но если бы ты оказалась в плену у колдовского леса, Элиас не отвернулся бы от тебя. Если бы ты забыла о том, как сильно любила его, он нашел бы способ заставить тебя вспомнить. Он продолжал бы сражаться, пока не вернул бы тебя.

С этими словами Тас разворачивается и уходит в дом. Мои щеки горят от стыда. Мне хочется крикнуть ему вслед: «Ты еще ребенок. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь».

Но я молчу. Потому что он прав.

* * *

Ловец Душ будит меня на рассвете тычком в плечо. Впервые за много месяцев он прикасается ко мне, и его жест так небрежен… Мне хочется, чтобы он разбудил меня проклятьями и пинком под ребра, как когда-то это делала Кухарка.

– Пора.

Прямо у моей головы шлепается мой заплечный мешок, уже упакованный и застегнутый. Остальные поспешно собираются. Тас с надеждой смотрит в сторону плиты, но там ничего нет.

Ну и хорошо, обойдемся.

– Ты в порядке? – Дарин подхватывает мою поклажу, пока я натягиваю сапоги. – Глупый вопрос, конечно.

У него такой унылый вид, что я выдавливаю улыбку.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Я даже рада, что увидела его таким. Я нуждалась в этом напоминании.

Всего за несколько минут мы добираемся до границы Земель Ожидания. За деревьями я вижу цепочку невысоких пологих холмов, из-под слоя снега торчат стебли пожухлой травы. Когда я ступаю на земли Империи, меня словно придавливает железной плитой.

Ловец Душ топчется среди деревьев. Он рассеянно вертит в руках какую-то вещь. Мое сердце начинает колотиться, когда я замечаю, что это. Мой браслет. Когда-то Элиас вырезал его для меня, а потом я вернула его подарок.

«Он все еще где-то здесь, он ищет выход».

– Джинны почувствуют, что вы покинули Лес, – говорит Ловец Душ, не переставая теребить браслет. – С наступлением темноты они придут за вами. Поторопитесь. У меня нет желания встретить кого-либо из вас на Землях Ожидания.

Он отворачивается, чтобы уйти, но маленькая рука останавливает его.

– Элиас, – обращается к нему Тас. – Ты меня не помнишь, верно?

Ловец Душ смотрит на мальчика сверху вниз, и я вдруг вспоминаю, как он говорил с Тасом после нашего бегства из Кауфа. Тогда он опустился перед ребенком на колено, чтобы их глаза находились на одном уровне.

– Мое имя – Ловец Душ, дитя.

Я подхожу к Тасу, чтобы увести, но он крепко держится за рукав Ловца Душ.

– Я Тас, – восклицает он. – Это ты дал мне имя. На садейском это означает…

– «Быстрый», – перебивает его Ловец Душ. – Я помню.

И внезапно он исчезает, а на опушке леса повисает тяжелое молчание.

Кровавый Сорокопут отворачивается и смотрит на запад.

– В десяти милях отсюда один из наших гарнизонов, – говорит она. – Там мы найдем лошадей, пополним запасы и отправимся дальше в Дельфиниум.

Все следуют за ней, даже Тас, но я задерживаюсь. Ноги у меня как свинцовые, каждый шаг дается с трудом. «Что со мной такое, во имя неба?» Краем глаза я замечаю уже знакомое золотое сияние и с облегчением вздыхаю.

– А я все думала, где же ты? – бормочу я. – Твоя работа? – Я киваю на ноги, которые отказываются мне повиноваться. – Нельзя ли это прекратить? Мне нужно догонять остальных.

– Твое нежелание идти по дороге, не предназначенной для тебя, не имеет ко мне никакого отношения, – говорит Рехмат. – Твое сердце знает то, что ему положено знать.

– Допустим, но я этого не знаю, так что, пожалуйста, просвети меня.

Рехмат отвечает не сразу, но когда существо заговаривает снова, голос звучит сурово. И мне вспоминается лицо Поупа в те минуты, когда Дарин проявлял особенное упрямство.

– От тебя и твоей силы зависят судьбы миллионов, Лайя из Серры, – вещает Рехмат. – Ты бросила вызов Князю Тьмы. Ты разбудила меня. Вместе мы должны его остановить, потому что Князь Тьмы замыслил ввергнуть мир в апокалипсис. Закрывать глаза на очевидные вещи недостойно тебя. Ты не желаешь покидать Элиаса Витуриуса. Прими это.

Ощущение такое, точно меня поймали на горячем, а еще уличили в трусости.

– Я не… я буду сражаться с Князем Тьмы. Я уничтожу его, но не потому, что это был твой приказ. Но Элиас… Ловец Душ… он не имеет к моей борьбе никакого отношения.

– Имеет, и твое сердце знает это. Не слушая голос сердца, ты навлекаешь на себя беду.

– Мое сердце… – Я ощущаю приступ злобы. – Влюбилось в джинна-убийцу. Я больше не могу ему доверять.

– Твое сердце – единственное, чему можно доверять.

И с этим существо исчезает, а я застыла среди высокой заиндевевшей травы. Разум подгоняет меня вперед, но проклятое глупое сердце тянет меня назад.

Дарин, заметив, что я сильно отстала, бежит ко мне. О боги, что ему сказать? Как мне все это объяснить?

– Я не могу тебя отговорить! – кричит он еще издалека. – Верно?

– Ты… – начинаю мямлить я. – Как ты…

– Ты очень похожа на матушку, хотя упорно не хочешь в этом признаваться.

– Я не могу бросить его, Дарин, – вздыхаю я. – Я должна хотя бы попытаться и пробиться к нему. – И тут в голове у меня вырисовывается четкий план. – Я пойду на юг. Несколько месяцев назад одна Кочевница-кеханни пыталась что-то мне рассказать о Князе Тьмы, но ее убили рэйфы. Князь Тьмы хочет любой ценой скрыть свое прошлое. Значит, в нем есть нечто такое, о чем непременно нужно узнать – какая-то тайна или его уязвимое место. Что поможет мне уничтожить его. А если та кеханни не была единственной? Вдруг я найду еще кого-нибудь?

– Хорошо, я понял. Я иду с тобой.

Дарин собирается окликнуть наших друзей, но я останавливаю его.

– Ты нужен нашему народу, – возражаю я. – И Муса им тоже нужен. Кто-то должен представлять Книжников при императорском дворе. Сорокопут хочет для всех лучшего, но главное для нее – это будущее Империи, а не судьбы Книжников. Кроме того… – Я смотрю в сторону Леса. – Говорить с Ловцом Душ… достучаться до него… это будет нелегко, и я не хочу, чтобы меня кто-то отвлекал.

Пока остальные члены нашего маленького отряда ждут, Дарин спорит со мной еще несколько долгих минут.

– О небо, какая же ты упрямая, Лайя! – наконец, с досадой восклицает брат и проводит рукой по волосам, отчего они становятся дыбом. – И это меня бесит. Но если ты твердо решила, заставлять тебя не буду. Тем более, что ты никогда меня не слушалась.

Он копается в мешке и выуживает оттуда странной формы сверток.

– Я хотел сделать тебе сюрприз после приезда в Дельфиниум. – И Дарин протягивает его мне. Я собираюсь развязать бечевку, но брат не дает. – Не надо, – просит он. – Подожди. Открой, когда уже будешь в дороге.

Нужно попрощаться с остальными, думаю я. Но замечаю радужные переливы в воздухе – через минуту Муса все равно узнает о моем решении. Тас и Харпер меня поймут. И хотя дружеское отношение Сорокопута стало приятной неожиданностью, прежде всего, она служит Империи. А Империи нужно, чтобы Лайя из Серры вернулась в Дельфиниум как оплот союза между Книжниками и Меченосцами.

– Береги себя, пожалуйста. – Я заглядываю брату в лицо. В этот момент я впервые начинаю по-настоящему беспокоиться за него.

Но он улыбается мне бесстрашной улыбкой нашей матери.

– Когда мы с тобой расстаемся, то меньше ссоримся. И я не буду скучать по тому, как ты таскала у меня еду или командовала мной, как будто ты моя бабушка, а не крошка-сверчок…

Он пытается ущипнуть меня за щеку, как маленькую, и я со смехом отмахиваюсь от него.

– Ой, прекрати…

Дарин привлекает меня к себе и обнимает, и я взвизгиваю, когда брат отрывает меня от земли.

– И ты тоже береги себя, сестренка, – говорит он, на сей раз совершенно серьезно. – Теперь, кроме тебя, у меня никого нет.

Часть II

Жатва

14: Князь Тьмы

Когда я был молодым джинном, я парил меж деревьев, испытывая благоговейный трепет перед безмолвием и звуками этого мира, перед светом и благоухающей землей. Не зная своей силы, я однажды нечаянно поджег этот лес. Но смех Маута был не злым, а его наставления – терпеливыми. Он научил меня превращаться из тени в пламя и обратно, научил ступать осторожно, чтобы не беспокоить малых обитателей Земель Ожидания.

И когда я постиг тайные уголки Леса, опасные повороты реки, когда волки приняли меня в свою стаю, а вместе с соколами я парил в небе, приручая ветер, Маут привел меня к границе Земель Ожидания. Там пылали пожары, раскалывались камни. Странные существа, существа из глины, смеялись и сражались, отнимали друг у друга жизнь и давали жизнь другим. Смерть и радость соседствовали рядом.

– Кто это?

Они заворожили меня. Я не мог отвести от них глаз.

«Это твои подопечные, – сказал Маут. – Да, с виду они хрупкие, однако наделены душами, которые подобны дубам – могучим и долгоживущим. Когда их тела дряхлеют, души продолжают свой путь. Одни способны проделать этот путь самостоятельно, но другим потребуется твоя помощь».

– А куда они отправляются?

«Туда дальше, – ответил он. – На другую сторону реки. Навстречу сумеречному небу и мирным берегам».

– Но как же мне заботиться о них? Как мне им помочь?

«Ты должен полюбить их», – сказал Маут.

Эта обязанность показалась мне даром судьбы. Потому что мне хватило тех нескольких минут, чтобы отдать им свое сердце.

* * *

Керис Витурия покидает Маринн с грузом зерна, кож, железа и договором. Она получила право изгнать Книжников из Свободных Земель, но, к ее немалой досаде, не продать их в рабство. Но, тем не менее, после нескольких дней переговоров она одержала победу. Она должна быть довольна результатом.

Однако при всей своей хитрости Керис – всего лишь человек. Она едва не лопается от злобы, узнав, что Кровавому Сорокопуту удалось сбежать. А я запретил ей выслеживать эту женщину самой.

Императрица находит меня на одной из террас сада, откуда открывается потрясающий вид на гавань Фари – с непроницаемым выражением лица она смотрит на изящный арочный мост и зеркальную поверхность пруда, расположенного на нижней террасе. По мосту идет молодая семья: отец несет под мышками двух хохочущих детей, мать с улыбкой наблюдает за ними.

– Морские ифриты ускорят продвижение твоих кораблей к берегам земли Кочевников, – говорю я. – Бросай якорь у Садха. Через две недели мы начнем наступление.

– А Маринн?

Керис хочет заполучить Свободные Земли, стать хозяйкой Адисы. Хочет взойти на трон Ирманда, а голову Никлы выставить на пике у городских ворот.

– Не сейчас. – Я слежу взглядом за родителями и детьми – они идут по аккуратно вымощенной тропе к беседке. – Я тебе обещал.

Керис наклоняет голову, но я успеваю заметить блеск в ее серых глазах.

– Как вам будет угодно, господин.

Императрица удаляется, а я вторгаюсь в ее сознание и, чтобы отвлечь от мыслей об Адисе, побуждаю ее сознание сосредоточиться на нашей стратегии и на разрушениях. Когда Керис скрывается из виду, меня обдает порыв холодного ветра, и двое пылающих джиннов опускаются на террасу.

– Кхури. Талис. – Я приветствую их вспышкой тепла. – Как прошло ваше путешествие?

– Ветер был попутным, Мехерья, – отвечает Кхури.

– Есть новости о наших родичах?

– Фааз вчера расколол речной валун. – В голосе Кхури я слышу гордость за своих собратьев. Я невольно улыбаюсь. Когда пришли Книжники, ей еще не было ста лет. В той войне она потеряла младших братьев и сестер, ее родители умерли от горя. – А два дня назад Азул наслала снежную бурю на Дельфиниум.

– Талис?

– Мне всегда было трудно пользоваться своей силой, Мехерья, – тихо отвечает он.

– Только потому, что ты ее боишься. – Я поднимаю руку, подношу к его лицу, и он делает судорожный вдох: спокойствие, что я обрел с годами, передается и ему. – Придет день, и ты перестанешь бояться.

– Девушка… Лайя… – Кхури с отвращением выплевывает это имя. – Она и ее спутники вошли в Лес. Мы отправились в погоню, но… но ей удалось бежать, Мехерья.

С нижней террасы доносится радостное восклицание женщины: сын приносит ей какое-то маленькое сокровище, найденное в саду.

Когда Кхури видит людей и слышит детский лепет, пламя ее становится багровым, она непроизвольно сжимает руки в кулаки.

– Мехерья, может быть, ты, наконец, скажешь, почему эта девчонка должна жить? Почему бы нам просто не прикончить ее?

Я чувствую прикосновение чужой магии, внезапное желание правдиво ответить на ее вопрос.

– Кхури, – упрекаю я ее. – В этом не было необходимости.

Кхури способна силой мысли подчинять своей воле других. Я обучал ее сам, давным-давно.

Из горла ее рвется высокий, пронзительный крик – неслышимый для человека. Стая скворцов срывается с деревьев у меня за спиной. Люди в беседке наблюдают за скворцами, удивленно восклицают, слушая испуганное чириканье птиц. Талис съеживается и пятится от меня. Позволив умереть Каину, этому жалкому созданию, он тоже понес наказание. При помощи магии я заставляю его стоять неподвижно, не позволяю ему отвести взгляд.

Кхури падает, корчится на земле и в ужасе смотрит на свои руки: ее запястья скованы тонкими цепями цвета запекшейся крови.

– Большую часть я уничтожил, – говорю я, имея в виду цепи. – Я никогда не хотел ими пользоваться, но командиры стражи настояли.

– П-прости меня… прошу…

Когда огонь Кхури гаснет, и от него остается лишь пепел, я убираю цепи, прячу в мешок и протягиваю его ей. Дрожа всем телом, она отшатывается.

– Возьми это, – приказываю я. – Талис отправляется со мной на юг, а для тебя у меня есть другое задание.

Я объясняю ей суть дела и пламя ее разгорается снова – Кхури рвется в бой. Я наблюдаю за ней, и меня охватывает печаль. Мне грустно оттого, что я вынужден причинять ей боль. Оттого, что я не могу сказать правду ни ей, ни Талису. Я знаю, что эта правда будет невыносима для них.

Оставшись один, я снова подхожу к краю террасы и смотрю на людей. Отец разворачивает кусок ткани и начинает раздавать детям еду.

Я улыбаюсь, вспоминая два крошечных огонька из далекого прошлого, вспоминаю, как моя королева смеялась надо мной, глядя на нас: «Ты их балуешь, Мехерья. От такого количества сладостей их пламя потускнеет».

В конце концов, не я, а люди погасили их пламя, сокрушили его солью, сталью и летним дождем.

Я поворачиваюсь спиной к семье Мореходов и взлетаю, пользуясь восходящим потоком воздуха. Отец вскрикивает: его жена хватается за горло, ей нечем дышать. Еще мгновение, и дети тоже начинают задыхаться, и крики мужчины сменяются воплем ужаса.

Сейчас придут стражники. Они попытаются вернуть к жизни женщину и детей. Но я знаю, что это не поможет. Они ушли. Навсегда.

15: Ловец Душ

После того как Лайя и ее спутники покидают Лес, мои дни протекают в тишине. И эта ничем не прерываемая тишина настораживает меня. Смерть бродит по стране. В Дельфиниуме заканчивается продовольствие. Рэйфы истребляют Книжников, которые бегут из Маринна. Ифриты совершают набеги на Кочевников, чтобы истощить их силы перед вторжением Керис Витурии.

Сейчас в Сумеречном Лесу должно быть столько призраков, что у меня даже не осталось бы времени на сон.

Но Земли Ожидания, как это ни странно, почти пусты – пара-тройка призраков не в счет. В мертвой тишине лишь поскрипывают голые ветви, да раздается топот крошечных лапок. Бродя по безмолвному Лесу и высматривая заблудившихся призраков, я замечаю больное дерево.

Сначала меня сокрушает запах – такая вонь обычно исходит от останков животного или сгнивших фруктов. Но источником запаха оказывается вечнозеленое дерево на берегу Сумеречной реки – его ствол такой ширины, понадобится человек двадцать, чтобы его обхватить, и то с трудом.

На первый взгляд дерево-исполин кажется вполне здоровым. Но, подойдя ближе, я обнаруживаю, что густая зелень кроны окрасилась в глубине в болезненный оранжевый цвет. Земля у основания дерева стала рыхлой, обнажились корни.

Когда я опускаюсь на колени и касаюсь земли, меня пронзает острая боль. Она жжет, разъедает меня изнутри, она соткана из всех горьких сожалений, которые я когда-либо испытал, из всех совершенных мною ошибок. И в эту боль вплетается голод из моих недавних кошмаров. Незнакомое чувство ослепляет меня, и я буквально отлетаю назад. Когда мне удается сесть, это чувство исчезает, но я по-прежнему дрожу всем телом от пережитого потрясения.

– Что это, черт побери, такое? – хрипло бормочу я, хотя знаю, услышать меня некому.

Я осторожно подползаю обратно к дереву, снова касаюсь изрытой земли, но ничего не происходит. Почва у корней кажется мне такой же безжизненной, как соляные пустоши, протянувшиеся к западу от Серры. Здесь и там я вижу крохотные трупики: жуков, валяющихся кверху лапками, пауков, превратившихся в сухие серые комочки. Рядом лежит едва оперившийся птенец сойки – ему свернули шею.

Я даже не зову Маута. Он не говорил со мной с того дня, когда Каин вернул мне воспоминания.

Что если эти проклятые воспоминания причина всему? И они поедают Лес точно так же, как поедают меня? Нет, с момента смерти Каина прошло уже несколько дней, а дерево умерло совсем недавно.

– Мальчик.

От неожиданности я вздрагиваю, но это всего лишь Истаявшая.

– Среди деревьев бродит девушка, – сообщает она, наклонив голову набок, словно удивляется: почему это я сижу на земле? – Смертная девушка. У западной границы. Как ты думаешь, она не знает, где моя любимая малышка?

– Девушка? – Я поднимаюсь на ноги. – Какая девушка?

– С темными волосами и золотыми глазами. Она страдает от разбитого сердца и несет в себе бремя древней души. Она была здесь прежде.

Лайя! Я представляю себе карту Земель Ожидания и быстро нахожу в западной части Леса светлую пульсирующую точку. Должно быть, она только что пересекла границу.

– Каринна, – прошу я, – мне не хочется снова потерять ее след. – Ты не подождешь меня здесь? Я скоро вернусь… Мне нужно с тобой поговорить.

Но Каринна отступает за деревья, что-то бормоча себе под нос. Наверное, опять отправляется искать свою «любимую малышку».

Я двигаюсь навстречу заходящему солнцу. Возможно, именно присутствие здесь смертной девушки привело к тому, что дерево погибло. Если она причиняет Лесу вред, необходимо убедить ее уйти отсюда.

Я нахожу Лайю, когда небо уже сияет от множества звезд и верхушки деревьев танцуют на ветру. Она развела костер. Я не вижу, чтобы призраки наблюдали за ней, мертвых деревьев или животных тоже не замечаю. Со стороны все выглядит так, будто самая обычная девушка путешествует по самому обычному лесу.

И меня поглощает очередное воспоминание. Мы под проливным дождем в пустыне неподалеку от Серры. Я лежу на земле, а она склонилась надо мной. Меня отравили, я метался в бреду. Но Лайя помогла мне выжить, ее несгибаемая воля удержала меня в этом мире. «Останься со мной». Она обхватила руками мое лицо. Они были нежными, прохладными, сильными.

«Тебе нельзя здесь находиться». Слова уже готовы сорваться с моих губ, но я молчу. Вместо этого я наблюдаю за ней. Быть может, если я буду смотреть на нее достаточно долго, мне удастся увидеть ту «древнюю душу», о которой говорила Истаявшая.

А может, она просто очень красива, и любоваться ею – все равно что наслаждаться солнечным светом, который ворвался в комнату, где так долго царила тьма.

«Прекрати это, Ловец Душ». Я отгоняю неуместные мысли и приближаюсь, громко ступая, чтобы ее не напугать. И хотя Лайя определенно услышала мои шаги, она не поднимает головы. Ее длинные волосы заплетены в косу и прикрыты черным платком, а сама она не сводит взгляда с котелка, в котором закипает вода.

– Наконец-то. Я уж думала, не дождусь тебя, – слышу я.

Лайя снимает котелок с огня, добавляет в кипяток холодной речной воды. Потом расстегивает пряжку, скрепляющую плащ у горла, и начинает стаскивать рубашку.

Я смотрю на нее с глупым видом, и до меня не сразу доходит, что она собирается помыться. Я отворачиваюсь. Мое лицо пылает.

– Лайя из Серры, – говорю я. – Ты перешла границу Зе…

– Клянусь небесами, Элиас, если ты сейчас же не замолчишь, я на тебя брошусь. И уверяю, тебе это не понравится.

Я ощущаю странное покалывание внизу живота. Лукавый голос в моей голове побуждает меня ответить: «А может, понравится».

– Не называй меня Элиасом.

– Для меня ты остался Элиасом.

Она скрывает свои эмоции, поэтому при помощи магии я пытаюсь выяснить, что она чувствует. На секунду мне это удается: я чувствую печаль, гнев, любовь и… желание. Внезапно все исчезает, как будто она вытолкала меня вон.

– Не смей делать это со мной. – Голос Лайи дрожит от негодования. – Я не один из твоих призраков!

– Я всего лишь хотел понять, зачем ты вернулась. Если тебе что-то нужно, я могу дать это тебе, и ты можешь уйти.

– Ты не можешь дать мне того, что мне нужно. Пока не можешь.

– Ты желаешь меня, – говорю я. И плеск воды за моей спиной прекращается. – Я могу удовлетворить твое желание, если ты пришла за этим. Это несложно для меня, и если это означает, что потом ты уйдешь, я охотно сделаю это.

– Удовлетворишь мое желание? Как это любезно с твоей стороны. – Она смеется, но смех звучит невесело.

– Желание – это простая потребность. Такая же, как потребность в пище, тепле, укрытии от непогоды. И это не будет тебе неприятно.

Я слышу за спиной тихие шаги и оборачиваюсь, забыв о том, что она почти раздета. Перед глазами мелькает золотистая упругая кожа, тонкая талия и плавный изгиб бедра. Она собрала волосы в узел, и выражение ее лица неестественно спокойное.

«Не следовало тебе смотреть». Я поднимаю взгляд и пристально разглядываю верхушки деревьев, хотя они сейчас интересуют меня меньше всего.

– Ты и впрямь думаешь, что это будет так легко?

Лайя проводит кончиком пальца по моей спине, вдоль лопатки, потом запускает пальцы мне в волосы, обходит меня и становится ко мне лицом. Приподнимается на цыпочки и притягивает мою голову к себе, так, что мои губы почти касаются ее губ.

– Для меня, Элиас, желание – это не простая потребность тела. Это не укрытие. Это не тепло. Это огонь, который не дает света, только лишь жар, разрушающий, забирающий все без остатка. Чем дольше ты подавляешь его, чем сильнее он опаляет тебя. Ты забываешь о том, что тебе нужно убежище. Забываешь о том, что тебе нужно тепло. Есть только одно: это жажда, которую ты испытываешь, но не можешь утолить, и одиночество, которое ты ощущаешь.

Я замечаю, что у Лайи необыкновенно длинные ресницы. А холодный вызов в ее глазах достоин того, чтобы весь мир склонился к ее ногам.

Мои руки непроизвольно тянутся к ее обнаженной талии, и я привлекаю Лайю к себе. И сразу понимаю, что совершил ошибку: я не ожидал, что ее кожа окажется такой нежной и это прикосновение разожжет пламя в моей крови.

– Значит, ты согласна?

«Скажи “да”», – мысленно умоляю я.

– Если я дам тебе удовлетворение, ты уйдешь?

Я знаю, что у нее золотые глаза, но в темноте они кажутся почти черными. Лайя пристально всматривается в мое лицо, вздыхает так тихо, что я едва слышу этот вздох.

– Забудь об этом. – Она опускает руки, и в этот момент мне не нужна магия Маута для того, чтобы почувствовать ее печаль. – Что бы ни сделал ты, Ловец Душ, это не удовлетворит меня. Отвернись, пожалуйста.

Я подчиняюсь, несмотря на жгучее разочарование. Я не позволяю себе задумываться о его причине.

– В таком случае я должен проводить тебя до границы. Твое присутствие беспокоит призраков. А около реки погибло дерево.

– Здесь нет призраков, Элиас, – возражает Лайя. – Ты превосходно справляешься со своей работой. А об умершем дереве я ничего не знаю. Отсюда до реки сотни миль, а я ступила на Земли Ожидания сегодня после полудня. Если с рекой что-то не так, тебе стоит поискать злоумышленника в другом месте.

Девушка возвращается к своей посудине, вода капает с лоскута, которым она моется, и в воздухе разносится аромат ее мыла, легкий, сладкий, похожий на фруктовый. Меня всегда поражал этот ее аромат. Даже когда нехожеными тропами мы преодолевали Серранский хребет, даже когда нам удавалось лишь раз в неделю кое-как ополоснуться дождевой водой, этот запах всегда окутывал ее кожу.

– Зачем ты здесь? – Любопытство все же берет верх. – Почему ты решила пройти через Лес?

– Мне нужно попасть в страну Кочевников, – объясняет Лайя. – В их лагерь около Аиша. Несколько дней я шла вдоль границы Земель Ожидания, но потом решила, что в Лесу безопаснее, чем на территории Империи. Патрули Керис выслеживают ее врагов.

– Земли Кочевников вскоре превратятся в зону боевых действий. А я не хочу приветствовать здесь твой призрак.

– Мне нет никакого дела до твоих желаний, – бросает она. – В любом случае, там сейчас находятся племена Саиф и Нур. Мне необходимо найти Маму и Афию Ара-Нур. Возможно, они сумеют помочь мне больше узнать о Князе Тьмы.

– Тебе нельзя здесь задерживаться. По этим местам бродят джинны. Ты своими глазами видела, на что они способны.

– Ты сказал, что одного человека в лесу они вряд ли учуют. И был прав. Можешь повернуться.

Она натягивает рубашку, развязывает платок, и блестящие, как черное дерево, кудри рассыпаются по ее плечам. Очередное воспоминание обрушивается на меня. Постоялый двор, где-то далеко-далеко отсюда. Комната. Постель. Ее колени, крепко сжимающие мои бедра. Ее кожа, нежная и откликающаяся на прикосновение моих губ, острая радость оттого, что мне, наконец, удалось подольше побыть с нею наедине. Ощущение правильности происходящего – чувства дома.

Я заталкиваю воспоминание в дальний угол сознания.

– Позволь мне отнести тебя на юг, – предлагаю я.

Я мог бы оставить ее на границе, у побережья Сумеречного моря. Если дерево страдает из-за нее, то после ухода Лайи все должно наладиться.

– Я не собираюсь с тобой летать, – отказывается она. – Кроме того, пока я буду идти через Лес, смогу поговорить с призраками. Может быть, они знают что-нибудь о Князе…

– Нет. – Я в мгновение ока оказываюсь рядом, и Лайя ахает от неожиданности. Но потом лицо ее становится жестким, и я чувствую прикосновение стали к горлу.

– Не смей меня трогать, – тихо говорит она. – Даже не думай без моего разрешения куда-либо меня относить.

Ее дыхание участилось, но рука крепко держит клинок. Я не признаюсь ей в том, что оружие смертных не причинит мне вреда. Если она вздумает вонзить его в мое тело, Маут исцелит меня.

– Если тебе так отчаянно хочется уберечь меня от неприятностей, – говорит Лайя, – пойдем со мной. И если появятся джинны, я разрешаю отнести меня, куда тебе будет угодно.

Магия Маута просыпается, как разворачивается дремлющая змея, почуявшая приближение опасности.

Я коротко киваю в знак согласия. «Я разрешаю отнести меня, куда тебе будет угодно». Ее взгляд все так же суров. Тем не менее, в нем чувствуется тепло. Ее жесткость скрывает жгучее желание. О чем она думает, когда смотрит на меня вот так? И куда бы я отнес ее, если бы мне предоставили свободу действий?

И голос, запертый внутри меня, отвечает: «Туда, где вас никто не потревожит. По крыше барабанит дождь, в очаге потрескивает огонь, постель мягка, и целая ночь впереди».

Я отказываюсь слушать этот голос, отказываюсь смотреть на Лайю.

– Я буду поблизости, – бросаю я. – Не нужно меня искать.

И я уношусь туда, где смогу собраться с мыслями и успокоиться, пока она не вынудила меня испытать нечто большее.

16: Кровавый Сорокопут

По дороге в Дельфиниум моя рана открылась и сильно кровоточит. Я стискиваю челюсти, превозмогая боль. Мои люди распахивают старинные деревянные ворота, и снег сыплется прямо на голову. Спешившись у входа в обветшалый замок – новой резиденции Императора и его матери, я пошатываюсь.

– Харпер, – бросаю я. Его рука уже тянется ко мне, брови насуплены, но я показываю ему на дверь. – Проследи, чтобы Мусу, Дарина и Таса хорошо устроили. Мне нужно поговорить с Ливией.

Высоко над покатой крышей здания развевается флаг клана Аквилла, рядом – флаг моего племянника с изображением сокола и молота. Дельфиниум не похож на другие города Империи. Здесь нет ни роскошных зданий Антиума, украшенных куполами и колоннами, ни бескрайних цветущих садов, типичных для Серры.

Этот город, приютившийся среди суровых предгорий Невеннского хребта, может похвастаться лишь соломенными крышами и булыжными мостовыми. Местные жители имеют характер жесткий и взрывной. И, к тому же, они не так озабочены вопросами происхождения и знатности, как прочие граждане Империи. Пятьсот лет назад именно здесь появился на свет Император Таиус Первый – тогда это была небольшая фактория, где окрестные охотники продавали меха и рыбу.

Поднимаясь по ступеням, я вслушиваюсь в барабанный бой. Сообщение.

«К северу от Эстиума атакован обоз с продовольствием, убито тридцать человек. Колдун Гримарр замечен во время нападения на казармы в Стреллиуме. Семьдесят жертв».

Итак, за время моего отсутствия Керис и ее сообщники осмелели. Я должна найти какой-то выход, восстановить баланс сил.

Солдаты, охраняющие вход в замок, отдают мне честь, я слабо салютую в ответ. Мое внимание приковано к Фарису: он выходит из дверей сторожевой башни и направляется ко мне.

– Где Император? – спрашиваю я.

– Очаровывает просителей вместе с Императрицей-регентом. – Он смотрит вниз. – Сорокопут, ты залила все ступени кровью.

– Царапина, – небрежно говорю я, и он закатывает глаза, но, по крайней мере, не суетится вокруг меня, как это сделали бы Декс или Харпер. И я благодарна ему за понимание. – Императору нельзя так часто показываться перед посторонними. Почему бы Ливии не принять просителей без него?

– Можешь сама спросить ее об этом. – Фарис разводит руками. – Она не желает слушать ни меня, ни Раллиуса. Говорит, что народ должен видеть своего Императора.

Конечно, Ливия именно так и скажет. Она даже не знает, сколько наемных убийц было отправлено за их головами.

В коридоре за спиной Фариса возникает Декс. На нем обычные доспехи Маски, единственное отличие – это синий с золотом плащ, знак сенешаля Ливии.

– Сейчас безопасность – самая меньшая из наших проблем, Сорокопут, – говорит он. – Все больше и больше Отцов открыто выражают недовольство недавними атаками на караваны с продовольствием. Императрица-регент встречается с ними через час, но мне кажется, что они внимательнее прислушаются к ее словам, если на аудиенции будешь присутствовать ты – и твой меч.

– Я буду там, – обещаю я.

Пять месяцев назад нас приняли в Дельфиниуме с распростертыми объятиями. Горожане даже не возражали против присутствия Книжников.

Но потом Ливия объявила рабов-Книжников свободными. Комендант отправила убийц к нашим союзникам и к моему племяннику. Солдатам не платят неделями. Керис перекрыла все дороги к югу от Серебряных Холмов, и нам пришлось ввести продуктовые нормы, чтобы не допустить голода.

А я принесла очередные плохие новости.

И когда я уже поворачиваюсь, чтобы присоединиться к Дексу, Фарис бросает мне в спину:

– А где твоя маленькая лучница?

Я знаю, кого он имеет в виду. Внезапный уход Лайи больно задел меня. Хотя то, что она ставит дело превыше эмоций, заслуживает уважения. У нее есть цель, и она поступила правильно.

И все же… могла бы и попрощаться.

– Маленькая лучница? Она стреляет лучше тебя, придурок. – Я оборачиваюсь и несильно бью Фариса кулаком в плечо. Он морщится. – И она храбрее тебя. Не представляю, как бы ты принял роды во время осады. Насколько я помню, ты изо всех сил старался не грохнуться в обморок. Декс, докладывай, что тут у вас происходит.

Я все сильнее хромаю, и Декс старается идти медленнее.

– Гримарр напал еще на три обоза с продуктами. Сжег все дотла. Его люди выкрикивали те же слова, что и во время предыдущих рейдов.

– «Ик тахк морт фид иникант фи!» Кто-то может это перевести?

– Это на архаическом карконском языке, – объясняет Декс. – Я ищу тех, кто может его знать. Но у меня есть и хорошая новость: мой дядя сообщает, что будет здесь через неделю с тысячей солдат.

– Слава богам.

Вместе с новым отрядом у нас будет чуть больше десяти тысяч воинов, среди них есть и Книжники. Это капля в море против сотен тысяч под началом у Керис. Но, с другой стороны, войну можно выиграть разными способами – это ее слова, ее наука. И для этого вовсе не обязательно обладать численным превосходством.

– Придется снова урезать рацион, – озабоченно добавляет Декс.

– Клан Ленида направил нам груз зерна, картофеля и яблок из своих запасов, – говорю я. – Выдели взвод охраны, чтобы встретить обоз. Эта поставка поможет нам выиграть время.

– Время для чего, Сорокопут? – спрашивает Декс. – Что ты задумала? Между прочим, Отцы зададут тебе тот же вопрос. Ты готова на него ответить?

«Естественно, нет».

– Что-нибудь еще?

– Просьба от совета Книжников. И… – Он молчит, явно подбирая слова. – Прибыл посол из Анканы. Он прибыл пешком и даже без эскорта. Сегодня утром он просто появился у наших ворот, точно вырос из-под земли. Сказал, что ты вернешься во второй половине дня, и что он будет говорить только с тобой.

Когда-то давно мой отец посещал Анкану. «Они считают нас варварами, потому что по культурному развитию намного превосходят жителей Империи, – рассказывал он потом. – Анканцы намного образованнее и проницательнее нас – я очень удивился, когда они согласились принять меня».

– Следует ли мне предложить ему подождать, чтобы Императрица-регент увиделась с ним тоже? – спрашивает Декс.

Я отрицательно качаю головой. У Ливии и без того достаточно забот.

– Отправь его в мои покои. Немедленно.

– Может, сначала врача? – Декс мрачно смотрит, как я приволакиваю раненую ногу. – Пока тебя не было, из Навиума прибыл лейтенант Сильвиус. Он сопровождает твоего дядю Янса. – Декс делает едва заметную паузу перед тем, как произнести имя врача, и я прячу улыбку. Хорошо, что в этом мире хоть кто-то из нас еще способен радоваться.

– На мне все быстро заживает, – уверяю его я. – Но все равно размести Сильвиуса в замке. Насколько я помню, в Навиуме они обходились минимумом продовольствия. Нам бы тоже пригодилось это умение. И во имя неба, переведи эту чертову фразу. Поищи сведения о карконских обычаях и ритуалах – мне показалось, это не боевой клич, а, скорее, какое-то заклинание.

К тому времени, как раздается стук в дверь, я успеваю смыть с себя дорожную грязь и надеть церемониальные доспехи. Большая часть мелких царапин успела зажить, а рана в ноге перестала кровоточить.

– Приветствую тебя, Кровавый Сорокопут.

Анканский посол – мужчина примерно моего роста, с темно-коричневой кожей и курчавыми седыми волосами. Он говорит на серрийском с едва заметным акцентом. Благодаря мягким сандалиям у него неслышная поступь, но он склоняется передо мной, синие одежды, расшитые изображениями цветов и животных, мягко шуршат.

– Я посол Реми Э’тва. – При нем нет оружия, но широкие плечи и решительный шаг свидетельствуют о его силе. Это воин.

– Ты похожа на своего отца, – продолжает он, когда я закрываю дверь. – Много лет назад мы встречались с ним. Он был хорошим человеком, открытым для новых знаний. Я научил его словам прощания на нашем языке: «Эмифал Фирдаант».

– И что это означает? – спрашиваю я.

– «Пусть смерть заберет меня первым». – При виде моего озадаченного лица Реми улыбается. – Твой отец тоже сначала удивился. Но потом, когда мы заговорили о его жене и дочерях, он понял. Я был очень опечален, узнав о его гибели.

Я жестом приглашаю посла в свою гостиную.

– Твой народ много лет избегал каких бы то ни было дел с Империей. Что изменилось?

Кажется, посла удивила моя прямота – возможно, он приготовился к продолжительному обмену любезностями.

– Ты отменила рабство, Кровавый Сорокопут, – говорит он. – Для нас это обязательное условие. Если ты поклянешься, что рабство не вернется, я готов заключить договор о торговле между Императором Закариасом и Анканой. В качестве жеста доброй воли я привез с собой дюжину анканских саперов…

«У нас есть военные инженеры», – вертится у меня на языке, но я приказываю себе молчать. В моей армии не найдется и шести саперов. Остальные воюют на стороне Керис.

– И передвижные катапульты, – добавляет посол. – Они меньше и легче, чем те, что имелись в Антиуме, но не уступают вашим по мощности. Мне кажется, они пригодятся вам в предстоящей войне.

Абсолютная уверенность, с которой он произносит эти слова, вызывает у меня раздражение. Но, вспомнив о том, что в моем распоряжении всего несколько саперов и нет ни одной катапульты, я наступаю на горло уязвленному самолюбию.

– Ваш народ способен предвидеть будущее, – усмехаюсь я. – Как Пророки.

– Наш дар не краденый, – подчеркнуто нейтральным тоном говорит Реми. – Но был обретен после долгих лет обучения. Пророки видели детали. Мы видим результат.

– И что же ты видишь, глядя на меня?

Вообще-то, я собиралась задать совсем другой вопрос. Но этот не давал мне покоя с той минуты, как Декс сообщил о прибытии человека из Анканы.

– Сейчас, глядя на тебя, я вижу Дил-Эвал, – говорит он. – Ту, которая исцеляет. Когда я смотрю в твое будущее, я вижу… – Он замолкает и пожимает плечами. – Нечто иное.

Посол плавно переходит к торговому соглашению и сообщает мне, что́ хочет получить в обмен на саперов и катапульты. Я соглашаюсь продать ему зерно и скот – хотя лишь небесам известно, откуда я все это возьму! – и говорю, что Императрица рассмотрит вопрос о продаже серрийских клинков. Посол выглядит удовлетворенным. Вскоре после его ухода в дверь снова стучат.

Я обнаруживаю на пороге сестру, которая застыла, наклонив голову под неестественным углом. Закариас вцепился в прядь ее волос и радостно тянет на себя.

– Ты с ума сошла, зачем распустила волосы? – Я щекочу пяточку Зака, он отпускает волосы матери и рвется ко мне с возгласом «ба!».

По мнению Ливии он еще слишком мал, чтобы понимать наши разговоры. Но я думаю, он прекрасно знает, кто любит его больше всех. Когда я беру его на руки, он тянется к моей косе, но потом, передумав, касается ладошками моего лица.

– Маленький предатель.

Моя сестра улыбается. Закариас такой же прелестный, какой была Ливия в раннем детстве – с мягкими темными кудрями и пухлыми щечками, которые так и хочется ущипнуть. Цвет кожи он унаследовал от обоих родителей – смуглый с золотистым отливом. Племянник смотрит на меня светло-желтыми глазами, характерными для всех представителей семьи Фаррар.

– Он по тебе соскучился. – Ливия устраивается в моем кресле. – Не желал засыпать, потому что тетя Сорокопут не приходила понянчить его перед сном. Но я сказала, что ты уехала по очень важному делу.

Я смотрю на ее фрейлин, Мерину и Коралию Фаррар. Это двоюродные сестры Маркуса, но они совершенно не похожи на покойного Императора. Они обожают мою сестру и Закариаса и готовы защищать их ценой жизни, но им не обязательно присутствовать при обсуждении государственных дел. Ливия отпускает их, фрейлины забирают у меня Императора и уходят в сопровождении мрачного капитана Раллиуса и троих Масок.

Услышав от меня подробный рассказ о событиях в Маринне, Ливия вскакивает.

– Я так и знала, что Комендант играет грязно! – восклицает она. – Нападения джиннов нужны были для того, чтобы поставить Маринн на колени – самое время, чтобы заключить нужный ей договор. – Сестра расхаживает по комнате. – Иногда мне так хочется бросить все это! Забрать Закариаса и уехать далеко-далеко, в какую-нибудь теплую страну, где никто нас не знает. Где он сможет вести нормальную жизнь.

– Ты нужна своему народу, – возражаю я. – И Закариас тоже. Сын плебея и патрицианки благополучно появился на свет благодаря помощи Книжницы. Он – символ надежды и единения, Императрица-регент. Напоминание о том, какой могла бы быть Империя.

– Хвала небесам, наконец-то ты вернулась, – улыбается Ливия. – Если мне не изменяет память, несколько месяцев назад ты хотела меня придушить за то, что я освободила рабов.

– Но ты все равно это сделала. Ты смелая. И мудрая. Просто нужно набраться терпения.

Когда мы с Ливией входим в «тронный зал» – бывшую парадную столовую с заросшими паутиной деревянными балками потолка, нас уже ждут примерно две дюжины патрициев. Янс Аквиллус коротко кивает мне. Дядя – один из немногих, в ком я абсолютно уверена: что бы ни случилось, он останется на нашей стороне.

Я приветствую собравшихся, потом отступаю за трон, положив руку на эфес меча. Мое дело – охранять Ливию, которая собирается обратиться к аристократам. Уже, наверное, в тысячный раз я жалею, что на мне нет маски. Ее серебристый блеск напоминал бы и мне, и всем остальным о том, кто я такая. И на что я способна. Отцы кланов слишком часто забывают об этом.

– Солдат, вина, – приказывает Ливия.

Слуга исчезает за дверью, а ему вслед несется смешок.

– Долго же нам придется ждать этого вина, – говорит Отец Кассиус, высокий сутулый мужчина с густой копной седых волос и бледно-желтой, как пергамент, кожей.

– Идет война, Кассиус, – отвечает Ливия. – Мы не на светском приеме.

– Согласен, – раздается голос Отца Агриппы Меттиаса.

Агриппа – умен и благороден, превосходный солдат, в общем, типичный северянин. Ему еще нет тридцати, но он уже четырнадцать лет успешно управляет своим кланом.

А еще Агриппа наделен необыкновенной красотой. Природа наградила его коричневой кожей глубокого насыщенного оттенка, аристократическими чертами, высокими скулами и проницательными глазами. Седые Отцы дразнят его за молодость и красоту, но ему, по-моему, нет дела до их насмешек. И за эту уверенность в себе Отец Меттиас нравится мне еще больше. Он хороший союзник, и я боюсь утратить его поддержку.

– Керис захватила южные поместья клана Меттиа, – сообщает он. – Объявила меня предателем. Большинству моих родичей удалось бежать, а тех, кого поймали, она приказала обезглавить. Она предложила мои земли в качестве награды за голову Императора. И еще десять тысяч марок за мою голову.

Проклятье. Прознав о такой щедрости, все наемники от Антиума до Садха слетятся сюда, как мухи на мед.

– Я глубоко сожалею о страданиях, которые выпали на долю твоей семьи, Отец, – говорит Ливия.

Возможно, мне это только кажется, но выражение его лица на миг смягчается.

– Такова цена преданности, Императрица-регент. – Меттиас бросает горящий взгляд на Отца Кассиуса. – И я готов заплатить ее, пусть даже остальные меня не поддержат.

– Правильно, – бормочет дядя Янс, и половина Отцов поддакивает ему – но только половина.

Я ловлю на себе стальной взгляд Меттиаса.

– Однако нам нужен план. Керис намеревается взять нас измором. Неделю назад на территории замка был обнаружен наемный убийца. И где бы ни появилась эта женщина, люди приветствуют ее и выкрикивают «Император Инвиктус».

Я стискиваю рукоять меча. «Верховный Главнокомандующий» – просто почетный титул правителя Империи, но, когда его выкрикивает народ, он приобретает большой вес. Прежде чем Таиуса провозгласили Императором, кланы Меченосцев нарекли его «Императором Инвиктусом». Когда после его смерти сыновья не могли поделить трон, второй сын получил этот титул – а потом Империю – благодаря доблести, проявленной на поле боя.

– Как это могло случиться? – Дядя Янс расхаживает по залу. – После того, как она обрекла наш народ на страдания и на смерть!

– Южане не знают о том, что на самом деле случилось в Антиуме – или не желают знать, – объясняет Ливия. – Зачем им чужие неприятности? Она обещает им богатство и рабов из земель Кочевников.

Скрипит боковая дверь, и я оборачиваюсь, ожидая увидеть на пороге слугу с вином. Но в дверном проеме застыл Фарис.

– Сорокопут. – Фарис смертельно бледен.

«Неужели ранен», – мелькает у меня в голове.

– Можно тебя на два слова?

Я выхожу в коридор, где меня ждет полувзвод солдат, среди них – трое Масок.

– На дворцовой кухне кое-что произошло. – Фарис жестом приказывает солдатам охранять двери в тронный зал.

Если сюда пробрался убийца, я сейчас, черт побери, что-нибудь разнесу. Даже если преступник мертв – наверняка так оно и есть, иначе Фарис повел бы меня в темницу, – Отцы не потерпят очередного недосмотра охранников.

Дверь в судомойню стерегут четыре легионера. Придворный, которого Ливия отправила за вином, привалился к стене. Лицо у него зеленого цвета.

– У выходов дежурят еще два солдата. Сорокопут… – Фарис выглядит потрясенным, и я уже не понимаю, что ждет меня за дверью. Я толкаю створку и отшатываюсь.

Потому что нахожу там не мертвого убийцу, и даже не живого. А вижу красные потеки на стенах и такого же цвета лужи – кто-то устроил здесь настоящую резню. В помещении царит зловещая тишина, и мне не нужно подходить к лежащим на полу исколотым, истерзанным, залитым кровью телам, чтобы понять: все эти люди мертвы. Я вижу знакомое лицо: Мерина, фрейлина Ливии, няня моего племянника.

– Мерина спустилась за чаем для Императрицы-регента, – бормочет Фарис. – Их нашел придворный, которого послали за вином.

Я сжимаю кулаки. На этой кухне работали и плебеи, и Книжники, и они неплохо ладили между собой. Все они были беженцами из Антиума. Все были преданы Императору.

И вот что они получили в награду за свою преданность.

– Где убийца?

– Покончил с собой. – Фарис кивком показывает на стену позади меня, и я оборачиваюсь. – Но нам известно, кто его подослал.

На камнях багровеет символ, при виде которого меня захлестывают ярость и отвращение.

Заглавная буква «К», увенчанная зубастой короной.

17: Лайя

Зима в Сумеречном Лесу суровая, но пушистые ветви вечнозеленых деревьев защищают меня от самых сильных порывов. Увы, они не могут защитить меня от холода, который исходит от Элиаса.

На следующий день после того, как он меня нашел, я пытаюсь идти с ним рядом, пытаюсь поговорить. Но он стрелой уносится далеко вперед, и его фигура теряется вдали. Остаток дня я шагаю в одиночестве, с тоской вспоминая Дарина, Мусу, Таса и даже Кровавого Сорокопута. В какой-то момент я пытаюсь воззвать к Рехмат, в надежде, наконец, узнать больше о происхождении этого существа. Но ответа не получаю.

Вечером я достаю из мешка свой ужин – сушеные финики и пресную лепешку. Элиас исчезает и появляется спустя четверть часа с горячим пирогом, начиненным фаршем из куропатки, изюма и миндаля.

– Ты это украл?

Он пожимает плечами, и я злюсь.

– Кому-то пришлось тяжело потрудиться, Элиас.

– Называй меня Ловцом Душ, пожалуйста.

Я игнорирую надоевшую присказку.

– Если ты это украл, я есть не буду.

– Не будешь, вот как? – Элиас быстро отводит взгляд, и я не могу понять, издевается он надо мной или просто наблюдает. – Я всегда оставляю золотую марку, – равнодушным тоном произносит он. – В этом случае пекари меньше склонны запирать двери на замок.

Я хочу резко ответить, но замечаю его напряженную позу и сжатые кулаки.

Когда мы с Элиасом пробирались через Серранский хребет после побега из Разбойничьего Привала, мне тоже не хотелось ни с кем говорить. Там, в Разбойничьем Привале, я в первый раз убила человека – Кочевника, который хотел прирезать нас обоих.

Тогда Элиас обращался со мной очень бережно. Он разговаривал со мной, но не торопил. Дал мне время прийти в себя. Возможно, сейчас, когда его сознание тесно переплелось с Маутом, я должна сделать то же самое.

Весь следующий день я не произношу ни слова, и он расслабляется – совсем чуть-чуть. Вечером, когда мы останавливаемся на ночлег, я нарушаю молчание.

– Знаешь, а я недавно видела твою матушку, – сообщаю я. – Она очаровательна, как всегда.

Мой спутник шевелит палкой сучья в костре.

– Она пыталась меня убить, – продолжаю я. – Но в самый критический момент появился ее хозяин и мой бывший любовник. Князь Тьмы – ты наверняка его помнишь. И снова прикинулся Кинаном: рыжие волосы, карие глаза, трогательные веснушки и все такое…

Я кошусь на Элиаса. Его челюсти сжаты сильнее, чем обычно, вот и вся реакция.

– А ты когда-нибудь думаешь о Керис как о своей матери? – спрашиваю я. – Или она для тебя навсегда останется Комендантом? Бывают дни, когда мне трудно представить, что Кухарка и моя мама – это был один и тот же человек. Я скучаю по ней. И по отцу, и по Лиз.

Я вдруг понимаю, что мне смертельно хочется поговорить о семье, поделиться с кем-нибудь своим горем.

– Я вижу их во сне, – шепотом говорю я. – Всегда один и тот же кошмар. Мать поет свою песню, а потом раздается треск – это им… ломают шеи…

Элиас ничего не отвечает, поднимается и исчезает во тьме. И место в моей душе, которое он когда-то занимал, кажется невероятно пустым. Меня еще сильнее терзает одиночество – так бывает, когда открываешь кому-то свое сердце и понимаешь, что сделал это напрасно. На следующий день Элиас не произносит ни единого слова. И на следующий. Так проходит три дня. Десять дней.

Я говорю обо всем подряд, что мне приходит в голову, даже о Рехмат. Но Элиас молчит. О небо, это самый упрямый человек из всех, кого я знаю!

Мы путешествуем уже две недели и однажды разбиваем лагерь довольно рано, а Элиас куда-то пропадает. Обычно, покидая меня, он мчится по ветру, и я не могу следовать за ним. Но сегодня он просто уходит в чащу, и я нахожу его на какой-то поляне: Элиас заносит над головой здоровенный камень и с силой швыряет его на землю. Поднимает и снова бросает.

– Эй, полегче там. Этот несчастный камень тебе ничего не сделал.

Мое появление почему-то не удивляет Элиаса, хотя мне казалось, что он полностью поглощен своим странным ритуалом.

– Это помогает, когда… – Он тычет пальцем в висок и снова берется за валун.

Когда камень в очередной раз оказывается на земле, я подхожу и усаживаюсь на него.

– Итак, Элиас, ты уже ищешь утешения в обществе камней. Тебе нужно завести домашнее животное, – советую я.

– Не нужны мне никакие животные.

Он наклоняется, обхватывает меня за талию, закидывает на плечо.

Я взвизгиваю от неожиданности.

– Элиас Витуриус, ты… ты немедленно поставишь меня на землю…

Он относит меня к краю поляны, где скидывает на траву – даже не грубо – и возвращается к своему камню. Успокоившись, я принимаюсь ходить вокруг, размышляя вслух.

– Нет, домашнее животное тебе просто необходимо. Только не кошка… Они любят одиночество. Может быть, лошадь? Хотя с твоим умением «ходить по ветру» она тебе не очень нужна. А как насчет анканского прыгающего паука? Или, например, хорька?

– Хорька? – Вид у Элиаса почти оскорбленный. – Собака. Собака – это то, что нужно.

– Да, маленькая, – киваю я. – Из тех, что постоянно лают, чтобы привлечь к себе внимание.

– Нет-нет, большая, – возражает он. – Сильная. Преданная. Может быть, овчарка из Тиборума или…

Элиас замолкает, сообразив, что вступил со мной в оживленный разговор. Я улыбаюсь ему. Мне приходится заплатить за эту победу: Элиас бормочет что-то о необходимости присмотреть за призраками и вместе с порывом ветра исчезает.

– Почему? – обращаюсь я к деревьям. Прошло несколько часов, но я не в состоянии уснуть. – Почему мне так не везет? Сначала я влюбилась в огненное существо, одержимое местью, а вот теперь в благородного идиота, который… который…

Который пожертвовал свободой и будущим, чтобы мы с Дарином могли жить. Который приковал себя к вечности и полному одиночеству, потому что дал клятву.

– Что мне теперь делать? – шепчу я. – Дарин… как бы ты поступил на моем месте?

– Почему ты спрашиваешь об этом у ночной тьмы, дитя? Ночь не ответит тебе.

Голос Рехмат не громче шепота, слабый силуэт очерчен золотыми искрами.

– А мне казалось, что я тебя выдумала, – улыбаюсь я. И пусть это существо высокомерное и властное, рядом с ним моя тоска отступает. – Почему тебя так долго не было?

– Это неважно. Ты желаешь поговорить со своим братом, но не говоришь с ним. Почему?

– Он в нескольких сотнях миль отсюда.

– Ты же кедим йаду. Он тоже кедим йаду. Он твой кровный родственник. Если ты хочешь поговорить с ним, говори. Успокой свой разум. И дотянись до него.

– Как… – Оборвав себя на полуслове, я обдумываю это странное предложение. Там, в Адисе, все оказалось правдой: о моем умении исчезать и делать невидимыми других. Возможно, и сейчас это получится?

Я закрываю глаза и представляю себе глубокое, безмятежное озеро. Поуп иногда предлагал сделать нечто подобное своим пациентам – детям, у которых болел живот, и никто не понимал, почему, или мужчинам и женщинам, страдавшим бессонницей.

«Сделай глубокий вдох. Позволь воздуху наполнить тебя. Теперь выдох. Вместе с воздухом изгони свои страхи».

Я погружаюсь в озеро с неподвижной водой. Потом зову, воображая, что мой голос слышен за много миль.

– Дарин. Ты здесь?

Никакого ответа. Я чувствую себя глупо. Но вдруг…

«Лайя?»

– Да! – Я готова прыгать от восторга. – Да, это я.

«Лайя, что это такое? Я ничего не понимаю. У тебя все хорошо?»

– Более или менее, – отвечаю я. – Я… я сейчас на Землях Ожидания.

«А Элиас с тобой? Он по-прежнему ведет себя как идиот?»

– Он не идиот!

«Я знал, что ты так и скажешь. Мне хотелось убедиться в том, что со мной говоришь именно ты. С тобой точно все в порядке? У тебя такой голос…»

Рехмат появляется так внезапно, что золотое свечение ослепляет меня.

– Существа из мира духов! Они приближаются с запада. Должно быть, они услышали тебя, Лайя. Прости меня, это моя вина – надо было почувствовать их приближение… Вооружайся!

Желтый свет мгновенно гаснет, и я остаюсь одна во мраке, черном и густом, как чернила. Слыша бешеный стук собственного сердца, я вытаскиваю кинжал и вскакиваю. Где-то в зарослях трещит сверчок, ветви деревьев слегка покачиваются на ветру. Лес недвижим.

Внезапно наступает мертвая тишина. Неясные фигуры мелькают среди деревьев с неестественной быстротой, глаза за ними не успевают. Джинны? Ифриты?

Я поспешно отступаю под прикрытием темноты. «Темнота может показаться тебе врагом, – сказала однажды Кровавый Сорокопут, завязывая мне глаза перед тренировкой по рукопашному бою. – Но ты должна научиться делать ее своим союзником».

Тени приближаются. Проклятье, где же Элиас? Конечно, когда он со своими кулачищами и замашками убийцы мог бы действительно оказаться полезным, он куда-то скрылся.

Что-то холодное скользит мимо меня, и кажется, будто за шиворот мне насыпали снега. Я бросаюсь к костру и пинаю угли, чтобы они снова разгорелись. Пламя на мгновение вспыхивает, но тут же гаснет. Однако за это мгновение я успеваю увидеть, что́ прячется в темноте.

Рэйфы.

«Спокойно». Мы с Элиасом сражались с этими тварями в пустыне к востоку от Серры. Чтобы убить рэйфа, нужно отрубить ему голову. Но у меня нет меча – лишь короткий кинжал. Очень плохо.

Невидимость их не обманет. Мне остается только одно: бежать. Я снова пинаю кучку головней, искры и зола летят им в глаза, и под пронзительный визг рэйфов я устремляюсь к деревьям. Я чувствую их за спиной, и как они окружают меня, и рассекаю пространство вокруг себя кинжалом. Рэйфы отступают – но теперь у меня есть фора в несколько шагов и несколько секунд.

Неужели их прислал Князь Тьмы? «Ты просто дура, Лайя. Ты думала, он позволит тебе уйти?»

Несколько минут я слышу лишь собственное хриплое дыхание и треск сучьев под ногами, но потом до меня доносится плеск ручья. Большинство духов не переносят воду. Я из последних сил бегу на этот звук, скользя на мокрых камнях, и останавливаюсь только посередине потока, по колено в воде.

– Выходи, девочка. – Их тонкие, пронзительные голоса, звучащие в унисон, напоминают зимний ветер, который дует с ледников Невеннского хребта. – Выходи навстречу своей судьбе.

– А почему бы вам самим не прийти ко мне, ублюдки вонючие? – рычу я. – Кое-кому не мешало бы помыться.

В тусклом свете звезд я различаю фигуры преследователей. Сначала из-за деревьев показывается дюжина рэйфов, потом две дюжины, и, в конце концов, у воды собирается целая толпа духов – более пятидесяти. Их лохмотья развеваются на несуществующем ветру.

Они могли наброситься на меня в лесу, устроить засаду. Но не сделали этого. Получается, я нужна им живой.

«Думай!»

У рэйфов есть какая-то причина, чтобы гнаться за мной, но они не хотят меня убивать. «Тогда иди напролом, Лайя. И молись, чтобы ты не ошиблась». Не раздумывая больше, я бросаюсь навстречу врагу.

Я ожидаю, что рэйфы расступятся, но они вцепляются в меня и крепко держат. «Это была плохая идея, Лайя. Очень плохая идея».

Нестерпимо холодные копья пронзают меня, и я кричу. Холод постепенно сковывает мое тело. Это будет медленная смерть, как у тех, кого заживо замуровали в стену, а помощи ждать неоткуда.

Перед глазами внезапно вспыхивают картины бескрайнего моря, темного, бурного – и я застываю от неожиданности. Потом я вижу Сумеречную реку с высоты птичьего полета. Я лечу вдоль ее извилистого русла к Землям Ожидания. Но с ними творится что-то неладное. Река почти обмелела, деревья на ее берегах сохнут и гниют. В Лесу ни единого призрака. Слышатся горестные стенания, и я вижу в воде лица. Тысячи лиц. Они в ловушке и не могут выбраться. Воздух становится тягучим и плотным, и, обернувшись, я вижу гигантскую воронку, которая напоминает пасть какого-то монстра – из красной плоти торчат острые зубы. И эта голодная пасть никогда не насытится.

Но меня она не получит, нет! Страшные видения продолжают манипулировать мной, но, вслушиваясь в голос рассудка, я вырываюсь, и новый взмах кинжала отбрасывает рэйфов назад.

Они хотят, чтобы я закричала, догадываюсь я. Хотят почувствовать мою боль.

– Этого вы от меня не дождетесь! – ору я. – Вместо слез вы получите мой гнев. Мою ненависть!

– Лайя!

Откуда-то сбоку раздается голос Элиаса, и рэйфы с недовольным чириканьем отступают.

– Она не принадлежит этому месту, Ловец Душ, – говорят они. – Она еще не мертва.

– Вы тоже пока не мертвы. Уходите.

От звука его голоса – безжизненного, холодного, меня пробирает дрожь. Это голос Ловца Душ. Или Маски.

Он взывает к своей магии, и я чувствую, как атмосфера вокруг нас сгущается. Рэйфы расступаются, я вырываюсь из «окружения».

– Бежим, Элиас! – кричу я, подбегая к нему. – По ветру! Быстрее!

Он обнимает меня, и мы летим прочь.

Меня все еще колотит от холода, и я прижимаюсь к Элиасу в отчаянной попытке согреться. Он несется так быстро, что у меня кружится голова, и я закрываю глаза, чтобы меня не стошнило. Видение страшной воронки, стремящейся меня пожрать, не отступает, и я твержу себе, что я в безопасности.

«В безопасности. В безопасности. В безопасности», – нараспев повторяю я, вслушиваясь в биение сердца Элиаса. Глухой стук в его груди напоминает мне о том, что, несмотря на его клятву, на его магию, отстраненность и нежелание общаться со мной, он все еще человек. И когда наш стремительный полет замедляется, я успеваю запомнить этот звук.

Сначала я слышу запах моря, потом до меня доносится глухой рев прибоя. Кричат чайки, и на востоке солнце пробивается сквозь низкие облака, которые клубятся над далеким берегом.

Позади остались сотни миль. Ловец Душ все-таки своего добился – я покинула Земли Ожидания. Как только мы оказываемся на открытом месте, он отпускает меня. Я хватаюсь за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть, но все равно сползаю на землю, расцарапывая ладони.

– Рэйфы далеко. – Элиас смотрит на северо-запад, на сторожевую башню Меченосцев, ее силуэт хорошо различим за холмом, поросшем прошлогодней травой. – Но они могут тебя выследить. Нужно быстрее добраться до какого-нибудь поселения. Когда взойдет солнце, ты сможешь отправиться дальше.

– Я кое-что видела, Ловец Душ, – торопливо говорю я. – Океан, полный… о небо, я не знаю, как это объяснить. И лица. Под водой, в Сумеречной реке – они не могут вырваться. Я видела это… этот вихрь, он хотел поглотить меня, тебя и…

– И все, что есть в этом мире. – Элиас смотрит на меня сверху вниз, и светлые глаза, которые я когда-то так любила, становятся почти черными. В его взгляде одна за другой сменяются забытые эмоции – напоминание о том, кем он когда-то был.

– Мы могли бы отправиться дальше вместе. – Я касаюсь руки Элиаса, меж нами проскакивает искра, и он вздрагивает. «Он по-прежнему человек. Он еще здесь». – Поговорим с факирами, с кеханни. Ты бы мог их спросить…

Встретив его ледяной взгляд, я смолкаю. Я взываю к его человечности, но с таким же успехом могла бы попытаться пробить каменную стену. Ему наплевать на меня. Ловца Душ заботят только Земли Ожидания и его призраки.

– Сколько призраков ты недавно провел на другую сторону, Элиас? Сколько погибших деревьев ты видел?

Он наклоняет голову набок и вглядывается в меня.

– Я здесь ни при чем, – уже в который раз повторяю я. – Что-то не так. А вдруг это дело рук Князя Тьмы? Ты посвятил себя заботе о призраках, поклялся до конца времен утешать их и переводить на ту сторону реки. Факиры Кочевников тоже посвятили свою жизнь мертвым. Возможно, им известно, откуда взялась эта напасть.

«Идем со мной, – мысленно умоляю я. – Останься со мной, чтобы я могла напомнить тебе о том Элиасе, которого ты хочешь забыть».

– Сюда едет всадник. – Элиас смотрит мне за спину.

Небо на востоке бледнеет, я различаю белые гребни волн. Обернувшись, я прищуриваюсь, обшаривая глазами линию горизонта на западе.

– Кочевник, наверное, – бормочу я. – Муса передал им, что я приду. Возможно, они послали разведчиков наблюдать за Лесом.

– Это не Кочевник. Кто-то другой. – Элиас делает шаг назад. – Голос у тебя в голове, Лайя, – говорит он, и я вспоминаю, что однажды рассказала ему о Рехмат. – Будь осторожна. Подобные существа не всегда являются теми, кем хотят казаться.

Я смотрю на него с изумлением.

– Я не знала, что ты подслушивал мои разговоры.

Ветер доносит до нас громкий стук копыт. В четверти мили к северо-западу от границы Леса, на вершине холма, появляется группа всадников. Даже отсюда я вижу, что одна из фигур как-то странно «мигает». «Мигающий» всадник поворачивает ко мне голову.

Два ослепительных жгучих луча, взгляд его глаз-солнц, за долю секунды преодолевает разделяющее нас расстояние и приковывает меня к месту, словно насекомое к стене.

– Элиас, – шепчу я. – Элиас, это джинн…

Молчание. Я поворачиваюсь к нему, чтобы попросить унести меня отсюда, и у меня обрывается сердце. Ни на опушке, ни за деревьями никого нет. Он ушел.

18: Ловец Душ

Я вымещаю раздражение на мертвом тисе в роще джиннов – ствол старого дерева скрипит и трещит под ударами. Я молочу его цепью снова и снова, и снова.

С девушкой все будет в порядке. Она ловкая и умная. Она владеет магией.

Она выживет.

«Она не «девушка». Ее зовут Лайя. И если она погибнет, это, черт побери, произойдет по твоей вине».

– Заткнись, – бормочу я и наношу особенно свирепый удар по стволу несчастного дерева. Ворона, сидящая на ветке, недовольно каркает и взмывает в ясное зимнее небо.

«Глупец», – шипит голос. Всю последнюю неделю, с того дня, как я оставил Лайю за границей Земель Ожидания, я подвергаюсь его насмешкам.

Я смертельно устал. Когда я засыпаю, меня мучают кошмары, а стоит мне проснуться, мои мысли занимает она. Я поднимаю с земли цепь, надеясь обрести блаженное забвение, хотя мое тело молит об отдыхе.

Но забвение не приходит. Как и обещал Каин, образ Лайи отныне выжжен в моей памяти. Я не забыл ни одну их тех историй, которые она рассказывала мне. Я помню, как она дрожала, когда мы ускользнули от рэйфов. Помню прикосновение ее руки к моему запястью, когда она уговаривала меня отправиться к факирам вместе с ней.

И ее вопросы. «Сколько призраков ты провел на другую сторону, Элиас?» После того, как мы расстались, я обшарил весь Лес в поисках заблудших душ, но за неделю обнаружил не больше полудюжины. «Что-то не так».

Я слышу низкий душераздирающий стон, точно кричит какое-то животное – призрак женщины, горестно заламывая руки, парит на границе рощи джиннов. От нее исходит отвратительный запах смерти. Я иду к ней. Магия Маута позволяет мне заглянуть в ее воспоминания, и я вижу военный флот у прекрасного берега, покрытого золотистым песком. Над кораблями захватчиков развевается флаг Керис Витурии. Серебристые купола и стройные белые башни Садха пылают и рушатся. Гибнут люди, а выжившие бегут из города.

Призрак женщины кое-как, между всхлипами, рассказывает мне на сайдейском свою историю. Я медленно веду ее к реке. Сосредоточившись, пытаюсь успокоить – ведь в этом заключается цель моего пребывания здесь, а не в том, чтобы проводить мучительные ночи в кошмарах. Или помогать девушкам передвигаться по Лесу. Или болтать с факирами.

– Мои дети! – рыдает призрачная женщина. – Где они?

– Твоих детей никто не тронет, – обещаю я. – Они найдут дорогу в ближайшее поселение. Не бойся за них.

– А они видели это? – К нам подлетает призрак Кочевницы, ее черные глаза впиваются в меня. – Видели бурю?

– Расскажи мне об этой буре, – предлагаю я. – Освободись от своего страха.

Женщина дрожит. Она не в силах отпустить свои страдания. Я позволяю своей магии туманом окутать ее, пытаюсь облегчить ее боль. Но женщина цепляется за пережитые муки.

– Она была огромная. И голодная. Она хотела меня поглотить.

– Когда ты это видела? Где?

Если эта Кочевница действительно видела то же, что и я, то это уже второй призрак, считая Каринну, который упоминает о чудовищной зубастой пасти. Я чувствую, как по спине ползут мурашки.

– Князь Ночи пришел за мной и занес косу смерти. Наша кеханни говорила: если взглянуть джинну в глаза, увидишь там свое будущее, и поэтому я старалась не смотреть. Но ничего не вышло – я все-таки посмотрела. Это случится со мной, когда я перейду реку? Меня сожрет эта пасть?

– Нет, – успокаиваю я женщину. – Ничего подобного.

Однако мой голос звучит неубедительно. Прежде я был твердо уверен в том, что призраки уходят в лучшую жизнь. Но сегодня меня впервые охватывают сомнения.

– Другие души куда-то исчезли, – продолжает женщина. – Но я сумела сбежать. Я не знаю, куда они девались. Не знаю, почему так произошло.

– Тебе больше нет нужды тревожиться об этом. На другой стороне тебя ждет покой.

Я заставляю себя проникнуться правотой собственных слов, ведь если не верю я сам, то как поверит она?

Наконец женщина уходит, но после нее появляется другой призрак – тоже бывший житель Садха.

– Я не хочу туда! – вопит призрак. – Пожалуйста, не надо! Оно ждет меня! Оно меня проглотит!

В течение следующих дней призраки говорят только о громадной зубастой пасти. Я жду целую толпу духов – Керис Витурия пленных не берет. С другой стороны, на Земли Ожидания призраки Кочевников попадали редко. Факиры провожают их в загробный мир без вмешательства Ловца Душ.

А тех, кто все-таки появляется в Лесу, все труднее успокоить. День за днем я слышу одну и ту же историю. И с огромным трудом «извлекаю» из сознания призраков один и тот же кошмар. И с ужасом начинаю догадываться, что, помогая им перейти через реку, только обрекаю на худшую участь.

Однажды, проводив на ту сторону мальчика – раньше Князь Тьмы всегда щадил детей, я отправляюсь поплавать в Сумеречной реке, чтобы очистить сознание от забот и страхов.

И обнаруживаю, что загадочная болезнь распространяется по Лесу дальше.

Запах стал еще хуже – такое зловоние обычно висит над полем боя. Больше дюжины деревьев гниют. А еще я чувствую запах гари, как после пожара, и вдоль берега валяется дохлая рыба. Я набираю пригоршню речной воды, пробую ее на вкус и сразу же сплевываю. Я безошибочно узнаю вкус смерти.

Лайя была права. В Земли Ожидания пришла беда. И я больше не могу делать вид, будто ничего не происходит.

19: Кровавый Сорокопут

Мы всеми силами пытаемся скрыть правду о резне на дворцовой кухне.

Но это невозможно. За неделю известие об этой трагедии распространяется по всему Дельфиниуму.

– Если она способна пробраться в служебные помещения замка, значит, в любой момент может прикончить любого из нас, – рассуждает Отец Кассиус, меряя шагами тронный зал.

Снег с дождем барабанит по крыше. Недавно пробило полдень, но в тронном зале темно, как в сумерках. К утру пойдет настоящий снег. Я это чувствую.

Патриции что-то бурчат или согласно кивают, глядя на Кассиуса – а это почти половина нашего совета. Муса и Дарин, представители Книжников, обмениваются красноречивым взглядом.

– Она пока не добралась до Императора. – Ливия выпрямляется в резном кресле, которое служит ей троном. – И не доберется – никогда.

– Потому, что она готовит нападение на земли Кочевников, – бросает Кассиус. – Мы должны рассмотреть возможность заключить перемирие. Просить ее о снисхождении…

– Вы не дождетесь снисхождения от Коменданта, – заявляю я. – Я обучалась в ее школе четырнадцать лет. Она не знает, что такое милосердие. Если мы сдадимся, то все погибнем.

– Неужели вы забыли о том, что она сотворила с Антиумом? – Дарин, который до сих пор молчал, пристально смотрит в лицо Кассиусу. – Там были убиты тысячи ваших сограждан. И тысячи моих соотечественников.

– Молчи, Книжник! Думаешь, только потому, что этот глупец Спиро Телуман обучал тебя…

– Не смей произносить его имя. – Стальной голос Дарина напоминает мне о его матери. – Спиро Телуман был настоящим мужчиной, в отличие от тебя. А что касается молчания – мы уже достаточно молчали. Без нас вам не отобрать Империю у Керис, глупо даже надеяться. Вам нужны Книжники, Отец. Советую не забывать об этом.

Сайрус Лаврентиус – дипломат, как когда-то и мой отец, вмешивается в перебранку.

– Керис сдала Антиум карконам. Эта женщина – наш настоящий враг, Кассиус. Одним небесам известно, какие ужасные бедствия обрушились на головы наших граждан.

– И какие же действия мы предприняли для того, чтобы им помочь? – Злобный взгляд Отца Кассиуса устремлен на меня.

Патриции продолжают спорить, но я их не слушаю. Я кружу по залу, и в ушах у меня снова и снова звучит этот упрек: «И какие же действия мы предприняли для того, чтобы им помочь?»

Закариас должен взойти на трон. Но пока он ребенок, не обладающий ни властью, ни могуществом, а Меченосцы уважают только это. Власть и могущество сосредоточены в руках у Керис, позволяя ей добиваться своего не только огнем и мечом. Именно поэтому она заставила называть себя «Императором Инвиктусом», а не просто Императрицей. Именно поэтому с таким исступлением она вторгается в земли Кочевников и разоряет их.

Нам нужна такая же впечатляющая военная победа. Победа, которая продемонстрирует нашу силу не только Отцам Империи, но и нашему народу.

– Кровавый Сорокопут, – бормочет Харпер, возникая у меня за спиной. – Что ты об этом думаешь?

Я отвечаю ему достаточно громко, чтобы меня услышали все присутствующие.

– Отец Кассиус прав в одном. Наши сограждане в Антиуме уже слишком долго ждут освобождения.

– Как, черт побери, мы собираемся одержать верх над карконской армией, если у нас едва хватает людей для защиты Дельфиниума?! – восклицает Отец Кассиус. – Я думал, вас в школе учили военной теории, Сорокопут.

– Для этого нам не понадобится гарнизон Дельфиниума. Мы наберем себе воинов прямо в городе. В Антиуме сейчас находится пятьдесят тысяч карконцев. – В голове у меня уже формируется план. – А населения там осталось в четыре раза больше, хотя это в основном женщины и дети. Я знаю свой народ, Отцы. Если мы напомним горожанам о том, что они не одни, они восстанут. А если мы освободим город, то тем самым продемонстрируем союзникам Керис свою силу – и, возможно, привлечем их на нашу сторону.

Отец Меттиас, который до этой минуты молча слушал споры, бросает на меня неодобрительный взгляд.

– Как женщины будут сражаться с этими монстрами? Откуда они возьмут оружие?

– Кровавый Сорокопут – тоже женщина, или ты успел забыть об этом, Меттиас? – сурово обращается к молодому патрицию Ливия, и он неловко топчется, стоя у камина. – Не стоит воскрешать старые предрассудки. Это недостойно тебя.

– У нас в городе есть несколько тайников с оружием. – Я оборачиваюсь к Дексу, и тот кивает. – Шпионы сообщают, что люди Гримарра не сумели обнаружит все. А Дарин умеет делать оружие из серрийской стали.

За дверью слышна какая-то возня, и мы все оборачиваемся. Дверь распахивается, и в зал влетает стражник – кажется, кто-то дал ему хорошего пинка. Звенят мечи. Я хватаю Ливию за руку, толкаю ее за трон, а Отцы образуют вокруг нас «живой щит».

– Если ты еще раз посмеешь, сопляк, потребовать от меня подтвердить мою личность! – слышится чей-то рык. – Я носил ожерелье из костей карконов еще до того, как твой жалкий отец положил глаз на твою мамашу.

В тронный зал входит высокий, широкоплечий мужчина, и я опускаю руку с мечом. Доспехи его сверкают, волосы безупречно причесаны, и выглядит он так, словно только что инспектировал казармы, и не пробирался сюда несколько месяцев.

– Приветствую тебя, Сорокопут. – Квин Витуриус подходит ко мне, с величественным видом кивая Отцам. – Есть планы, как переманить союзников моей дочери? Я правильно слышал?

* * *

Отцы настроены скептически. Но, в конечном итоге, я не оставляю им выбора. За один день столицу не освободить, зато наша миссия станет первым шагом к освобождению. Жители должны знать, что Империя о них не забыла. И они должны быть готовы к борьбе.

Когда я покидаю тронный зал и направляюсь в свои покои, Харпер следует за мной, и, чтобы не отставать, ему приходится перейти на бег. Я быстро шагаю по коридорам, в которых полно народа.

– Принеси мне доклады шпионов из Антиума, – приказываю я. – И отправь сообщение нашим людям в городе. Выступаем через три дня.

– Мы пойдем через Невеннский хребет? – спрашивает Харпер. – Или через Серебряные Холмы?

– Через Невеннские горы. Небольшой отряд. Всего несколько человек. Найди мне двух солдат – самых лучших, какие у тебя есть. И приведи Мусу…

– Я уже здесь, Сорокопут. – Оказывается, Книжник все это время шел за нами. – Мне нужно с тобой поговорить. – Его красивое лицо выражает крайнее напряжение – странно, потому что он всегда находит повод для шутки. – Я послал в Маринн два десятка фей, чтобы разузнать обстановку, – продолжает он. – Они не вернулись. Ни одна.

– Вообще-то, путь неблизкий… – начинает Харпер, но Муса качает головой.

– Они могут преодолеть это расстояние за один день. За два, если их что-то отвлечет. Я отправил их сразу же, как только мы пересекли границу Империи. Прошло уже несколько недель. У тебя есть шпионы в королевстве, Сорокопут?

– Несколько, – отвечаю я. – Но от них уже давно нет известий. Я прикажу Дексу связаться с ними. Мы добудем для тебя информацию. А пока что ты пригодишься мне в Антиуме.

Приподняв брови, Муса переводит взгляд с меня на Харпера.

– А как же твой заместитель?

– Харпер останется здесь и будет охранять Императрицу-регента. – Я не обращаю внимания на изумление Харпера, который замер рядом. – В наш отряд должен войти представитель Книжников. Лайя говорит, ты умеешь обращаться с мечом. Кроме того, у тебя есть милые маленькие друзья.

Муса кивком выражает согласие, и в тот момент, когда он скрывается за углом, Харпер возмущенно восклицает:

– Мое место – рядом с Кровавым Сорокопутом!..

– Ситуация очень серьезная, Харпер. Ты нужен мне здесь. – Я выскакиваю во двор, потом сворачиваю в темный каменный коридор, который ведет в мои покои. Как раз вовремя. Мне хочется, чтобы он отстал от меня. Он слишком близко ко мне. Он слишком зол. Мне больше нравится бесстрастный Харпер. Холодный Харпер.

А неистовый Харпер, который смотрит на меня так, словно я его единственное сокровище, – такого Харпера я должна всеми силами избегать.

– Мне нужен человек, которому я могу доверить охрану двух самых важных лиц Империи.

– Ты доверяешь Дексу. Доверяешь Квину. Доверяешь Фарису.

– Декс тоже останется здесь. Императрице-регенту нужен ее сенешаль. Но Фарис пойдет со мной. Нам не обойтись без его кулачищ. И Квин настаивает на том, чтобы меня сопровождать.

Харпер загораживает мне дорогу, и я вынуждена остановиться. Я оглядываюсь, но в коридоре, как назло, ни души. Впрочем, Харпера сейчас вряд ли что-то остановит. Он застыл передо мной, стиснув зубы, сверкая глазами, из последних сил подавляя вспышку ярости.

В этот момент я снова сожалею о том, что на мне нет маски. Справиться с Харпером было бы легче.

– Почему ты запрещаешь мне идти с вами, Кровавый Сорокопут? – Его голос непривычно мрачен и груб. Встретив взгляд его зеленых глаз, я вижу в них раздражение, но и какое-то более глубокое чувство, которое взывает ко мне и слышит мой ответ.

Я делаю шаг назад, и он качает головой.

– Ты Кровавый Сорокопут, – произносит он. – И я поклялся защищать тебя до самой смерти.

– Я назначу тебя на другой пост, – отвечаю я, но моему тону не хватает уверенности. Мы оба знаем, что я никому не смогу доверять так, как ему. – Мне не нужно… не нужна охрана.

– Я знаю, что тебе нужно, Сорокопут. – Он проводит кончиками пальцев по моей руке, осторожно, почти нежно, несмотря на гнев. – И я хочу, чтобы ты попросила меня об этом.

«Мне нужно, чтобы ты исчез. Чтобы ты никогда не покидал меня. Мне нужно, чтобы я никогда не встретила тебя, не узнала бы тебя. Ты. Ты. Ты. Мне нужен ты».

– Мне нужно, чтобы ты остался здесь, – приказываю я. – Ты должен охранять мою сестру и Императора.

Не сводя с него взгляда, я толкаю дверь своей комнаты, быстро проскальзываю внутрь и захлопываю дверь у него перед носом. А потом долго стою, глядя на дверной проем. Я знаю, что он там, в коридоре. И, может, его сердце колотится сейчас так же, как мое. Может, у него трясутся руки, как у меня.

А может быть, мне, наконец, удалось навсегда оттолкнуть его. Я знаю, чего бы хотелось мне. И ненавижу себя за это.

* * *

Проходит десять дней, и мы вступаем в Антиум. Перед нами разрушенный, сломленный город. И признаки этого я замечаю повсюду: разбитые фонари, над крышами висит черный дым пожарищ. Царит зловещая тишина, изредка ее нарушают чьи-то крики. И еще вонь. Воняет гнилью, разложением, отбросами и горящей человеческой плотью.

Но это все еще мой город. Карконы могут изгадить улицы, но им не под силу снести массивные гранитные стены. Они могут свирепствовать здесь, убивать и пытать, но не могут сокрушить мой народ.

Квин, Муса, Фарис и я находим укрытие среди руин старого рынка: вокруг разбросаны обрывки шелковых тканей, разбитые горшки и цветастые сумки, точно по городу пронесся торнадо. На небе ни облачка, улицы залиты ярким лунным светом, и я хмурюсь. В нормальных обстоятельствах я никогда бы не запланировала покушение на такую светлую ночь.

Но это не может ждать. Гримарр – один из самых могущественных союзников Керис. Это чудовище принесло в мой город отчаяние и ужас. Он должен умереть.

За нами следуют Маски, отобранные Харпером. Илеан Эквитиус на десять лет старше меня, он приходится двоюродным братом моему старому другу Тристасу, да упокоится его душа на том свете. Септимус Атриус происходит из клана Декса, он ровесник Мусы. С бесстрастными лицами они взирают на разгромленный город. Оба участвовали в обороне Антиума. И если сегодня мы потерпим неудачу, они знают, как дорого она обойдется.

Мне не нужно отдавать приказы. За время нашего недельного пешего перехода мы сотню раз повторяли план – а также несколько запасных планов, на которых настоял Квин.

Где-то далеко дважды бьет колокол.

Квин, Илеан и Муса готовы выдвигаться.

– Пятый колокол, – напоминает мне Квин, после чего все трое растворяются в темноте, оставив меня, Фариса и Септимуса ждать.

И мы ждем.

«Что если они не сумеют убрать стражу? Что, если нас ждет предательство?» В городе осталось так мало связных. Доверившись им, мы многое поставили на кон. Этих людей могли схватить, и под пытками они могли выдать нас с потрохами. Или Квин, Илеан и Муса наткнулись на большой отряд. В моей голове мелькают всевозможные варианты, один хуже другого, и я с такой силой вцепилась в рукоять меча, что ломит пальцы.

– Сорокопут, это же Квин Витуриус, – шепчет Фарис. – Старый негодяй нас всех переживет. Теперь, когда он с нами, мне кажется, будто и Элиас тоже вернулся.

С соседней улицы доносится уханье совы-сипухи. Условный сигнал. Наша тройка пробирается через торговый квартал, и вскоре мы оказываемся в районе красных фонарей.

Здесь я впервые замечаю какие-то признаки жизни. Несмотря на свою ненависть к «язычникам», карконские свиньи вовсе не против местных шлюх.

Гримарр все так же лютует. Наша шпионка, мадам Хира, хозяйка одного из лучших городских борделей, сообщила нам об этом при помощи зашифрованного послания. С момента сдачи Антиума Гримарр убил шесть ее девочек.

«Он убивает их медленно, на площади Таиуса. Выбирает лунные ночи, чтобы все могли видеть. На казни должен присутствовать один человек из каждого дома, иначе перережут всю семью».

Слыша звуки, доносящиеся из борделей, я скрежещу зубами и стараюсь идти быстрее. Свист ветра заглушает наши шаги. И вот мы уже стоим напротив дома мадам Хиры. От карконов, охранявших вход, остались лишь небольшие лужицы крови на мостовой.

В комнатах царит полумрак. Одно из верхних окон распахнуто, оттуда доносятся рыдания. И еще какое-то зловещее пение – это могут быть только карконы.

Мы с Фарисом и Септимусом быстро перебегаем улицу и крадемся к боковой стене здания – там для нас должны были оставить открытое окно.

Я просовываю острие меча между рамой и подоконником и пытаюсь поднять створку. Рама почему-то не поддается.

Напевы на втором этаже становятся громче, и от этого потустороннего воя у меня по коже бегут мурашки.

– Ик тахк морт фид иникант фи! Ик тахк морт фид иникант фи!

Декс так и не выяснил, что это означает – хотя и рассказал о леденящих душу кровавых обрядах карконов во всех подробностях.

– Разбей стекло, Сорокопут, – шепчет Фарис. – У нас нет выбора.

Я киваю и жду третьего колокола. Мне кажется, что проходит целая вечность. Наконец звучит первый удар из трех, я оборачиваю руку плащом и бью локтем по стеклу.

Раздается оглушительный треск, сыплются стекла – мы даже не слышим, как пробило третий раз. Я готовлюсь услышать тревожные крики варваров, но, кажется, никто ничего не заметил. Дьявольское пение продолжается.

Убедившись в том, что нас никто не слышал, я осторожно забираюсь в окно и оказываюсь в грязной комнатушке с заляпанными стенами и продавленной кроватью.

– Давайте сюда… – шепчу я к Фарису и Септимусу, вот только им сюда не пролезть – окно слишком мало.

– Идите к черному ходу, – приказываю я. – Сейчас я его открою.

– Сорокопут, – шипит Фарис. – Это не по плану…

Но я уже выскальзываю в полутемный коридор и на цыпочках двигаюсь вдоль стены. Открываю дверь черного хода для Фариса и Септимуса и возвращаюсь обратно мимо замусоренной лестницы.

– С-сорокопут…

Вздрогнув от неожиданности, я всматриваюсь в темноту и вижу скорчившуюся под лестницей фигуру. Хира. Она привалилась к стене, исполосованные руки опущены в две плошки, полные какой-то темной жидкости.

Кровь для карконских обрядов.

Я подлетаю к ней.

– Все будет хорошо, Хира.

И озираюсь, нутром чувствуя приближение опасности. Хира – хозяйка борделя, женщина, которая ублажает карконов. Зачем им ее убивать? Для этого может быть только одна причина… Это послание, предназначенное для меня.

– Он знает, Сорокопут, – шепчет Хира. – Гримарр. Он знает, что вы пришли убить его. Ему нужна ты. Твоя кровь. Твои кости. Он… он ждет тебя…

Она пытается сказать что-то еще, но я не слышу ее. Справа от меня, за закрытой дверью, скрипит половица.

А потом дверь распахивается, и в коридор вываливается толпа карконских варваров.

20: Лайя

Джинн закутан в просторный плащ, капюшон скрывает лицо, но я сразу же понимаю, что это не Князь Тьмы. Атмосфера вокруг него не такая гнетущая, и люди-воины не держатся на расстоянии.

Мои мысли пускаются вскачь. Я нахожусь у них на виду, и солнце уже почти встало. Я слышу крик – меня заметили. Во имя неба, как же они сумели меня найти?

Я слышу голос Рехмат, хотя на этот раз существо предпочитает оставаться невидимым.

– Что ты застыла на месте, как глупая олениха? – сурово спрашивает Рехмат. – Если тебя схватят – убьют.

– Если бы они хотели меня убить, убили бы сразу – достаточно одной стрелы. – Я рассматриваю приближающихся Меченосцев. При виде серебристого блеска масок моя решимость несколько ослабевает, и я напоминаю себе о том, что мне ничто не угрожает. И я всегда могу просто исчезнуть. – А что, если позволить им поймать себя? С ними джинн. Возможно, мне удастся его перехитрить, выудить у него сведения о Князе Тьмы.

– Джинна нельзя перехитрить, – фыркает невидимый собеседник. – Кроме того, я чувствую какую-то особую силу. Дьявольскую.

– Мне необходимо раздобыть информацию о Князе Тьмы, – настаиваю я. – И самый надежный источник такой информации – его сородичи.

– Когда рядом с тобой будут джинны, я не смогу тебе помочь, – предупреждает Рехмат. – Я не могу допустить, чтобы меня обнаружили.

Рехмат впервые дает мне понять, что кого-то опасается.

– А что случится, если тебя обнаружат?

Но я не получаю ответа – в этот момент солдаты появляются на гребне ближайшего холма и с оглушительным топотом скачут ко мне.

Джинн в плаще и капюшоне, полностью скрывающем лицо, возглавляет отряд. Теперь я вижу, что это женщина.

Если я так и буду стоять, она заподозрит неладное. Поэтому я принимаюсь бежать. Скорее всего, Князь Тьмы всем сообщил, что рядом с джиннами моя магия не работает. Если она попытается меня убить, или если у меня не получится что-либо вытянуть из нее, я просто исчезну. До земель Кочевников рукой подать, а там полно оврагов и расщелин, где можно укрыться.

Я призываю на помощь магию, потом замираю с несчастным видом, как будто у меня ничего не получилось. Топот лошадей становится все громче, женщина-джинн во весь опор скачет прямо ко мне, и я догадываюсь, что моя хитрость сработала. Я поворачиваю на запад, к поросшим травой холмам, которые постепенно понижаются и сменяются пустыней.

– Рассеяться! – раздается голос джинна, звучный и резкий, как первый порыв зимнего ветра. Солдаты беспрекословно выполняют приказ. – Не упустите ее.

Я старательно делаю испуганное лицо, пригибаюсь к земле и бегу дальше. Далеко убежать мне, конечно, не удается. Волна нестерпимого жара опаляет мне спину, и огненная рука сжимает мое плечо, подобно стальным тискам в пыточной камере Меченосцев.

Джинн разворачивает меня лицом к себе. Ветер почему-то не сбрасывает капюшон с ее лица, и я могу различить под ним только два огонька.

– Лайя из Серры, – шипит она. – Мехерья будет рад встрече с тобой, мерзкая девчонка.

Джинн кивает Маске, и тот вытаскивает из мешка, навьюченного на спину мула, цепи с наручниками. Цепи выкованы из незнакомого мне черного блестящего металла. Когда Маска надевает на меня эти штуки, я испытываю неприятное покалывание в руках.

«Я чувствую какую-то особую силу. Дьявольскую».

Я инстинктивно пытаюсь сделаться невидимой. Но у меня ничего не выходит, несмотря на уверения Рехмат в том, что мои способности только увеличились.

– Дополнительная мера предосторожности. – Джинн проверяет цепь. – Никогда не знаешь, чего ждать от людей.

С этими словами она презрительно ухмыляется и отворачивается.

Внезапно моя затея – хитростью выудить у нее информацию – кажется мне верхом глупости. Откуда мне знать, на что она способна. Князь Тьмы, повелитель джиннов, может многое: ходит с ветрами, предсказывает будущее, читает мысли, ему подчиняются воздух, вода, огонь и природные стихии. А вдруг эта женщина-джинн владеет такой же магией? Или еще какими-нибудь сверхъестественными умениями, о которых я никогда не слышала?

В чем бы ни заключалась ее сила, я оказалась перед ней беззащитна. Джинны не смогут блокировать мою магию – так говорило золотое существо. Однако о волшебных цепях не упомянуло.

– Я совершила ошибку, – шепчу я Рехмат, – я должна была послушаться тебя и бежать. Пожалуйста, ради всего святого, вытащи меня отсюда!

Но Рехмат не отвечает.

– Куда вы меня ведете?

Джинн молчит, и мне так хочется чем-нибудь в нее запустить. Но, увы, я могу лишь сверлить ее злобным взглядом. Я оборачиваюсь к Маске.

– Куда мы едем?

– Мы едем…

– Молчать, Меченосец, – обрывает его джинн. Похоже, его она ненавидит не меньше, чем меня.

К моему изумлению, Маска повинуется, но при этом бросает на свою командиршу красноречивый взгляд.

– Ты тоже молчи. – Она смотрит на меня в упор, и хотя на языке у меня вертится резкий ответ, я обнаруживаю, что не могу издать ни звука.

О небо. Эта женщина-джинн способна подчинять других своей воле – вот в чем ее сила. А мне нечего противопоставить ей.

Ледяная рука страха сжимает мое сердце, внутри все обрывается. Все пропало! Джинн лишила меня магии, подчинила своей. Никаких сведений мне у нее не добыть. Теперь мой удел – беспрекословно ей повиноваться.

«Страх будет твоим врагом, если ты сама ему позволишь». Думай, Лайя. Могущество джинна не беспредельно. Надо попробовать выяснить, может ли она контролировать лошадей или имеет власть только над людьми.

Когда мы сворачиваем на юго-восток, в сторону земель Кочевников, я краем глаза наблюдаю за женщиной-джинном. Ее гнедая кобыла бежит уверенно и плавно, как бы летит вместе с ветром, словно они с всадницей являются единым целым. Когда из близлежащего гарнизона доносится барабанная дробь-сообщение, только лошадь джинна остается совершенно спокойной.

Я бью пятками своего коня, чтобы увидеть, как он отреагирует. Животное вздрагивает, но с шага не сбивается. Джинн оборачивается.

– Прекрати, девчонка, – говорит она. – Это существо не повинуется тебе.

Маска с каменным лицом скачет рядом со мной. Это худощавый, темнокожий мужчина, на вид постарше Коменданта. Судя по дорогой одежде и богато украшенным доспехам, он занимает высокое положение в военной иерархии Меченосцев. Но он сжимает поводья с такой силой, словно от этого зависит его жизнь.

Я открываю рот, чтобы спросить, случалось ли ему хоть раз освободиться из-под власти джинна. Но нет, мне не удается выговорить ни слова. Она и меня заставила молчать.

Мои усилия привлекают внимание человека, и наши взгляды встречаются. Выражение лица под серебряной маской остается непроницаемым, но в голубых глазах я вижу ярость и отчаяние. Он не меньше меня ненавидит джинна, вынужденный повиноваться чужой воле.

А это означает, что у меня появился потенциальный союзник, пусть он Меченосец и к тому же Маска.

Я кивком указываю на свои руки, потом очень медленно вывожу указательным пальцем в воздухе слова: «Получалось освободиться?»

Почти минуту он скачет с бесстрастным видом. И все же кивает – один раз.

Но тут джинн, словно почувствовав неповиновение, оборачивается и впивается взглядом в солдата. Ее глаза сужаются, и Маска, плотно сжав губы, наклоняет голову, как послушная кукла.

Долгие часы мы едем без остановок, и я слышу лишь ритмичный стук копыт и собственное хриплое дыхание. Лошади преодолевают милю за милей со сверхъестественной быстротой – без сомнения, их подгоняет магия джинна – их врожденное умение повелевать ветрами. Время от времени до нас доносится барабанный бой – гарнизоны Меченосцев обмениваются сообщениями.

Я пытаюсь разобрать что-нибудь, но, несмотря на все попытки Кровавого Сорокопута научить меня понимать «язык» барабанов, я разбираю лишь отдельные слова. «Садх. Враг. Юг».

Джинн обращает на нас не больше внимания, чем на вьючных животных. Когда мы останавливаемся, она приказывает мне облегчиться за большим камнем, словно собаке, выведенной на прогулку. Мое тело повинуется, и я возвращаюсь, вся красная от стыда и унижения. И от гнева.

В первую ночь мы разбиваем лагерь в крошечном оазисе. Джинн затягивает цепи и привязывает меня к финиковой пальме.

– Приказываю тебе не думать о побеге, девчонка, – приказывает она мне и поворачивается к Маске. – Новиус, или как там тебя. Приказываю тебе присматривать за ней: не подпускай к ней своих людей, накорми ее, позаботься о ее ранах. Обработай бальзамом запястья, если их натерло наручниками. Запрещаю вам разговаривать друг с другом. Запрещаю тебе пытаться ее освободить и помогать ей бежать.

Когда солдат кивает, джинн исчезает в пустыне.

Маска Новиус выполняет поручения женщины-джинна. Когда я снова пытаюсь привлечь его внимание, он бросает быстрый взгляд в темноту, после чего смотрит на мои руки.

«Куда?» – «пишу» я.

Новиус качает головой. Либо он не может мне ответить, либо не желает. Я пробую снова.

«Уязвимые места?»

Маска снова озирается, потом быстро «пишет»:

«Гордыня. Гнев. Слабее всего в полдень».

Да-да, Элиас тоже говорил, что джинны обретают полную силу по ночам. Я рассматриваю свои оковы. Джинн носит ключ на шее. Если не считать странного блеска металла, замок на наручниках кажется мне совершенно обычным.

«Отмычки?» – спрашиваю я.

Когда мы с Элиасом и Дарином совершали нападения на призрачные фургоны Меченосцев и освобождали рабов, Элиас научил меня вскрывать замки. Последний раз я делала это несколько месяцев назад, но Элиас уверял меня, что это как умение плавать. Стоит научиться, и забыть уже невозможно. А еще Элиас говорил, что Маски всегда носят с собой набор отмычек.

Однако Новиус лишь отводит взгляд.

В полночь, когда остальные солдаты спят, а Новиус стоит на часах, джинн возникает из темноты и садится рядом со мной. В лунном свете ее огненные глаза кажутся синими, и я вижу в них бездушную пустоту, которая заставляет меня отползти назад.

– Расскажи мне о себе, девчонка. – Она устроилась на безопасном расстоянии, чтобы я не смогла дотянуться до нее. – Я позволяю тебе говорить.

Сначала я молчу, упрямо стиснув зубы. Лицо ее становится холодным и жестоким, и меня охватывает непреодолимое желание рассказать все без утайки. «Говори о незначимом, Лайя, – внушаю я самой себе. – Коротко, чтобы не выдать ничего важного».

– Меня зовут Лайя из Серры, – начинаю я. – Мне девятнадцать лет. У меня есть старший брат…

Джинн отмахивается.

– Расскажи мне, какой магией ты владеешь.

– Я могу становиться невидимой.

– Когда ты обнаружила у себя эту способность? Откуда она у тебя?

– Это началось полтора года назад, – отвечаю я. – Когда в мой дом вломились Меченосцы, и я попыталась бежать. Тогда я не поняла, что произошло.

Я смолкаю, чтобы ничего не сказать о Рехмат. Это существо очень не хочет, чтобы джинны узнали о его существовании.

– Я… я подумала, что получила дар от ифрита, которого встретила, когда мы бежали из Серры…

Лицо джинна искажает презрительная гримаса.

– Ифриты, – бросает она. – Воры, предатели. Будь проклят тот ифрит, который наделил тебя могуществом.

Я немного расслабляюсь – как оказалось, слишком рано.

– А что насчет тьмы, которая обитает внутри тебя? – Женщина-джинн наклоняется вперед. – Когда ты в первый раз ощутила ее присутствие?

Я провожу кончиком языка по пересохшим губам. «Рехмат!» Но существо не может рисковать, появляясь перед джинном. Оно предельно ясно дало мне это понять.

Мое молчание злит женщину.

– Отвечай!

– В первый раз это случилось неподалеку от тюрьмы Кауф, – говорю я. – После того, как я подарила Князю Тьмы свой браслет.

– Наш браслет, – поправляет джинн, и я вижу, что она с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на меня. – Звезда никогда не принадлежала тебе, человек.

Новиус, который стоит на посту на краю оазиса, оборачивается и окидывает нас долгим взглядом. Рука солдата тянется к эфесу меча, и джинн резко поворачивается к нему. Он почти сразу же принимает прежнюю позу и стоит с неестественно прямой спиной. «Гордыня», – вот что он сказал мне, когда я спросила о слабостях этой женщины-джинна. «Гнев».

Я стараюсь запомнить ее движения, связать их с ее эмоциями. Если Князь Тьмы отправил ее на охоту за мной, значит, она – одна из его приближенных. Но я чувствую, что ее переполняет еле сдерживаемая, дикая ярость. Безграничная ненависть к людям, которую она даже не пытается скрыть.

– Тьма, живущая в тебе, когда-нибудь говорила с тобой?

– Зачем… зачем ей говорить со мной? – Джинн не отвечает, и я продолжаю: – Что это такое? Это ифриты сделали так, что оно поселилось во мне?

– Здесь я задаю вопросы, девчонка, – перебивает меня джинн. – Ты можешь призывать тьму?

Услышав этот вопрос, я радуюсь тому, что «тьма» до сих пор не отозвалась на мои просьбы о помощи, потому что солгать джинну я не в состоянии.

– Нет, – говорю я. – Но я могу продемонстрировать тебе свою магию, если ты снимешь с меня наручники.

Джинн ухмыляется. Эта ухмылка похожа на оскал гиены, завидевшей беспомощную жертву.

– Что это даст тебе? – презрительно спрашивает она. – Даже без цепей ты слаба. Если ты станешь невидимой, я почувствую твое присутствие и найду тебя так же легко, как Меченосец находит раненого ребенка-Книжника.

Она говорит так нарочно, чтобы больнее ранить меня. Я бросаю на нее уничтожающий взгляд. Она пренебрежительно фыркает.

– Ха, твоих знаний не хватит и на то, чтобы наполнить наперсток феи. Впрочем, неважно. Через два дня мы прибудем в Аиш, и Мехерья займется тобой. Он вытащит истину из твоего жалкого разума. И поверь мне, девчонка, это будет больно.

– Пожалуйста, – я стараюсь говорить тоненьким, отчаянным голоском. У меня появилась идея. – Не отвози меня к нему. Отпусти меня. Клянусь, я оставлю тебя в покое. Я не причиню тебе вреда ни сталью, ни летним дождем, ни тебе, ни твоему народу…

– Не причинишь мне вреда! – Она смеется, но в ее смехе слышна все та же ледяная ярость. – Обещаешь не убивать меня? Разве может червь убить волка, разве может муравей убить орла? Мы не боимся летнего дождя, и ни один клинок, выкованный человеком, ифритом, феей, гулем или рэйфом, ни один предмет из этого мира не может убить нас, жалкая крыса. Мы научены горьким опытом, мы больше не тот доверчивый и мягкотелый народ, который люди обманули и загнали в тюрьму. Как бы сильно тебе ни хотелось нас уничтожить, мы не можем умереть.

Она расправляет плечи, притворяется невозмутимой. Но я замечаю, что она дрожит всем телом, лицо ее как-то странно искажено. Я размышляю над ее словами. Это неправда. Неправда, потому что…

– Сейчас ты забудешь слова, которые услышала от меня.

У меня кружится голова, а в следующий миг я ошеломленно смотрю в лицо женщине-джинну. Она что-то сказала, подозреваю я. Что-то очень важное. Но воспоминания ускользают от меня, как песок, утекающий сквозь пыльцы. «Вспоминай! – кричит кто-то в моем сознании. – Ты должна вспомнить! От этого зависит твоя жизнь. Тысячи жизней!»

– Ты… – Я прижимаю ладонь ко лбу. – Ты что-то сказала…

– А теперь спи, девчонка, – шепчет джинн. – И пусть тебе приснится смерть.

Когда она поднимается на ноги, меня окутывает тьма. В своих кошмарах я вижу матушку. Отца. Лиз. Нэн. Поупа. Иззи. «Вспоминай, – говорят они. – Ты должна вспомнить».

Но я не могу.

21: Ловец Душ

Раньше, когда я покидал Земли Ожидания, Маут демонстрировал мне свой гнев. Объединившись со мной, он уже не так пристально следит за мной, и сейчас это очень кстати. Я знаю, что племя Насур занимается торговлей в Аише. Это на юге от Земель Ожидания и довольно далеко. Их факиру зовут Аубарит, и я ей полностью доверяю. Возможно, она сумеет что-то рассказать о болезни, поразившей Лес.

Над серыми бесплодными равнинами завывает ураганный ветер – закручивая песчаные вихри, он гонит перед собой стену из пыли. В последний раз, когда стихия ополчилась на нас, оказалось, что за этим стоит Князь Тьмы. И сейчас я не сомневаюсь в том, что это дело его рук, или кого-то из его сородичей. Пора искать укрытие.

Я много лет не путешествовал по этим бескрайним пескам, поэтому заставляю себя выудить информацию из воспоминаний о Кровавом Сорокопуте. К пятому году обучения в Блэклифе у нас уже имелось немало таких местечек в пустыне. И одна, связанная с этим, история мгновенно всплывает в голове: я должен был на спор украсть огромный котел рисового пудинга, который булькал на костре в самом центре лагеря Кочевников. Это была глупая затея, но мы умирали от голода, а из котла так вкусно пахло. Нам чудом удалось сбежать, и только потому, что мы наткнулись на пещеру и просидели там с этим котлом три дня.

Тогда мне казалось, что вкуснее этого плова я никогда ничего не пробовал. «Он кажется тебе таким вкусным потому, что тебя из-за этого чуть не убили», – усмехаясь, поддела меня Элен, когда мы набивали животы. Но с тех пор ничего не изменилось.

Та пещера находилась у подножия массивного крутого уступа, в нескольких часах к северу от Аиша. Я с облегчением обнаруживаю, что она не обвалилась и рядом протекает полноводный ручей. Я не люблю непредвиденные задержки и все, что мне мешает выполнять мои обязанности. Но хотя бы я не буду страдать от жажды.

У входа в пещеру я развожу небольшой костер и недовольно смотрю на свое отражение в воде. Лицо, волосы и одежда – все покрыто светло-бежевой пылью.

– Тебя сейчас нетрудно спутать с одним из нас, Бану аль-Маут, – слышу я низкий мужской голос. – Хотя среди нас не найдется глупцов, рискующих путешествовать с такими ветрами.

В круге света появляется полупрозрачная фигура. Но это точно не человек.

– Роуэн Голдгэйл, – представляется незваный гость. – Мы уже встречались.

Да, это имя мне знакомо.

– Верно, – отвечаю я. – Во время Испытаний ты пытался убить меня и мою подругу. А сейчас ты и твои собратья, песчаные ифриты, жгут кибитки Кочевников и грабят деревни.

– Нас заставили. – Роуэн походит ближе, и я гляжу ему за спину: не явился ли он той же компанией и сюда.

Но ифрит отрицательно качает песчаной головой.

– Я пришел один, Бану аль-Маут, и покорно прошу тебя выслушать мою просьбу.

Я предлагаю ему сесть, и он устраивается на полу пещеры, скрестив ноги. Его очертания становятся плотнее, и я могу различить тонкие губы и крючковатый нос.

– Князь Тьмы объявил войну миру людей. – Роуэн делает движение рукой, и песок сыплется с моего лица, волос и одежды и собирается в аккуратную кучку на каменном полу. Теперь я похож на человека немного больше. – Он поработил мой народ и заставил нас дать клятву молчания, но его планы…

Король песчаных ифритов содрогается, и я невольно наклоняюсь к нему. Ифриты всегда представлялись мне коварными, вероломными существами. Но мне кажется, что сейчас Роуэн говорит совершенно серьезно.

«Мир людей». Я думаю о Лайе, о Кровавом Сорокопуте, и любопытство оказывается сильнее меня.

– У него еще есть какие-то планы? Сейчас он просто убивает всех подряд.

– Я связан клятвой и не могу ничего поведать тебе, но…

– Как удобно, – усмехаюсь я. – Тогда зачем ты завел разговор об этом?

– Мой народ читает ветер пустыни подобно тому, как Пророки читали мысли людей. Они видят великого военачальника, который…

– Они видят что-нибудь, касающееся Земель Ожидания? – обрываю его я. На лице Роуэна написано изумление. Наверное, короли не привыкли, чтобы их перебивали. – В Лесу гибнут деревья, и мне нужно знать причину. В ваших видениях упоминается об этом?

– Нет, Бану аль-Маут. Но…

– Если тебе нечего сказать мне о планах Князя Тьмы о Землях Ожидания, – говорю я, – тогда мне не интересно, что ты видел.

Я поднимаюсь, и пораженный ифрит поднимается следом за мной.

– Прошу тебя, Бану аль-Маут. Тебя ждет иное предназначение…

– Не заставляй меня петь, Роуэн. – Я вспоминаю присказку, которой меня научили давным-давно: «Ифрит, ифрит песка, с песней жизнь твоя коротка». – У меня отвратительный голос. Как у кошки, которую душат.

– Уверяю тебя…

– «Леди Кассия Слотер – морщинистая старуха, – напеваю я, – говорят, ее дочка – умелая шлю…»

У меня в голове вертится только эта грязная матросская песенка, но, к счастью, мне не приходится допевать ее до конца – после первой строчки Роуэн с воем исчезает, оставив после себя облако пыли.

Когда в пещере снова воцаряется спокойствие, я возвращаюсь к своему ужину. Скорее всего, ифрита послал Князь Тьмы, чтобы отвлечь меня от моей задачи. Этим тварям нельзя доверять. В конце концов, именно ифриты пытались убить меня и Сорокопута во время Испытаний. Это ифриты сожгли дом Шэвы.

Но все-таки мне не по себе. А что, если Роуэн говорил правду? Может быть, мне стоило выслушать его?

Я долго не могу заснуть и сижу у огня, вырезая ножом новые узоры на браслете Лайи. Когда я ложусь, магия Маута, наконец, приходит на помощь и отгоняет беспокойные мысли. И утром я уже не думаю ни об ифрите, ни о его предостережениях.

* * *

Я добираюсь до Аиша вечером следующего дня – солнце уже давно село. Еще не так давно это была небольшая фактория, которая оживала на несколько месяцев в году. Но с тех пор, как я побывал здесь в последний раз, будучи пятикурсником Академии, местечко успело разрастись и превратиться в постоянное поселение.

Население Аиша, как и прочих городов Кочевников, долго не сидит на месте. Но после того, как Комендант атаковала Садх, сюда хлынули тысячи беженцев. На крышах побеленных домов в три или четыре этажа дежурят лучники. Многочисленные ворота распахнуты настежь, пропуская непрерывный поток людей: одни ищут укрытия в городе, другие, наоборот, покидают его.

Кибитки племени Насур я нахожу к северу от городской стены. Здесь царит хаос. Сюда тянется нескончаемая вереница раненых, в основном женщин и детей, и все они говорят о падении Садха.

– Меченосцы не берут ни рабов, ни пленных, – рассказывает седовласая женщина, обращаясь к кеханни племени. – Они просто убивают, и все.

У меня мелькает мысль о Лайе – добралась ли она сюда? Она говорила, что собирается в Аиш.

«Ты пришел сюда ради Аубарит, Ловец Душ. А не ради Лайи».

Люди племени Насур – не единственные, кто разбил здесь лагерь. Я узнаю зеленые с золотом кибитки племени Нур, зеленые с серебром повозки племени Саиф. Пока я разглядываю огромный лагерь в поисках жилища факиры, мимо торопливо шагает женщина с темными волосами. Я ее знаю.

Она ведет за руки двоих раненых детей, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы ее не окликнуть. Я должен был узнать женщину сразу, но ее имя известно мне лишь из воспоминаний о Лайе, Элен и Керис, полученных от Каина.

Мама Рила. Моя приемная мать.

Женщина передает детей целительнице и устремляется обратно. Внезапно она замирает на месте и всматривается в темноту.

– Э…Элиас?

– Теперь меня зовут Бану аль-Маут, Мама Рила, – отвечаю я, выходя на свет.

Она вздрагивает и склоняет голову.

– Разумеется, – негромко говорит Мама Рила, но в ее голосе слышится горечь. – Зачем ты пришел, Бану аль-Маут?

– Я должен поговорить с Аубарит Ара-Насур.

Какое-то время она раздумывает, но потом кивает.

– Если кто-нибудь увидит тебя здесь… – вздыхает она. – Люди решат, что ты хочешь нам помочь. Идем.

В центре лагеря людно и суетно, поэтому Мама ведет меня стороной, направляясь к внешнему кругу кибиток. Лагерь охраняют воины племени Насур. Они напряженно вглядываются в ночную тьму – не блеснет ли клинок Меченосца, или, того хуже, не замелькают ли огни, возвещающие о приближении джиннов.

– Тебе туда. – Мама кивает на кибитку, укрывшуюся в тени городской стены Аиша, сразу за постами часовых.

– Благодарю тебя. – И я проскальзываю мимо стражей к крытой повозке, ярко освещенной изнутри.

Когда я стучу, мне открывают почти сразу.

– Бану аль-Маут!

Разноцветные абажуры отбрасывают на стены пестрые тени. В руках у факиры – ткань для савана. Аубарит вышивает на ней традиционный для обряда погребения узор – геометрический орнамент ее клана. Она почтительно приседает передо мной и отступает в сторону, давая пройти. Я вижу, что девушка взволнована моим неожиданным появлением.

– Прости, я не знала…

– Сядь, факира. – Я беру щепотку соли из чаши, стоящей у двери, и кладу в рот. – Успокойся.

Она неловко устраивается на краю скамьи и нервно теребит ткань савана.

– Ты не желаешь… – Она жестом указывает на чайник с горячим чаем на столике у скамьи, достает из шкафчика вторую чашку, но я качаю головой.

– Аубарит, мне нужно знать, не слышала ли ты…

– Прежде чем ты начнешь, Бану аль-Маут, – перебивает меня девушка, – ты должен нас простить. За последнюю неделю так много погибших, но факиров не хватает. На твои Земли хлынуло столько душ, но война…

– Сколько человек умерло со вчерашнего дня?

– Мы похоронили две дюжины, – шепчет Аубарит. – Я смогла провести ритуалы лишь для половины из них. Остальные… их души уже ушли. Я… я не хотела отправлять тебе столько призраков…

От этих слов кровь стынет у меня в жилах.

– На Землях Ожидания совсем немного призраков, факира. Скорее, слишком мало. За последнюю неделю я перевел на ту сторону не больше дюжины. Я думал, это ты и другие факиры помогли тем, кто погиб во время вторжения Керис Витурии. Но если ты выполнила обряды не для всех, а остальные факиры провожают своих убитых и тоже не справляются, то Земли Ожидания должны быть заполнены сотнями душ.

Факира едва не роняет саван, и я чувствую ее страх.

– Стена…

– Со стеной все в порядке. Призраки не могут выйти в мир людей. Если то, что ты говоришь, правда, они вообще не приходят ко мне. Те, кто все-таки добирается до Земель Ожидания, не хотят идти дальше. И не потому, что перенесенные при жизни страдания не дают им покоя и после смерти, а потому, что они боятся того, что ждет их на другой стороне.

Глаза Аубарит наполнены ужасом, но времени успокаивать ее нет.

– Призраки говорят о страшной буре, – продолжаю я. – О голодном смерче, стремящемся их поглотить. Говорится ли что-то об этом в Таинствах? О буре? О ненасытной воронке?

Смуглая кожа Аубарит становится пепельной, и на ней четко выделяются веснушки.

– Я не слышала, чтобы в Таинствах упоминалось о буре или смерче. Однако там говорится о Сумандар а Дхука – о Море Страдания…

– Что это?

– Я… я…

В Блэклифе центурионы не скупились на пощечины курсантам, которые не могли преодолеть свой страх и выполнить приказ. Сейчас я прекрасно понимаю почему.

– Говори, факира!

– «И хотя Море Страдания бушует, вечно беспокойное, Маут сдерживает его. Воистину он наш оплот против его голода».

И снова голос Лайи шепчет в моем сознании: «Я кое-что видела, Ловец Душ. Океан, полный… о небо, я не знаю, как это объяснить».

– Что еще тебе известно об этом море?

– Это хранилище для человеческих страданий, – запинаясь, бормочет Аубарит. – Вся печаль и боль, которую ты забираешь у духов и отдаешь Мауту, – все это собирается в Море. Ты охраняешь мир живущих от вторжения призраков, а Маут точно так же стоит на страже нашего мира, чтобы Море Страдания не хлынуло сюда.

Аубарит ставит на стол свою чашку.

– Но Таинства хранят в себе так много, Бану аль-Маут, – продолжает она, и с каждым словом ее голос звучит все громче. – Мы не в состоянии овладеть ими полностью, у нас нет никакой магии. Мы знаем лишь малую толику, благодаря устным рассказам, передающимся из поколения в поколение. Нам даже неизвестно, кто их создатель. Возможно, ответ на твой вопрос содержится в той части Таинств, что называется «Знаки», но я только слышала о них. Мой дедушка умер, так и не успев научить меня.

Ее дед и дюжина других факиров. Это дело рук Князя Тьмы.

– Аубарит, кто из факиров полностью изучил эти «Знаки»?

– Факир Ан-Зиа, – отвечает она. – Но я не знаю, удалось ли ему бежать из Садха.

– Должен быть какой-то способ…

Стук в дверь не дает мне договорить. Я узнаю голос Мамы Рилы.

– Факира, Бану аль-Маут, сюда, скорее.

Я рывком открываю дверь.

– Приходи потом! – рявкаю я, но она не дает мне захлопнуть дверь.

– Пламя на горизонте, – говорит она. – Мы должны бежать или укрыться за стенами Аиша.

Аубарит прижимает к груди скомканный саван.

– Пламя…

– Джинны, факира. – Мама хватает девушку за руку и вытаскивает ее из кибитки. – Это идут джинны.

22: Кровавый Сорокопут

Я благодарю судьбу за предупреждение от Хиры, и когда первый «меховой жилет» с ревом бросается на меня, мои кинжалы уже торчат в его брюхе – я даже не успела рассмотреть его лица. Следующий враг сам напарывается на мой меч. Если это все, что у них есть, я уничтожу каждого каркона в этом городе и набью ими этот бордель до самой крыши.

Я пинаю плошку с кровью Хиры. Будь проклят тот ублюдок, который сделал это с ней. Лишь небесам известно, сколько она страдала, из последних сил цепляясь за жизнь, чтобы предупредить меня.

– Назад, мразь! – Рев Фариса доносится с улицы.

Итак, их с Септимусом обнаружили. Карконы выскакивают из спален и боковых коридоров, и я отступаю к лестнице. На нас бросили далеко не лучших. Просто отряд, чтобы нас уничтожить, однако численное преимущество на их стороне.

– Ик тахк морт фид иникант фи!

Они скандируют это все быстрее, и я различаю голос Гримарра, который звучит громче остальных. Дверь черного хода разлетается на куски, в коридор влетает труп варвара, и могучая фигура Фариса заполняет собой пространство. Расшвыривая карконов направо и налево, он идет ко мне.

– Сорокопут, что здесь, дьявол его побери, происходит?

– Гримарр готовится к обряду! – ору я, перекрикивая вопли карконов. – Я его почетная гостья. Где Септимус?

Какой-то высоченный варвар атакует меня.

– Ты смеешь носить оружие из стали, шлюха-Меченосец! – визжит он и поднимает над головой меч. Слишком высоко. Я протыкаю его насквозь, потом отрубаю и голову.

– На улице, разбирается с этими. – Фарис пинком отбрасывает голову варвара и одновременно насаживает на клинки врагов, наседающих на нас из коридора и с лестницы. – Мы окружены.

– Надо подняться на верхний этаж! Он не придет, пока не закончит свои идиотские песнопения.

Мы прорубаем себе дорогу обратно к лестнице. Но варваров не становится меньше. Смерть сородичей еще больше их разъярила, и, шлепая по кровавым лужам, они рвутся к нам.

– Парадная дверь, Фарис! – кричу я. – Расчисти мне дорогу, черт побери!

Он бросается на карконов, как таран, я следую за ним, колю и рублю, пока мы не оказываемся на улице, усеянной трупами – Септимус постарался. Сверху, из открытого окна, Гримарр истерически частит: «Ик тахк морт фид иникант фи!»

– Скажи мне, что у тебя есть крюк.

Фарис, тяжело дыша, качает головой. Я молю небеса о том, чтобы кровь, пропитавшая его одежду, принадлежала убитым карконам, и он не собирается умирать сейчас у меня на руках.

– Придется прыгать. – Фарис кивает на здание из светлого камня позади борделя. Я вижу балкон – с него до крыши борделя около дюжины футов.

– Давай, Сорокопут! – кричит Септимус – он устроил себе снайперскую позицию где-то у нас над головами. Мимо с жужжанием пролетает стрела и пронзает каркона, пытавшегося подобраться ко мне с тыла. – Я тебя прикрою!

Я пускаюсь бегом и сворачиваю в переулок. Краем глаза я замечаю, что за нами наблюдают. В основном, женщины и дети, потому что мужчин казнили. Остались лишь мальчики, которые тоже станут жертвами кровавых карконских ритуалов.

Если я их не остановлю.

За спиной раздаются вопли – из-за угла выбегает еще отряд варваров. Трое атакуют Фариса, а один, подскочив ко мне, сбивает меня с ног. Мой меч со звоном летит на мостовую. Враг наваливается на меня всем телом. От его тяжести и зловония я начинаю задыхаться. Могучие руки сдавливают мне горло. Я извиваюсь и пытаюсь его спихнуть, но каркон только смеется, и по его светлой бороде текут слюни.

Внезапно его пальцы разжимаются, а изо рта брызжет кровь. Каркон скатывается с меня, и я вижу над собой кудрявую темнокожую женщину-Меченосца. Она выдергивает из затылка варвара кухонный нож.

– Кровавый Сорокопут. – Она протягивает мне руку. – Меня зовут Нира. Как я могу помочь?

– Проведи нас на тот балкон.

Я указываю на нужный нам дом, и Нира кивает.

Подхватив щиты мертвецов, мы с Фарисом следуем за ней и через полминуты уже стоим на балконе.

Отсюда расстояние между зданиями кажется больше, и когда я смотрю вниз, у меня кружится голова. «Не думай об этом». Я отступаю на несколько шагов, бегу к перилам и прыгаю. Шлепнувшись на крышу борделя, я, к своему ужасу, сползаю вниз. Но в следующий миг рядом со мной приземляется Фарис и с кряхтением помогает мне подняться. На другом конце крыши уже замаячили карконские твари. Спотыкаясь, мы бежим по кровле и останавливаемся над окном, стекла которого дребезжат от зазываний Гримарра.

– Готов? – вполголоса обращаюсь я к Фарису.

Он прыгает в открытое окно, сбивая двоих стражников. Я сигаю вслед за ним, и мы оказываемся в просторной комнате, из которой вынесли всю мебель. В дальней стене – дверь. Гримарр наклонился перед большой жаровней, над которой клубится удушающий белый дым. Колдун раздет до пояса и раскрашен синей краской, полуоткрытые глаза закатились.

Вождя охраняет группа стражников, вооруженных арбалетами. Раздается одновременный залп, и дротики с глухим стуком вонзаются в наши деревянные щиты.

– Чтоб тебя! – Фарис пятится.

В его щите появляется трещина. Мой сразу раскалывается пополам, и капитан тащит меня к себе за спину, закрывая своим телом, пока карконы не расстреливают все стрелы.

Арбалеты опускаются, но перезарядить их враги не успевают.

Я убиваю одного каркона, второго, третьего, но быстро понимаю, что достичь цели будет не так легко. К Гримарру уже спешит подкрепление. Я слышу топот множества ног.

– Фарис, дверь!

Едва Фарис подбегает к двери, как она распахивается, и дюжина варваров подминает его под себя.

– Я ошибся насчет тебя, Кровавый Сорокопут. – Гримарр оскаливается, и я вижу, что зубы у него в крови. Колдун остался без телохранителей, но он словно и не заметил этого. – Я думал, что ты всего лишь женщина, но ты…

Он едва успевает уклониться от моего метательного ножа. Я качаю головой. Ох уж эти мужчины, вечно они болтают всякую ерунду. Они считают, что разговоры во время поединка имеют какое-то значение, тогда как на самом деле это только отвлекает.

– Тогда сражайся, девчонка, сражайся! – ревет Гримарр и жестом предлагает мне подойти поближе. – Твоя горячая свежая кровь подобна амброзии! С каким же наслаждением я ее выпью!

Мне ужасно хочется вызвать его на кровавый поединок. Судя по рассказам Декса, правила довольно просты. Тот, кто вызывает варвара на бой, должен пролить собственную кровь, сдать все клинки и сражаться без оружия до тех пор, пока один из противников не будет убит. Тело побежденного оскверняется, его имя, деяния и история его жизни предаются забвению. Подходящий конец для Гримарра.

Но сейчас мне просто нужно прикончить этого ублюдка, и побыстрее.

Фарис уже снова на ногах. Его меч мелькает у самых дверей, на давая карконам ворваться в комнату. А я тремя ударами расправляюсь с теми, кто еще оставался между мной и Гримарром. Арбалетчики падают, я с разбегу врезаюсь в колдуна, и он падает на колени. Но когда я пытаюсь вонзить меч ему в сердце, он с удивительной ловкостью отталкивает клинок, его рука стальным обручем сжимает меня. Я задыхаюсь, тщетно пытаясь вцепиться ногтями ему в глаза, пока он срывает с меня доспехи и, как бешеный волк, впивается зубами мне в горло.

Вытащив из-за пояса кинжал, я втыкаю лезвие Гримарру в бедро. Его хватка ослабевает, и я бью его кулаком в лицо. Первый удар ломает ему нос, второй выбивает зубы, и кровь брызжет во все стороны. Колдун падает навзничь, но сразу же вскакивает, и я вытаскиваю меч. Я чувствую боль от укуса, по шее струится горячая жидкость. Это приводит меня в неистовство.

Гримарр ловко уворачивается от смертельного удара, но я наношу ему с полдюжины неглубоких ран. По его молочно-белому торсу течет багровая кровь, и мне кажется, что движения его становятся немного медленнее.

– Сорокопут!

Фарис упал на одно колено. Он все еще бьется с варварами, однако силы покидают его. «Сейчас или никогда, Сорокопут».

– Ты не можешь меня убить… – Теперь Гримарр наступает, прикрываясь щитом. – Ик тахк морт фид иникант фи! Твоя кровь – это проводник, который…

– Опять болтовня! – Я отступаю на шаг и делаю вид, что замахиваюсь кинжалом, зажатым в правой руке. Колдун отшатывается, и теперь я могу достать его мечом. Я молниеносно вскидываю клинок, намереваясь снести противнику голову.

Но в этот момент один из его подручных налетает на меня. Кинжалом я вспарываю брюхо ублюдка, а мой меч отсекает колдуну руку.

Гримарр издает короткий высокий вопль. Варвары оставляют Фариса, окружают своего вождя и волокут его прочь. Я слышу, как грохочут по лестнице их сапоги.

– Бежим! – Фарис тянет меня за руку. – Их слишком много, Сорокопут.

– Подожди…

Я хватаю отрубленную конечность. Мы выбираемся тем же путем: окно, вниз на балкон, потом на улицу. Сейчас здесь спокойно: карконы, которые устроили нам засаду, либо мертвы, либо разбежались.

– Септимус! – зову я, но Маска не отвечает.

Я ищу глазами его позицию на четвертом этаже здания через улицу от борделя.

– Он погиб, Сорокопут. Карконы застрелили его.

В дверях появляется Нира – должно быть, это ее дом. Из-за угла доносится топот тяжелых сапог, и женщина торопливо машет. Мы вбегаем в дом, и Нира подает мне какую-то накидку.

– Это для… гм… – Она смотрит на руку Гримарра, с которой капает кровь.

– Извини. – Я отрываю от плаща несколько лоскутов, чтобы Фарис смог перевязать свои раны, и остальной тканью быстро обворачиваю свою ношу. – Нам нужно попасть на площадь Таиуса.

Предполагалось, что я повешу там обезглавленное тело Гримарра. Придется обойтись отрубленной рукой.

Нира кивает на черный ход.

– Придется идти или по крышам, или через дома. – Она бросает быстрый взгляд на смертельно бледного Фариса, потом на кровоточащий укус у меня на шее. – Думаю, лучше последнее.

Спрятавшись за материнскую юбку, на меня таращатся двое малышей.

– Ты уже достаточно сделала для нас, – говорю я. – Уходи отсюда. Забирай детей. Если кто-нибудь расскажет карконам, что ты нас впустила…

– Ни один Меченосец и слова не скажет, – возмущенно перебивает меня Нира. – Книжники тоже будут молчать. Здесь нет предателей, Сорокопут. – Глаза ее свирепо сверкают. – Мы ждали тебя.

– Тогда приходи утром на площадь Таиуса. Мы оставим для жителей послание. Расскажи всем, кому сможешь.

Мы выходим на задний двор дома Ниры, и ее соседка заталкивает нас в какую-то дверь. Внутри ждет еще одна женщина, сморщенная старуха-Книжница. Она ведет нас в следующий дом. Так мы пробираемся к центру города и в каждом доме шепотом произносим одно и то же:

«Сорокопут пришла. Она нанесла удар в самое сердце карконской орды. Когда она придет снова, настанет час битвы».

Я вижу в глазах женщин Антиума воодушевление и ярость, и мне хочется атаковать немедленно, сейчас же. Однако нам нужно время: собрать оружие и пронести его в город. Это послание должно разнестись по городу. И когда мы наконец нанесем удар по врагу, эти женщины будут готовы встать с нами рядом.

Минут через сорок после пятого колокола мы с Фарисом выбираемся из разгромленной лавки часовщика и оказываемся на площади Таиуса. Вид погребальных костров, над которыми еще поднимается дым, приводит меня в ярость. Но от вони горелой плоти меня начинает тошнить, я чувствую, как руки и ноги наливаются свинцом, раны продолжают кровоточить.

– Черт побери, девчонка. – Из тени появляется Квин. – Вы опоздали.

Его доспехи забрызганы кровью, но, кажется, он не ранен. За Квином, прихрамывая, идет Муса.

– Неплохо дерется, – Квин одобрительно кивает Книжнику. – По крайней мере, ему повезло больше, чем Илеану. Он мертв. – Старик оглядывает меня с головы до ног. – Я не вижу тела, Сорокопут.

– Гримарр ушел, – цежу я сквозь зубы, чтобы не закричать от досады. – Он знал о нашей операции – в борделе нас ждала засада. Придется обойтись без трупа. На площади чисто?

– Мы перебили большую часть стражников, – говорит Муса. – Но сюда уже направляются новые. У тебя есть несколько минут.

– Хорошо, – отвечаю я. – А теперь вы оба убирайтесь отсюда скорее. И не ждите меня.

– Идем с нами, Сорокопут, – настаивает Муса. – Карконы получили послание…

– Это послание предназначено не для них. Идите.

В свое время Маркус вывешивал тела казненных на выкрашенной в белый стене в южной части площади. И я сделаю то же самое. Фарис следует за мной. Я протягиваю другу вонючую конечность Гримарра, и он с ухмылкой пришпиливает ее к стене копьем одного из мертвых стражей. Я беру пропитанный кровью плащ и прямо под рукой колдуна вывожу им свое послание: «Верность до конца». Это призыв к оружию и напоминание о том, что я не забыла свой народ. О том, что мы будем драться.

– Икфан Дем!

Крик раздается совсем близко. Карконский патруль.

Фарис тащит меня от стены, а я, кривляюсь от боли, прижимаю ладонь к шее. Мимо моего уха со свистом проносится стрела.

– Пошли, – он подгоняет меня. – На другой стороне площади есть люк, который ведет прямо в туннели. Если поторопимся, успеем до него добраться.

Мы бежим через площадь, прячась за остатками погребальных костров. Но варваров слишком много, а кучки обгоревших поленьев едва ли годятся в качестве укрытия.

– Сорокопут! – раздается предупреждающий крик Фариса.

Я слышу свист очередной стрелы, а потом наконечник пронзает мою незащищенное плечо. Я невольно вздрагиваю и скрежещу зубами от боли. Рубашка сразу же пропитывается кровью. Следующая стрела попадает мне в бедро.

– Ф-фарис…

Я падаю на одно колено. Из предплечья и плеча Фариса торчат две стрелы, но он помогает мне встать на ноги. Мы кое-как тащимся дальше. Еще дважды мой друг содрогается всем телом. Но он продолжает идти, тащит меня за собой мимо куч головешек и пепла. Нам удается благополучно преодолеть небольшое открытое пространство, и мы ныряем в узкий переулок, заваленный костями, мусором и битым стеклом.

– Сюда. – Мой взгляд выхватывает позеленевший медный диск. – Люк.

Я без сил опускаюсь на землю, пытаюсь открыть крышку. Перед глазами все плывет. Но я выживу, только бы мне убраться отсюда, укрыться там, где я смогу исцелить свои раны.

– Никак… не открыть…

Фарис хватается обеими руками за край крышки и приподнимает ее. Из-за поворота доносится вой карконов.

Мой друг оглядывается, потом смотрит на меня. Если мы спустимся в подземелье вместе, враги ворвутся туда за нами и тогда нам конец.

– Сорокопут, послушай меня…

– Даже не думай, Фарис Канделан! Молчи, черт бы тебя побрал!

– Выживет только один из нас, – упрямо продолжает он. Лицо у Фариса белое, как полотно, по телу бегут судороги – большая потеря крови, шок. – Они будут здесь через минуту. Я останусь и выиграю для тебя время. Беги.

– Я тоже ранена. Может, я и сама не выберусь.

Очередной приступ головокружения. Карконы, судя по воплям, уже совсем близко. Они кричат так громко… Слишком громко…

– Ты выберешься. Уходи.

– Капитан Фарис Канделан, я приказываю тебе спускаться в этот туннель, немедленно…

– Мне конец, – хрипит он. – Но еще на одно сражение сил хватит. Это будет мой последний бой. Империи нужен ее Сорокопут. А я Империи не нужен.

Пристальный взгляд его светлых глаз устремлен на меня, и у меня перехватывает дыхание.

Нет. Нет. Я знаю Фариса с шести лет – с тех пор, как мы подыхали с голоду в загоне для детей-новобранцев, в Блэклифе. Фарис мог рассмешить Элиаса даже тогда, когда тот находился в самом мрачном настроении. Только благодаря Фарису я не сошла с ума после того, как Маркус приказал нам выследить Элиаса и схватить его. Фарис в первый раз отвел меня в заведение мадам Хиры, он был личным телохранителем моей сестры. Только не Фарис. Пожалуйста, только не Фарис.

– Повторяю, спускайся, это приказ…

Но он не дает мне договорить, хватает за лямки доспехов и запихивает в дыру. Я неловко приземляюсь, колени подгибаются.

– Фарис, ты идиот…

Я поднимаю голову и вижу его силуэт на фоне светлеющего неба.

– Для меня было большой честью служить под твоим командованием, Элен Аквилла, – говорит он. – Передавай привет Элиасу, если увидишь его. И ради всего святого, прекрати, наконец, страдания Харпера. Бедняга должен получить хотя бы одну ночь после всего, что ему пришлось испытать по твоей милости.

Я разражаюсь истерическим смехом, по моему лицу струится что-то соленое, не знаю, пот, слезы или кровь. Карконы лают, как псы. Фарис берет меч и ногой задвигает на место крышку люка. Я слышу звон стали и боевой клич моего друга, который идет навстречу врагу в последний раз.

– Верность до конца!

Спотыкаясь, я иду на свет факела. Откуда здесь взялся факел? «Какая, к черту, разница. Иди вперед». Когда я доползаю до него, шум и возня наверху прекращаются. Несколько долгих минут я прислушиваюсь в надежде услышать скрежет отодвигаемой крышки люка. В надежде на то, что мой друг появится внизу.

Но он не приходит.

«Он мертв. Черт побери. Фарис мертв». Он погиб по моей вине, точно так же, как мои родители и сестра, Кухарка, Деметриус и Леандр, Тристас и Эннис. Почему я живу, когда их уже нет? Я не заслуживаю этой жизни.

Но, быть может, смерть настигнет и меня в этих темных туннелях под городом, который я обязана была спасти.

Но нет. Я не могу умереть. Слишком многое брошено на чашу весов. И слишком многое уже потеряно. Карконы найдут тела стражников. Они найдут Фариса. А потом они придут за мной.

«Империи нужен ее Сорокопут». Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, но заставляю себя подняться на четвереньки и волоку свое израненное, кровоточащее тело по грязи и вонючим лужам, взывая к небесам, чтобы жертва моего друга не оказалась напрасной.

23: Лайя

На второй день пути женщина-джинн поворачивает на юг, и через несколько часов Сумеречное море скрывается из виду. Мы углубляемся в пустыню, в земли Кочевников. Причудливые каменные фигуры, выточенные дождем и ветром, устремляются к небу, рассвет окрашивает песчаник в сотни оттенков алого и пурпурного цветов. На горизонте собираются сизые грозовые тучи, и холодный зимний ветер приносит резкий лекарственный запах креозота.

Каждые несколько часов джинн отделяется от отряда и скачет вперед. Но сначала усиливает наложенные на нас чары, требуя полного молчания.

Но утром третьего дня она забывает об этом.

Солдаты ничего не замечают – лица такие же каменные и мертвые глаза, тела всадников слегка покачиваются в седле в такт ударам лошадиных копыт. Однако Новиус, который едет рядом, резко поднимает голову. Я вижу, как напрягаются его скулы, когда он пытается противиться приказу джинна.

Я исподтишка наблюдаю за ним. Маска блестит в лучах тусклого зимнего солнца, и, хотя воин смотрит прямо перед собой, я чувствую, что он тоже следит за каждым моим движением.

Рехмат не хочет или не может мне помочь. Я лишилась своей магии. Я пыталась связаться с Дарином, но ничего не вышло. Мы мчимся с невероятной скоростью. Если я не предприму что-то сегодня, то завтра к закату окажусь в Аише, в руках Князя Тьмы. Одним небесам известно, что он со мной сделает. Возможно, он меня и не убьет, но есть вещи похуже смерти – как судьба моей матери, которую Комендант сделала своей рабыней.

Крошечная фигурка джинна едва маячит на горизонте. Очень осторожно я сдвигаю левую руку так, чтобы Новиус мог видеть мои пальцы.

«Помоги, – медленно вывожу я в воздухе. – У меня есть план».

Проходит минута, другая. «Запрещаю тебе пытаться ее освободить и помогать ей бежать». Итак, Маска не в силах справиться с чарами джинна. Очередная надежда потерпела крах.

Однако вскоре я слышу странный звук – как будто кто-то пытается кричать с зажатым ртом.

Оказывается, Новиус смотрит на меня. Лицо его искажено яростью. Я понимаю, что этот звук издал он, что он сумел освободиться из-под власти джинна, хотя бы частично.

Внезапно он направляет коня прямо на меня. Если бы я могла, то вскрикнула. Мы сталкиваемся, моя лошадь пошатывается, откидывает голову назад и встает на дыбы. Я хватаюсь за луку седла, но пальцы соскальзывают. Я падаю навзничь на землю и больно прикусываю язык.

Возможно, Маске и не нравится, что джинн его контролирует, но, тем не менее, он остается Меченосцем. Я злобно смотрю на него и читаю в ответном взгляде прежний едва сдерживаемый гнев. Он спрыгивает с коня, хватает меня за скованные руки и грубо толкает в сторону моей лошади.

Я замечаю, что джинн разворачивается и во весь опор скачет к нам.

– Что это? – Она резко осаживает лошадь, которая жалобно ржет. – Что произошло? – Джинн смотрит на меня в упор. – Говори, девчонка! Запрещаю тебе лгать.

– Я… я свалилась с лошади.

– Почему ты упала? Это было сделано нарочно? Чтобы отвлечь меня? Говори правду!

– Нет, я сделала это не нарочно, – совершенно правдиво отвечаю я. – Я потеряла равновесие.

При этом я бросаю невольный взгляд на Маску, и джинн подозрительно щурится.

– Новиус заговаривал с тобой? Вы двое что-то затеваете?

– Нет, – отвечаю я, мысленно благодаря небеса за то, что приглушенный рев Маски едва ли можно назвать «разговором».

Джинн изучающе смотрит на меня несколько долгих минут, потом отворачивается. Новиус помогает мне залезть в седло, и джинн снова обгоняет наш отряд, но держится не настолько далеко, чтобы я смогла «написать» сообщение Новиусу.

Однако не настолько близко, и мне удается спрятать свиток, который Меченосец сунул мне в рукав.

* * *

Этой ночью у меня нет ни единой возможности прочесть записку – джинн внимательно наблюдает за мной. На следующее утро поднимается сильный ветер, и я чувствую приближение пыльной бури. Джинн подгоняет лошадей, но видимость снижается, и животные начинают недовольно фыркать и ржать. Она приводит нас к каменному выступу, и мы останавливаемся, чтобы переждать непогоду. Проходит час, но ураганный ветер не стихает, а солнце превращается в тусклый ржавый диск.

Женщина-джинн уселась за огромным валуном, вид у нее усталый и болезненный. Солдаты застыли около своих лошадей, словно куклы, у которых кончился завод – такие игрушки я видела в лавках Мореходов.

Несмотря на пронизывающий ветер, взгляд огненных глаз джинна прикован ко мне. Я пытаюсь отвлечься, вспоминая те времена, когда я в последний раз путешествовала по этой пустыне. Когда была еще жива Иззи. Я так давно не вспоминала о своей подруге – добрая и мягкая, она обладала несгибаемой волей. Она любила Кухарку, как родную мать. Она стала мне сестрой.

Мне не хватает ее.

– Девчонка. – Голос джинна возвращает меня к безрадостной реальности. – Тебе уже приходилось бывать в этой стране. Долго ли продолжаются песчаные бури? Говори.

– Самое большее – несколько часов, – хрипло отвечаю я. В горле пересохло. – Прежде чем отправляться дальше, нужно будет очистить глаза лошадям, иначе они ослепнут.

Джинн кивает, но не приказывает мне замолчать. Возможно, после стольких дней пути у нее попросту не осталось сил, а, возможно, как и говорил Новиус, она просто слабеет в дневные часы.

Наконец, к моему немалому облегчению, она отводит от меня пристальный взгляд, поднимается и идет к группе воинов. Очень, очень медленно я тяну пальцы к свитку. Потом наклоняю голову к коленям и прикрываю лицо ладонью, делая вид, будто защищаю глаза от песка.

Я не осмеливаюсь убрать руку, поэтому мне приходится читать практически без света. У меня уходит целая минута на то, чтобы разобрать торопливо, небрежно нацарапанные слова. Я в растерянности. Я ждала инструкцию о том, как добраться до отмычек или какой-то план побега.

Разумеется, ничего подобного он бы не написал – джинн дала ему четкий приказ. Но это… это какая-то бессмыслица.

«Ни один клинок, выкованный человеком, ифритом, феей, гулем или рэйфом, ни один предмет из этого мира не может убить нас. Как бы сильно тебе ни хотелось нас уничтожить, мы не можем умереть».

Что означают эти слова? Зачем бы ему…

Воспоминания возвращаются, застигая меня врасплох, и у меня кружится голова. В первый вечер после того, как меня взяли в плен, джинн произнесла эти несколько фраз, а потом приказала их забыть. Но Маска слышал наш разговор, и ему она ничего не приказывала.

Джинн по-прежнему расхаживает вокруг группы солдат. Я еще раз перечитываю свиток, чтобы каждое слово отложилось в моей памяти, а потом разжимаю пальцы, и ветер уносит обрывок пергамента. Второе предложение – ложь. Джинна можно убить. Я видела это собственными глазами.

Князь Тьмы убил Шэву серпом. А она прожила на свете не меньше, чем джинны, запертые в роще. Возможно, она была даже старше их всех.

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как выглядел этот серп: черный, хищно изогнутый, с короткой рукоятью, сверкающий как алмаз. Из незнакомого металла – такой мне еще никогда не встречался.

«Но встретился теперь», – говорю себе я, глядя на блестящие наручники и на цепи, которыми скованы мои запястья.

«Ни один клинок, выкованный человеком, ифритом, феей, гулем или рэйфом, ни один предмет из этого мира не может убить нас».

Значит, этот клинок был выкован джиннами из металла, известного только им.

А может быть, у серпа не было никаких особых свойств. Может, нанесенная им рана не была смертельной, и Князь Тьмы убил Шэву при помощи своей магии.

Нет, цепи лишили меня магических способностей, а я же только человек. Как же они подействуют на джиннов, наделенных магией от рождения?

Погрузившись в эти мысли, я не замечаю, что буря закончилась, и прихожу в себя только после того, как джинн пинком поднимает меня и приказывает садиться на лошадь.

Ближе к вечеру я замечаю на горизонте странное темное пятно. Оно похоже на озеро, по которому бегут серебристые волны. Потом ветер доносит до нас конский топот и ржание, запахи кожи и стали. И тогда я понимаю, что это вовсе не озеро – это армия, а серебристые всполохи – клинки.

Аиш осажден.

Джинн приказывает Новиусу вести отряд к городу, потом пришпоривает своего коня и скачет вперед. Мгновение спустя я слышу шепот.

– Лайя.

Рехмат не появляется, но, судя по голосу, держится совсем рядом.

– Давай освободим тебя от этих отвратительных цепей.

– Я думала, ты не можешь мне помочь, – шепчу я в ответ.

– Кхури отправилась встретиться с сородичами. У нас есть несколько минут. Во-первых, тебе нужно оружие…

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Я знаю множество вещей, о которых ты понятия не имеешь, дитя. Твой клинок у Новиуса. Когда станешь невидимой, сможешь его забрать. А теперь цепи. Я думаю, ты сможешь…

– Князь Тьмы, – я перебиваю Рехмат, – убил Шэву серпом. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Мне известно все, что хранится в твоей памяти.

Я краснею, думая о том, что какие-то вещи там видеть не стоило, но сейчас мне не до этого. Я заметила, каким неопределенным был ответ. Слишком уклончивым.

– Скажи мне, Шэву убил этот серп? – спрашиваю я прямо. – Или магия Князя Тьмы?

– Серп.

Маска оглядывается. Наверное, услышал, как я разговариваю сама с собой, и решил, что я тронулась умом. Я понижаю голос.

– Если ты знаешь об этом серпе только из моей памяти, откуда тебе известно, что им можно убить джинна? И почему, во имя всего святого, было не сказать об этом раньше?

– Это оружие невозможно отнять у Князя Тьмы, Лайя, – отвечает Рехмат. – И никто не может тебе гарантировать, что серп убьет и его.

– Однако этот серп может прикончить других джиннов. – Мне хочется кричать от злости, но я заставляю себя шептать. – Тех, что разоряют страну Кочевников, несут смерть и ужас. Вот тех, например. – Я киваю в сторону Аиша и осадившей его армии.

– Лайя. – Рехмат на мгновение вспыхивает, и я угадываю в его голосе раздражение. Мне приходит в голову, что Рехмат, возможно, вовсе не «оно», а «он». В его повелительном тоне и упрямстве определенно есть что-то раздражающе мужское. – Если мы хотим остановить Князя Тьмы, необходимо понять его слабости, нам нужно узнать его историю. Искать помощи у кеханни было разумным решением. Но для этого ты должна бежать. Вы направляетесь в самое пекло сражения.

– Точно, – говорю я, и в этот момент мне приходит в голову идея, которую одобрила бы Афия, потому что этот план просто безумен.

– Действуй, дитя. Не совершай глупость…

– Чего ты боишься? – спрашиваю я. До сегодняшнего дня это существо, при всей его высокомерности, казалось мне знающим все на свете. Я никогда не ощущала в нем тревоги, как сейчас. – Ты думаешь, что Князь Тьмы может тебя обнаружить? Уничтожить тебя?

– Да, – после довольно долгой паузы отвечает Рехмат. – Именно этого я и боюсь.

Ложь. Рехмат мне лжет, что-то скрывает. Я точно это знаю и ощущаю болезненный укол в сердце. Раньше мне не доводилось даже слышать о таких, как Рехмат, не то, что встречать. Постепенно я научилась ему доверять. Я думала, что это – мой союзник.

– Позволь помочь тебе, Лайя. – Приказной тон сменяется на спокойный и рассудительный. – Ты хоть можешь себе представить, что случится, если ты окажешься в руках Князя Тьмы в самый разгар войны?

– Если я попаду в его руки в самый разгар войны? Именно это я и собираюсь сделать.

24: Ловец Душ

Из южных кварталов Аиша доносится пронзительный звук горна: сигнал тревоги повторяют часовые на соседней сторожевой башне, потом на третьей, на четвертой. Порывистый ветер приносит тяжелые, тошнотворные запахи опаленной земли и свежей крови.

В лагере Кочевников начинается суматоха. Мужчины и женщины торопливо сажают детей в кибитки и собирают вещи. Костры заливают водой. Верблюды и лошади издают недовольные звуки, пока хозяева в лихорадочной спешке седлают животных или впрягают их в повозки.

Заметив меня, Кочевники бросают свои занятия, и в их глазах вспыхивает надежда.

– Бану аль-Маут! Ты пришел помочь нам?

– Ты прогонишь джиннов?

Я даже не смотрю в их сторону.

У кибитки Аубарит собираются воины племени Насур.

– Факира, – говорит один из них. – Мы должны укрыться в городе, пока не заперли ворота.

Седовласая женщина, кеханни, которая пришла вместе с ними, хмурится.

– Лучше бежать в пустыню, – возражает она. – Во время атаки на Аиш Меченосцы не погонятся за нами.

– Племя Саиф уйдет в пустыню, – вступает Мама Рила. – И мы сумеем оторваться от погони. – Она оборачивается ко мне. – Помоги нам, Бану аль-Маут, – просит она. – Джиннов слишком много. Слишком много Меченосцев. Жители города не сделали ничего дурного, они не заслужили такой участи. Ты мог бы воспользоваться своей магией, чтобы уничтожить врагов…

– Магия так не работает, кеханни.

– Ты можешь спасти тысячи жизней. – Аубарит хватает меня за руку и держит крепко, несмотря на мои попытки вырваться. – В Лес придет меньше призраков, у тебя будет меньше работы…

Но мне нужно совсем не это. Мне нужно понять, что происходит с призраками.

Я слышу слова Лайи: «А вдруг это дело рук Князя Тьмы?» Те немногие факиры, которые могли бы ответить на мои вопросы, убиты этим существом. В стране идет кровопролитная война, Земли Ожидания должны быть заполнены призраками, но все они просто исчезли.

Возможно, сейчас у меня появился шанс.

– Идите к воде, – я повышаю голос, и Кочевники замолкают. – Джинны ненавидят воду.

– Вода есть только в колодцах Аиша, – говорит Мама Рила.

– Поблизости от утеса Малик протекает довольно широкий ручей, – сообщаю я. Эта информация мне ничего не стоит.

Часовые в Аише снова трубят в горн, над лагерем разносятся тревожные выкрики. Пламя уже совсем близко. Джинны у стен города.

Я ухожу с ветром и не слышу растерянных вопросов Аубарит и Мамы, проношусь мимо Кочевников, которые пытаются укрыться в городе, мимо беженцев из Садха – их надеждам получить здесь убежище не суждено сбыться. Армия Керис Витурии скоро войдет в город через многочисленные ворота. Широкие улицы, по которым могут проехать кибитки, просторные рыночные площади, уличные балаганы превратятся в бойни.

Таков мир живых.

Я натягиваю капюшон на лицо, чтобы никто меня не узнал, и всматриваюсь в горизонт. С юга доносятся вопли ужаса. Пламя озаряет ночное небо, и сотни гигантских пылающих смерчей надвигаются на город. Джинны. Воздух пронизан страхом, от этого зимняя ночь кажется мне еще холоднее.

Нужно попасть на крышу, думаю я, и вижу шпалеру, по которой можно вскарабкаться наверх. Шпалеру загородила повозка, в ней старик и двое малышей. Женщина торопливо запрягает лошадь, а маленькая девочка, с трудом дотягиваясь до упряжи, пытается затянуть ремни.

Эта шпалера – единственный способ оказаться на крыше, поэтому я подхожу к ним, сажаю малышку в повозку и привожу в порядок упряжь. Девочка внимательно изучает меня, и вдруг ее лицо освещается сияющей улыбкой. В городе творится кромешный ад, а в этой улыбке столько счастья, что я замираю на месте.

– Бану аль-Маут! – шепчет она.

Я прикладываю палец к губам и проверяю, хорошо ли закреплены оси повозки. Мать девочки вздыхает с облегчением.

– Спасибо тебе, брат…

– Отправляйся к людям племени Нур, – велю я, пряча лицо. – Предупреди их о том, что надвигается война. Передай остальным, чтобы сделали то же самое. Уезжай, быстрее.

Женщина залезает на козлы и берется за поводья. Однако далеко ей уехать не удается: улица забита народом. Ее дочь с надеждой оглядывается на меня, как будто я могу расчистить им дорогу.

Я отворачиваюсь от ребенка и забираюсь по шпалере на крышу. С восточной стороны грохочут барабаны Меченосцев и хор голосов выкрикивает вдалеке: «Император Инвиктус! Император Инвиктус!»

Значит, Керис Витурия уже здесь. А с ней – армия, которая будет убивать и грабить безоружных жителей после того, как джинны перебьют защитников. Основные силы Меченосцев еще далеко, но от них отделилась группа всадников. Их цель – расчистить дорогу от несчастных Кочевников, которым не посчастливится оказать у них на пути.

Банду головорезов ведет моя мать. Ее можно узнать сразу: по миниатюрной фигуре, но, прежде всего, по холодной жестокости, с которой она убивает безоружных. На ней доспехи из стали и кожи, в руке – длинное копье. Керис мчится галопом, подгоняя быстроногую белую лошадь, пронзая острым наконечником несчастных. У меня на глазах она расправляется со стариком, двумя женщинами и мальчиком, который окаменел от страха и даже не пытается убежать. На полном скаку Керис одним движением убивает ребенка.

Я не должен ничего чувствовать. Эмоции отвлекают меня от выполнения обязанностей Ловца Душ.

И все же я испытываю отвращение и ужас при виде родной матери, которая только что лишила жизни ребенка – равнодушно, и даже с удовольствием. Я редко думаю об отце, но сейчас мне приходит в голову: что, если он тоже любил причинять боль. Возможно, именно поэтому живые мне безразличны. Возможно, именно благодаря отсутствию человечности у моих родителей я смог сделаться Избранником Смерти.

Внезапно Керис разворачивает лошадь и пристально оглядывает городские крыши. Ее взгляд останавливается на мне. Странно. Внешне я ничем не отличаюсь от обычного воина, лучника. Я могу быть солдатом – кем угодно.

И все же она безошибочно узнает меня. Я это чувствую. Ведь нас связывает кровь, насилие и все наши грехи.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом Керис отводит взгляд и скачет прочь вместе с солдатами, которые возвращаются обратно. Все еще потрясенный увиденным, я иду по ветру на юг, навстречу пламени джиннов, озаряющему чернильное небо. Я пролетаю над кострищами, гамаками, над голубятнями и птичниками, откуда раздается кудахтанье перепуганных кур. В уши врываются звуки войны.

Я тянусь за мечами, на мгновение забыв о том, что они уже несколько месяцев пылятся на стене моего дома. Я хочу драться, сойтись в поединке с настоящим врагом, а не с тем, что в моей голове. Я мечтаю о битве, которую можно выиграть с помощью физической силы, стратегии, навыков, приобретенных в военной школе. Я мог бы найти себе оружие, сражаться вместе с Кочевниками. Это принесло бы мне облегчение.

На плечи мне ложится каменная плита. Магия Маута напоминает мне о долге, и я прихожу в себя. Битва означает смерть. А я уже достаточно убивал за свою жизнь. «Князь Тьмы. Найди Князя Тьмы».

Южная часть города охвачена огнем. В конце концов, жар становится нестерпимым, и мне приходится остановиться у колодца, чтобы намочить шарф, который я наматываю на голову и лечу дальше.

Снизу доносятся вопли несчастных жителей, потом у меня на глазах рушится одно из зданий – джинн, закутанный в плащ, пристально рассматривает обломки, чтобы потом повалить другое. Позади него в воздухе парит пылающая женщина, словно управляя какой-то невидимой колесницей. Раскаленный сухой ветер послушно шевелит ее плащ, раздувает ее пламя.

По кварталу расхаживает еще одна огненная женщина-джинн. Ее тело буквально пульсирует от ненависти. Я сразу узнаю ее. Амбер. Ее оружие, глефа, блестит в свете пожара, пока Амбер истребляет тех, кто оказывается у нее на пути, и тех, кто тщетно пытается скрыться. Вот она хватает какого-то человека, поднимает в воздух и душит – очень медленно.

Дух жертвы покидает тело и на несколько мгновений задерживается рядом с местом убийства. Потом воздух начинает мерцать, точно кошачьи глаза мигают в темноте, и призрак исчезает.

Но не направляется на Земли Ожидания и не переходит сразу же на другую сторону – я бы почувствовал это. Что же здесь творится, черт побери?

Я крадусь по крышам следом за Амбер – смотрю, как она убивает. И с исчезновением каждой души, я снова вижу, как дрожит и переливается воздух. И на этом месте остается пустота, тяжелая, давящая.

Пока Амбер не заметила меня, я ухожу с ветром и направляюсь к самому высокому зданию Аиша – гарнизону Меченосцев. Как бы мне хотелось, чтобы Шэва сейчас оказалась рядом. Мне не хватает ее хладнокровия, уверенности, ее безграничных знаний. Она бы поняла, что происходит. Она бы придумала, как это остановить.

Но ее нет со мной, и я должен разобраться сам.

Для Князя Тьмы Книжники вместе с их союзниками Кочевниками и Мореходами – враги. Его будущие жертвы. Удел которых – смерть. Князь освободил из рощи-тюрьмы тысячи джиннов, но почему-то расправляется с людьми руками Меченосцев. Очевидно, джинны уже не в состоянии в одиночку сражаться с людьми, им нужна помощь.

Они тысячу лет провели в этой тюрьме, и это могло ослабить их мощь, рассуждаю я. Или их магия иссякает – магия джиннов исходит от Маута, а ведь даже я заметил, что его могущество убывает, да и проявляется не сразу.

«Ты хочешь сказать, – спорю я сам с собой, – что Князь Тьмы крадет души умерших и таким образом подпитывает собственные способности?»

Это предположение ничем не хуже других. Источником всей магии на земле является Маут. А поскольку Маут – это сама Смерть, то и призраки неким образом связаны с его магией.

Для того, чтобы проверить свою теорию, мне необходимо подобраться к Князю Тьмы. Я останавливаюсь на плоской крыше гарнизона и оглядываюсь, прикрывая рукой глаза. Здания вокруг охвачены огнем. Отсюда не удастся ничего рассмотреть.

Уже собираясь отправиться дальше, я замечаю на краю крыши какое-то мерцание. Из клубов черного дыма появляется фигура с огненными глазами. За спиной у неизвестного существа развевается широкий плащ. В руке он держит оружие зловещего вида – косу с длин- ной рукоятью. Темный металл косы сверкает знакомым блеском.

Я вдруг понимаю, что коса эта раньше была серпом. Эти серпом Князь Тьмы убил Шэву.

– Ты пришел поблагодарить меня, узурпатор?

Князь Тьмы говорит негромким голосом, но сейчас я уже не содрогаюсь от его звуков. Я не боюсь джинна. Это всего лишь живое существо, ему не чужды любовь и ненависть, суетные страсти и страдания. Это существо, которое мешает мне выполнять мою работу на Землях Ожидания.

Магия Маута просыпается, почувствовав опасность.

– Из-за тебя призраки не могут найти покой, – говорю я. – Ты вмешиваешься в дела Маута. Ты должен это прекратить.

– Значит, ты пришел не для того, чтобы поблагодарить меня.

Князь Тьмы прикидывается удивленным. Его поведение начинает действовать мне на нервы. У меня нет времени на всякую ерунду.

– Не понимаю, чем ты недоволен. Теперь у тебя меньше работы, – продолжает он.

– Что ты делаешь с душами мертвых?

– Молчать, червь! – Из пламени возникает Амбер и загораживает собой Князя Тьмы. – Как ты смеешь разговаривать с Мехерьей в подобном тоне? Фааз! Азул!

Рядом с ней появляются еще двое.

– Кхури! Талис!

– Успокойся, Амбер. – Князь Тьмы убирает косу.

Мне уже приходилось встречать Фааза и Азул – они разрушали здания и насылали бурю. Третья, Кхури, пока остается тенью. Последний, видимо, Талис, принимает человеческий облик – во всяком случае, я вижу знакомые темные глаза на его лице. И его поджарое тело. Он был в отряде Амбер в тот день, когда я убил Каина.

Именно этот джинн вкладывал мрачные мысли в сознание Лайи и других. Он воскрешал самые страшные моменты их жизни и потаенные страхи.

Князь Тьмы приближается ко мне. Вокруг него клубятся тени – они кажутся еще глубже, чем прежде, похожие на живые существа. В этих тенях есть что-то дьявольское, тяжким грузом они тянут его вниз. Однако его могущество нисколько не ослабело – напротив, оно нарастает в нем.

Снова мерцание. Еще один джинн. Но Амбер не вызывала его. Я щурюсь, не понимая, зачем он здесь. Я делаю шаг к этому джинну, потому что чувствую присутствие призрака, присутствие смерти.

В этот момент Князь Тьмы щелкает пальцами: Кхури исчезает и снова появляется из тени, волоча за собой безжизненное тело человека.

– Ты теперь слуга Маута, мальчишка. Ты верен своему долгу, – говорит Князь Тьмы. – Может быть, проверим, насколько сильна твоя преданность?

Пленница скована цепями из того же сверкающего металла, что и коса Князя Тьмы. На ней темная одежда, длинные волосы скрывают лицо. Но я знаю, кто это. Я узнаю ее фигуру, ее изящество, потому что Пророк вложил в мой мозг воспоминания о ней, и я не в состоянии от них избавиться.

Князь Тьмы грубо хватает Лайю за волосы, заставляя поднять голову.

– Если я перережу ей горло, Ловец Душ? Тебя это расстроит?

– Зачем ты забираешь призраков? – Я заставляю себя не смотреть на Лайю. – Вернуть могущество своим джиннам? Самому стать сильнее?

– И ни единого слова женщине, которую ты когда-то любил, – усмехается Князь Тьмы. – А люди еще считают жестоким меня. Ты помнишь тех, кого убил, мальчишка? Или их так много, что все уже смешалось у тебя в голове? Думаю, последнее ближе к истине. Вот на что смертные тратят время, отпущенное им на этой земле. Убивают, разрушают, а потом забывают. Но… – Он отворачивается от меня и смотрит на город. – Но я, в отличие от вас, понимаю, что в этой войне каждая смерть служит моей цели – каждая смерть что-то значит для меня. Выходит, я добрее, чем твои сородичи, которые не могут припомнить ни лиц, ни вообще ничего о своих врагах? Ваши дома, ваши жизни, ваша любовь – все это построено на могилах тех, о чьем существовании вы даже не подозревали…

Лайя, которая до этого момента безвольно висела на руке Князя Тьмы, внезапно приходит в себя. Она делает резкое движение, и цепи, которыми были скованы ее руки, летят в сторону Амбер – когда металл касается ее пламени, женщина-джинн вскрикивает от боли. Я жду, что Лайя исчезнет. Что она попытается спастись бегством.

Вместо этого она бросается на Князя Тьмы.

Клубок плоти и теней катится по крыше. Драка продолжается недолго: спустя несколько секунд джинн уже снова на ногах, одной рукой сжимая оба запястья Лайи.

– Меня нельзя убить, девочка, – ухмыляется он. – Неужели ты до сих пор этого не поняла?

– Мне это повторяют без конца, – задыхаясь, отвечает Лайя, окидывая Князя Тьмы и его подручных гневным взглядом. – Но вы все чудовища. А у чудовищ есть слабости.

– Чудовища? – Князь Тьмы заставляет девушку повернуться ко мне лицом. – Вот настоящее чудовище. Он идет по горящему городу, не обращая внимания на крики о помощи. Ему ни до кого нет дела, кроме его ненаглядных призраков. Он будет равнодушно смотреть на то, как я медленно убиваю тебя.

– Ты не можешь меня убить, – хрипит она. – Звезда…

– А может быть, я уже уладил это маленькое недоразумение. Так что же, Ловец Душ? Не желаешь получить еще одну душу в свое царство? А может, я заберу ее себе. Ты позволишь ей умереть, зная, что ее призрак никогда не перейдет на ту сторону?

Я смотрю на Князя Тьмы и его пленницу. Девушка вырывается, царапает его руки.

Нет, она не просто «девушка». Благодаря Каину ее имя навеки отпечаталось у меня в памяти.

Если бы она приняла свою участь, я смог бы отвести взгляд. Но она не поддается – пинается и дерется, хотя джинн медленно выдавливает из нее жизнь.

Внезапно я вспоминаю тот далекий день в Блэклифе, когда я впервые увидел Лайю. О небо, у нее был такой сверкающий, решительный взгляд, так не похожий на взгляд рабыни! Уже тогда она была угольком, который не желал угасать.

Наши взгляды встречаются.

«Уходи, Ловец Душ, – говорю я себе. – Наблюдай за джиннами, за приближенными Князя Тьмы. Выясни, что он затевает. Спаси духов от ожидающей их кошмарной участи».

«Уходи».

Но на один краткий миг часть моей души, наполненная гневом, которая и есть я, вырывается из своей железной клетки.

И я не могу уйти.

25: Кровавый Сорокопут

Темные каменные туннели под Антиумом образуют нечто вроде сети, чтобы в случае непогоды можно было быстро добраться до места. Для человека, знакомого с планом катакомб, пройти их – детская игра.

Для меня это кошмарный лабиринт, воняющий плесенью и смертью, заваленный мусором, оставшимся после нашего бегства из города. Одежда, обувь, одеяла, фамильные драгоценности. А теперь еще и мой кровавый след, по которому любой может меня найти.

Сквозь шум в ушах я различаю царапанье коготков. Крысы. Крошечные глазки поблескивают из темноты. «Шевелись. Не останавливайся». Я уже долгие часы ползу по сырому каменному полу мимо бесчисленных напоминаний о том, что сделали с нами карконы.

«Нет. О том, что мы сделали с собой сами».

Я потеряла так много крови, что целительная сила уже не спасет меня. Я останавливаюсь. Умирающий факел шипит, я выпускаю его из пальцев и вспоминаю пророчество Каина. «Ты станешь факелом в ночи, если осмелишься гореть».

Теперь эти слова уже не имеют значения. Пророки мертвы. Здесь царит вечная ночь. И еще теплится моя жалкая жизнь, которая тоже закончится в этом месте.

Я прислушиваюсь, ожидая погони, но карконы не преследуют меня. И мне даже жаль. Пусть бы они быстрее прикончили меня.

Постепенно мои глаза привыкают к темноте, и я вдруг понимаю, что смотрю на человеческий череп. Скелет обглодан дочиста – в туннелях нет людей, но в них кто-то живет.

Это детский скелет, в пальцах зажата игрушечная деревянная лошадка. Наверное, ребенок был ранен во время осады, не смог идти, и его бросили. А может, он отстал от семьи, заблудился и умер от голода.

Мне кажется, что лошадка тоже смотрит на меня. Она о чем-то мне напоминает. Я опускаюсь на пол в ожидании близкой смерти и пытаюсь вспомнить. Почему-то это кажется мне очень важным. Где же я видела эту лошадку?

Нет, эту игрушку я не видела никогда, просто она напомнила мне о другой. Давным-давно, после того, как Маркус приказал мне найти Элиаса, Каин отвел меня на пепелище дома одного патриция и рассказал о семье, которая там жила. У них был сын. Черт возьми, как же его звали? «Вспоминай. Он заслуживает того, чтобы его помнили».

Но я вспоминаю лишь имя их раба-Книжника – Сайад. Он вырезал игрушку для этого мальчика, потому что любил его, как сына. Он вернулся в горящий дом, чтобы спасти ребенка, и это стоило ему жизни.

Я никак не могу вспомнить имя того мальчика. И я никогда не узнаю имени этого ребенка. Кем были его родители – Книжниками? Меченосцами? Был ли это ребенок Мореходов или Кочевников, случайно оказавшийся в этом пекле?

Какая разница! Осознание этого обрушивается на меня, как океанская волна, порожденная землетрясением, неумолимая и неиссякаемая. Какая разница, кто этот ребенок, если его жизнь оборвалась так рано. Даже если бы это был ребенок карконов, разве не нужно его оплакать? Он был добрым и ласковым и ничего не знал о тех ужасах, что совершали его родные.

Кем бы он ни был, он не заслужил такой смерти. В его гибели виновны взрослые. Виновата я. Комендант. Люди, которые боролись за власть и влияние, уничтожая всех на своем пути.

Лайя из Серры знает об этом. Конечно, знает, ей уже столько пришлось испытать. Только сейчас я поняла всю глубину ее гнева, направленного на тех, кто истязал ее народ. Я думала, что служу великому делу: охраняю Империю. Но на деле я «защищала» людей, которым не угрожала никакая опасность.

Может быть, Элиас узнал эту простую истину от Мамы, из ее историй. А я никогда не могла понять, кто в ее сказке герой, а кто злодей. Наверное, нашему народу нужно больше таких историй.

– П-прости, – шепчу я, обращаясь к детским останкам. – Мне так жаль.

О небо, скольких людей я убила, скольким причинила боль. И я осознаю это только сейчас, перед смертью, когда во мне ничего не осталось от факела – я всего лишь догорающий уголек, на который опускается вечная тьма.

«Слишком поздно для сожалений, Элен. – Впервые за несколько месяцев я произношу свое имя. – Слишком поздно, ничего уже не исправить».

По крайней мере, я спасла Харпера, отказавшись взять его с собой. Я вспоминаю наш поцелуй. Это было так давно, но я помню каждое мгновение. Помню вкус корицы на его губах, помню, как он закрыл глаза, прижав меня к себе, и как…

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Я снова переношусь в настоящее и прислушиваюсь, не отрывая взгляда от скелета. «Привет тебе, Смерть, – мысленно произношу я. Как это ни странно, я испытываю облегчение. – Наконец-то ты пришла за мной».

В туннеле царит полная тишина. Проходит несколько минут, и…

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Я закрываю глаза и уплываю в черноту. Мне хочется уснуть именно сейчас. Мне хочется покинуть этот мир с мыслями об Авитасе Харпере.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Какого дьявола, что это за звуки? Я пытаюсь повернуть голову, но не могу. А потом из мрака доносится голос.

– Поднимайся, Кровавый Сорокопут. Ты нужна своему народу. Верность до конца, неужели ты забыла?

– Отец?

– Отец и мать. Сестра, брат и друг. Поднимайся.

Чьи-то руки подхватывают меня сзади, помогают подняться, но, обернувшись, я никого не вижу – наверное, и рук никаких не было. Мне это показалось. У меня начинается бред. Держась за стену, едва переставляя ноги, я все же иду вперед.

Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Четыре раза. До этого было три. В звуке есть какой-то ритм, как в музыке. Такие звуки может производить только человек.

А может быть, это пещеры. Спустившись сюда перед осадой Антиума, я слышала точно такой же звук. «Просто голос пещер, поющих свои истории», – сказал мне Каин.

Если это песня, то о чем в ней говорится, во имя всего святого? Песня не прекращается, ее мелодия постоянно меняется. Я просто хотела умереть, но она мне не позволяет.

– Вот так, – произносит тот же загадочный голос. – Продолжай идти. Найди этот звук.

Через некоторое время «дзынь» сменяется более низким звучанием, напоминающим звон колокола. Но нет – он слишком короткий и не такой гулкий, как набат. Он не радостный и нежный, как треньканье серебряного колокольчика. Он холодный и твердый. Как я.

Внезапно я различаю свет и ускоряю шаги. Не знаю, откуда у меня взялись силы. Перед глазами у меня проясняется. Свет становится ярче, и, наконец, я вваливаюсь в какую-то пещеру, освещенную множеством факелов. В пещере жарко. В горне пылает странного вида сине-зеленое пламя. Но воздух в пещере чистый.

ДЗЫНЬ. ДЗЫНЬ. ДЗЫНЬ.

У наковальни трудится незнакомец. Он прекращает свое занятие и оборачивается. Бритая голова, покрытая татуировками смуглая кожа, и он, наверное, лет на десять старше меня. В одной руке кузнец держит молот, в другой – шлем, который лучится странным серебристым светом.

– Кровавый Сорокопут. – Нисколько не удивившись моему появлению, человек подходит ко мне, закидывает мою руку себе на плечи и помогает дойти до кровати в углу. – Меня зовут Спиро Телуман. Я уже давно тебя жду.

26: Лайя

Пальцы Князя Тьмы сдавливают мне горло, и я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не закричать. Не хочу показывать джинну свою слабость, ведь именно этого он и добивается. От боли у меня на глазах выступают слезы, но я снова набрасываюсь на своего противника. «Сражайся, Лайя, сражайся!» Я украла у Новиуса свой кинжал, отмычкой вскрыла замок на наручниках, изобразила перед Кхури сломленную, беспомощную жертву – и все ради этой минуты. Нельзя сдаваться. Только не сейчас.

Слегка наклонив голову, Элиас с каменным лицом рассматривает Князя Тьмы. Он представляется мне существом из мира духов, жутким и безжалостным, подобно джиннам. В его глазах я не вижу сочувствия. Моего возлюбленного больше нет.

Да, я заранее все это спланировала – добровольно осталась в плену у джиннов, чтобы подобраться к серпу, который сменила коса смерти. Но сейчас, в этом противостоянии, я чувствую себя такой одинокой.

Я бросаю отчаянный взгляд на Элиаса, хотя прекрасно знаю, что увижу: ледяной блеск в его взоре.

Но вместо этого я обнаруживаю в нем жизнь! Я вижу того Элиаса, которого когда-то встретила в Блэклифе? Элиаса, который бежал со мной из Серры, вырвался из подземелий Кауфа и помог бежать моему брату?

Того Элиаса, которого так и не сумел укротить Маут!

Он перемещается со сверхъестественной скоростью, подобно молнии или призраку, но атакует почему-то не Князя Тьмы, а женщину-джинна с длинным копьем, которую Кхури называла Амбер. Двумя быстрыми движениями он обезоруживает ее и толкает на женщину-воина по имени Азул.

Кхури загораживает Элиасу дорогу и пристально смотрит ему в глаза – без сомнения, пытается подчинить своей воле. Но ее магия здесь бессильна. Древком копья Элиас наносит Кхури стремительный удар, и оглушенная противница падает.

Князь Тьмы отшвыривает меня и устремляется к женщине-джинну, которая уже пришла в себя. Ее глаза грозно пылают алым. «Беги! – кричит мне инстинкт самосохранения. – Спасайся, Лайя!»

И я бегу. Бегу за Князем Тьмы, который склонился над своей драгоценной Кхури. Моя цель – смертоносная коса. Я знаю, что это мой последний шанс. Я заберу косу или погибну. Третьего не дано. Я цепляюсь за рукоять и тяну изо всех сил. «Пожалуйста!»

Но оружие точно приросло к его спине.

Князь Тьмы со свирепым видом оборачивается ко мне, но я уже вытащила кинжал и перерезаю кожаный ремень, который удерживает косу на спине джинна. Оружие в моих руках, и на мгновение я замираю на месте, не веря своей удаче.

– Держись за меня.

Элиас возникает рядом, подхватывает, и прижав к груди, уносит прочь от джиннов. Мы летим к краю крыши, и все во мне бурлит от радости. Магическое орудие Князя Тьмы у меня. Элиас со мной. Элиас, а не Ловец Душ.

Краем глаза я замечаю багровое пламя – Амбер. Мы окружены и вынуждены остановиться. Кхури с хищной усмешкой делает шаг ко мне и пытается вырвать у меня косу. Элиас вскрикивает, когда Амбер, выдернув у него свое копье, пускает его в ход. Магия Маута смягчает этот удар, который обычному человеку перебил бы хребет, но не может его предотвратить. С искаженным от боли лицом Элиас падает на колени.

– Эта вещь, – произносит Кхури неестественно спокойным голосом, медленно разгибая мои пальцы, сжимающие рукоять косы, – не принадлежит тебе, человек.

Мне хочется подчиниться ей и отдать оружие без сопротивления.

– Кхури! – Низкий голос Князя Тьмы напоминает раскаты грома, но я впервые слышу в нем страх. – Нет!

Кхури в недоумении оборачивается, и я с силой бью ее ногой по коленной чашечке. Она выпускает косу, шатается и падает, продолжая тянуться ко мне. Я отталкиваю ее, замахиваюсь косой, и сверкающий черный клинок разрубает ее тело, словно она создана из плоти и крови, как человек, а не из пламени и жажды мести, как все джинны.

Огонь лижет мои ладони и запястья, и я отступаю. Кхури пытается зажать рану на горле, но жизненная сила быстро покидает ее, и она оседает на землю. Потом она начинает говорить, и мне кажется, что я слышу не один голос, а целый хор:

Сын теней и наследник Маута сражаться пойдет;

Он свиреп и могуч, но его поражение ждет.

Печаль расползется по небу, и сгинет солнечный свет;

Вся земля – поле боя, от смерти спасения нет.

Среди лепестков протянет она к сироте свою длань;

Среди лепестков эта дочь заплатит кровавую дань.

Я смотрю на умирающую женщину-джинна, и слезы почему-то выступают у меня на глазах. Ее тело охватывает пламя, как это произошло когда-то с Шэвой, оно мгновенно превращается в пепел, ветер подхватывает его и уносит. Она была моим врагом, мучила меня и издевалась, но я не испытываю радости при виде ее смерти.

– Кхури! – звучит отчаянный крик.

И в нем заключено столько боли, столько бесконечного страдания, что мне становится страшно. В этом крике я слышу, как стонет в темнице мой отец, как ломается шея моей сестры. Я различаю в нем сдавленные рыдания Нэн, оплакивающей своего единственного ребенка, голос Иззи, которая сказала мне, что ей страшно, прежде чем испустить последний вздох. Вопль Князя Тьмы заставляет меня заново пережить смерть родных и близких, но горе его глубже, потому что он совсем недавно вернул Кхури. Он тысячу лет боролся, чтобы освободить ее, и теперь она умерла.

– Мне жаль. – Коса вываливается из моих онемевших пальцев. – О небо, мне так жаль…

По крыше пляшут золотые отсветы.

– Беги, Лайя из Серры, – печально шепчет Рехмат. – Беги, иначе он испепелит тебя.

Я не знаю, слышал ли Элиас эти слова, или он просто чувствует, как нарастает гнев Князя Тьмы, как грозовые молнии собираются над теплым морем. Это не имеет значения. Когда я встречаю взгляд джинна, Ловец Душ обнимает меня, и мы уходим с порывом ветра.

27: Ловец Душ

Воин во мне оценивает слабости джиннов: Амбер поддается моей магии, я «высасываю» ее жизненную силу, Кхури ранена странным черным клинком Князя Тьмы. Эта рана смертельна.

Но Ловец Душ, встревоженный пророчеством Кхури, жаждет скорее вернуться на Земли Ожидания. Я нуждаюсь в покое, который могу найти только под зелеными сводами Леса, среди призраков. Мне необходимо собраться с мыслями и сосредоточиться. Мне нужно, чтобы Маут избавил меня от тревог.

Человек во мне поражается силе девушки, которую я держу в объятиях: она выстояла в схватке с Князем Тьмы и сумела отнять у него оружие.

– Она была у меня в руках, – шепчет Лайя, пока мы идем по ветру. – Я заполучила ее, но потеряла по собственной глупости.

Остановившись, мы падаем на дно оврага, заросшего хилыми низкорослыми деревцами. Я принимаю удар на себя и морщусь, когда острые камни больно вонзаются мне в спину. Могучий ветер пригибает к земле деревья, вздымает тучи пыли и мелких камешков, и Лайя закрывает лицо ладонью, чтобы песок не попал в глаза.

– Элиас, с тобой все…

– Я в порядке.

Я быстро спихиваю ее с себя, вскакиваю и отхожу подальше. Небо усыпано звездами. Мы находимся так далеко от Аиша, что я даже не вижу свечения на горизонте.

В полумраке лицо Лайи почти неразличимо. Но это даже к лучшему.

– В этом пророчестве, – начинаю я, – в первых двух строчках говорится обо мне.

– О тебе? – Девушка медленно поднимается на ноги. – «Сын теней и наследник Маута сражаться пойдет…»

– «Он свиреп и могуч, но его поражение ждет». – И я надолго замолкаю. – Ты знаешь, что будет, если я потерплю поражение. Ты видела последствия собственными глазами.

– Это всего лишь слова, – возражает Лайя. – Не все предсказания сбываются…

– Все, что предсказала Шэва, исполнилось, – напоминаю я. – Так что пророчествам джиннов можно верить. Знаешь, ты была права. Князь Тьмы действительно имеет отношение к исчезновениям призраков. Мне почти удалось выяснить, что он делает с ними и зачем. Но…

– Но не до конца, потому что тебе пришлось спасать меня. – Лайя смотрит на меня так, словно может читать в моей душе. – Элиас, – ее голос дрожит. – Я не сожалею ни о чем. Ты вернулся ко мне… я так скучала…

– Тебе придется самостоятельно добираться туда, куда тебе нужно, – перебиваю я ее. – Мне пора возвращаться в Лес.

Она бросается ко мне, хватает за руку, не давая улететь. Пальцы наши переплетены, и я вспоминаю ночь, проведенную рядом с нею в Блэклифе. Прежде чем уйти, Лайя тогда попыталась вернуть мне мое оружие. В памяти всплывают ее слова. Сегодня они приобретают для меня новое значение.

«У тебя есть душа. Она ранена, но она есть. Не позволь им отнять ее у тебя».

– Поговори со мной, – просит Лайя. – Всего несколько минут.

Она находит среди голых деревьев длинный плоский камень и заставляет сесть рядом с собой.

– Взгляни на меня, Элиас. – Девушка подносит мою руку к своему лицу. – Князь Тьмы заманил тебя в ловушку. У него была отличная приманка. Он знает тебя – он читает в душах смертных. Он предвидел, что ты мне поможешь, а потом будешь этим терзаться. Он всегда на шаг впереди нас. Но на этот раз цена нашей неудачи – тысячи жизней, десятки тысяч…

– Проблемы мира людей не имеют ко мне…

– Неужели ты не понимаешь, что пляшешь под его дудку? Сейчас это и твои проблемы. Князю Тьмы нужно, чтобы ты по-прежнему был прикован к этому месту. В этом заключается его план. Пока ты озабочен порядком на Землях Ожидания, ты не сражаешься с ним…

– Если я прикован к Землям Ожидания, то это был мой выбор, и Князь Тьмы здесь ни при чем.

– Ты попал туда из-за меня. – Девушка выпускает мою руку и прячет лицо в ладонях. Я не могу видеть ее такой. Это неправильно. Нет, не то. Неправильно видеть ее такой и не утешить ее.

– Ты умер, Элиас, но даже после смерти ты не сдался. Ты обещал спасти Дарина и спас его, зная, что в обмен на его свободу тебе придется навеки стать узником этих Земель. Ты обещал сделаться слугой Маута и выполнил свой обет, хотя это приведет к уничтожению моего народа. Ты такой… такой… – Лайя всплескивает руками. – Такой упрямый! И Князь Тьмы это знает! Он строит на этом свои расчеты! Твое безразличие к происходящему в мире позволяет ему безнаказанно разрушать и убивать. Кроме тебя, никто не может его остановить.

Мне передается тревога и беспокойство Лайи – она сгибается под этой тяжестью, вынужденная нести ее в одиночку.

– Ты сам сказал, что Лес болен. Призраки не приходят. Теперь ты знаешь, что источник зла – Князь Тьмы. Исцелить Земли Ожидания можно только одним способом: остановить джинна, который забирает души.

Когда же она успела придвинуться ко мне? Наши колени соприкасаются. Девушка снова берет мою руку, прикладывает к своему сердцу, и у меня учащается пульс.

– Спасибо тебе за помощь, – говорит она. – Я знаю, что это нелегко тебе далось. Но если бы ты меня не спас…

– Ты справилась бы и без меня, – уверенно отвечаю я. – Ты сильная, умная, находчивая. Ты боец, Лайя. Ты всегда была бойцом.

Она улыбается и опускает взгляд. Шелковистые волосы скрывают ее лицо.

– Как приятно слышать, как ты произносишь мое имя, – шепчет она.

Ветер пустыни проносится над оврагом, и я вдыхаю аромат Лайи, запах сахара, ванили и еще чего-то незнакомого мне, и у меня кружится голова. Я убираю волосы с ее лица, мои пальцы касаются ее щеки, и я не спешу отнять руку. Ее лицо пылает, несмотря на ночной холод.

Лайя поднимает голову, как будто хочет что-то сказать мне, и стискивает мои запястья. Я чувствую пробуждающееся желание, представляю, как ее ногти впиваются мне в спину, как она пристально смотрит мне в глаза, сжимает ногами мои бедра…

«Остановись. Ты Бану аль-Маут».

Голос разума смолкает, когда Лайя встает коленями на камень и осторожно касается губами моих губ. Она так осторожна, как будто я могу в любой момент убежать. Но сейчас наши сердца бешено бьются в унисон. Мои руки скользят по ее спине вниз, к талии, привлекают ее ближе, и вот мы уже целуемся по-настоящему. Ее пальцы пробегают по моему затылку, и у нее врывается тихий стон. Этот звук вызывает у меня мысли и желания, которые не пристали стражу мертвых.

Когда Лайя с улыбкой отстраняется, мое сердце сжимается от острой, мучительной тоски. И я вспоминаю, кто я такой.

Я глупец. Зачем я обнимал Лайю, целовал ее, прикасался к ней, зачем поддался желанию? Я лишь пробудил в ее душе напрасные надежды.

Должно быть, почувствовав мое отчуждение, Лайя заглядывает мне в лицо.

– Элиас…

– Меня теперь зовут иначе.

Я отодвигаюсь, поднимаюсь с камня, призываю на помощь жестокого Маску, холодного Ловца Душ, Избранника Смерти. Я думаю о тысячах призраков, «созданных» мной, о тысячах тех, у кого я отнял жизнь: о друзьях, о врагах, о людях, которых я даже не знал.

Князь Тьмы был прав насчет человеческого рода: «Убивают, разрушают, а потом забывают».

– Прошу тебя, – говорю я. – Я не смогу жить в мире с собой, если по моей вине еще хотя бы один человек испытает страдания. Не пытайся воскресить прошлое. Оставь меня в покое. Найди безопасное место, где ты сможешь…

– Безопасное? – Лайя смеется, и я содрогаюсь, слыша этот смех. – Элиас, для меня в этом мире нет безопасного места. И не будет, пока я не создам его сама. Иди, выполняй свой долг. А я выполню свой.

Не желая видеть, как она отвернется от меня, я ухожу с ветром, направляясь на восток. Я мчусь быстрее и быстрее, и, наконец, песок сменяется кустарником, а потом деревьями. Я останавливаюсь только на поляне у своего дома. Здесь так тихо, что я слышу свое прерывистое дыхание. Когда сердцебиение замедляется, и я прихожу в себя, тишина оглушает меня. Я настолько привык к вздохам и стонам призраков, что их отсутствие кажется мне неестественным.

Из-за деревьев появляется маленькая фигурка. Она оглядывается с любопытством, присущим детям, и я сразу же узнаю ее. Девочка из Аиша, которая тогда сразу узнала меня. Конечно же. Ее семья не смогла выбраться из осажденного города.

– Добро пожаловать на Земли Ожидания, в царство призраков, дитя, – обращаюсь я к ней. – Я Ловец Душ, я здесь для того, чтобы помочь тебе перейти на другую сторону.

– Я знаю, кто ты, – отвечает она. – Почему ты нас бросил? Я тебя искала.

– Ты должна забыть живущих, – мягко отвечаю я. – Они больше не смогут причинить тебе боль.

– Как я могу забыть? Та женщина с серебряным лицом убила Ирфу и Азму. Азме было всего четыре года. Зачем она это сделала, Ловец Душ? Почему ты не помог нам?

У меня уходит несколько часов на то, чтобы успокоить призрак ребенка и перевести его через реку, потому что я не могу правдиво ответить на его вопросы. Я не могу объяснить ненависть Керис к невинным людям.

Но вот наша беседа подходит к концу, я утешаю девочку, как умею, выслушиваю все ее жалобы, и она входит в реку. Я выполнил свой долг и должен почувствовать облегчение, удовлетворение, как это было всегда. И пока я иду к своей поляне, я жду. Но это чувство не приходит даже после того, как я захожу в дом и зажигаю лампы.

Это дом, говорю я себе. Я дома. Но эта хижина больше не кажется мне надежным убежищем. Она превратилась в тюрьму.

28: Кровавый Сорокопут

Что-то сидит у меня на груди.

Пока я не понимаю, что это – решаю не шевелиться. Что бы это ни было, оно теплое. Живое. И оно не должно догадаться о том, что я проснулась.

Существо шевелится. Капля теплой воды шлепается мне на лоб. Я напрягаюсь. Я слышала, что карконы пытают пленных водой.

– Ха! Ба-ба-ба-ба.

Маленькие ручки хватают меня за нос, за щеку и тянут изо всех сил – лицо не поддается. Я открываю глаза и вижу племянника, который устроился сверху и радостно пускает слюни. Увидев, что я смотрю на него, он улыбается, и во рту блестит новенький белый зуб. Когда я отправлялась в Антиум, зуба не было.

– Ба! – заявляет он, и я осторожно сажусь.

– Я подумала, что если кто-то и может разбудить тебя, – это уже Ливия, которая сидит у изголовья кровати, – то это Император.

Сестра протягивает носовой платок, я вытираю с лица слюну и целую Закариаса. Потом осторожно отлепляю его ручки от своего подбородка и спускаю ноги с кровати. За витражным окном серое зимнее небо. Снег залепил стекла. В камине пылает огонь, но в комнате довольно холодно. Я чувствую себя слабой, опустошенной, как будто из меня вынули все внутренности. Но все равно решительно встаю.

– Полегче, Сорокопут. – Ливия забирает у меня Закариаса. – Спиро Телуман доставил тебя сюда по туннелям, и последние два дня ты лежала в лихорадке. У тебя воспалился укус на шее. Когда тебя принесли во дворец, ты бредила.

Должно быть, меня дней пять волокли по туннелям. Черт побери. Целая неделя пропала. Нужно собрать все наши силы для освобождения Антиума. Убедить Отцов в целесообразности моего плана. Проверить, достаточно ли у нас оружия, провианта и лошадей. Оповестить сопротивление в столице. Столько дел, а я неделю провела во сне.

– Мне нужны мои мечи, Императрица.

Когда я оказываюсь на ногах, конечности отзываются дикой болью, и перед глазами все двоится. И я благодарю небеса за то, что они даровали мне целительную силу, потому что без нее я бы умерла, так и не добравшись до кузницы. Хромая, я подхожу к шкафу и вытаскиваю свежий комплект униформы.

– Где Телуман?

– Отцы хотели засадить его в темницу, но я подумала, что это будет проявлением черной неблагодарности по отношению к человеку, который вернул нам Сорокопута, – говорит Ливия. – Сейчас он с Дарином и Тасом в кузнице. Кстати… я велела поставить для Таса кровать в комнате Закариаса. Мне кажется, мальчика мало интересует кузнечное дело, и я подумала, что он может составить компанию Императору.

– Отцам это не понравится…

– Отцы ничего не заметят. Для них Тас – просто Книжник. Но он умен и добр. Ему нравится Закариас. Возможно, когда-нибудь Тас станет его другом. – Моя сестра хмурится. – Даже в этом безумии у моего сына должно быть хотя бы что-то, напоминающее нормальную жизнь.

Я быстро киваю – только бы она снова не заговорила об отречении от престола и отъезде с Императором в Южные Земли.

– Если Тас не против, я тоже не возражаю.

– Отлично! – Ливия сияет, потом снова становится серьезной. – Я хотела бы обсудить с тобой еще одну вещь.

У меня внутри что-то сжимается, потому что я вижу на ее лице знакомое выражение. С таким же лицом она спорила с нашим отцом по поводу правосудия Меченосцев. Или когда отправила меня в Адису.

– Керис назвала себя Императрицей, и Отцы смирились с этим. Ты могла бы сделать то же самое.

От потрясения я даже теряю дар речи. И не сразу нахожу подходящий ответ.

– Это… это измена…

– Чушь какая. Он мой сын, Сорокопут. – Ливия смотрит на Закариаса и ласково улыбается, слушая, как он что-то лепечет. – Я уверена, так для него будет лучше. Я желаю ему только добра и понимаю, что такая жизнь – это не для него. Ты спасла жизнь тысячам Меченосцев и Книжников. Народ любит тебя…

– Для того, чтобы управлять страной, одной популярности мало. – Я поднимаю руки в возражающем жесте. – Пришлось бы стать такой же дипломатичной, как наш отец, такой же мудрой, как наша мать, такой же терпеливой, как ты. Ты можешь представить меня в роли миротворца, успокаивающего разгневанных Отцов? В такие моменты мне сразу хочется надавать им тумаков. Принимать послов, вести светские разговоры…

– Ты же встречалась с анканским послом, и ничего страшного не произошло. Наоборот, мы заключили выгодный договор.

– Этот человек – воин, у нас много общего. С ним было легко говорить. Ливия, я создана для того, чтобы воевать, а не для того, чтобы заниматься политикой. В любом случае, Пророки назвали Императором – Маркуса. Закариас – его сын, значит, сами небеса выбрали его наследником престола…

– Пророки мертвы. – Сестра поджимает губы, и я понимаю, что ее терпение на исходе. – Об этом всем известно. Керис и ее союзники используют этот факт для того, чтобы оспаривать законность титула Закариаса.

– Значит, они безмозглые идиоты, а мы будем сражаться…

Из смежной комнаты доносится стук в дверь. Никогда еще я не испытывала такой радости оттого, что меня перебили.

– Императрица?

Услышав незнакомый голос, я машинально хватаюсь за меч.

– Это еще кто, черт подери? Где Фа…

И в этот момент я вспоминаю.

«Верность до конца!» – выкрикнул он. Девиз моего клана. Незажившие раны от карконских стрел снова ноют, и я понимаю, откуда взялась эта жуткая пустота в груди.

– Это Децим Витуриус. – Ливия настороженно глядит на меня, и мне хочется на нее рыкнуть. – Теперь он мой телохранитель вместо Фариса. Харпер лично выбрал его.

– Императрица, – повторяет Децим. – Прошу прощения. Пришел капитан Харпер, он желает видеть Кровавого Сорокопута.

Я озираюсь в поисках путей к отступлению. Дверь в шкафу ведет в потайной коридор. Выход охраняется. Но я знаю, что стражник не скажет ни слова.

– Она… э-э… – громко произносит Ливия, когда я уже готова нырнуть в шкаф. – Она… плохо себя чувствует.

– Понял, Императрица.

Ливия бежит за мной, не обращая внимания на Закариаса, который жует ее палец.

– Харпер очень волновался за тебя. – Теперь в ее взгляде сквозит укор. – Кажется, он глаз не сомкнул с того дня, как Квин вернулся в Дельфиниум один.

При этих словах мое глупое сердце радостно замирает.

– Императрица… – Я нащупываю ручку двери, и она бесшумно отворяется. – Для того, чтобы обеспечить поддержку Отцов и переманить на свою сторону союзников Керис, нам необходимо отвоевать Антиум для Императора. У меня много дел. С твоего позволения…

Моя младшая сестренка вздыхает, и Закариас серьезно смотрит на нас, как будто ждет, что сейчас ему откроют некий секрет.

– Рано или поздно, сестра, – произносит Ливия, – тебе придется взглянуть в лицо правде, которую ты упорно не желаешь видеть. И чем дольше ты тянешь, тем больнее тебе будет потом.

– Может быть, – откликаюсь я. – Но не сегодня.

Потайной проход ведет в служебные помещения дворца. Здесь по-прежнему сыро и холодно, но довольно многолюдно: туда-сюда снуют придворные, воины, слуги.

– Рада снова видеть вас в добром здравии, Сорокопут. – Какая-то женщина-Меченосец в форме горничной улыбается мне на ходу, и солдат-Книжник отдает мне честь.

– Слышал, командир, как вы задали трепку Гримарру, – говорит воин. – Жаль, что он еще жив, но я надеюсь быть в вашем отряде в тот день, когда вы с ним покончите.

Я направляюсь в кузницу Дарина. Люди, которые попадаются мне по пути, приветствуют меня, останавливаются, чтобы поговорить со мной об Антиуме.

– Когда мы освободим столицу, Сорокопут…

– Я знал, что вы поправитесь…

– Мы слышали, вы в одиночку зарубили сотню карконских ублюдков…

Чем больше людей обращается ко мне, тем сильнее я ускоряю шаг. «Народ любит тебя», – сказала Ливия. Но народ должен любить не меня, а Императора. Народ должен сражаться за Императора.

Раны и ушибы причиняют мне довольно сильную боль, и на то, чтобы добраться до кузницы Дарина, у меня уходит больше времени, чем обычно. Кузницу устроили под навесом во дворе замка. Несмотря на холод, Книжник сбросил рубаху, и я вижу, как ходят под кожей его мышцы, когда он сует в горн тяжелый меч, пока Спиро Телуман раздувает пламя при помощи мехов. Через остроконечную арку я выхожу во двор, замечая целительницу-Книжницу по имени Наваль: она не сводит взгляда с Дарина, набираясь смелости, чтобы подойти.

– Неплохо смотрится, а?

При звуке мужского голоса я подпрыгиваю на месте и тянусь к оружию. Но оказывается, что это всего лишь Муса. Он протягивает руку и осторожно толкает эфес моего меча, засовывая его обратно в ножны.

Я замечаю дюжину синяков, множество незаживших ран и мелких царапин.

– Ты такая нервная, Сорокопут. Можно подумать, ты только что чудом отбилась от банды карконов. – Он усмехается своей шуточке, но взгляд его по-прежнему серьезен. – Извини. Когда я смеюсь, мне не так больно вспоминать о нашей вылазке. Мне очень жаль, что Фарис погиб. Он мне нравился.

– Спасибо, – киваю я. – Шутка была дурацкая, поэтому Фарису она бы понравилась. – И я слабо улыбаюсь. – Но ты сам-то в порядке, верно?

Книжник ощупывает лицо, приглаживает волосы, делая вид, что прихорашивается.

– Все говорят, что с синяками я стал совершенно неотразим.

– Иди ты…

Я пихаю его в плечо и с удивлением замечаю, что сама смеюсь. Но мне нужен Дарин.

– Как дела с клинками?

Брат Лайи вздрагивает и резко оборачивается. С головой уйдя в работу, он даже не услышал моих шагов.

– Мы выковали две сотни с того дня, как ты ушла в Антиум, – отвечает он. – Конечно, выглядят они не очень, зато не сломаются.

К нам подходит Спиро, вытирая тряпкой бритую голову.

– Сейчас работа пошла быстрее. Выглядишь лучше, Сорокопут.

– Я обязана тебе жизнью. – Я протягиваю ему руку. – Не знаю, как тебя благодарить.

– Прикажи своим людям носить доспехи, которые я наделал за последний год. – Кузнец отводит меня в сторону, пока Дарин и Муса что-то обсуждают. – Императрица-регент по моей просьбе приказала доставить их сюда. Но твои солдаты говорят, что доспехи заколдованные.

Я смутно припоминаю светящийся шлем. В отличие от Книжников, которые пытаются найти логические объяснения сверхъестественным явлениям, Меченосцы относятся к магии с опаской. Вот почему я скрываю от всех свои целительные способности. Мне совершенно не хочется, чтобы меня казнили как ведьму.

– Заколдованные, значит, – повторяю я. – И что, это правда?

– Это Пророки научили меня ковать такую броню. Она поможет нашим воинам стать почти невидимыми в темноте, защищает от стрел и огня. К тому же на человеке доспехи не светятся.

Я задумчиво разглядываю кузнеца.

– Я ничего не помню о том, как мы сюда добирались. Но я помню, в пещере ты сказал, что долго ждал меня.

Спиро отворачивается и берет клинок, который нуждается в полировке.

– Пророки предупредили меня о твоем появлении, – поясняет он. – Сказали, что я должен работать в той проклятой пещере и ковать доспехи до тех пор, пока ты не придешь. И что от этого много чего зависит. Честно говоря, я уже начинал думать, что они просто подшутили надо мной.

– Но почему ты? И… – Я бросаю быстрый взгляд на Дарина. – Почему он? Ты же знал, как рискованно брать его в ученики, открывать ему наши секреты. Вы оба только чудом избежали казни.

– С самого начала нам не следовало держать это искусство в секрете, – хрипло говорит Телуман, не отрывая взгляда от меча. – У меня была младшая сестра, Исадора, – после недолгого молчания продолжает он. – Когда ей было шестнадцать, она влюбилась в девушку-Книжницу. Их застал вместе патриций, который ухаживал за Исой.

– Ох, – бормочу я. – О нет.

– Я хотел переправить ее в Маринн, где она могла бы любить, кого пожелает. Но не успел. Палач Империи казнил ее моим клинком. По крайней мере, мне так сказали. Мне даже не позволили увидеть ее перед смертью.

На лице его написано презрение к самому себе – это выражение мне прекрасно знакомо.

– Ты знаешь, сколько мечей к тому времени я для них изготовил? Когда Ису схватили? – горько спрашивает он. – Ты знаешь, сколько моих клинков Меченосцы пустили в ход, убивая невинных людей? Но я продолжал работать на них. И только когда горе пришло и в мою семью – только тогда я сказал себе: хватит. И я никогда не смогу себя за это простить.

– А что сталось с той девушкой-Книжницей?

– Я нашел ее и посадил на корабль, который шел на юг. Сейчас она живет в Анкане, пишет мне иногда. А через несколько месяцев я встретил его. – Спиро кивает на Дарина. – Ему было все интересно, и этим он напомнил мне сестру. К тому же, он умел рисовать – моя Иса тоже была художницей. И он тоже без конца донимал меня вопросами. И еще он сказал, что у него есть младшая сестра.

Кузнец бесстрастно смотрит на меня. Снег запорошил многочисленные серьги и кольца в бровях и носу.

– Я ждал тебя потому, что Пророки обещали, будто ты все исправишь, поможешь построить новый мир. Надеюсь, что они не ошиблись, Сорокопут. Я слишком долго служил тиранам. С меня достаточно.

– Сорокопут. – К нам подходит Дарин. Вид у него мрачный. – Муса говорит, что одна из его фей сегодня вернулась из пустыни Кочевников. Керис захватила Аиш. Лайю никто не видел. Она пропала несколько дней назад.

– Пропала? – У меня холодеет спина. Я смотрю на Мусу в упор. – Я думала, у тебя везде имеются глаза и уши.

– Так оно и есть. Но феи не могут ее найти.

– А это значит, что это сделаю я, – вмешивается Дарин. – Сорокопут, я понимаю, что Книжникам нужно оружие, но она моя сестра.

Но сейчас я не могу его отпустить. Без него, без его умений, мы не справимся. А если он попадется в лапы Керис, Лайя меня убьет.

– Дарин, подожди хотя бы до освобождения Антиума…

– А вдруг с ней что-нибудь случилось?

– С твоей сестрой, – убедительным тоном говорю я, – не так-то просто справиться. Она круче тебя. Она такая же, как я. Где бы она сейчас ни была, у нее все в порядке. Я прикажу своим шпионам на юге найти ее.

Вообще-то, я уже отправила Лайе послание и в нем мое предложение Кочевникам: наша поддержка в борьбе против Керис в обмен на их клятву верности Закариасу.

– Когда я получу сведения о ней – а я получу, можешь мне поверить, – я дам тебе знать.

Молодой Книжник хочет что-то возразить, но мое терпение уже на исходе.

– Муса. – Я хватаю Пчеловода за локоть и тащу прочь из кузницы. – Идем со мной.

– Ну-ну, Сорокопут, – с недовольным видом бормочет Муса. – Я, конечно, люблю высоких и властных женщин, и при виде тебя ни один не устоит… Но, к сожалению, мое сердце уже занято…

– Заткнись, будь так добр. – Когда мы оказываемся подальше от людских глаз и ушей, я замедляю шаг. – Ты не настолько неотразим, как бы тебе хотелось. – Он смотрит на меня, кокетливо хлопая ресницами, и мне в этот момент действительно хочется, чтобы его физиономия выглядела похуже. – Мне нужны шпионы в Антиуме, Книжник. Моим пришлось залечь на дно.

– Хм-м. Люди – существа крайне ненадежные. – Муса извлекает из кармана яблоко, отрезает ломтик и протягивает мне. Сладкий запах перебивает вонь сырости. – А что я получу за помощь, Кровавый Сорокопут?

– Благодарность, мою и нашего Императора.

Его лицо выражает полное разочарование, и я обреченно вздыхаю.

– А что тебе нужно?

– Услуга, – быстро отвечает он. – Которую ты окажешь мне тогда, когда я попрошу, и там, где я попрошу.

– Этого я не могу тебе обещать. Ты способен потребовать чего угодно.

Муса пожимает плечами.

– Тогда удачи тебе с твоими планами.

Ну конечно. А когда с ним было просто? С другой стороны, будучи на его месте, я тоже постаралась бы не продешевить.

– Ладно, – ворчу я. – Только ничего… непристойного.

– Да разве я посмею? – Муса торжественно пожимает мне руку. – И кстати, я готов предоставить кое-какие интересные сведения прямо сейчас: сюда направляется капитан Авитас Харпер. Он находится в северо-западном коридоре… проходит мимо этой кошмарной статуи яка… движется довольно быстро.

– Но как… – Глупый вопрос – я прекрасно знаю, как он это делает. Но все равно, слушать его жутковато.

– Десять секунд, – бормочет Муса. – Восемь… шесть…

Я спасаюсь бегством, зажмурившись от жгучей боли в ноге. Но недостаточно быстро.

– Кровавый Сорокопут! – громко окликает меня Харпер. И я уже не могу сделать вид, будто не слышала.

Я кляну про себя Мусу, который удаляется с довольной улыбочкой.

– Харпер, – сразу начинаю я. – Ты случайно не знаешь, где сейчас Квин? – Я продолжаю шагать по темным каменным коридорам, заставляя себя поднажать, так что Харпер вынужден тоже ускорить шаг. У меня кружится голова. Несмотря на быстрое исцеление, я все же не полностью оправилась от кровопотери. – Мне нужно спросить у него…

Харпер, каким-то чудом оказавшийся прямо передо мной, хватает меня за руку и тащит в боковой коридор.

– Я знаю, что ты зла на меня, – говорит он. – Наверное, я это заслужил. Но я понимаю, что прежде всего ты злишься на себя. Напрасно. Фарис…

– Фарис знал, на что он идет. – Я выдергиваю у Харпера руку и, заметив в его глазах боль, отвожу взгляд. – Фарис был солдатом. Он дал мне возможность сражаться дальше.

– Но ты все равно расстроена, – негромко произносит Харпер.

– А с чего мне радоваться? – набрасываюсь на него я. – Тебе прекрасно известно, что творится в Антиуме. В городе, который я сдала противнику. В городе, который предала Керис. Я не смогла ей помешать…

– Ты не должна…

– Там было так тихо, – продолжаю я. – Люди подавлены, они боятся. Но они боятся не смерти, не пыток – все это они могут вынести. Харпер, они боятся, что о них забудут.

Харпер вздыхает, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Знает, как я горевала по Фарису, видит меня в тот момент, когда я смотрела на скелет ребенка, думая, что смерть наконец-то пришла за мной.

Он стоит так близко, что я чувствую его аромат корицы и кедра и едва уловимый запах стали от оружия у него в ножнах. Снег растаял в его коротких черных волосах, которые сейчас напоминают перья ворона.

– Это ужасно, Сорокопут, – говорит он. – Но ты гневаешься не поэтому. Скажи мне, в чем причина.

Во мне поселилась пустота, она только растет, и я ничего не могу с этим поделать. Я чувствую каждый порез на своей коже, каждый шрам.

– Когда я ползла по туннелям и уже решила, что скоро умру, я думала о тебе.

Мимо проходят люди, но никто не обращает на нас внимания: Кровавый Сорокопут разговаривает о каких-то важных делах со своим заместителем. Мы молчим, наверное, с минуту. Харпер терпеливо ждет.

– В том переулке со мной мог бы оказаться ты, – наконец шепчу я. – А не Фарис. Но все вышло иначе. А когда он остался, потому что карконов было слишком много, и принял бой один, я…

Я чувствую жжение в глазах. Будь проклят Князь Тьмы, который забрал мою маску. Сейчас она придала бы мне сил.

– Я знала его всю жизнь, Харпер. Мы вместе выживали в Блэклифе. О небо, когда мы были пятикурсниками, он пару раз пытался меня убить. Но когда я ползла по этому туннелю, зная, что он сражается и скоро погибнет, чтобы я могла спастись… Я могла думать только о тебе. О том, какое это счастье, что там наверху не ты. Потому что тогда мы погибли бы вместе.

Я отступаю на несколько шагов – иначе он заметит, что я плачу.

– Но тебя там не было, – продолжаю я. – И я ушла, а Фарис умер в одиночестве. Теперь я должна завоевать поддержку Отцов, собрать армию и спланировать вторжение. Я должна вернуть Империю ее правителю. Но я боюсь того, что́ могу потерять. Да, Харпер, ты прав. Я зла, чертовски зла. А что чувствовал бы ты на моем месте?

Мои глаза полны слез, и я не вижу лица Харпера. Он тянется ко мне, но я отшатываюсь. И когда я ухожу, он не пытается меня догнать. Ну и пусть. Там, на западе, мой народ страдает под властью кровожадного варвара. Страдает по моей вине. Я позволила этому ублюдку разбойничать в нашей столице. У меня нет времени терзаться из-за Харпера или задумываться о том, смогу ли я когда-нибудь сказать ему правду. У меня нет времени на любовь.

Мне нужно освободить город.

29: Князь Тьмы

Столетиями мне вполне хватало общества людей. Помня указания Маута, я с любовью приветствовал тех, кто приходил в Сумеречный Лес. И это не доставляло мне труда: многие из смертных были напуганы и растеряны и нуждались в том, чтобы кто-то их встретил, исцелил и помог уйти в лучший мир.

Но со временем одиночество начало тяготить меня. Да, жизнь смертных интересна и богата событиями, но все равно люди представлялись мне падающими звездами, которые ярко горят, но быстро угасают.

Я узнал свою силу, и на Землях Ожидания для меня не осталось тайн. Я наизусть выучил все жалобы и тревоги призраков. Цивилизация людей развивалась, процветала, и мое царство заполонили души умерших. Но я переводил их на ту сторону, почти не задумываясь о том, что делаю.

Я потерял покой. В душе у меня образовалась пустота, бездонная пропасть, которую ничто не могло заполнить. Я желал. Я стремился. Но не знал, к чему стремлюсь.

Должно быть, Маут почувствовал мое смятение, потому что через некоторое время на Землях Ожидания появились искры. Существа, походившие на меня, ошеломленно оглядывались по сторонам, точно так же, как я в свой первый день в Сумеречном Лесу.

«Это твой народ, – сказал Маут, провожая меня к ним. – Потому что существа из глины или из пламени не созданы для одиночества. А Возлюбленный должен не только давать любовь, но и получать ее – поэтому я и назвал тебя так».

Я ухаживал за юными созданиями из пламени, пока они не стали взрослыми и не разгорелись. Вместе мы узнали их имена. Открыли их магию.

Дирийя научилась вызывать дожди в разгар засушливого лета, когда Сумеречная река превращалась в жалкий ручеек. Питар разговаривала с камнями, пока не обнаружила, что и камни отвечают ей, а потом возвела Шер Джиннаат – наш город. Супнар оживил стены, и мы наполнили их своими историями. Со временем джинны начали создавать семьи и заводить детей – эти маленькие огненные существа были поистине прекрасны, я восхищался ими. У нас теперь был город. Цивилизация.

Но я по-прежнему чувствовал себя неполным. Пустым.

* * *

От Кхури мало что осталось. Я сгребаю в кучку пепел, который не успел унести ветер. Амбер собирается лететь следом за Лайей и Ловцом Душ, но я ее останавливаю.

– Пусть уходят, они не представляют для нас угрозы, – говорю я. – Охраняй Маро. Самое главное – это жатва.

Я чувствую, что она сейчас откажется выполнить приказ. Амбер с грозным видом берется за копье, Фааз и Азул придвигаются ближе, готовые погасить ее пламя камнем и бурей. Плечи Талиса содрогаются – он безутешен после гибели Кхури.

– Мы отомстим, Амбер, – обещаю я. – Если не будем думать, как смертные.

Я слышу душераздирающие вопли. Керис хорошо выполняет свою работу. Наверняка Амбер жаждет присоединиться к ней.

– Иди и вымести свой гнев на людях, – предлагаю я. – Я скоро вернусь.

Я собираю останки Кхури и иду по ветру в сердце Сумеречного Леса, в ненавистную рощу джиннов – в то, что от нее осталось.

Войдя в рощу, я ощущаю чье-то присутствие. Дух женщины. Хотя я уже тысячу лет не имел дела с призраками, древний инстинкт повелевает перевести ее через реку. Я направляюсь к женщине. Но потом, опомнившись, забываю о ней.

Легкий ветер уносит пепел Кхури, и я размышляю о ее жизни, о том, какой она была. Я представляю себе ее багровое пламя, вспоминаю, как она любила своих братьев и сестер, как она взялась за оружие после их смерти и уничтожила целый легион захватчиков-Книжников.

Когда моя боль становится острой, подобно косе у меня за спиной, я пробиваю защиту Маута в поисках места, которое находится за Сумеречным Лесом. Я вижу когти и зубы. Море Страдания.

Страдание говорит со мной. «Еще», – требует оно, и я угадываю его ненасытный голод. Эта утроба бездонна. «Еще».

– Уже скоро, – шепчу я.

Мои мысли переключаются на Лайю. Она где-то вызнала насчет косы и теперь знает, на что способно мое оружие.

А я ни на шаг не приблизился к пониманию магии, живущей в ней. Пора это исправить.

«Сын мой, не делай этого».

Маут пытался говорить со мной и прежде. Но я не обращал внимания на его ненавистный голос, такой древний, такой мудрый, такой чудовищно бесчувственный.

«Ты есть Возлюбленный», – напоминает Маут.

– Нет, Отец. – Я все же решаю ответить ему. – Я был Возлюбленным. Теперь я нечто иное.

30: Лайя

Элиас уходит, и я машинально опускаюсь на камень, где мы только что целовались. Я не могу прийти в себя – я потерпела поражение. Дело даже не в том, что Элиас снова покинул меня. В конце концов, я сама предложила ему уйти.

Я не смогла отнять у джинна оружие. Я одна посреди пустыни, у меня нет ни пищи, ни воды, и я знаю, что в ближайшие сутки мне не раздобыть ни того, ни другого. Все, что у меня есть – это кинжал и кровоточащее сердце, которому только что нанесли очередную рану.

– Рехмат!

Но таинственное существо не отвечает. И я вспоминаю ужас в его голосе, после того, как я убила Кхури. Как если бы жестокий ребенок свернул шею птице.

Я закрываю лицо руками и вдыхаю воздух пустыни, насыщенный запахами соли, земли и можжевельника. Ветер развевает мои волосы, теребит плащ, и его вой напоминает мне горестный вопль Князя Тьмы. Мне отчаянно хочется снова увидеть Нэн и Поупа. Матушку. Иззи. Кинана. Всех, кого уже нет.

Но у меня остался близкий человек, который все еще здесь. Пока еще здесь.

Я закрываю глаза, как сделала это несколько недель назад в Сумеречном Лесу, и вспоминаю все, что связывает меня с Дарином. Потом, как и в прошлый раз, произношу его имя – негромко, чтобы точно никто не услышал.

– Дарин?

Проходит несколько минут. А может, и в тот раз я ни с кем не разговаривала? Это был самообман, галлюцинации?

«Лайя?»

– Дарин! – я с трудом заставляю себя не кричать. – Ты меня слышишь?

«Да. – Долгая пауза. – Получается, что я и раньше говорил с тобой. Потом я решил, мне это почудилось».

Голос у Дарина такой, словно он не спал неделю. Но это он, мой брат, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зарыдать от облегчения.

«Откуда мне знать, что со мной говоришь именно ты?»

– Когда тебе было пятнадцать лет, ты влюбился в нашу соседку Сендию и целый месяц рисовал ее портрет. А ведь я предупреждала тебя о том, что она ужасная гордячка. Она вернула твой подарок – сказала, что ты нарисовал ей слишком маленький нос. Ты потом хандрил несколько недель.

«Несколько недель, еще чего. Дня три, не больше».

– Три недели, – стою я на своем и невольно улыбаюсь.

«К счастью, в последнее время мне больше везет с девушками».

– Бе-е. – Я притворяюсь, что меня сейчас вытошнит. – Не хочу ничего знать, Дарин. У тебя ужасный вкус.

«В этот раз все иначе! Она говорит, что вы знакомы. Ее зовут Наваль, она целительница».

Я киваю, хотя понимаю, что он меня не видит.

– Да, я ее знаю. Она слишком хороша для тебя.

«Возможно. У тебя все в порядке? Где ты?»

– Я… у меня все хорошо.

Мне нелегко выговорить эту ложь. У меня никогда не получалось обмануть брата. И когда я разбила горшок драгоценного джема Нэн и попыталась свалить все на бродячего кота. И после смерти родителей и Лиз, когда я уверяла его, что могу уснуть одна. В конце концов, он взял на себя вину за разбитый горшок. И несколько месяцев сидел со мной, пока я не усну, хотя тогда ему было всего семь лет.

«Лайя, – строго говорит он. – Не ври мне».

Его слова становятся последней каплей. Я рассказываю ему все. О том, что я не смогла достучаться до Элиаса и напомнить ему о прошлом. О том, что я оказалась слабой и подчинилась Кхури, и джинн контролировала меня несколько дней. О том, что я потеряла драгоценную косу, хотя уже держала ее в руках. Однако о совершенном мной убийстве я все же умалчиваю. Эта рана еще свежа.

– Я угодила в переплет и понятия не имею, что мне теперь делать, – заканчиваю я, с удивлением замечая на восточном горизонте какое-то лиловое свечение, которое озаряет холмы, каньоны, утесы и массивные каменные обломки скал, торчащие среди равнины.

«Ты выберешься, – убеждает меня Дарин. – Просто нужно сосредоточиться, и выход найдется. Ты в отчаянии, и это неудивительно. Твое бремя слишком велико, чтобы нести его в одиночку. Но где бы я ни был, я всегда с тобой. Ты справишься, ты всегда справлялась. Ты сильная. А сейчас просто посиди. Подумай. Скажи мне, что ты будешь делать дальше».

Я оглядываюсь – жалкая песчинка посреди бескрайней пустыни. Эти камни и песок будут здесь и через тысячи лет, а моя жизнь – краткое мгновение, что промелькнет так быстро. Эта мысль сокрушает меня, дыхание перехватывает. Я поднимаю голову и смотрю на звезды в надежде на то, что это зрелище придаст мне сил. За последние полтора года моя жизнь так изменилась, и только звезды всегда светили мне с небес.

Это неправда, говорю я себе. Еще у меня есть сердце. И сила воли. Не так уж много, но все это время они вели меня.

– По дну оврага протекает небольшой ручей, – рассказываю я Дарину. – Это такая редкость в здешних местах, что, скорее всего, рядом находится селение или, по крайней мере, дорога. Я пойду вдоль ручья. А потом отыщу Маму Рилу и Афию.

«Отлично. Не спеши, сестренка, не все сразу, шаг за шагом. Как всегда. Береги себя».

Больше я не слышу его голоса. Я снова одна. Но уже не чувствую себя такой одинокой. К восходу я действительно добираюсь до поселения Кочевников, расположенного примерно в миле от оврага. В обмен на новости об Аише я получаю мешок, флягу для воды и немного еды.

Жители рассказывают мне, что в нескольких милях от деревни – застава Меченосцев. Глухой ночью, сделавшись невидимой и прихватив мешок груш, я пробираюсь в конюшни. Я высматриваю подходящую лошадь. Она стоит смирно, пока я обвязываю тряпками ей копыта и седлаю. Но когда я пытаюсь надеть на нее уздечку, лошадь клацает зубами, и я едва не лишаюсь пальцев. Мне приходится скормить ей четыре груши, и только после этого она соглашается выйти из конюшни.

Следующие две недели я продвигаюсь по направлению к Аишу в надежде найти племена, которым удалось спастись. Две недели я по крупицам собираю сведения о местонахождении Князя Тьмы. Две недели я позволяю себе не больше глотка воды в день, вымениваю краденых лошадей на продукты и стараюсь не попадаться дозорам Меченосцев, каким-то чудом ускользая от них.

Две недели я размышляю о том, как, черт побери, мне снова отнять у джинна его косу.

И через две недели я попадаю в ужасную грозу – она давно громыхала за горизонтом, и, наконец, небеса разверзлись прямо надо мной. Конечно, в этот момент я нахожусь не на постоялом дворе и даже не в амбаре – я пешком пробираюсь по дну узкого каньона с отвесными стенами. Ветер свистит среди камней, дождь льет, как из ведра, и вскоре я уже стучу зубами, и одежда моя промокла насквозь.

Когда я, сделавшись невидимой, шныряла по очередной деревне, то узнала, что большая группа беженцев из Аиша остановилась у заброшенной сторожевой башни в нескольких часах ходьбы к югу от этого каньона. Сотни семей, десятки кибиток. Деревенские говорили, что среди них – караваны племен Саиф и Нур.

Если эти слухи правдивы, на стоянке я найду Афию и Маму. Так что ливень сейчас совершенно некстати – пока я доберусь до башни, Кочевники могут отправиться дальше.

Вода стекает по склонам каньона, хлюпает под ногами. Мне становится не по себе. Когда мы жили в Серре, Поуп не раз предупреждал, чтобы во время сезона дождей мы не спускались в ущелья. «Вас унесет потоком, – говорил он. – Ливневые паводки стремительны, как молнии, но намного опаснее».

Я ускоряю шаг. Вместе с Мамой и Афией мы обдумаем план действий. Керис, конечно, не оставит Кочевников в покое. Захватив косу Князя Тьмы, мы сможем расправиться с ее огненными союзниками. Это остановит ее.

При мысли о том, что мне снова придется убить джинна, я испытываю странную смесь радостного предвкушения и отвращения. В сотый раз я вспоминаю смерть Кхури. Я вижу, как изогнулось ее тело, когда она падала. Я слышу крик Князя Тьмы, полный безграничного страдания.

Но иначе Кхури убила бы меня. Она и ее народ – мои враги. Ее смерть не должна меня волновать.

Но я все время думаю о ней.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы сожалеть о гибели такого древнего существа, Лайя из Серры. – Подняв голову, я вижу слабое золотое свечение Рехмат, которое отражается в луже у меня под ногами. – Особенно если оно погибло от твоей руки.

– Если твоя цель – уничтожить джиннов. – Я повышаю голос, чтобы существо услышало меня сквозь шум дождя, – почему тебя так печалит смерть одного из них?

– Жизнь священна, Лайя из Серры, – отвечает Рехмат голосом низким, как раскаты грома. – Даже жизнь джинна. Чаще всего войны начинаются потому, что живущие забывают об этом. Неужели ты считаешь, что Кхури никто не любил?

Дождь больше напоминает водопад, и глупо было думать, что капюшон что-то изменит. Голова все равно мокрая, вода заливает глаза, и я почти ничего не вижу, несмотря на то, что все время смахиваю ее с лица. Через несколько часов стемнеет. Мне необходимо выбраться из этого проклятого ущелья и найти сухое место для ночевки. Или хотя бы какой-нибудь камень, за которым можно укрыться от пронизывающего ветра.

– Я не хотела убивать ее, – оправдываюсь я. – Это была самозащита, инстинкт…

– Но ты все-таки ее убила. Такова война. Однако ты не должна забывать лица убитых врагов. Кроме того, ты не можешь не видеть, что убийства наносят ущерб твоей душе.

– До того, как все кончится, погибнет много джиннов. Если я буду оплакивать каждого, то просто сойду с ума.

– Возможно, – соглашается Рехмат. – Зато ты останешься человеком. Мне кажется, ради этого стоит пожертвовать многим, даже рассудком.

– Я бы предпочла с твоей помощью найти оружие, которое позволит прекратить эту войну.

– Коса тебе не поможет, если ты не узнаешь, как ей пользоваться.

– Я знаю одно: мне нужна история жизни Князя Тьмы, – заявляю я. – И я намерена узнать эту историю. Но без этого оружия от нее не будет толку.

Каньон затопило, я бреду по колено в воде, и уровень потока быстро поднимается. Я пытаюсь ускорить шаг.

– Я его не боюсь, Рехмат.

– Что тебе известно о Князе Тьмы, Лайя?

– Он осторожен. Вспыльчив. Способен на великую любовь, но полон ненависти. Он потратил тысячу лет на то, чтобы освободить своих братьев и сестер.

– А о чем он думает?

– Что за вопросы, Рехмат, во имя всего святого? Откуда мне знать, что творится в его извращенных мозгах?

– Ты влюбилась в него, ведь так? А он – в тебя. – В какой-то момент в голосе золотого существа звучат новые интонации. «Наверное, мне послышалось», думаю я. – Ты должна была что-то о нем узнать.

– Он… он много страдал, – бормочу я. – Он лишился семьи. Всех, кого любил. И… – Оглушительные раскаты грома не дают мне договорить, и я замолкаю, пережидая. – Он очень дальновиден и терпелив. Как только он узнал, что я владею частицей Звезды, у него появился план. Если события нарушают его планы, он быстро перестраивается.

– Значит, ты, Лайя из Серры, считаешь, что Князь Тьмы, Безымянный Король, позволит тебе забрать у него косу, зная, что ты стремишься ее заполучить?

– Вы раньше встречались?! – Мне приходится кричать, чтобы меня услышали. Похоже, я оказалась в самом эпицентре грозы. – До того, как он стал Князем Тьмы?

– Мое прошлое не имеет значения.

– А мне кажется, имеет, – настаиваю я. – Ты хочешь, чтобы я тебе доверилась. Но как я могу доверять тебе, если ты не желаешь о себе рассказывать?

Порыв ветра проносится по каньону, и его шум напоминает мне крик боли. Или смех. Мне становится очень холодно, и вовсе не из-за мокрой одежды. В последний раз я видела такую дьявольской силы бурю в пустыне, к востоку от Серры, когда пыталась дотащить отравленного Элиаса до Разбойничьего Привала. Это Князь Тьмы наслал ее на нас. Как и песчаную бурю, во время которой мы едва не разлучились с Элиасом.

– Рехмат, – начинаю я. – Эта гроза…

– Это он. – Существо, кажется, тоже понимает это только сейчас. – Он знает, что ты здесь, Лайя из Серры. Он хочет уничтожить тебя. Карабкайся вверх, дитя.

– Вверх?

Стенки каньона слишком крутые, я не вижу выступов, за которые можно было бы зацепиться. Золотой свет вспыхивает ярче, и я чувствую, как дрожит земля под ногами.

– Каньон затопило! Лайя, лезь!

Рехмат перемещается вперед – туда, где посреди ущелья торчит довольно высокий камень. Я пытаюсь двигаться быстрее, но мешает вода. В небе звучит оглушительный стон. Что-то мощное бурлит за моей спиной. Паводок.

Я продолжаю брести по колено в воде, и за считаные секунды вода поднимается мне до пояса.

– Быстрее, Лайя! – рычит Рехмат.

Я доползаю до камня, торчащего из воды, но не могу за него ухватиться – руки скользят. Поток ревет так оглушительно, что я не слышу собственных мыслей, и меня вот-вот накроет волной.

– Помоги мне! – кричу я.

– Я смогу помочь тебе, только если проникну в твое сознание. – Рехмат маячит рядом, мечется из стороны в сторону. – Но вместе мы слишком могущественны, Лайя. А Князь Тьмы слишком близко. Если я позволю тебе воспользоваться моей магией, он почувствует это и найдет нас!

– К дьяволу Князя Тьмы! – Я подпрыгиваю, цепляюсь за камень. – Этот огненный ублюдок должен знать, что я не намерена безропотно сдаться и умереть! Рехмат, он должен знать, что я буду бороться! Но я не смогу бороться, если ты не поможешь мне!

Волна захлестывает меня, увлекает прочь от спасительного камня.

– Помоги мне, или я утону! – из последних сил кричу я. – Помоги, Рехмат!

Существо устремляется ко мне, и на мгновение я чувствую его присутствие в своей голове.

Слишком поздно. Прежде чем я успеваю воспользоваться магией золотого существа, прежде чем я даже успеваю осознать, что мы стали одним целым, я с головой ухожу под воду.

31: Ловец Душ

На первый взгляд Город Джиннов выглядит как прежде. Ветер гонит по пустынным улицам пыль и сухие листья. На небе клубятся темные тучи, обещая грозу. Над опустевшими домами висит тишина, тяжелая, как двери склепа.

Вдалеке тускло поблескивает Сумеречная река, которая сейчас течет медленнее обычного, забитая гнилыми корягами, ветками и чем-то еще. Расставшись с Лайей и вернувшись в Лес, я обнаружил на ее берегах еще несколько мертвых деревьев. За последние две недели болезнь распространилась дальше.

Я не хотел сюда приходить – почти две недели я находил причины, чтобы оставаться на Землях Ожидания. Но Маут отказывается со мной говорить. Призраки не приходят. Все это как-то связано с Князем Тьмы. Возможно, здесь, в его прежнем доме, мне удастся что-нибудь выяснить.

Войдя в город, я сразу чувствую неладное. Он изменился. Он уже не кажется мертвым. Я прячусь в тени и внезапно замечаю движение: ветер развевает занавеску в окне. Я вглядываюсь внимательнее, но занавеска больше не шевелится. Впереди мелькает край плаща, и доносятся приглушенные голоса. Я иду на звук и оказываюсь в тупике. В нос ударяют ароматы гвоздики, кориандра и яблок, но в следующий миг запах исчезает.

Я словно гоняюсь за воспоминаниями, а не за живыми существами.

Еще несколько минут назад ураган раскачивал деревья Земель Ожидания, но здесь, над городом, могучий ветер сменился легким бризом. Я даже слышу нечто вроде нежной, чарующей музыки, и она заглушает мои шаги.

Магия Маута не всесильна, она не позволяет мне стать невидимым, поэтому мне приходится вспомнить, чему нас учили в Блэклифе. Я стараюсь держаться в тени и медленно продвигаюсь к центру города. И там, на застроенной высокими зданиями улице, я снова слышу голоса, но на этот раз достаточно громкие. Голоса доносятся из-за высоких ворот, за которыми, судя по всему, находится внутренний двор. Подойти ближе возможности нет – меня обязательно заметят. Я поднимаю голову. У всех домов двускатные крыши, гладкие, как стекло. Забравшись туда, я сломаю себе шею.

Пропади все пропадом. Будь прокляты эти джинны, могли бы насадить здесь кустов или деревьев. Я осторожно крадусь к арке, молясь о том, чтобы никому не вздумалось сейчас выйти на улицу.

Постепенно я начинаю различать отдельные голоса, но сначала не понимаю, о чем идет речь. Потом до меня доходит: они разговаривают на древнем рейском – на языке джиннов.

К счастью, центурион, который вел в Блэклифе занятия по риторике, заставил нас изучать этот язык, потому что от него произошли садейский и старорейский, язык Книжников. И сейчас я благодарю судьбу за то, что придурок обожал все это старье. Сосредоточившись, я разбираю обрывки разговора:

– …не можешь идти на войну, тебе необходимо сначала полностью выздороветь. Нет ничего почетного в том, чтобы погибнуть по собственной глупости…

– …принесите горячей воды и листьев дерева ним, быстрее…

– …скоро прибудет. Он сражается, чтобы навсегда избавить нас от этих поганых Книжников.

Голоса становятся тише. Итак, я наткнулся на госпиталь или это нечто вроде полевого лазарета. Но для кого? Неужели джинны болеют? За время, проведенное в обществе Шэвы, я ни разу не замечал, чтобы она хотя бы чихнула.

Я делаю еще шаг к воротам, и в этот момент прямо с неба на мостовую шлепаются две фигуры. Они приземляются всего в нескольких шагах от меня.

Одна из них – это Амбер, сейчас она в форме тени с неизменной глефой в руке. Второй – Талис, смуглый темноглазый джинн, который всюду сопровождает ее.

Амбер неловко приземляется – ее тело, полыхнув, снова гаснет, и с него сыплется пепел. Я удивлен. Две недели назад она чуть не прикончила меня, а сейчас выглядит беспомощной.

– Сурфрааз!

На крик Талиса из ворот лазарета выскакивает еще один джинн с невероятно бледной кожей, острым подбородком и черными волосами.

– Я же тебе говорил: не позволяй ей сражаться! – восклицает Сурфрааз. – А теперь посмотри на нее…

– Сам попробуй запретить что-нибудь Амбер, – ворчит Талис, который и сам с трудом стоит на ногах. Вдвоем с Сурфаазом они волокут Амбер обратно. – Она угасла слишком быстро, – объясняет Талис. – На этот раз нужно, чтобы она не приходила в сознание пару дней, иначе…

Они уходят, и больше я ничего не слышу. Любопытство побуждает меня подойти еще ближе, но так рисковать нельзя. Поэтому, прижимаясь к стене, я возвращаюсь той же дорогой. Город огромен, и если в нем есть одна больница, найдется и другая.

– Кто ты такой?

Голос доносится от двери дома, мимо которого я только что прошел. Женщина-джинн с интересом, без обычной враждебности, разглядывает меня. Она наклоняет голову набок, водопад рыжих волос струится по ее плечам.

– От тебя странно пахнет. – Она принюхивается, но не смотрит мне прямо в глаза, и только сейчас я понимаю, что она или слепая, или совсем плохо видит. – Да, очень странно…

Я делаю шаг назад, но она молниеносно хватает меня за запястье, и злобное шипение вырывается из ее горла.

– Человек! – пронзительно кричит она. – Чужак!

Я выдергиваю руку и ухожу с ветром. Разумеется, это не помогает мне оторваться от джиннов – меньше чем через минуту враги настигают меня, их пальцы тянутся ко мне, царапая плечи и спину. «Узурпатор!» – кричат они, и вместо шести голосов я слышу десятки, сотни, повторяющие одно и то же слово. Эхо разносится среди домов, и мне кажется, что сам Город Джиннов преследует меня.

Один вцепляется в мою руку, и языки огня лижут кожу. Магия Маута не успевает вовремя защитить меня. Рука взрывается дикой болью, и я падаю за землю у границы Города Джиннов. Вокруг простирается плоская открытая равнина, вдалеке невысокий холм. На его вершине – роща-тюрьма. До нее добрая четверть мили, но я надеюсь, что туда джинны за мной не сунутся. Они ненавидят эту рощу.

Однако, поднявшись на ноги, я обнаруживаю, что преследователи мои ушли.

Кроме одного.

Талис небрежно держит кинжал из серрийской стали. Сталь не причиняет ему вреда, и он знает, как обращаться с клинком. Он с любопытством наблюдает за мной – так смотрят на бродячую собаку, которая вряд ли набросится.

Я обращаюсь к магии Маута, чтобы создать себе «щит», но магия откликается как-то вяло, словно не может решить, «просыпаться» ей или нет. Джинн приближается, и я отступаю. Я его не боюсь, но я не идиот. Меня можно ранить. Я могу истечь кровью, умереть. И Талису об этом прекрасно известно.

– Магия нашего отца слабеет. – Талис обходит меня, оценивая мою силу. – Маут занят битвой с Мехерьей, и я боюсь, что проиграет Маут.

– Маут – это Смерть. Для живущих смерть – единственное, в чем можно быть уверенным на этой земле. Смерть нельзя победить.

– Ты ошибаешься, – возражает Талис. – Существует много вещей более могущественных, чем смерть. Твой народ постоянно говорит о них в своих песнях, балладах и стихах.

– Любовь, – отвечаю я. – Надежда. Память.

– Горе. Отчаяние. Гнев. – Талис еще некоторое время изучает меня, потом отбрасывает клинок. – Не бойся, Ловец Душ. Я избавился от своих братьев с помощью магии. Сейчас джинны ищут тебя на другом конце города.

– Что тебе нужно? Вряд ли ты отправил их на поиски фальшивого Ловца Душ только из расположения ко мне.

– Поговорить с тобой, – отвечает джинн. – Откровенно и без ненависти.

Я молчу, и он разводит руками.

– Если бы я хотел причинить тебе вред, я сделал бы это в городе, где ты подслушивал наш разговор. За оградой находились дюжины джиннов, и все они с радостью увидели бы, как ты умираешь.

– Дюжины джиннов, которые почти лишились своей магии, ведь так?

Талис застывает. Интересно.

– Что ты делал в Шер Джиннаат, Ловец Душ? – спрашивает он.

Шер Джиннаат. На их языке это означает «Город Джиннов».

– Князь Тьмы крадет души умерших для того, чтобы вернуть джиннами магические способности? – в лоб спрашиваю я, надеясь застать Талиса врасплох.

Однако в его взгляде сквозит недоумение, скорее он удивлен. Возможно, я не попал в цель, но мои слова задели его за живое.

– Ты ответишь на мои вопросы, – предлагаю я, – а я отвечу на твои. Откровенный разговор, как ты и хотел.

– Вот как: человек готов заключить сделку с существом из мира духов, как в историях ваших кеханни. – Талис смеется. И его смех звучит не угрожающе, а добродушно и немного грустно. – Очень хорошо, Ловец Душ. Вопрос на вопрос. Ты отвечаешь первым. Зачем ты пришел сюда?

В Блэклифе нас тренировали, как вести себя на допросе, и я слышу голос Коменданта: «В случае необходимости отвечать максимально коротко, в то же время создавая у противника иллюзию сотрудничества».

– Разведка, – говорю я.

– И что же ты узнал, Бану аль-Маут? – продолжает джинн. – Что мы не так сильны, как ты боялся? Что твоим драгоценным смертным ничто не угрожает?

– Отвечая на твой второй и третий вопрос, – говорю я, чтобы он не подумал, будто я не считаю, – я узнал, что война дается вам нелегко, но вы все же представляете угрозу. Что касается четвертого вопроса, люди не являются для меня чем-то ценным. Больше нет. Для меня важны только Земли Ожидания и призраки.

– Ложь. – Джинн жестом приглашает меня следовать за ним к утесу. – А как же Лайя из Серры?

Пятый вопрос. Отвечая на первые четыре, я не выдал никакой полезной информации. Пока все слишком просто. Либо он откажется от своего слова и не станет отвечать мне, либо здесь кроется какой-то подвох.

– Есть имена, которые можно прочесть на небе среди звезд, – продолжает Талис. – Мелодия основная и еще одна, которая вторит ей, гармония, которая чувствуется в биении двух сердец. Я слышу такую гармонию в ваших именах: Лайя – Элиас. – Он произносит их в одно слово, будто пропевая их. – Ты не хочешь это принять, но напрасно. Судьба рано или поздно снова сведет вас, на радость или на беду.

– Элиасом меня звали раньше, теперь у меня другое имя. Лайя – это мое прошлое, – говорю я. – Мое настоящее и будущее – Земли Ожидания.

– Нет, Ловец Душ, – усмехается Талис. – Твое прошлое – это война. Война – твое настоящее и будущее. Пророки знали об этом, они почувствовали это, когда ты был еще ребенком. Иначе зачем им было забирать тебя в Блэклиф?

Я невольно вспоминаю свой ночной кошмар: я веду армию, в руках у меня окровавленные мечи, а небо закрыла ненасытная зубастая пасть.

Талис замедляет шаг, оборачивается, пристально смотрит на меня.

– Что ты увидел тогда? Что сказал Пророк перед смертью?

В его голосе звучит скрытое нетерпение, но я не показываю вида, что разгадал его план. Итак, теперь понятно, к чему были все эти вопросы. С самого начала его интересовало лишь одно: пророчество Каина.

Но Каин заклинал меня сохранить его слова в секрете от джиннов. «Если Князь Тьмы услышит то, что я должен сказать, этому миру наступит конец». Пророк любил говорить загадками и манипулировать людьми, но он никогда не лгал. В крайнем случае, утаивал правду. Если он боялся, значит, для этого имелась веская причина.

– Ты задал достаточно вопросов. Теперь моя очередь, – объявляю я тоном, не терпящим возражений. Талис сердито смотрит на меня, но, сжав зубы, кивает.

– Зачем Князь Тьмы похищает призраков, которые должны отправиться на Земли Ожидания?

Талис довольно долго молчит, и я уже не уверен, что он все-таки ответит.

– Месть, – наконец выдавливает он.

Я вспоминаю собственный ответ. «Разведка». Чем больше вопросов я ему задам, тем выше вероятность того, что он потом спросит насчет предсказания Каина.

«Думай, Ловец Душ. Думай». Князь Тьмы использует призраков не для того, чтобы усиливать собственную магию, а для мести. Но за что он мстит? Я снова вспоминаю видения и задаю Талису следующий вопрос:

– Какое отношение имеет похищение призраков к смерчу, который я видел в кошмарах?

Талис резко поворачивает ко мне голову – на этот раз он не в состоянии скрыть потрясение.

– В каких кошмарах?

Я не отвечаю, он недовольно хмурится и отводит взгляд.

– Он хочет создать нечто вроде двери между вашим миром и измерением, в котором существует Маут. Он планирует вернуть в мир все страдание, от которого Ловец Душ освобождает призраки умерших.

«И хотя Море Страдания бушует, вечно беспокойное, Маут сдерживает его. Воистину он наш оплот против его голода». Я слышал эти слова от Аубарит. Очевидно, Князь Тьмы намерен уничтожить «оплот». Но зачем? Этого я пока не могу понять.

– Страдание – это состояние души, чувство, – замечаю я. – Само по себе оно ничего не может.

Талис пожимает плечами.

– Это звучит как вопрос.

«Чтоб ты провалился».

– Каким образом Князь Тьмы собирается превратить страдание в оружие?

– Страдание – это монстр, который только и ждет, чтобы его выпустили из клетки. Для того, чтобы убедиться в разрушительной силе страдания, тебе достаточно вспомнить собственную мать.

– Что это означает, во имя дьявола? – Только после того, как неосторожные слова срываются у меня с языка, я понимаю, что «потратил» еще один вопрос.

– Страдания Керис Витурии глубоки, Ловец Душ. Мои сородичи ошибочно считают, что она всего лишь смертная на службе у Мехерьи, послушное орудие для воплощения его планов. Но именно из-за ее страданий он видит в ней себя самого. И женщина так же видит в нем собственное отражение. Страдание – это чаша, из которой пьют они оба. Это язык, на котором они говорят. Это оружие, которым они сокрушают врагов.

«Мать присматривает за всеми». Выходит, Керис является ключевой частью плана Князя Тьмы, а я до сих пор не понимал этого. Остальная часть пророчества – бессмыслица, но эта строчка наверняка относится именно к ней.

Слово «присматривает» звучит достаточно безобидно, но когда речь идет о Керис, о «безобидном» можно забыть. Скорее всего, имеется в виду то, что она отправила своих шпионов следить за Кровавым Сорокопутом и Лайей.

И за мной.

Я смотрю на Талиса с подозрением. Эта маленькая игра продолжается достаточно долго. Пора заканчивать.

– Зачем Князь Тьмы хочет вернуть в этот мир страдание?

– Для того, чтобы одним ударом покончить со своими врагами, – негромко отвечает Талис. – Чтобы духи могли жить в мире.

Проклятье. Он хочет уничтожить всех Книжников. Для этого он воспользуется той самой кровожадной зубастой пастью.

– Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что твой удел – война? Я прекрасно помню клятву Ловца Душ. «Освещать путь слабым, павшим, забытым во тьме, которая следует за смертью». Сейчас некому осветить им путь, Элиас. Некому защищать призраков. Конечно, если ты не подхватишь этот факел.

– Я не вернусь к той жизни.

Я уже достаточно воевал. Причинил достаточно боли. Я тоскую о жизни в мире людей, но единственное, чего мне не хотелось бы вернуть – это война.

– А кроме того, если я буду сражаться на стороне Кочевников и Книжников, мне придется убивать Меченосцев. В любом случае Князь Тьмы останется в выигрыше. Я не буду этого делать.

Мы дошли до подножия утеса, и здесь Талис останавливается.

– Вот почему это должен быть ты, и никто иной, – говорит он. – Только тот, кто испил горькую чашу войны, достоин стать военачальником и вести солдат на смерть. Потому что он знает цену поражения и победы. А теперь моя очередь задать тебе вопрос.

– Никаких вопросов, – решительно говорю я. – Потому что мои вопросы закончились. Мы в расчете. Я не скажу тебе, что произнес Пророк перед смертью, можешь не спрашивать.

– Ах, вот как. – Талис всматривается в мое лицо, и мне кажется, будто он видит меня насквозь. – В этих словах заключен ответ, который мне нужно было услышать. Ты пойдешь на войну, Ловец Душ?

– Не знаю. Но, поскольку ты задал еще вопрос, мне тоже пришел в голову один. Зачем ты оставил мне жизнь? Ты не узнал из нашего разговора ничего полезного для себя.

Талис поднимает голову, смотрит на край обрыва, на почерневшие корни деревьев, торчащие из земли.

– Я люблю Мехерью, – отвечает он. – Он наш король, наш спаситель. Он ведет, и мы следуем за ним. Если бы не он, я до сих пор сидел бы в этой треклятой роще, а Пророки пили бы мою силу, как пиявки сосут кровь. – Это воспоминание заставляет его содрогнуться. – Но я боюсь за Мехерью. И за свой народ. Я боюсь того, что́ он собирается вызвать в этот мир. Страдание нельзя укротить, подчинить себе, Ловец Душ. Это дикое, голодное существо. Возможно, Маут не зря стережет Море Страдания.

Ветер гонит по небу облака, и на несколько секунд проглядывает солнце. Талис подставляет лицо его скупым лучам.

– Когда-то мы были детьми солнца, – говорит он. – Но это было очень давно.

У меня снова возникает странное ощущение, что я где-то видел это лицо, впалые щеки, острый подбородок.

– Я тебя знаю. – И в этот момент я вспоминаю. – Я видел тебя рядом с Шэвой, там, во дворце в вашем городе… Я видел тебя в тех картинах. Ты был другим телохранителем Князя Тьмы и его семьи.

Талис склоняет голову.

– Много лет Шэва была моим другом, – признается он. – Я до сих пор скорблю о ней. Должно быть, в тебе есть что-то хорошее, раз она решила назвать Ловцом Душ тебя.

Когда он уходит, я возвращаюсь на свою поляну. Желтая трава исчезла под слоем свежевыпавшего снега. Огород Шэвы тоже укрыт белым одеялом. В комнате темно, хотя я, как обычно, оставил в очаге тлеющие угли.

В Лесу совершенно тихо, но от этой тишины мне становится не по себе: именно здесь призраки должны были находить утешение, а теперь они этого лишены. Потому что Князь Тьмы забирает их себе.

Войдя в дом, я не зажигаю лампу. Я останавливаюсь перед очагом и смотрю на свои покрывающиеся пылью мечи. Они прекрасны, но я думаю о том, для чего они предназначены, и меня коробит от этой красоты.

Я думаю о Пророке, об этом отвратительном, лживом, злобном существе. Не только о его предсказании, которое не имеет смысла, но о последних двух словах, которые он произнес перед смертью. От звука этих слов мое сердце забилось чаще, в душе проснулась жажда битвы. Но клятва, данная Мауту, грохочет в моем сознании.

«Править Землями Ожидания – значит освещать путь слабым, павшим, забытым во тьме, тем, кто следует за смертью. Ты будешь привязан ко мне, пока другой, достойный этой участи, не освободит тебя. Уйдешь отсюда и нарушишь свой долг – я накажу тебя. Принимаешь ли ты это?»

«Принимаю».

Никто не освободил меня. Я все еще связан клятвой. Но я не знаю, какова участь призраков, которых успел похитить Князь Тьмы. Неважно, хочу ли я сражаться с его армией или нет – я не могу позволить ему забирать души, больше не могу.

Я тянусь к мечам осторожно, словно о них можно обжечься. Но рукояти удобно ложатся в мои ладони – можно подумать, все это время мечи ждали меня.

Я выхожу из дома и иду по ветру на юг, в земли Кочевников, навстречу Князю Тьмы и войне.

32: Кровавый Сорокопут

Со стороны Серебряных Холмов Антиум не виден – его скрывает густой вечерний туман, который наплывает на город с Невеннского хребта. Время от времени в молочной дымке можно различить башни и крепостные стены города призраков.

«Нет, это город живых – Меченосцев и Книжников, они ждут, чтобы ты повела их в бой».

Раньше, когда я здесь жила, любила такие вечера. День подходил к концу, а ним и мои дела, Маркус удалялся в свои покои, и я отправлялась гулять по городу. Иногда я останавливалась у ларька одной Кочевницы, которая торговала сладким розовым чаем с ароматом миндаля и фисташек. Мариам Ара-Адиех покинула Антиум задолго до прихода карконов. Где-то она сейчас.

– Погода как раз для битвы. – Спиро Телуман опускается на землю рядом со мной. Из-за плеча выглядывает рукоять его клинка. Его невероятное мастерство и долгое отсутствие окутали кузнеца аурой тайны. Люди из моего отряда, в том числе Отец Меттиас, наблюдают за ним с благоговением и опаской.

Пальцы мерзнут даже в перчатках. За моей спиной в заснеженном овраге ждут пятьсот воинов. Они зябко кутаются в плащи, выдыхая белые облачка пара.

– В такую погоду меч может треснуть от холода, Телуман, – отвечаю я. – Мне это не нравится.

– Эти мечи выкованы из серрийской стали, – откликается кузнец. Его татуировки скрыты под темными, облегающими доспехами. В полутьме он почти невидим. – Они не треснут. Как тебе броня?

– Непривычно.

Доспехи сидят плотно, как перчатка, непривычный шлем мешает мне видеть. А еще они легкие, словно на мне только форма. Но очень прочные – мы с Харпером проверяли их несколько часов, прежде чем надеть.

И тем не менее, мои Меченосцы от новых доспехов отказались. «Колдовство», – твердили они. Телуман начал было спорить, но я решила не заставлять людей. Не стоит отдавать такой приказ, который могут не выполнить. Только Меттиас надел новую броню.

– Сорокопут. – Справа от меня возникает Харпер. И сердце начинает предательски бухать в груди. За эти несколько недель он впервые обратился ко мне. – Что-то не так. На стенах мало часовых. Улицы пусты, площади пусты. Мне это не нравится.

Только этого не хватало. Жители Антиума ждут помощи. Они ждут оружие и подкрепление, которое поможет им изгнать карконов из города.

– Где Муса, черт бы его побрал?

– Я здесь. – Книжник, тоже одетый в броню Телумана, возникает из мрака, как дух. – Феи говорят, что карконы собрались у большого окровавленного камня поблизости от императорского дворца. Они превратили его в алтарь. Они воют, беснуются, убивают местных и тому подобное. Туда ведут новых пленников. В основном Меченосцев, нескольких Книжников.

Должно быть, речь идет о скале Кардиум.

– Женщины? – Я сжимаю эфесы клинков. – Дети?

Муса качает головой.

– Мужчины. Мальчики. Пленные солдаты. Те, кто не захотел или не мог сражаться. Их тысячи.

– Наши шпионы сообщали, что все мужчины убиты…

– Насколько мне известно, в Антиуме имеется вместительная подземная тюрьма, – говорит Муса. Я молчу, и он кивает. – Значит, их не убили. Их спрятали. Приберегли для… черт знает, что они там затевают.

– Души стекаются к Ловцу Душ, – напоминает Телуман. – Карконы не смогут снова призвать их в качестве подкрепления.

– Сейчас Ловец Душ находится в сотнях миль от Земель Ожидания, – сообщает Муса.

– Какого дьявола! Зачем он ушел оттуда…

– Понятия не имею, Сорокопут, – пожимает плечами Муса. – Фея доставила мне информацию только вчера. У меня не было возможности отправить ее обратно за подробностями. – Он смотрит на меня с укоризной. – Я был немного занят.

– Мы еще можем отступить, – предлагает Харпер. – Отправим сообщение Квину и Дексу, подождем более благоприятного момента.

– Собирай людей, – приказываю я.

Более благоприятного момента не будет. Я потеряла Антиум. Я позволила карконам взять город. А Керис воспользовалась моим поражением для того, чтобы отнять Империю у моего племянника. Я обязана вернуть ему трон. Я обязана освободить город и людей, которые сейчас мучаются за его стенами.

Когда солдаты подходят, я поднимаю руку, призывая к тишине. Люди – и даже анканские саперы, которые молча стоят в стороне – выжидающе смотрят на меня.

– Карконы уверены, – начинаю я, – что сегодня ночью они одолеют нас.

Люди вполголоса бранятся и плюются – они ненавидят захватчиков так же, как я.

– Они считают, что могут устроить в нашем городе кровавую бойню. Они уверены, что зверская расправа испугает нас. Но мы – Меченосцы. Мы ничего не боимся. Почти все вы участвовали в обороне Антиума. Вы видели, на что они способны. Вы знаете, что они творили в нашем городе потом. И поэтому я говорю вам сейчас: что бы ни происходило за этими стенами, какие бы ужасы нам ни придется увидеть, обратного пути нет. Мы победим или погибнем. Мы вернем себе столицу и освободим ее жителей, или Империя падет. Сейчас. Сегодня. – Я прижимаю к груди руку, стиснутую в кулак. – Верность до конца.

Солдаты не кричат, потому что этой ночью наше главное оружие – это скрытность. Следуя моему примеру, они молча бьют себя кулаками в грудь.

Оставив лошадей под присмотром небольшого отряда, мы спускаемся с холмов на равнину, к городу. Мороз пробирает до костей, ресницы покрываются инеем. Но мы переходим на бег, и я больше не чувствую холода. Когда мы снимаем карконских часовых, щеки мои горят, и я чувствую покалывание в оттаявших пальцах.

Мы направляемся к северной стене, к которой подступает глухой лес. Здесь, погребенная под горами мусора и кучей камней, находится потайная дверь.

Когда солдаты разгребают мусорные кучи, анканский сапер по имени Г’рас закладывает заряды. Четверо его соотечественников уходят делать другие закладки, и каждого сопровождает Маска. Квин Витуриус исчезает в темноте, прихватив еще четверых. Сегодня мы узнаем, на что способны анканцы.

Из темноты появляется Харпер с крюком.

– Часовые, – шепчет он. – Идут сюда по стене.

Через несколько секунд я слышу голоса. С этой стороны стражников мы не ждали. Если верить донесениям моих шпионов, северная стена плохо охраняется.

Откуда-то из города доносится пронзительный, леденящий душу вопль. Мои люди беспокойно переминаются с ноги на ногу. Я забираю у Авитаса крюк и крадусь вдоль стены подальше от часовых, чтобы те не услышали стука.

Я забрасываю крюк на стену, дергаю за веревку, и, убедившись в том, что он прочно зацепился, лезу вверх. Харпер шипит, призывая меня вернуться, но я его не слушаю.

Очутившись на стене, я сразу замечаю двух карконов. Как большинство их соплеменников, они среднего роста и непримечательного телосложения, с длинными сальными волосами и такой же бледной, как у меня, кожей. Толстые меховые шапки мешают им видеть и слышать, и я атакую прежде, чем они успевают меня заметить. Первый издает негромкий сдавленный крик, но в следующую секунду я отрубаю ему голову. Второй вытаскивает оружие, но я рывком отнимаю у варвара меч и вонзаю клинок ему в грудь.

Я подтаскиваю тела к краю стены и сбрасываю наружу – на случай, если другие часовые придут их искать. Потом спускаюсь вниз.

– Это было очень глупо, – цедит Харпер сквозь стиснутые зубы.

– Это было необходимо, – возражаю я. – Все готово или нет?

Г’рас жестом приказывает всем отойти в укрытие и поджигает шнур. Мы ждем, и земля содрогается от мощного взрыва. За первым следуют еще три – это отвлекающий маневр. Остальные заряды с бо́льшей разрушительной силой заложены ближе к центру города. К тому моменту, когда карконы обнаружат, что их обманули, мы давно уйдем отсюда.

– Сорокопут? – раздается чей-то негромкий голос, и стройная смуглая женщина с курчавыми волосами выступает из тучи пыли. Это та самая Нира, которая помогла нам с Фарисом скрыться от карконов.

Заметив у нее на поясе оружие, я в три шага оказываюсь рядом и приставляю кинжал к ее горлу.

– Верность до конца, – уверенно произносит она условленную фразу.

– Рада снова видеть тебя, Нира. – Я пожимаю ей руку, и женщина улыбается. Эта улыбка подобна проблеску надежды во мраке.

– Быстрее, Сорокопут, – говорит Нира. – Пока не пришли карконы.

Мои люди входят в пролом по двое. Они вооружены до зубов, а кроме того, каждый несет длинный сверток весом пять стоунов[4]. В каждом по двадцать мечей, легких, но прочных. Свертки тщательно упакованы и надежно прикреплены к спинам ремнями. Десять тысяч мечей для нашего народа, все, что мы смогли найти в Дельфиниуме и среди развалин тюрьмы Кауф. Все, что мы смогли унести.

– Пошли! – вполголоса обращаюсь я к воинам. – Быстрее!

Пока я наблюдаю за ними, подходит Муса.

– Карконы приближаются, – сообщает он. – У нас в лучшем случае несколько минут. А Квин застрял в туннелях. Фея говорит, что коридоры, по которым ты шла, завалены. Обрушился потолок.

Туннели были в полном порядке всего две недели назад. Как любит повторять Квин, только дураки верят в совпадения.

– Это карконы постарались, – раздраженно бросаю я. – Передай Квину, чтобы он приказал своим саперам расчистить дорогу. Карконы пытаются загнать его в ловушку. Наверняка устроили ему засаду наверху, у выхода из катакомб. Если он не прорвется, все будет бесполезно – он может прямо сейчас поворачивать назад.

Харпер отводит меня в сторону, чтобы солдаты не расслышали его слова.

– Он должен был уже выходить из туннеля. Он не успеет вовремя.

– Ты говоришь о Квине Витуриусе, – возражаю я. – Он успеет.

– Нам нужны его люди, – настаивает Харпер. – Мы не можем захватить город, у нас всего пятьсот человек, а остальные – простые жители и, сколько бы их там ни было, сражаться они не умеют. В городе десятки тысяч карконов. Это невозмож…

– Не говори этого слова. – Я прикладываю палец к его губам, и Харпер замолкает. – В Академии Керис выбивала из нас такие мысли кулаками и плетью. Когда речь идет о судьбе Империи, нет ничего невозможного.

Последние солдаты скрылись в проломе, остались только мы с Харпером.

– Я отвоюю у них город, Харпер, – уверенно говорю я. – Если понадобится, голыми руками. Идем. У меня есть идея.

33: Лайя

Я иду вдоль реки смерти, но я не одна.

– Я тосковал по тебе, любовь моя.

Какая-то тень сопровождает меня. Бледные руки откидывают капюшон, открывая огненно-рыжие волосы и карие глаза – глаза моего первого возлюбленного, которые скрывают столько тайн. Сейчас передо мной не враг, а моя первая любовь.

– Кинан, – шепчу я.

Я чувствую странное жжение и боль во всем теле, я не могу дышать. В следующий миг я оказываюсь в мутной воде, погружаясь все глубже.

Кинан снова заговаривает со мной, и вода исчезает.

– Ты попала в беду, любовь моя. – Он проводит загрубевшим пальцем по моему подбородку. И называя меня любимой, он не лжет. – Ты тонешь.

– Но я ничего такого не чувствую.

– Это потому, что ты сильная.

Он берет мою руку, и мы снова идем вместе. Чей-то встревоженный голос зовет меня по имени. Неизвестное существо живет у меня в сознании. Этот крик заперт в сундуке, а сундук спрятан в шкафу, который находится в комнате, и эта комната так далеко отсюда, что я почти не слышу его.

– Ты всегда была сильной. Ты получила силу от осколка Звезды. Но есть и еще кое-что.

– Тьма, – соглашаюсь я. – Та, которая живет во мне.

– Да, – звучит быстрый ответ. – Расскажи мне о ней. У меня внутри тоже притаилась тьма, и я хотел бы узнать… а вдруг мы с тобой две половины одного целого?

– Две половины…

Я в недоумении поднимаю взгляд на Кинана. Снова становится невозможно дышать, и я вдруг замечаю, что моя одежда промокла насквозь, а руки покрыты кровоточащими ссадинами. Я чувствую во рту соленый привкус и ощупываю голову. Волосы слиплись… кровь! Далекий голос снова зовет меня: «Лайя!»

– Я не могу рассказывать тебе об этом, – бормочу я. – Мне запретили.

– Разумеется. – Кинан говорит таким мягким, ласковым голосом. – В таком случае постараемся не будить ее, эту тьму.

– Я уже ее разбудила, – возражаю я. – В тот день, когда бросила тебе вызов.

Я снова осматриваю себя. Что со мной? Я бесконечно устала, руки и ноги налились свинцом.

– Кинан… мне не хватает воздуха.

– Ты скоро утонешь, любовь моя, – нежно произносит он. – Тебе осталось меньше минуты.

В мозгу теснятся вспышки воспоминаний. Темнота. Грозовые тучи. Ливень. Вокруг вода, грязная пена, ветки, сучья, листья, поток, который увлекает меня за собой. Справа и слева от меня вздымаются стенки каньона. Слоистая горная порода окрашена в алый, белый, оранжевый и желтый цвета, как скалы на картинах Дарина.

Дарина, моего брата, который любит меня по-настоящему, в отличие от…

«Сражайся с ним, Лайя». Снова незнакомый голос. Тихий, далекий, но настойчивый.

– Мне нельзя здесь находиться. – Я выдергиваю у Кинана руку, напоминаю себе о том, что если он меня и любит, то это эгоистическая, извращенная любовь.

– Верно, – соглашается он. – Нельзя.

Он по-прежнему говорит мягко, ласково, но инстинкт заставляет меня отшатнуться. В карих глазах я вижу новое, хищное выражение, какой-то неутолимый, звериный голод. И этот голод надвигается на меня, точно стая волков. Я в ловушке.

– Убирайся! – кричу я. – Я ничего тебе не скажу…

Его тело меняется – то же самое произошло в момент, когда я подарила ему браслет. Только сейчас передо мной не существо, порожденное тенями, а нечто гораздо более опасное, смертоносное. Неукротимый огонь бушует в нем, и каждая вспышка порождает волну ненависти.

– Ты расскажешь мне, что живет в твоей голове, и откуда оно взялось…

– Я лучше умру!

Открыв глаза, я опять оказываюсь в безумном потоке. Бурная река швыряет меня на острые камни, как тряпичную куклу, толстые сучья бьют меня по голове. Я изо всех сил пытаюсь удержаться на поверхности, но снова и снова ухожу под воду, вода заполняет мне рот, нос, и я понимаю, что сейчас умру.

«Нет, – мелькает последняя, отчаянная мысль. – Не так. Только не так».

Я нелепо бью руками и ногами, и внезапно моя голова оказывается над водой.

– Впусти меня, девочка! – рядом появляется Рехмат и тянет ко мне золотые руки. – Я могу спасти тебя, но тебе придется меня впустить.

Я не слышу последних слов, потому что снова тону. Я сопротивляюсь, но, увы, тщетно. Я совсем обессилела, и подводное течение утаскивает меня вниз. Однако мне снова каким-то чудом удается всплыть, и я слышу голос призрачного существа, рассерженный и встревоженный.

– Прекрати бороться с течением! – кричит оно. – Подними ноги!

Я пытаюсь выполнить приказ, но река не отпускает меня – кажется, будто голодный великан тащит меня за щиколотки на дно. Мне приходит в голову сравнение с жадной зубастой воронкой, виденной в кошмарах.

– Впусти меня, Лайя!

Я перестаю сражаться за жизнь, представляю, что в сознании у меня имеется дверь, и широко распахиваю ее. Почти сразу же я опять оказываюсь под водой. Все тело горит. Я непроизвольно делаю вдох, вода попадает в легкие, и я понимаю, что это смерть.

А потом, точно так же, как в день нашего бегства из Адисы, меня заталкивают в угол моего собственного мозга – но на этот раз не деликатно, а весьма бесцеремонно. Мое тело стрелой взлетает к поверхности, с одежды льется вода, мешок с вещами падает в реку. Ветер несет меня над каньоном – оказывается, Рехмат без труда управляет стихиями.

Мне приходит в голову абсурдная мысль: наверное, я умерла, и на самом деле ничего этого нет.

Я слышу чужой голос у себя в голове: «Ты жива». Магия золотого существа проникает в мое тело, и мы становимся единым целым. Мы идем по ветру, точно так же, как я обычно хожу по земле. Неведомая сила выносит меня на край каньона, и, шлепнувшись на землю, я изумленно и одновременно с ужасом смотрю на бурлящую воду.

«Поднимайся, Лайя. Князь Тьмы уже близко…»

Я слышу негромкий глухой стук, а потом чья-то рука хватает меня за горло и сжимает. Князь Тьмы, снова в черном плаще, снова окутанный хищными тенями, сверлит меня ненавидящим взглядом глаз, напоминающих два крошечных солнца.

– Ты… не можешь меня убить… Князь Тьмы…

– Сейчас я не просто Князь Тьмы, я стал гораздо могущественнее, чем прежде, Лайя.

Его голос шумит как бешеный поток внизу, такой же безжалостный, коварный.

И в очередной раз Рехмат заполняет мое сознание. Я смотрю в лицо разгневанному Князю Тьмы, но не боюсь, потому что Рехмат не чувствует страха.

– Ты, – шепчет Князь Тьмы, – ты пряталось там очень долго. Кто ты? Что ты? Говори!

– Я – твои цепи, Мехерья. Я – твоя погибель. – Но Рехмат произносит эти слова не торжествующе, как можно было бы ожидать. Судя по голосу загадочного создания, оно страдает. Я окончательно перестаю понимать, что происходит.

Князь Тьмы разжимает пальцы и, потрясенный, отступает. Я надеюсь, что Рехмат сейчас воспользуется этим и унесет нас прочь. Но оно не делает этого. И не атакует. Мы просто смотрим на короля джиннов. И тут, застигая врасплох, меня накрывают эмоции, ошеломляющие и нежданные, потому что это не мои эмоции, а чувства Рехмат. И я содрогаюсь от отвращения.

Тоска и желание.

Князь Тьмы, судя по всему, пребывает в таком же шоке, как и я.

– Я тебя знаю, – бормочет он. – Я тебя знаю, но…

Рехмат поднимает мою – нашу – руку, но мы не прикасаемся к нему. Пока что.

– Я – твоя погибель, – повторяет Рехмат. – Но я была с тобой на заре твоей жизни, любовь моя, когда ты был королем, одиноким среди собственного народа. Однажды вечером на пустынном морском берегу ты встретил свою королеву.

Я пытаюсь осмыслить услышанное, но это ужасное предательство не укладывается у меня в голове. Это… существо, которое поселилось во мне – джинн? И не просто женщина-джинн, а королева джиннов?

– Рехмат… – произносит Князь Тьмы. В его устах это имя звучит одновременно как молитва и как проклятие. – Ты же умерла. Ты погибла в битве у Сумеречного моря…

«Что происходит, черт побери?!» – кричу я, обращаясь к существу.

Но оно – то есть она – не обращает на меня внимания. Когда золотая женщина снова говорит, я слышу привычные властные нотки. Видимо, Рехмат, наконец, вспомнила, зачем она здесь.

– Как видишь, я не умерла, – отвечает она. – Я предвидела будущее и воспользовалась древней магией, магией крови. Опусти свою косу, Мехерья. Останови это безумие…

Плечи Князя Тьмы вздрагивают, словно от рыданий.

– Я был так одинок, – шепчет он. – Тысячу лет я думал, что ты…

Он качает головой, и в этот момент он так похож на человека, что мне внезапно становится по-настоящему его жаль. Нас обоих предали, обманули.

«Будь ты проклята, Рехмат! – беззвучно кричу я. – Убирайся, оставь меня!»

«Лайя…»

«Убирайся!»

Сначала уходит ее магия, потом она сама, и я остаюсь наедине с Князем Тьмы.

– Прости, – шепотом говорю я Князю Тьмы. – Я… я не знала, кто она такая…

Зачем я ему это рассказываю? Он наверняка каким-то образом использует это против меня. Возможно, когда-то он меня любил, но сам себя ненавидел за это, потому что ненависть к моему народу – это воздух, которым он дышит.

Я чувствую запахи кедра и лимона, и этот аромат переносит меня в прошлое, в подземелье, за тысячи миль к северу отсюда, туда, где рыжеволосый юноша, которого я любила, скрасил мое одиночество. Я так сильно ненавидела Князя Тьмы, что мне даже в голову не приходило оплакивать того, кем он когда-то был. Кинан, моя первая любовь, мой друг, который понимал меня и мою боль потому, что сам когда-то потерял близких.

– Мы обречены судьбой, ты и я, – шепчет Князь Тьмы, и когда он прикасается к моему лицу, я не чувствую ожога, потому что его пальцы остыли. – Обречены отдавать всю любовь, на которую мы способны, а взамен получать лишь жалкие крупицы.

Значит, им движет не жажда мести, не жажда насилия. Ненависть в его душе угасла и сменилась отчаянием. Я, в свою очередь, касаюсь его кожи. В этот момент я рада тому, что Рехмат покинула меня, ибо эта странная потребность – только моя.

Слезы текут по моему лицу и капают на его пальцы, а мои руки лижет огонь. Как жаль, что никому не дано читать в разбитых сердцах. Возможно, тогда мы не были бы так жестоки к тем, кто идет рядом с нами в этом одиноком мире.

Но момент слабости длится недолго. Очнувшись, Князь Тьмы отрывает руки от моего лица. Я пошатываюсь, стоя на самом краю обрыва, и джинн подхватывает меня, не давая свалиться вниз. И это проявление милосердия вновь раздувает его гнев. Потусторонний ветер со злобным воем проносится над каньоном, и Король джиннов исчезает с этим порывом.

Мы снова враги.

Я смотрю ему вслед, пока темная точка не исчезает вдали, потом гляжу на свои руки. Пламя не тронуло их, как будто я коснулась не джинна, а обычного человека.

Но я почему-то чувствую боль от ожогов.

34: Кровавый Сорокопут

Когда мы входим в город, я слышу трубы. Карконский сигнал тревоги, призванный разбудить варваров, оторвать их от выпивки и прочих отвратительных развлечений. Через несколько минут сигнал повторяется на всех сторожевых башнях.

– Телуман!

Кузнец проступает из мрака, с ним отряд из двадцати воинов.

– Ваша первая цель – башни с сигнальными барабанами, – приказываю я. – Вторая – казармы в торговом квартале. Там размещается половина вражеской армии. Сожгите их.

– Считай, что сделано, Сорокопут. – С этими словами Телуман уходит, и я поворачиваюсь к Меттиасу.

Я с удовлетворением вижу, что молодой Отец ничуть не напуган, несмотря на то, что мы находимся в логове врагов. Из него получился бы превосходный воин-Маска.

– Раздайте оружие Меченосцам и Книжникам – всем, кто готов сражаться, – говорю я. – Они должны сдерживать варваров, пока Телуман не подаст сигнал барабанами. Муса, отправь фею к отряду Квина. Когда он выберется из туннелей, пусть ведет людей к скале Кардиум.

– Сорокопут, Гримарра хорошо охраняют, – протестует Харпер. Этот маневр не был частью плана. – На скале собралась бо́льшая часть его армии. Он просто заманивает тебя туда.

– Харпер, ты всегда скуп на слова, – с этими словами я делаю знак своим людям. – Так что не трать их на то, что мне уже известно. Гримарр должен умереть. И убью его я, и никто иной.

Харпер несколько мгновений ошеломленно смотрит на меня, потом смеется.

– Прости, Сорокопут.

Муса, Харпер и оставшиеся тридцать воинов следуют за мной. Мы двигаемся быстро и незаметно, потому что знаем город лучше любого каркона. Мы идем условленным маршрутом по переулкам, задним дворам, крытым переходам. По дороге мы раздаем оружие. Меченосцы и Книжники Антиума приветствуют нас, прижимая к груди руки, сжатые в кулаки.

Звонит одиннадцатый колокол. Мы приближаемся к Архивному Чертогу, величественному зданию, по размерам не уступающему амфитеатру Блэклифа. Его массивные колонны напоминают стволы деревьев Сумеречного Леса. Фронтоны украшены скульптурами, изображающими сцены из победоносных сражений Таиуса.

Войдя в здание, мы ступаем по толстому слою пепла – во время осады сюда попал огненный снаряд карконов и вызвал пожар. На полу валяется каменная статуя Таиуса с отбитой головой, наполовину погребенная под грудой обгоревших свитков и кусков штукатурки.

Архивный Чертог занимает одну из сторон площади Картус. С другой стороны расположены служебные помещения дворца, с третьей – здания различных лавок и контор. Четвертая сторона представляет собой нечто вроде смотровой площадки, у подножия которой разверзлась гигантская яма, засыпанная костями. Над ней высится гранитный, покрытый выбоинами утес, а на вершине утеса – на Скале Кардиум горит дюжина огромных костров.

Я отправляю людей на площадь перебить вражеских часовых, и в этот момент Муса опускается рядом на корточки.

– У Спиро проблемы. У одной из башен он напоролся на большой отряд карконов. Триста человек, – помолчав, добавляет он.

«Вот дьявольщина!»

Возвращается Харпер, который ходил разведать обстановку.

– Дорога к Скале со стороны дворца перекрыта, там тысячи варваров, – сообщает он. – Они выводят пленных из темницы и… – Серебряная маска искажается от гнева.

Выглянув из-за колонны, я вижу, как заключенных подводят к вершине и спихивают в гигантский ров.

– Насколько быстро твои люди смогут переодеться в вонючие шкуры варваров? – обращаюсь я к Харперу.

– Еще до того, как ты заберешься на этот утес, Сорокопут.

– Поднимайтесь на вершину Скалы, смешайтесь с карконами и ждите моего сигнала. И тогда рубите всех подряд. И…

Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах нетерпение, кровожадную ярость воина. Мне хочется сказать ему, чтобы он был осторожен. Не рисковал понапрасну. И выжил. Но таким словам и чувствам нет места на войне.

– Не подведи меня, – бросаю я.

Через несколько секунд я уже на другой стороне площади. Добравшись до края ямы, я тихо чертыхаюсь. Я думала, что смогу забросить крюк с веревкой с этой, дальней, стороны, но яма слишком широка.

А это значит, что мне придется спуститься вниз. Я должна пройти по костям, черепам и телам.

«Только ты сможешь сдержать тьму». Это слова моего отца, его последнее напутствие. Прошло уже больше года. Я больше не думаю. Я прыгаю с обрыва в черную могилу.

Под ногами хрустят кости и отвратительно чавкает разлагающаяся плоть. Меня тошнит от кошмарной вони. Я не вижу, что подо мной и вокруг.

Это продолжается бесконечно. Ширина ямы – метров тридцать, не больше, но мне кажется, будто я пересекаю континент. Шагая по трупам, я слышу жуткие звуки.

Стоны.

«Призраки!» – в ужасе думаю я. Но нет, это не призраки. Все гораздо страшнее. Это стонут те несчастные, кто выжил после падения со скалы. Нужно отыскать их, избавить от адских мучений. Но их слишком много, а времени у меня нет. Сигнальные барабаны молчат. А вдруг Телуман и его люди погибли? Вдруг наша операция провалилась, не успев начаться?

«Поражение у тебя в голове означает поражение на поле боя!»

И я иду вперед по гниющей плоти убитых. И я знаю, что никому и никогда не расскажу об этом. Потому что в тот день во мне что-то изменилось. И если сегодня я не убью Гримарра, я тоже умру в зловонной черной яме, и это будет справедливо. Если я не сумею отомстить за несправедливость, за страдания тех, по чьим телам я сейчас иду, значит, я заслужила такую смерть.

Но вот и подножие утеса. Мне придется взбираться по отвесной стене, но глаза уже привыкли к темноте, и постепенно я различаю кое-где выступы и углубления, за которые смогу зацепиться.

Я вытаскиваю кинжалы, втыкаю их в щели и подтягиваюсь. Гигантская могила остается внизу. Я думаю о шраме от укуса Гримарра: эта отметина в виде полумесяца напоминает мне о том, что варвар-кровопийца многие месяцы терзает мой город, мой народ, пьет его кровь. Я отгоняю мысли о смерти и представляю, как мои руки сомкнутся на горле этого ублюдка. И с каким удовольствием я сверну ему шею.

Время тянется мучительно долго, но я упорно лезу все выше. Я взмокла от пота, тяжело дышу, у меня болят все мышцы. Наконец я цепляюсь за край утеса и, хватая ртом воздух, высовываю голову, осматриваясь.

Скала Кардиум имеет форму клина. Его узкий конец не шире метра. Я сейчас повисла именно на этом «острие». В самой широкой части ширина скалы – метров тридцать. В дальнем конце расположены три террасы, с которых зрители наблюдают за казнью.

Террасы забиты варварами. В нескольких шагах от меня стоит Гримарр.

На колдуне только набедренная повязка, бледное тело залито кровью. Он лопочет, как безумец, и я различаю то самое заклинание: «Ик тахк морт фид иникант фи». Воздух вокруг его фигуры дрожит. Обрубок левой руки затянулся розовой кожей, точно она заживала не две недели, а несколько месяцев.

Пусть он не может вызывать призраков, зато обладает другой магией.

Невдалеке пылает костер, который охраняет группа стражников. Пока я прикидываю, представляют ли они для меня реальную угрозу, раздается оглушительный барабанный бой, и я от неожиданности едва не разжимаю пальцы.

«Северная башня в руках армии законного Императора. В атаку».

«Восточная башня в руках армии законного Императора. В атаку».

«Западная башня в руках армии законного Императора. В атаку».

Я слышу чей-то крик, потом к нему присоединяются дюжины, сотни, тысячи. Это не вопли горя и отчаяния, это яростные, мстительные крики. Во всем городе женщины, дети, раненые и старики, которых мы бросили на милость карконов, взялись за оружие. От этого звука кровь быстрее бежит по жилам. Этот крик предвещает неизбежное поражение захватчиков.

Я на миг закрываю глаза и вспоминаю, как пал Антиум. Как мои солдаты, одержимые призраками, убивали своих. Я думаю о мадам Хире и о рыдающих девушках в борделе.

«Верность до конца».

Я забираюсь на скалу, выпрямляюсь во весь рост и срываю капюшон.

– Гримарр! – рычу я, одновременно швыряя в него три кинжала.

Но он с невероятной ловкостью уклоняется от клинков. Не оборачиваясь, он смеется. Это хитрый, коварный, торжествующий смех.

– Кровавый Сорокопут, – шипит он. – Наконец-то.

Его солдаты приближаются, но я плюю на землю у его ног и режу ладонь. Моя кровь капает на скалу Кардиум.

– Я вызываю тебя, Гримарр. – Я говорю громко, чтобы меня слышали зрители на террасах. – Вызываю тебя на поединок без стали и без камня, без клинков и без стрел. До тех пор, пока один из нас не падет мертвым.

Я бросаю на землю меч и последний кинжал.

– До смерти, значит. – Гримарр оборачивается ко мне, и я вижу, что у него совершенно белые глаза, без радужных оболочек и зрачков – глаза одержимого.

Проклятье. Карконский колдун каким-то образом ухитрился вызвать призрак.

– Ну, тогда иди сюда, девчонка. – Его голос тоже звучит как-то странно, как будто множество голосов накладываются один на другой, порождая зловещее эхо. – Иди навстречу своей судьбе. Получив твою душу, я открою двери в ад!

Карконы возбужденно ревут. Телохранители Гримарра держат руки на эфесах мечей, но отходят. Вызов принят.

Я игнорирую бормотание колдуна, сосредоточившись на том, как мне с ним справиться. Призрак, вселившись в тело человека, дает ему сверхъестественную силу и проворство. И если я ему попадусь, мне конец.

Колдун пригибается – готовится к прыжку. Он выше меня, крупнее, шире в плечах. Благодаря присутствию призрака он может двигаться стремительно, как всполох молнии. Я бросаюсь на него, наношу мощный удар кулаком в грудь и в развороте ногой прямо в горло.

Обычного человека это отбросило бы назад. Но Гримарр словно не замечает ударов, делая выпад, чтобы схватить меня за ногу. Я чудом успеваю ее отдернуть.

Я бегу в сторону костра, но варвар мгновенно догоняет меня и атакует: бьет в солнечное сплетение с такой силой, что я сгибаюсь пополам и ощущаю приступ тошноты. В ответ Гримарр получает от меня локтем в глаз. Раздается отвратительное чавканье, и колдун воет от боли. Он тянет ко мне свои лапы, но я ускользаю. На этот раз я перемещаюсь к обрыву, останавливаясь почти у краю пропасти. Гримарр щурится и пятится, видимо, угадав мои намерения.

Со стороны кажется, что он отступает. Варвары, невидимые во мраке за костром, ревом подбадривают его. Бледное лицо колдуна искажает звериная гримаса. Он мчится ко мне с невероятной скоростью. У меня есть лишь мгновение на то, чтобы пригнуться и ударить его по ногам в надежде на то, что он перекатится через меня и рухнет в яму.

Но Гримарр просто перепрыгивает через меня. Я понимаю, что сейчас он пнет меня – сломает шею или спину, а может, и то, и другое. Резко выпрямившись, я хватаю свой пояс с оружием, брошенный около костра. Обернувшись, я вижу варвара, застывшего у меня за спиной: на губах выступила пена, глаза жуткие, белые.

Он слишком силен. Мне никогда не одолеть его в рукопашном бою. Но я Меченосец, и мне плевать на условия карконских поединков. На войне тоже есть правила, но разве этот монстр когда-нибудь их придерживался? Для того, чтобы спасти жителей Антиума, я должна сделать выбор между честью и победой. Без тени сомнений я выбираю победу.

Гримарр слишком поздно замечает клинок. Я вонзаю кинжал ему в сердце, выдергиваю, наношу новый удар, а потом и еще один, и еще.

Обычный человек на его месте задохнулся бы от боли. Но призрак придает ему сил.

– Карконские… правила… поединка… – хрипло произносит он. – Без… стали…

– Я не каркон.

Я беру меч, лежащий у моих ног, и замахиваюсь, но проклятый колдун блокирует мою руку. Если бы не призрак, он давно уже истек бы кровью. Я отскакиваю в сторону.

– Ты думаешь… что победишь… – шепчет он и, наконец, пошатывается. Он потерял слишком много крови.

– Это мой город. Я буду защищать его до последнего вздоха.

– Города. – Гримарр падает на колени. – Города – ничто. Я – ничто. Ты – ничто. «Ик тахк морт фид иникант фи».

Когда я снова замахиваюсь мечом, чтобы отрубить ему голову, он даже не пытается избежать удара. Мои доспехи залиты кровью. Я пинком отправляю дергающееся тело в яму, хватаю отрубленную голову за волосы и высоко поднимаю ее.

– Это ваш вождь? – обращаюсь я к варварам. – Это тот, кого вы называли королем?

Карконы молчат. Мне кажется, что время остановилось. Из города доносятся крики и звон стали, слышен топот тяжелых сапог.

«Квин!»

«Давай же, Харпер! – хочется мне заорать. – Какой тебе еще нужен сигнал…»

Какой-то пленник издает победный вопль, и начинается всеобщая свалка. Пленники окружены толпой карконов, но мои люди действуют быстро. Сверкают мечи, и карконы хватаются за оружие, сообразив, что враги прямо среди них.

Я вытаскиваю из ножен очередной кинжал и бросаюсь в бой. Я вкладываю в эти удары всю свою ненависть, отчаяние, все бессонные ночи, во время которых я проклинала себя за бездействие.

Когда Меченосцы-пленники понимают, что происходит, изможденные и закованные в цепи, они тоже начинают драться. Без своего лидера и без силы призраков карконы паникуют, атакуя без разбора всех подряд. Однако, погибая под ударами моего меча, они продолжают лопотать свои заклинания, и я слышу все ту же фразу, которую повторял Гримарр: «Ик тахк морт фид иникант фи».

Отряд Меченосцев пробивает ко мне дорогу, и я замечаю среди них Мусу. Я хочу присоединиться к своим, но карконов слишком много. Я больше не вижу лица Пчеловода – только его мечи, которые высоко взлетают, чтобы обрушиться на головы врагов. Надо будет спросить, кто учил его драться. В следующий миг варвары окружают меня со всех сторон.

Их слишком много. Больше, чем нас и пленников, вместе взятых. И становится все больше.

Рядом со мной возникает воин с черными, словно вороново крыло, волосами и смуглой кожей. Доспехи Харпера залиты кровью, он свирепо рычит и рубит врагов, как одержимый. Постепенно нам удается оттеснить варваров.

Пока они снова не наваливаются на нас. Меч вылетает из руки Харпера. Я слышу хруст костей. Сверкает карконский кинжал, на меня брызгает горячая кровь.

Харпер только что был рядом со мной. Но теперь его нет. Продолжая отбиваться, я жду, что он поднимется с земли, продолжит сражаться. Но он не встает.

Меня охватывает безумие. Я кричу и с новой силой набрасываюсь на карконов. Мое сердце готово остановиться от ужаса. Это была не его кровь. Он без труда отразил бы такой выпад. Нет. Нет. Нет. Я должна была приказать ему остаться в Дельфиниуме. Я должна была отправить его с отрядом Квина. Зачем я пыталась отбить Антиум? Этот город не стоит его жизни.

А теперь… теперь…

Он мертв. Этого не может быть. Харпер не может умереть. Я еще не сказала ему того, что должна была сказать. Я не обнимала его, не целовала, не успела признаться, что без него я бы не выжила, не продержалась бы так долго. Он мертв, как отец и мать, как Ханна и Фарис, и все, кого ты любишь…

И тут я вижу его снова: он расшвыривает карконов и прорывается ко мне, он хромает, но он жив. Я хватаю его за руку, чтобы убедиться в том, что это не сон, и Харпер смотрит на меня в изумлении.

– Ты… – Черт побери, неужели я плачу. Нет. Это пот стекает со лба. Конечно. – Ты…

Он смотрит мне за спину, отталкивает меня и протыкает мечом подкравшегося сзади варвара.

С юга снова доносится барабанный бой: «Враг отступает, южный сектор». Эта новость придает сил моим бойцам и пленным Меченосцам. Карконы бросают оружие и откатываются в сторону дворца.

Харпер усмехается и оборачивается ко мне. Скала Кардиум очищена от врагов.

– Они бегут!

Я киваю, но у меня нет сил улыбнуться. Я все еще не могу прийти в себя. Когда Харпер упал, и я думала, что он ушел навсегда, железный кулак стиснул мое сердце и пока не разжался.

Слышен ритмичный топот сапог воинов-Меченосцев. Преследуя варваров, я замечаю седые волосы и знак клана Витурия. Я бегу к Квину – что угодно, только бы вытеснить из головы страшные картины.

– Десять тысяч чертей, старик, – я хлопаю его по спине. – Долго же ты там возился.

Он смотрит вслед отступающим врагам.

– По-моему, у тебя тут все под контролем. Ну что, загоним этих псов в их грязные норы?

Кровавая схватка продолжается, но, лишившись вождя, карконы превратились в беспорядочную толпу. Те, кто пытался защищаться, убиты. Остальные просто бегут из города, словно крысы с тонущего корабля.

– Отправь сообщение Отцам в Южные Земли, – приказываю я Харперу. – Напиши, что сегодня войска, преданные Императору, освободили Антиум.

На рассвете мои люди собираются на площади Картус, на ступенях Архивного Чертога. Квин поднимает над императорским дворцом флаг Закариаса с изображением ястреба и молота.

На площадь стягиваются выжившие – горожане и пленники – истощенные Меченосцы и Книжники, которые так и сражались в кандалах. Их дух не сломлен. Вооруженные женщины ведут за руки малолетних детей. Меня переполняет гордость за свой народ.

Площадь уже не вмещает людей, которые заполняют близлежащие улицы. Я замечаю в толпе лицо Ниры. Внезапно собравшиеся начинают скандировать какие-то слова. Сначала вполголоса, потом все громче и громче. Это кричат те, кто сражался, те, кто выжил.

– Император Инвиктус! Император Инвиктус!

Когда я слышу это, у меня кружится голова. Сначала от гордости. Но в следующий момент я уже ощущаю тревогу.

Потому что они приветствуют не Императора Закариаса.

Они обращаются ко мне.

– Они должны выкрикивать имя Императора, – тихо говорю я стоящему рядом Квину. – А не… это.

– Император пока еще ребенок, Сорокопут. Символ. Ты – военачальник, ты сражалась за них. Ты понимаешь их, ценишь их силу и мужество. Ты бесстрашно дралась. Пусть называют тебя, как им угодно.

Меня коробит это слово: «бесстрашно». Потому что я не бесстрашна. Быть бесстрашным – значит иметь стальное сердце. Но мое сердце сегодня предало само себя, дрогнув от нежности и надежды.

Теперь я знаю, что мое сердце полностью принадлежит Авитасу Харперу. Я долго пыталась отрицать очевидное, но безграничное отчаяние при мысли о его гибели может означать лишь одно. Я глупо и безоглядно в него влюблена. Он – мое слабое место, трещина в моей броне.

Будь проклято мое сердце и эта слабость.

Часть III

Королева джиннов

35: Князь Тьмы

Однажды вечером, возвращаясь домой из Анканы, я остановился на ночлег на берегу Сумеречного моря, к югу от Земель Ожидания. Я уже почти заснул, убаюканный блеском звезд и шумом прибоя, когда какое-то мерцание притянуло мой взгляд. Этот одинокий огонек был странником, бредущим по бескрайней темной равнине.

Свет приближался, и я принял огненный облик, потому что неизвестный джинн был вооружен: я не любил сражаться, но всегда был готов к битве.

– Привет тебе, сородич. – За женщиной стелился аромат цитрусов и можжевельника, в ее хриплом голосе слышался незнакомый акцент. – Ты не поделишься со мной ужином? Я прошла долгий путь, со вчерашнего дня ни крошки во рту. За это я предлагаю тебе историю. Обещаю, ты не пожалеешь.

Я не смог скрыть недоумение: я знал всех джиннов Земель Ожидания, но эту женщину видел впервые.

– Меня зовут Рехмат, я существо из пламени, подобно тебе, мой король, – объяснила женщина. – Я родилась далеко отсюда, поэтому могу жить среди людей и понимать их. Я проливала кровь ради них и сражалась с ними плечом к плечу, но Маут приказал мне прийти к тебе, потому что моя судьба – быть с нашим народом.

Рехмат. Странное имя, подумал я. Значение этого имени вселило в меня тревогу.

Она рассказала свою историю, как и обещала, а потом отправилась в Шер Джиннаат вместе со мной. Но она не была довольна своей судьбой и не желала постоянно жить в Лесу. Время от времени странные порывы овладевали Рехмат, тогда она забирала свои клинки и отправлялась бродить по свету – сказительница и воин, она находила дом там, где удавалось приклонить голову.

В первый раз, когда она исчезла из Земель Ожидания, я искал и искал ее, пока, наконец, не нашел в далекой западной стране, под хвойным деревом, где Рехмат слушала баллады племени йадна – предков колдуний йадуна, и пела им свои.

Она уходила на юг, в Анкану, лежавшую в тысячах миль от Сумеречного Леса, и учила тамошних жителей языку звезд. Потом слагала песни-истории вместе с первыми кеханни народа Кочевников, объясняя им, как черпать магию в словах. Она нашла Кочевников, обладавших даром общения с мертвыми, и обучила их Таинствам, чтобы помочь душам обрести покой.

– Но почему! – однажды воскликнул я в раздражении, – почему тебе всегда надо уходить так далеко? Почему ты не можешь жить в Шер Джиннаат?

При виде ее улыбки у меня тоскливо сжалось сердце – ее взгляд выдавал глубокую печаль.

– Ты нашел цель в жизни, мой король. Ты владеешь магией. А я все еще ищу свою магию. Когда я найду ее, я останусь в городе навсегда. Обещаю.

До этого момента мне не приходило в голову, что Рехмат не хватает магических способностей, потому что она казалась мне полной жизни, мудрой, прекрасной, улыбчивой.

Однажды, спустя несколько недель после ее очередного исчезновения, я проснулся среди ночи. Ее взволнованный голос призывал меня. Преодолев сотни миль, увидел остров, где не было людей, зато обитали многочисленные животные и птицы. Лазурные воды океана были безмятежны, а ветер напоен сладким вишневым ароматом.

Я нашел Рехмат на северном берегу острова. Она приняла облик смертной женщины – смуглой южанки с карими глазами и черными косами. Она сидела на песке, скрючившись, крепко обняв руками колени, и раскачивалась из стороны в сторону.

– Рехмат! – Я подбежал к ней, опустился рядом на песок, прижал к себе, и она уронила голову мне на плечо.

– Это остров смерти, Мехерья, – прошептала она. – Многие призраки уйдут отсюда в иной мир. Но их переведешь не ты, а женщина, которая еще не появилась на свет. Ты будешь называть ее предательницей, хотя она никому не желала зла.

Она пронзительно вскрикнула, и пристальный взгляд ее темных глаз не отпускал меня.

– Уголек будет ступать по этим пескам, семя его неповиновения взойдет и даст цветы, но эти цветы не принесут плодов, потому что Лес призовет его, и страдание заберет его себе.

Так мы узнали, в чем заключается могущество Рехмат – опасное и пока неведомое нам. Она видела будущее. Моя способность к ясновидению была ограничена, я видел лишь мимолетные картины, смутные впечатления. Рехмат видела возможности.

Она вернулась в Шер Джиннаат – сдержала свое слово. Но какой ценой! Рехмат закрылась в своем доме и не желала ни с кем говорить, кроме меня. Я умолял Маута освободить ее, избавить от мучений, которые она претерпевала из-за своей магии. Но он отвечал мне все реже и реже. Мы были созданы для того, чтобы помогать призракам. Магия была дарована нам не просто так, и сила Рехмат тоже имела свое предназначение.

– Если бы только я могла подчинить ее себе, – прошептала она однажды после особенно тяжелого приступа. – Тогда я научила бы ясновидению других. Клянусь.

Я ухаживал за Рехмат в эти трудные месяцы, и между нами возникло новое чувство, огонь разгорелся в наших душах, тот огонь, который я видел в других, но который до сих пор был недоступен мне. Мое сердце принадлежало ей, и я знал, что, если она не пожелает стать моей королевой, я навсегда останусь один.

Со временем Рехмат научилась понимать и контролировать свою магию. Она выполнила свое обещание: когда пламя новых сородичей вспыхивало и разгоралось, и проклятье ясновидения начинало преследовать их, именно Рехмат учила относиться к нему как к дару небес.

Примирившись со своими видениями, она снова слагала стихи и песни. Но теперь ее баллады предназначались только мне, и они находили отклик в потаенных уголках моего сердца.

Когда Рехмат дала согласие стать моей королевой, жители Шер Джиннаат целый месяц праздновали это событие. А когда у нас появились наши крохотные искорки огня, весь город пел песни, приветствуя их в этом мире. Все было прекрасно.

Пока не пришли Книжники.

И когда они убили наших детей, Рехмат снова взялась за оружие. Она вливала силы в джиннов, оставшихся в живых. Пользуясь опытом, накопленным за сотни лет, она одерживала победы над Книжниками.

Но этого оказалось недостаточно. Пока Каин и его проклятые сообщники вынашивали планы, намереваясь заточить нас в темницу, Рехмат пала в битве у Сумеречного моря, там, где я впервые увидел ее. Когда ее пламя угасало навеки, я прижал ее к себе, и она устремила на меня взгляд сияющих огненных глаз.

– Ты сильная, – говорил я. – Ты выживешь.

– Не забывай, что означает твое имя, – настойчиво шептала она. – Ты – Возлюбленный. Не забывай об этом, иначе ты погибнешь.

– Не покидай этот мир, – умолял я. – Не оставляй меня одного, любовь моя.

– Мы еще встретимся. – Она слабо улыбнулась и стиснула мои пальцы. – Обещаю.

А потом ее пламя угасло. Я вынужден был оставить у моря ее тело, превратившееся в пепел, потому что далеко на севере творилось большое зло. Враги готовились заключить в тюрьму мой народ.

Я пытался это остановить. Но не успел, как не успел спасти Рехмат.

Я силой прорвался в царство Маута, к этому проклятому бескрайнему морю, в которое я сам перенес столько человеческих страданий, и закричал:

– Я отказываюсь от тебя! Я оставляю тебя, я больше не твое порождение!

– Ты навсегда останешься моим сыном. Потому что ты есть Мехерья, Возлюбленный.

– Уже нет, – ответил я. – Мехерья умер.

Я вернулся в мир живущих, где меня ждало лишь бесконечное одиночество. Мою супругу отняли у меня. Мой народ отняли у меня. Осталась только Шэва.

Она умирала долго и мучительно – я позаботился об этом. Потом я отвел ее в Лес, сделал ее Ловцом Душ, приковал к Землям Ожидания невидимыми цепями.

Я скорбел по Рехмат. Рыдал, вспоминая ее последние слова. Она так гордилась тем, что всегда выполняла свои обеты, но этот она нарушила.

Сейчас я понимаю, как сильно ошибался. За все годы, что я знал ее, она ни разу не изменила себе. Она всегда выполняла даже самые мелкие, незначительные обещания.

Почему же я решил, что она нарушит свою последнюю, самую великую и торжественную клятву?

36: Лайя

У меня уходит целый час на то, чтобы отыскать оброненный мешок, и еще три часа, чтобы найти тропу, которая приведет меня к Афии и Маме. Моя одежда, наконец, высохла, но затвердела от грязи и теперь больно царапает тело, покрытое синяками и ссадинами. Я чувствую себя так, будто мне переломали все кости.

Вместе с Князем Тьмы ушла и гроза, тучи рассеялись, и на ясном небе мерцают мириады звезд. В свете луны с дороги уже не сбиться, но после ливня потрескавшаяся земля раскисла, ноги опасно скользят, и я едва ползу. Это сводит меня с ума. От холода и усталости меня бьет дрожь, и хочется плакать.

Мужество покидает меня. Если так и дальше пойдет, я не доберусь до сторожевой башни – я просто рухну замертво от этой боли. Может позвать Дарина? Но я отбрасываю эту мысль: незачем зря его волновать. Кроме того, наша «магическая» беседа наверняка привлечет внимание духов, а мне сейчас это совершенно не нужно. Я не смогу защититься, если на меня нападут.

– Лайя.

Золотое свечение вспыхивает передо мной, и ночное зверье прыскает в стороны, разбегаясь по своим норам. Рядом с этим существом – то есть, рядом с ней, с королевой джиннов – я всего лишь пятнышко во тьме.

У меня в мозгу роится тысяча вопросов, но при виде Рехмат мне приходится сделать над собой громадное усилие, чтобы не завопить от злости.

– Значит, ты его жена, – выдавливаю я. – Его королева.

– Я была его женой. Мы расстались тысячу лет назад.

Еще совсем недавно мне пришло в голову, что Рехмат – существо мужского пола, потому что она разговаривала со мной свысока и всегда упрямо гнула свою линию. Но сейчас она ведет себя по-другому и даже выглядит иначе, больше не скрывая того, кто она есть.

– Я не говорила тебе, – объясняет Рехмат, – потому что не хотела вызвать твой гнев. Мне нужно было завоевать твое доверие – если бы ты узнала, что я была джинном…

– Ты и сейчас джинн!

– Нет, я была джинном. – Она никак не реагирует на мои нападки, и это хладнокровие меня бесит. – Магия крови йадуна не позволила сохранить мое физическое тело, мое пламя. Но души джиннов привязаны к их магии. Если магия живет, то и душа тоже остается в этом мире.

– И поэтому они… извлекли твою магию из тела? – бросаю я. – Он не знал, что ты осталась в живых. Значит, ты его тоже обманула?

– Это было необходимо.

– Необходимо! – Я фыркаю. – А убийство десятков тысяч Книжников? Это тоже было необходимо?

– Моя магия джинна заключалась в способности предсказывать будущее.

Рехмат идет рядом со мной, освещая мне дорогу. Мне сейчас не нужен свет, мне нужна темнота. В темноте я сумею справиться с болью.

– Я видела только один выход. Еще до начала войны с Книжниками я завела дружбу с йадуна. Многие века мы обменивались сказаниями, песнями, легендами. Когда я узнала, во что суждено превратиться Мехерье, я отправилась к колдуньям в надежде на то, что их магия поможет мне изменить его судьбу.

Она разводит руками, оглядывает свою бесплотную светящуюся фигуру.

– Они могли предложить мне лишь это. Сказали, что после смерти извлекут мою душу и поселят меня среди своего народа. Сто женщин и мужчин вызвались в качестве добровольцев. Видимо, их народ ценил мою дружбу, раз согласился на нечто подобное, не зная, как это отразится на их потомстве. После битвы йадуна нашли мое тело – тот пепел, что от него остался, и переправили в свои земли, далеко на запад.

– И с тех пор ты жила в их телах. Как заразная болезнь, как паразит.

– Как золотые глаза. – Она говорит очень тихо, и ветер почти заглушает ее слова. – Как смуглая кожа. Йадуна кочевали по свету и много где побывали: в стране Меченосцев, в землях Книжников, в пустынях Кочевников. Рождались дети. Постепенно я утратила собственное «я», растворившись в их потомках. В конце концов, от меня остались лишь искорки магии. В ком-то, как в тебе, Кровавом Сорокопуте или Мусе из Адисы, эта магия просыпалась в случае крайней нужды или смертельной опасности. В других, например, в Тасе с Севера, или в Дарине, или в Авитасе Харпере, магия спит. Но во всех вас живет кедим йаду.

– Древняя магия, значит, – бормочу я. – Все это время ты присутствовала в нашем сознании? Ты пыталась каким-то образом влиять на нас?

– Никогда, – клянется она. – Магия крови подчиняется определенным условиям. Для того, чтобы возродиться, мне пришлось принести три жертвы. Первая: все, что имеет отношение к джиннам, осталось в прошлом. Я не могу ни с кем говорить ни о своей супружеской жизни с Князем Тьмы, ни о своих деяниях в качестве королевы. Я должна молчать даже о детях…

Последнее произнесено с болью в голосе. Я вспоминаю матушку, которая почти никогда не упоминала ни отца, ни Лиз, так глубоки были ее раны.

– Второе условие в том, – продолжает Рехмат, – что я должна была «спать» до того момента, пока один из кедим йаду не столкнется непосредственно с Князем Тьмы и не окажет ему сопротивление. И третье: я остаюсь бестелесной, пока кто-то из кедим йаду не разрешит мне использовать его тело в качестве «проводника».

Клянусь преисподней, я никогда больше не повторю эту ошибку.

– Почему ты боишься приближаться к джиннам? Они могут причинить тебе вред?

– Не совсем…

– Ты до сих пор любишь их. – Я бросаю это обвинение ей в лицо и продолжаю говорить, не желая выслушивать оправдания. – Вот почему ты исчезла тогда, на Землях Ожидания, и потом, когда меня взяла в плен Кхури. Ты их не боишься, наоборот! Ты боишься себя, боишься, что переметнешься на их сторону.

– Это не…

– Не лги мне, сделай милость, – снова перебиваю я. – Джинны были твоим народом, твоей семьей. Ты любила их. Я чувствую это. Это… влечение, тоску. Ты поэтому не хочешь помочь мне завладеть косой? Почему ты все время говоришь «одолеть» или «победить» вместо «убить»? Потому, что ты до сих пор любишь Князя Тьмы и не можешь допустить, чтобы он погиб?

– Лайя… Он потерял все, что ему было дорого. Его страданиям нет числа.

– Я люблю свою семью ничуть не меньше, чем он любил свою.

Меня охватывает бешенство, и я воинственно наступаю на Рехмат. Если бы у нее было материальное тело, довольно скоро у нее бы появился синяк под глазом.

– Я лишилась матери, – рычу я. – Отца, сестры, друзей. Бабушки и дедушки. Меня предали люди из Сопротивления. Предал юноша, который был моей первой любовью. Покинул Элиас. Ты думаешь, мне не хочется воткнуть кинжал в сердце этой твари, Коменданту? Думаешь, мне не хочется перебить всех Меченосцев за то, что они сделали с моим народом? Я знаю, что такое утраты и страдания. Но истребив столько людей, никого не вернуть.

– Лайя, ты способна на великую любовь, – отвечает Рехмат. – Именно твоя любовь пробудила меня – твоя любовь к своему народу. Твое желание избавить его от гнета захватчиков. Но Князь Тьмы – не смертный. Как можно сравнивать гнев человека с гневом бури? Маут создал существо, способное многие тысячелетия облегчать страдания призраков, забирать и нести их боль и печаль. Ты знаешь, что означает его имя, Мехерья?

– Нет, – отрезаю я. – И мне на это глубоко наплевать. Мне интересно, что означает твое имя. Может быть, «предательница»?

Она не обращает внимания на оскорбление.

– «Мехерья» означает «Возлюбленный». Не только потому, что все мы любили его, но и потому, что он одаривал нас любовью. Он любил джиннов. Призраков. Людей, которых встречал. Так продолжалось тысячи лет.

Я думаю о тех людях, которых Князь Тьмы полюбил, пытаясь возродить Звезду и освободить свой народ. Я вспоминаю, как он любил меня, будучи Кинаном. Внезапно мне на ум приходит некая мысль, и я чувствую, что краснею.

– А ты… ты знала, что он и я… что мы с ним…

– Я знаю, – отвечает Рехмат после небольшой паузы. – Я все понимаю.

– «Возлюбленный», – шепотом повторяю я.

Мне становится тоскливо. Возможно, когда-то он и был Возлюбленным, но это давно в прошлом.

– Любовь и ненависть, Лайя, – говорит Рехмат. – Это две стороны одной медали. Ненависть Князя Тьмы пылает так же ярко, как его любовь. В Мауте нет любви, как и нет и ненависти. И поэтому он не был готов к тому, что сын восстал против него. Но мы можем заключить Мехерью в тюрьму. Моя магия – единственная сила на этой земле, способная сдержать его…

– Нет, – твердо говорю я. – Князь Тьмы должен умереть.

– Его смерть лишь принесет в этот мир новые несчастья. Ты должна мне поверить, дитя.

– С какой стати? Ты меня обманула, а теперь не желаешь рассказывать мне о его слабостях. Вообще ничего не рассказываешь о нем. И я вынуждена искать Кочевников, умоляя их вспомнить хоть что-нибудь, и вполне возможно, что они ничего не знают о его прошлом.

– Мне запрещено говорить о своей жизни с ним. Если бы я могла, я бы все тебе рассказала. Мне позволено сообщить тебе лишь одно: он был Возлюбленным. Его сила заключается в его имени. Его сила и его слабость. Его прошлое и настоящее. Для того, чтобы одолеть его, ты должна понять и то, и другое.

– Для того, чтобы «одолеть» его, как ты говоришь, – возражаю я, – я должна захватить его оружие. И если ты хочешь, чтобы я тебе доверилась, помоги мне отнять косу у Князя Тьмы. Ты знаешь, как он мыслит. Ты провела тысячу лет, скрываясь, только ради того, чтобы не дать ему победить.

– Я больше не знаю, кто он такой.

– Тогда, мне кажется, нам не о чем говорить, – отвечаю я. – Дальше я разберусь сама.

Я иду прочь, увязая во влажном песке. Налетает порыв ветра, и я различаю слабый запах жареного мяса, дыма и конского навоза. Я поднимаюсь на вершину холма и вижу далеко внизу, на равнине, мерцающие огоньки – лагерь Кочевников.

– А что, если отдать тебе косу входит в его планы? – Рехмат возникает прямо передо мной, и я останавливаюсь, потому что не хочу проходить сквозь нее. – Что, если это приманка, способ тебя перехитрить?

– Значит, помоги мне перехитрить его первой.

Бесплотная женщина некоторое время молчит и колышется, как золотой цветок на ветру. Наконец кивает.

– Я помогу тебе отнять у него косу, – говорит она. – Обещаю. И… и помогу убить его, если таково твое желание.

– Вот и хорошо, – я киваю в ответ.

Я рада, что Рехмат больше не прячется у меня в голове. Потому что в этом случае она бы поняла, что, несмотря на все ее обещания, я больше не верю ни единому ее слову.

37: Ловец Душ

Племена, бежавшие из Аиша и его окрестностей, бросили половину повозок и скрылись в лабиринте каньонов к северу от города. И мне не сразу удается их выследить.

Но через пару дней я обнаруживаю их лагерь. А это означает, что враги, в конце концов, тоже придут за ними.

Я нахожу кибитку Аубарит на краю стоянки – факира сидит на сиденье для возницы и равнодушно помешивает ложкой в миске с похлебкой, из которой так аппетитно пахнет чесноком, кориандром и тмином, что мой желудок откликается урчанием. Кочевники разбили стоянку в ущелье – в окружении высоких отвесных скал. Здесь же протекает ручей, разлившийся от недавних дождей.

– Вам следует лучше заметать следы, – говорю я, выступая из темноты, и Аубарит вздрагивает. – Меченосцы еще не догнали и не перебили вас только потому, что слишком заняты: хоронят тела убитых.

Факира не улыбается и настороженно смотрит на меня.

– Я думала, дела мира людей тебя не волнуют, Бану аль-Маут.

– Так и есть, – говорю я. – Меня волнуют Земли Ожидания. А сейчас это одно и то же.

Факира кого-то окликает и что-то говорит подошедшему на садейском. Незнакомец смотрит на меня с любопытством и уходит.

– Джунаид обо всем позаботится – уничтожит следы, – поясняет она. – Бану аль-Маут, ты не спросил о Маме Риле. Ты не хочешь ничего узнать о племени Нур или о собственном племени?

– Я не принадлежу никакому племени, Аубарит, – напоминаю я. – Но у меня действительно кое-что случилось. И только Кочевники могут мне помочь. – Признание дается с трудом, но от этой правды никуда не деться. – Кому удалось бежать из Аиша?

– Племенам Нур, Насур, Саиф, Рахим и еще нескольким. Они разбрелись по каньонам – туда, где есть вода. Здесь укрылось тысячи три людей.

– Позови кеханни и залдаров. – Залдарами называют вождей. – Собери факиров и факир. Скажи, что Бану аль-Маут в них нуждается.

– Многие еще скорбят по умершим. – Аубарит смотрит на меня с нескрываемым изумлением, поражаясь моей черствости, но я нетерпеливо качаю головой.

– Нет времени скорбеть. Если, конечно, они хотят выжить и отправлять своих мертвых в лучший мир, а не к новым страданиям. Постарайся упокоить их, факира. Уговори их прийти.

Проходит час, и перед кибиткой Аубарит собирается толпа. Лица некоторых мне смутно знакомы: вот, например, хрупкая женщина с прекрасным лицом, в черных косах горят рыжие пряди. Она одета в зеленое платье, украшенное множеством крошечных зеркал и золотой вышивкой. Она стоит, скрестив руки на груди, рядом с высоким молодым человеком, очень на нее похожим. Афия. Это имя я нахожу в воспоминаниях о Лайе. А юноша – это ее брат, Джибран.

И я ловлю себя на том, что облегченно выдыхаю. Сознание подбрасывает картинку: одержимый призраком, он нападает на меня, а я защищаюсь, но страшусь нанести ему смертельную рану.

Заметно похолодало, поднялся ветер. В этот момент появляется Мама Рила с котлом чая и раздает всем чашки, чтобы люди могли согреться. Она молча кивает мне, но не подходит. Но это делает рослый мужчина, который пришел с ней. Его курчавые волосы замотаны шарфом, а кожа немного светлее моей. Он устремляется прямо ко мне и обнимает.

– Ильяас… брат мой…

Я осторожно высвобождаюсь из его рук.

– Ильяас, – повторяет он. – Это же я, Шан…

Теперь я вспоминаю имя. Это мой сводный брат, еще один приемный сын Мамы. Я холодно киваю ему и замечаю на его коже свежие татуировки залдара. В толпе мелькают и другие знакомые лица – это братья Мамы, родные и двоюродные, ее племянники и племянницы. Моя прежняя семья.

Они смотрят на меня с благоговением и опаской. Только Шан, кажется, по-прежнему считает меня своим.

Мама Рила легко касается его руки, что-то шепчет ему на ухо, и его радостная улыбка гаснет. Он пятится прочь от меня.

– Прости меня, Бану аль-Маут, – бормочет он. – Я проявил неуважение.

«Конечно нет!» – кричит голос где-то в моем сознании. Но я заставляю голос замолчать.

– Факира Ара-Насур! – Я ищу взглядом Аубарит и вижу, что она разговаривает с Джибраном. – Все собрались?

Она кивает, и я поворачиваюсь к людям. Разговоры смолкают, и я слышу лишь шорох песка, который ветер гонит вдоль стенок ущелья.

– Князь Тьмы забирает души умерших, – без предисловий начинаю я. – Он не дает им перейти реку и найти покой.

Раздаются изумленные восклицания, и Аубарит бледнеет. Рука Афии Ара-Нур тянется к клинку, заткнутому за пояс.

– Те, кто погиб в Аише… – бормочет она. – Он забрал всех наших умерших?

Я киваю.

– Их всех забрали, и…

Я вовремя замолкаю, не упоминая о кровожадном смерче. Выучка Блэклифа дает о себе знать: «Сообщать подчиненным только то, что им необходимо знать». Если я расскажу, для чего Князь Тьмы использует духов, я только напугаю собравшихся. А из испуганных людей получаются плохие солдаты.

– Зачем? – негромко произносит Мама Рила, сжимая свою чашку. – Зачем творить такие ужасные вещи?

– Джинны не настолько могущественны, как кажутся. – Я молчу, давая Кочевникам время сделать собственные выводы. – Да, они сильны, но недолгое время. И они восстанавливаются очень медленно. Возможно, это результат их долгого заточения.

– Значит… они питаются душами умерших? – спрашивает Шан.

– В каком-то смысле, да. Более того, Князю Тьмы нужны души тех, кто в жизни страдал. Эти души приходят на Земли Ожидания в поисках утешения. А теперь Лес пустует, потому что Князь Тьмы успевает овладеть ими первым.

– Но что он с ними делает? – Этот вопрос задает молодой факир, которого я не знаю. Я плохо вижу его лицо, потому что пламя факела выхватывает лишь часть присутствующих.

– Этого я пока не знаю, – признаюсь я, потому что Талис ничего не сказал об этом. – Важно одно: джинны нуждаются в призраках, поэтому они и участвуют в этой войне. Джинны нападают на город, вселяют ужас в его жителей, вынуждая их капитулировать. Керис Витурия посылает туда армию, солдаты устраивают резню. Князь Тьмы получает страдающие души, а Керис – очередную победу.

– Но что можем сделать мы, чтобы остановить джиннов? – спрашивает Джибран.

Но вместо меня ему отвечает сестра.

– Наша цель – не джинны, – Афия смотрит на меня в упор. – Ты, Бану аль-Маут, хочешь, чтобы мы сражались с Меченосцами. Если у джиннов не останется солдат, будет меньше убийств. Меньше страданий. Меньше призраков для Князя Тьмы.

Я замечаю, что к нам присоединяются простые Кочевники. Толпа понемногу растет, и страх распространяется по лагерю, как ядовитый туман.

– Но если мы будем убивать Меченосцев, – возражает Мама Рила, – разве этим не породим новых призраков.

– Солдаты редко приходят на Земли Ожидания, – объясняю я. – Особенно воины-Меченосцы. Возможно, потому, что, отправляясь на войну, они уже готовы к смерти. В любом случае, Князь Тьмы охотится за людскими страданиями, мучениями. Но он не должен их получить.

– Что предлагаешь ты? – спрашивает Шан.

– Будем сражаться. – Я непроизвольно сжимаю кулаки, чувствуя, как кровь вскипает жаждой битвы. – Будем нападать небольшими группами, как это делали повстанцы. Наша цель – склады продуктов и боеприпасов. Жители деревень должны покинуть свои дома, забрать провизию и скот. Керис ступила на чужие земли, и мы постараемся создать как можно больше препятствий у нее на пути. Но при этом мы должны избежать смертей, чтобы новые призраки не достались Князю Тьмы.

– А если уговорить жителей оставить и города? – предлагает Афия. – Мы можем избежать кровопролития, спрятавшись от солдат Князя Тьмы. Затеряемся в пустыне, в горах Серранского хребта. И он останется с пустыми руками.

– И долго ты будешь прятаться? – вмешивается Мама. – Керис Витурия так просто не сдастся. Рано или поздно она нас найдет. И не только для того, чтобы просто убить.

– Империи Керис нужны рабы, – Маму Рилу поддерживает Шан. – Она перебила слишком много Книжников.

– У нас с Империей мирный договор… – начинает кто-то, но Мама презрительно фыркает.

– Керис отдала карконам столицу Империи, – напоминает она. – Думаешь, мирные договоры что-то для нее значат?

– Мы должны сражаться, – заявляет Джибран. – Меченосцы хотели бы удержать наши земли, но какой ценой? И если эта цена покажется им слишком высокой, они уйдут. У Керис есть и другой противник на севере – Кровавый Сорокопут и ее племянник.

– Но если Керис одержит победу над Сорокопутом, она снова отправит свою армию сюда, – откликается Афия. – И что потом? Продолжать грабить их склады? Жить в ущельях и пещерах? Когда это кончится?

Люди начинают переговариваться, спорить, собираются небольшими группами. Я чувствую, что они забыли обо мне.

И тут из толпы выходит темноволосая девушка с золотыми глазами. Она одета в длинное вышитое платье Кочевницы, ее волосы заплетены в косы и перевиты лентами.

«Судьба рано или поздно снова сведет вас, на радость или на беду».

– Лайя! – Мама Рила спешит к ней. – Зачем ты встала? Тебе надо отдыхать…

– Столько горя. Столько страданий. – Взгляд ее золотых глаз устремлен на меня. – И все из-за Князя Тьмы. Афия спросила, когда это закончится. И я отвечу: когда король джиннов будет мертв.

Кочевники кивают и что-то бормочут, видимо, соглашаясь с ней.

– Убить его непросто, – продолжает Лайя. – Для этого требуется могущественная магия и оружие, с которым джинн не расстается. Пока у нас нет этого клинка, мы должны искать другие способы борьбы. Например, мы можем лишить джинна союзников и, прежде всего, Керис. Поэтому план Элиаса может сработать. Он знает Меченосцев, знает, что у них в голове. И если он присоединится к нам, у нас появится шанс на победу.

Услышав мое прежнее имя, Кочевники переглядываются, и я замечаю, что Мама прячет улыбку. Я знаю, что должен поправить Лайю, но она заворожила людей, завладела их вниманием, и я молчу.

– Меченосцы поработили мой народ, – говорит она. – Керис сделает с вами то же самое. Ее хозяин, Князь Тьмы, надругается над вашими мертвыми собратьями. Итак, что мы будем делать? Откликнемся на призыв Бану аль-Маута и будем драться? Или покорно перевернемся на спину, как трусливые псы, и позволим творить с нами все, что угодно?

– Племя Саиф будет сражаться. – Мой сводный брат выступает вперед, избегая, однако, смотреть в мою сторону. – За наши земли и наших мертвых.

– Племя Нур будет сражаться, – говорит Афия после того, как брат толкает ее локтем. – Если остальные племена присоединятся к нам, – добавляет она.

– Племя Насур будет сражаться, – заявляет седовласый залдар. – И все пойдет так, как задумал Бану аль-Маут, мы будем продолжать войну. Если нет… – Он пожимает плечами.

Этот порыв заражает остальных, и лидеры племен, один за другим, дают обещание следовать за мной. Лайя оборачивается ко мне и наклоняет голову набок, словно спрашивая: «И что дальше?»

– Встретимся на этом месте завтра утром, – объявляю я. – Обсудим первую операцию.

Люди начинают расходиться, и Лайя подходит ко мне. Она выглядит изможденной: лицо покрыто царапинами и ссадинами, на скуле багровеет огромный синяк. И я чувствую странное жжение в груди.

Заметив, что я смотрю на синяк, Лайя прикрывает его ладонью.

– Река протащила меня по камням, – объясняет она. – А если не обладаешь властью над природными стихиями, то ничего не сможешь поделать. И, кстати, это же ты бросил меня посреди пустыни. Так что если хочешь найти обидчика, просто возьми зеркало.

– Мне жаль. Но…

– Молчи. – И ее палец прижимается к моим губам. – Никаких «но». Извинения было вполне достаточно.

Лайя стоит так близко, что я могу рассмотреть десятки крошечных царапинок на ее лице и шее. Я осторожно касаюсь ее кожи.

– Значит, это река с тобой сделала? – шепчу я. – Она мне не нравится.

Ее улыбка подобна вспышке молнии, озаряющей мрак.

– Ты намерен найти эту плохую реку, Элиас? Заставишь ее заплатить?

– Меня зовут Ловец Душ. Да, намерен. – Я мысленно осыпаю реку непристойной бранью. – Могу направить ее в пропасть или…

В свете костра ее глаза похожи на расплавленное золото. Лайя откидывает голову назад и смеется. Смотреть на нее – все равно, что любоваться водопадом, низвергающимся с высокого утеса. Или восхищаться тем, как Северные Танцоры переливаются в небе всеми цветами радуги. Я не могу это описать. Но давящее ощущение в сердце исчезает, и я чувствую себя другим – свободным.

– Это хорошо, – кивает она. – Хорошее начало.

– Бой будет тяжелым. – Я заставляю себя сосредоточиться на том, что нам предстоит. – Керис – коварный враг.

Лайя показывает мне какой-то свиток.

– Я получила сообщение от Сорокопута. Она предлагает Кочевникам помощь в обмен на клятву верности Императору. Но так племена хотя бы получат шанс заново обсудить их договор с Империей. – Она некоторое время молча смотрит на меня. – И ты бы мог с этим помочь. А еще если бы ты чуть больше постарался сегодня, тогда люди с большей охотой пошли бы за тобой. – Лайя смотрит вслед расходящимся Кочевникам. – Это была не самая удачная твоя речь.

– Спасибо тебе за помощь, – бормочу я.

Девушка с беспечным видом пожимает плечами, но за этим жестом явно скрывается смущение, и я вдруг вспоминаю свои первые дни в качестве Ловца Душ.

Дарин все еще приходил в себя после пребывания в тюрьме Кауф, а мы с Лайей гуляли вдоль границы Сумеречного Леса и говорили об Империи.

«Ничто не меняется, – сказала тогда она. – И никогда не изменится».

«А может, исправить этот мир и есть наша судьба? – возразил я. – Если бы тебе предложили: сделай что-то одно, но прямо сейчас, и тогда многое изменится. Что бы это было?»

«Я бы уничтожила призрачные фургоны. Сначала освободила бы Книжников. А потом сожгла бы эти проклятые штуки».

«Ты можешь становиться невидимой, – я взял ее за руку, зная, что Маут накажет меня за это. Но мне было все равно. – Я могу ходить по ветру. Что нам мешает?»

Тогда она точно так же улыбнулась мне. И точно так же пожала плечами. А потом начала планировать атаки на фургоны. Афия помогала нам переправлять освобожденных Книжников на юг, а Дарин дрался вместе с нами. Но именно Лайя вдохновляла нас.

– Ты умеешь объединять людей, – говорю я. – Так было всегда.

– А ты умеешь вести солдат в бой. По крайней мере, раньше умел. – Лайя берет меня за руку, и от изумления я позволяю ей меня вести. – Если ты хочешь, чтобы твои призраки вернулись, тебе придется вспомнить, на что ты способен.

– А разве не это я делаю сейчас?

Девушка качает головой.

– Элиас, тебе нужна помощь Кочевников – люди и оружие. Тебе нужно спасти призраков от адских мук, которые уготовил им Князь Тьмы. Но… – Лайя смотрит мне в глаза. – У тебя ничего не получится, если в их глазах ты так и останешься Ловцом Душ. Ты держишься слишком отстраненно. Слишком холодно. Никому не захочется обнажить свой меч ради того, кто считает себя выше других. Заслужить преданность Кочевников можно только завоевав их сердца. Но сначала, быть может, ты захочешь найти свое.

38: Кровавый Сорокопут

– Лорд Кинниус! Мы рады вас видеть.

Ливия, улыбаясь, поднимается со своего трона из черного оникса. Патриций с кислым видом оглядывает ее с головы до ног. Прошла всего неделя после изгнания карконов, моя сестра прибыла в Антиум только сегодня утром и едва успела переодеться с дороги.

Однако она кажется спокойной и собранной, как будто много лет восседала на этом троне. Дождь барабанит по крыше, смывая оставшуюся после карконов грязь. Тусклый дневной свет, проникающий сквозь высокие окна тронного зала, освещает лицо Ливии. Передо мной настоящая Императрица-регент.

Я стою у нее за спиной, рядом со мной – Раллиус и Харпер. Харпер переминается с ноги на ногу, и я подавляю желание обернуться и взглянуть на него. С того дня, как мы вернули Империи Антиум, я постоянно нахожу предлоги для того, чтобы на него посмотреть. И мне это не нравится. Авитас Харпер отвлекает меня от выполнения обязанностей Кровавого Сорокопута.

Я отвлекалась на него, когда руководила уборкой дворца, который карконы превратили в свинарник. Отвлекалась, когда отправляла своих людей в город, отстраивать и ремонтировать дома.

И отвлекаюсь на него сейчас в тронном зале, когда Ливия приветствует первого потенциального союзника с юга.

Я переключаю внимание на Императрицу и ее советников, которые заняли свои места у трона. Среди них – Телуман, Муса и Дарин. Взгляд лорда Кинниуса останавливается на Книжниках, которые стоят рядом с Меченосцами, как равные, и вооружены клинками из серрийской стали. Патриций недовольно хмурится.

На это сестра отвечает ослепительной улыбкой.

– Добро пожаловать в столицу.

– Или в то, что от нее осталось… – Кинниус, намеренно не упоминая титул Ливии, с пренебрежительной гримасой рассматривает тронный зал.

От этой наглости я превращаюсь в натянутую струну.

Харпер посылает мне предостерегающий взгляд. «Нам нужны союзники», – словно говорит он. Завоевать благосклонность клана Кинниа, владеющего огромными запасами зерна, кораблями и сундуками, набитыми золотом, важнее гордости и титулов.

Ливия продолжает улыбаться, но взгляд ее синих глаз холоден.

– Несмотря на предательство Керис Витурии, город выстоял, лорд Кинниус, – говорит она. – Как и его жители.

– Точнее, несмотря на поражение Кровавого Сорокопута.

– Я не ожидала, что человек вашего интеллектуального уровня поверит лживым речам узурпатора. – Ливия делает вид, что удивлена, и я подавляю смешок. «Интеллектуальный уровень», ну конечно! – Тысячи горожан стали свидетелями того, как Керис отдала Антиум варварам, – продолжает моя сестра. – Вы можете побеседовать с ними, если желаете.

Кинниус презрительно фыркает.

– С кем? С плебеями? С Книжниками? – Он окидывает Дарина надменным взглядом, потом поворачивается к Квину. – Если бы я знал, что вы так отчаянно нуждаетесь в солдатах, Витуриус, я бы, возможно, отправил вам пару взводов.

Я мысленно благодарю небеса за то, что Императрица-регент – не я, а моя сестра. При других обстоятельствах Кинниус сейчас стал бы ниже на голову.

– Но вы так и не отправили нам ни одного воина, верно?

Ливия уже не улыбается, и я вспоминаю о том, что эта женщина пережила убийство наших родителей и сестры. Пережила Маркуса. Пережила роды в самый разгар осады.

– И поэтому, – продолжает она, – мы отвоевали Антиум с помощью Книжников, которые проявили больше храбрости, чем вы. Не поймите меня неправильно, Кинниус. Мы не настолько остро нуждаемся в союзниках, чтобы терпеть оскорбления такого, как вы – слишком слабодушного, чтобы сражаться за свой народ. Если у вас есть что предложить законному Императору Закариасу, тогда оставайтесь. Если вы так боитесь Керис и пойдете на все, лишь бы избежать ее гнева, тогда мой Кровавый Сорокопут проводит вас до городских ворот.

«И можешь ползти обратно к своей суке-императрице», – мысленно добавляю я.

– Кстати, Сорокопут, говорят, что вас приветствовали титулом «Император Инвиктус», – Кинниус поворачивается ко мне. – Быть может, теперь вам захочется занять трон племянника…

Кинжал, приставленный к горлу патриция, не дает ему договорить.

– Продолжай, – рычу я, усиливая нажим. По шее Кинниуса течет тонкая струйка крови. – Ты что-то еще хотел сказать, трусливая мразь?

– Сорокопут, – вкрадчивым голосом произносит Ливия. – Я уверена, что лорд Кинниус глубоко сожалеет о своих неосторожных словах. Правда, Кинниус?

Кинниус открывает рот, потом захлопывает его и начинает отчаянно кивать. Я убираю оружие и делаю шаг назад, а сестра снова улыбается аристократу, у которого такой вид, точно ему дали пощечину. Императрица спускается с возвышения, на котором установлен трон, и берет лорда под руку.

– Пойдемте со мной, Кинниус, – говорит она. – Осмотрим город. Поговорим с народом. Я уверена: как только вы увидите все сами, то измените свое мнение.

Я смотрю вслед Ливии, которая уводит патриция из зала, и у меня трясутся руки. Квин бросает на меня долгий взгляд. И не он один. Я вспоминаю, как в Сумеречном Лесу джинны нашептывали мне на ухо: «Ты не любишь этого ребенка. Вы кровные родственники, но ты жаждешь убить его и сама взойти на трон».

Я скорее умру, чем допущу, чтобы моему племяннику причинили вред. Это правда, на этом я стою, и так будет всегда.

Харпер остается во дворце, а я следую за Ливией и ее телохранителями.

Несмотря на дождь, рыночные площади полны народа. В толпе снуют дети, предлагая прохожим кебаб и лепешки, намазанные медом и сливовым джемом. Лавки снова открыты, и торговцы расхваливают свой товар. Люди приветствуют Ливию и меня, бросают нам цветы, но на Кинниуса смотрят с подозрением и неприязнью. У него хватает мозгов сделать огорченное лицо.

Убедившись в том, что у сестры все под контролем, я возвращаюсь во дворец и направляюсь сразу к себе. Комнаты на первом этаже совсем небольшие с окнами на восточную сторону. Просторные апартаменты Ливии и Закариаса расположены наверху, откуда открывается живописный вид на Невеннский хребет. Мои двери не охраняются, а у входа в покои Ливии всегда дежурят четыре Маски.

– Почему здесь нет ни одного стражника? – спрашивает Декс, заглядывая ко мне.

– Кто-то должен патрулировать город, – объясняю я. – Императрица-регент нуждается в круглосуточной охране. А я в состоянии сама о себе позаботиться. Есть новости?

– Наш шпион вернулся из Адисы, – рассказывает Декс. – Он снаружи, ждет, когда ты его примешь. А это получено от Кочевников. – Он протягивает мне свиток. – И Дарин из Серры просит личной аудиенции.

– Пришли его ко мне. И найди Мусу. Я обещала ему первому сообщить новости из Адисы.

Дарин появляется в дверях как раз в тот момент, когда я уже выслушала сообщение шпиона и читаю письмо из страны Кочевников.

– Лайя связалась со мной! – взволнованно восклицает он. – Сорокопут, ей нужна помощь. Я иду к ней.

Мне немедленно хочется возразить – нам по-прежнему нужны клинки, доспехи. Но, заметив особенный блеск в глазах Дарина, я понимаю, что это бесполезно.

– Я попросила тебя подождать, пока мы не захватим Антиум, – говорю я. – Ты ждал. И я не буду тебя удерживать. Я попрошу только об одном: чтобы ты отправился вместе с солдатами, которых я посылаю в страну Кочевников. – Я показываю свиток. – Я тоже получила известия от Лайи. Племена согласились присягнуть на верность Императору Закариасу в обмен на снижение размеров дани и нашу военную поддержку. С тобой пойдут пятьсот воинов и два анканских сапера.

– Внушительный эскорт, Сорокопут.

– Если с тобой что-нибудь случится, твоя сестра вырвет мне глотку.

Дарин смеется.

– Это точно.

Жаль, что мы не встретились раньше, когда мы все были моложе. И тогда у меня бы тоже появился старший брат. А Дарин замечательный брат, я точно это знаю.

– Передавай ей мои наилучшие пожелания. Надеюсь, она не забросила стрельбу из лука. Так ей и скажи.

Когда Дарин уходит, я поздравляю себя за то, что сумела найти отличный выход. Через пару минут появляется Муса в сопровождении капрала Тибора, шпиона, которого я отправляла в столицу Мореходов.

– Я не смог пробраться в Маринн, – рассказывает Тибор то, что я уже от него знаю. – И связаться с нашими людьми тоже не вышло. Проникнуть в город не удается никому. Я шел с севера: через Дельфиниум и озеро Неруал. Когда судно приближалось к берегам Маринна, погода сильно ухудшилась, и мне пришлось повернуть обратно.

– А до этого момента какая была погода, тоже плохая? – Лицо Мусы закаменело.

Тибор отрицательно качает головой.

– Было облачно, иногда шел снег – обычная зима для тех краев. Но у берегов Адисы бушевал настоящий шторм. Я пытался подойти ближе к берегу. На рейде стояла дюжина судов, и моряки сказали, что даже в гавань не войти. Я подумал: важнее будет сообщить вам о том, что я видел, чем пытаться снова и снова и, в итоге, просто утонуть.

Отпустив Тибора, я поворачиваюсь к Книжнику. Он стоит, скрестив руки на груди, чтобы я не видела сжатых кулаков.

– В Маринне часто случаются такие бури, когда королевство оказывается полностью отрезано с моря?

– Никогда. Я подослал шпионов к Коменданту – узнать, не замешан ли здесь Князь Тьмы. Но южные земли кишат джиннами, а феи отказываются появляться в тех местах.

– Мои шпионы больше боятся меня, чем джиннов.

Я поднимаюсь и иду к выходу. Для того чтобы отправить пятьсот солдат на юг, мне требуется разрешение Императрицы. Муса следует за мной, и мы оказываемся в оживленном коридоре.

Заметив открытое окно, я останавливаюсь и вдыхаю запах Антиума – дождя и сосновых рощ, жареного мяса и плоских лепешек, которые выпекают в глиняных печах и потом, сбрызнув маслом, посыпают корицей. Сады патрулирует дюжина Масок. Сверху сыпется мелкая морось, но Декс и Сильвиус, задевая друг друга плечами, по очереди пьют из кружки какой-то горячий напиток. Я слышу низкий смех Декса, веселый, беззаботный.

Интересно, каково это: гулять вот так вместе с Харпером? Пить сидр из одной кружки, прикасаться к нему и не бояться этого?

– Сорокопут?

Вздрогнув, я поворачиваюсь к Книжнику.

– Я сама отправлю шпионов на юг – внедриться в окружение Керис. Скоро мы получим новости. Обещаю. Я ненавижу неразгаданные загадки. Слишком много их накопилось.

– Еще загадки? – удивляется Муса. – И какие?

– Ничего особенного, просто абракадабра, которую постоянно повторяли карконы. «Ик тахк морт фид иникант фи». До сих пор не нашла человека, который смог бы это перевести, но…

– «Смерть пробуждает огромное море», – как ни в чем ни бывало произносит Муса, кивая проходящим мимо знакомым Книжникам. – Или… нет, погоди. «Смерть питает огромное море».

Я останавливаюсь посреди коридора, не обращая внимания на недовольное ворчание какого-то Маски, который чуть не налетел на меня.

– Почему ты не сказал, что знаешь карконский язык?

– А ты не спрашивала. – Муса идет дальше, не дожидаясь, пока я переварю эту новость, и мне приходится его догонять. – Когда-то Мореходы торговали с варварами – еще до того, как Гримарр сделался их верховным вождем. Король решил, что супруг наследной принцессы должен говорить на языках ее торговых партнеров.

– И еще драться на мечах? – интересуюсь я. – Вообще-то Квин Витуриус раздает похвалы раз в десять лет. И то, если у него очень хорошее настроение.

– Возможно, именно поэтому он мне нравится. – Муса задумчиво смотрит куда-то вдаль. – Сражаться меня научил мой дед, дворцовый стражник. Когда дед был совсем мальчишкой, он спас жизнь королю Ирманду и в награду получил большую пасеку. Мой отец стал целителем, а я большую часть времени проводил с пчелами. Дед с отцом решили, что уроки фехтования сделают из меня настоящего мужчину.

– Получилось?

– Как видишь, я до сих пор жив.

Внезапно Муса ухмыляется от уха до уха, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть приближающегося Харпера. Рукава его куртки закатаны до локтей, капли дождя блестят в его волосах, на скулах и ресницах. «Не отвлекайся, Сорокопут. Не пялься на его руки… на его лицо…»

– Сорокопут, Муса. – Харпер не замедляет шага и не смотрит на меня. Когда он скрывается за углом, я осознаю две вещи: первое, мое сердце стучит так гулко, что окружающие уже должны на меня пялиться. Второе, Муса впился взглядом в мое лицо.

– Знаешь… – начинает он, но я жестом приказываю ему заткнуться.

– Только не нужно потчевать меня печальной историей о любви, о расставании и о твоем разбитом сердце…

Я думала, что Муса рассмеется, но глаза его серьезны.

– Я видел твое лицо, – говорит Книжник. – Во время сражения на скале Кардиум. Когда Харпер упал. Я все видел тогда.

– Заткнись, – шиплю я. – Мне не нужен совет от…

– Давай, обзови меня как-нибудь, – усмехается Муса. – Мы с тобой во многом похожи – даже больше, чем ты думаешь. И это не комплимент. Ты наделена огромной властью, Сорокопут, а могущественные люди почти всегда одиноки. Они либо используют других, либо сами пляшут под чью-то дудку. Любовь для тебя – не просто роскошь. Это большая редкость. Это дар небес. Не отказывайся от него.

– Я не отказываюсь. – Я останавливаюсь, дергаю Книжника за руку и разворачиваю лицом к себе. – Я боюсь, Муса.

В следующее мгновение я сожалею о вырвавшихся у меня опрометчивых словах – особенно потому, что их слышал тот, чья самонадеянность с первых дней нашего знакомства бесила меня. Но, к моему великому облегчению, он не пытается этим меня поддеть.

– Сколько в Антиуме тех, кто потерял самых близких, когда на город напали Карконы? – спрашивает он. – Сколько среди вас таких, как Декс, вынужденных скрывать имя возлюбленного, иначе их ждет позорная казнь? – Муса запускает пятерню в свои черные волосы, и они встают дыбом. – Сколько таких, как Лайя, кого предали, и они вынуждены жить с этой болью? Сколько таких, как я, Сорокопут, тоскующих о том, кого уже больше нет.

– Есть вещи поважнее любви к кому-то, – напоминаю я. – Любовь к своей стране, к своему народу…

– Да, но мы сейчас говорим не о том, – перебивает меня Муса. – Тебе так повезло любить того, кто может ответить на твои чувства. Он жив, он находится в одном городе с тобой. Так, действуй, черт возьми, не сиди сложа руки. Пусть это продлится недолго – кто знает. Потому что если ты не сделаешь этот шаг, ты пожалеешь об этом. И я могу поклясться, что ты будешь сожалеть об этом до самой смерти.

39: Лайя

К моему удивлению, армия Меченосцев не слишком велика. Когда Аиш пал, мне казалось, что его осаждали тысяч сто солдат. Но Керис удалось захватить большую часть страны Кочевников малочисленным войском – и десяти тысяч не наберется.

– Триста из них – Маски, – объясняет Элиас командирам подразделений – он сам отобрал каждого для нашей первой миссии. Мы стоим на вершине небольшого холма, торчащего среди пустыни между Таибом и Аишем. Отсюда до лагеря Меченосцев не больше полумили, и видно, как в лунном свете поблескивает серебро.

– Именно Маски сторожат внешний периметр лагеря, – продолжает Элиас. – С ними я разберусь сам. По моему сигналу…

Он еще раз повторяет инструкции, и Кочевники возбужденно перешептываются – им не терпится совершить этот налет. Я схожу с ума от тревоги за своих друзей: за Афию и Джибрана, за младшего сына Мамы Рилы, Шана, и воинов племени Саиф; за молчаливого Сахиба, дядю Аубарит, залдара ее племени.

Все остальные, кому удалось уцелеть после нападения на Аиш, в том числе Мама Рила и Аубарит, прячутся в хитросплетении пещер и подземных ходов в нескольких милях к северу. И сегодня мы не можем проиграть это сражение. Мы должны победить – ради них. Ради племен Таиб и Нур – Керис расправится с ними, если мы ее не остановим.

Я смотрю на ночное небо, озаренное светом костров вражеского лагеря, и говорю себе: «Десять тысяч – это не так уж много».

Но сотня воинов – а именно столько есть у нас – это гораздо меньше.

«Не отвлекайся, Лайя». Элиас и мне дал задание на сегодня, но у меня есть еще одна цель. Князь Тьмы тоже может оказаться там. А где джинн, там и его оружие.

Заметив боковым зрением золотое сияние, я непроизвольно сжимаю кулаки. Одна мысль о ней вызывает у меня приступ раздражения. Я незаметно отхожу подальше от остальных, чтобы никто не услышал наш разговор.

– Ну? – спрашиваю я.

– Князь Тьмы находится в лагере вместе с Керис, – сообщает Рехмат. – Мне кажется, тебе не стоит искать его, Лайя. В этих краях ты встретишь кеханни. Лучше ищи истории.

Я пыталась, вот только ни одна сказительница не пожелала даже разговаривать со мной. Стоило мне завести речь о Князе Тьмы, как они сразу же уходили. Лишь у Мамы Рилы хватило смелости ответить:

«Мы черпаем свои истории из сверхъестественных, порой страшных источников, Лайя».

Мы сидели в ее кибитке, освещенной теплым светом лампы, но при этих словах воздух словно превратился в лед.

«Песни сказительницы – не просто слова. Это магия. Они могут быть смертоносны, как яд. Произнеси их вслух, и ты умрешь. Женщина, которую ты встретила в Маринне, кеханни племени Сулуд, знала об этом. Поэтому и не нашла в себе мужества сразу рассказать тебе историю Князя Тьмы. И рэйфы убили ее именно поэтому. Я боюсь слов, которые нужны тебе, Лайя, – прошептала Мама. – Я слишком люблю жизнь».

– Если эта история отнимет жизни еще одной кеханни, – говорю я Рехмат, – тогда она того не стоит.

– Черной косы недостаточно для того, чтобы победить Князя Тьмы.

– Лайя! Лайя!

Афия толкает меня в бок, и другие тоже смотрят в мою сторону. Элиас сверлит меня глазами, скрестив руки на груди и наклонив голову. Я чувствую, что краснею под его взглядом.

До меня доходит, что они повторяют план операции.

– Моя задача – уничтожить запасы продовольствия. Остаться незамеченной.

Несмотря на мое предупреждение, Элиас ведет себя все так же отстраненно и, когда все явно ждут от него каких-то вдохновляющих слов, он просто кивает.

– Итак, начинаем в полночь. Можно тебя на минуту? – зовет он меня, и мы отходим в сторону.

– В лагере могут оказаться и джинны, – хмуро говорит он, не глядя мне в глаза. – Когда я предложил тебе это задание, мне показалось, что тебе не хочется использовать свою магию. Ты сумеешь остаться невидимой?

Все верно. Когда я узнала, кто такая Рехмат, мне стало казаться, что я больше не контролирую эту силу, не чувствую ее так, как раньше. Как будто она принадлежит не мне, а кому-то другому.

– Все будет в порядке.

– Придерживайся плана.

– Элиас, неужели ты беспокоишься обо мне.

– Ловец Душ, – поправляет он меня голосом центуриона из Блэклифа, и мне хочется его стукнуть. – Твои навыки очень важны для успеха наших будущих операций, Лайя. Проберись в лагерь, сделай свою работу и сразу же уходи. Не отвлекайся ни на что.

С этими словами Элиас быстро уходит, а из темноты возникает Афия.

– Каков красавчик! – хмыкает Кочевница и в ответ на мой недовольный взгляд толкает меня локтем. – А я говорила тебе: не вздумай влюбляться в того, кто говорит с призраками. Но кто меня послушал? Ладно, забудь о нем на минутку. Твоя броня никуда не годится. – Афия критически осматривает разномастные фрагменты доспехов, которыми мне удалось разжиться за последние несколько месяцев, после чего тащит меня к кибиткам. – Давай-ка немного приведем тебя в порядок.

Мы выступаем два часа спустя. Все мои силы и внимание уходят на то, чтобы укрывать себя, Шана, Элиаса и еще десяток воинов племени Саиф покрывалом невидимости. Это дается мне с трудом, поскольку нас много, и мы рассеялись на довольно большом пространстве. Наконец, когда до границы вражеского лагеря остается уже недолго, Элиас находит неглубокий овраг и дает мне знак убрать невидимость. И я с облегчением выдыхаю. Не сводя взгляда с часовых, он уходит по ветру.

– Никак не могу к этому привыкнуть, – шепчет мне Шан. – Сколько бы Мама ни повторяла, что Элиаса больше нет, я все равно смотрю на него и вижу своего брата.

Я почти ничего не знаю о Шане. Элиас рассказывал о нем, когда мы шли в тюрьму Кауф. Я запомнила только то, что в детстве они были неразлучны. Возможно, мне стоит напомнить об этом Ловцу Душ.

– Ты должен сказать ему об этом, – прошу я. – Ему нужно это услышать.

Шан смотрит на меня с некоторым удивлением, но ответить не успевает – мы слышим условный сигнал: уханье совы. Мы только что видели часовых, а теперь вокруг пусто. Кочевник поднимается с земли.

– Быстро, однако, – бормочет он себе под нос. – Да помогут тебе небеса, Лайя из Серры.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на магии. Невидимость приходит не сразу, но через некоторое время все получается, и я без труда проникаю в лагерь. Костры почти погасли, и я мысленно благодарю за эту удачу. Сегодня ночью темнота наш основной союзник.

В центре лагеря установлена большая палатка, над которой развевается черный флаг с буквой «К». Мой шрам начинает зудеть. Мне ужасно хочется придушить Керис Витурию ее собственным штандартом.

Однако моя задача – проникнуть на склад и отравить продукты. Я бесшумно крадусь мимо воинов, уснувших прямо на песке, мимо дежурных, которые выметают мусор из палатки, мимо разъяренного, проигравшегося солдата – его приятели режутся в карты, еще компания играет в кости. Склад продовольствия находится в юго-восточной части лагеря. По дороге мне попадается загон для скота, из охраны всего два солдата.

Я продолжаю двигаться вдоль ограды и внезапно слышу шепот, потом плач. Во мраке вспыхивают чьи-то красные глаза – неужели гули? Зачем бы гулям слоняться около загона с козами?

Я подхожу ближе, и постепенно из темноты проступают лица, плечи, руки. Это люди. Почти все – Книжники. У пленных скованы руки, на спинах алеют следы от плетей, и здесь их очень много.

«Не отвлекайся», – велел Элиас, но он не знал о рабах. И я не могу оставить этих людей здесь.

Вход караулят только эти двое, но больше и не нужно. До ближайшей палатки рукой подать, и на крик сразу сбегутся. Когда я замечаю у этих людей кнуты, перед глазами все вспыхивает алым. Я хватаюсь за лук. Матушка могла выпустить две стрелы за секунду, так что они поражали обе цели практически одновременно. Я не настолько искусна в стрельбе из лука. Мне придется постараться.

Я натягиваю тетиву, прицеливаюсь и стреляю. Снова натягиваю, целюсь, стреляю. Первый Меченосец беззвучно валится на землю, зажимая руками рану на шее. Но во второй раз я промахиваюсь. Уцелевший солдат выхватывает меч и зовет на помощь, и как раз в этот момент над лагерем разносится тревожный бой барабанов. Наш отряд засекли.

Поднимается невероятный шум. А стражник орет во все горло:

– Враги! Загон для рабов! Враги!

Кто-то трезвонит в колокол, гудят барабаны, мимо галопом проносятся всадники, солдаты вываливаются из палаток, на ходу надевая пояса с ножнами. Я стреляю в орущего Меченосца и морщусь, когда стрела вонзается ему в грудь. Солдат падает, изо рта у него хлещет кровь. Двумя ударами кинжала я ломаю замок и распахиваю ворота загона.

Книжники с потрясенными лицами смотрят сквозь меня. Конечно. Они же меня не видят.

Я не рискую «сбросить» невидимость. Я не уверена в том, что снова смогу воспользоваться магией в присутствии Князя Тьмы.

– Бегите! – кричу я. – Бегите в пустыню!

Люди, спотыкаясь, вываливаются из загона. На одних – цепи, другие – ранены. Почти сразу же появляются Меченосцы, сверкает сталь. Я совершила непростительную ошибку. Даже если бы Книжникам удалось убежать, им некуда деваться. Оказавшись в пустыне, они бы заблудились в песках.

«Всегда страдаем именно мы. Всегда мой народ».

– Ой!

На меня налетает истощенный пленник. Я быстро отпрыгиваю в сторону. Моя цель – продовольственный склад. Времени осталось мало. Но весь лагерь подняли по тревоге, и все пути заблокированы.

Подросток мчится дальше, ныряет в проход между палатками и вдруг замирает – из груди торчит клинок.

Меченосец-убийца выдергивает оружие и ныряет в темноту. Мальчик падает на землю.

Я подбегаю к раненому. Он лежит на боку, глаза стекленеют. Я укладываю его голову к себе на колени и провожу рукой по волосам. И, зная, что могу поплатиться за свою глупость, сбрасываю невидимость. Я не хочу, чтобы этот несчастный умирал в одиночестве.

– Прости, – шепчу я. – Прости. Мне так жаль.

Я хочу спросить, как его зовут, сколько ему лет. Но я уже знаю его имя. Мирра. Джахан. Лиз. Нэн. Поуп. Иззи. Я знаю, сколько ему лет. Он – тот трехлетний ребенок, которого отняли у родителей и бросили в темный призрачный фургон. Восьмидесятилетний старик, убитый на пороге собственного дома за то, что осмелился взглянуть в глаза солдату-Меченосцу.

Он – это я. Поэтому я остаюсь с ним до тех пор, пока его сердце не перестает биться. Это самое меньшее, что я могу для него сделать.

У меня едва хватает времени на то, чтобы закрыть умершему глаза. За спиной раздается тяжелый топот, и я едва успеваю отразить выпад меча. Солдат толкает меня на землю, я кричу, хватаю пригоршню пыли и швыряю ему в лицо. Противник пятится, и я вонзаю клинок ему в живот. Выдергиваю кинжал, снова пробую стать невидимой, но у меня ничего не получается.

Вдалеке я замечаю Элиаса, который успел где-то раздобыть себе могучего коня. Он одет во все черное, нижняя часть лица скрыта платком. Серые глаза сверкают стальным блеском, как и мечи в его руках. Наконец-то он в своей стихии, рожденный и выпестованный для войны. Элиас проносится по лагерю, как смерч, и рубит любого, кто пытается преградить ему путь. Кровь струится по его клинкам, а в его сторону мчатся разъяренные Меченосцы.

Воспользовавшись суматохой, я бегу к фургонам с продуктами. Навстречу мне несутся свиньи. Толкаются козы, одна даже попыталась меня боднуть. Должно быть, Джибран открыл загон для скота.

Я уже вижу свою цель, когда инстинкт заставляет меня обернуться. Позади перепуганных коз, обезумевших солдат и горящих повозок мелькает что-то черное. Плащ. И два глаза-солнца.

Князь Тьмы.

– Рехмат! – шепотом зову я, всматриваясь во тьму. – Ты готова?

– Он ждет тебя, Лайя, – отвечает Рехмат. – Умоляю, не делай этого.

– Ты обещала помочь мне, – бормочу я сквозь зубы. – Ты поклялась, что поможешь.

– Я помогаю тебе. Мы раздобудем эту косу. Но не так и не сейчас.

Мое сердце трепещет – наверное, предупреждает меня об опасности. А может, это признак слабости. Скорее всего, второе. Забыв о продуктовых фургонах, я иду в ту сторону, где видела короля джиннов, и снова пытаюсь сделаться невидимой. «Исчезни, Лайя!» Магия приходит не сразу, но потом я ощущаю ее прикосновение и быстро натягиваю на себя невидимую «пелену».

– Ты должна отвлечь его, Рехмат, – приказываю я. – Совсем ненадолго, чтобы я смогла…

– Лайя. – Чья-то горячая рука хватает меня за запястье, и я подскакиваю на месте от испуга.

– «Четко следовать плану». – Элиас смотрит мне прямо в глаза. Моя невидимость для него не помеха, его магия сильнее моей. – Ты так и не добралась до склада.

– Как…

– Я тебя видел. С умирающим мальчиком.

Он хмурится, и я замечаю, что у него дрожат руки. Как в ту ночь в казарме Блэклифа после третьего Испытания. Он выглядел точно так же. Как будто его сердце пронзили десятки стальных шипов, и оно истекало кровью.

– Идем. Нужно выбираться отсюда.

– Элиас, Князь Тьмы должен умереть, – убеждаю его я. – Единственный способ покончить с ним – это его коса. Коса здесь. Князь Тьмы здесь.

Я пытаюсь выдернуть руку, но Элиас не отпускает меня.

– Он ждет, что ты придешь за ней. Ты предсказуема, Лайя.

Я оглядываюсь и снова замечаю блеск проклятого клинка. Оружие джинна так близко.

Пожалуй, слишком близко, доходит до меня наконец. Это слишком удобно. Рехмат и Элиас правы. Князь Тьмы заманивает меня в западню.

Я поворачиваюсь к джинну спиной и, сжав кулаки, уже не пытаюсь высвободиться. Ловец Душ привлекает меня к себе, мы уходим по ветру. Половина лагеря охвачена огнем, солдаты мечутся среди палаток. Я так и не успела добраться до фургонов, но наша операция все равно удалась. Сегодня ночью Меченосцам – и Князю Тьмы – был нанесен серьезный удар.

Но когда мы с Элиасом несемся над пустыней, я думаю о перебитых пленных Книжниках. О мальчике, который умер у меня на руках. О черной косе, которая в очередной раз ускользнула от меня. И мне кажется, что мы потерпели поражение.

* * *

Племена скрываются в бесплодных необитаемых землях, называемых Бхут. Местность представляет собой лабиринт ущелий, каменных столбов, оврагов и глубоких извилистых пещер, в котором способен ориентироваться лишь тот, кто бывал здесь прежде. Тысячи Кочевников рассеялись среди пещер. Найдя источник, люди разбивают лагерь и выставляют часовых, опасаясь конных дозоров Меченосцев.

Афия, Джибран, Шан и остальные добираются до нашего укрытия немного позже. Мама и Аубарит ждут нас. Все радуются победе. Люди хотят знать подробности.

Элиас ограничивается коротким рассказом, после чего исчезает в лагере. Примерно через час мне тоже удается освободиться, я покидаю празднество и направляюсь к кибитке Афии. Там я наконец сбрасываю доспехи и смываю с себя кровь ледяной водой из ручья. Кочевница одалживает мне черное платье, которое мне немного мало, но зато оно чистое, в отличие от прочей моей одежды. Затем, вероятно, догадавшись, что я хочу побыть одна, она кидает мне мешок с плодами манго, украденный в лагере Меченосцев, и уходит.

Но я не могу спать. Я не могу забыть лицо несчастного мальчика, не могу забыть крики Книжников. Я постоянно думаю о Меченосцах, погибших от моей руки.

– Ты печалишься о смерти вражеских воинов, Лайя. – Рехмат материализуется рядом со мной. – В этом нет ничего постыдного.

– Правда?

Золотое свечение гаснет, и я поднимаюсь с кровати. Во всем лагере есть только один человек, который мог бы меня понять. Такой же одинокий, как я. Я беру мешок с фруктами, накидываю на плечи плащ и отправляюсь на поиски.

Это было непросто. Черная палатка Элиаса стоит в темном углу небольшой пещеры, за двумя повозками с продовольствием.

Я понимаю, почему он прячется. Здесь никто не будет его искать. Никто не будет поздравлять его и хлопать по спине, спрашивать, как ему удалось так ловко снять часовых.

– Элиас, – негромко окликаю я.

Что если он спит? Мне приходится почти целую минуту ждать ответа, потом я слышу:

– Входи.

Элиас сидит на земле, скрестив ноги, подложив под спину зеленую подушку, расшитую зеркальцами – наверняка стащил ее из кибитки Мамы Рилы. В палатке горит только одна тусклая лампа. Когда я захожу, Элиас быстро прячет что-то в карман. В другой руке у него небольшой нож, на полу – деревянные стружки.

Ни доспехов, забрызганных кровью, ни мечей. Он переоделся в обычную черную солдатскую форму, и, как всегда по ночам, надел наизнанку рубашку. Я прячу улыбку, думая о том, какое лицо сделала бы сейчас Кровавый Сорокопут.

Потом позволяю себе посмотреть на него. Я любуюсь резкими чертами лица, бицепсами, плоским животом, черными волосами, которые отросли и закрывают шею.

Он наклоняется вперед, чтобы зажечь вторую лампу.

– Неужели воины никогда не спят, Лайя из Серры? – произносит он, и мое тело сразу откликается на звуки этого глубокого хрипловатого голоса.

Но Элиас не смотрит на меня. Он понятия не имеет о том, что творит со мной. И я почти ненавижу его за это.

Я прячу руки в складках плаща, чтобы он не заметил, как они дрожат.

– Воины спят, – отвечаю я. – А я не могу.

– Я тебя понимаю. Я тоже не могу уснуть после боя.

Элиас откидывается на подушку, и если бы я не знала его так хорошо, то решила бы, что он расслабился.

– Тот мальчишка-Книжник, – спрашивает он. – Ты его знала?

– Нет. Но никто не должен умирать в одиночестве.

– Его призрак не появился на Землях Ожидания, – говорит Элиас, и я понимаю, что, пока я мылась и переодевалась, он успел побывать у себя дома. – Он сразу перешел на другую сторону. Я это почувствовал. А с ним и большинство тех, кто погиб сегодня ночью.

– Значит, Князь Тьмы их не забрал?

Элиас отрицательно качает головой.

– Мы убивали быстро, почти безболезненно. Ему нужно страдание.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому показываю мешочек.

– Я тебе кое-что принесла.

– Спасибо. – Он поворачивается ко мне спиной и развязывает аккуратно свернутую постель. – Можешь оставить один.

Элиас по-прежнему не желает смотреть на меня, поэтому я подхожу и сажусь рядом. Стряхиваю с плеч плащ и достаю из мешка манго.

– Манго не едят в одиночку.

Я начинаю катать золотистый плод по бедру, чтобы размягчить мякоть. Мы делали так жарким летом в Серре.

Взгляд Ловца Душ непроизвольно перемещается на меня, и я радуюсь тому, что платье Афии мне тесновато и коротковато. Элиас секунды три следит за плодом манго, который скользит по моей коже, потом отворачивается.

Весь его вид выражает полное безразличие, и мне хочется встать и уйти. Однако руки его сжаты в кулаки, на шее вздулись вены, и даже отросшие волосы не могут скрыть, как сильно сжаты его челюсти.

Мое сердце пустилось галопом – все-таки я победила. Я не знаю, что сейчас чувствует Элиас. Возможно, гнев. Однако любое чувство лучше прежнего равнодушия. Я откусываю верхушку манго. Потом сжимаю плод и выдавливаю на губы сладкую мякоть. Сок течет по моим рукам и шее. Я воображаю, что он смотрит на меня – так, как хотелось бы мне. Что он целует меня, слизывает с моей груди желтый сок. Что он обнимает меня. Я уже чувствую тепло его тела, прогоняющее прочь ночной холод.

– Вкусно? – хрипло спрашивает он.

– Неплохо, – отвечаю я. – Но плоды манго особенно сладкие, если ешь их вместе с человеком, которого любишь.

Несколько мгновений в палатке стоит полная тишина, потом я слышу шорох его одежды. Его пальцы касаются моей ладони, и у меня перехватывает дыхание, когда я поднимаю голову и смотрю на него. В этих серых глазах я вижу того – прежнего – Элиаса. Я чувствую тепло мужчины, полного огня и жажды жизни.

Я позволяю ему взять свои руки, я дрожу всем телом, пока он облизывает сок манго с моих запястий. Он проводит кончиком пальца по моей шее и потом подносит его ко рту. Берет у меня плод, обхватывает его губами и закрывает глаза. Длинные ресницы отбрасывают тени на его скулы. Элиас издает негромкий удовлетворенный стон, и этот звук пробуждает во мне желание. Я испытываю физическую боль – так мне хочется коснуться его.

– Лайя…

Элиас обнимает меня за талию. Я дышу часто-часто. В палатке внезапно становится жарко. Я чувствую, что краснею под его взглядом, который прикован к моему рту. Его лицо совсем близко…

«Поцелуй меня, – хочется мне попросить его. – Прикоснись ко мне. Сорви с меня это дурацкое платье».

Он подносит манго к моему лицу.

– А теперь, – шепчет он, – плод стал слаще?

Элиас проводит кончиком пальца по моим губам, и я успеваю прикусить его. Он вздрагивает и отстраняется, и я думаю: неужели он сейчас испытывает то же, что и я?

– Не такой сладкий, каким мог бы быть.

Я пристально смотрю ему в глаза. И снова передо мной Элиас. Мой Элиас. Как тогда, в Аише.

Но он тут же исчезает, уходит из палатки с ветром так быстро, что я от неожиданности роняю манго. Плод падает на землю, шкурка лопается, и пыль покрывает сладкую мякоть.

40: Ловец Душ

На протяжении десяти дней мы наносим армии Коменданта небольшие, но тщательно выверенные удары. Но Керис укрепляет оборону, продумывать детали становится все сложнее, и потерь становится больше. Во время четвертого рейда гибнут пятеро.

Лагерь встречает нас молчанием. Почти никто не смотрит мне в лицо. Инстинкт велит остаться с ними. Оплакивать погибших. Слушать их истории. Но я знаю, что это напомнит мне о людях, которых я убил. И сколько еще предстоит убить. И я ухожу в свою палатку.

Когда до Таиба остается два дня пути, мы прекращаем наши вылазки и скачем в город. Мы опередили Керис на день, наша задача – эвакуировать жителей. Все идет по плану.

И тем не менее, я чувствую: что-то здесь не так.

– Что тебя беспокоит, Элиас? – слышу я голос за спиной.

Лайя. Я избегал ее после того, первого налета. В ту ночь мне захотелось утешить ее – я помню, что ей, как и мне, ненавистны убийства. Захотелось выслушать ее, потом провести несколько часов молча, держа ее в объятиях.

Да, Маут был прав: желания лишь причиняют боль.

Я бормочу невнятные извинения и собираюсь скакать дальше, но Лайя обгоняет меня и перегораживает мне дорогу.

– Элиас, остановись. Я не намерена соблазнять тебя. Допустим, я в тебя влюблена, но это вовсе не значит, что у меня нет гордости…

– Ты…

Ее слова, как дуновение бриза в жаркий день. «Черт побери, Маут, ну где твоя магия, чтобы избавить меня от этого чувства». Увы, с каждым днем она все реже приходит мне на помощь. И сегодняшний день – не исключение.

– Ты не должна так говорить, – выдавливаю я.

– Почему? – беспечным тоном спрашивает она, но ее руки изо всех сил стискивают поводья. Сегодня ее волосы заплетены в тугую косу, и потемневшие глаза устремлены прямо на меня. – Ведь это правда. Но я здесь не для того, чтобы говорить о нас. Тебя что-то тревожит. Наши нападения?

Несмотря на потери, наши операции проходят вполне успешно. У нас нет недостатка в добровольцах, и численность нашего повстанческого отряда, в котором сначала насчитывалось чуть больше трех тысяч всадников и полсотни повозок, почти удвоилась. К нам присоединились беженцы из Садха и Аиша, Кочевники из небольших поселений, разбросанных по пустыне.

– Дело в Коменданте, – говорю я. – Мне кажется, я что-то упустил. Керис не совершает одну и ту же ошибку дважды. А нам уже четыре раза удавалось совершать успешные набеги на ее лагеря.

– Она усилила охрану.

«Знай своего врага». Это было первое правило войны, которое вдалбливала нам Комендант в Блэклифе.

– Если бы наши рейды причиняли ей ущерб, – возражаю я, – она не ограничилась бы усилением охраны.

– Мы лишили ее значительной части припасов и скота, Элиас, – напоминает Лайя. – Меченосцы движутся гораздо медленнее. Наши нападения причиняют ей ущерб, поверь мне. Когда она доберется до Таиба, ее армия будет гораздо слабее, чем в начале похода.

«Но зачем ей добираться до Таиба?»

Разгадка настолько проста, что я чувствую себя полным идиотом, который не увидел очевидного. Керис ведет нас туда, куда нужно ей. Отвлекающий маневр.

– Она разделила свои силы. Ей наплевать на Таиб, Лайя. Ей нужен Нур.

Захватив жемчужину страны Кочевников, Князь Тьмы получит втрое больше душ, чем при осаде Таиба. Остановившись, я спрыгиваю с лошади, запихиваю в мешок флягу с водой и немного еды.

– Мне нужно проверить, так ли это. Я скоро вернусь.

– Отправь разведчиков, – предлагает Лайя. – Или хотя бы скажи остальным, куда отправляешься. Даже если тебе… нет до них дела.

– Мохсин Ан-Саиф. Сул Ан-Насур. Омаир Ан-Саиф. Иша Ара-Нур. Касиб Ан-Рахим. – Я укрепляю мечи на поясе и закидываю за плечо мешок. – Это имена пяти бойцов, которые погибли вчера ночью. У них остались четыре матери, три отца, восемь братьев и сестер, двое детей.

Проезжающие мимо всадники исподтишка разглядывают нас. Люди приветствуют Лайю, но большинство отворачивается, узнав меня.

– Лайя, я не говорю с ними потому, что не могу стать их спасителем, – объясняю я. – Не могу пообещать, что все будет в порядке. Что со мной они в безопасности. Вместо этого я говорю им, что они могут бежать от врагов или сражаться, зная, что они выберут битву. Зная, что многие из них погибнут. И все это для того, чтобы призраки могли найти покой на Землях Ожидания. Я стараюсь не ради живых, а ради мертвых.

– Хорошо, – отвечает она. – Но, Элиас, никто не желает сражаться неизвестно зачем. Ты должен объяснить им причину. Позволить им узнать и понять тебя. Стань для них своим. Иначе, вернувшись, ты можешь обнаружить, что у тебя больше нет армии.

– У них есть цель: они воюют за своих мертвых, – напоминаю я. – Им придется удовольствоваться этим. – Я отдаю ей поводья своей лошади. – Меня не будет всего несколько часов.

– Элиас…

– Ловец Душ, – перебиваю я.

И ухожу по ветру. Оглядывая пустыню в поисках основной армии Керис, я размышляю о словах Лайи: «Никто не желает сражаться неизвестно зачем». Мой дед, Квин Витуриус – легендарный военачальник. Солдаты идут за ним потому, что верят в правильность его решений, в его многолетний опыт. Верят в то, что они тоже небезразличны ему – их жизни, их семьи.

Керис использует страх. Она обладает сверхъестественной проницательностью, способностью угадывать человеческие слабости.

Племя Саиф взялось за оружие потому, что люди любят дядю Акби. По той же самой причине племя Нур идет в бой за Афией. А что же я? Меня точно не любят, меня не боятся и доверяют далеко не во всем. Кочевники уважают меня потому, что я их Бану аль-Маут. У меня нет права требовать большего.

Ветер позволяет мне двигаться с огромной скоростью, но этого недостаточно для того, чтобы найти армию Керис. Я проверяю каждый каньон, каждую пещеру, где могут скрываться солдаты, ношусь над землями Кочевников с севера на юг, с запада на восток. Никого.

Той ночью я нахожу себе пристанище в ущелье. Разводя костер, я погружаюсь в воспоминания, которые вернул мне Каин. Я вспоминаю Блэклиф, обучение и ее.

Для того, чтобы одержать победу, – учила меня Комендант, – необходимо знать врага лучше, чем себя самого. Знать, что ему нужно. Его слабости. Его союзников. Его сильные стороны.

На следующий день я возвращаюсь в пустыню. В каньонах искать бесполезно – там никого нет. Я останавливаюсь на открытой равнине и прикладываю ладонь к холодной земле, покрытой растрескавшейся коркой.

У Керис есть джинны – их магия сделает невидимой и неслышимой целую армию. Однако они не могут помочь им взлететь. После полудня я чувствую вибрацию земли. Топот тысяч сапог. Стук копыт лошадей. Грохот колес повозок и осадных машин.

Я иду по ветру навстречу этому грохоту и внезапно оказываюсь в центре войска. Я пролетаю мимо стройных рядов пехоты. Пригнув головы, люди шагают навстречу пронизывающему ветру пустыни.

Внезапно раздается пронзительный вопль.

– Враг! – кричит голос, не принадлежащий человеку. – Враг! Найти чужака!

Амбер сваливается на меня прямо с неба. Она может приказывать ветру, и ветер несет ее, как верный конь. Я ухожу прежде, чем солдаты меня замечают, но огненные руки тянутся ко мне. Она уловила мой запах.

– Ах, это ты, спаситель людишек!

Амбер преследует меня. Тело ее пылает, она явно набралась сил. Она замахивается своим зловещим оружием, и острие, проткнув доспехи, вонзается мне в спину.

– А как тебе понравится вот это?

Магия Маута почти не действует. Ее недостаточно для того, чтобы предотвратить следующий выпад Амбер. Недостаточно для того, чтобы удержать меня в воздухе. Я падаю, словно раненая птица.

Земля быстро приближается. Глухой удар. Мне кажется, что я переломал себе все кости. Боль оглушила меня, одежда пропиталась горячей липкой кровью, но Амбер еще не закончила. Когда я переворачиваюсь и пытаюсь отползти, она делает новый выпад глефой, и на животе у меня появляется длинная резаная рана.

– Я найду тебя, маленький Ловец Душ, – скрежещет она. – От меня не убежишь.

Но попытаться можно, черт бы тебя побрал. Мне просто надо отойти на такое расстояние, чтобы она меня не учуяла. И ее пламя горит не так ярко, как это было в Аише – она еще не поправилась до конца. Действуя с умом, я ее перехитрю. «Соберись, Ловец Душ, – рычу я. – Бывало и хуже».

Заставляя себя забыть о боли, я поднимаюсь и снова иду по ветру – описываю круги вокруг Амбер, наношу ей удары мечами. Клинки глубоко входят в ее бедро, и она вскрикивает – возможно, из-за глубокой раны, а может быть, потому, что я покрыл лезвия солью. Она падает, поднимая столб пламени и пыли, а я ухожу.

Но всего через несколько секунд она снова догоняет меня. У меня раскалывается голова и двоится в глазах. Пусть я Ловец Душ, но я не всемогущ и не бессмертен. Мечи кажутся мне тяжелыми, как наковальни, у меня хватает сил лишь для того, чтобы не выронить их.

– Где же сейчас твой Маут? – издевается Амбер. Свирепая женщина-джинн не отстает: она атакует, рубит, колет, радостно гогочет, когда клинок рассекает мне плечо. – Где же твоя магия, маленький Ловец Душ?

Я продолжаю летать кругами вокруг нее, время от времени прыгаю в сторону, чтобы избежать удара. Промерзшая серая земля с огромной скоростью проносится у меня под ногами. Что угодно, только бы избавиться от этой проклятой Амбер.

Внезапно я чувствую прикосновение магии – это не моя магия, но она не принадлежит и Амбер. Женщина-джинн исчезает, я больше не слышу ее ядовитых насмешек. Я не знаю, что с ней случилось, и мне все равно. Я несусь, напрягая все силы. Промедление равносильно смерти, лишь небесам известно, какие монстры шныряют в этих местах. Нет, я должен остановиться. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Я потерял слишком много крови.

Остановившись, я сгибаюсь пополам, и меня рвет. Если бы в этот момент появилась Амбер, мне пришел бы конец. Магия Маута немного помогает, но я не в состоянии держаться на ногах.

Я вспоминаю, что в мешке есть фляга. К счастью, Амбер не сорвала его у меня со спины. Я одним глотком выпиваю содержимое, одновременно пытаясь осмыслить то, что увидел сейчас в пустыне. Армия Керис огромна. В два раза больше той, на которую мы все это время совершали налеты. Нуру не выстоять, она раздавит город, словно жука.

Жителей Нура надо предупредить. У Лайи, Афии, Шана и других еще осталось время для того, чтобы подготовиться к обороне. Но сначала нужно добраться до них.

Но размышляя об этом, я вдруг чувствую покалывание в затылке.

Я неуверенно поднимаюсь, оглядываюсь, но никого не вижу. «Галлюцинации. Превосходно». Мне уже доводилось видеть в пустыне галлюцинации, но тогда их вызвал смертельный яд.

«Только не сегодня». Поднявшийся ветер подталкивает меня на северо-запад, и я следую за ним. Интуиция – она во всем. Иногда это крик у тебя в голове, иногда это спокойный голос, который говорит тебе, что ветер дует в нужную сторону.

Всякий раз, когда я останавливаюсь – а это происходит довольно часто, – странное чувство возвращается. Кто-то наблюдает за мной. Этот взгляд не враждебный, однако и не дружественный. Скорее, настороженный. Одно дикое животное наблюдает за другим.

К закату я замечаю вдали огни каравана. Кочевники остановились на привал. Мне хочется забиться куда-нибудь в угол и выждать, пока не заживут раны, но ветер буквально толкает меня в центр лагеря. Я останавливаюсь у кибитки Мамы Рилы и едва не валюсь на землю.

– Элиас! – Лайя роняет горшок и бежит ко мне. – Где ты был… да у тебя кровь!

– Л-ловец Душ, – поправляю я.

Она бросает на меня сердитый взгляд, потом обнимает, и у меня подгибаются ноги.

– Извини… – бормочу я. – Слишком… слишком тяжелый…

– Когда тебя отравили, я целую неделю стягивала тебя с лошади, а потом снова на нее затаскивала, – напоминает она. – А доспехи у тебя тогда были тяжелее. Шан!

Появляется мой молочный брат с двумя мужчинами племени Саиф. Через несколько минут я уже лежу на кровати в кибитке Мамы, Афия, Мама и Шан склонились надо мной.

Лайя исчезает, но вскоре возвращается с черным мешком. Она выпроваживает остальных из кибитки, стаскивает с меня кожаные доспехи, рубаху и морщится при виде ран.

У меня на языке вертится шутка – насчет того, как она снимала с меня рубашку. Но я молчу и непроизвольно дергаюсь, когда она прикладывает лапчатку к ранам от глефы Амбер.

– Кто это сделал? – сквозь зубы шипит она. Я готов побиться об заклад: если бы сейчас в кибитке появилась Амбер, огненной женщине пришел бы конец. – И почему Маут не защитил тебя?

– Не знаю. – О небо, как же кружится голова. – Его магия слабеет…

– Дело в тебе? – На мгновение наши взгляды встречаются. – Потому что ты начинаешь вспоминать, кем ты был?

Я отрицательно качаю головой.

– Он сам слабеет. Маут. Мне необходимо поговорить с залдарами… Афия…

– Тебе необходимо полежать спокойно. Раны глубокие, Элиас. Мне придется зашивать.

Она упорно называет меня этим именем, но я не спорю. У меня просто не осталось на это сил, а кроме того, то, что я должен сказать, гораздо важнее.

– В Таиб идти нельзя, – говорю я. – Керис отправила основную часть армии на захват Нура.

– Афия и другие залдары уже отдали приказ эвакуировать Таиб, – говорит Лайя. – Мы отправим в Нур Джибрана – он предупредит. Далеко ее армия?

– Пока еще достаточно далеко, можем успеть. Но нам необходимо немедленно отправляться в путь. Бросить… кибитки… – Язык еле ворочается во рту. – Взять только самое необходимое… Просто… зашей мне раны побыстрее, и я отдам приказ.

– Отдать приказ может кто-нибудь другой. Почему это всегда должен быть ты! Как глупо с твоей стороны было уходить одному!

– Пришлось, – бормочу я. – Больше некому было. Лайя, нельзя допустить, чтобы Нур пал. – Я хватаю ее руку и шепчу, уже не отдавая отчета своим словам: – Если Нур падет, он откроет двери, и Море хлынет сюда…

Скрипит дверь, и появляется Шан.

– Извините. – Он тоже хмурится при виде моих ран. – Но тут кое-кто хочет его видеть…

– Посмотри на него. – Лайя поднимается, с воинственным видом уперев руки в бока, и Шан пятится. – Ни с кем он не будет разговаривать.

– Пусти меня, – ворчу я, но девушка толкает меня на кровать. Ее командирский тон меня злит и одновременно забавляет.

– А ты молчи! – сверкнув глазами, сердито восклицает она и оборачивается к двери. Но вместо Шана в проеме застыл странный текучий силуэт. Роуэн Голдгэйл.

– Ты… Как ты нашел меня?

– Нашел тебя? – Ифрит смеется, и этот звук напоминает мне шорох движущейся дюны. – Это я принес тебя сюда, Бану аль-Маут. Неужели ты не почувствовал, что это был ветер пустыни?

А я-то думал, что это собственное чутье привело меня обратно в лагерь.

– Зачем ты пришел? Ты хочешь нам помочь?

– Я пришел потому, что ты нуждаешься в ифритах, Бану аль-Маут, – говорит он.

Я различаю на улице, за спиной Роуэна, такие же нечеткие фигуры. Одна из них словно состоит из воды. Я узнаю Силада, повелителя морских ифритов. Еще один ифрит бурлит, как смерч.

– А мы нуждаемся в тебе, – продолжает Роуэн. – Нравится тебе это или нет, но пришло время заключить союз.

41: Кровавый Сорокопут

Только к вечеру я набираюсь смелости для того, чтобы заговорить с Харпером, но нигде не могу его найти. Час проходит в бесплодных поисках. Наконец солдат Черной Гвардии сообщает мне, что Харпер в банях, в подвале дворца.

Преодолев дюжину бесконечных переходов и спустившись по трем лестницам, я подхожу к простой деревянной двери, которую можно принять за вход в чулан. Кирпичная кладка, видимо, сохранилась со времен Империи Книжников. Это одно из немногих мест во дворце, не загаженных карконами – скорее всего, потому, что они не особенно любят мыться.

В коридоре никого нет, голубые факелы дают тусклый свет. В конце коридора прорублено маленькое окошко. Я вижу, что наступила ночь.

«Это просто дверь, Сорокопут. Открой ее и войди. Скорее всего, его там нет. Примешь ванну и уйдешь».

Но я не могу заставить себя войти. Я расхаживаю взад-вперед под дверью. Вот если бы Лайя была здесь, а не со своими чертовыми племенами, она дала бы мне ценный совет. Если бы сейчас рядом оказался Фарис. Он был бы в полном восторге и точно нашел бы слова, чтобы укрепить мой дух – как перед битвой.

Сейчас я сожалею о том, что у меня так мало было любовников. Моим первым мужчиной был молодой торговец, я познакомилась с ним на маскараде в Навиуме, когда была в увольнении. Он был очень красивым, обаятельным, опытным. Я тогда надела поверх серебристой маски другую, из красивой ткани, и всю ночь не снимала ее. Вторым был Деметриус. Наша связь началась за год до выпуска и продолжалась недолго. Я сразу поняла, что этого не следовало делать. Мы расстались плохо. Ему был нужен покой. Мне – Элиас. Вместо этого мы бросились в объятия друг друга. Мы встречались несколько недель, потом я оставила его.

Но эти мужчины были мне безразличны. К Харперу я отношусь иначе.

«Признайся уже себе в этом, трусиха, – говорю я себе. – Относишься? Ты любишь Харпера».

Я всегда боялась этого слова. Больше, чем карконов, больше, чем Керис или джиннов. Но сейчас, мысленно произнося это слово, я чувствую себя свободной. Словно лопаются путы, мешавшие мне двигаться, и я снова могу дышать полной грудью.

«Давай, Сорокопут».

Я открываю дверь бани и вижу Харпера. На нем нет ничего, кроме полотенца вокруг бедер, другим он вытирает волосы. Его смуглая кожа блестит, и я слежу взглядом за каплей воды, которая стекает на его широкие плечи, по груди, по твердому животу.

Сообразив, что откровенно уставилась на него, я резко поднимаю голову, прохожу мимо и осматриваю помещение, держа руку на эфесе.

– Сорокопут! – Он выглядывает в коридор, заподозрив, что произошло нечто из ряда вон выходящее. – Ты… что, Император…

– Нет. Ничего такого, все в порядке.

Мой голос звучит хрипло. В бане никого нет, кроме Харпера. Передо мной огромный бассейн, отделанный зелеными и синими изразцами, через отверстие на дне подается горячая вода. Под потолком расположены два больших вентиляционных отверстия. Я настороженно осматриваю их.

– Я уже проверил, Сорокопут, – говорит Харпер. – Все чисто. Я один.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрипя кожаными доспехами, и разглядываю Харпера. Я не знаю, куда девать глаза, что делать, что говорить. Ни одна женщина в здравом уме не придет в полном боевом вооружении соблазнять мужчину, по которому страдает целый год.

Мы молчим. Я жалобно смотрю в его светло-зеленые глаза, умоляя понять меня без слов, не смущать меня еще сильнее.

– Сорокопут… – начинает он, и я, как назло, в тот же момент открываю рот.

– Я… э… – Черт возьми, чтоб мне провалиться. – Ты не… ты получил приказ насчет половины легиона? Я отправляю их на юг, – лепечу я. – Им нельзя задерживаться, но я не была уверена, что у нас в арсенале хватит для них…

– Зачем ты пришла, Кровавый Сорокопут? – перебивает меня Харпер.

– Я… Я…

Это все проклятый Муса со своими проклятыми советами. Я не могу выговорить ни слова. Я вела себя отвратительно по отношению к Харперу. Я избегала его, игнорировала его, грубым тоном отдавала приказы, ни одного доброго слова не сказала ему, ни разу не поблагодарила за верную службу. А что, если он разочаровался во мне? А что, если он ничего больше не чувствует ко мне и нашел другую? В городе немало…

– Сорокопут, так зачем ты пришла? – повторяет он.

– Как вода? – пищу я и начинаю снимать доспехи.

И, естественно, пряжка на нагрудной пластине никак не желает расстегиваться. Обычно в таких случаях я прошу Ливию или кого-то из стражников помочь мне, но сейчас я стою перед Харпером, тупо дергаю за ремешок и с каждой попыткой краснею еще больше. Как же мне не хватает сейчас серебряной маски!

Он осторожно убирает мою руку.

– Позволь, – бормочет Харпер, и чертова штука мгновенно расстегивается. Он ловко справляется с остальными, потом опускается передо мной на колени и снимает наголенники. Я остаюсь в одной рубашке и штанах, а он стоит совсем близко, ближе, чем прежде.

– Ты не мог бы…

Я не в состоянии взглянуть ему в лицо. Он отворачивается, развязывает полотенце. «Вот черт». Мне хочется посмотреть, но я стесняюсь. Я закрываю глаза и жду, когда раздастся плеск воды.

Убедившись в том, что он плывет прочь от меня, я скидываю сапоги, швыряю в угол штаны, рубаху и нижнее белье. Поднимаю руку, притрагиваюсь к волосам и застываю в нерешительности. Я заплетала их в косы с тех пор, как меня забрали в Блэклиф. Я была тогда совсем маленькой. Центурионы хотели их отрезать, но Каин сказал, что отрубит руки тому, кто посмеет прикоснуться к моим волосам.

Я редко хожу с распущенными волосами. В последний раз это случилось в день окончания академии, и то лишь по настоянию матери.

Но сейчас я расплетаю косы. Волосы касаются плеч и спины – странное ощущение. Я спускаюсь в бассейн, погружаюсь в воду и позволяю себе расслабиться. Вынырнув, я вижу лицо Харпера и неловко складываю на груди руки.

Я прекрасно знаю, что не могу похвастаться ни соблазнительными изгибами Лайи, ни хрупкой фигуркой Ливии, что мое тело – это сплошные мышцы.

Харпер приближается, не сводя с меня глаз. Его рот как-то странно изгибается, и я понимаю, что это улыбка. О небо, как часто я смотрела на него, пытаясь запомнить его взгляды, движения губ, выражение его лица, и сама не осознавала этого.

Но сейчас я почему-то уставилась на воду. Я боюсь, что он отвергнет меня. Посмеется. Или поймет, что его чувство ко мне не сравнится с желанием, которое переполняет меня.

– Посмотри на меня, – шепотом просит он.

Но я не могу.

– Элен. – Мне так нравится, как он произносит мое имя. Восхитительно. Я чувствую странное жжение в глазах, а потом мужчина протягивает руку и касается моего подбородка. – Взгляни на меня.

Я медленно поднимаю голову, и у меня перехватывает дыхание, когда наши взгляды встречаются. Потому что в его глазах я вижу то же самое желание, что сейчас опаляет меня, такое же темное, сводящее с ума. Он больше не прячется. Он ничего не скрывает.

– Так скажи мне, зачем ты пришла.

– Ты знаешь, зачем.

Я пытаюсь отвернуться, но он не отпускает меня.

– Мне нужно, чтобы ты сказала это. Пожалуйста.

– Я пришла потому, что… Ты поцеловал меня – и это было так давно… Но я все время думаю о том поцелуе, и мне кажется, это было вчера, – шепчу я. – И потому, что, когда я увидела, как ты упал тогда, во время битвы, я подумала… я подумала, что разнесу этот мир в клочья, если что-нибудь случится с тобой. И еще потому…

Его руки касаются моих бедер, и он привлекает меня к себе. А я обхватываю его коленями и чувствую, как его пальцы впиваются в мое тело. Он что-то бормочет, медленно и нежно целует мою шею, потом подбородок, и, наконец, губы. Но уже не осторожно, а грубо и жадно.

Но мне все равно. Я тоже не хочу быть осторожной. Я прикусываю ему губу, хищно целую его и слышу его стон. Мы каким-то образом оказываемся у края бассейна – Харпер прижимает меня к холодному камню, приподнимает, осыпает поцелуями мои бедра, живот. В его руках я чувствую себя прекрасной, священной, любимой. От прикосновения его губ я теряю рассудок.

Я закрываю глаза и скольжу ладонями по его напряженным рукам, плечам, шее, поражаясь их совершенству, силе, которая таится в этом теле. Мое дыхание учащается, мои руки и ноги, которые стали железными после многолетних тренировок, трясутся от его прикосновений. Когда я сползаю обратно в воду, дрожа от нетерпения, он улыбается. Эта улыбка предназначена только для меня.

– Элен, – шепчет он мне на ухо.

Я счастливо вздыхаю.

– Скажи еще раз.

– Элен.

Он касается моего лица, и когда наши тела сливаются вместе, я тоже выкрикиваю его имя, и вонзаю ногти ему в спину, каждый раз, когда он вонзается в меня. И он повторяет мое имя снова и снова. До тех пор, пока Кровавый Сорокопут не уступает место Элен. Его Элен.

42: Лайя

Мы вступаем в Нур. И мне кажется, что мы попали в какой-то другой город – так он изменился. Даже содраны со стен пестрые флаги племен, когда-то украшавшие песочного цвета здания. А еще на улицах царит тишина, только негромко посвистывает ветер, да где-то вдалеке отчаянно блеет позабытая коза.

Но, если честно, такой Нур мне нравится больше – после ухода Меченосцев здесь легче дышится. Афия сказала, что несколько месяцев назад Кочевники племени Нур напали на казармы и прогнали чужаков.

Мы расположились лагерем неподалеку от того места, где я впервые встретила залдару. В этом дворе, под шпалерами, обвитыми мертвыми лозами, нас сложно засечь.

Мама Рила находит меня, когда я точу мечи. Она закутана в толстую накидку с капюшоном, отороченным мехом. В отличие от большинства кеханни, она не избегает меня, несмотря на мои постоянные расспросы о Князе Тьмы.

– Как он? – спрашивает Мама.

Мне не нужно уточнять, о ком она говорит.

– Хочет успеть вывести из города всех жителей, – отвечаю я. – Говорит, Керис будет здесь к заходу солнца.

– Я не спрашивала, чем он занят, милая. – Мама наклоняет голову набок. Ее темные глаза видят меня насквозь. – Я спросила, как он.

– Физически он вполне здоров.

Обычному человеку потребовалось бы несколько месяцев на то, чтобы оправиться после таких ран. Но не Элиасу.

– Но… его что-то терзает. Магия должна была исцелить его за несколько минут, самое большее – за несколько часов. Сейчас на исцеление ушла целая неделя, и он не понимает, почему. Его тревожит Маут…

– Если магия покидает его тело, то…

– То и его сознание может освободиться тоже? – Я некоторое время размышляю. – Я не знаю, Мама. Элиас по собственной воле перестал быть человеком. Маут всего лишь облегчает его существование, заглушая эмоции. Маут забрал воспоминания о тех, кого Элиас убил. Кому он причинил боль. А теперь Элиас снова вынужден убивать, и он ненавидит себя за это. Может быть, забвение – лучший выход для него. Он… мы расстанемся с ним навсегда, но, по крайней мере, он больше не будет так страдать.

– Мы вернем его, Лайя, обязательно вернем. – Мама ведет меня к скамье и заставляет сесть. – Во-первых, ты должна выжить на этой войне. А это означает…

– Что я должна убить Князя Тьмы, – перебиваю я, и Мама укоризненно качает головой.

– Это означает, что я должна рассказать тебе историю.

Я потрясена – она категорически отказывалась мне помогать. Словно угадав мои мысли, Мама Рила пожимает плечами.

– Лайя, за то время, что мы с тобой провели рядом, я полюбила тебя. – Она говорит об этом как-то вскользь, точно в том, чтобы одарить кого-то своей любовью, нет ничего особенного. – А тем, кого я люблю, отказывать тяжело. Я уже начала разыскивать эту историю, однако это будет просто. Наши уважаемые старейшины не желают говорить о джиннах. А мне нужен какой-то источник: человек, свиток. Пусть это будет предание, из тех, что рассказывают у костра. – Она расправляет плечи. – Не будем отчаиваться. Мне и прежде приходилось охотиться за историями, и всегда удавалось выследить их. Так будет и на этот раз.

– Мама, ты говоришь об истории так, словно это живое существо.

– Это магия кеханни, дитя. Кеханни умеют чувствовать историю. Прощупывать ее очертания, улавливать ее дыхание. Я не просто рассказываю историю, я пою ее, я становлюсь с ней единым целым. Вот что значит быть кеханни. Все мы, те, кого обучали этому искусству, немного владеем магией.

Рассказ о магии кеханни порождает у меня множество вопросов. Но Мама целует меня в щеку и уходит, погруженная в свои мысли.

Впервые за последние несколько часов я остаюсь в одиночестве. Нахожу укромный угол, сажусь на камень, закрываю глаза и пытаюсь связаться с братом.

«Лайя! – Его голос звучит испуганно. – Где ты была все это время?»

– Я сейчас в Нуре, – объясняю я. – Дел очень много. Сегодня попытаюсь добыть косу. Знаешь, мне нужно… мне нужно попросить тебя кое о чем.

«Косу? Значит, Князь Тьмы тоже там?»

– Его армия идет сюда, – говорю я. – Дарин, если у меня ничего не получится, обещай мне, что это сделаешь ты. Найдешь джинна, сразишься с ним и заберешь у него оружие.

«Конечно, я обещаю. Вообще-то, Лайя, Кровавый Сорокопут отправила солдат».

– Наконец-то! Мы так долго ждали. Где они сейчас?

Но я не слышу ответа Дарина, потому что в этот момент во двор въезжает Элиас, и я отвлекаюсь на шум. «Потом, – думаю я. – Я потом с ним поговорю».

Элиас спрыгивает с коня и идет ко мне. Он все в той же черной форме. Однако, услышав, как он разговаривает на садейском с жителями Нура, я невольно улыбаюсь. Я вспоминаю Лунный Фестиваль. Тогда он пришел на праздник в одежде Кочевника, и мы танцевали…

– Лайя. Тебе надо отдохнуть. Ночь будет долгой.

– Ты помнишь Лунный Фестиваль?! – выпаливаю я. – В Серре. Тогда я впервые увидела тебя без маски. Ты пригласил меня на танец…

Если мой первый вопрос застал его врасплох, то сейчас Элиас пятится назад.

– Лайя, пожалуйста, перестань. Я прошу не ради себя. Я прошу потому, что это все… только причинит тебе боль. Как это уже было, и не раз. Я больше не хочу становиться виновником чужих страданий.

– Ты по-прежнему считаешь, что можешь решать за других. – Я сжимаю кулаки. – Но ты ошибаешься. Элиас Витуриус, ты меня не заставишь тебя разлюбить. Потому что я знаю: в глубине души ты тоже меня любишь.

Я хватаю его за одежду, приподнимаюсь на цыпочки и целую. Это страстный поцелуй, и еще сердитый и даже болезненный. Нос у него холодный от ветра, но губы мягкие и восхитительно теплые. «Ответь на поцелуй, глупый», – c досадой думаю я, и он отвечает, но так осторожно и неуверенно. И это сводит меня с ума.

Наконец, я отрываюсь от него, и Элиас смотрит на меня с таким видом, как будто в него попала молния.

– М-м-м…

Я ухожу, не слушая его бормотание. Я одержала маленькую победу. Но даже маленькие победы так редки в последнее время.

* * *

Ночь наступает медленно, неохотно, как будто не желает лицезреть предстоящие ужасы. Когда на небе высыпают звезды, горизонт озаряется свечением – сначала оранжевым, потом белым.

Джинны приближаются.

– Нам потребуется нечто большее, нежели магия, чтобы выжить в этом бою. – Во двор входит Афия. Она не сводит взгляда со зловещего зарева, которое просачивается через тесно сплетенные сухие побеги. – Ты готова?

– Не важно, готова или нет. – Обмакивая последнюю стрелу в соляной раствор, я вспоминаю, что давным-давно, перед тем, как устроить Элиасу побег из Блэклифа, я сказала своей матери те же самые слова. – Пора.

– Будь осторожна. – Афия быстро оглядывается на Элиаса, который отправляет в пустыню последних Кочевников. – Я ему не доверяю. Мне кажется, он не в состоянии защитить тебя.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня защищали, Афия.

Женщина кивает на рыжее пламя.

– Сейчас, когда за нами пришли эти твари, мы все нуждаемся в защите.

На прощание Афия крепко стискивает мне руку и уходит. Аубарит и Джибран суетятся вокруг последней повозки с беженцами. Воздух рядом с повозкой мерцает – это ифриты ветра, они помогут пассажирам за считаные минуты преодолеть огромное расстояние пустыни. Молодой Кочевник что-то говорит факире, и щеки девушки розовеют. Эти двое много времени проводят вместе. Глядя на них, я прячу улыбку.

– Времени мало, Лайя. – Голос Элиаса раздается совсем рядом, а я даже не слышала, как он подошел. – Идем?

– Не ходите с ветром. – Слабое свечение Рехмат возникает между нами. – Он почувствует ваше присутствие.

Я киваю, но ничего не говорю. Мой гнев остыл. В последние несколько недель она редко приходила ко мне. Когда же появлялась, мне все время казалось, что, разговаривая со мной, Рехмат думает о чем-то другом.

Мы направляемся в центр города, туда, где расположены бывшие казармы Меченосцев. Джинны врываются в ворота, когда мы уже подходим к зданию. Повсюду слышны крики ужаса.

Я улыбаюсь. Если бы захватчики внимательнее прислушались к этим воплям, они бы заметили кое-что странное.

– «Плач варваров по покойнику соединяет нас с низшими животными, с невыразимым насилием земли», – бормочет Элиас, и когда я бросаю на него вопросительный взгляд, пожимает плечами. – Я услышал это от Надзирателя в Кауфе. В кои-то веки старый ублюдок оказался прав.

И действительно, крик человека всегда уникален, потому что в нем отражаются чувства. Крик духа, напротив, звучит ровно, и переживаний в нем нет. Гладкий камень и острая пила.

Сейчас мы слышим, как кричат духи – песчаные ифриты, которые не боятся огня, согласились отвлечь джиннов, чтобы последние Кочевники могли беспрепятственно покинуть город.

Мы вбегаем в казарму и быстро поднимаемся на крышу, на которой разбросаны доспехи, свалены в кучи мешки с песком и навалены горы светлого кирпича, – все, что Меченосцы не успели прихватить с собой, когда Кочевники прогнали их прочь.

– Это тебе ничего не напоминает?

Элиас непонимающе оглядывается.

– А что, должно?

– Прошлый год, когда мы освобождали Книжников из призрачных фургонов Меченосцев. С одной разницей: теперь я могу сделать вот так… – Я поднимаю руку и откидываю ему волосы со лба. – И Маут не наградит тебя жестокой головной болью.

Он ловит мою ладонь, сжимает, но потом Ловец Душ сменяет Элиаса, и он отпускает меня.

– Я желаю тебе удачи, Лайя, – говорит Ловец Душ. – Но у меня своя задача. Если ты попадешь в беду, я не смогу тебе помочь.

– Я не жду от тебя помощи, – отвечаю я. – Но если со мной что-нибудь случится…

– Поражение у тебя в голове означает поражение…

– Это вам вдалбливали в Блэклифе? – Я легонько пинаю его сапог. – А теперь, пожалуйста, выслушай меня. Если со мной что-то случится, не покидай Дарина. Поклянись, что станешь ему братом, ради меня.

– Я не… – Он ловит мой сердитый взгляд и кивает. – Обещаю.

– Благодарю тебя, Ловец Душ.

– Элиас, – неожиданно поправляет меня он, и я замечаю искорки какого-то чувства в его холодных серых глазах. – От тебя я предпочитаю слышать это имя.

Настала моя очередь молча хлопать глазами. Если бы не предстоящее сражение с Князем Тьмы, я бы сейчас расцеловала Элиаса. Но я лишь стою и смотрю ему вслед. Он прыгает с крыши и исчезает из виду.

«У тебя есть миссия, Лайя. Сосредоточься».

Я бегу по крыше, прислушиваясь к жуткому завыванию ветра. Это не простой ветер, он предвещает нападение джиннов и их союзников-Меченосцев.

На юге выросла гигантская стена, закрывающая горизонт и полнеба. Эта песчаная буря во много раз страшнее той, что Князь Тьмы наслал на нас с Элиасом, когда мы вдвоем пробирались через пустыню. Кроме того, она приближается слишком быстро.

Я успеваю добежать только до середины крыши, как туча песка обрушивается на меня и отшвыривает назад. Я пригибаю голову, но ветер так силен, а песка так много, что я практически ничего не вижу. Я вынуждена отступить и забиться между грудой мешков и стеной. Конечно, это укрытие никуда не годится. Скрючившись, я сплевываю песок, набившийся мне в рот, и поспешно натягиваю платок поверх глаз, чтобы не ослепнуть.

По плану, до появления Князя Тьмы я должна была спрятаться под навесом на другой стороне – там, где хранится оружие. Но теперь мне туда не добраться.

– Я могу тебе помочь. – Золотая фигура Рехмат мерцает, когда песчинки пролетают сквозь нее. – Если ты впустишь меня.

– А он тебя не почувствует?

Она отвечает не сразу.

– Почувствует. Но я готова к встрече с ним. – Свечение перемещается, и голос Рехмат едва слышен сквозь вой ветра. – Лайя, я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты можешь мне не верить, но я привязана к тебе точно так же, как прекрасный клинок привязан к своему создателю.

Как и во время недавнего разговора с Мамой, тепло разливается у меня в груди. Но приятное чувство быстро проходит. Рехмат – существо из мира духов. Я не могу понять ее. Могу ли я снова положиться на нее?

– Я пока не готова объединиться с тобой.

Рехмат молча отступает. Я не хотела ее обидеть. Просто я боюсь очередного предательства. С той ночи, когда меня чуть не унесло потоком, они с Князем Тьмы больше не встречались. Сегодня станет ясно, действительно ли бывшая королева джиннов воюет на моей стороне.

– Будем придерживаться плана, – говорю я.

Кто-то с глухим стуком приземляется на крышу бывшей казармы. Я слышу знакомый голос и подавляю инстинктивное желание исчезнуть. Пыль попадает мне в горло, и я зажимаю рукой рот, чтобы не закашляться.

– Нужно усилить ветер, чтобы пламя распространилось, – распоряжается Князь Тьмы. – И направь бурю на север – нужно помешать этим крысам удрать от Меченосцев.

– Будет сделано, Мехерья, – отвечает другой голос. Элиас называл мне ее имя – это Азул, женщина-джинн, способная повелевать стихиями.

Азул уходит, и песчаная буря удаляется вместе с ней в ту сторону, куда направились беженцы. Подручные Князя Тьмы начинают жечь дома. Я снова слышу отчаянные вопли. Оказывается, песчаные ифриты – превосходные актеры.

Я молю небеса о том, чтобы Князь Тьмы не слишком внимательно прислушивался к этим крикам. Но он, кажется, вовсе не замечает их.

Он внимательно оглядывает крыши Нура. Обычно во время налетов на беззащитные города и деревни джинн находит самое высокое здание в городе и оттуда наблюдает за резней. Это мерзко, зато предсказуемо. Он наклоняет голову, и рядом с ним появляется вторая светящаяся фигура.

«Маро, – поведала мне Рехмат, когда мы с Элиасом начинали разрабатывать план этой операции. – Так зовут джинна, который похищает для него души. Во время атаки они оба будут заняты этим гнусным делом. Не найдя душ убитых, они растеряются. Я сообщу вам, когда они утратят бдительность».

Итак, все зависит от ее сигнала. Элиасу предстоит нейтрализовать Маро. А мне – забрать косу.

От криков ифритов у меня кровь стынет в жилах, но Князь Тьмы даже бровью не ведет. Съежившись в своем укрытии, я жду появления Рехмат. Но ее почему-то нет. Король джиннов вот-вот догадается о том, что его одурачили, что это кричат вовсе не жители Нура. Где же ее носит, черт побери?

Внезапно он вздрагивает, замирает, потом медленно поворачивает голову в сторону мешков с песком и смотрит на меня в упор.

«О небо».

– Лайя! – шепчет мне в ухо Рехмат. – Впусти меня…

Я не обращаю на нее внимания и поднимаюсь, держа наготове кинжал. В день нашей последней встречи Князь Тьмы был в бешенстве, но вроде бы не собирался меня убивать. Я надеюсь воспользоваться его минутной слабостью, воспоминаниями о нашей любви.

– Привет, Мехерья, – окликаю я джинна. – У тебя есть одна вещь, которая мне нужна.

Откуда-то издалека доносится грохот – рушится здание. Пламя джиннов ревет на соседней улице. Город затянут серой пеленой, дым ест мне глаза, застревает в глотке.

– Пришла полюбоваться тем, как я жгу город, Лайя? – усмехается джинн. – Не думал, что тебе так нравится смотреть на страдания и кровь.

Я давно заметила, что пространство вокруг Князя Тьмы как-то странно искажается. Но сейчас его черная тень ощущается как нечто материальное. Я вижу в его пылающих глазах безграничную ненависть. Одним движением дымящейся руки он выхватывает из-за спины косу и приставляет лезвие к моему горлу.

В этот момент рядом с нами вспыхивает золотое пламя.

– Мехерья, – негромко произносит Рехмат. – Прекрати это. Ты не такой, я знаю…

– Ты. – Он с гневным лицом оборачивается к ней, но злоба мгновенно испаряется, и остается лишь боль. – Предательница! Ты предала собственный…

– Ничего подобного! Я никогда…

– Ты что, ничего не помнишь?! – кричит он. – Ты забыла, кто мы такие, забыла, что мы потеряли, что нам пришлось перенести…

«Лайя, – раздается голос в моей голове. – Впусти меня. Ненависть разъела его душу. Для него все потеряно. Он тебя убьет».

Однако Князь Тьмы опускает косу, и я отшатываюсь, не понимая, чего ждать дальше, опасаясь новой вспышки ненависти. Но он точно забыл обо мне.

– Возвращайся ко мне, – уговаривает он Рехмат, убирая свое орудие. – Помоги мне изменить этот мир, чтобы наш народ мог жить свободно. Ты же была воином, Рехмат. Ты сражалась, ты пылала, ты умерла за наш народ. За наших… за наших детей…

– Как ты смеешь вмешивать сюда наших детей?! – страшным, неузнаваемым голосом кричит Рехмат, а в это время я осторожно захожу ему за спину, не отрывая взгляда от его косы. – Когда ты сам убиваешь таких, как они! Я никогда не вернусь к тебе, Мехерья. Я уже не та, что прежде. И ты стал другим. Мой супруг умер, его больше нет.

– Неужели ты не понимаешь, зачем я начал эту войну? – дрожащим голосом говорит он. – Я делаю все это из любви. Потому что я…

Я стремительно бросаюсь к джинну, кинжалом перерезаю ремни. Когда он оборачивается и поднимает огненную руку, чтобы отнять у меня косу, я зову на помощь.

– Элиас!

И в этот же момент с края крыши раздается еще чей-то вопль.

Это Маро. У горла джинна поблескивает кинжал из серрийской стали, покрытый коркой засохшей соли. За спиной у него застыл Элиас. Капюшон скрывает его лицо.

Ловец Душ бросает на меня быстрый взгляд. «Я не смогу тебе помочь», – сказал он. Но когда я позвала его, он пришел. Словно угадав мои мысли, он пожимает плечами и кивает в сторону лестницы. «Уходи отсюда».

Крепко сжимая в руке свою добычу, я бегу прочь.

43: Ловец Душ

Маро неумело сопротивляется, и я справляюсь с ним без особого труда. Он не боец, его талант заключается в другом – в способности похищать души. Иначе Князь Тьмы не держал бы его при себе. Прикосновение моего кинжала, покрытого солью, заставляет его съежиться.

К счастью, Лайя успела сбежать. Когда она выкрикнула мое имя, я ни секунды не колебался. Да, я предупреждал, что помочь ей не смогу, но какое это имеет значение? Да, мне нужно допросить Маро и выяснить, какого дьявола он творит с призраками. Но когда она позвала меня, я забыл обо всем.

Итак, она в безопасности, и Князь Тьмы теперь нацелился на меня. Я отступаю назад и тащу Маро за собой. Джинн, крадущий души, погасив свое пламя, обратился в тень и принял облик тощего, узкоплечего юноши. Он открывает рот, и я надавливаю на кинжал. Джинн шипит от боли.

– Ты крадешь души, Маро. – Обращаясь к своему пленнику, я смотрю на Князя Тьмы. – Расскажи мне, как их вернуть.

– Ты не можешь их вернуть, – звучит ответ Князя Тьмы. – Их больше нет, они потеряны навсегда.

– Что вы с ними сделали?

– Они служат пищей для смерча, – бормочет перепуганный насмерть Маро. – Чтобы пробить брешь в стене между мирами, эту штуку нужно кормить.

– Молчать, Маро! – злобно шипит Князь Тьмы, но я догадываюсь, что его гнев направлен на меня. – Отпусти его, человек.

Магия джинна бьет меня, словно кнутом, обжигает руки, и я чуть не выпускаю своего пленника. Но я не зря провел столько лет в Блэклифе. Продолжая удерживать джинна, я обращаюсь к Мауту. Мне нужен щит, надежный заслон, чтобы унести Маро из города и допросить его в спокойной обстановке.

Увы, Маут не отвечает. Как и тогда, когда я спасался от Амбер. Через несколько секунд его магия все же просыпается, проникает в мое тело, но это происходит очень медленно – словно кто-то пытается по капле наполнить пустое ведро.

– Отдай мне призраков, – предлагаю я королю джиннов, – и я отпущу Маро.

Князь Тьмы, прищурившись, обводит взглядом город, прислушивается к воплям ифритов, которые стараются вовсю. Внезапно выражение его лица меняется. Вид его страшен.

– А, теперь я понимаю, гнусный человечек! Я разгадал игру, которую ты ведешь. Ты все продумал: увел людей, использовал ифритов. Но это ничего не меняет. Твоя раса – чума, поразившая наш прекрасный мир. Людей очень много и городов – тоже. И я всегда возьму свое.

– Сомневаюсь. Вряд ли у тебя что-то получится без него. – Я снова нажимаю на острие кинжала, и на этот раз из раны «течет» пламя.

– Хватит! – Князь Тьмы в гневе сжимает кулаки. – Иначе я отыщу ее, клянусь преисподней! Ты даже не можешь представить себе, что я сделаю с ее телом! А потом вырву душу из того, что останется.

– Сразу чувствуется, что ты проводишь время в компании моей мамаши.

Обычно Князь Тьмы владеет собой. Сейчас он не сумел скрыть свои эмоции, и это радует. Значит, у него все же имеются уязвимые места.

Я должен воспользоваться ситуацией. Мне нужно понять, как мыслит противник. Если бы он был человеком, я попытался бы незаметно «прощупать» его при помощи магии. Но Князь Тьмы почувствует постороннее вмешательство и, естественно, будет сопротивляться. Для того, чтобы проникнуть в его сознание, мне придется применить силу. И поэтому я собираю все «крупицы» магии, которые смог дать мне Маут, и врываюсь в его разум.

Я немедленно натыкаюсь на стену высотой и толщиной во много миль, но мне удается просочиться сквозь нее. Я сразу же понимаю, что попал в какое-то другое место – реальное, хотя я сам присутствую здесь в виде бесплотного духа. Стена «соткана» из магии, и эта магия перекликается с моей, потому что я черпаю силы из того же источника. Эту стену и то, что находится за нею, создал Маут. Я нахожусь в его владениях.

За стеной волнуется Море Страдания. Ни один из обитателей материального мира, будь то человек или дух, не в состоянии постичь его могущество или контролировать его безграничное пространство. Я вдруг понимаю, что видел Море прежде, всякий раз, когда посещал Маута.

Волны обрушиваются на стену, и я чувствую, как Князь Тьмы вливает в гигантский сосуд страдания похищенных призраков. С каждой минутой бурный океан волнуется все сильнее. Каждая новая «порция» страдания придает чудовищному «существу» энергии, а стена, напротив, постепенно становится тоньше. Я понимаю, что рано или поздно Море разрушит стену.

Сколько же времени у меня осталось? Сколько еще страданий нужно Князю Тьмы?

«Где же ты?» – презрительно вопрошает джинн.

Среди абсолютного мрака мерцает язычок пламени. Пламени, питающегося ненавистью. Нас разделяет огромный водоворот – это души несчастных с воплями низвергаются в Море. Я тянусь к ним, пытаюсь увлечь за собой, пытаюсь уйти из этого ада вместе с ними.

А потом что-то вышвыривает меня обратно: прочь от Моря, от стены, от призраков. Я снова стою на крыше, сжимая горло Маро. Но вдруг он вырывается и мчится к своему хозяину.

Проклятье. Король джиннов толкает Маро себе за спину и устремляется ко мне. Я слышу поступь смерти.

Из темноты вылетает стрела и со странным хлопком вонзается в горло Маро.

Она не убежала. Конечно, нет.

Маро падает замертво, и Князь Тьмы испускает страшный вой, как тогда, в Аише. Но я уже бегу к лестнице, в два прыжка преодолеваю пролет, хватаю Лайю и вываливаюсь в окно. Я ловлю ветер, чтобы мы не разбились о мостовую. Но мне это не удается, и я падаю прямо на плиты. Несмотря на страшную боль, я перекатываюсь на живот. Лайя ударяется головой – я слышу тошнотворный треск – и замирает. Я подхватываю ее, закидываю на плечо и иду по ветру на север, прочь от джиннов. Я останавливаюсь только среди пустыни, на том месте, где недавно находился наш лагерь. Никого нет – Кочевники ушли.

– Ловец Душ! – Афия появляется на гребне холма, рядом с ней скачет мой брат Шан. – Что случилось, черт побери? – Она бледнеет при виде безжизненного тела Лайи. – Вы упали?

– Она ударилась головой о мостовую.

Из уголка рта Лайи стекает тонкая багровая струйка. Опуская ее на землю, я чувствую, словно мое сердце зажато в гигантских тисках. Время остановилось. «Пожалуйста, пожалуйста». Я не знаю, о чем прошу. Не знаю, кого прошу. Я знаю одно: когда я прикладываю пальцы к ее шее и нащупываю сильный, ровный пульс, я снова могу дышать.

Я оглядываюсь – нас никто не преследует. Но меня колотит дрожь – не от холода, не от усталости, а от страха. Я думал, что цель Князя Тьмы – стереть Книжников с лица земли. Теперь же я понял его замысел до конца. Когда Море Страдания переполнится человеческой болью, стена между мирами будет разрушена, а вместе с ней весь мир живых.

Я холодею от ужаса, и даже туман в голове – проснулась магия Маута – не помогает мне прийти в себя. Я не в силах пошевелиться. Почему? Зачем ему это нужно?

«Он погиб, Ловец Душ. Горе полностью овладело им».

Голос Смерти так тих, странно, что я вообще его расслышал.

– Маут? – шепотом спрашиваю я.

Афия и Шан, переглянувшись, отходят подальше.

«Ты отсутствовал слишком долго, Бану аль-Маут», – отвечает Маут, и я чувствую, как меня тянет обратно, на Земли Ожидания – впервые за несколько месяцев. Я уже почти забыл это чувство. Я смотрю на Афию и Шана.

– Я скоро вернусь, – обещаю я. – Передайте ей.

Едва эти слова срываются у меня с языка, как меня буквально уносит в сторону Сумеречного Леса.

«Пора возвращаться домой», – говорит Маут, и на этот раз его голос набатом звучит во мне.

44: Кровавый Сорокопут

Возможно, пронизывающий северный ветер – это предзнаменование. Настоящая весна наступит уже скоро, самое большее через шесть недель. Но с Невеннских гор пришли снеговые тучи, снова намело сугробы по колено, ветер взвывает в дымоходах, и кажется, будто дворец населен призраками.

– Никакое это не предзнаменование, черт бы тебя побрал, – говорю я себе. – Всего одна ночь. Этого больше не повторится.

– Прошу прощения, Кровавый Сорокопут, вы что-то сказали?

Слуга-Меченосец с тревогой заглядывает мне в лицо, но я только отмахиваюсь. Я хожу взад-вперед по коридору мимо дворцовой кухни уже почти полчаса, но так и не смогла придумать, как попросить нужные травы и не спровоцировать слухи. Я по-прежнему категорически не хочу детей. Никогда. Тем более после того, как мне пришлось присутствовать при родах Ливии.

– Я тебя искал.

Голос Харпера заставляет меня вздрогнуть, и я чувствую, как заливаюсь краской.

– Сорокопут, мы не сможем вести себя, как ни в чем не бывало, если всякий раз при виде меня ты будешь так краснеть.

Он держит кружку с какой-то жидкостью. Знакомый запах. Мама Рила научила меня готовить этот отвар, когда я еще училась в Блэклифе, и мне необходимо было отсрочить наступление цикла. Тренировки, и без того изматывающие, в такое время превращались в настоящий ад. А еще это варево предотвращает наступление беременности.

– Ты, случайно, не это ищешь?

– Откуда ты…

– Ты как-то раз упомянула, что не хочешь детей, – отвечает он. – Точнее, раз десять. А мне уже приходилось раньше готовить такое снадобье.

Я киваю, стараясь сохранять непроницаемое выражение лица. Конечно, у него были любовницы – неужели нет? – и немало. Нет, зря я представляла себе его женщин… это была не лучшая идея.

– Предыдущий Кровавый Сорокопут хотел подстраховать себя от появления нежеланных наследников, – с невозмутимым видом уточняет Авитас, как будто не догадывается о моей ревности, и мне хочется поцеловать его.

Но я просто киваю.

– Понятно. Спасибо.

Беру у него чашку и морщусь, вспоминая, как отвратителен на вкус этот отвар.

Взгляд Харпера упирается во что-то у меня за спиной.

– Прошу прощения, Сорокопут.

Он разворачивается и торопливо уходит. Обернувшись, я сразу же понимаю, в чем дело.

– Доброе утро, сестра.

По коридору шествует Ливия в сопровождении телохранителей. А мне некуда вылить чертов чай. Остается одно: выпить его как можно быстрее. Естественно, он дьявольски горячий, и я обжигаю язык.

– Осторожнее, – предупреждает сестра. – Ошпаришься… – Потом принюхивается и провожает глазами удаляющегося Харпера. – Вы… – бормочет она, и ее губы медленно раздвигаются в ухмылке.

– Это ничего не значит, – быстро перебиваю я ее.

Из кухни появляются две служанки с подносами – женщина-Меченосец и Книжница. Они над чем-то хихикают, но, увидев нас, замолкают, приседают перед Ливией и спешат прочь. Я оттаскиваю сестру подальше от солдат.

– Молчи, будь добра…

– У тебя блестят глаза. – Она берет меня под руку и тащит в сторону своих покоев. – Ты вся светишься. Рассказывай мне все!

– Да нечего рассказывать!

– А вот и врешь! – шипит сестрица. – Смеешь лгать Императрице-регенту? Говори же! Мне нужна хоть какая-то радость в жизни…

– Что, тебе мало радости? Мы только что отвоевали столицу у захватчиков! Антиум принадлежит твоему сыну!

– Ну хорошо, радость есть, а хочется немного романтики.

Ее пальцы впиваются мне в руку, и мы выходим во двор, прямо в бурю. Я допиваю обжигающий чай – еще не хватало, чтобы кто-нибудь другой унюхал этот запах. Конечно, это никого не касается, черт бы их всех побрал. Однако Отцы любят сплетничать и порицать куда больше, чем их женщины.

– Ладно, – сдаюсь я. – Я тебе кое-что расскажу, но перестань в меня вцепляться, так не подобает себя вести…

– Кровавый Сорокопут! – окликает меня Отец Меттиас с противоположного конца двора. – Доброе утро, Императрица. – Его взгляд задерживается на ее лице. – Капитан Декс попросил меня вас найти. Только что прибыл караван с продовольствием из северных имений Отца Ленидаса, а вместе с ним курьер. Кроме того, явились эмиссары от кланов Кандела и Висселиа. Они ожидают ваше величество в тронном зале.

– Благодарю тебя, Отец Меттиас.

Ливия смотрит на меня, приподняв бровь. Это означает: «Поговорим потом».

Она уходит, и я замечаю, что Меттиас смотрит ей вслед. Его суровое лицо немного смягчается. Потом, тряхнув головой, он оборачивается ко мне.

Интересно.

Клан Меттиа обладает большой властью. Нам очень повезло, что глава рода все это время был на нашей стороне. Но если между кланом Аквилла и кланом Меттиа возникнет более прочная связь, это укрепит наши позиции среди аристократов севера.

– …другой посланник, точнее, посланница.

Оказывается, все это время Отец Меттиас говорил уже со мной.

– Она ждет в ваших покоях, под стражей.

– Под стражей?

– Сорокопут, эта женщина – Мореход. – Отец Меттиас странно смотрит на меня, словно только что сказал мне об этом. – Она сказала, что у нее срочное сообщение.

Я благодарю его и возвращаюсь в свои покои. Я ничуть не удивлена, когда навстречу мне бросается Муса. За ним топает взъерошенный Декс.

– Зачем было приставлять к ней солдат? – набрасывается на меня Книжник. – Я ее знаю. Она не опасна.

– Таков порядок, – успокаиваю я Мусу. – Три дня назад мы схватили у ворот дворца очередного наемного убийцу. Мне нужно ее допросить. С глазу на глаз. Не уходи далеко, я позову, если ты мне понадобишься.

Мы с Дексом заходим в мои комнаты, где меня ждут два легионера и эта женщина. Она выше меня ростом, и на ней синий с серебром плащ армии Маринна. Темная кожа покрыта грязью, а кроме того, я замечаю несколько свежих повязок, уже пропитавшихся кровью. У женщины прямые, коротко остриженные волосы. Приглядевшись, я узнаю ее.

– Элейба, – бормочу я. – Ты телохранитель Никлы, верно? Тебя послала принцесса?

– Кровавый Сорокопут. – Она коротко кивает. – Благодарю за то, что согласилась принять меня. Да, раньше я служила в личной охране принцессы Никлы, но попала в немилость. Я была против союза с Керис Витурия, и за это меня разжаловали.

К моему изумлению, женщина опускается на одно колено.

– Я пришла к тебе не в качестве официального посла или эмиссара. Я пришла как простая гражданка Маринна, которая боится за будущее своей страны. Мы отчаянно нуждаемся в твоей помощи, Кровавый Сорокопут.

У меня сжимается сердце от дурного предчувствия. Я думаю о своих шпионах, бесследно исчезнувших в Маринне, о штормах, из-за которых королевство оказалось изолировано от окружающих земель.

– Садись. – Я пододвигаю ей стул. – И расскажи мне все.

* * *

Комнаты Ливии расположены недалеко от моих, и я намеренно замедляю шаг. Я прекрасно знаю, что она скажет, услышав просьбу Элейбы. И пока не представляю, что я ей отвечу.

Когда сестра открывает дверь, вид у нее измученный. Приложив палец к губам, она затаскивает меня в комнату.

– Малыш только что уснул, – шепчет она. – У меня до сих пор звенит в ушах. Бедный Тас укачивал его почти целый час.

Дверь в комнату Зака приотворяется, и оттуда выскальзывает Тас.

– Я скоро вернусь, – одними губами произносит он. – Только поужинаю.

– Потом пойди к себе и отдохни, – предлагает Ливия. – Я позову Коралию…

Мальчик качает головой.

– Она не знает песен, которые ему нравятся. Не беспокойтесь за меня, Императрица. Я скоро вернусь и убаюкаю его, если он проснется.

Когда дверь за Тасом закрывается, я сажусь рядом с сестрой, мысленно подбирая слова. Но Ливия пускается в пространное описание своего дня – судя по ее рассказу, это был сущий ужас – и мне приходит в голову, что сейчас лучше не говорить о политике. Завтра нам предстоит вести нелегкие разговоры и принимать нелегкие решения. Пусть сегодняшний вечер пройдет мирно.

– Это все жутко утомляет, – жалуется Ливия. – И я просто хочу, чтобы это закончилось! Неужели это плохо? Это не жизнь…

– Давай не будем об этом. – Я прекрасно знаю, к чему все идет. Чем чаще сестра рассуждает об отречении, тем глубже эта идея укореняется у нее в мозгу. – Твой сын – правитель. А ты – его регент.

– Правитель чего? Распавшейся Империи? Одни не желают видеть Закариаса на троне из-за его отца. Другие – потому, что боятся Керис. В каком же гнусном мире мы живем! И хотим и его обречь на это.

– Наши силы растут, – возражаю я. – За последнюю неделю к нам присоединилась еще дюжина кланов…

Ливия поднимается с дивана и подходит к зеркалу, которое много лет назад отец привез мне с юга. Это одна из немногих вещей, уцелевших после нашествия карконов. Она проводит кончиком пальца по позолоченной раме. Я присоединяюсь к ней, и сестра опускает голову мне на плечо.

Однажды я так же смотрела в это зеркало, а матушка перевязывала мне раны. Элиасу тогда чудом удалось избежать казни, и Харпер пытал меня по приказу Коменданта. В то утро в моей комнате вместе с матерью и Ливией была и Ханна. Мы вчетвером отражались в его поверхности.

А теперь остались только мы с Ливией. Зеркало кажется мне огромным и пустым.

– Я тоскую по ним! – выпаливаю я. Стоило мне начать, и я уже не могу остановиться. – Ливви, иногда я думаю, что они погибли из-за меня…

– Не смей так говорить. – Стиснув мои плечи, сестра заставляет меня повернуться к ней лицом. И хотя она ниже ростом, на мгновение мне кажется, что я вижу перед собой отца: тот же уверенный, твердый взгляд, такие же сильные руки. – Ты Кровавый Сорокопут. И ты всегда сражалась, что бы ни швыряла в тебя судьба. Не каждому это по плечу. Без тебя мы все были бы сейчас мертвы.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони.

– Из-за чертова Авитаса я стала плаксивой, – бормочу я, и Ливия заливается смехом.

– Наконец-то кому-то это удалось, слава небесам. Только не вздумай сейчас делать вид, будто ничего не случилось. Скажи ему, что ты чувствуешь.

Я отпихиваю ее и возвращаюсь к своему чаю. Беру чашку и закидываю ноги на стол, потому что знаю, как это ее бесит.

– Может, мне зажечь свечи и пригласить лютниста? А может, сплести ему венок? О небо, Ливия, в следующий раз ты прикажешь мне сделать ему предложение руки и сердца.

– Кстати, не самая плохая идея.

Я давлюсь чаем и несколько минут откашливаюсь.

– Мы с Харпером просто… это совершенно ничего не значит…

Ливия раздраженно поднимает глаза к потолку.

– А я – трехголовый карконский стервятник.

– По утрам – да.

– Попробуй-ка сама быть милой, когда каждые три часа тебя будят дикими воплями и требуют грудь.

Я фыркаю, и сестра улыбается. Сейчас она кажется совсем юной.

– Ах, Элли, – ласково говорит она, и я даже не могу рассердиться на нее за то, что она называет меня прежним именем. – Как приятно слышать твой смех. Ты так редко смеешься. И Авитас такой же серьезный, вот беда.

Я двусмысленно улыбаюсь.

– У него есть другие достоинства.

Она хихикает – точнее, издает высокий хрипящий звук, как коза, которую душат. Когда я сообщаю ей об этом, она хихикает громче, и, наконец, мы обе хохочем, забыв о ребенке, спящем в соседней комнате.

Внезапно нас прерывает вопль Зака.

– О, ну вот, это все из-за тебя! – Ливия щиплет меня за локоть и берет со стола лампу. – На этот раз ты будешь его укачивать! Бедняге Тасу надо отдохнуть, а мне – поспать, чтобы увидеть сон, наконец.

– У меня планы на вечер! – кричу я ей вслед. – Мне еще нужно успеть раздобыть где-то цветов и сплести венок, ты что, забыла?

Сестра фыркает и заходит в комнату сына. Я слышу ее воркующий голос:

– Закки, любимый мой, мама устала, ты уже два раза кушал сегодня…

Внезапно она смолкает. Я вскакиваю, выхватываю мечи, бегу к двери и во все горло зову телохранителей. Никто не мог проникнуть в спальню незамеченным. В этой чертовой комнате всего одна дверь, и мы сидели напротив нее! Окно находится на высоте пятидесяти футов[5] над землей. Сад охраняется днем и ночью.

Я врываюсь в детскую. Комната Закариаса невелика, до противоположной стены не больше дюжины футов[6], но сейчас это расстояние кажется мне бесконечным, как небо. У окна стоит Керис Витурия. Ее маска сияет, но я вижу только грозный кривой кинжал. Ливия застыла в нескольких шагах от Керис. Она не кричит, не пытается что-то сделать. Она просто стоит, опустив руки, и о чем-то умоляет Керис, негромко и жалобно.

«Не стой там, Ливия! – хочется мне завопить. – Шевелись! Беги!»

Но моя сестра даже не пятится, когда Комендант делает движение. Кинжал рассекает горло Ливии. Я слышу звук, подобный треску рвущейся ткани, и сначала даже не могу поверить своим ушам. Не могу поверить своим глазам.

Но я не кричу, потому что, когда моя сестра, обливаясь кровью, падает на пол, я могу думать только об одном: мне надо убить Керис.

И только в этот момент я замечаю, что Комендант держит в другой руке извивающегося Закариаса. Теперь я понимаю, почему Ливия не убежала. Когда я набрасываюсь на Блэклифскую суку, она швыряет ребенка мне. Племянник визжит, и я бросаю мечи, чтобы поймать его.

Маневр дает ей всего пару секунд, но этого достаточно. Комендант прыгает в окно. Я в три шага преодолеваю расстояние до оконного проема и взлетаю на подоконник, но увы: вижу лишь черный плащ и злобные глаза, похожие на два крошечных солнца.

А потом Князь Тьмы и его прислужница исчезают – их уносит прочь жестокий северный ветер.

Услышав стон Ливии, я опускаюсь на пол рядом с ней, в лужу крови. Я по-прежнему крепко прижимаю к груди плачущего ребенка. Стражники и Раллиус застывают на пороге при виде умирающей Императрицы.

Я поднимаю руку, давая им знак молчать. У меня мало времени. Желание исцелить ее захлестывает меня, как океанская волна. Я закрываю глаза и ищу ее песнь. Она приходит почти сразу же. Пока я мурлычу вполголоса, Ливия цепляется за меня одной рукой. Пальцы у нее скользкие от крови, но я держу их крепко.

Я продолжаю петь, но лицо Ливии заливает смертельная бледность. Желание исцелить внезапно пропадает – такого раньше не случалось со мной. Закариас тянет ручки к матери, плачет – наверное, не может понять, почему тетя Сорокопут с такой силой прижала его к себе.

– Не покидай нас, – шепотом прошу я сестру. Я знаю, что ее рана смертельна, что мне не под силу ее спасти. – Ливия, пожалуйста, не оставляй нас одних.

Взгляд ее голубых глаз устремлен на сына. Она улыбается ему и прикасается к его крошечным пальчикам. Малыш уже не кричит, просто негромко попискивает.

А потом ее рука безвольно падает, и моя маленькая сестренка, моя Ливви, закрывает глаза навсегда.

45: Лайя

Несколько дней я лежу в беспамятстве, лишь изредка приходя в сознание. В конце концов, караваны останавливаются в ущелье в сотне миль к северу от города. К этому времени мне становится немного лучше, и я в состоянии бодрствовать почти целый день. Но выздоравливаю очень медленно. Подобно кошке с обломанными усами я и десяти шагов не могу пройти самостоятельно.

Мне хочется только одного: лежать в кибитке Мамы Рилы, замерев в одной позе, чтобы не растревожить больную голову. К несчастью, Рехмат не готова терпеливо ждать, пока я оклемаюсь. И через неделю после столкновения с Князем Тьмы, когда Мама уходит, чтобы приготовить обед, в полумраке возникает королева джиннов.

– Ты, наверное, считаешь, что все просто: ты подойдешь к Князю Тьмы и перережешь ему горло. – Рехмат парит в противоположном углу – подальше от косы, которую я держу при себе. – Но он готов к такой встрече. Ты должна застать его врасплох. Перехитрить. А для этого тебе нужна его история.

– Охотно верю. – Я кутаюсь в вязаное одеяло Мамы Рилы. – Это же была моя идея. Но идет война, и мы должны сражаться. Ты можешь хотя бы мне намекнуть, как эта история поможет нам одержать победу?

– Война подобна палящему солнцу. Солнце пустыни выжигает все живое, зеленое, нежное, оставляет лишь иссохшую растрескавшуюся землю. Князь Тьмы воюет уже очень давно. Узнав его историю, ты найдешь его слабости, трещины в его броне.

А я-то надеялась услышать что-то конкретное!

– Тебе уже известны его слабости! – нетерпеливо восклицаю я. – Но ты упорно не желаешь ничего рассказывать.

– Магия не позволяет мне…

– Но ты же не пыталась! – перебиваю я. – Вспомни какую-нибудь мелочь из вашей совместной жизни. Что угодно.

– Он и я… мы… – Золотая фигура гаснет, снова вспыхивает. – Мы были…

Рехмат хрипит, потом издает вопль, от которого у меня на миг останавливается сердце. Свечение тускнеет, и кажется, что призрачная женщина сейчас просто исчезнет.

– Хватит! – Я вскакиваю. – Забудем об этом…

Королева джиннов превратилась в бледную тень – наверное, магия, благодаря которой она существует, «высосала» из нее жизненную силу.

– Я же говорила тебе, – шепчет она. – Магия крови не позволяет мне рассказывать о жизни с ним. Ты должна обратиться к кеханни.

Собравшись с силами, я выползаю на улицу. Мама Рила сидит у костра и помешивает тыквенный суп, булькающий в котелке. Заметив меня, она встает и угрожающе тычет в мою сторону черпаком.

– Ложись в постель, девочка. Ты еще не поправилась…

Ее фигура отбрасывает на каменную стенку каньона гигантскую тень. Шан, который сидит рядом и раскатывает на плоском камне лепешки, поднимает голову и усмехается.

– Это говорит та, что правила фургоном на следующий день после допроса Меченосцев.

Морщась, я опускаюсь на землю рядом с Мамой. Голова разламывается, и меня все еще трясет от жуткого крика Рехмат. Коса в футляре укреплена у меня за спиной. Сражаться я не могу, но ни на минуту не оставляю ее без присмотра – слишком дорого она мне досталась.

В ущелье горит множество костров, но они разложены под каменными выступами и завешены парусиной. От запаха жареного лука-порея и лепешек с маслом у меня текут слюнки.

– Я подумала, что тебе, может быть, захочется с кем-нибудь поговорить, – обращаюсь я к Маме. – А мне немного… одиноко.

Выражение лица кеханни смягчается, и она подает мне ложку, чтобы я помешивала суп, а сама добавляет в котелок немного корицы и пригоршню сушеной кинзы. Неизменный северный ветер, свистящий у нас над головами, заглушает негромкие беседы тысяч людей. Пламя костра колеблется, разбрасывает искры. Среди Кочевников я вижу ифритов. Наверху, на краю утеса, дежурят часовые.

– Мама, – начинаю я. – Я хотела спросить…

Меня перебивает стук копыт – Афия и ее младший брат Джибран спешиваются около своего каравана.

– Нашли что-нибудь?! – окликаю я залдару, но она отрицательно качает головой.

– Ничего, даже дырявого сапога, – отвечает она. – Роуэн шел с нами большую часть пути. – Афия кивает на песчаного ифрита, который «плывет» к кучке своих сородичей, собравшихся в дальней части каньона. – Он не почувствовал магии. Они ушли.

Мама берет черпак и наливает суп в две миски; одну подает мне, другую – Афии.

Сначала Афия отнекивается, но кеханни бросает на нее суровый взгляд, и женщина сдается.

Джибран, привлеченный запахом тушеной тыквы и пряностей, садится рядом с сестрой. Он не сводит глаз со стопки пышных круглых лепешек, испеченных Шаном.

– Возможно, джинны направились в Таиб, – говорит он. – Хотя они должны понимать, что там уже никого нет.

– По крайней мере, у нас есть время собраться с силами, – замечаю я. – И спланировать дальнейшие действия.

– Что будет непросто, поскольку наш военачальник как сквозь землю провалился, – бормочет Афия.

Мама недовольно хмурится, но я прекрасно понимаю залдару. Исчезновение Элиаса беспокоит Кочевников, хотя сама Афия уверяла их в том, что он собирается вернуться.

– Он придет, – твердо говорю я. – В Нуре мы одержали небольшую победу, но война продолжается, и Ловцу Душ есть что терять. Мама, – я оборачиваюсь к сказительнице. – Как продвигается твоя охота за историей?

– Очень медленно, – отвечает кеханни, проглотив ложку супа. – У наших историй есть два свойства. Сехеи и Диладхардха.

– «Истина» и… – Я запинаюсь. Мои познания в садейском весьма ограниченны.

– «Диладхардха» означает «познать сердце боли», – объясняет Мама. – Мы ищем истину, Лайя. Найдя истину, мы должны отнестись к ней с состраданием. Мы должны понять существа, которые «населяют» наши истории – людей и духов. Мы должны уважать их. Полюбить, даже тех, кто творит зло. Мы должны увидеть их. Иначе история не затронет сердца людей и зачахнет после первого же рассказа.

Залдара и Джибран внимательно слушают, и даже Шан, который всю жизнь провел рядом с кеханни, как завороженный смотрит на Маму, не донеся ложку до рта.

– Сехеи и Диладхардха – это первые шаги в охоте за историей. Отыскав эти ответы, сказительница «выманивает» историю из теней. Я много слышала о Князе Тьмы. Но эти рассказы не позволяют мне ни понять его, ни полюбить, ни проникнуться к нему уважением. Я знаю его лишь как существо, несущее чудовищное зло. Я боюсь полюбить его. Боюсь понять и простить его. Боюсь… если я заставлю себя испытать эти чувства, то потеряю собственную душу.

– «Петь такое сказание означает вызывать драконов, спящих в бездне», – бормочу я.

– Где ты это услышала? – Мама резко поднимает голову.

– От кеханни племени Сулуд, – отвечаю я. – Она знала историю Князя Тьмы, но рэйфы ее убили, так что она ничего не успела мне поведать.

Мама, забыв о еде, пристально смотрит мне в лицо.

– Что еще она тебе говорила? Может, как-то намекнула, о чем будет ее рассказ?

– Увы, нет… – Я замолкаю, перебирая воспоминания о том дне. – Она назвала его имя. Потому что его история как раз об этом. В ней говорится о том, как это… как это важно.

– Его имя, – задумчиво произносит Мама. – Ты сказала, его зовут Мехерья. И это означает…

– «Возлюбленный».

Даже когда я произношу это слово про себя, меня всякий раз охватывает странная печаль. Но Мама качает головой.

– Этого мало, – вздыхает она.

– Ты, конечно, нам помочь не можешь, да? – сквозь зубы бормочу я, обращаясь к Рехмат. Но золотая женщина не отвечает.

С северной стороны каньона доносится тревожный крик, за которым следует скрежет металла – это десятки мечей одновременно извлекают из ножен.

Подскочив, Мама толкает меня в сторону кибитки и забрасывает песком костер. Афия и Джибран бегут к лошадям. И тут залдара кричит:

– Лайя, погоди! Иди сюда!

Застыв, она всматривается в темноту. Я теперь тоже могу разглядеть блеск доспехов. К лагерю приближаются примерно две дюжины солдат.

Но мое внимание привлекают вовсе не воины, а некто долговязый со смуглой кожей, который скачет рядом с ними. Ветер пустыни развевает его медового цвета волосы.

– Дарин?

Я слишком далеко, брат не видит меня, но я, забыв обо всем, хромаю ему навстречу. Наконец он замечает меня и сияет радостной улыбкой.

– Лайя!

– Опустите оружие! – кричу я Кочевникам, многие из которых видят моего брата впервые. – О небо, это же он выковал ваши мечи!

Дарин подбегает ко мне и стискивает в объятиях. Я не отпускаю его даже после того, как он хочет поставить меня обратно на землю. Мой брат. Единственный родной человек, который остался у меня в этом мире. Я понимаю, что плачу. Выпустив Дарина из объятий, я вижу, что и у него на ресницах блестят слезы.

– Благодарение небесам, с тобой все в порядке, – выдыхает он. – Я пытался тебе сказать, что скоро приеду, но, когда мы с тобой беседовали, ты мне и словечка не давала вставить. Сорокопут отправила со мной половину легиона, чтобы помочь Кочевникам сражаться с Керис. Они скоро прибудут тоже. Мы слышали, что Аиш пал.

– С тех пор еще много чего произошло. – Я пару мгновений молчу, не зная, с чего начать. – Самое главное – я заполучила эту косу. Я теперь смогу убить его, Дарин. Одно плохо: мы пока не сумели найти ни Князя Тьмы, ни его чертову армию. Мы думаем, что они скрываются где-то здесь, в стране Кочевников. Возможно, пользуются магией. Но ничего, рано или поздно мы сумеем к ним подобраться.

Дарин оборачивается к командиру отряда – я узнаю Янса, дядю Кровавого Сорокопута, и они переглядываются.

– Это будет труднее, чем ты думаешь, Лайя, – наконец говорит Дарин. – Керис направляется на восток. У нее огромный флот. Триста кораблей. Она отплыла из Навиума почти в тот же день, когда сухопутная армия выступила в поход на Нур.

– Но я не понимаю, – шепчу я. – Керис была здесь… я видела ее…

– Уже нет. Князь Тьмы и Керис начали осаду Маринна. И сейчас они в тысяче миль отсюда.

46: Ловец Душ

Много дней и ночей я провожу в мире с собой. Я забыл, когда в последний раз испытывал это чувство – наверное, сразу после того, как стал слугой Смерти. Весна не спешит на Земли Ожидания, но пронизывающий северный ветер все же стих, и я, как всегда, занимаюсь призраками.

Должен сказать, что это нелегко. Деревья по берегам реки продолжают гибнуть, а призраки не желают переходить на другую сторону. Но когда у меня в душе зарождается тревога, магия Маута приходит мне на помощь. Я выполняю очень важную и нужную работу. Это ясно как день.

Но однажды вечером все меняется. Вернувшись в свой домик, я нечаянно что-то смахиваю со столика у двери. Предмет со стуком падает на пол и катится к очагу. Я озадаченно смотрю на деревянный браслет с резными узорами. Откуда он здесь взялся? Я должен вспомнить – мне необходимо это вспомнить.

Лайя.

Это имя взрывается у меня в голове, как фейерверк. И вместе с ним возвращаются и воспоминания, подаренные мне Каином, и детали недавних событий в пустыне. Лайя была серьезно ранена в Нуре. Как она сейчас, что с ней? Афия и Мама наверняка позаботятся о ней, но…

Магия медленно затапливает мой мозг, превращает его в болото. Сердце снова бьется ровно. Воспоминания исчезают в тумане.

«Нет! – кричит какой-то голос у меня в сознании. – Вспоминай!»

Я отступаю к двери, машинально сжимая в руке браслет, и выхожу на поляну. Из-за деревьев за мной наблюдает призрак.

– Ты вернулся, – шепчет Каринна. – Тебя долго не было, мальчик.

– Прости, – отвечаю я. – Я был…

«Вспоминай же!» – кричит настойчивый голос. Но чего он от меня хочет, что я должен вспомнить?

– Ты видел будущее, – продолжает Каринна. – Ты видел вихрь. Я чувствую, что ты знаешь. Но ничего не предпринимаешь, чтобы ему помешать. А вдруг он причинит вред моей любимой малышке? Ты сказал мне, что она еще жива, что она находится в мире смертных. А что, если кровожадная воронка проглотит ее?

Воронка. Голод. Страдание. Тьма.

Князь Тьмы. Я с трудом извлекаю это имя из вязкой субстанции, в которую Маут превратил мои мозги. Князь Тьмы, коварный джинн, собирается что-то разбудить. Древнюю силу, которую он не сможет контролировать. Он использует души умерших, чтобы усилить это «нечто», пробиться сквозь защиту, созданную Маутом, и навлечь на людей неслыханные бедствия.

– То, что ты видел, не должно проникнуть в мир живых, – говорит Каринна. – Оно убьет мою любимую малышку. Я это чувствую. Ты должен это остановить.

– Но как?

Меня снова охватывает безразличие, желание все забыть: это Маут пытается контролировать мое сознание. Но я сопротивляюсь.

– Да, – кивает Каринна. – Сразись с ним. Сражайся за мою любимую малышку. Сражайся за тех, кто живет.

– Маут! – кричу я. Но он, как обычно, не обращает на меня внимания.

Внезапно меня озаряет: а может, он меня просто не слышит? Я все жду, что Маут ответит на мой зов, но он же ведет нескончаемое сражение с Князем Тьмы! Я сам во время боя не услышал бы собственного имени, даже если бы его прокричали мне прямо в ухо, а не то что зов из иного мира!

Я опускаюсь на корточки около хижины и закрываю глаза. Несколько долгих минут я сижу неподвижно. Я пытаюсь «нащупать» магию, представляя то, что показал мне Каин, – толстые золотые веревки, связывающие это место воедино. Образ снова и снова распадается у меня в сознании. Но каждый раз я один за другим восстанавливаю эти «канаты» перед своим мысленным взором, и вот, наконец, передо мной появляются все Земли Ожидания полностью.

Потом, точно так же, как и во время встречи с Князем Тьмы на крыше, я устремляюсь прямо на эту «карту». Сначала изображение содрогается и мерцает, и мне кажется, что оно сейчас исчезнет. «Нет, стой, чтоб тебя…»

А потом возникает странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного: как будто какая-то гигантская рука тащит меня вниз, в недра земли. Я вижу собственное тело: я сижу у своей хижины, в материальном мире.

Но мой дух покидает Сумеречный Лес. Меня «протаскивают» сквозь магическую паутину, и я обнаруживаю, что стою на каменном мысе, и надо мной бледно-желтое небо. Дальняя часть мыса скрывается в тумане. Внизу бушует океан, и на утес обрушиваются огромные волны, каких не бывает в реальном мире. У меня даже есть тело, странное, нематериальное, похожее на сгусток тумана.

Когда я вторгся в сознание Князя Тьмы, я видел именно это место, этот мир, но смотрел на него глазами короля джиннов. Для джинна Маут – стена, препятствующая осуществлению его мстительных планов. Сейчас я вижу мир Маута своими глазами.

На горизонте появляется знакомая фигура, отдаленно напоминающая человеческую.

«Ловец Душ! – гремит Маут. – Здесь тебе нечего делать. Возвращайся».

– Земли Ожидания в опасности, – объясняю я. – Я пытался сообщить тебе…

«Дитя, я веду войны, масштаб и значение которых тебе не дано постичь. Возвращайся».

– Князь Тьмы похищает души живущих.

«Я знаю о грехах моего сына. Это не твоя забота. Я наделил тебя магией для того, чтобы ты стерег стену, ограждающую Земли Ожидания, и помогал призракам. Уходи и провожай их в мир духов. Ты уже много дней потратил напрасно».

Я должен достучаться до него. Но как? Я обращаюсь к самой Смерти. Я муравей, который шевелит усиками, пытаясь привлечь внимание Вселенной.

– Нет больше призраков! – восклицаю я. – Князь Тьмы забрал всех. Остались немногие, и они не хотят покидать этот мир, потому что чувствуют: на другой стороне их ждут невыносимые мучения.

Долгая пауза.

«Продолжай».

Я рассказываю ему об умирающих деревьях у Сумеречной реки, о страхах призраков. Рассказываю о войне, которую ведет Князь Тьмы, о том, что он при помощи Маро забирает души. Я рассказываю Мауту о том, что увидел, когда попытался проникнуть в сознание Князя Тьмы.

– Как ты можешь этого не знать?! – возмущаюсь я. – Почему ты этого не видишь?

«Я отличаюсь от существ из огня или глины, Бану аль-Маут, – отвечает он. – Суета вашей земной жизни далека от меня. Иначе она поглотила бы меня».

Он вздыхает, и я чувствую, что его магия слабеет.

«Я допустил ошибку. Гнев Князя Тьмы никогда не иссякнет. Я не знал об этом. Ты видишь мое царство по-своему, я, в свою очередь, вижу ваш мир иначе, чем вы».

«Вот так Вселенная пытается понять мирок муравья», – мелькает в моей голове.

«Я считал, что, получив свободу, джинны спокойно вернутся к своим обязанностям. Именно потому я и создал их. Я не понимал, как много ярости скопилось в душе Князя Тьмы. Поэтому я сражаюсь с ним и боюсь, что преимущество сейчас не на моей стороне».

– Как ты можешь проиграть эту битву? – удивляюсь я. – Ты – Смерть.

«Если недооценить паука, Бану аль-Маут, паук может укусить. А если его укус ядовит, он может убить. Так и с Князем Тьмы. Он знает, где находятся незащищенные места, и переполнен ядом».

– А почему ты не можешь забрать у него магию, как сделал это со мной? – спрашиваю я.

«Сила, которую ты используешь для помощи призракам и охраны стены – это продолжение моей собственной магии. Ты позаимствовал у меня эту силу, только и всего. Однако твоя способность ходить по ветру – это дар, я не могу забрать его. Создав Мехерью, я подарил ему всю свою магию. А дар отнять нельзя. Даже у Смерти есть правила».

– Он хочет впустить в наш мир Море Страдания. Уничтожить все живое, – взволнованно говорю я. – Я мог бы ему помешать. И еще мне кажется, что я сумею напомнить джиннам об их долге, вернуть их обратно. Но я не смогу этого сделать здесь, на Землях Ожидания. Я не могу быть прикован к этому месту. Мне нужно уйти.

Мне кажется, что Маут пристально рассматривает волнующееся море.

«Повтори свою клятву».

– «Освещать путь слабым, павшим, забытым во тьме, которая следует за смертью».

«Значит, ты обязан заниматься именно этим. Баланс должен быть восстановлен. Если для этого ты должен оставить Земли Ожидания, пусть будет так. Но не забывай об этой клятве, Бану аль-Маут. Воспоминания сделают тебя слабым. Эмоции лишь повредят тебе».

Когда он произносит эти слова, меня опять окутывает кокон безразличия ко всему. Но на этот раз часть моего сознания «встает на дыбы».

– Если бы Каин не вложил в мой мозг воспоминания о Лайе, Элен и Керис, – возражаю я, – я никогда не покинул бы Земли Ожидания. И не узнал бы о том, что затевает Князь Тьмы. Мне нужны мои воспоминания. Мне нужны эмоции. – Я думаю о Лайе, о ее словах, сказанных в самом начале нашей «партизанской войны». – Я не могу вдохновлять и вести за собой людей, если я не такой, как они.

Под водой, среди желтой пены, я различаю очертания каких-то отвратительных кровожадных тварей. Сверкают зубы. «Еще!» – ревет Море, обращаясь ко мне.

«Я не буду вмешиваться, – соглашается Маут. – Но не забывай, в чем ты поклялся мне, иначе магия Земель Ожидания уничтожит тебя. Ты поклялся служить мне до того дня, пока не появится желающий тебя заменить – человек, а не джинн. Ты существуешь не ради живых. Ты существуешь не ради себя. Цель и смысл твоего существования – выполнять долг перед мертвыми до конца времен».

Его слова звучат подобно глухому стуку земли, брошенной на крышку гроба.

– Джинны бежали, – говорю я. – Призраки не хотят покидать Лес. Князь Тьмы стирает с лица земли целые города, он похитил тысячи душ, сотни тысяч. Конец уже наступил, Маут. Время истекло.

«Нет, Ловец Душ, – негромко возражает Маут. – Могущество Моря Страдания не подвластно никому. Даже королю джиннов оно не под силу. Если он выпустит Море на волю, будет уничтожено не только человечество. Море поглотит и сокрушит все сущее. Всех, кто обитает на земле. Людей, духов, животных, растения. Даже джиннов. Боюсь, Бану аль-Маут, что это еще не конец».

* * *

Основные силы Кочевников скрываются в каменистой бесплодной области Бхут, к северу от Нура. В центре лагеря, вокруг костра размером чуть ли не с кибитку, собралась большая группа лидеров: здесь старейшины и залдары, факиры и кеханни. Я не спешу приближаться, прислушиваюсь к яростным спорам.

– …мы не пойдем в этот треклятый Маринн! – вопит залдар племени Насур, заглушая голоса дюжины своих сородичей. – Хотите помогать Мореходам, это ваше дело…

– Если мы не выступим все вместе, Князь Тьмы победит. – Лайя говорит тихо, но я чувствую, что она с трудом скрывает досаду. – Он добьется своего, отомстит Книжникам, а потом Керис выследит вас всех, загонит в угол и перебьет, как это случилось с тысячами моих соотечественников. Остальных превратят в рабов. Раздавят. Как когда-то и нас.

– У тебя же есть эта коса, – раздается чей-то голос. – Так иди и сразись с ним. Это же твой народ во всем виноват! Из-за вас и вашей жестокости Князь Тьмы пошел войной на всех!

– Это произошло тысячу лет назад… – начинает Дарин.

Только в этот момент я замечаю среди толпы доспехи Меченосцев. Это люди Кровавого Сорокопута.

– Нет смысла сидеть здесь и ждать, пока за нами придут, – убежденно произносит Афия. – Мы пойдем в Адису и будем драться. Лайя убьет Князя Тьмы. У нас еще остался шанс на победу.

– На это уйдет несколько недель…

– Несколько месяцев, – перебивает спорщика Джибран. – А может, и несколько лет. Но, по крайней мере, мы погибнем в бою. Хватит прятаться по норам, как крысы.

Я вспоминаю предупреждение Маута и пророчество Кхури. «…от смерти спасения нет. Среди лепестков протянет она к сироте свою длань». Лепестки… Цветущие деревья… Мы не можем ждать месяцы и годы. В лучшем случае, у нас осталось всего несколько недель. Весна уже не за горами.

Первой меня замечает Лайя. Выступая из темноты, я вижу ее огромные изумленные глаза.

Собравшиеся у костра люди перешептываются, повторяя мое имя. Бану аль-Маут. Они имеют полное право накричать на меня. Возмущенно спросить, почему я их покинул. Но они молча расступаются, давая мне пройти. Однако смотрят на меня с недоверием. Более того – с вызовом.

– Злоба и ненависть разрушили его, – говорю я, обращаясь ко всем сразу. – Князь Тьмы похищает души ваших умерших не для того, чтобы дать силу своей армии. Он забирает их, чтобы погубить все живое на земле. И если мы надеемся на будущее – каким бы оно ни было, – мы должны его остановить. Иного выбора у нас нет.

47: Кровавый Сорокопут

Через два дня мы хороним Императрицу-регента. На закате тысячи людей выходят на улицы Антиума, чтобы усыпать мостовые, по которым пройдет траурный кортеж, лепестками зимних роз. Шесть воинов в серебряных масках несут гроб в мавзолей рода Аквилла, расположенный в северной части города. Там, под свинцовым зимним небом, главы патрицианских кланов, Отцы и Матери, мало знавшие Ливию, произносят трогательные прощальные речи.

По крайней мере, мне так рассказывают. Я не присутствую на похоронах. После смерти сестры я ни разу не покинула дворец. Я составляю план военных действий против Керис.

Спустя две недели после похорон я сижу в зале для совещаний в обществе советников Ливии и наблюдаю, как сошлась в споре группа вновь прибывших военачальников. Предмет спора – план захвата Силаса, Серры и Навиума, которые сейчас находятся в руках Керис.

– Мы должны выждать, – твердит старый генерал Понтилиус из Тиборума. Он расхаживает вокруг длинного стола, за которым расположились мы с Меттиасом, Квин Витуриус, Муса, Кассиус и еще шесть патрициев.

– Нет. Мы нанесем удар немедленно, – решительно возражает Квин. – Пока она пытается завоевать Свободные Земли. Когда Силас будет нашим, оттуда двинемся на юг.

– А что, если это ловушка? – наседает Понтилиус. – Может быть, под Силасом нас поджидает целая армия. Шпионы сообщают, что Керис бросила на Маринн почти сорок тысяч солдат. В резерве у нее имеется еще тридцать тысяч. А где находятся остальные пятьдесят тысяч, никто не знает.

– Они рассеяны в южных землях… – вмешивается Муса, и Понтилиус вздрагивает, как будто ему дали пощечину.

– А тебе откуда об этом знать, Книжник?

Раньше, услышав подобное грубое высказывание, Муса лишь рассмеялся бы обидчику в лицо. Сейчас он молча хмурится. Известия, которые Элейба принесла из Маринна, отрезвили его. Моя помощь была чисто символической. Двое Масок. Двести пехотинцев. Они еще не успели добраться до Маринна. «Твой отряд не прибудет вовремя, – волновался тогда Муса. – Мы должны отвлечь внимание Керис. Мы должны отвоевать Империю, тогда ей останется лишь одно – вернуться».

Он мог бы пойти с Элейбой. Он хотел уйти. Но остался, потому что его народ здесь.

– А вы знаете, где находился Муса из Адисы во время сражения за Антиум, Понтилиус? – вмешиваюсь я. – Рядом со мной. Он проливал кровь за Империю, границу которой впервые переступил несколько месяцев назад. Проливал свою кровь за Книжников. Скажите мне, генерал, а где были вы в ту самую ночь?

Понтилиус бледнеет.

– Вы защищаете этого чужестранца из-за его смазливого личика…

Он не договаривает, ощутив прикосновение стали к кадыку.

– Не совершай этой ошибки, старик, – хладнокровно говорю я. – Думаешь, я прощу тебе неуважение? Я перережу тебе глотку и глазом не моргну – любой из присутствующих может это подтвердить.

Сглотнув, Понтилиус пытается добавить в голос почтительные ноты и выдавливает:

– Он же Книжник…

Мой кулак врезается ему в челюсть, раздается нехороший треск, и оглушенный патриций шлепается на пол. Мне стыдно за него. Он моложе Квина и должен был хотя бы устоять на ногах.

– Ты… – брызгая слюной, шипит он. – Да как ты смеешь…

– Она могла бы вас убить, – замечает Отец Меттиас, который до этого момента не произнес ни слова. – Вам повезло.

– Не забывай, Понтилиус… – Квин выговаривает это имя с отвращением, – что Императрица-регент Ливия освободила рабов-Книжников. И советники поддержали это решение.

– Императрица-регент мертва. – Понтилиус отходит от меня подальше, так что нас разделяет стол. – А теперь эта… эта особа…

– «Император Инвиктус». Этот титул Кровавому Сорокопуту даровал наш народ, и, кроме того, она является Матерью клана Аквилла. Поэтому я предлагаю назначить ее регентом, – заявляет Квин.

Сегодня утром он предупредил меня о том, что рано или поздно выдвинет подобное предложение. Но я не ожидала, что это произойдет так скоро. А еще, когда он произносит слово «Император», мне становится не по себе.

– До тех пор, пока мы не разберемся с Керис, – продолжает старый воин. – За или против?

Вообще-то, Квин не ждет ответа, и собравшиеся единодушно голосуют «за».

– Но она не может быть одновременно Сорокопутом и регентом, – подает голос этот кретин Кассиус. Они с Понтилиусом не смотрят друг на друга, но мои источники утверждают, что они заодно. К сожалению, я нуждаюсь в их солдатах. – В нашей истории нет подобных прецедентов. Это незаконно.

– Незаконно, чтобы Комендант Блэклифа предавала собственный народ, оставляла столицу захватчикам-варварам и объявляла себя Императрицей, – говорю я. – И по какому закону узурпаторшу поддерживали сотни Отцов патрицианских кланов, включая вас – несмотря на ее кровавые преступления. По какому закону самозваная «императрица» убила регента, права которого были признаны, при содействии древнего сверхъестественного существа. – Я развожу руками. – Но это то, что мы имеем сейчас. Помогите нам или уходите, Отцы. Мне это безразлично. Я верну Империю своему племяннику с вашей поддержкой или без нее.

После совещания ко мне подходит Декс. Глаза у него ввалились и почернели вокруг. Мой старый друг выглядит так, словно не спал неделю – как и я. Но он не произносит ни слова сочувствия, не соболезнует мне. Он знает, что мне все это не нужно.

– Новая кормилица пришла, Сорокопут, – сообщает он, и я следую за ним в казарму Черной Гвардии, которую мы перенесли на территорию дворца. – Ее зовут Мариана Фаррар. Ее рекомендовала Коралия Фаррар, они двоюродные сестры.

– Значит, она тоже приходится родственницей Императору, – говорю я. – Как он себя ведет?

– Намного лучше, чем с предыдущей кормилицей. Я попросил Сильвиуса понаблюдать за ними – ему приходилось лечить молодых матерей и новорожденных. Он говорит, все в порядке.

– Что с ее семьей?

– Муж – дубильщик. Они бежали из Антиума одновременно с нами после осады. В городе их знают многие. Люди хорошо отзываются об этой семье. Сыну полтора года, скоро его отнимут от груди.

Когда я захожу в комнаты Декса, Мариана сразу вскакивает. Взглянув на нее, сразу можно понять, что она принадлежит к роду Фаррар: у нее точно такие же желтые глаза, как у Маркуса и Закариаса. Рядом с ней стоит молодой мужчина с ребенком на руках – видимо, муж. Я догадываюсь, что они хотят поклониться мне, но мой вид – доспехи, оружие – их пугает.

– Я Кровавый Сорокопут и Регент Императора.

Мне странно произносить вслух этот новый титул, и только напоминание о том, что я – Маска, дает мне силы говорить бесстрастным тоном.

– Мой долг – любой ценой защищать Империю и Императора. Ты – необходимая часть машины, созданной для его защиты. Как ты думаешь, что я с тобой сделаю, если ты попытаешься причинить Императору вред?

Мариана гордо поднимает голову, но говорит едва слышно и не сразу встречает мой взгляд.

– Вы убьете меня. Это ваш долг.

Я киваю на мужчину с ребенком.

– Сначала я убью твоего сына. Потом – твоего мужа. Я найду всех, кого ты любишь или когда-либо любила, и убью их тоже. А тебя заставлю смотреть на это. Твоим наказанием станет пожизненное заключение, чтобы ты каждый день вспоминала о людях, погибших по твоей вине. Ты меня поняла?

Мариана энергично кивает, но мне этого недостаточно.

– Произнеси вслух.

– Я… я поняла.

Мы сопровождаем кормилицу и ее семью в комнату Императора. Муж с женой идут впереди нас, и я вполголоса приказываю Дексу:

– Когда она ухаживает за ребенком и кормит его, поставь четверых, а не двоих. Сын и муж остаются во дворце под наблюдением. Если она хотя бы косо посмотрит на Императора, дай мне знать.

Я иду к Закариасу. Теперь его комната – смежная с моей спальней, на втором этаже. Внизу раскинулся дворцовый сад, но окно наглухо заколочено. И хотя с потолка свисает множество разноцветных ламп, это помещение похоже не на детскую, а на тюремную камеру. Скорее всего, потому, что у двери маячат широкоплечие Сильвио Раллиус и Деци Витуриус. Почему я не приказала им дежурить в комнате Закариаса в тот злосчастный день!

За ребенком присматривает Коралия. Она сидит в кресле-качалке, одетая в глубокий траур. Ее лицо опухло от слез. Закариаса развлекает Тас. Увидев меня, женщина хочет встать, но я жестом приказываю ей оставаться на месте.

Тас, устроившись на полу рядом с моим племянником, играет с ним маленькой деревянной лошадкой, которая весело скачет в его руках. Подросток не сразу замечает меня, неловко поднимается, но я качаю головой. Я знаю его историю. Харпер рассказывал мне о нем, о Пчеле и других детях из Кауфа.

– Сорокопут, – прерывает молчание Тас, и я догадываюсь, что это дается ему нелегко. – Я… я виноват перед тобой. Если бы в тот вечер я не оставил Закки, если бы я сидел в его комнате…

Я подхожу к Тасу и сажусь перед ним на корточки. Коралия тихо всхлипывает в своем углу.

– Тогда ты тоже был бы сейчас мертв, – говорю я. – Тас, не вини себя ни в чем. Это моя вина, и только моя. Однако у меня есть к тебе просьба.

Я обдумывала это не один день – еще до того, как убили Ливию.

– Императору нужен компаньон. Не регент, как я, и не телохранители, вроде Раллиуса. – Я киваю на воина, который мрачно разглядывает Таса. – Ему нужен друг. Брат. Тот, кто будет вместе с ним веселиться, играть, читать ему, но, кроме того, правильно его направлять и заботиться о его безопасности. Человек, которому Император сможет доверять. Который будет его понимать. Но такой человек, Тас, должен быть хорошо обученным и опытным бойцом. Он должен быть образованным. Ты возьмешься за такую задачу?

Тас неловко ерзает.

– Я… я не умею читать, Кровавый Сорокопут.

– Ты умный парень и быстро научишься. Если захочешь, конечно…

До меня внезапно доходит, что мальчик, быть может, боится мне отказать.

– Подумай об этом, – говорю я. – Спроси совета у Лайи, когда снова увидишь ее. Она разбирается в таких вещах.

Закариас берет у Таса лошадку и бросает. Потом переворачивается на живот, неумело пытается ползти. Но игрушка все так же далеко, и его глазки полны изумления.

Я невольно улыбаюсь. Впервые с момента смерти Ливии.

– Он раньше никогда так не делал.

Закариас теряет интерес к лошадке, снова переворачивается на спину и засовывает ногу в рот.

– Скоро будет бегать, – говорит Тас. – А пока ему больше нравятся ноги. Видимо, вкусные.

– Очень вкусные. – Я беру племянника на руки и щекочу розовые ступни. Он улыбается мне, демонстрируя два блестящих зуба.

– Ах, маленький.

Крошечная ручка тянется к моим волосам.

– Вижу, ты твердо намерен испортить прическу тете Сорокопуту. Тас, почему бы тебе не пойти пообедать. Подыши свежим воздухом. Малыш, ты не должен целыми днями сидеть здесь.

Мальчик уходит. Я несу племянника в свою комнату, отпускаю Масок, дежурящих у дверей. Закариас подпрыгивает на руках, тянется к окну, к свету. Но я отхожу в дальнюю часть комнаты, в темный угол. Здесь безопаснее. Сюда не дотянется клинок убийцы.

«Это не жизнь», – сказала тогда Ливия.

Но другой у нас нет. Услышав за спиной знакомые шаги, я не оборачиваюсь.

– Скоро ты снова увидишь солнце, племянник, – говорю я Закариасу. – Тетя Сорокопут обо всем позаботится. Ты будешь ездить верхом, убегать от учителей и проказничать с друзьями. Тетя Сорокопут уничтожит всех твоих врагов. Кля…

Но у меня нет сил договорить. Ведь я обещала сестре, что, пока я рядом, ее жизни ничто не угрожает. Я поклялась себе самой в том, что не позволю никому причинить ей вред, вспоминая тот момент, как убивали наших родителей и Ханну.

– Договаривай, Сорокопут.

Харпер приветствует Императора подобием улыбки, которая так редко освещает его лицо, и целует малыша в макушку. Закариас тоже улыбается, но немного настороженно.

– Взгляни в глаза своему племяннику и поклянись.

Я качаю головой.

– А что, если я не смогу выполнить свое обещание? – отвечаю я шепотом, потому что мне хочется кричать.

Но я подавляю этот порыв. Я не кричала, когда умерла Ливия, значит, должна сдержаться и сейчас.

– Сможешь, – уверенно говорит Харпер.

Я снова качаю головой и зову Коралию. Фрейлина забирает у меня Закариаса, и я выхожу в коридор. Харпер не отстает. Последние две недели мне не составляло труда избегать наших встреч – в конце концов, я практиковалась в этом искусстве много месяцев.

– Приведи Квина Витуриуса в малую комнату для аудиенций рядом с тронным залом, – приказываю я, пока он не сказал что-то еще, и тогда я просто взорвусь. – Мне нужно услышать его мнение относительно Понтилиуса и как с ним поступить… что ты де…

Харпер берет мою руку, прикладывает указательный палец к моим губам: «Тс-с». Тащит меня по коридору совсем в другую сторону. Мы спускаемся по каменным ступеням. У подножия лестницы громоздится куча строительного мусора. Обойдя ее, Харпер останавливается перед необъятных размеров недавно восстановленным гобеленом, прикасается к стене, и она отъезжает в сторону.

Мне знаком этот потайной ход: он ведет в какие-то кладовые и заканчивается тупиком. Раллиус приказал дворцовой страже проверять это место дважды в сутки.

И Харперу, без сомнения, это тоже известно. Я понимаю, зачем он привел меня сюда, и я испытываю чувство благодарности, такое сильное, что мне хочется схватить его и расцеловать прямо здесь, перед открытой дверью.

Забвение, вот что мне сейчас нужно. То, что избавит меня от этого сгустка боли в моей груди. Мне кажется, если я произнесу вслух имя Ливии, то мое сердце иссохнет и умрет. Харпер – это способ отвлечься, в котором я отчаянно нуждаюсь.

Когда мы заходим в коридор, он отпускает мою руку и зажигает факел. Мы идем через кладовую, заваленную битым кирпичом и досками, попадаем в следующее помещение. Оно больше, чем я ожидала, здесь даже помещается веревочная койка и небольшой столик с лампой. В углу я замечаю дубину, рядом громоздится куча крупных камней.

– Ты тут ночуешь? – спрашиваю я, разглядывая помещение.

Харпер качает головой.

– Здесь живут только призраки, Сорокопут.

В комнате холодно, но мне это безразлично. Я расстегиваю плащ. Однако Харпер протягивает мне дубину.

– Хм, – неловко бормочу я, взвешивая ее в руке. – И что мне с этим делать?

– Я обнаружил это место, когда мы впервые приехали в Антиум. Ты тогда рассказала мне, как погиб мой отец. – Он смотрит мне прямо в глаза.

– Я не понимаю.

– Я приходил сюда, чтобы кричать в темноте, – объясняет он. – Кричать и крушить все, что попадалось под руку.

– Но ты всегда такой спокойный.

– Всегда ли, Сорокопут? – Его серебристые брови взлетают вверх, и мне становится жарко.

Нет, Авитас Харпер спокоен не всегда – я это испытала на себе в дворцовых банях.

– Мне не нужно… не нужно ни плакать, ни браниться, ни… разбивать камни. – Я отбрасываю дубину. – Мне нужно… нужно…

– Кричать, – тихо говорит Харпер, возвращая мне дубину. – И ломать вещи.

Его слова пробуждают в моей душе нечто. Истерзанное и тоскующее – это нечто уже давно поселилось во мне, хотя я упорно не хочу этого признавать. Оно всколыхнулось в груди в тот миг, когда Маркус у меня на глазах перерезал горло моему отцу. И когда я услышала предсмертный крик Ханны: «Элли!». Оно вернулось, когда я смотрела на пожар Антиума. Когда умерла Кухарка, когда погибли Фарис и Ливви.

Я падаю на колени. Дикий крик вырывается у меня из груди, словно заключенный, много лет не видевший дневного света. Я снова ощущаю себя живой, но вместе с жизнью ко мне возвращаются боль и гнев. Я скорблю о тех, кого я любила. О тех, кого не сумела спасти. Я кричу, снова и снова. И когда крик сменяется каким-то первобытным, животным воем и стенаниями, я выхватываю у Харпера дубину и крушу камни.

Когда от валунов остаются мелкие осколки, я выпускаю дубину из рук, падаю на койку и сжимаюсь в комок. Слышу собственные сдавленные рыдания. Последний раз я так плакала, когда была совсем маленькой. Но тогда меня обнимали родители. И горе отступало.

– Я повержена, – шепотом повторяю я слова, услышанные от Пророка. Как же это было давно! – Я слом…сломлена.

Харпер опускается рядом со мной на колени, кончиками пальцев вытирает мои слезы. Потом склоняется надо мной, и я вижу, что он тоже плакал. Но глаза его полыхают свирепым огнем. Я редко вижу его таким.

– Ты сломлена. Но у сломанных вещей острые края. Сломленные люди смертельно опасны. Они ведут себя непредсказуемо. Их недооценивают, и в этом их преимущество.

Я шмыгаю носом и вытираю лицо.

– Спасибо, – бормочу я. – За…

«За то, что ты сейчас со мной. За то, что велел мне кричать. За то, что ты меня любишь. За то, что ты умеешь читать мои мысли».

Но я не говорю ничего этого вслух. Хорошо, что мы не занимались любовью здесь, в этом месте. Хорошо, что я так долго отталкивала его – сейчас мне будет проще сделать это снова.

Я возвращаю дубину на место и ухожу. Харпер ничего не говорит. Но я уверена: он понимает.

Мы оба видели, что произошло с людьми, которых я любила.

* * *

На следующее утро, на рассвете, я надеваю доспехи, выхожу из спальни и заглядываю к Закариасу. Малыш спит, рядом, на походной койке, дремлет Тас, Раллиус стережет у дверей.

– Сорокопут, – шепотом приветствует меня воин и выходит, чтобы дать мне побыть с племянником наедине.

Я долго стою над колыбелью ребенка. Протягиваю руку и осторожно касаюсь мягких, как пух, каштановых волос – такие же волосы были у Ливии в детстве.

– Клянусь, я буду тебя оберегать, – шепчу я, глотая слезы. Я отпустила свое горе, позволила рыданиям вырваться из груди. Больше этого не случится. – Любой ценой. Я смогу тебя защитить, лучше, чем я защищала их. Клянусь тебе в этом собственной жизнью.

И я ухожу, чтобы вернуть Империю, которая принадлежит моему племяннику.

48: Лайя

Мы с Дарином сидим на большом камне на краю утеса и смотрим на полную луну. Я чувствую, что Ловец Душ уже рядом, хотя пока его не вижу – так жертва чувствует колебания воздуха, возвещающие о приближении хищной птицы.

– В чем дело?

Я вскидываю голову, и встревоженный Дарин вытаскивает из ножен меч. Вообще-то, мы на посту.

– Что ты там увидела?

Элиас подходит к нам, и у меня в ушах бухает пульс. Заметив Ловца Душ, Дарин издает страдальческий стон.

– Можно дать ему пинка? – спрашивает брат. – Я собираюсь наподдать ему как следует.

– Он спас тебе жизнь, Дарин.

– Я несильно, – настаивает он. – Ему даже больно не будет. Во имя всего святого, ты только на него взгляни. Если я его пну, то определенно сломаю ногу себе.

– Нет.

– Отлично. – Не обращая внимания на приветствие Ловца Душ, Дарин берет свой мешок. – Я в состоянии догадаться, когда мое присутствие нежелательно.

Оказавшись за спиной у Элиаса, он ухмыляется и поднимает ногу, изображая пинок.

Черт побери, ох уж эти братья.

– Переговоры чем-то закончились?

Когда я уходила, залдары все еще спорили насчет того, стоит ли идти в Адису или все же отбить у Меченосцев Аиш.

Элиас вздыхает.

– Большинство хочет идти в Аиш, – говорит он. – Лишь немногие высказались за Маринн.

Я с силой стискиваю рукоять косы. Коса складывается так, что острие спрятано в щели древка, и со стороны кажется, что это всего лишь длинный посох. Так она и останется посохом, если я не смогу приблизиться к Князю Тьмы. Если Мама не сможет найти его историю.

За последние несколько ночей мало кому удалось заснуть: теперь мы знаем, какая участь уготована душам погибших. Страх ползет по моей коже, как стая пауков, и я вздрагиваю.

Элиас, откашлявшись, кивает на камень, на котором я сижу.

– Ты не против?

Я удивлена, но быстро отодвигаюсь, давая ему место. Каждый раз, когда я остаюсь с ним наедине, мне кажется, что ему тяжело находиться рядом. Но я не задаю вопросов, просто наслаждаюсь теплом его тела, которое так близко.

– Отсюда до Адисы два месяца пути. – Он вытягивает длинные ноги. – И то, если мы сумеем раздобыть корабли для переправы через Сумеречное море. Если погода не ухудшится. Если выживем в сражении с Комендантом.

– Ты мог бы просто приказать Кочевникам идти за тобой, – предлагаю я. – Слова Бану аль-Маута имеют в этой стране большой вес. Вспомни, они доверили тебе свои судьбы.

– И от их городов и деревень ничего не осталось…

– И люди остались живы, – перебиваю я Элиаса. – И если бы ты их не заставил, Нур и его жители действительно превратились бы в пепел.

– Несколько недель назад ты сказала мне одну вещь, – медленно произносит Элиас, потирая большим пальцем правой руки мозолистую ладонь. – «Никому не захочется обнажить свой меч ради того, кто считает себя выше других». Никто не пойдет за тем, кто их не понимает. Сейчас я понимаю этих людей, их страхи. Они не хотят умирать. И если мы выступим на Адису, мы отправим их на верную смерть. И, кроме того, что если план Князя Тьмы именно в этом?

– Думаешь, он хочет заманить нас в Маринн?

– Я считаю, что мы не должны действовать очертя голову, – говорит Элиас. – Нужно все взвесить.

– Но у нас совсем не осталось времени! – восклицаю я. – До весны несколько недель! Ты помнишь: «Среди лепестков протянет она к сироте свою длань»? Я думаю… – Новая волна страха накатывает на меня. – Я думаю, что в этом пророчестве говорится обо мне…

И я заставляю себя замолчать. Остались ли в этом мире счастливые люди? Мне хочется сказать им: наслаждайтесь этим бесценным даром. Радуйтесь каждому мгновению, потому что скоро всем нам придет конец…

Элиас придвигается ко мне и обнимает за плечи. Если бы он вдруг превратился в говорящего кролика, я бы удивилась меньше.

– Ты же сказала мне, что нужно быть более человечным… – Он быстро убирает руку. – У тебя было такое печальное лицо…

– Погоди. – Я хватаю его руку и снова кладу ее себе на плечо. – Все хорошо. Вот только, если хочешь кого-то утешить, то твоя рука должна походить не на древесный сук, а скорее на… на шаль.

– На шаль?

Конечно же, в такой ответственный момент я выбрала наименее романтичное слово.

– Вот так. – И я обнимаю его сама. – Мы же с тобой не подвыпившие приятели, которые бредут домой из кабака, распевая похабные песенки про жен моряков. Мы… ты и я… мы…

Я не знаю, кто мы друг другу. Я вглядываюсь в лицо Элиаса, задавая себе вопрос: увижу ли я когда-нибудь ответ в этих глазах? Но он поднимает голову и смотрит на россыпи звезд, и я не могу понять, о чем он думает.

Я сижу и слушаю учащенное биение собственного сердца. Так проходит несколько секунд, и постепенно Элиас расслабляется. Его большая ладонь касается моего бедра, и когда он притягивает меня ближе, его пальцы обжигают, как пламя.

Пусть он Бану аль-Маут, но от него по-прежнему исходит аромат специй и дождя. Вдыхая его запах, я забываю о холоде. Этого слишком мало, я жажду большего. Но это уже лучше, чем ничего.

Я жду, что Элиас отодвинется, но он сидит неподвижно. Постепенно меня тоже отпускает. Когда он рядом, я чувствую себя прежней. Сильной. И не такой одинокой.

– Как ты думаешь, джинны знают? – спрашиваю я. – О том, что случится, если Князь Тьмы впустит в этот мир Море?

– Наверняка подозревают, – звучит его глубокий низкий голос, прокатываясь по моему телу. – Они далеко не глупы.

– Тогда почему они стоят за него? – не понимаю я. – Оказаться в заточении на тысячу лет и освободиться только для того, чтобы сеять в мире хаос, а потом исчезнуть навсегда? Какая ужасная судьба!

– Возможно, они лишились рассудка.

Меня не удовлетворяет это объяснение.

– Князем Тьмы движет вовсе не безумие, – возражаю я, – а четкий план. Он хочет уничтожить все сущее, скрывая это от своих сородичей. Хотя и утверждает, что любит их. И он действительно их любит.

В темноте у нас за спиной шуршат мелкие камешки, и мы, не сговариваясь, отшатываемся друг от друга.

– Бану аль-Маут!

Это Джибран и Аубарит. Факира почтительно склоняет голову и похлопывает по плечу Джибрана, который не спешит последовать ее примеру.

– Ужин готов, Лайя, – говорит Джибран. – Афия послала нас сменить тебя.

Пока мы с Элиасом спускаемся на дно ущелья, он о чем-то напряженно размышляет и сразу исчезает. Большинство Кочевников уже улеглись спать. Немногие бодрствующие молча сидят у костров: холодный ветер остудил головы спорящих и сейчас со свистом проносится по каньону, стараясь потушить огонь.

– Чертов холод. – Зубы Афии стучат о ложку. – И дров осталось мало. Долго нам здесь не просидеть.

– Тебе удалось кого-нибудь переубедить?

– Мое племя остается, а еще племена Мамы и Аубарит, – отвечает Афия. – Остальные собираются сниматься с лагеря на рассвете. Они надеются отбить Аиш.

– Отвоюют они Аиш или нет, это уже неважно, – подает голос Дарин, сгорбившийся у огня, – если Князь Тьмы выпустит этот смерч, то одним махом прикончит нас всех.

Я оставляю Афию и Дарина и подхожу к Маме. Холод стоит такой, что ручеек покрылся льдом, но она сидит прямо на голых камнях и смотрит на звезды.

– Не можешь уснуть? – спрашиваю я.

– Не могу, когда знаю, что где-то там, в темноте, меня ждет история. – Мама оборачивается и окидывает меня проницательным взглядом. – Я чувствую ее в тебе, Лайя. Где-то рядом. Она во многом – часть тебя. Подумай еще раз хорошенько, вспомни все, что знаешь. Ты о чем-то забыла мне рассказать. Какая-то часть истории прячется у тебя в памяти. Напомни-ка мне еще раз, что сказал Пророк Элиасу перед смертью?

– Он сказал: «Возвращайтесь к началу…»

– А как насчет книги? – Дарин подходит и садится рядом с нами. – Вообще-то, я так и думал, что там ничего полезного не найдется.

Я изумленно смотрю на него.

– Какой книги?

– Которую я тебе подарил. – Брат делает обиженное лицо. – Еще тогда, на землях Империи. Перед тем, как ты покинула нас и ушла на юг.

Я продолжаю тупо смотреть на него, и он легонько пихает меня.

– Черт побери, Лайя, как приятно узнать, что родная сестра тебя ценит. Когда мы прощались, я вручил тебе подарок, неужели не помнишь? Я нашел это в Адисе.

Я бегу в кибитку Мамы, где лежит мой мешок, и возвращаюсь со свертком из промасленной ткани. Побывав в воде, веревка задубела, и мне приходится ее разрезать. Внутри обнаруживается потрепанная книга в переплете из мягкой кожи.

«Те, кто приходят ночью», написано на обложке.

– Что-то знакомое.

– Ты ее читала, – объясняет Дарин. – Перед облавой. Перед тем, как пришел Маска… перед тем, как Нэн и Поупа… – Он замолкает и откашливается. – Неважно. В общем, я помню, что ты читала такую книгу.

Я вспоминаю слова Пророка, и мне внезапно становится зябко, несмотря на толстый плащ и тепло костра.

– «Возвращайтесь к началу». – Я поворачиваюсь к Маме. – Неужели это…

Не спрашивая разрешения, она забирает у меня подарок Дарина.

– Да, – сдавленным голосом произносит она. – Это именно то, что мне было нужно. То, чего я ждала.

Я протягиваю руку за книгой. Но Мама даже не смотрит на меня: ее подавленность сменяется твердой решимостью.

– Может, мне ее самой прочитать!.. – кричу я вслед Маме, но она отмахивается и уходит, крепко сжимая книгу, уходит искать историю там, куда мне доступа нет.

49: Ловец Душ

«Любовь». Сейчас это слово не вызывает у меня эмоций. Расставшись с Лайей, я иду к своей палатке, расположенной в дальней части лагеря племени Саиф, между двумя фургонами с провизией. Там я достаю браслет Лайи и начинаю вырезать на нем узоры.

«Любви здесь не место», – сказала мне Шэва, когда я стал Ловцом Душ. И тем не менее, все это началось именно из-за любви: любовь Князя Тьмы к своему народу заставила его искать возмездия, убивать, вызвала это безумие.

Любовь до сих пор движет им.

Он сотни лет боролся за освобождение джиннов. Я слышал, как он кричал, увидев, что Кхури убита. Я видел его ярость, когда стрела Лайи вонзилась в горло Маро. Черт возьми, любовь заключена в самом его имени. «Возлюбленный». Он был создан ради того, чтобы любить других. Любовь – его самое могущественное оружие.

Но эта любовь может стать и моим оружием тоже.

* * *

Залдары не слишком довольны тем, что их разбудили среди ночи. Особенно те, кто с рассветом собирался уходить из лагеря. Поэтому я завариваю для них чай в огромном котелке – горячий, сладкий, какой делала Мама Рила суровой зимой.

– Положи еще меду, – шепчет Лайя, попробовав чай, и опустошает скудные запасы Мамы.

Когда все залдары, факиры и кеханни рассаживаются у большого костра и получают по чашке чая, я начинаю свою речь.

– Наш долг – сражаться с Князем Тьмы, поскольку от этого зависит судьба всего мира.

Люди негромко переговариваются, ворчат, и я повышаю голос.

– Но в Адису нам идти нельзя. Мы попадем туда самое меньшее через два месяца, придется идти по землям, захваченным Меченосцами, плыть через бурное море в сезон штормов. Кроме того, мы не знаем, останется ли к тому моменту хоть что-то от армии Мореходов. Возможно, Керис и джинны совсем скоро сокрушат ее.

– Давай-ка ближе к делу, – дерзко перебивает меня залдар племени Шезаад, тут же получая подзатыльник от одетой во все черное факиры их племени, ровесницы Мамы. Залдар втягивает голову в плечи, и взгляд у него при этом злобный, как у уличного кота.

– Я предлагаю совершить более короткое путешествие – в Шер Джиннаат, Город Джиннов, который лежит в сердце Земель Ожидания. – Я тщательно взвешиваю каждое слово, поскольку знаю, что у меня есть только один шанс убедить людей. – Все, что делает Князь Тьмы, совершается во имя его народа. Он не допустит истребления жителей города. Таким образом, мы можем выманить джинна и вражескую армию из Маринна и заставить их прийти туда, где преимущество будет на нашей стороне.

– О каком преимуществе ты говоришь, если это их город? – ворчит другой залдар. – Они изничтожат наших людей огнем.

– Большинство джиннов Шер Джиннаат, слишком слабы, чтобы сражаться, – вмешивается Лайя. – Они еще не оправились после заключения.

– Четыре тысячи Кочевников и тысяча ифритов – это немало, – замечает Афия. – Однако Князь Тьмы быстро узнает о нашем приближении.

– Не узнает, если мы с Элиасом и Дарин спрячемся, – спорит Лайя. – Замаскируем оружие, припасы. Издалека армия будет напоминать толпу беженцев.

– Нам это не по нраву, Ловец Душ. – Роуэн Голдгэйл выплывает вперед. Его собратья, короли ифритов, следуют за ним. – Мы отказываемся участвовать в резне. Мы видели достаточно крови.

– Наша цель – не перебить всех джиннов, – возражаю я. – Нам нужно отвлечь Князя Тьмы от Свободных Земель, остановить его кровавую жатву. Тогда армия Мореходов получит передышку. Мореходы – наши союзники. Они предложили убежище Книжникам, когда Кочевники сделать этого не смогли. Как можно бросить их на произвол судьбы, когда у нас общий враг.

– Ты все время говоришь «наши враги», «наши союзники», – замечает кеханни племени Насур. – Но ведь ты сам Меченосец.

– Перед тобой Бану аль-Маут, кеханни. Избранник Смерти. – Голос Аубарит холоден, как лед. От перепуганной девочки, которую я впервые увидел год назад, не осталось и следа. – Выбирай слова, когда говоришь с ним, иначе я оставлю твою душу вечно скитаться в мире живых.

Кеханни, видимо, приготовила резкий ответ, но решает держать его при себе.

– Мореходы нам не помогали, – все же напоминает она. – Враги сожгли Садх, Аиш и Нур, а где были эти «союзники»?

Это была первая из человеческих эмоций, вспыхнувшая во мне, когда Пророк вернул мою память. Гнев. Гнев на упрямых людей, с которыми мне приходится иметь дело, на их слепоту и несговорчивость. И сейчас он снова ворочается в моей душе.

Но я стараюсь взять себя в руки. Залдары просто боятся вести на смерть тех, кого любят. Боятся, что мы потерпим поражение. И кеханни племени Насур думает о том же.

– Да, это рискованно, – соглашаюсь я. – Но в результате мы вынудим Князя Тьмы действовать. Прийти к нам. Мы подготовимся к бою, и когда он появится, мы сумеем сдержать его армию. Нужно постараться выстоять как можно дольше, чтобы…

Я смотрю на Лайю, которая стоит в тени, сжимая рукоять косы.

– Чтобы я смогла подобраться к нему и убить, – заканчивает она.

Я не упоминаю о своих намерениях поговорить с джиннами в Шер Джиннаат, убедить их вернуться к служению призракам, снова стать Ловцами Душ. Я догадываюсь, что это только усложнит ситуацию.

– Подумайте, есть ли у нас выбор? – вступает Афия. – Прийти в Маринн для того, чтобы нас там перебили? Сидеть здесь и ждать, пока не явится потусторонний смерч или Комендант? Источник наших несчастий – Князь Тьмы, и пока он жив, мы будем страдать. Поэтому давайте покончим с ним.

– Не уверен, что она сможет с ним покончить, – не унимается залдар племени Шезаад. – Отдайте эту косу тому, кто умеет с ней обращаться. Почему бы тебе, Ловец Душ, не сделать это самому?

Меня снова захлестывает ярость, я непроизвольно сжимаю кулаки, но молчу, потому что меня опережает Лайя. Она подходит к залдару, и пламя костра отражается в ее темных глазах.

– Сколько раз ты сталкивался лицом к лицу с Князем Тьмы и уходил живым, залдар?

Человек молча переминается с ноги на ногу.

– Я не раз бросала ему вызов, но он не смог уничтожить меня. Он пытался причинить мне боль. Но я не позволю ему этого. Он пытался сокрушить меня. Но я не дам себя сломить. И я не желаю выслушивать указания от человека, который боится сражения с джиннами и унижает женщину только ради того, чтобы скрыть свой собственный страх.

– Если мы перенесем неизбежное столкновение в Шер Джиннаат, – добавляю я, – тогда мы сами выберем поле боя вместо того, чтобы джинны и Керис Витурия снова сделали это за нас.

– Я хочу отомстить этим херрисада за наши города, – объявляет Афия. – За наш народ. Племя Нур пойдет за тобой, Бану аль-Маут.

Бойцы, собравшиеся у нее за спиной, поднимают сжатые кулаки и выкрикивают единственное слово:

– НУР!

– Ты наш Бану аль-Маут. – Шан, который сидит рядом с Мамой Рилой, оглядывается на воинов племени Саиф. – Но самое главное – ты наш брат. – Он берет руку Мамы. – Племя Саиф с тобой.

На этот раз Кочевники племени Саиф выкрикивают:

– САИФ!

Янс Аквиллус, командир легиона, выступает вперед.

– Меченосцы с тобой.

Роуэн Голдгэйл повторяет это обещание от имени своего народа.

Племена Насур и Рахим клянутся идти в бой, за ними – племена Адиех и Малик, даже немногочисленные воины племени Зиа, выжившие после нападения на Садх. Лидер племени Шезаад объявляет о своем решении последним, и то лишь после того, как на этом настаивают его воины и факира.

Наконец я поворачиваюсь к Лайе. Она была первой, кому я доверил свой план. Но все равно я хочу услышать ее ответ.

– Я тоже с тобой. – Скрестив руки на груди, она бросает на меня суровый взгляд. – Однако у тебя есть дурная привычка слишком многое брать на себя. Нести чужое бремя. Сражаться со всем в одиночку. Только не в этот раз, Ловец Душ. В этот раз мы будем действовать так, как я скажу.

50: Кровавый Сорокопут

Без Ливии дворец кажется мне пустым. Когда-то по коридорам сновали фрейлины, которых Императрица рассылала со всевозможными поручениями, да и сама она никогда не сидела у себя в комнатах и возвращалась туда лишь поздно вечером.

Сейчас женщин сменили солдаты. Они повсюду: рядовые вспомогательной службы, легионеры в темной полевой форме, Маски в кроваво-красных плащах. Выйдя на тренировочное поле, я вижу Квина Витуриуса и Отца Меттиаса. Они молча отдают мне честь. Снова похолодало, при дыхании изо рта вырываются облачка пара. Мужчины вопросительно смотрят на меня.

«Почему мы еще здесь, Кровавый Сорокопут?»

Армия Антиума хорошо оснащена, вооружена, готова к походу на юг. На реке Рей ждет сотня барж, на которых мои солдаты поплывут в Силас. А потом дальше – в Серру, в Навиум, к победе.

Разведчики уже прислали донесения: путь свободен. Отцы, члены Совета, в том числе Квин и Меттиас, недовольны моим бездействием. Наконец-то в нашем распоряжении имеется армия, достаточная, чтобы захватить территории Керис. И несмотря на то, что Комендант оставила в покоренных городах многотысячные гарнизоны, сама она покинула Империю и, по приказу Князя Тьмы, развязала в Маринне войну.

Мне следует отправить войска на юг. Я должна отобрать у врагов Империю для своего племянника. Но я не отдаю этот приказ.

Потому что не могу избавиться от подозрений.

Действия Керис всегда имеют некий скрытый смысл. Комендант не стала бы просто так бросать южные земли, зная, что я стремлюсь их захватить. Она что-то задумала.

Шагая по сырым и холодным коридорам дворца, я ищу взглядом цветное пятно среди всей этой серости. Муса всегда носит хотя бы один яркий предмет одежды. Сейчас мне нужна информация, которую может предоставить только он.

У моего уха что-то шелестит.

– Слава небесам, – говорю я. – Передай своему хозяину, чтобы прекратил шпионить за мной и пришел. Надо поговорить. – Я разворачиваюсь и направляюсь в свои комнаты. – Мне нужны его… ой! – Я вскрикиваю при виде ранки, появившейся на тыльной стороне ладони. – Ты что, меня укусила?

Маленькая дрянь жалит меня снова, но на этот раз позволяет себя увидеть. Жужжат радужные крылышки. Тельце феи отдаленно напоминает человеческое, только оно зеленое и покрыто мягким желтым пухом.

Однако мое внимание привлекает личико существа. Прежде чем крошка снова становится невидимой, я успеваю заметить ее отчаяние.

– Что происходит? – Я по привычке тянусь к оружию. – С Мусой все в порядке?

Фея мелькает у меня перед носом, и я спешу вслед за ней. Она приводит меня к нужной двери. На мой стук никто не откликается.

– Муса! – кричу я. – Ты там?

Фея, жужжа, словно оса, мечется вокруг меня, и я с проклятьями озираюсь по сторонам. Разумеется, когда мне нужны солдаты, в коридоре никого нет.

– Эй, Книжник! – снова окликаю я Мусу. – Я вхожу.

Я выхватываю из ножен клинки, отступаю на несколько шагов, потом с разбегу вышибаю ногой дверь. Я ожидаю увидеть… Не знаю, что. Опять Коменданта. Джинна.

Гостиная пуста. Войдя в спальню, я замечаю скорчившегося на кровати мужчину.

– Муса…

Я в два прыжка оказываюсь рядом. Он поворачивает ко мне голову, и я вижу красные глаза, неузнаваемое, перекошенное лицо, залитое слезами.

– Что с тобой, черт побери? Тебя отравили? Что ты ел…

Я смолкаю, заметив в его руке пергамент. Осторожно забираю свиток и читаю письмо Элейбы – несколько лаконичных фраз, в которых заключена трагедия целого народа.

«Айо пал. Адиса пала. Мы потеряли тысячи людей.

Принцесса Никла погибла, защищая короля Ирманда.

Керис Витурия лично убила их.

Прошу помощи, немедленно».

– О, проклятье. – Я опускаюсь на кровать рядом с ним. – О небо, Муса. Мне жаль. Мне так жаль.

Свиток падает на пол. Муса рыдает, прижимая голову к коленям. Не зная, что сказать, я молча сижу рядом с ним. Он, не сдерживаясь, выплескивает свое горе, – совсем не так, как я. Подумав, я беру его за руку – потому что мне кажется, что Лайя поступила бы именно так. Рыдая, он стискивает мои пальцы, и я чувствую жжение в глазах, глядя на то, как он скорбит по той, кого так любил, и о своем короле.

Со стороны двери раздается голос:

– Сорокопут?

Входит Харпер – мечи наготове – и быстро оглядывает комнату.

– Меня вызвали феи.

– Здесь все чисто, – говорю я.

Он прячет клинки, и я подаю ему записку. Наши взгляды встречаются, и я понимаю, что он думает о том же, о чем и я: треклятая Керис Витурия должна умереть.

Потом Харпер опускается на пол у кровати Мусы, и я хочу уйти, радуясь тому, что пришел кто-то еще. Человек, который знает, как справиться с такой болью. Но Книжник не отпускает мою руку.

– Я не должен был оплакивать ее, – всхлипывает Муса, и я напрягаю слух, чтобы разобрать, что он говорит. – Она бросила в темницу моего отца. Отобрала у меня земли и титул. Угнетала Книжников.

– Она была… – «Мерзкой», хочется мне сказать, но я сдерживаю себя. – Сложной.

Я морщусь, чувствуя, что ляпнула что-то не то. Но Муса реагирует неожиданным смешком.

– Мы поженились десять лет назад. Мне было восемнадцать, ей – девятнадцать. У нее был брат, наследный принц. Через несколько лет после нашей свадьбы он умер от какой-то болезни. Королевский лекарь – мой отец – не сумел его спасти. Она… – Муса качает головой. – Она замкнулась в своем горе. Гули нашли себе легкую добычу. Долгие годы они стремились омрачить ее разум. А когда я пытался заговорить с ней об этом, Никла называла меня сумасшедшим. После смерти сына король Ирманд сильно изменился – убитый этим несчастьем, он не видел, что творится с его дочерью. Мой отец умер в тюрьме. Мать пережила его ненадолго. И все же… – Книжник смотрит на Харпера, потом на меня. – Я продолжал ее любить. Звучит нелепо, но это правда. – Руки его сжимаются в кулаки. – Керис перебила телохранителей Никлы. Она вонзила меч ей в… в грудь и… приколола ее к стене тронного зала. А потом… убила короля на глазах у дочери. А с Никлой покончили гули.

О небо. От мерзких подробностей бесчеловечной жестокости Керис у меня стынет кровь.

А еще я прекрасно понимаю, что за всем этим просматривается четкий умысел. Сначала Ливия. Теперь Никла. Эти убийства имеют определенную цель. Комендант знает, что помощь Мусы и его фей жизненно важна для меня. Она пытается нас ослабить.

– Я иду в Маринн, – говорит Муса. – Я найду Керис и убью ее. Никле должен наследовать ее двоюродный брат. Лишь небесам известно, жив ли он, но в любом случае, он еще молод. Ему потребуется помощь.

Я в отчаянии смотрю на Харпера. Как мне объяснить Мусе, что Комендант им манипулирует – теперь, когда его сердце разбито? Как мне хочется, чтобы Лайя сейчас была с нами. Или Ливия…

Но это ложится на мои плечи. И в этот момент мне, наконец, становится ясно: Ливии больше нет, и до совершеннолетия Закариаса это только моя ноша. С чем бы ни столкнула меня судьба.

«Будь ты проклята, Керис».

– Муса, это тяжелый удар, – неуверенно начинаю я, и когда он поднимает голову и смотрит мне в лицо, я впервые за последний год радуюсь тому, что на мне нет серебряной маски. – Я тоже стала жертвой жестокости Керис. Значит, таков ее план.

– Ты хочешь, чтобы я остался, – бормочет он. – Но Мореходы… я считаю их своим народом. Они нуждаются во мне. А кроме того, Сорокопут, ты мне должна.

– Помню, – отвечаю я. – Если завтра ты не изменишь решения, я дам тебе лучшую лошадь из наших конюшен и вооруженный эскорт. Я прошу только одного: вспомни все, что тебе известно о Керис Витурии. Она умеет управлять людьми, дергать за нужные ниточки. Она безжалостна. И для того, чтобы ослабить противника, она метит в его родных и близких.

Муса не отвечает. Но, по крайней мере, он меня слушает.

– В этом и была ее цель: вызвать твой гнев, оторвать тебя от других. Отправить тебя в Свободные Земли, чтобы ты не сражался с ней вместе с нами. Твой народ здесь, Муса. Тысячи Книжников, изгнанных Никлой, тоже нуждаются в тебе.

– Я подожду до завтра, – вздыхает Муса. – Но, если я захочу уйти… ты не имеешь права удерживать меня здесь.

– Не буду. Клянусь.

И мы оставляем его. Мне хочется поставить у дверей Мусы охрану, но я не решаюсь – вдруг он подумает, что я просто не хочу его отпускать. И я надеюсь на то, что феи уберегут его от убийц.

Мы молча идем по залам и переходам к Авитасу, потому что только там можно поговорить без помех. Я вспоминаю, как рыдал Муса. Словно у него вырвали сердце из груди, растоптали душу.

– Мы не можем отпустить его, – начинает Авитас, как только закрывается дверь. – Он слишком важен для нас. А что, если нам…

– Эмифал Фирдаант, – перебиваю я Харпера. «Пусть смерть заберет меня первым».

– Что это значит?

Я не отвечаю. Вместо слов я хватаю его за перевязь, на которой укреплен меч, и притягиваю к себе. Я целую его, пытаясь вложить в этот поцелуй все, что не могу выразить словами. Он обнимает меня, начинает расстегивать мои доспехи.

Я знаю, что сейчас не время для этого. Я должна еще раз переговорить со своими шпионами и попытаться разгадать намерения Керис. Я должна найти Квина и спросить, действительно ли он считает, что нам следует двигаться на юг.

Я должна вырваться из объятий этого мужчины. Потому что всякий раз, когда я прикасаюсь к Харперу, я глубже проваливаюсь в бездну, из которой мне не выбраться, если я потеряю его.

Когда я думаю о том, что обязана сделать, у меня болит душа. Тяжесть моей ноши слишком велика, я не могу ее нести – она придавливает меня к земле.

И поэтому я иду к постели Харпера, чтобы делать то, что я хочу, а не то, что должна. И надеюсь, что мне не придется расплачиваться за свою слабость.

* * *

Я просыпаюсь раньше Авитаса. Небо за окном усыпано звездами. Я позволяю себе несколько минут просто любоваться красотой неба. Позволяю себе притвориться, что мне не нужно решать судьбы тысяч людей. Что я обычная женщина, которая лежит в постели со своим возлюбленным. Я воин? Нет. Ничего подобного. Я булочница. Мне не угрожает никакая опасность. Миру не угрожает опасность. Сейчас я встану, оденусь и пойду печь хлеб.

«Именно поэтому ты обязана встать. Чтобы защитить всех возлюбленных, и всех пекарей, матерей и отцов, сыновей и дочерей».

Я должна принять решение. Здесь, на севере, весна наступит еще не скоро, и если нам предстоит поход, следует выступить сегодня же. Я чувствую, что через день-два ударят последние морозы. Замерзнет река, а это означает очередную задержку.

Но я до сих пор не знаю, что делать. Поэтому я оставляю доспехи в комнате Харпера и отправляюсь бродить по городу, как делала это всегда, когда меня что-то тревожило.

Антиум погружен в тишину, но, открывая ворота, я слышу шорох плаща. Харпер. Он не отстает от меня ни на шаг, потому что это его обязанность. Он – мой заместитель, моя правая рука. Мгновение спустя у меня над ухом шелестят крылышки – это Муса напоминает мне об обещании, данном в Дельфиниуме.

«Думай, Сорокопут». Чего хочет Комендант? Править. Не только Империей, но и Кочевниками, Мореходами, даже Южными Землями. Тогда почему она бросила Империю, сделав ее уязвимой для меня? Зачем она завлекает меня на юг?

Ей нужно точно знать, где я нахожусь. Она вынудит меня рассредоточить силы, а сама в это время… что? Захватит Антиум или Дельфиниум? Нет. Мы знаем, что поблизости от крупных городов нет вражеских солдат.

Небо на горизонте светлеет, однако солнце по-прежнему прячется за плотными облаками. Я иду через фруктовые сады. Начинается сильный снегопад – но я знаю, что это последний снег, и через неделю-другую зима сдастся, уступив дорогу весне. Скоро на черных ветках появятся почки, через месяц зацветут яблони, и от суровой северной зимы останутся лишь воспоминания.

Седьмой колокол. Снег усиливается. Нужно возвращаться. Выслушать решение Мусы. Отдать приказ выступить, пока не замерзла река.

Но я шагаю дальше. Потому что я еще не получила ответ на свой вопрос. Сады остались позади, и вот я уже за городской чертой, в поле. Что-то тянет меня дальше.

– Сорокопут, – начинает Харпер. – Мы должны…

– Я что-то упустила из виду, – перебиваю я. – И я не вернусь, пока не пойму, в чем ошиблась. Я не позволю ей одурачить меня, Харпер. Больше никогда не позволю.

Я уверенно иду вперед, и внезапно меня одолевает полузабытое чувство – желание исцелять. Помогать.

– Харпер. – Я вытаскиваю мечи. – Там кто-то есть.

По бескрайней белой равнине движется темное пятнышко. Нет. Несколько пятнышек. Они быстро приближаются.

– Что это еще, во имя дьявола?! – восклицает Харпер.

– Рэйфы, – отвечаю я. – Шестеро. Они преследуют…

Я не могу понять, за кем они гонятся. Я вижу лишь какое-то странное мерцание. Но я знаю одно: если существо спасается бегством от рэйфов, тогда у нас общие враги.

– Чтобы их убить, нужно обезглавить, – напоминаю я Харперу, но он уже бросается в бой. Сверкают мечи. Рэйф издает душераздирающий вопль. Еще секунда – и второй отправляется вслед за своим товарищем.

Остальные окружают меня, тянут ко мне призрачные руки. Тварь хватает меня за горло, и смертельный холод сковывает мое тело.

– Не сегодня, – рычу я, вырываюсь из лап рэйфа и отрубаю ему голову.

Оставшиеся двое атакуют, но они напуганы и растеряны, и мне ничего не стоит справиться с ними. От их криков у меня звенит в ушах. Я оборачиваюсь к мерцающей колонне, которая при ближайшем рассмотрении оказывается облаком блестящих песчинок. Фигура напоминает человеческую. Существо явно взволновано.

– Я пришел с миром, Кровавый Сорокопут, – шепчет ифрит. Я знаю, что должна его исцелить, но понимаю, что это невозможно. Песчаные ифриты ненавидят пение.

– Я принес послание, – говорит существо. – От Лайи из Серры. Керис не хотела, чтобы ты услышала его.

– Откуда мне знать, что тебе можно доверять?

– Лайя сказала, что ты должна задать мне вопрос: каковы были последние слова Маркуса Фаррара?

Лайя – единственная, с кем я поделилась этой подробностью. Это произошло несколько месяцев назад, ночью, когда мы обе не могли уснуть.

– Очень хорошо. Так каковы были последние слова Маркуса Фаррара?

– «Сорокопут… прошу тебя». Удовлетворена?

Я киваю, и ифрит продолжает.

– Князь Тьмы хотел вынудить армию Ловца Душ идти на Маринн. Вместо этого Ловец Душ направляется к Городу Джиннов, что на Землях Ожидания. Они надеются заманить туда Князя Тьмы и покончить с ним раз и навсегда. Но… но… – Ифрит хрипит. Ему осталось жить несколько секунд. – Им не под силу совершить это в одиночку.

– Я не сумею привести туда армию…

– Лайя из Серры сказала кое-что еще. – Блестящие песчинки тускнеют, и я понимаю, что жизнь покидает ифрита. – «Сражайтесь до конца, иначе все будет потеряно…»

Последние слова звучат едва слышно. А потом ифрит умирает, и холодный ветер развеивает песок над белым полем.

Я благодарна небесам за то, что Харпер предпочитает молчание разговорам, потому что в тишине я складываю кусочки этой головоломки. Комендант оставила юг Империи уязвимым потому, что она знала: я буду атаковать. А если я брошу все силы на захват городов, то не смогу помочь единственному человеку, способному убить ее хозяина.

– Сорокопут, – не выдерживает Харпер. – Надо уходить. Похолодало. Река вот-вот замерзнет, и мы не сможем плыть на юг.

– Пусть замерзает, – отвечаю я. – Сегодня мы не поплывем. Сегодня мы начнем пеший переход.

Часть IV

Шер Джиннаат

51: Князь Тьмы

Долгие годы я неистовствовал в своем гневе. Горели деревни. Исчезали караваны. Гибли семьи. В конце концов, мне пришлось признать, что людей слишком много. Я уничтожал их тысячами, но, оглядевшись вокруг, видел еще сотни тысяч.

Я понял, что осуществление плана мести займет долгие годы. Столетия. И я не смогу отомстить в одиночку. И я призвал на помощь самое уродливое из того, что свойственно людям. Межплеменную вражду. Предрассудки. Алчность. Я сеял раздоры, стравливал врагов. Но у меня имелась еще одна цель: восстановить Звезду, а эта задача оказалась намного труднее. Звезда разбилась, и ее осколки рассеялись по всему свету. Мне нужно было найти все, до последнего. И каждый осколок должны были вернуть мне с любовью.

Первый человек, которого я когда-либо любил, принадлежал к народу Книжников. Это была женщина, Хусани из Навы, города, который позднее получил имя Навиум. Она носила осколок Звезды на цепочке, как украшение – это был подарок ее умершего мужа, ремесленника. Ее дочь скончалась от горячки, еще не научившись говорить. Поэтому я появился у дверей ее дома, изображая сироту, – мальчиком с рыжими волосами и карими, полными боли, глазами. Она назвала меня своим сыном и дала мне имя Рошан.

«Свет».

Я заполнил пустоту в ее жизни. Она полюбила меня сразу.

Но мне потребовалось больше времени на то, чтобы полюбить ее. Пусть я жил в теле человеческого ребенка, это все еще был я и не мог забыть о том, что ее народ сотворил с джиннами. Но она утешала меня, когда мне снились кошмары, ухаживала за мной, когда я болел. Она осыпала мое лицо поцелуями, обнимала меня так часто, что я постепенно привык к ее объятиям и уже не мог обходиться без них.

Вскоре после того, как я поселился в доме Хусани, я начал ее уважать. Прошло время, и я ее полюбил.

Она подарила мне свое ожерелье, когда я сказал, что ухожу из дома искать счастья. «Мое сердце всегда с тобой, мой возлюбленный сын». С этими словами она надела цепочку с осколком Звезды мне на шею. Ее глаза блестели от слез.

В этот момент мне захотелось предстать перед ней в своем истинном обличье. Прокричать, что когда-то я был Возлюбленным, но все, кто любил меня, ушли навсегда. А ее собратья-Книжники отняли у меня не только мой народ, но и мое имя.

Единственный родитель, который у меня был – это Маут, и его любовь ко мне неотделима от долга, возложенного на мои плечи. В нем основа этой любви. Хусани любила меня как мать. Ее любовь была неистовой, тогда как Маут был холоден; ее привязанность шла от ее сердца, в то время как у Маута был свой расчет.

И чем же я отплатил той, что любила меня сильнее всех? Как я отблагодарил женщину, которая отдала мне все, и от которой за несколько коротких лет я узнал о любви больше, чем за тысячелетия, проведенные на Землях Ожидания?

Я покинул ее. Забрал ожерелье и ушел. И не вернулся.

Вскоре она умерла, умерла одинокой и всеми покинутой – «нирбара». Она ушла в иной мир с именем своего приемного сына на устах, не зная, где он, не зная, жив он или мертв, не зная, почему ее имя исчезло из его памяти, и чем она заслужила это.

Я оплакивал ее. Я оплакиваю ее и сейчас.

* * *

Как и у Кочевников, у Мореходов имеются свои ритуалы прощаться с умершими. Как и Кочевники, они начинают понимать, что против меня эти ритуалы бессильны.

Дворец королевской семьи Маринна превращен в руины, как и большинство зданий в Адисе. Город, который предоставил убежище моим врагам, разгромлен армией Керис Витурии. Тысячи душ стекаются ко мне.

Маро еще не оправился после раны, нанесенной Лайей. Но я справляюсь почти так же хорошо, как он. Души людей слабы и растеряны, я захватываю их без труда. Они почти добровольно идут мне в руки.

– Город наш.

Керис осторожно пробирается среди развалин дворца, и взгляд ее ненадолго задерживается на потолке огромного зала, в котором все еще стоит деревянной трон короля Ирманда. Прекрасные витражи разбиты, от купола остался лишь каркас. У Керис вид собственницы. Это ее город. Ее дворец. Часть ее Империи. Я обещал ей это и исполнил свое обещание.

Ее доспехи забрызганы кровью храбрых воинов Маринна – ни одному из них не удалось выстоять против ее свирепой жестокости.

– Я убила Никлу, хотя она подняла белый флаг…

Я бросаю на женщину испепеляющий взгляд, и та опускает голову. Я вижу, что мой гнев ничуть не пугает ее.

– …господин, – неохотно добавляет она.

– Адиса пала. Но Мореходы не сломлены, – замечаю я. – Часть жителей покинула город. Сколько погибших?

– Больше двенадцати тысяч, господин.

«Еще, – шепчет мне Море. – Еще».

Я смотрю Керис в лицо.

– Тебя что-то беспокоит?

– Нужно было убить ребенка. – Она переминается с ноги на ногу, и разноцветные осколки хрустят под ее сапогами. – Закариаса.

– У тебя была такая возможность. Что остановило тебя?

– Он был нужен мне живым, – объясняет Керис. – Чтобы подманить к себе Кровавого Сорокопута. Но, взяв его в руки, я вдруг вспомнила Ильяаса.

– Помнить своего ребенка – это не слабость. Слабость – отрицать свои чувства. Что ты ощутила в тот момент?

Керис довольно долго молчит, и на мгновение я вижу перед собой вместо взрослой женщины маленькую девочку. Впрочем, для меня все они – дети.

Она хватается за эфес окровавленного меча.

– Это неважно…

Но я не позволяю ей отвернуться, потому что слабость следует искоренить, иначе сентиментальные чувства пустят корни в душе женщины.

– Когда ты снова увидишь своего сына, ты сможешь сделать то, что должно быть сделано?

– Я уже его видела. В Аише. Он стал… другим. И в то же время остался прежним. Он – Витуриус.

Она произносит это имя равнодушным голосом. Довольно долго мы оба молчим.

– Я не знаю, – в итоге признается Керис, – смогу ли я сделать то, что требуется от меня.

Люди обладают поразительным талантом удивлять, даже когда тебе кажется, что за тысячи лет ты сумел досконально их изучить. Она встречается со мной взглядом. Изо всех существ на земле лишь Керис Витурия никогда не боялась смотреть в мои огненные глаза. Она давно утратила способность испытывать страх.

– Есть вещи, которые нельзя уничтожить. И неважно, сколько клинков ты в них вонзишь, – говорит она.

– Верно, Керис.

Я знаю это лучше многих.

Мы смотрим на пожар. Белый флаг бессильно повис в неподвижном воздухе. Голодное Море бушует: «Еще».

Тысячи людей мертвы. Сколько страданий вокруг.

Но этого недостаточно.

52: Лайя

Мы оставляем позади страну Кочевников и вступаем на земли Империи. Пустыня сменяется степью. Мы движемся по малонаселенной местности, поэтому нам без труда удается избегать поселений, гарнизонов Меченосцев. Примерно через три недели после начала перехода я замечаю на горизонте длинную темно-зеленую полосу.

– Земли Ожидания. Осталось недолго, Лайя, – утешает меня Дарин, который едет рядом.

Я прикрыла его «плащом невидимости», и непосвященному может показаться, что лошадь скачет без всадника. Животное время от времени выражает свое возмущение, яростно мотая головой и издавая сердитое ржание. Элиас отправился вперед. Он тоже невидим, но я слышу, как он вполголоса переговаривается с Янсом Аквиллусом.

На виду нет ни оружия, ни доспехов. Большинство воинов сидят в кибитках, а на коней навьючены мешки с продуктами. Песчаные ифриты с помощью своей магии устроили так, что пыль от движения каравана сразу оседает, поэтому издалека его не видно. Ифриты ветра собирают облака, прикрывая наше войско с воздуха. Джинну пришлось бы подобраться совсем близко, чтобы нас раскрыть. Если верить ифритам, джиннов пока не видно.

– Ловец Душ сказал, – продолжает Дарин, – что, когда мы войдем в Сумеречный Лес, невидимость будет больше не нужна.

– Это потому, что мы все равно не сможем от него скрыться, – хмуро говорю я.

Рехмат предлагала мне свою помощь. Но пусть я смертельно устала – все дорогу мне приходилось растягивать покров невидимости над тысячами людей, все же мне невыносима мысль о том, что она снова просочится в мое сознание. Я по-прежнему ощущаю это как насилие над собой.

– Не волнуйся об этом, – подбадривает меня Дарин. – Мы почти достигли цели, верно? И ни одна огненная тварь пока ничего не пронюхала.

Сделав над собой усилие, я изображаю улыбку. Страх мешает мне говорить, двигаться. Это мой старый враг, он преследует меня с самого детства. Страх перед будущим. Страх перед тем, что ждет меня там, за деревьями. Страх при мысли о том, что все страдания, пережитые Кочевниками и Книжниками – это только преддверие новой, неведомой угрозы.

– Я с тобой, Лайя.

До сих пор Рехмат не докучала мне своим присутствием – очевидно, я не слишком хорошо скрываю свою неприязнь. Ее фигура, сотканная из солнечного света, плывет рядом со мной, не колеблется и не отстает, несмотря на ветер.

– Когда он придет, я не оставлю тебя.

Я киваю. Но я все еще не доверяю ей. Потому что я должна, обязана убить Князя Тьмы, а она когда-то его любила.

«Любовь». Снова и снова я возвращаюсь к этому слову. Дарин попал в тюрьму из-за любви. Из-за любви Элиас отказался от жизни в мире людей и от будущего. Князь Тьмы ищет мести из-за того, что прежде любил слишком сильно.

Я пытаюсь отогнать мрачные мысли. Только благодаря любви я жива до сих пор. Я люблю Элиаса и поэтому, глядя на него, вижу не Маску и не Ловца Душ, – как бы он ни старался. Любовь заставила Кровавого Сорокопута вести свою армию в пустыню вместо того, чтобы отобрать Империю у Коменданта.

Но даже любовь не поможет мне, если я не узнаю подробности истории Князя Тьмы. До Земель Ожидания остался один день пути, у нас нет времени. Я придерживаю лошадь и жду, пока не покажется кибитка Мамы Рилы. Шан правит лошадьми, а кеханни с закрытыми глазами сидит рядом и беззвучно шевелит губами.

– Я еще не готова, девочка, – говорит она, почувствовав мое присутствие.

– Наше время на исходе.

Когда она открывает глаза, я вижу, что их белки налиты кровью, как будто женщина не спала несколько суток. Ее пристальный взгляд затягивает в бездонный темный колодец. У меня вдруг кружится голова, и я хватаюсь за луку седла, чтобы не упасть с лошади. Лишь после того, как Мама Рила отворачивается, я прихожу в себя.

– Нет.

– Поторопись, – настаиваю я. – Как только мы пересечем границу Леса, он об этом узнает. И придет за нами.

Мама поднимает голову и смотрит в сторону Земель Ожидания с таким видом, словно заметила Лес впервые.

– Приходи ко мне в самый темный час ночи, – приказывает она. – Когда уснут звезды. Приходи, и ты услышишь Историю. – Она делает ударение на последнем слове, как будто речь о чем-то единственном в своем роде. И снова закрывает глаза. – Хотя и не знаю, поможет ли тебе это.

* * *

Рехмат будит меня после полуночи. В свете растущей луны жухлая трава кажется синей. Золотая женщина освещает мне дорогу к кибитке Мамы Рилы, но я с трудом передвигаю ноги. Я умоляла Маму найти эту историю. Почему же сейчас, когда настало время узнать правду, я совсем не уверена, что хочу ее выслушать?

По пути я замечаю Элиаса, который патрулирует лагерь. Когда я приближаюсь, он напрягается всем телом, но не так, как прежде, когда я путешествовала с ним по Землям Ожидания. Тогда его душа была как открытая рана, и мои попытки его коснуться были мучительны для него. Сейчас он напоминает мне натянутую струну лютни, которая жаждет, чтобы пальцы музыканта пробежали по ней.

– Кровавый Сорокопут будет здесь к рассвету, – произносит он, изучая далекую гряду холмов. – До рощи джиннов не больше четырех дней пути.

Чаща кажется мне непроходимой, и Элиас перехватывает мой недоверчивый взгляд.

– Лес пропустит нас, – обещает он. – И роща джиннов тоже.

Я всякий раз содрогаюсь, вспоминая об этой роще. Рехмат ненавидит ее точно так же, как я ненавидела Кауф, потому что там страдал ее народ. Но у меня есть собственные причины избегать рощи джиннов. Именно там я узнала страшные вещи о своей семье. Я узнала, что моя мать еще жива, и что она убила моего отца и сестру, чтобы избавить от пыток в темнице Керис. Я услышала песнь своей матери, звук ее преступления. С этим треском оборвалась жизнь моих родных и разрушилось ее сердце.

Я до сих пор слышу этот звук в своих кошмарах. Так часто, что я не забуду его никогда. Так часто, что его отголосок продолжает звучать во мне – и днем, и ночью.

– Вернись ко мне, – просит Элиас, и я, очнувшись, с изумлением смотрю на наши сплетенные пальцы. – Я с тобой, Лайя, – продолжает он.

Он сказал мне те же слова, когда мы бежали из Блэклифа. Мне кажется, это было тысячу лет назад.

– Правда? – шепотом спрашиваю я.

Я так долго мечтала услышать их снова. Поэтому сейчас мне страшно поверить своему счастью. Я боюсь, что он отнимет руку, отстранится, уйдет.

Элиас убирает с моего лба прядь волос. От этого простого, будничного жеста меня бросает в жар.

– Я стараюсь.

Мне кажется, что расстояние между нами по-прежнему слишком велико, и я делаю шаг навстречу Элиасу.

– Но почему?

– Потому что… – Он говорит очень тихо. Сейчас что-то произойдет. Одному небу известно, что именно, но я твердо знаю: я хочу продолжения. – Потому что ты… ты моя…

Внезапно он поднимает голову, печально улыбается и отпускает мою руку.

– Тебя уже ждут.

Обернувшись, я вижу темный силуэт Мамы Рилы и мысленно проклинаю все на свете.

– Настанет день, – обещаю я Элиасу, – когда никто не помешает нам. И тогда я услышу все, что ты хотел мне сказать, до конца.

Подойдя к кибитке Мамы, я стараюсь на время забыть об Элиасе. Потому что меня ждет не знакомая мне, любящая Мама Рила, а кеханни племени Саиф. Она облачена в платье фиолетового цвета с пышными рукавами и жестким воротом, расшитое зелеными и серебряными нитями и украшенное маленькими зеркальцами. Густые волнистые волосы спускаются на плечи, подобно темному облаку, и придают сказительнице вид королевы.

Мама Рила жестом приказывает мне следовать за собой. Я оглядываюсь на лагерь, опасаясь, что его можно увидеть сверху, но мои страхи напрасны: ифриты ветра укрыли его огромным «одеялом» из тумана.

– Иди, – шепчет мне Рехмат. – Ваши воины в безопасности.

Мы с Мамой Рилой идем мимо сторожевых постов и поднимаемся на холм, окутанный белесой мглой. Когда мы добираемся до вершины, она велит мне сесть на сырую траву и опускается рядом со мной. Отсюда я не вижу лагерь. Я не вижу никого, кроме кеханни.

– История теперь живет во мне, Лайя из Серры, – начинает женщина. – Она не похожа ни на одну из тех, что я пела прежде. Я стала иной. Но не бойся. Я вернусь.

Взглянув в лицо Маме, я с содроганием вижу, что ее радужные оболочки стали белыми, исчезли даже зрачки – такие глаза я видела только у одержимых. Она сжимает мою ладонь, а из ее уст я слышу чужой рокочущий голос, который рвется из самых глубин земли.

– Я пробудился в сияющем юном мире, – произносит этот голос, и я забываю о том, что надо дышать. – Когда люди умели охотиться, но не возделывать землю, сражаться камнем, но не знали стали. В том мире я чувствовал ароматы дождя и земли, и жизни. Я был полон надежд.

– «Поднимайся, возлюбленный».

Несколько долгих часов я слушаю голос Князя Тьмы. Передо мной больше не Мама. Империи Меченосцев еще не существует. Я исследую Земли Ожидания, посещаю дальние страны. Я не просто поглощена историей джинна, которого я только начинаю понимать. Я и есть он.

Я узнаю о его появлении в этом мире, обучении, о его одиночестве. О его отношениях с людьми, о любви к своему народу, которая у него в крови. Я вижу Рехмат такой, какой она была при жизни, неистовой странствующей сказительницей. Услышав имя Каина и узнав о том, что сделал с джиннами алчный король Книжников, я пылаю от ненависти. А когда я узнаю о клятве мести, которую принес Князь Тьмы, о его любви к Хусани, мое сердце кровоточит.

– Я оплакивал ее. Я оплакиваю ее и сейчас.

История заканчивается так же неожиданно, как и началась. Передо мной снова знакомые карие глаза Мамы, и она произносит своим обычным ласковым голосом:

– Это все.

– Нет. – Я останавливаю ее, когда она хочет подняться и уйти. – Этого не может быть. Там должно быть что-то еще. Что-нибудь насчет… насчет косы, его слабостей, уязвимых мест. Я должна узнать о нем больше.

Мама склоняет голову.

– Это все, милая, что дала мне тьма, – отвечает она. – Тебе придется довольствоваться этим.

Но это не все. Я уверена.

53: Ловец Душ

Армия Кровавого Сорокопута приближается к Землям Ожидания с северо-запада. Когда топот копыт становится оглушительным, и меня накрывает волна запахов лошадей и пота, Сорокопут поднимает руку, сжатую в кулак, и приказывает солдатам остановиться.

Какое-то время я слышу только свист ветра. Воины молчат, изучая друг друга. Да, среди людей Кровавого Сорокопута есть и Книжники. Но в основном армия состоит из Меченосцев, а Кочевникам слишком часто приходилось видеть, как их соплеменники гибнут от рук безжалостных воинов в серебряных масках.

Сорокопут спрыгивает с коня и подходит ко мне. Остатки моей магии позволяют мне проникнуть в ее душу, узнать, какие чувства живут в ее сердце. Любовь. Радость. Печаль. А когда она смотрит на Маму, я угадываю раскаяние и глубокое отвращение к себе.

У меня в ушах звучит предупреждение Маута: «Ты существуешь не ради живых. Ты существуешь не ради себя. Цель и смысл твоего существования – выполнять долг перед мертвыми до конца времен».

Но когда я вижу бесстрастное лицо Кровавого Сорокопута, покрытое давними шрамами, я думаю только о нашей дружбе. Она не просто Сорокопут, слуга Империи. Это Элен Аквилла. Воин. Боевой товарищ. Мы вместе убивали. Вместе выживали. Все эти бесконечные годы в Блэклифе мы каждый день спасали друг друга от смерти, безумия и одиночества.

Пока я ее не видел, мне было нетрудно игнорировать воспоминания, подаренные Каином. Но вот Кровавый Сорокопут стоит передо мной, и картины прошлого оживают перед моими глазами, стремительные и болезненные, как удары ее мечей.

– Привет тебе, Сорокопут.

– Привет тебе, Бану аль-Маут.

Мы смотрим друг на друга с опаской и недоверием, как два стервятника над трупом антилопы.

Потом Элен приподнимает бровь.

– Не хотел без меня начинать? – спрашивает она.

– Не совсем. Просто не хотелось выслушивать твое нытье по этому поводу.

Напряжение спадает, люди спешиваются, приветствуют друг друга. Лайя подбегает к Сорокопуту и обнимает ее.

– А где мой любимый тиран? – мягко спрашивает Лайя. Феи известили нас о гибели Ливии.

Сорокопут мрачнеет.

– Закариас находится в безопасном месте, – говорит она, – в обществе Таса, дядюшки Декса и отряда Масок. Я решила, что лучше не брать его с собой. – Под глазами у нее залегли тени. – Еще одна война. Это когда-нибудь кончится, Ловец Душ? Или таково будет наследство, которое я оставлю племяннику?

Мне нечего ей ответить, и Сорокопут отворачивается, чтобы приветствовать Дарина. Лайя находит в толпе Мусу, касается рукой лица рослого Книжника, нежно улыбается, вполголоса что-то ему говорит. Еще минуту назад я ничего не имел против этого человека, но внезапно его вид начинает меня раздражать. Лайя, заметив выражение моего лица, лукаво улыбается.

– Во имя неба, Ловец Душ, – шепчет она, когда Муса уходит. – Ты что, ревнуешь?

– А тебе хочется, чтобы я ревновал?

«Прекрати немедленно, – одергиваю я себя. – Ведешь себя как идиот». Но мое прежнее «я», которое с каждым днем обретает все больше уверенности, заставляет разумный внутренний голос замолчать.

– Вижу, ты ничуть не изменился. По-прежнему флиртуешь с девушками в самое неподходящее время. – Тяжелая рука ложится мне на плечо. Мой дед, Квин Витуриус, осматривает отряды Кочевников, выстроившихся у меня за спиной. Если бы надменным взглядом можно было убить, обе армии уже превратились бы в пыль. – По крайней мере, ты командуешь армией. Уверен, это у тебя неплохо получается. Это у нас в крови.

Встретив взгляд его серых глаз, точно таких же, как у меня, я уже подумываю уйти. Нас ждет неравная битва. И даже если мы победим, мне придется вернуться к призракам и снова забыть лица всех этих людей. Даже если я смогу убедить джиннов снова стать Ловцами Душ, Маут не освободит меня от обета. Во время нашего разговора в своем мире он недвусмысленно дал мне это понять.

Дед сжимает меня в могучих объятиях, и у меня трещат ребра.

– Я скучал по тебе, мой мальчик, – говорит он, и я обнимаю его в ответ. Есть что-то утешительное в объятиях одного из тех, немногих людей, кто выше и крупнее меня. Сильнее меня.

– Я тоже скучал по тебе, дед.

– Ладно. – Кровавый Сорокопут направляется в нашу сторону. Она только что разговаривала с Мамой и явно сражена тем, что услышала. Разумеется, она мгновенно берет себя в руки. – И как ты планируешь провести почти десять тысяч солдат, лошадей, повозки и прочее через вот это? – Она кивает на густые заросли.

– Пройти через лес – не проблема, – отвечаю я. – Проблемы начнутся, когда мы доберемся до места. – Я рассматриваю внушительный обоз Меченосцев. – Соль привезли?

– Дюжина повозок. Должна сказать, раздобыть ее было чертовски трудно.

– Отправь туда дополнительную охрану. Нам потребуется вся соль, до последней крупицы.

Через час мы подъезжаем к границе Земель Ожидания. При виде сплошной зеленой стены все разговоры стихают. Пространство между стволами заросло подлеском. Я понукаю испуганную лошадь и приказываю деревьям расступиться. Лес не желает подчиняться, но я настаиваю. «Маут. Эта армия необходима мне для достижения цели».

Деревья дрожат, словно их окутывает раскаленный воздух пустыни, потом очень медленно начинают раздвигаться. На месте узкой тропы появляется проселочная дорога, по которой могут проехать в ряд десять повозок. Когда я вызываю в своем сознании карту Земель Ожидания, то вижу, что на ней все как обычно, лишь некоторые участки «сжаты» для того, чтобы дать нам пройти.

Почти целый день мы движемся через Лес. Мне нет нужды призывать воинов к молчанию. Нависая угрюмо над дорогой, могучие ветви скрывают небо. Плети хищных ползучих растений шевелятся в полумраке, словно размышляя о том, не стоит ли пообедать проходящим мимо смертным. Все это угнетающе действует на людей.

Сумеречный Лес никогда не казался мне таким пустым. Я начинаю волноваться за Каринну. А вдруг Князь Тьмы забрал и ее? Однако вскоре я замечаю у очередного ручейка туманную фигуру. Заметив приближающуюся армию, она исчезает. Лайя, которая скачет рядом со мной, тоже видит ее.

– Кто это был?

– Никто, – быстро отвечаю я, но Кровавый Сорокопут, которая едет по другую сторону от меня, недоверчиво хмыкает.

– Это призрак моей бабушки, – неохотно говорю я. – Жены Квина. Дед не знает, что она до сих пор здесь, и я вас очень прошу ничего ему не рассказывать. Это только причинит ему боль. Не приближайтесь к ней. Она крайне застенчива, а кроме того, при жизни она немало выстрадала.

Сорокопута, кажется, смутила моя взволнованная речь, и она, придержав коня, заводит разговор с Лайей. А ко мне подъезжает Авитас Харпер.

– Бану аль-Маут, сержант, ответственный за обоз с припасами, просит, чтобы мы ехали медленнее. Говорит, лошадям нужен отдых.

Я киваю и отдаю соответствующий приказ, и когда Маска натягивает поводья, собираясь разворачиваться, я вспоминаю все вопросы, которые мне так хотелось ему задать с того самого дня, как мы познакомились. Вопросы, которые Маут заставил меня забыть. Я окликаю воина.

– Скажи, ты… – Наверное, следовало заранее продумать этот разговор. – Я ничего не знаю о нашем отце. И я подумал, что если ты… конечно, если ты не хочешь говорить, то…

– Ты очень на него похож, – отвечает Авитас. – Мне было всего четыре года, когда его не стало. Но я помню его лицо. Только глаза у него были зеленые, как у меня. И кожа намного темнее, чем у меня или у тебя – наверное, как у Мусы. У него были большие руки, и он смеялся так громко, что слышала вся деревня. Он был хорошим человеком. – Авитас поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. – Как ты.

Рассказ Авитаса заполняет пустоту в моей душе, о существовании которой я до сих пор даже не подозревал. Долгие годы я считал, что мой отец не стоит того, чтобы думать о нем. Внезапно мне почему-то хочется узнать о нем все.

– Тебе известно, почему он оказался в Блэклифе? Обычно центурионы гораздо старше.

– Если верить рассказу матери, ему предложили выбор: или Блэклиф, или разжалование. Видимо, у него были проблемы с выполнением приказов.

Я улыбаюсь, и вскоре мы уже беседуем, как старые друзья. Мы проговариваем целый день, до самого вечера, пока нас не перебивает Сорокопут.

– Мы будем останавливаться на ночлег и разбивать лагерь? – обращается она ко мне. – Или вы двое собираетесь болтать всю ночь напролет?

Позднее, когда солдаты устраиваются прямо на дороге, я размышляю о прошедшем дне. О том, какие чувства испытал, когда увидел Сорокопута и деда, и столько часов провел со своим сводным братом. Вспоминаю, что чувствовал, слушая рассказ об отце.

Я так долго подавлял любые чувства, что сейчас теряюсь. Столько эмоций обрушилось на меня меньше чем за сутки. «Эмоции, свойственные людям, лишь повредят тебе», – предупреждал Маут. Но в Лесу больше нет новых призраков, мне нечего делать. Кроме того, я устал – устал притворяться сверхчеловеком.

И поэтому на следующий день, вместо того, чтобы, как всегда, держаться в стороне или заниматься подготовкой к битве, я нахожу Шана. Мы смеемся над уловками, на которые ему приходится идти, чтобы подольше оставаться холостяком. Потом я обхаживаю Маму и лестью выманиваю у нее историю. Завожу разговор с дедом. Ловлю Сорокопута, и мы вспоминаем Фариса и Ливию, обсуждаем дела Империи, джиннов, предстоящее сражение. Впервые за много недель сердитый голос, который не дает мне покоя, молчит.

И, конечно, я сближаюсь с Лайей. Мы почти не разговариваем, и, тем не менее, наша беседа не прекращается. Проходя мимо меня, она обязательно прикасается к моему плечу или руке, улыбается, глядя на то, как я разговариваю со своими родичами. Перехватив мой взгляд, она не отворачивается и продолжает смотреть на меня в упор, и в ее золотых глазах я читаю обещание и вопрос. Ночью я вижу ее во сне и просыпаюсь до рассвета, изнемогая от мучительного желания.

Давным-давно, когда шел мой пятый год в Блэклифе, меня отправили на разведку в Невеннские горы. Это было в середине зимы. Однажды утром, проснувшись, я обнаружил, что костер погас. Среди пепла переливался последний одинокий уголек. У меня не было огнива, и я протянул руки к тлеющему угольку. Оранжевое свечение обещало тепло, и я знал, что если буду осторожно раздувать его, со временем огонь разгорится снова. Мне требовалось лишь проявить терпение.

Терпение Лайи кажется безграничным. Но мне не хочется раскрывать перед ней душу. Потому что я знаю: если мы выживем в предстоящей борьбе, я вернусь на Земли Ожидания. Я забуду ее.

А может, нет. Может быть, воспоминания о ней будут преследовать меня настойчивее самых несчастных призраков и даже после того, как Лайя вернется в страну живых, построит новую жизнь с другим мужчиной. При мысли об этом я испытываю невыносимую боль. Я близок к отчаянию.

Мне остается лишь одно: не думать о будущем. И долгие три дня, пока мы идем через лес, я стараюсь запомнить мелодичный смех Лайи, ее грациозные движения. Я наслаждаюсь каждым ее прикосновением, каждым взглядом.

На третью ночь у меня возникает непреодолимое желание найти ее. Я чувствую, что должен попытаться, пусть даже на несколько минут, забыть о Ловце Душ и выпустить на свободу Элиаса Витуриуса.

Когда на небо восходит луна, я выскальзываю из палатки и иду к лагерю племени Саиф, где обычно ночует Лайя. Костры почти угасли, Кочевники спят. Лишь Мама Рила сидит у костра. При виде меня кеханни едва заметно улыбается и кивает на свою кибитку.

Внутри горит одинокая лампа, и на миг силуэт Лайи заслоняет свет. Мое сердце бьется быстрее обычного. Что я скажу ей сейчас? «Мне не хватает тебя. Прости. Мне хотелось бы…»

Я не успеваю додумать свою мысль, потому что чувствую, как шевелятся волосы на затылке.

Еще не успев осмыслить, что происходит, я вытаскиваю мечи и резко оборачиваюсь. Среди подлеска движутся тени. «Призраки?» Нет, я не могу различить силуэты – облако какого-то зловонного тумана стелется по земле на границе нашего лагеря.

Над головой у меня раздаются пронзительные вопли ифритов ветра, и люди начинают просыпаться.

– Джинны! – кричат солдаты. – Джинны пришли!

Я отдаю приказы, Мама поднимает Кочевников, а Кровавый Сорокопут отправляет дополнительный отряд воинов для охраны повозок с драгоценной солью. Часовые уже вложили стрелы в луки, люди выстраиваются по периметру лагеря с мечами наготове.

Но джинны не обрушивают на нас стену огня. Не атакуют с неба. Сегодня ночью они выбрали в качестве оружия туман. Я слышу испуганные голоса солдат, которые тщетно пытаются отогнать белую мглу. Пряди отвратительного тумана обвивают их ноги, тела. Я чувствую, что там, в чаще, скрывается нечто более страшное.

В дверях кибитки появляется Лайя с косой в руках.

– Элиас! – окликает она меня. – Что происходит?

– Рэйфы, – отвечаю я, потом громко повторяю, обращаясь к солдатам: – Рэйфы! К оружию! Рубите им головы!

– Наконец-то настоящее сражение! – довольно усмехается дед. – А то мне уже скучно стало. Элиас, мальчик мой…

Остального я не слышу. Туман накрывает нас, заглушает звуки, мешает видеть. У меня сжимается сердце. Здесь, в лагере, Мама Рила и Шан. Сорокопут и Авитас. Афия и Джибран. Все, кого я любил прежде, кто небезразличен мне сейчас. Смерть подкралась к ним вплотную.

Я должен злиться на себя за то, что не совладал с эмоциями, позволил чувствам руководить собой. Но я не сожалею о времени, проведенном в обществе родных и друзей.

Рэйфы атакуют. Я слышу крики людей, приглушенные и искаженные зловещим туманом. И берусь за оружие. Благодаря «карте» у меня в голове я могу видеть, где именно находятся рэйфы. Сейчас во мне вскипает боевая ярость, и я устремляюсь на врага. Меня оглушают предсмертные вопли призраков, которым я рублю головы. Я не могу допустить, чтобы кто-то из них приблизился к Лайе или к моему деду, к Сорокопуту, Авитасу, к Маме или Шану.

Внезапно туман начинает «бурлить», колеблется, приобретает странный оранжевый оттенок. Над нами проносится огненное «копье». Я отступаю, выбираюсь из тумана, чтобы лучше видеть и слышать.

– Защищайте повозки с припасами! – кричу я. Если враги уничтожат продукты, можно будет поворачивать обратно. Да, завтра мы доберемся до рощи джиннов, но, лишившись обоза, просто умрем там от голода.

Из тумана появляется Кровавый Сорокопут.

– Ловец Душ, мы не видим противника, черт бы его побрал. Как, по-твоему, мы должны…

– Мы можем их остановить. – Теперь я знаю, что сразу за рэйфами наступает группа джиннов. – Идем.

Роща находится к югу от лагеря, Сорокопут бежит за мной, и когда нас настигают рэйфы, я слышу звон ее мечей. Она играючи обезглавливает парочку врагов. Я бросаю на нее быстрый взгляд, вспоминая, как мы сражались бок о бок во время Второго Испытания.

– Ты совершенствуешься.

– А ты, я смотрю, хватку потерял. – Она улыбается, и ее улыбка подобна лучу света во мгле. – Погоди. Если там джинны, мне нужно покрыть клинки солью.

Конечно. Она хочет убивать джиннов или, по меньшей мере, ранить. Я планировал просто отпугнуть их – заставить отозвать отряд рэйфов. Я не могу позволить Сорокопуту драться с джиннами. Я обещал Мауту, что найду способ вернуть их в Сумеречный Лес в качестве Ловцов Душ.

– Жди здесь, – говорю я. – Я сейчас…

– Даже не думай. – Кровавый Сорокопут смазывает мечи и убирает соль. – Я притащила сюда целую армию не для того, чтобы стоять, как идиотка, и смотреть, как убивают моего главного союзника. – Внезапно она застывает. – Слушай.

Я не сразу соображаю, в чем дело, но потом до меня доходит: звон мечей и крики доносятся как будто издалека, а вокруг меня и Сорокопута царит гробовая тишина. Наши взгляды встречаются.

А потом она отпрыгивает влево, и как раз вовремя: из тумана на нее налетает группа джиннов в огненном обличье. Сорокопут рычит, ее мечи со свистом рассекают воздух. Пылающая фигура падает, как подкошенная. Ее место сразу же занимает другая. Но Сорокопут владеет оружием более искусно, чем джинн – а кроме того, ее клинки покрыты солью. Ни оружием смертных людей, ни солью их не убить, но ранить можно.

Джинн направляет на Сорокопута струю пламени. Она ныряет в укрытие – за ствол толстого дерева. Но почти сразу же выскакивает обратно и наносит удар, целясь в горло огненного существа. Джинн отступает, а я толкаю Сорокопута назад.

– Ты свихнулся, что ли? – Она шатается, пытаясь удержаться на ногах. Но я не успеваю ничего объяснить: Талис, я узнал его, швыряет в нее копье. Сорокопут падает, ударяется головой о камень и больше не шевелится.

Талис разворачивается ко мне, и я отшвыриваю его.

– Подожди! – кричу я. – Прошу тебя, подожди. Я пришел сюда не для того, чтобы убивать твоих сородичей.

Джинн поднимается с земли, хватает копье и приставляет острие к моему горлу.

– Ты ведь знаешь, что тогда случилось, когда армия людей явилась в Сумеречный Лес, – шипит он.

– Я просто хочу поговорить. – Я бросаю оружие и поднимаю руки, лихорадочно соображая, какими словами я смогу его убедить. – Ты был прав. Страдание невозможно контролировать. И он… Мехерья… он не сумеет подчинить силу, которую собирается освободить. Это сказал мне сам Маут. Когда стены рухнут, Море Страдания уничтожит все живое в нашем мире. Даже вас, джиннов. Настанет конец света…

К нам приближается пылающая женщина-джинн.

– Возможно, этот мир заслуживает, чтобы его уничтожили.

– На свете живут миллионы людей, которые никогда не причиняли вам зла, – напоминаю я. – Которые сейчас находятся в тысячах миль отсюда и понятия не имеют о том, что…

– И тем не менее, ты пришел сюда во главе армии, вооруженной сталью и солью. История повторяется.

Талис разгневан, и это понятно: ему кажется, что его предали. Он доверился мне, а я обманул его доверие, привел войско к порогу его дома.

– Я всего лишь хотел отвлечь Мехерью от Маринна, – быстро говорю я, краем глаза замечая, что Сорокопут приходит в себя. – Талис… пожалуйста, уговори его сложить оружие. Убеди остановить эту бессмысленную войну.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь? – Талис подплывает ко мне вплотную. Сейчас он принял вид человека, но меня опаляет жар, исходящий от его тела. – Хочешь, чтобы я пошел против своего народа, против своего короля?

– Возвращайтесь к Мауту, – прошу я. – К обязанностям Ловцов Душ…

Едва успев произнести эти слова, я понимаю, как оскорбительно мое предложение. Почему джинны должны помогать призракам людей? Если люди заключили их в тюрьму на сотни лет!

– Мы не станем Ловцами Душ. – Лицо Талиса становится мрачным. – Возврата к прошлому быть не может. После того, что сделали с нами, после того, как жестоко мстили мы… Мы осквернили этим себя.

Слова звучат окончательно и бесповоротно. И я понимаю: надежды нет. Я знаю, каково это – совершать ужасные вещи, которые потом не можешь простить сам себе. Маут хочет, чтобы я восстановил равновесие, но как? Если людей и джиннов разделила память о бесконечном насилии.

– Талис! – Из-за деревьев появляется другой джинн. – Мы должны отступить… их слишком много…

Талис бросает на меня последний задумчивый взгляд и уносится прочь. Джинны следуют за ним. Туман исчезает. У меня за спиной снова слышны крики и звон оружия – это наша армия сражается с последними рэйфами.

Я чувствую прикосновение какого-то холодного предмета. Повернув голову, я вижу лицо Кровавого Сорокопута. Острие ее меча прижато к моему горлу.

– А теперь скажи мне, – шипит она, – какого дьявола ты сейчас позволил врагам уйти целыми и невредимыми?

54: Кровавый Сорокопут

Ловец Душ кладет ладонь на мой меч, но я рычу непристойные ругательства, и он поднимает руки.

– Значит, ты с ними заодно, – говорю я. Он только что разговаривал с чертовыми джиннами. Просил их о чем-то. И потом отпустил. – Ты с самого начала не хотел с ними сражаться!

– Что хорошего в войне, Кровавый Сорокопут? – В его чертах я вижу древнюю печаль. Сейчас это не мой друг, которого я знаю с детства. Это лицо Ловца Душ. – Сколько людей погибло из-за алчности королей и тщеславия военачальников? Сколько боли и страданий существует в этом мире потому, что мы не можем отпустить прошлое и желаем непременно воздать обидчикам за причиненную боль?

– Эта война началась не из-за алчности или тщеславия людей – какой-то чокнутый джинн захотел уничтожить весь мир. Разве мы не должны его спасти? О небо, Ловец Душ, неужели ты забыл, сколько преступлений Князь Тьмы совершил? Это из-за него погибла семья Лайи. Вспомни Навиум. Антиум. Мою сестру…

– Вспомни, что сделали с джиннами мы? Первыми?

– Не мы, а треклятые Книжники! – Я толкаю его в грудь и морщусь – это все равно, что пытаться пробить камень. – Меченосцы…

– Угнетали Книжников на протяжении пяти веков, – перебивает меня Ловец Душ. – Раздавили их, обратили в рабство, убивали тысячами…

– Это делали Маркус и Комендант…

– Верно, – соглашается он. – Ты была для этого слишком занята – охотилась за мной. Какая угроза Империи, подумать только! Одиночка, вынужденный бежать, чтобы спасти свою жизнь и помочь другу.

Я открываю рот, чтобы возразить. И закрываю его.

– Всегда можно найти себе оправдание, – Ловец Душ отводит мой меч, и я опускаю оружие. – Я понимаю, почему ты не хочешь отвечать за преступления Меченосцев. Я тоже не хочу. Это слишком больно. О небо, стоит лишь вспомнить, что я творил. – Он смотрит на свои руки. – Не думаю, что когда-нибудь я сумею с этим смириться. Однако у меня еще остается шанс… Сделать что-то хорошее.

– Как? – спрашиваю я. – Знаешь, я говорила с Мамой. Я…

Сначала я не собиралась этого делать. Мне было стыдно. Но я заставила себя пойти к ней. Заставила себя попросить у нее прощения за то, что, разыскивая Элиаса, захватила в плен ее и и соплеменников. И заставила себя уйти, когда кеханни отказалась прощать меня.

– Как можно отпустить прошлое, совершив такие грехи?

Странно, но я вдруг понимаю, что именно этот вопрос я задаю себе с того дня, когда в туннеле под Антиумом наткнулась на скелет ребенка.

– Клянусь небесами, я не знаю, – говорит он. – Сорокопут, я чувствую то же отчаяние, что и ты. Империя обучала нас. Сделала из нас солдат, бездушные машины для убийства. В какой-то момент ты примирилась с этим. Но были и те, кто не признал эту власть. Ты… ты помнишь Тави?

Я резко поднимаю голову. Это имя из далекого прошлого, и я не люблю его вспоминать. Так звали друга, которого я потеряла, когда мы были пятикурсниками. Тави пожертвовал жизнью ради Элиаса и меня – и ради нескольких Книжников, которые погибли бы, если бы не его храбрый поступок.

– Тави первым из нас бросил вызов Империи. Отказался становиться послушным орудием в чужих руках, – говорит Ловец Душ. – Я не понимал этого до конца, пока не настал день Четвертого Испытания. Иногда лучше умереть, чем превратиться в чудовище.

Он берет меня за руку, и я вздрагиваю. От него исходит не холод, а тепло, согревающее мои пальцы.

– Мы должны сражаться, – продолжает он. – Мы должны дать Лайе шанс убить Князя Тьмы. Но при этом нам вовсе не обязательно становиться монстрами. Не обязательно повторять ошибки тех, кто жил до нас. Сегодня я проявил милосердие по отношению к джиннам. Возможно, и они будут милосердны к нам. Возможно, когда им станет ясно, что задумал Князь Тьмы, они вспомнят сегодняшнюю ночь.

Возвращаясь в лагерь, я обдумываю слова Элиаса. Рэйфы отступили. Люди еще не оправились от потрясения, но порядок почти восстановлен.

– По меньшей мере, двести погибших среди Меченосцев, – докладывает Харпер. – У Кочевников триста убитых. Афия и Лайя ранены.

Проклятье. Пятьсот убитых – существенная потеря для десятитысячной армии. Тем более, что у врага втрое больше солдат.

Мы быстро хороним погибших. Лайя помогает перевязывать раненых. Через несколько часов мы готовы идти дальше. Ловец Душ шагает быстро, и пехотинцы едва успевают за ним. Я окидываю своих солдат суровым взглядом: пусть кто-нибудь только попробует жаловаться. Но все молчат. Никто не хочет снова попасть в ловушку.

– Мы будем в роще джиннов сегодня в полдень, – сообщает нам с Квином Ловец Душ, когда уже приближается предрассветный час. – Джинны терпеть не могут это место. Туда они за нами не сунутся. По крайней мере, сразу.

– Бану аль-Маут. – Приближается ифрит ветра, и я напрягаю слух, чтобы разобрать ее слова. – Армия Князя Тьмы наступает с востока и движется к броду. Авангард Керис достигнет рощи джиннов к рассвету завтрашнего дня.

– Это невозможно, – рычит Квин. – Люди не могут передвигаться с такой скоростью.

– Могут, потому что Князь Тьмы владеет могущественной магией, – возражает Ловец Душ. – Именно джинны мгновенно перенесли ее войско из земель Кочевников в Маринн. У нас остались сутки на подготовку. Сорокопут, как быстро твои артиллеристы смогут установить катапульты?

– Через несколько часов, если верить воинам из Анканы, – отвечаю я. – Хотя, вообще-то… – Я смотрю на Элиаса, многозначительно приподняв бровь. – Меня удивляет твой вопрос. Я не думала, что ты захочешь их применять.

– Боевые машины нужны нам исключительно для сдерживания противника, – твердым голосом произносит он. – Никаких разрушений и убийств.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть раздражение. Сдержать джиннов – как нам это поможет? Если мы пойдем в бой с таким настроем, мы неизбежно потерпим поражение.

– Он отнюдь не глуп, Сорокопут. – Харпер, который едет справа от меня, искоса смотрит на сводного брата. – Доверься ему.

– С этим у меня нет проблем. Я не доверяю этой проклятой ведьме, Коменданту, – огрызаюсь я. – Она найдет способ обратить любую ситуацию в свою пользу. Нам тоже нужно иметь что-то против нее. Я вот подумала… – Я оборачиваюсь к Ловцу Душ. – …Насчет одной твоей фразы. Ты сегодня сказал, что нам не обязательно повторять ошибки тех, кто жил до нас.

Он искоса смотрит на меня.

– И что?

– А то, что Меченосцы подчиняются Керис не потому, что любят свою императрицу. – Последнее слово выговаривается с трудом. – Они идут в бой по ее приказу потому, что боятся. И еще потому, что она всегда побеждает.

– Ты хочешь ее убить.

– Она это почувствует, – я смотрю на него в упор. – Кухарка знала Коменданта лучше кого бы то ни было. Она велела Лайе узнать историю ее жизни. Сказала, что, выяснив все подробности, мы тогда поймем, как остановить Керис. Она даже посоветовала Лайе расспросить Мусу, но он не смог нам помочь. Никто не знает о Керис все. По крайней мере, никто из живущих.

Ловец Душ понимает мой намек и придерживает коня. Заговаривает только после того, как Квин уезжает далеко вперед.

– Я не буду призывать Каринну, чтобы ты ее допрашивала, – заявляет он. – Моя обязанность – помогать призракам найти покой, а не причинять им новые муки.

– Мне нужно просто с ней поговорить, – убеждаю его я. – Если она не захочет мне отвечать, я не буду ее принуждать.

Ловец Душ беспокойно ерзает в седле.

– Я не буду ее заставлять, – повторяет он. – Однако… – Он оглядывается в сторону Леса. Приближается рассвет, и на фоне серого неба уже можно различить верхушки деревьев. – Ты ей небезразлична. Она наблюдала за тобой, я видел. Мне кажется, ты чем-то напоминаешь ей дочь.

От мысли о том, что я могу кому-то напомнить чертову Керис Витурию, я содрогаюсь, но Ловец Душ не дает мне вставить и слова.

– Ее любопытство нам на руку, Сорокопут. Каринна никогда прежде не желала даже смотреть на живых, появлявшихся в Лесу, а тем более приближаться к ним. Она избегает собственного мужа, которого, по-видимому, очень любила. Тебе следует быть крайне осторожной. Терпение. Никаких резких движений. Пусть говорит она, не перебивай ее. Но ей надо предложить какой-то предмет для разговора. Для начала найди ручей – она любит слушать плеск воды. И дождись вечера. Призраки предпочитают темноту. В последний раз…

Он поворачивает голову и устремляет на меня взгляд Ловца Душ – ледяной, суровый, предостерегающий.

– Она называет Керис «своей любимой малышкой». Она покинула ваш мир, когда ее дочь была маленьким ребенком. Если она узнает, в кого превратилась Керис, это причинит ей боль.

Я долго размышляю над тем, с какими словами обратиться к призраку. Когда я, наконец, придумываю, с чего начать разговор, близится полдень, и уставшие солдаты недовольно ворчат. Дорога идет в гору. На вершине холма торчат черные обгоревшие деревья, за ними расстилается унылая бесплодная равнина.

– Роща джиннов, – сообщает Ловец Душ.

«Роща», плоская и безжизненная, как Великие Пустыни, размером с настоящий лес. Лишь кое-где виднеются пни или сухие ели. В глубине бывшей темницы джиннов возвышается гигантский древний тис. Мертвые ветви тянутся к серому небу. С одного из нижних сучьев свисает какая-то цепь.

– Нехорошее место, – шепчет Лайя, поежившись.

Мы с трудом заставляем лошадей войти в «рощу».

– Нехорошее, – соглашается Ловец Душ. – Однако здесь достаточно места, чтобы устроить привал для небольшой армии. Кроме того… – он кивает на долину, которая начинается у подножия холма. – Вон там находится Шер Джиннаат, Город Джиннов. Этот холм – самая выгодная позиция как для атаки, так и для обороны.

Я спешиваюсь, иду к обрыву, оцениваю расстояние до земли.

– Здесь можно разместить солдат с пиками. – Ловец Душ присоединяется ко мне. С востока и с юга естественной границей равнины служит река, с запада – лес. – А за ними лучников и катапульты.

– Не думаю, что Керис нападет на нас оттуда, снизу, – возражаю я.

Солнце выглянуло из-за облаков, однако долина по-прежнему укрыта странным густым туманом – похоже, тем же самым, что «напал» на наш лагерь сегодня ночью.

– Она не заставит людей карабкаться в гору под огнем противника. Даже если ее армия по численности намного превосходит нашу.

– У нее есть джинны, – напоминает мне Ловец Душ. – Они первым делом сожгут лучников и катапульты. Сорокопут, битва будет неравной. Мы ввязываемся в нее лишь ради того, чтобы выиграть время для Лайи.

– Ни разу за все годы в Блэклифе, – вздыхаю я, – мне не могло прийти в голову, из-за чего нам с тобой придется обнажить мечи. Мы выступим против той, что когда-то учила нас, пока Книжница будет выслеживать джинна.

– Если бы мне пришлось выбирать напарника, я выбрал бы тебя, – говорит он, и горячность его голоса заставляет мое сердце тоскливо сжаться. Я вспоминаю обо всем, что нам довелось пережить вместе. – Только тебя, и никого другого.

Палатки поставлены, кони привязаны, костры разведены, отхожие места устроены. Убедившись в том, что все идет своим чередом, я решаюсь отвлечься от приготовлений к сражению и покидаю лагерь.

Я иду на север, оставляя позади Шер Джиннаат и рощу-тюрьму. В Лес пришла весна. Бесконечную зелень еловой чащи время от времени нарушают розовые пятна – деревья тала, усыпанные цветами. Через час мне попадается маленький ручеек. Я сажусь на камень у берега. А потом начинаю петь.

Я пою негромко, потому что мне не хочется привлечь внимание врага. Это песня об исцелении. О матерях и дочерях. О моей матери, о ее любви, в которой я купалась, как в лучах солнца, до того трагического дня.

Шею обдувает легкий ветерок. Я не одна.

Очень, очень медленно я поворачиваю голову, и у меня перехватывает дыхание. Она пришла – странное существо, больше напоминающее прядь тумана, чем силуэт женщины. Именно такой ее описывал Ловец Душ. Она рассматривает меня. Я молча жду.

– Моя любимая малышка где-то рядом, – шепчет она. – Но я не могу увидеть ее, поговорить с ней. Ты не знаешь, как мне найти мою любимую малышку?

Я вспоминаю предупреждение Элиаса.

– Да, я знаю твою любимую малышку, – отвечаю я. – Но… она немного… немного изменилась.

– Есть только одна любимая малышка, – сердито возражает Каринна. – Моя любимая малышка. Моя доченька.

– Расскажи мне о ней, – прошу я. – Расскажи о своей малышке.

Каринна отворачивается от меня, словно собираясь уходить, и я повторяю про себя указания Ловца Душ. Надо быть терпеливой. Надо завести речь о том, что заинтересует призрачную женщину.

– Я просто хочу помочь тебе. Помочь найти ее, – говорю я. – Знаешь, ведь моя матушка… ее больше нет. – У меня теснит в груди от смертельной тоски, которая уже так давно мучает меня. Я ненавижу себя за то, что поддаюсь этому чувству. – И мои сестры тоже умерли, – хрипло продолжаю я. – И мой отец. Я знаю, что такое утраты. Я знаю, что такое боль.

– Да. – Каринна снова поворачивается ко мне лицом, наклоняет полупрозрачную голову. – Я чувствую это в тебе, как чувствовала это в другом призраке.

– В другом призраке? – Я инстинктивно хватаюсь за меч. Это движение пугает Каринну, и она отступает обратно в чащу. Я отпускаю эфес и поднимаю обе руки в мирном жесте, заставляя голос звучать ровно. – Что это за… за призрак? Откуда он? С кем ты еще разговаривала?

– С душой. – Каринна проплывает мимо меня, и мне кажется, что она гладит призрачными руками мои волосы. – С такой же несчастной, потерянной, страдающей душой, как твоя.

Она парит у меня за спиной, и я боюсь шевельнуться, боюсь, что она испугается и исчезнет. Но Каринна возвращается. Туманный силуэт парит над ручьем.

– Идем, маленькая сломленная птичка, – шепчет она. – Идем со мной. Я отведу тебя к другому призраку. Я расскажу тебе о своей любимой малышке.

55: Лайя

– Ты еще не ела?

Дарин находит меня в лазарете. Я занята ранеными, пострадавшими во время ночного нападения рэйфов. Рядом со мной Аубарит. Она умеет чувствовать не только страдания души, но и тела, и без нее я бы точно не справилась. Я смотрю на брата, не сразу соображая, о чем это он. Когда бы я успела поесть? Как я могу думать о еде, когда люди нуждаются во мне?

– Не ела. И я, между прочим, тоже.

Муса, стянув длинные волосы в пучок, ходит за мной и носит бинты, целебные отвары и прочие принадлежности. «Чтобы позлить “этого красавчика-Меченосца”», – с усмешкой бормочет он себе под нос.

– Идите-идите. – Аубарит забирает мою сумку у Мусы. – Вы уже много часов на ногах. Мне поможет Джибран. – И она смотрит из-под полуопущенных ресниц на красивого молодого Кочевника, который топчется за спиной у Дарина.

– Ах, молодость, ах любовь, – вздыхает Муса, и я ожидаю увидеть выражение горечи на его лице, осунувшемся и опустошенном. Но он улыбается, и скорбные морщины разглаживаются.

Мы идем за Дарином к палатке Кровавого Сорокопута, самой большой в лагере. Она же одновременно и командный центр. Сорокопут, Авитас и Элиас сгрудились у стола, здесь же Спиро, Квин и несколько Отцов-Меченосцев. На противоположной стороне стоит Афия и передвигает камешки по большой карте.

Дарин сразу направляется в дальний угол палатки. При виде сушеных фруктов, лепешек и чечевичной похлебки я вспоминаю, что действительно не ела почти сутки.

Когда мы входим, Ловец Душ поднимает голову, но, заметив Мусу, снова поворачивается к Сорокопуту.

– …катапульты будут готовы только к утру, – говорит та. – И поскольку именно утром ожидается появление вражеской армии, разрушить город мы не успеем.

– Наша цель совсем не в этом, – отвечает Элиас. – Нам просто нужно, чтобы джинны из Шер-Джиннаат держались от нас подальше и не помешали Лайе добраться до Князя Тьмы. Если мы поставим лучников здесь… – Он показывает участок на карте. – …На берегу реки…

– Он ревнует, – шепчет мне на ухо Муса. – Попомни мои слова.

– Ничего подобного.

В какой-то момент мне тоже так показалось. Увы, я ошибалась. Элиас, который в последнее время больше похож на себя, все равно старается держаться от меня подальше.

– Какая ревность, Муса? Он Ловец Душ, цель его жизни – служение умершим.

– Чушь. – Муса подталкивает меня локтем. – Только посмотри на него.

– Он не обращает на меня внимания.

– О, как же до тебя долго доходит, аапан. – Муса раздраженно вздыхает. – Для того, чтобы не обращать на тебя внимания, он сначала должен тебя заметить. Можешь мне поверить, он сейчас только о тебе и думает. Он замечает каждое твое движение. Если ты сейчас споткнешься…

С этими словами Муса коварно подставляет мне подножку, и я, естественно, спотыкаюсь. К счастью, мне удается устоять на ногах, но еще чуть-чуть, и я бы растянулась на полу. И в это мгновение Ловец Душ дергается в мою сторону, протягивая руку, словно пытаясь меня поймать, хотя я нахожусь в другом конце палатки. Кровавый Сорокопут и Авитас Харпер многозначительно переглядываются. Муса, который крепко сжимает мою ладонь, с самодовольной ухмылкой наблюдает за этой сценой.

– Вот видишь, – снова шепчет он. – Я же тебе говорил… Ой!

Он морщится, потому что я впиваюсь ногтями в его кожу, прикладывая несколько больше усилий, чем необходимо.

– Муса, ему нужно составить план сражения. У него сейчас нет времени на меня. А у меня – на него.

– В сражении любовь может оказаться более мощной силой, чем планы или стратегии. Любовь дает нам силы бороться. Любовь помогает нам выжить.

– О небо, хватит лезть в мою жизнь…

– Я «лезу в твою жизнь» потому, что у меня еще осталась надежда, аапан. – Голос его серьезен. Сейчас он вспоминает свою возлюбленную, несчастную Никлу. – Жизнь слишком коротка для того, чтобы отказываться от надежды.

Улыбнувшись, Муса направляется к Дарину, который протягивает миску с похлебкой сначала мне. Но я больше не чувствую голода. С трудом проглотив пару ложек, я оставляю миску и выхожу из палатки. Стемнело, мне на лицо падают холодные капли – начинается весенний мелкий дождичек. К утру земля размокнет.

Я не хочу идти в кибитку Мамы, где обычно ночую. Я бесцельно брожу по лагерю, опустив капюшон на лицо, чтобы меня никто не узнал. Неожиданно рядом возникает золотой силуэт, и Рехмат окликает меня.

– Что тебя тревожит?

«Многое. Например, то, что я не доверяю тебе, – мысленно отвечаю я. – А еще завтра утром я могу умереть. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой».

– Завтра я буду сражаться вместе с тобой, – говорю я вслух. – Я позволю тебе объединиться со мной, чтобы справиться с Князем Тьмы. Но сейчас я просто хочу побыть одна.

Рехмат наклоняет голову в знак согласия.

– Мне нужно найти еще кое-кого. Я вернусь в назначенный час, молодая воительница, и ни минутой раньше.

Золотой свет гаснет, и я снова остаюсь одна в темноте.

Я прохожу мимо группы солдат, которые занимаются возведением катапульт. Дождь и ветер постоянно гасят факелы. Что будет завтра? Я знаю, как должны действовать войска Кровавого Сорокопута, знаю, где будут находиться ифриты в начале сражения. Я хорошо представляю себе позиции племен, место предполагаемой атаки Керис.

Но встреча с Князем Тьмы – это совершенно иное. Я не могу представить ее себе, я не знаю, что буду делать. Рехмат говорит, что справиться с королем джиннов будет нелегко, что недостаточно просто подойти к нему и нанести удар косой.

История Мамы тоже не особо мне помогла.

«В сражении любовь может оказаться более мощной силой, чем планы или стратегии».

Так сказал Муса. Но моя любовь подобна ручью, который течет в пустыню и уходит в песок. Исчезает в ущелье, где никогда не увидит дневного света. Никогда не превратится в полноводную реку.

«Хватит стонать и жаловаться, Лайя». Спокойный, мудрый голос приводит меня в чувство. Сколько воды утекло с того дня, когда проклятый Маска убил моих бабушку и дедушку и схватил Дарина? И за это время я успела понять главное: нужно любить, если небо даровало тебе любовь. Потому что завтра все, кто тебе дорог, могут превратиться в пепел.

Я иду мимо лагеря племени Саиф, мимо кибитки Мамы Рилы. Я думаю об Элиасе. О нашей первой встрече, о том, что я почувствовала, увидев его. Я вспоминаю прежний огонь в его глазах, жажду свободы, которая роднила нас с ним. Я вспоминаю, как после бегства из Блэклифа он старался завоевать мое доверие. И он поверил в меня сразу, я же еще долго сомневалась в себе.

А еще я вспоминаю о том, как он обнимал меня в этом самом лесу. В тот день я узнала от жестокого джинна о том, что моя мать – детоубийца, и что она еще жива.

Потом он произнес слова, которые я тотчас захотела забыть. Я боялась, что никогда больше не увижу Элиаса, сколько бы ни звала его, сколько ни повторяла бы его прежнее имя.

«Но если… если я буду меняться… Если я покажусь тебе другим, ты все равно знай, что я тебя люблю. Что бы со мной ни случилось. Скажи, что ты всегда будешь это помнить, прошу тебя…»

– Я помню, – шепотом говорю я. – Я помню.

* * *

Палатка Элиаса находится в северной части лагеря, намного ближе к деревьям, чем остальные. Но, лишь взглянув на нее, прислушавшись к голосу, который связывает нас, я понимаю, что его там нет. Я следую за этим голосом на юг, к границе рощи джиннов. Элиас стоит у обрыва, один, промокший до нитки, и смотрит на Шер Джиннаат.

Когда нас разделяют два шага, я слышу свист клинка и чувствую прикосновение холодной стали. Узнав меня, Элиас сразу же опускает меч.

– Прости. – Он отворачивается и смотрит на город. – Нервничаю.

– Я тоже. – Помолчав, я спрашиваю: – Так всегда бывает перед боем?

– Это уже далеко не первый твой бой, – откликается он.

– Но тогда от меня не зависело все.

– Ты не одна. У тебя есть Дарин. Афия, Мама, Кочевники. – Элиас бросает на меня быстрый взгляд. – Кровавый Сорокопут и ее Меченосцы. Муса и Книжники. Люди, которые любят тебя. Люди, которые… которых любишь ты.

– Ты забыл упомянуть себя, – тихо говорю я. – Больше всех – тебя.

Он качает головой.

– Я здесь потому, что так велел мне Маут, – возражает он. – Это мой долг. Моя ноша – это возможность искупить грехи. Я недостоин твоей любви, Лайя…

– Неужели ты до сих пор не понял?! – восклицаю я. – Не тебе решать, достоин ты моей любви или нет. Это решаю я. И я говорю: ты достоин моей любви. Ты достоин любви Мамы и Кровавого Сорокопута. Говоришь, ты повинен во многих грехах? Я тоже. Мы были рождены во время войны и для войны, Элиас. Мы не знаем ничего, кроме войны. Как сложится твоя жизнь, зависит только от тебя. Не позволяй прошлому предопределить твое будущее.

Элиас задумчиво смотрит на меня, потом берет за руку. Между нами словно проскакивает искра, и он некоторое время медлит, но не отпускает меня, и наши пальцы сплетаются.

– Я собиралась задать тебе один вопрос! – выпаливаю я. Я знаю, что если не спрошу сейчас, то никогда не решусь на это. – Но это случилось до того, как ты дал клятву Мауту. Я не знаю, вспомнишь ли ты…

– Когда речь идет о тебе, я помню все, – отве- чает он.

У меня учащается пульс.

– После того, как ты, я и Афия бежали из Нура, ты покинул меня, – продолжаю я. – Но перед тем, как уйти, ты что-то мне сказал. Я спала, но…

– Откуда же ты знаешь о том, что я что-то говорил? – Элиас смотрит на меня, но темнота скрывает его лицо.

– Так что ты сказал?

– Я сказал… – Он замолкает. Дождь усиливается и, похоже, скоро перейдет в настоящий ливень. – Неважно, забудь. – Элиас почти кричит, потому что шум дождя заглушает его слова. – Нужно возвращаться в лагерь, Лайя! Тебе нужна сухая одежда…

Но в лагере люди, оружие – все напоминает мне о том, что завтра наступит уже очень скоро. Я качаю головой, и когда он пытается увести меня в сторону палаток, я упираюсь.

– Я не хочу туда, – говорю я. – Ты умеешь ходить по ветру. Должно же существовать какое-то место, где мы смогли бы укрыться?

Он приближается ко мне медленно, осторожно. Взгляд его горящих глаз скользит по моему телу, обжигая и в то же время лаская. Мы можем идти по ветру, просто держась за руки, но Элиас обнимает меня, и я прячу лицо у него на груди, пока мы мчимся сквозь тьму.

Я больше не думаю ни о завтрашнем дне, ни о войне, ни о Князе Тьмы. Я не думаю ни о чем, и просто наслаждаюсь близостью Элиаса. Я вдыхаю его аромат, смесь пряностей и дождя, который преследует меня во сне.

Мы внезапно останавливаемся, и я пошатываюсь, но он поддерживает меня.

– Это единственное место в Лесу, куда джинны не могут последовать за нами, – говорит он.

Его хижина.

Дверь не заперта – ни один человек не сможет зайти так далеко на Земли Ожидания. Мы заходим в дом, Элиас берет огниво и разводит огонь в очаге. Когда пламя разгорается, он зажигает четыре лампы и лишь после этого поворачивается ко мне.

– Тебе все-таки нужно переодеться. – Он открывает сундук, который стоит у кровати, роется там и вытаскивает черную рубашку из тонкого полотна.

Я ставлю косу рядом с оружием Элиаса, беру рубаху и ухожу в комнатку для мытья. Там я стаскиваю мокрую одежду и вытираюсь. Очень хорошо, что здесь нет зеркала. Его рубашка мне слишком велика. Прическа безнадежно испорчена: несколько дюжин шпилек и булавок, которые я натыкала сегодня утром, запутались во всклокоченных волосах. На то, чтобы их вытащить, мне понадобится целый день. Я вздыхаю, беру с полки деревянный гребень Элиаса и выхожу.

Ловец Душ уже переоделся в сухую форму и сбросил сапоги.

Он сидит у огня на оленьей шкуре и греет руки.

– Можешь спать там, – он кивает на кровать. – Я посплю на полу. По крайней мере, ты хорошо отдохнешь перед завтрашним сражением.

Вообще-то, спать я не собиралась, но я пожимаю плечами и устраиваюсь рядом с ним, скрестив ноги. Начинаю осторожно вытаскивать из волос шпильки и морщусь. Это довольно болезненная процедура, и я боюсь, что вместе с булавками вырву себе половину волос.

Элиас смотрит на меня, и у меня замирает сердце. В свете пламени его смуглая кожа кажется золотистой, темные растрепанные кудри падают на лоб. В хижине холодно, но меня бросает в жар под его взглядом. Он смотрит на меня совсем не так, как смотрел недавно Ловец Душ.

Взгляд его перемещается на булавку, которую я безуспешно пытаюсь выдернуть.

– Разреши мне.

Он поднимается и устраивается у меня за спиной на толстой подушке, вытянув ноги.

Я чувствую прикосновения его пальцев. Он ловко и быстро извлекает злосчастные шпильки. Я вздрагиваю, и он пододвигается ближе, почти касаясь грудью моей спины. Его щетина царапает мне затылок, и это сводит меня с ума – сама того не замечая, я мну в руках край рубахи. Я не знаю, что говорить, а в мыслях царит полная неразбериха. Влечение, смятение, гнев. Мне хочется крикнуть: «Почему ты так жесток?! Зачем предлагаешь мне тепло, нежность, ласковые прикосновения, если ты твердо решил остаться Ловцом Душ, а не мужчиной, которого я люблю?»

Но я отгоняю эти мысли. Я не хочу сегодня вечером злиться на него. Не хочу поддаваться страхам. Мне нужна только надежда.

Я прижимаюсь к нему всем телом, откидываю голову назад, чтобы ему было легче извлекать шпильки. Он каким-то образом справляется с самой упрямой, и я поражаюсь тому, что его руки, такие большие, загрубевшие, которые привыкли держать мечи и кинжалы, могут так ловко распутывать волосы.

– Эта твоя магия распространяется на колтуны? – бормочу я.

Он негромко смеется, и я чувствую, как вибрирует при этом его тело.

– Скорее всего, да. Как видишь, они меня слушаются.

– Наверное, ты им нравишься.

Элиас снова отодвигается, и мне хочется удержать его, снова привлечь к себе, чувствовать его тепло. Но он садится удобнее – так, что его ноги прижимаются к моим бедрам, и я догадываюсь, что не только мое сердце бьется сейчас как сумасшедшее.

– Той ночью в пустыне, когда я собирался покинуть тебя, – говорит он, приблизив губы к моему уху так, что я снова дрожу, – я действительно тебе кое-что сказал.

Элиас убирает очередную булавку. Рубашка соскальзывает у меня с плеча, и он нечаянно касается рукой моей обнаженной кожи.

– Я сказал: «Ты – мой храм», – произносит он низким, хриплым голосом.

Я снова прижимаюсь к его груди, я не в силах больше сдерживаться. Мое желание граничит с болью. Его запах пьянит меня, и я вдыхаю его, глубоко-глубоко, чтобы запомнить навсегда. Элиас осторожно распутывает мои волосы, и в то же время крепче сжимает ногами мои бедра. Я чувствую его, я знаю, что, несмотря на маску Ловца Душ, он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

– Ты – мой пастырь, – шепчет он, снова касаясь губами моей шеи, и я понимаю, что сегодня это мне не снится.

Наконец он извлекает из моих волос последнюю шпильку. Легким прикосновением проводит пальцами по распущенным волосам. Потом обнимает за талию, уже не настолько терпеливо, и разворачивает меня лицом к себе.

Я тоже позволяю себе коснуться его тела и невольно вздыхаю, когда он целует мою шею. Я хочу его. О небо, как же я хочу его. И мое желание разгорается сильнее, когда я понимаю, что он сдерживается из последних сил, когда я чувствую, что все его тело вибрирует от напряжения.

– Ты – моя молитва, – выдыхает он.

Наши взгляды встречаются, я вижу, что в душе его разгорается борьба. Между Ловцом Душ и Элиасом. Между долгом и надеждой. Между задачей, возложенной на него против его воли, и свободой, к которой он стремился с детства. Я знаю, что он сейчас скажет. Он столько раз твердил эти слова, как заклинание, но, как сейчас, – никогда. Он разрывается между своим нынешним «я» и прежним, каким ему снова хочется стать, но я молчу. «Ты здесь, – мысленно умоляю я. – Вернись ко мне».

– Ты – мое освобождение, – шепотом заканчивает он.

За его словами следует мгновение, отделяющее прошлое от будущего. Оно мимолетно, и в то же время длится слишком долго. Промежуток между двумя ударами сердца, во время которого я гадаю, кто победит, Ловец Душ или Элиас. Я не знаю, будет ли достаточно нашей любви для того, чтобы Элиас вернулся.

Потом его взгляд проясняется, и я вижу Элиаса Витуриуса – моего прекрасного возлюбленного. Я обнимаю его, осыпаю поцелуями, наслаждаясь этим полузабытым ощущением. Я провожу руками по его твердым, мускулистым плечам, по спине… нет, этого мало. Я хочу большего, я хочу, чтобы он был моим, целиком и полностью.

Он сжимает меня в объятиях, целует жадно, с таким же страстным, жгучим желанием, словно знает, что эта ночь, наша единственная ночь, никогда не повторится.

56: Ловец Душ

Если Маут и возражает против того, чтобы я обнимал Лайю, я не слышу его голоса. А если одержимый долгом Ловец Душ шепчет мне на ухо, что я глупец, я не слышу его тоже. Я забываю обо всем, отдаюсь своим ощущениям – наслаждаюсь вкусом ее губ на своих губах, вдыхаю аромат ее волос и кожи. Она запускает пальцы в мои волосы, осыпает поцелуями мой подбородок, шею, плечи.

Ее ногти впиваются мне в спину, она прикусывает мою губу осторожно и вместе с тем ощутимо. Мне становится жарко, я проклинаю себя и отодвигаю ее.

Завтра нам идти в бой. У меня есть долг. Это добром не кончится.

– Лайя…

Но она качает головой, сверкает золотыми глазами и касается пальцем моих губ, давая мне знак молчать.

– Ты любишь меня, – говорит она. – А я люблю тебя. И этой ночью важно только это.

Я чувствую, как ее пальцы пробегают по моей груди, Лайя садится мне на колени и одним плавным движением расстегивает мою рубашку, каждым действием бросая мне вызов. Как будто говорит: «Только попробуй остановить меня». Но я меньше всего на свете хочу этого. Еще секунда – и я срываю рубашку с нее.

Я любуюсь ее совершенным телом, его изгибами, его шрамами, но не могу произнести ни слова, не могу выразить свои чувства, и она в смущении отводит взгляд, поднимает руки, чтобы прикрыть наготу.

– Не вздумай, – горячо восклицаю я. – Ты прекрасна.

Тогда она улыбается. Я долго мечтал увидеть эту улыбку снова, наяву.

– Еще никогда, – говорит она, – я не видела тебя таким счастливым.

Я привлекаю Лайю к себе, прижимаюсь к ее губам, скольжу по ее горлу, касаюсь ключицы, шелковистой кожи ее груди.

Путаясь в одежде – проклятые тряпки! – мы со смехом избавляемся от того, что осталось, и потом Лайя берет мою руку и тянет к тому сладкому месту, которого мне так хочется коснуться. И пока я ласкаю ее, она откидывает голову назад и тяжело дышит. Я улыбаюсь – мне доставляет необыкновенное удовольствие видеть, как она прикрывает глаза, раскачивается надо мной, забыв обо всем, кроме сладостного ощущения.

Потом ее тело содрогается, и я тоже едва не теряю контроль над собой. Застыв, она смотрит на меня и опускает голову, охваченная внезапной застенчивостью, но я не позволяю ей спрятаться от меня. Ее золотые глаза потемнели и светятся как угольки.

Я медленно целую ее, так, как мне давно хотелось. Я не тороплюсь, наслаждаясь вкусом ее губ, нежно глажу ее прекрасные бедра. Когда я опускаюсь ниже, целуя ее живот, я вижу, как меняется ее лицо, как бьется жилка на ее шее, часто-часто в такт моему сердцу.

Но потом с ее губ срывается нетерпеливый стон, и от этого стона я теряю остатки выдержки. Опускаю ее на спину и склоняюсь над ней. Наши пальцы сплетаются, и когда я удерживаю ее руки у нее над головой, Лайя выгибается мне навстречу.

– Да…

– Лайя.

Я желаю ее так сильно, что малейшее промедление кажется мне жестокой пыткой. Но я не хочу причинить ей боль. В этот момент я Элиас, но завтра, и послезавтра, и на всю оставшуюся жизнь, я снова стану Ловцом Душ.

– Ты уверена?

Вместо ответа она обхватывает меня ногами, притягивая к себе, и вот мы уже двигаемся вдвоем. Сейчас я мечтаю лишь об одном – наслаждаться этими мгновениями, и в этот момент Лайя, задыхаясь, шепчет мое имя.

– Элиас.

Она хочет видеть мои глаза, но тогда мне придется раскрыть ей свое сердце. И этого я боюсь. Однако ласковые волны ее любви все больше окутывают меня, и, наконец, я встречаю ее пристальный взгляд.

Он завладевает мной, гипнотизирует, и, растворяясь в нем, я целиком отдаюсь неистовой страсти, которая поглощает ее и меня, и древняя, как мир, алхимия переплавляет мучительное, жгучее желание в невыносимый экстаз.

Я не отворачиваюсь, когда она выкрикивает мое имя, когда она стискивает мои руки, когда ее тело прижимается к моему, когда мы движемся к одной и той же точке, к этому невыразимому, невероятному сочетанию боли и удовольствия – наконец, вместе.

* * *

Спустя несколько часов, когда мы лежим рядом, глядя в потолок, тяжело дыша, она приподнимается на локте и сурово смотрит на меня.

– Мы должны победить.

– Почему ты сейчас говоришь об этом?

– Потому что эта ночь не может быть нашей единственной ночью вместе. – Ее прикосновения нежны, как поцелуй ветерка, но голос свиреп, как рычание львицы. – Мне нужна жизнь с тобой. Я хочу, чтобы мы вместе искали приключения. Обедали и ужинали. Сидели ночами у костра. Гуляли под дождем. Чтобы ты уговаривал меня заниматься любовью в неподходящих местах. Я хочу де…

Лайя замолкает, взгляд ее становится печальным – всего на мгновение, но я знаю, что она собиралась сказать. Потому что я тоже хочу детей – возможно, не прямо сейчас, но рано или поздно, обязательно.

– Я хочу большего, – шепчет она.

Я улыбаюсь, но внезапно вспоминаю, что она хочет уничтожить джиннов. А я – нет.

Если ей удастся покончить с Князем Тьмы, а мне – вернуть джиннов на Земли Ожидания и заставить их выполнять обязанности Ловцов Душ, нам все равно придется расстаться. «Ты поклялся служить мне до того дня, пока не появится желающий заменить тебя – человек, а не джинн».

– В чем дело? – Она устраивается на моей груди, опираясь подбородком на скрещенные руки, так что я вижу только ее глаза. – Что тебя гнетет?

Мы не можем быть вместе, она и я. Не будет приключений. Обедов и ужинов. Ни ночей у костра, ни прогулок под дождем. Не будет занятий любовью в неподходящих местах.

Не будет детей.

Эта ночь – все, что отпущено нам судьбой. Как только могущество вернется к Мауту, он заберет меня к себе. И заставит забыть Лайю, на этот раз навсегда.

Пока я подыскиваю слова для ответа, огонь в очаге гаснет. Теплый золотистый свет сменяется холодным синим полумраком. Наступило утро.

Далеко на юге просыпаются солдаты, им предстоит тяжелое сражение. А еще дальше, за рекой, Князь Тьмы вынашивает планы катастрофы, которая уничтожит нас всех.

Я обнимаю Лайю и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, надежду и желание. Все, что я хотел бы ей дарить всю нашу жизнь.

Она чувствует мое смятение и печаль. Слезы текут по ее лицу.

– Элиас… – шепчет она. – Ты…

Но я качаю головой.

– Ловец Душ, – говорю я. – Меня зовут Ловец Душ.

Лайя кивает, поднимается и расправляет плечи.

– Конечно, – говорит она. – Мы должны идти.

Мы собираем одежду, высохшую за ночь у очага, и молча одеваемся, натягиваем сапоги, доспехи, застегиваем пояса с ножнами. Поднимая оружие джинна, Лайя вздыхает, как будто несет невыносимую тяжесть. Она выходит из дома первой и ждет на поляне, повернувшись ко мне спиной.

Я плотно прикрываю за собой дверь и вздрагиваю от внезапного предчувствия, столь сильного, точно сейчас мне предсказали наше будущее: мы с Лайей никогда больше не вернемся сюда вместе.

57: Кровавый Сорокопут

После встречи с Каринной я выхожу из леса другим человеком. Я не думаю о том, что услышала. Я не думаю о том, что увидела. Джинны умеют читать мысли, и я не могу так рисковать.

Вместо этого я думаю об Авитасе Харпере. О его выдержке, о его нежности, о том, как он смотрит на меня, словно в этом мире для него существую только я.

Я возвращаюсь уже глухой ночью. В лагере все спокойно. Я нахожу Харпера у своей палатки. Увидев меня, он хмурится.

– Я знаю, – быстро говорю я, не давая ему произнести слова, которые уже выучила наизусть: «Ты не можешь уходить неизвестно куда, ты же Кровавый Сорокопут». – Но у меня было важное дело, с которым я должна была разобраться одна.

– Расскажи мне…

– Не могу. – Я отпускаю стражников, которые дежурят у моей палатки. – От моего молчания зависит многое, если не все.

– Кровавый Сорокопут…

– Элен, – шепотом перебиваю я. – Сегодня называй меня Элен.

Он смотрит на меня, и на его губах мелькает полуулыбка, которая сводит меня с ума. Авитас затаскивает меня в палатку, и не дождавшись, пока упадет полог, гладит мои волосы, впивается мне в губы. Я тащу его к своей койке, и мы молча падаем на постель, лихорадочно обнимаясь в темноте. Мы так торопимся удовлетворить ненасытное желание, сжигающее нас обоих, что даже не раздеваемся полностью.

Позже, перед рассветом, я просыпаюсь от холода.

– Что такое? – спрашивает он полусонным голосом, обнимая меня за талию.

– Ничего, – говорю я. – Спи.

– Тебе тоже надо поспать.

– Хорошо.

Я целую его, любуюсь его темными ресницами, высокими скулами, мышцами, перекатывающимися под его кожей, когда он привстает на локте.

– Харпер, – неуверенно говорю я. – Авитас…

– М-м-м?..

«Я тебя люблю». Так просто. Всего три слова. Но этого недостаточно. Они не передают мои чувства.

– Эмифал Фирдаант, – шепчу я слова чужого языка.

– Ты уже говорила мне это. – Он проводит рукой по моим волосам. – Что это означает?

Отвечая, я не в силах смотреть ему в лицо.

– «Пусть смерть заберет меня первой».

– Ах нет, любовь моя. – Он сжимает меня в объятиях. – Ты не можешь уйти первой. Как же я буду жить в этом мире без тебя?

Он снова закрывает глаза, но я не могу спать. Я лежу, уставившись в потолок палатки, и слушаю, как по ее крыше барабанит дождь. «Эмифал Фирдаант, – молюсь я про себя. – Эмифал Фирдаант».

58: Лайя

Как только мы с Элиасом возвращаемся в лагерь, на нас сразу же набрасывается Кровавый Сорокопут.

– Ловец Душ, у нас проблемы с катапультами.

На ней броня, изготовленная Спиро, волосы, как обычно, заплетены в косы, и ни один волосок не выбивается из безупречной прически.

– Где ты был, черт побери…

Не договорив, она переводит взгляд с Элиаса на меня, приподняв светлые брови. Потом хмурится при виде моего опустошенного лица и холодной отрешенности, которая сквозит в его глазах.

Словно из-под земли рядом возникает Муса. Ему наверняка известно, что ночью меня не было в лагере, но он ничего не говорит. Феи беспокойно жужжат вокруг него.

– Я велел им уходить, – объясняет он, заметив, что я смотрю на крошек с радужными крыльями. – Они боятся джиннов. Но они отказались. Дарин ищет тебя, аапан. – Муса кивает в сторону палаток. – Они со Спиро сейчас у кибитки Мамы Рилы.

Я благодарно улыбаюсь Книжнику и убегаю.

Они оба ждут меня. В руках у Спиро меч, а у моего брата – какой-то тюк.

– Лайя, это подарок для тебя, – Дарин протягивает мне мешок. – Дополнение к магической косе. Я не могу допустить, чтобы моя младшая сестренка и наша спасительница ходила в доспехах с чужого плеча.

– Ты считаешь, что на меня еще не так много навалилось? – полушутя усмехаюсь я.

Броня гибкая и легкая, но, прикасаясь к ней, я испытываю какое-то странное чувство, которому не могу найти названия.

– Она выкована с использованием магии теней, – объясняет Спиро. – Я научился этому искусству у Пророков. Доспехи помогут тебе слиться с окружающей местностью, и заметить тебя будет труднее. И еще она защищает от пламени джиннов.

Он подает мне пояс с оружием – коротким мечом и кинжалом.

Дарин укрепляет у меня за спиной лук – поверх косы Князя Тьмы, а потом оба отступают назад и разглядывают меня, расплываясь в гордой улыбке, как два старших брата.

Над лагерем разносится тревожный сигнал горна одного из племен. Враг приближается. Я делаю глубокий вдох. Отряд Меченосцев бежит к обрыву. За ними, поскрипывая, едет телега, наполненная гигантскими кубами соли. Я слышу голос Элиаса, спокойный и уверенный – он отдает приказы командирам отрядов, занимающих позиции.

Все вокруг меня пришло в движение, но я стою, как вкопанная. А что, если у меня ничего не получится? Бой будет неравный. У Коменданта свыше тридцати тысяч солдат, это втрое больше нашей армии. На ее стороне рэйфы и джинны, целая орда Масок. У нас всего лишь несколько дюжин Масок и ифриты, которых можно уничтожить или изгнать с помощью песни, стали или огня.

У Керис есть Князь Тьмы.

А у нас есть только я.

Дарин кладет руку мне на плечо. Он догадывается, что творится у меня в голове – конечно же, ведь он мой старший брат.

– Выслушай меня. – Дарин смотрит на меня в упор, и я вижу глаза нашей матери, глаза человека, который так твердо верит в тебя, что у тебя не остается иного выбора, кроме как разделить эту веру. – Ты самая сильная из нас. Ты сильнее всех в этом лагере. Сильнее меня, Спиро, Кровавого Сорокопута, Ловца Душ и Афии. Ты – дочь Львицы. Внучка Нэн и Поупа. Ты сестра Лиз, моя сестра.

Я вижу, что слезы выступают у него на глазах, но он продолжает говорить:

– Расскажи мне о том, что ты совершила. Скажи, что ты успела за свою жизнь.

– Я… я выжила в рабстве у Коменданта, – бормочу я. – Выжила в Блэклифе. Пережила гибель нашей семьи. Столкновение с Князем Тьмы. Я бросила ему вызов, победила свой страх. Я спасла тебя. Я сражалась. Я сражалась за наш народ.

– Ты будешь сражаться дальше. – Дарин берет меня за плечи. – И победишь. Лайя, ни одному человеку на всем белом свете я бы не доверил то, что должно быть выполнено сегодня. Только тебе, и никому больше.

Те же слова, сказанные Сорокопутом или Элиасом, придали бы мне сил. Но старший брат возвращает меня к жизни. Его убежденность заставляет меня стиснуть эфес меча и гордо поднять голову. Сегодня я одержу победу.

– Я могу пойти с тобой, – говорит он. – Я хочу пойти с тобой. Почему ты должна сражаться с ним в одиночку, когда ты не одна?

Но я качаю головой, вспоминая жуткий треск костей, услышанный во сне. Я думаю о смерти отца и Лиз. О том, как Комендант манипулировала моей матерью, играя на ее чувствах.

– Князь Тьмы всегда использовал мою любовь против меня самой, – говорю я. – Я не хочу, чтобы он сделал это снова. Если я буду бояться за твою жизнь, это сыграет ему на руку. Все должно идти по плану.

– Лайя… – Похоже, я его не убедила… Но все же потом брат крепко обнимает меня. – Я люблю тебя. Сражайся. И победи. Увидимся, когда все будет кончено.

– Лайя! – окликает меня Элиас, когда Дарин исчезает среди солдат. Его сопровождают Афия и Джибран и еще отряд Кочевников и Книжников, вооруженных большими луками. – Пора. Мы последние.

– Рехмат, – шепотом зову я, быстро шагая за Элиасом. Но золотое существо не появляется.

Мы петляем среди деревьев – это последний отряд из тысячи солдат, которых Элиас уже распределил по местам. Мы движемся на восток, в гору, и останавливаемся на отвесном обрыве высотой не менее шестидесяти футов[7]. Внизу темнеет река. Справа и слева от нас замерли сотни Кочевников и Книжников с луками наготове.

Только небесам известно, каким образом Князю Тьмы удалось расчистить дорогу для армии Керис. Возможно, сам Лес подчиняется ему, как и Элиасу. Возможно, он заставил джиннов выжечь просеку. Но, как бы то ни было, вражеские воины-Меченосцы приближаются к отмели. Это единственное место, где можно пересечь реку вброд.

И еще оно достаточно близко к утесам в пределах досягаемости наших луков.

– Не стреляй, – шепчет Афия. Она стоит слева от меня. – Их можно достать только из большого лука.

Я достигла определенных успехов в стрельбе, но прислушиваюсь к ее совету. В любом случае, моя цель – это Князь Тьмы. Я должна выследить его, пока он не выследил нас.

Несмотря на ясное утро, лес, из которого выходят вражеские воины, окутан мглой. Прямо у нас на глазах этот туман становится плотнее.

– Какого черта, что там происходит? – Афия указывает на огромное облако, ползущее вдоль берега реки с юга. Я чувствую отвратительный запах серы. К тому же, облако движется против ветра, который дует с севера и благоприятствует нашим лучникам.

– Это Князь Тьмы, – говорит Элиас. – Ему известно, что мы здесь. Гонец!

К Элиасу подбегает молодой Книжник.

– Зови ифритов ветра, – приказывает Элиас. – Передай, что они должны рассеять облако тумана.

Юноша исчезает, а тем временем туман окутывает реку под обрывом. Слышен плеск воды, но пытаться разглядеть что-либо бесполезно: это все равно, что всматриваться в ведро с молоком.

– Они переходят реку, – шипит Афия. – Надо что-то делать.

– Рано, – возражает Элиас. – Подождем ифритов.

Зловонный туман приближается к обрыву, на котором мы прячемся. Теперь мы слышим крики, приказы. Армия Керис пересекает реку. Очутившись на нашем берегу, они смогут пройти по открытому участку между подножием утеса и Городом Джиннов. А потом поднимутся на холм, в рощу джиннов, и атакуют наши войска.

Драгоценное время уходит, и я понимаю, что не могу больше терпеть.

– Элиас…

– Еще рано. – Взгляд его светлых глаз прикован к белому облаку. Солдаты беспокойно переминаются с ноги на ногу. Он оборачивается и отдает приказ: – Тихо!

А потом у нас над головой раздается какой-то свист. Ифриты ветра с душераздирающими воплями влетают в туман, пронзают его, как стрелы, вращаются, рвут его в клочья, сдувают, точно дети забавляются с опавшей листвой.

Элиас поднимает руку – это сигнал лучникам, выстроившимся вдоль обрыва, вложить стрелы в луки и прицелиться. Туман редеет, и можно разглядеть вражеских воинов.

Элиас резко опускает руку, и раздается гудение тысячи стрел, одновременно выпущенных из луков. Кто-то из людей Керис выкрикивает предупреждение, но солдаты, бредущие по пояс в воде, не успевают вовремя поднять щиты. Десятки убитых и раненых с плеском падают в реку. Еще один взмах рукой – в воздух поднимается еще одна туча стрел. Снова падают убитые Меченосцы.

Мы могли бы остановить их прямо сейчас. Возможно, тысячи длинных луков в руках умелых стрелков-Кочевников достаточно для того, чтобы обескровить армию Керис, вынудить ее уползти в Навиум, зализывать раны. Заставить Князя Тьмы дважды подумать, прежде чем предпринимать какие-то действия против нас.

Но внезапно я замечаю блеск кинжала с блестящей рукоятью, как будто только что вышедшего из рук кузнеца. Кинжал падает с неба и вонзается в грудь воина, стоящего рядом со мной. В грудь Афии.

Она с глухим стоном пятится, пошатывается, изумленно смотрит на кинжал, торчащий в груди, потом падает мне на руки. «Нет, о небо, нет, только не это».

– Афия! – Джибран с криком подбегает к нам, подхватывая ее. – Залдара, нет!

– Отнеси ее в лазарет, – приказываю я. – Быстрее. Кинжал не попал в сердце. Быстрее, Джибран!

Облака, которые неожиданно заволокли небо, приобретают огненно-рыжий цвет, потом становятся алыми, и с неба на нас летят джинны. Среди них я вижу Амбер с пылающей глефой. Она бухается на землю в тридцати футах от нас, деревья валятся во все стороны, как трава, Афию и Джибрана отбрасывает в сторону. Один взмах огненного копья – и сразу две дюжины воинов охвачены пламенем. Умирающие со страшными криками катаются по земле.

– Отступаем! – кричит Элиас.

Мы этого ждали. Это должно было случиться. Но все равно я не готова видеть, как джинны мгновенно расправляются с людьми. Как они за считаные минуты уничтожают наших солдат. Двадцать человек убито. Сорок. Сто.

– Беги, Лайя!

– А как же Афия… Джибран…

– Беги!

Элиас с сердитым криком оттаскивает меня прочь. Его гнев порожден страхом за меня, ведь я застыла как вкопанная, хотя смерть приближается с каждой секундой.

Амбер совсем рядом, в паре шагов от меня, она могла бы убить меня одним ударом своего грозного оружия, но она лишь рычит и отворачивается. Элиас хватает меня за руку и идет по ветру обратно в рощу джиннов. Обернувшись, я вижу, как солдаты, которых мы бросили, отступают под натиском огненных монстров.

В нашем лагере царит суматоха, и Элиас немедленно принимается отдавать приказы. Катапульты заряжены, над ними парят морские ифриты, чтобы защищать орудия от огня джиннов. Боевые машины нацелены не на приближающуюся вражескую армию, а на Шер Джиннаат. Мы собираемся обстреливать город не огнем, не камнями, а крупными блоками спрессованной соли, чтобы помешать джиннам из города прийти на помощь собратьям. В противном случае мы проиграем битву еще до ее начала.

– Сколько убитых? – окликает Сорокопут Элиаса.

– У нас почти двести человек, – отвечает он. – У них – возможно, тысяча или около того.

– Мы отправили к ним посланника, как ты попросил, – сообщает Сорокопут. – Керис прислала нам обратно его голову. Тело было привязано к седлу его коня.

– Ловец Душ! – рядом с нами материализуется Роуэн Голдгэйл. – Меченосцы уже здесь. Князь Тьмы…

Элиас ловит за руку Кровавого Сорокопута, которая уже вытаскивает меч из ножен.

– Будь осторожна, Кровавый Сорокопут. Керис что-то задумала. Как всегда.

Сорокопут мрачно улыбается.

– А кто сказал, что мне нечем ей ответить?

Он ухмыляется ей в ответ своей прежней улыбкой, улыбкой Элиаса, и она уходит. Небо озаряет пламя джиннов, они обрушивают на нашу армию огненный дождь, пытаются уничтожить нас прежде, чем мы нанесем ответный удар.

Элиас поворачивается ко мне, но я отталкиваю его.

– Иди, – говорю я. – Сдержи их.

– Лайя…

Но я поворачиваюсь к нему спиной. Прощаться – означает потерять надежду и сдаться. Я увижу его снова. Обязательно.

Лагерь горит, люди бестолково мечутся вокруг меня, но страха больше нет. Амбер могла бы убить меня, но не сделала этого. Князь Тьмы хочет сам расправиться со мной.

Знакомое спокойствие наполняет меня. С тем же спокойствием я отправилась спасать Элиаса от казни и потом ворвалась в тюрьму Кауф. Я была спокойна, когда принимала роды у Ливии во время осады Антиума. Это спокойствие родилось из знания: теперь я готова.

Я ныряю в рощу джиннов – мне нужно добраться до небольшого плато, с которого открывается вид на Шер Джиннаат. Этот утес невозможно не заметить. Его обязательно увидит джинн, наблюдающий за битвой с неба.

Когда я оказываюсь на его плоской вершине, передо мной появляется золотое свечение Рехмат.

– Я здесь, Лайя.

– Благодарение небу, – отвечаю я.

Она останавливается в шаге от меня, сложив перед собой руки, как на официальном приеме. Наклоняет голову набок – это безмолвный вопрос.

Я киваю, и она «вливается» в мое сознание, заполняя его полностью, и у меня перехватывает дыхание. Я – это она, а она – это я. Я знаю, что это необходимо, и что она не старается подчинить меня себе. И все же мне некомфортно. Ненавижу, когда кто-то заглядывает мне в голову.

Мы приближаемся к краю плато и смотрим вниз. Армия Керис достигла подножия холма, на котором расположена роща джиннов, и солдаты лезут вверх. Наши воины с копьями задерживают их, но сопротивление длится недолго.

Амбер описывает круг над полем боя, и шквал огня превращает пики в пепел. Воины Керис прорывают нашу оборону, сминают людей Элиаса.

Снова слезы текут у меня по лицу. Столько людей погибло. Я плачу не только по Кочевникам и Книжникам, но и по убитым Меченосцам, потому что для Князя Тьмы разницы нет. Он манипулировал нами, заставил возненавидеть друг друга. Увидеть друг друга его глазами – не людьми, а мерзкими насекомыми, которые не достойны жизни.

Но где же он сам? Джинны побеждают, но их короля нигде не видно.

Довольно, говорю я себе. Каждая секунда – это десятки новых смертей, а ему нужно именно это.

Я чувствую вес косы на спине. Она кажется мне необычно тяжелой. Я снимаю ее, извлекаю из футляра. Тусклый солнечный луч отражается от черной поверхности, отполированной, как алмаз, а потом солнце скрывается за облаками. Дождь усиливается, и, подняв голову, я вижу, что приближается настоящая грозовая туча. Если бы только гроза разразилась над полем боя – джинны ненавидят воду. Но небо не слышит мои молитвы.

– Тогда иди ко мне, тварь, – бросаю я в надежде, что ветер донесет до него мои слова. – Иди, убей меня, если сможешь.

– Как тебе будет угодно, Лайя из Серры.

О, этот низкий голос, похожий на звериный рык. Голос из моих кошмаров. Голос монстра, который отнял у меня все.

Обернувшись, я вижу прямо перед собой Князя Тьмы.

59: Ловец Душ

Наши воины, Меченосцы, не хотят воевать со своими соотечественниками. Я вижу это в их взглядах, я ощущаю это в том, как они смыкают щиты в ожидании людей Керис, которые упорно карабкаются вверх по склону.

Если все пойдет так, как планирую я, это противостояние не продлится долго. Я должен добраться до Амбер. Амбер – правая рука Князя Тьмы, она командует армией в его отсутствие. Если я сумею заставить ее прислушаться ко мне, это безумие могло бы закончиться.

Воздух сгущается, и еще он меняется. Точно из недр земли пробивается могучая рука, и она стремится разорвать земной покров. Смерч уже совсем рядом.

Амбер стрелой проносится над нашим лагерем, со смехом испепеляя врытые в землю колья – с их помощью мы надеялись сдержать солдат Керис. В ответ раздаются крики – сначала это крики гнева, но потом люди кричат уже от страха. Фааз вызвал небольшое землетрясение, чтобы дезориентировать наших воинов.

– Роуэн! – зову я.

Песчаный ифрит и его подданные атакуют джиннов. Моя армия не сдает позиций.

Пехотинцы защищены доспехами и щитами, вооружены длинными пиками. Их прикрывают тысячи лучников-Книжников, расположившиеся на гребне холма. Над полем сражения разносятся вопли раненых. Я не в силах смотреть на гибель людей – бессмысленную и страшную, и этим смертям не видно конца.

Скрипят боевые машины, и Кровавый Сорокопут обрушивает на врага свои необычные снаряды – гигантские блоки соли. Один такой «снаряд» задевает джинна: раненый вскрикивает и падает на землю. Наши солдаты ликуют, но Амбер тут же мстит за поверженного сородича. Не обращая внимания на стрелы, покрытые солью, она летит к катапульте и перерубает канаты.

Когда я иду по ветру к передовой, во мне просыпается давно забытое предвкушение. Волк, жаждущий битвы и крови, издает ликующий вой. Радостно поют мечи, когда я извлекаю их из ножен. Я шагаю по полю боя, как призрак, как джинн – стена людей, вооруженных до зубов, не является для меня препятствием. Я мог бы при желании перебить десятки, сотни воинов противника.

Но я не хочу убивать людей. Кроме того, истребление вражеской пехоты не поможет мне достичь цели. Я должен найти Амбер.

Наконец я замечаю ее на западном склоне холма. Она нацелилась на нашу фалангу – расшвыривает в стороны щиты, выдергивает стрелы, торчащие из ее тела. Внезапно из толпы сражающихся появляется Спиро Телуман. Незаметно подобравшись вплотную к Амбер, он взмахивает мечом, целясь ей в горло.

Увы, лезвие только скользит по ее пылающему телу, а джинн небрежным движением глефы выбивает клинок из руки Спиро, собираясь нанести ему смертельный удар. Но я успеваю подставить мечи.

– Узурпатор, – шипит Амбер. – Нечего тебе здесь делать. Ты не должен сражаться на их стороне.

– А ты не должна убивать ни в чем не повинных людей. – Я кружу вокруг, пытаясь увести ее в лес, где солдат меньше. С молниеносной скоростью я переношусь с места на место, но женщина-джинн ухитряется задеть меня. Если бы не броня Спиро, удар глефы сломал бы мне руку. Амбер с рычанием делает новый выпад, но я успешно парирую его и зажимаю ее клинок между своими мечами.

– Люди – это паразиты. – Она пытается выдернуть оружие, но я крепко удерживаю глефу. – Вас нужно уничтожить, всех до единого.

– Но уничтожат не только нас. Если Князь Тьмы впустит в этот мир Море Страдания, погибнут все! Включая тебя! Мир падет…

– И пусть падет! – визжит она. – Тогда мы обретем покой…

– Покой смерти, – перебиваю я джинна. Почему она никак не хочет понять? – Неужели ты ничего не чувствуешь? Как трудно стало дышать? Катастрофа уже близко. Неужели Князь Тьмы не говорил тебе о том, чем он был занят? Не делился с тобой своим планом?

– Мехерья не обязан отчитываться перед нами. Он наш король. Он нас освободил. Скоро он избавит нас от тебя и твоих сородичей, и мы сможем мирно жить в Шер Джиннаат…

– Он пробудил Море Страдания! – Я кричу, потому что голос разума на нее не действует. – Он собрал боль, весь ужас и одиночество, которое мы забираем у мертвых, и хочет использовать эту боль как оружие. Неужели ты думаешь, что Море Страдания, хлынув в наш мир, пощадит тебя только потому, что ты джинн?

– Ты ничего не знаешь о наших страданиях!

Я выдергиваю глефу из рук Амбер и отбрасываю оружие в сторону.

– Я не собираюсь тебя убивать, – говорю я. – Это сделает ваш Мехерья. Взгляни мне в глаза – я не лгу! Если ты позволишь своему королю и дальше губить души, он пробудит монстра, который уничтожит нас всех.

Я отступаю назад и опускаю клинки, несмотря на то, что рядом идет сражение.

– Пожалуйста, – прошу я. – Останови его. Кто-то должен ему помешать. Возможно, он сам не понимает, что делает, и какую силу хочет выпустить на волю.

– Я не пойду против Возлюбленного. – Амбер качает головой, ее пламя мигает. – Он видит то, что ускользает от тебя, Ловец Душ. Мы сломлены. Мы никогда не сможем стать прежними.

– Вы нужны здесь! – в отчаянии восклицаю я. – Ваше существование важно для равновесия…

– Для равновесия! – снова свирепеет Амбер. – А кому выгодно это равновесие, Ловец Душ? Скажи мне, а? Мауту, который смотрел, как умирают наши дети, но ждет от нас повиновения? Людям, которые обманывают и калечат, а потом просят взять эту боль себе? Мы поддерживали равновесие тысячу лет, и что мы получили взамен? Если это так важно для тебя, скажи Мауту, пусть найдет тебе помощников.

Амбер мчится прочь, и в тот же миг кольцо сражающихся смыкается вокруг меня. Я прорубаю себе дорогу сквозь толпу легионеров. Рядом Дарин, Спиро и Кочевники племени Саиф бьются со взводом солдат Керис.

Я хочу прорваться к ним на помощь, но в этот момент выхватываю взглядом развевающиеся светлые волосы, серебряную маску и бледно-серые глаза, в которых пылает дьявольская злоба.

Моя мать двумя безупречными выпадами пронзает насквозь Кочевницу и солдата вспомогательной службы, вторым мечом сносит голову какому-то Книжнику. Она двигается необыкновенно быстро – можно подумать, что она обладает способностью ходить по ветру. Она сражается как сверхсущество, но жестокость, которая ей движет, порождение человеческой души. Я сотни раз наблюдал за ней в бою, но никогда не видел ее такой.

Я уверен, что мать меня не заметила.

Но вдруг она застывает. Рядом с нами лязгают мечи, мужчины и женщины сражаются и умирают, но мы оказываемся внутри «пузыря», где царит абсолютная тишина. Воспоминания о ней, все сразу затапливают мое сознание: резкие слова, наказания кнутом, и то, как она наблюдала за мной – всегда наблюдала, даже когда я не подозревал об этом.

– Держись подальше от Князя Тьмы, Ильяас, – предупреждает она, и я переношусь в пустыню, лежащую далеко на западе, и на много лет назад.

«Ступай к каравану, Ильяас. В пустыне ночью бродит немало темных тварей».

Я не успеваю ничего понять: что это было, о чем она хотела меня предостеречь, как ее мечи обрушиваются на нового противника. Этот воин гораздо выше ее и на несколько десятков лет старше. Ее отец. Мой дед.

– Иди, мальчик, – кидает мне дед. – Она много лет ждала возможности скрестить со мной клинки. Я ее не разочарую. Не в этот раз.

Дед проворно уклоняется от первой атаки Керис, хотя она двигается вдвое быстрее его, и как будто предугадывает каждый ее выпад. Губы Квина плотно сжаты, на лице написана решимость, тело напряжено, но я не вижу в его взгляде привычной уверенности в себе. У него потерянный вид, вид человека, который мечтал совсем о другом. Надеюсь, недюжинная сила и сотни сражений, из которых он вышел победителем, помогут ему выжить в этом поединке.

А может, и нет.

Громкий крик заставляет меня обернуться, и я успеваю увернуться от удара копьем прямо в сердце. Шан сбивает нападающего с ног, а потом его заслоняют. Я пытаюсь пробиться к брату, но это невозможно, даже если идти по ветру – нас разделяет плотная масса тел.

– Ловец Душ!

Дарин задыхается, его доспехи и лицо залиты кровью. За ним следует Спиро.

– Где Лайя?

– Не знаю, – отвечаю я. – Она пошла к плато…

Дарин поднимает голову и смотрит на небольшую плоскую скалу, но снизу ничего не видно.

– Я знаю, она запретила там появляться! – взволнованно восклицает он. – Я обещал, что не буду вмешиваться. Но у меня плохое предчувствие… Что-то должно произойти. А у меня кроме нее никого не осталось. Я не могу бросить ее там одну.

Лайя боялась, что он поступит именно так, как делают старшие братья, и ради нее бросится навстречу опасности. Я кладу руку ему на плечо – чувствую его гнев и решимость.

– Если пойдешь за ней, ты ее только отвлечешь. Ей не нужно, чтобы ты приходил туда. Она не хочет этого. Пожалуйста, Дарин…

Мои слова заглушает глухой звук удара – это Фааз обрушивает гигантский валун на дальний фланг нашей армии. Воины Керис разражаются торжествующими воплями. Камень проделывает в земле глубокую борозду, давит дюжины наших солдат.

Со стороны Меченосцев и Книжников звучит горестный стон, но потом разъяренные воины с вновь обретенной силой атакуют солдат Керис и теснят их к краю обрыва. Боевой инстинкт взывает ко мне, заставляя сражаться и убивать. «Война – твое прошлое. Война – твое настоящее. Война – твое будущее». Так сказал мне джинн Талис. И это правда. Отдаваясь своей ярости, я забываю обо всем: мои мечи врубаются в тела врагов.

– Дарин! – кричу я, но он не отвечает.

Спиро Телуман тщетно оглядывается в поисках своего ученика, но Дарин исчез. Издалека доносится жесткий, повелительный голос Кровавого Сорокопута, Керис издает жуткий триумфальный крик. Земля дрожит и стонет, а потом прямо на склоне холма разверзается пропасть. Это дело рук джиннов. Дюжины моих воинов проваливаются в дыру. Фааз сбрасывает на катапульту камень, и она превращается в груду обломков. Еще две боевые машины загораются.

Удушливый воздух, наполненный кровью и порохом, звуками сражения, еще больше сгущается, как перед бурей.

Маут говорит очень тихо, но его голос гудит у меня в голове, подобно колоколу.

«Прости меня, Избранник Смерти, – говорит он. – У меня не хватило сил. Я не сумел справиться с ним».

Черт побери. В мозгу мелькает видение, отправленное мне Маутом: чудовище разевает гигантскую голодную пасть, прогрызает барьер Маута и врывается в наш мир.

– Маут, – шепчу я. – Нет.

60: Кровавый Сорокопут

Заметив Элиаса, который несется в сторону леса, где исчезла Лайя, я понимаю, что наши дела плохи.

Я не могу прийти к нему на помощь. Я не могу даже окликнуть его. Воины Керис перебили половину наших лучников, Амбер своей проклятой глефой жжет катапульты. Все наши попытки остановить джиннов оказались тщетными – духи сильнее нас. Ловец Душ сказал, что у этих тварей есть слабости. Что они лишатся сил после первой атаки.

Но если у джиннов есть слабости, я их не вижу. Я вижу только, как испепеляют нашу армию, что Лайя пропала, и неизвестно даже, жива она или нет. Ифриты сражаются отважно – и проигрывают, потому что им не под силу справиться с джиннами. Они всего лишь искорки, в то время как их враги – пылающие солнца.

Воины Коменданта шарахаются в стороны, и я вижу кучку рэйфов. Наши люди не проявляют страха. Книжники стоят плечом к плечу с Меченосцами и Кочевниками. Рэйфы налетают на нас, адский холод сковывает тела, люди падают на колени. С криком я отсекаю треклятым тварям головы, как кукурузные початки.

– Император Инвиктус! – скандируют мои солдаты. – Император Инвиктус!

Но этого недостаточно. Рэйфов слишком много, слишком много джиннов, армия Керис слишком сильна.

Мной овладевает паника. Тот же смертельный ужас, который охватил меня в Антиуме. Предчувствие неизбежного поражения, осознание того, что я не в силах его предотвратить.

«Ты – все, что сдержит тьму». Нет! Сегодня не будет поражения. Сегодня я отомщу за Антиум. За Ливию.

– Сорокопут! – Харпер, тяжело дыша, бежит ко мне. Он весь в крови, невозможно даже сосчитать его раны. Я испытываю всепоглощающее желание исцелить его, и песня уже готова сорваться с моих уст. Но вместо этого я задаю вопрос.

– Где она, Харпер? Это не кончится, пока она жива.

– Ее штандарт вон там…

Теперь я вижу: далеко за катапультами, на краю обрыва, флаг Керис развевается на ветру, который принесли джинны. Седовласый высокий мужчина свирепо размахивает мечом, сражаясь с собственной дочерью.

– Она дерется с Квином, – говорю я. Возможно, это мой последний шанс. Я поворачиваюсь к Харперу и смотрю ему в глаза. – Не вмешивайся, – приказываю я. – Она обязательно этим воспользуется. Ты понял? Не подходи.

Не слушая его возражений, я устремляюсь туда, где происходит поединок. Когда я приближаюсь к штандарту Керис, я больше не вижу Квина. Неужели она его убила? Черт возьми, убила собственного отца…

Враги, рискнувшие преградить мне дорогу, падают под ударами моего меча. Я кричу, я рычу, я расшвыриваю в стороны мужчин, которые вдвое тяжелее меня и шире в плечах. Ярость придает мне сил. И вот, наконец, штандарт Керис с зубастой короной полощется почти у меня над головой, и я вижу ее.

Дьяволица. Маленькая смертоносная тварь. Убийца. Она выпускает кишки одному из моих легионеров и с презрительной ухмылкой смотрит на меня.

Мои люди теснят ее охрану, и вокруг нас появляется свободное место. Теперь Блэклифская сука и Кровавый Сорокопут могут, наконец, сойтись в бою.

«Будь осторожна, Кровавый Сорокопут. У Керис наверняка есть туз в рукаве. Так было всегда».

«А кто сказал, что мне нечем ей ответить?»

Я выбрасываю из памяти это разговор, иначе я вспомню и о словах Каринны, и о том, что она показала мне в чаще Леса, в сердце Земель Ожидания. Князь Тьмы и его прихвостни увидят эти картины у меня в голове. Это мое уязвимое место, а сегодня я не могу позволить себе слабость. Сегодня я должна быть в тысячу раз хитрее, проворнее и искуснее в бою, чем когда-либо прежде.

Керис начинает поединок с яростью, которую, наверное, приберегала специально для меня. «Я отплачу тебе за все побеги, за все вызывающие взгляды и поступки». Она молчит, но это неважно: за нее говорит ее тело и взмахи ее меча – неистовые и беспощадные. «Я покараю тебя за все».

Она атакует так свирепо, что я вынуждена перейти к обороне. Передо мной необычный противник, я ввязалась в неравный бой. Эта женщина научила меня всему, что я знаю о войне, о выживании, о битве. Эта женщина оттачивала наши умения, делая из нас боевые машины, но еще ни один ученик не смог превзойти своего учителя.

Но пусть она даже знает, на что я способна в бою, мое сердце для нее закрыто. На глазах Керис не убивали ее близких, перерезав горло ее родителям и сестре. Ее умирающая младшая сестра, последний родной человек на земле, не обращала любящий взгляд на своего ребенка, прощаясь с ним, на глазах у Керис. И взмах клинка не положил конец всем ее надеждам.

Керис движет ненависть к людям. Но моя ненависть к ней сильнее, потому что она порождена невыносимым горем. И я позволяю своим чувствам вырваться на волю.

Комендант сражается парой мечей. Она ниже меня, поэтому вынуждена решиться на ближний бой. Я, со своей стороны, держу ее на расстоянии, уклоняюсь от ее выпадов, отвечаю ударом на удар, и вскоре мне удается задеть ее плечо, потом шею.

И все же Керис движется слишком проворно для того, чтобы я смогла перерезать ей горло или рассечь бедренную артерию.

Жгучая боль – и вот уже горячая жидкость течет у меня по щеке, по шее. Я резко дергаю головой и в последний миг успеваю отстраниться от острия ее меча. Он сверкнул совсем рядом, в нескольких дюймах от моего горла. Одновременно она делает рубящий выпад, целясь в мой левый бок. Удар такой силы не может смягчить даже броня Спиро. Если бы на мне были обычные доспехи, я бы уже была мертва.

Вокруг нас продолжается сражение. Мелькает Харпер, который вонзает клинок в горло какому-то Меченосцу. При этом ему едва удается избежать удара булавой по ногам. Мои солдаты, несмотря на численное превосходство противника, не отступают и даже гонят воинов Империи вниз, к реке. При виде этого зрелища я обретаю второе дыхание.

Я продолжаю драться, не обращая внимания на кровоточащую рану в боку. Делаю ложный выпад правым клинком, потом отскакиваю в сторону, чтобы оказаться за спиной у Керис. Теперь я могу достать левым мечом ее подколенные сухожилия. И я наношу удар.

Я ожидала почувствовать, как лезвие моего меча разрезает плоть Керис, но вместо этого я ощущаю страшное жжение в левом запястье. Она меня перехитрила. Оставила тыл незащищенным, чтобы я попыталась обойти ее и сама подставила ей левый бок. «Сорокопут, ты дура». Бесполезный меч вываливается из моих пальцев, а клинок Керис рвет броню и впивается в мое бедро. Я из последних сил делаю несколько шагов назад, чтобы она не разрубила меня пополам. У меня двоится в глазах. «Соберись, Сорокопут! Держись!»

Я поднимаю второй меч, вовремя отражая выпад Керис, которая собралась снести мне голову. Наши клинки сталкиваются с такой силой, что я роняю оружие, но она поскальзывается в грязи, и я отскакиваю назад.

На этом мое везение заканчивается. Я безоружна, мечи валяются на земле. Слишком далеко – мне не дотянуться.

– Сорокопут!

Харпер, который все это время не спускал с меня глаз, приканчивает своего противника и швыряет мне кинжал.

«Нет. Нет. Не подходи. Не подходи, глупец!» Кинжал ловит Керис, но Харпер уже бросает второй.

Поймав оружие, я замечаю, что его нагрудная пластина съехала набок во время боя.

– Харпер! – отчаянно кричу я.

Поздно. Керис делает небрежное движение, и кинжал описывает в воздухе сверкающую дугу. Крылатая смерть.

Серебристый клинок вонзается в грудь моего возлюбленного.

«Поверхностная рана, – говорю я себе. Я ползу к нему по грязи. – Я его вылечу. Я спою ему песню, и он вернется». Но потом я замечаю блеск стали. Второй кинжал был направлен прямо в сердце. Харпер падает.

– Нет!

Я стою на коленях у неподвижного тела. Зеленые глаза стекленеют – жизнь покидает его вместе с кровью, которая сочится из его груди.

– Харпер, нет… – умоляю я. – Нет… пожалуйста…

– Элен…

Он называет меня по имени, но я не слышу его. Вокруг звенят мечи, мое сердце колотится еще громче. «Нет… нет». Мне не нужна победа, если она достанется такой ценой.

– Эм…эмифал… Фир… даант… – шепчет он, и его рука, которая только что сжимала мою ладонь, падает на землю.

Я верну его, я найду его песню. Обязательно. Но что-то вонзается мне под ребра, и я не могу сдержать крика. Я выплескиваю всю боль, что столько лет копилась во мне, все мои поражения, все мои печали. И нет ему конца.

Керис не сводит взгляда с моего лица. В руке у нее зажат кинжал. Она наслаждается моим страданием, черпает в нем силу. Она идет ко мне.

Я пытаюсь подняться. Но не могу. «Верность. Верность до конца».

Итак, вот он, конец. А я не готова к смерти.

61: Лайя

«Осторожно, Лайя, – раздается у меня в голове резкий голос Рехмат. – Здесь что-то не так».

Я молчу, слыша тяжелые шаги Князя Тьмы. Я не позволю страху руководить моими действиями. Я одержу победу. Я уничтожу джинна.

– Ты чувствуешь это, любимая? – произносит Князь Тьмы, и я не знаю, к кому он обращается: ко мне или к Рехмат. Когда он подступает все ближе, Рехмат заставляет меня попятиться, хотя я не желаю отступать. Я неловко спотыкаюсь.

«Останься со мной, – мысленно прошу я. – Я знаю, как тебе трудно. Я знаю, что ты его любила. Но мы сможем победить, только если будем действовать заодно».

– Мы тебя остановим. – Мы с Рехмат говорим это вместе. Мой голос дрожит, и я стараюсь овладеть собой. – Море Страдания не проникнет в мир живых. Я этого не допущу.

– Правда? – Подойдя ко мне почти вплотную, Князь Тьмы поднимает руки к моему лицу.

«Останься со мной», – повторяю я, обращаясь к Рехмат. На сей раз мы не отступаем, хотя Рехмат вздрагивает при его прикосновении.

– Еще не поздно все исправить, – говорим мы. – Ты – Мехерья. Ты создан для любви. – Я делаю жест в сторону поля боя. – А не для этого. Эта жизнь не для тебя.

– Все, что я делаю, я делаю ради любви, – говорит он, и взгляд пылающих глаз встречается с моим. Мое сердце – или сердце Рехмат – сбивается с ритма. – Ради любви к тому, что у нас отняли. К тому, что у нас осталось.

Он так близко. Если бы у меня в руках была коса, я бы могла его убить. Я очень медленно завожу руку за спину. Но Рехмат запрещает мне это, и конечности не слушаются меня.

«Мы должны его убить, – напоминаю я. – Ты обещала, что не будешь мне мешать. Ты поклялась мне».

«Я чувствую какой-то подвох», – шепчет она.

– Ты выбрал разрушительный путь. – Теперь говорит только Рехмат, хотя я пытаюсь заставить ее замолчать. – Позволив жажде мести завладеть собой, ты привел наш народ к новой войне. Ты осквернил память о нашей любви. О наших… детях… – На этом слове она запинается, потому что магия крови не позволяет ей говорить о жизни с ним. – Ты должен вспомнить о сострадании, – уговаривает она. – Раскаяться, искупить свою вину. Вспомнить о том, что ждал от тебя Маут, и посвятить этому жизнь. Восстановить равновесие.

«Что ты творишь?! – свирепо рычу я. Это вовсе не входило в мой план. – Грехи, совершенные им, невозможно искупить».

Рехмат возражает: «Укроти свой гнев, Лайя. Не все так просто, как кажется. Он что-то задумал, и я пытаюсь заставить его признаться».

И если она дрогнула сначала, сейчас ее голос звучит жестко и настороженно – как всегда. И почему-то она заставляет меня стоять неподвижно, не позволяет дотянуться до оружия. Скрежеща зубами, я пытаюсь побороть ее запрет. И Князь Тьмы хватает меня за запястье.

– Неужели ты убьешь меня, моя возлюбленная? – говорит он. – Убьешь своего Мехерью?

«Лайя, ты должна бежать, – лихорадочно шепчет Рехмат. – Я не знаю, что он замыслил, но ты должна бежать, немедленно».

Я пытаюсь сделать шаг назад, выхватить косу. Но не могу. Мое тело словно приросло к земле.

«Отпусти меня, Рехмат».

«Это не я! – кричит она. – Сопротивляйся ему, Лайя! Вырывайся!»

Но Князь Тьмы держит меня крепко, и, несмотря на все свои отчаянные усилия, я не в состоянии даже моргнуть. Рехмат повторяет приказ вырваться и бежать, и сквозь ее панические вопли до меня доносится голос, который так часто придавал мне сил…

– Лайя! Я здесь…

Дарин.

Он выбегает из-за деревьев, и мне становится страшно. Он бежит к Князю Тьмы. Их разделяют несколько ярдов… всего два-три фута… Он заносит высоко над головой меч, на котором поблескивают кристаллики соли, в надежде отвлечь Князя Тьмы, разрушить чары, дать мне возможность вырваться из-под его власти.

– Дарин! – кричу я во всю силу своих легких. – Стой!

Князь Тьмы даже не поворачивает головы. Он просто отпускает меня, не глядя, протягивает руку назад и ломает Дарину шею.

Этот хруст.

Много месяцев он преследовал меня в ночных кошмарах. Так умер мой отец. Так умерла Лиз. Так умерли надежды моей матери.

Тело Дарина падает на землю. Его синие глаза широко раскрыты, но их блеск потух.

Он…

Мой брат, он…

Ему никогда больше не выковать нового меча, он не нарисует целый мир всего несколькими штрихами угольной палочки.

Нет.

Он больше никогда не будет хохотать до слез, не будет разыскивать для меня редкие книги, не будет бросать ревнивые взгляды на Элиаса, не скажет мне, что я сильная.

Нет.

Я не возьму на руки его детей. Он не обнимет моих. Он никогда больше не будет давать мне советов, не будет уплетать за обе щеки лунное печенье, не расскажет мне историю об отце, матери или Лиз.

Потому что он мертв.

Мой брат мертв.

«Лайя! – кричит мне Рехмат. – Не убивай Князя Тьмы. Ему нужно именно это. Именно этого он хочет. Это последнее…»

Ее голос тонет в звуке этого адского хруста. Глядя на бездыханное тело Дарина, я вижу отца и мать. Я вижу сестру, Нэн, Поупа, Иззи. Вижу всех убитых Книжников, несчастных детей войны, у которых отняли все. Родной дом. Имена. Семьи. Свободу. Силу. Гордость. Надежду.

«Лайя, – шепчет Рехмат. – Послушай моего совета. Прошу тебя. Не делай этого».

Я уже достаточно слушала. С меня хватит.

62: Князь Тьмы

Лицо Лайи наполняется ужасом. О, я знаю, что она ощущает сейчас. Она дрожит всем телом, погружаясь в страдание. Из ее горла вырывается странный звук, рык львицы и плач по покойнику, и она вышвыривает Рехмат из своего сознания. Светящиеся очертания моей королевы оказываются на земле у моих ног.

Пальцы Лайи сжимают рукоять косы. Рехмат ползет к ней. Возможно, благодаря своему провидческому дару она увидела, что должно произойти, а может быть, она просто так хорошо меня знает. Но это и неважно.

«Пожалуйста, Лайя, – умоляет она девчонку. – Ему нужно именно это».

Лайя точно не слышит ее, как и я. Рехмат не существует. Как и битвы, которая кипит внизу. Сейчас во всем мире остались только я и девушка, которую я любил. Девушка, которая помогла мне спасти мой народ, пусть и не зная этого. Девушка, которую я предал и отверг.

В то мгновение, когда она поднимает косу и делает шаг ко мне, я чувствую лишь жалость. Мне хочется обнять ее. Пообещать, что скоро наша боль уйдет. Что страдание поглотит и уничтожит мир, что не выживет никто, даже джинны.

«Все будет хорошо, потому что останется только небытие», – хочется мне сказать.

Потому что я действительно ее любил, эту храбрую девушку с золотыми глазами и непослушными волосами, напуганную и в то же время дерзкую, неуверенную и вместе с тем решительную. Я любил ту, кем она была прежде, и ту, кем она стала.

Раздается свист, и лезвие рассекает мое горло. Один удар. Второй. Третий.

Лайя неистовствует. Она забыла об уроках Кровавого Сорокопута и рубит косой, как мясник. Она убивает не меня. Она убивает свои страдания. Все то, что сотворили с ней, с ее семьей, с ее народом.

Но, как сказала Керис, есть вещи, которые нельзя убить.

Боль пронзает мое тело, лед гасит пламя, пылающее у меня в сердце. У меня подкашиваются ноги, я падаю на колени, смотрю на Лайю снизу вверх, и по лицу у меня катятся слезы благодарности.

Опомнившись, Лайя роняет косу. Она рыдает, и тело ее содрогается. У нее удивительная душа, в ней столько добра. Но Лайя пока не понимает. Еще не время.

Хотя для этого требуется неимоверное усилие, я меняю облик на человеческий, превращаюсь в знакомого ей юношу с рыжими волосами и карими глазами. Кровь струится из моих ран, и мой силуэт начинает расплываться. Возможно, это зрелище принесет ей какое-то утешение, думаю я.

– Лайя. Лайя, моя прекрасная возлюбленная.

Я знаю, она не поверит, что я любил ее, но не было в моей жизни слов правдивее этих.

Да, Рехмат жила в ее крови, в ее душе. Но не Рехмат, а Лайя из Серры шла рядом со мной во время последнего этапа этого пути длиной в тысячу лет. Лайя из Серры бросила мне вызов и, поклявшись уничтожить меня, обрекла на гибель свой народ и свой мир.

Теперь Море придет за мной. Оно сокрушит стену, разделяющую наши миры. Оно поглотит меня, и боль уйдет. Многие месяцы я охотился за людьми, убивал, собирая их страдания, но только недавно понял: отчаяние смертных никогда не сравнится с моим. И единственный способ вызвать смертоносную бурю, пробить брешь между миром людей и вселенной Маута – это наполнить Море Страдания моей тысячелетней болью.

– Не плачь, любимая, – шепчу я. – Этот мир был для меня тюрьмой. Спасибо за то, что освободила меня.

Мое тело сводит судорога, и я чувствую, что Море, наконец, прорвалось из владений Маута и через меня проникло в этот проклятый мир. В последнюю секунду, которая кажется мне вечностью, я смотрю на бледно-голубое небо и белые облака.

Воспоминания уносят меня на берег Сумеречной реки. Рехмат сидит рядом, прижавшись, и я чувствую тепло ее тела. Ее темные волосы собраны в высокую прическу. Наши дети еще совсем крохи, они мерцают, переходя из света в тень. Они кувыркаются у меня на коленях и хохочут, когда мы с Рехмат рассказываем им истории об облаках.

Это был такой чудесный день.

А в следующий миг все, что я есть, и все, чем я был, рвется и распадается. Море течет сквозь мое тело, спрессовываясь в нечто крохотное и невыносимо тяжелое. Это не тьма, но пустота ослепительной белизны, это отсутствие надежды и всепоглощающее страдание. У него есть острые зубы и цепкие щупальца.

Мои сородичи – те, кто находится внизу, на поле боя, и те, кто остался в Шер Джиннаат – прекращают сражаться и поворачиваются ко мне. Они чувствуют, что между мирами возникла брешь. Они идут ко мне по ветру – возможно, надеются предотвратить катастрофу. Ловец Душ вырывается из леса, движется со скоростью, недоступной человеку, хватает за руку ошеломленную Лайю, оттаскивает ее от чудовищной твари, которая обретает форму внутри меня.

Мое физическое тело рассыпается в прах, но я еще существую. Море захлестывает меня, растворяет меня. Моя душа погружается в страдание, она и есть страдание. Я больше не Мехерья, не Безымянный Король, не Князь Тьмы.

Я нечто совершенно иное.

Часть V

Матери

63: Ловец Душ

Я слышу отчаянный вскрик Лайи, но лишь когда оказываюсь рядом, понимаю, что случилось страшное. Я вижу тело Дарина с неестественно вывернутой головой. Ее вопль не умолкает, словно кричит не она, а тысячи сестер, дочерей и матерей, у которых безумие войны отняло близких.

Она замахивается косой на Князя Тьмы и перерезает ему шею. Снова и снова взлетает вверх черное лезвие. Но я чувствую неладное: он не тянет к ней руки, не пытается остановить ее с помощью магии. Он просто стоит.

Все это время джинн ждал этой самой минуты. Единственная на земле душа, наполненная целым тысячелетием страданий. И для того, чтобы вызвать Море в наш мир, нужно лишь отдать ему себя.

Князь Тьмы принимает облик Кинана. Воздух, плотный, как свинец, неподвижен. Где-то далеко, в мире, недоступном для смертного, рушится стена. Силы, наконец, покидают Маута, и Море Страдания вырываются на волю.

Я несусь по ветру к Лайе, хватаю и несу так далеко, как могу. Меж тем человеческий облик Князя Тьмы «растворяется», превращаясь в облако густого серого тумана. И в этом тумане еще можно различить фигуру мужчины, стоящего на коленях – его голова откинута назад, глаза устремлены в небо. Это дух Князя Тьмы. Огненные глаза джинна погасли – он мертв.

А в следующий миг Море Страдания исторгается из его тела, а силуэт человека трансформируется в могучий смерч. В этой бешено вращающейся воронке исчезает тело Дарина, потом два джинна, которые подплыли слишком близко, деревья, камни…

– Рехмат! – зову я.

И неожиданно оступаюсь. Я иду по ветру, но меня засасывает в воронку. Вспыхивает сияющая фигура и, не требуя объяснений, сливается с Лайей. Из последних сил я толкаю их в сторону леса. Деревья сгибаются, но смерч пока еще не вырвал их из земли.

Воронка тянет меня обратно, прочь от Лайи. Я отчаянно сопротивляюсь, пытаюсь упереться ногами в землю, но плато – это плоский, гладкий серый камень. Мне не за что уцепиться. Море Страдания ревет. Голодное. Жадное. Хищное.

Но я не слабый смертный. Моя воля сильна. Я не умру сейчас, только не так. Злобный смерч не поглотит меня, не отнимет у меня жизнь. Потому что я – Бану аль-Маут, Избранник Смерти. Я – Ловец Душ, Страж Врат.

Но даже моя железная воля – ничто перед силой Моря Страдания. Оно хочет меня и получит, потому что я – всего лишь человек из плоти и крови, способный испытывать боль, мешок из кожи и сухожилий. «Лайя. Лайя, беги». Я вижу ее, она борется с Рехмат, она стремится ко мне, но королева джиннов тащит ее назад.

На долю секунды наши взгляды встречаются. А потом Море Страдания увлекает меня во мрак, в котором тонут мое тело и душа.

64: Лайя

Тело Дарина поглотил безумный вихрь. Но у меня нет времени оплакать его уход: до меня внезапно доходит, что Элиас находится слишком близко к этой страшной воронке. Я тяну к нему руки и раздраженно кричу на Рехмат, которая не пускает меня.

«Ты не сможешь спасти его, Лайя. – Я слышу в ее голосе страдание, потому что она, как никто другой, понимает, каково мне сейчас. – Он отдал свою жизнь за тебя. Если ты последуешь за ним, его смерть окажется напрасной».

Я выкрикиваю его имя. Наши глаза, серые и золотые, встречаются.

А потом он исчезает. Его нет, как будто никогда не существовало. Я не чувствую своего тела, и если бы не Рехмат, которая наполняет меня своей силой, заставляя держаться за толстый сук, меня бы утянуло во мрак следом за Элиасом.

– Отпусти меня, – рыдаю я.

Зачем мне теперь жить? Князь Тьмы победил. Наша битва окончена.

«Что я наделала? Что я впустила в этот мир?»

Князь Тьмы не повержен – напротив, он перевоплотился в то самое страдание, которым собирался уничтожить наш мир. И это убивает меня. У меня даже нет голоса, чтобы закричать.

Снизу раздаются вопли ужаса: гигантская серая воронка спускается с плато. За несколько минут она проносится по армии Керис, пожирает сотни солдат, потом тысячи. С каждым погибшим она еще больше растет, питаясь чужой мукой. Из жерла воронки доносится какой-то злобный низкий рев – в этом звуке заключены гнев и боль, накопленные за тысячелетия.

Мы не можем остановить это. Оно уничтожит всех. Из-за меня. Потому что я убила Князя Тьмы, привела в исполнение его замысел.

Я думала, что знаю, каково быть одинокой. Одиночество терзало меня по ночам, когда я ребенком лежала в своей комнате в квартале Книжников, тоскуя о родителях и сестре. Когда прислушивалась к безмолвию Блэклифа, думая, что больше не увижу Дарина.

Но это одиночество другое. Оно пожирает меня. Это одиночество человека, по вине которого погибает мир.

«Мир нужно разбить, чтобы сотворить его вновь, иначе равновесие никогда не восстановится».

Так много месяцев назад сказал мне Элиас, на краю этого самого леса. «Мир нужно разбить, чтобы сотворить его вновь».

«Чтобы сотворить его вновь».

– Рехмат, – говорю я. – Ты говорила, что ты – «его цепи».

«Я увидела это очень давно, когда была пророчицей. Но его больше нет, Лайя. Он сгинул в Море Страдания. Я не сумела тебе помочь. Прости меня. Я подвела вас. Я разгадала его намерения, когда уже стало слишком поздно».

– Мне следовало довериться тебе, Рехмат. – Я подхожу к краю плато. – Потому что ты была со мной всю мою жизнь. Потому что ты – часть меня. Теперь я тебе верю. Но и ты должна поверить мне. Джинн и человек тысячу лет назад положили начало этому безумию. Джинн и человек должны это закончить. Я иду к нему.

«Позволь мне сопровождать тебя».

– Когда я буду готова, – отвечаю я, отступая, – я тебя позову. Ты придешь, Рехмат из Шер Джиннаат?

«Я приду, Лайя из Серры».

Я поворачиваюсь к ревущему вихрю и призываю его одним словом.

– Мехерья.

Оно движется ко мне, злобное, голодное, привлеченное моей болью. Я жду, пока оно не достигнет плато, пока оно не окажется совсем близко.

Потом я прыгаю во тьму.

65: Ловец Душ

Лицо Меченосца, который идет рядом со мной по коридорам и залам Блэклифа, мне знакомо, хотя я никогда его не встречал. У него смуглая кожа, вьющиеся черные волосы до плеч. На лбу и висках – тонкие косички, чтобы волосы не падали на лицо – так принято у северных кланов.

Он смотрит на меня глазами цвета весенних листьев, он высок, почти как я, широкоплеч, но у него ласковый взгляд, и я расслабляюсь. Хотя при жизни он был Маской, сейчас его лицо открыто.

– Привет тебе, сын мой, – мягко произносит он. – Как я рад увидеть тебя. – Он оглядывает меня. – Ты высокий в своего деда. У тебя такие же скулы. Но мои волосы. Мое лицо. И кожа почти как у меня. И… – Наши взгляды снова встречаются.

– Ее глаза, – заканчиваю я. – Ты Ариус Харпер.

«Мой отец».

Он наклоняет голову.

Но я пока ему не доверяю. Я знаю о нем лишь то, что рассказывал Авитас: Ариус Харпер любил снег и не сумел привыкнуть к жаркому климату Серры. Когда он улыбался, окружающим казалось, что солнце выглянуло из-за туч после долгой холодной зимы. У него были большие руки, он терпеливо учил мальчика держать рогатку.

Но несколько месяцев назад в темнице Блэклифа Керис Витурия произнесла слова, которые врезались в мою память.

«Мне не хотелось, чтобы сын убил меня после того, как его отцу это не удалось».

– Ты был женат, когда встретил мою мать, – говорю я, пока мы идем по полутемным залам.

– Мы с Ренатией поженились молодыми, – кивает отец. – Совсем юными, как большинство Меченосцев. Брак устроили наши родители, так принято на севере. Мы… понимали друг друга. Когда она встретила другого, я сказал, что она свободна любить, кого пожелает. И она тоже предоставила полную свободу мне.

– Но вы с Керис… ты не…

Черт возьми. Как спросить собственного отца, взял ли он силой твою будущую мать?

– Керис не всегда была такой, как сегодня, – говорит он. – Когда мы познакомились, она была Черепом. Ей исполнилось девятнадцать. Я был здесь центурионом, обучал курсантов боевым искусствам. – Он поднимает голову и окидывает взглядом мрачные кирпичные стены. – Она влюбилась в меня. А я – в нее.

– Комендант… «Не способна любить», – хочется возразить мне. Но, очевидно, так было не всегда.

– Патриции, которые убивали меня, заставили ее на это смотреть. – Отец словно рассказывает о ком-то другом. – Они сказали, что я плебей и недостоин ее. Она пыталась спасти меня, но их было слишком много. Эта боль разрушила ее душу. Она сдалась.

Мы с отцом покидаем мрачные коридоры Блэклифа и выходим во двор к колокольне. Я с трудом подавляю дрожь. Эти камни обагрены моей кровью. И кровью других.

– Передавая мне магию, Маут потребовал, чтобы я отказался от эмоций, – говорю я. – Я согласился, и он помог мне подавить чувства и слабости. Отнял их, убрал. Я сам хотел этого. Потому что в результате я забыл все ужасное, что когда-то совершил.

– Ты не можешь забыть, – возражает отец. – Ты не должен забывать. Маут совершил ошибку, когда отнял у тебя любовь. Когда забрал гнев, радость, сожаления, печаль, страсть.

– Он сделал это потому, что алчность Каина и любовь Мехерьи привели к войне и гибели множества людей и джиннов, – объясняю я. – Но сейчас Маут хочет, чтобы баланс был восстановлен. Чтобы джинны вернулись. А они не будут слушать меня.

– Конечно, не будут. Ты не можешь их переубедить, если сначала не откроешь свою душу для радости… – Отец касается моего плеча. Я вижу Маму, которая рассказывает историю, чувствую прикосновение губ Лайи, слышу веселый смех Кровавого Сорокопута.

– И для страдания, – добавляет отец, и теперь я вижу, как Каин отнимает меня у племени Саиф. Я кричу от боли, когда меня в первый раз наказывают плетью, плачу после того, как заколол молодого мужчину – свою первую жертву.

Я хочу, чтобы смерти прекратились. Но они продолжаются. Деметриус и Леандр погибают от моей руки. Мы с Лайей бежим из Серры, и я убиваю солдат, одного за другим. Кауф пылает, заключенные сгорают заживо в этом хаосе. Призраки пересекают границу Земель Ожидания, гибнут тысячи людей.

«Убийца! – визжит пещерный ифрит из катакомб Серры, указывая на меня. – Душегуб! Ты сама смерть! Жнец человеческих душ!»

К горлу подступает желчь. Да, я знаю свои грехи, но я никогда не сталкивался с ними вот так, лицом к лицу. Всякий раз, когда они всплывали из глубин памяти, Маут приходил мне на помощь.

– Как мне жить дальше? Я сделал столько зла… – обращаюсь я к отцу. – Все, на что я способен – это убивать!

Я хотел бы снова ощутить присутствие Маута, дарующее умиротворение и отстраненность. Но его здесь нет. Ничто не избавит меня от этих воспоминаний. Моя душа охвачена ужасом.

– Успокойся, сын мой, – утешает меня отец. – Что после Второго Испытания сказал тебе дед?

– Он… он сказал, что меня будут преследовать призраки.

– Теперь тебя преследует страдание, – говорит отец. – Как и Князя Тьмы. Как и твою мать.

– «Страдание – это чаша, из которой пьют они оба, – встретившись взглядом с отцом, я повторяю слова Талиса. – Это язык, на котором они говорят. Это оружие, которым они оба сокрушают врагов».

– Да, – подтверждает он. – Но тебе не обязательно становиться похожим на них. Ты страдал сам. Ты причинял страдания другим. Ты убивал. Но ты заплатил за это. Уже дважды собственной жизнью, а еще ты отдал свое сердце и разум. Ты помог тысячам потерянных душ найти покой. Ты спас тысячи жизней. Ты творил добро. Так что́ же ты? Чего в твоей жизни больше: добра или страдания?

Он кладет ладонь мне на грудь, и я вижу, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы в ней был он, мой отец. И она столь разительно отличается от того, что я знаю, что может существовать в каком-то другом мире. Керис – моя мать – ласково улыбаясь, держит меня на руках. Отец забирает меня у нее и сажает к себе на плечи. Мимо пробегает Авитас, сверкнув зелеными глазами, он стаскивает меня с шеи отца, и я припускаю вслед за ним. Родители о чем-то разговаривают, и, хотя я не слышу слов, я знаю, что они говорят на языке любви.

Эта сцена подобна кинжалу, который медленно проворачивают у меня в сердце – мне так хочется, чтобы все это оказалось правдой – воспоминанием, а не мечтой. И никому из нас не пришлось бы столько выстрадать!

– Ах, мой мальчик. – Отец обнимает меня. – Не судьба.

Он несколько долгих минут держит меня в объятиях. Я закрываю глаза и отдаюсь своему горю.

– А что, если я не вернусь обратно? – Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо. – Я мог бы остаться здесь. С тобой. Но… – Я озираюсь и вижу, как плотный холодный туман постепенно заволакивает черные стены Блэклифа. – Где это – «здесь»? И как ты здесь оказался? Ты же умер много лет назад.

– Я живу в твоей крови, мой сын. Я живу в твоей душе.

– Значит, я тоже мертв.

– Нет. – Он качает головой. – Когда Море Страдания прорвало стену, оно забрало тебя, но поглотить не успело, потому что вмешался Маут. Ты застрял между мирами – идешь по лезвию ножа, как и при жизни. Ты можешь упасть в Море Страдания и раствориться в своей боли. Но можешь вернуться в мир, потому что ты остаешься Ловцом Душ, и у тебя есть долг. Баланс должен быть восстановлен.

– Джинны.

«Цель и смысл твоего существования – выполнять долг перед мертвыми до конца времен».

– Но мир уже… «Разрушен», – едва не срывается у меня с языка, и вдруг я вспоминаю слова, которые когда-то сказал Лайе: «Мир нужно разбить, чтобы сотворить его вновь».

– Ты поможешь возродить этот мир, сын мой? – спрашивает отец.

– Я… я уже просил джиннов вернуться, – оправдываюсь я. – Я сказал, что равновесие не восстановится без них. Они даже не стали меня слушать.

– Потому что их просил Ловец Душ. – Отец берет меня за плечи, и я чувствую, как его сила передается мне. – Но ты не только Ловец Душ. Скажи мне, кто ты?

– Я Бану аль-Маут, – бормочу я, не понимая, что ему нужно. – Я перевожу призраков…

– Кто ты, сын мой?

– Я… – У меня было имя. Но какое? Лайя произносила его. Снова и снова называла меня по имени. Но я его не помню.

– Кто ты?

– Я… я…

«Кто же я?»

– Меня произвела на свет Керис Витурия, – говорю я. – Я сын кеханни, которая рассказала Историю. Возлюбленный Лайи из Серры. Друг Кровавого Сорокопута. Я брат Авитаса Харпера и Шана Ан-Саиф. Внук Квина Витуриуса. Я…

Два слова звучат у меня в голове, последнее пророчество Каина. Слова, от которых вскипает моя кровь, которым научил меня дед, когда мне было шесть лет и он дал мне свое имя. Слова, которые точно каленым железом выжгли в моей памяти в Блэклифе.

– Всегда побеждаю.

В душе у меня распахивается какая-то дверь, и Блэклиф исчезает. Огромный смерч втягивает меня во тьму, точно и не было этого разговора с отцом, и Море Страдания снова забирает меня, опять.

Я пытаюсь пробиться навстречу далекой искорке света. Море засасывает меня в свои глубины, но я упорно сражаюсь за свою жизнь, прорываясь обратно в мир живых, снова и снова выкрикивая эти два слова.

Всегда побеждаю.

Всегда побеждаю.

Всегда побеждаю.

66: Керис Витурия

Кровавый Сорокопут умрет так же, как умерли ее сестры. Как умерли ее родители. С перерезанным горлом – достаточно медленная смерть для того, чтобы девчонка ушла в иной мир, зная, что я оказалась сильнее.

Я недовольна. С ней было так легко справиться. А ведь требовалась сущая мелочь – отказаться от любви. Если бы не эта любовь, мне пришлось бы тяжко. И кого бы я ни прикончила у нее на глазах, она бы и глазом не моргнула.

Откуда-то доносится низкий гул, дрожит земля. Я не обращаю на это внимания.

Сорокопут зажимает рану на боку, глядя, как я уже приближаюсь к ней, маленькая, сломленная. И я была бы такой же, если бы позволила слабости проникнуть в мое сердце и отравить мою кровь. Если бы я позволила себе любить и беспокоиться о других.

«Дай мне врага, который будет достоин меня! – мысленно кричу я. – Врага, который заставил бы мое тело изнемогать, вынудил бы меня думать быстрее, сражаться неистовее».

– Жалкое существо, – говорю я. – Только посмотри на себя. Стоишь на коленях в грязи. Твои воины гибнут вокруг тебя, и ни у одного из них не хватает храбрости прийти к тебе на помощь. Ты слабая, ничтожная девочка, ты горюешь о мужчине, который подписал себе смертный приговор, выкрикнув твое имя. Ты глупа, Элен Аквилла. Я думала, что хорошо обучила тебя.

Она пристально смотрит на меня своими потухшими бледно-голубыми глазами. Ее белокурые волосы слиплись от крови и грязи.

– Моя любимая малышка, – едва слышно выдыхает она.

У меня немеют руки, в животе что-то переворачивается, как будто там извивается клубок змей. Это чувство мне незнакомо. Но это не страх, я уверена.

«Откуда она узнала это имя?»

– Это она тебя так называла.

Сорокопут безуспешно пытается зажать рану. Если я не убью ее сейчас, она просто истечет кровью.

Внезапно мне хочется, чтобы она прожила еще несколько минут.

– Кто сказал тебе это имя? – рычу я, и мои пальцы смыкаются на ее горле. – Это был Книжник? Меченосец?

– Никто из живущих, – шепчет Сорокопут. – Это сказал мне призрак Каринны Витурии. Она ждет здесь, в Сумеречном Лесу, Керис. Она ждала тебя больше тридцати лет.

Я смотрю на Сорокопута и не слышу ни звона стали, ни предсмертного хрипа раненых – я погружаюсь в воспоминания, в темное болото, из которого я сумела выбраться много лет назад. Светлые волосы и глаза синие, как Серранское летнее небо. Баржа, медленно плывущая по реке Рей на север, по направлению к Серре. Долгие вечера в каюте, освещенной яркими лампами Кочевников, диван, разноцветные подушки. Глухие шаги воинов моего отца по палубе, которые успокаивали меня, давали чувство безопасности.

Зеленая веревочка, которая мелькала в ее пальцах, как живая, и превращалась в метлу, потом в кошачьи усы, в остроконечную шляпу, в лестницу, в раковину устрицы.

Помню, я спрашивала: «Как ты это делаешь?»

«Волшебство, моя любимая малышка», – отвечала она.

«Покажи мне, мамочка».

Потом странные звуки у нас над головой. Зловещий топот чужих тяжелых сапог. Крики, запах дыма. Пламя. Незнакомые люди врываются в каюту, хватают меня. Хватают маму.

– Ты была ребенком. – Голос Кровавого Сорокопута возвращает меня на поле боя, где царят боль и смерть. К войне. – И в том, что люди из Сопротивления похитили твою мать, нет твоей вины. Ты не виновата в том, что они причинили ей боль.

Моя рука падает, и я отшатываюсь. Да, я была ребенком. Ребенком, который молча смотрел, как повстанцы-Книжники убивают нашу охрану и капитана судна. Ребенком, который не понимал, что происходит, когда нас с мамой привезли в грязное логово, скрытое среди гор. Ребенком, который рыдал и причитал, когда за стеной повстанцы пытали мою мать.

Ребенком, который ничего не сделал, пока его мама кричала.

И кричала.

И кричала.

Повстанцы хотели добраться до моего отца – ослабить один из самых влиятельных кланов Меченосцев. Но когда он пришел за нами, мама была уже мертва.

– Твоя мама пыталась быть сильной, Керис, – говорит Кровавый Сорокопут, и я настолько удивлена, услышав ее голос, что даже не пытаюсь заткнуть ей рот.

Она должна уже быть мертва. Но она все еще дышит, почему?

– Твоя мама не хотела кричать, но ее страдания были невыносимыми. Сначала крики испугали тебя. Она слышала, как ты умоляешь повстанцев прекратить ее мучить.

Моя мама. Первый человек, которого я любила. Я плакала, потом я просила, потом кричала на нее, чтобы она замолчала, потому что ее вопли сводили меня с ума. Она оказалась слабой. Такой слабой. Но тогда я тоже была такой. Я могла бы молчать. Я могла бы быть сильной для нее, но я не сумела…

– Ты была ребенком, Керис, – повторяет Кровавый Сорокопут, хотя я не произнесла вслух ни слова. Или нет?

– Того, что повстанцы-Книжники сотворили с тобой и с твоей мамой, простить нельзя. Но то, что сделала ты… злилась на нее и приказывала молчать… О небо, она простила тебя в тот же миг. Она хочет только одного: снова увидеть тебя.

Земля снова дрожит, потом раздается громоподобный стон. Но сейчас все мое внимание приковано к Сорокопуту, которая поднимается с земли. Я думала, что с ней уже покончено, но в ее глазах застыла мрачная решимость.

– Она ждет тебя, Керис.

Боковым зрением я замечаю какую-то тень, отделившуюся от сражающихся. Фигура ловким движением перерезает мне подколенные сухожилия. Я падаю, еще не успев понять, что произошло. Тень пинком отбрасывает мой меч и склоняется надо мной.

А потом она откидывает капюшон, и я оказываюсь лицом к лицу с очередной жертвой своей жестокости, призраком из прошлого, и все мысли улетучиваются у меня из головы. Впервые за много лет я не могу скрыть свое потрясение.

– Ты умрешь от моей руки, Керис Витурия, – шепчет Мирра из Серры – живая и здоровая, те же ужасные шрамы пересекают ее лицо. Я вижу в ее горящих синих глазах жажду крови. Ее кинжал приставлен к моему горлу. – Я хотела, чтобы ты это знала.

Я могла бы ей помешать – инстинктивно почувствовав угрозу, я успела вытащить клинок. Заметив это, Кровавый Сорокопут кричит, предупреждая Мирру.

Но я думаю о матери. «Она ждет тебя, Керис».

И кинжал Мирры взлетает над моим горлом.

Я чувствую невыносимую боль, когда Львица вонзает лезвие, потом перерезает мне шею. Она не знает моей силы: даже с такой раной я могу рубануть мечом по ее ноге, перерезать артерию, и она истечет кровью за минуту. Даже умирая, я могу прихватить ее с собой.

Но внезапно я покидаю поле боя. Я поднимаюсь над сражающимися, над своим телом – ныне пустой оболочкой, застывшей на грязной земле, слабой и жалкой, из которой уходит тепло.

Невиданных размеров смерч приближается к моей армии, проходит по ней, уничтожает ее у меня на глазах.

– Малышка?

– Мама?

Я оборачиваюсь и вижу ее, свою мамочку, по которой я горевала так долго, скрывая это горе в самом дальнем уголке души. Ее ласковая улыбка похожа на лучи рассветного солнца. Я протягиваю к ней руку.

Но она не принимает ее. Мама издает сдавленный крик, и ее полупрозрачная фигура исходит дрожью. Она пятится.

– К-керис? – Она как-то странно смотрит на меня. – Ты – не она.

– Мама, – шепчу я. – Это же я. Керис. Твоя любимая малышка.

Она плывет прочь. Знакомые синие глаза широко открыты от ужаса.

– Нет, – качает головой призрак. – Ты – не она. Моя любимая малышка умерла.

Я снова тянусь к ней и слышу странный хриплый звук, который рвется из моего горла. Однако к нам приближается что-то еще. Сотрясая землю, нарастает звериный рев – как будто за мной гонится тысяча охотничьих псов. Черная воронка заслонила собой небо и пожирает мир.

Я никогда не видела ничего подобного. Но я знаю, что это такое.

– Князь Тьмы?

«Керис», – звучит мое имя, но я не узнаю его голоса.

– Князь Тьмы, верни меня обратно, – прошу я. – Я еще не закончила. Битва продолжается. Князь Тьмы!

Он не слышит меня – а может, ему все равно.

– Я воевала за тебя! – восклицаю я. – Если бы не ты, я бы никогда не перешла эту реку, не погнала бы своих людей на врага, зная, что будем все как на ладони перед ними. Я поверила тебе…

Страшный вихрь мчится дальше, и тогда я понимаю, что мертва. Что я покинула этот мир навсегда.

В душе у меня бушует гнев, смешанный с ужасом. Это последнее предательство со стороны единственного существа, которому я доверяла… это невыносимо. Неужели это и есть смерть, моя смерть? Нет, есть что-то еще – должно быть что-то еще.

– Мама… – зову я, озираясь.

Но ее больше нет, остался только смерч, его голод и страдания. И для меня они будут длиться вечность.

67: Лайя

У смерча есть зубы, и они впиваются в мой мозг, впуская туда воспоминания. Воспоминания об отце, о сестре, о матери – обо всех, кого у меня отняли.

Потом воспоминания бледнеют и сменяются новыми, незнакомыми. Сначала их несколько, потом сотни, и вскоре тысячи лиц и фигур кружатся вокруг меня. Тысячи историй. Тысячи печалей.

Тела умерших исчезли, но у меня осталось физическое тело, и я позволяю небытию поглотить меня. Это безумие создано джинном, но и в моем сознании буквально с рождения жил джинн.

«Но ее больше нет, – шипит этот смерч. – Ты осталась одна. Я пожру тебя, Лайя из Серры. Потому что все в этом мире – страдание, а страдание – это все».

У меня перед глазами вспыхивают огоньки. Звучит веселый смех, кружатся огненные фигурки, и я понимаю, что это дети Рехмат. Дети Князя Тьмы. Мне хочется отвести взгляд, но я заставляю себя смотреть на счастливую семью. Заставляю себя смотреть, как угасает их свет.

И этот смерч – это все он. Сотни лет он провел, страдая и собирая по миру чужую боль. Он был прав. Для него мир был тюрьмой. А теперь он везде. Он живет в каждом воспоминании, он страдает за всех. Он растворился в этом страдании.

Но даже у вихря есть центр. Сердце. Я должна найти его.

Каждый шаг занимает целую вечность. Обрывки чужой памяти мелькают перед глазами. «Лайя!» Я резко оборачиваюсь, узнав голос Дарина. Он что-то говорит, но я не понимаю. Я знаю, что, если дотянусь до него, мы будем вместе, и смерть заберет нас всех – Дарина, отца и матушку, и Лиз, и Нэн, и Поупа. Неужели было такое время, когда мы, все семеро, были вместе, были счастливы?

Неужели были такие дни, когда мы не спасались бегством, не скрывались, не разговаривали шепотом, чтобы солдаты Империи не схватили нас? Я не помню. Страх – вот, что я помню. Помню, как уходили мать с отцом, и боль утраты. Помню тот день, когда стенала Нэн, узнав о смерти дочери, и как я поняла, что никогда не увижу родителей.

Но матушка все же вернулась. Она вернулась и сражалась за меня, и я держалась за ее слова: «Я люблю тебя, Лайя». Я так радовалась ее любви. Временами она была жестокой, но все равно в этом была любовь, пусть даже такая.

«Все есть страдание, – воет чудовищный вихрь. – А страдание – это все».

Скольких еще успел поглотить этот смерч? Остался ли кто-нибудь живой в этом мире? Я заставляю себя рассуждать. Обязательно должен. И даже если это всего лишь один человек, за его жизнь стоит бороться.

Шаг за шагом я продвигаюсь вперед сквозь беснующийся ураган.

Если я перестану бороться – хотя бы на секунду, – я пропала.

Но, с другой стороны, Князь Тьмы тоже пропал. Может быть, если я приму то, что произошло со мной, мы окажемся в одном и том же месте.

И я останавливаюсь.

Я жду, что торнадо разорвет мое тело в клочья, но вместо этого воздушные потоки подхватывают меня, и, точно осенний лист, я несусь вместе с ветром. Воспоминания Князя Тьмы пронизывают меня – все сотни лет его бытия. Я вижу тех, кого он любил. Все, что он вынес. Его ужасающее одиночество. Его душа однажды открылась передо мной – в тот день, когда я подарила Кинану браслет. Но теперь передо мной разверзлась бездна боли, и укрыться от нее негде.

Я обнаруживаю, что летаю по спирали и приближаюсь к центру воронки. Один круг, второй, третий – наконец мрак рассеивается, и я различаю белую точку, разрыв между мирами, сквозь который текут людские страдания. Они похожи на живые существа: они дышат, вгрызаются друг в друга, охваченные кровожадным голодом.

В самом сердце разлома корчится в муках осколок души – формой он напоминает человека и переливается всеми цветами радуги.

Это Князь Тьмы. Или то, чем он теперь стал.

– Весь мир падет, – шепчу я. Если я не смогу заставить его закрыть этот разлом, мы пропали. – А я знаю, что ты этого не хочешь. Ты должен остановиться.

– Что ты можешь об этом знать, дитя? – доносится в ответ. – Ты всего лишь росинка на весенней траве. А я – сама земля.

Ветер швыряет меня в его сторону. Я зову его по имени. Но он не слышит меня, он увяз в своей боли. Я вспоминаю слова Рехмат:

«Его сила – в его имени. И его слабость. Его прошлое и настоящее».

«Князь Тьмы» – это имя дали ему люди. И еще – «Безымянный Король». Но когда-то его звали иначе.

– Мехерья, – зову я. – Возлюбленный.

Он издает вой, он кричит, и от этого крика что-то обрывается во мне. Но все равно он ускользает от меня, потому что он уже давно не Возлюбленный. Он отказался выполнять свой долг, отвернулся от людей. От Маута.

Правда в том, что люди первыми предали его. А Маут, который должен был любить Мехерью сильнее всех, не пришел на помощь своему сыну. И все, чем тот дорожил, было уничтожено. Князь Тьмы пожертвовал для Маута всем, а Маут возвратил ему долг тысячелетием душевных мук.

«И чем же я отплатил той, что любила меня сильнее всех? Как я отблагодарил женщину, которая отдала мне все?»

Эти слова я услышала от Мамы, когда она «превратилась» в джинна и рассказала мне историю его жизни. Она поведала мне о женщине по имени Хусани. О той, которая стала Князю Тьмы матерью.

– Нирбара, – шепчу я. – Покинутый.

Он оборачивается.

– Покинутый людьми и Маутом, – продолжаю я, и с каждым моим словом смерч завывает все страшнее. – Покинутый Книжниками – ты хотел лишь помочь, а они отняли у тебя все, что ты любил. Покинутый Рехмат – она оставила тебя наедине со всей этой болью. Какая она страшная – эта любовь, если за нее приходится так дорого платить? Но это неправда. Остались миллионы тех, кто смог бы жить дальше и даже любить, если ты вернешь это страдание Мауту.

– Все кончено, – отвечает Покинутый. – Ты не можешь представить, насколько сильна моя боль, дитя. Все в мире – страдание, а страдание – это все. Пусть оно уничтожит мир.

– Я знаю, что такое страдание, – говорю я, и он с шипением оборачивается ко мне. А я протягиваю к нему руки. – Думаешь, если ты джинн, твоя любовь сильнее моей? Если ты был Возлюбленным, то горе твое страшнее моего? Ты ошибаешься, Нирбара. Потому что я… я тоже была возлюбленной.

У меня не сразу получается подобрать нужные слова, чтобы описать беспросветный мрак, выпавший на мою долю, все то, чего я не понимала раньше.

– Меня любили отец и мать. Меня любили сестра, брат, бабушка и дедушка. Я была возлюбленной Элиаса. Твоей возлюбленной.

Жаль, что я не могу прикоснуться к нему. Жаль, что он не может почувствовать того же, что и я.

– Может быть, это наша с тобой злая судьба, – хрипло произношу я. – Может, мы обречены вечно испытывать боль. Но мы свободны выбирать, что делать с этой болью. Я не могу ненавидеть. По крайней мере, ненавидеть вечно. Неужели, и ты не устал от этого, Нирбара? Неужели ты не мечтаешь обрести покой?

Он смотрит на меня и дрожит. Он так одинок. И, потянувшись к нему, я начинаю собирать обрывки его души. Когда они сливаются вместе, передо мной возникает кареглазый мальчик. Я обнимаю его, и мальчик обмякает в моих руках. Вместе мы оплакиваем все то, что совершили, и то, что сделали с нами. Я молчу, стремясь передать всю любовь, которая еще остается во мне, утешить сломленного несчастного ребенка.

Когда в последний раз к нему были обращены слова утешения? Какой могла быть его жизнь, если бы людская жадность не свела бы его с ума, не унесла жизнь миллионов?

Не разжимая объятий, мы опускаемся на колени, а сотни лет страдания бурлят вокруг нас. Отстранившись от меня, мальчик меняется. Теперь я вижу темный силуэт мужчины. И я узнаю эту тень, в ней пульсируют тысячи лет и тысячи душ. Я вижу все, что он сделал, но отказываюсь ненавидеть его.

Сила смерча постепенно ослабевает.

– Ты не заслужил этого, – шепчу я. – Ты ничего этого не заслужил. Но те, кому причинил боль ты, – они тоже не заслужили таких мучений. Покончи с этим безумием. Освободись от боли. Прекрати бороться с Маутом.

Когда я упоминаю имя его отца, в глазах джинна вспыхивают злобные огоньки.

– Маут все это время заставлял нас забывать, – рычит Покинутый. – Он забирал боль этого мира и пря- тал ее…

– Чтобы мы могли освободиться от нее, – перебиваю я. – Но я не забуду, обещаю.

«Рехмат». Я взываю к ней, напрягая остатки сил. Ее свет, словно маяк, пробивается сквозь завихрения серебристой мглы, и вот она уже рядом.

Но Рехмат не заговаривает со мной и даже не смотрит на меня. Для нее существует только ее Мехерья.

– Мой возлюбленный, – негромко произносит она. – Иди же ко мне, я так долго ждала нашего последнего воссоединения. Иди ко мне, и я заберу твою боль. Я должна связать тебя, чтобы ты не смог обрушить на мир новые муки. Ты должен подчиниться мне.

– Наконец-то, Рехмат, – говорит Мехерья, – я понимаю смысл твоего имени. – Теперь его взгляд обращен ко мне. – Не забывай нашу историю, Лайя из Серры, – просит он. – Поклянись мне.

– Клянусь, я не забуду, – говорю я. – И мои дети будут помнить ее. И дети моих детей. Пока будут живы мои потомки, эту Историю будут рассказывать.

Когда я произношу слова клятвы, ветер бьет мне в лицо, и где-то внизу раздается оглушающий треск, словно сдвинулась земная ось. У меня мелькает мысль: а вдруг я сейчас навлекла проклятие на собственный род?

Мехерья подносит руку к моему лицу, и я чувствую его печаль, и его любовь, которая, несмотря ни на что, еще жива.

Он отворачивается и смотрит на Рехмат, которая распахивает ему свои объятия. Ее золотое тело содрогается, а потом словно расщепляется, и сотни огненных канатов вылетают из него. Канаты опутывают Мехерью в плотный кокон, а он не сопротивляется. И он исчезает внутри этих золотых пут, которые избавили его от боли и страдания, забрали его могущество – и вернули все это Мауту.

Вращение вихря замедляется, и его начинает понемногу всасывать обратно в разлом, который открыл Мехерья. Из черного смерч становится синим, потом серым, потом белым, и, наконец, исчезает полностью.

Я стою на том же каменном плато – теперь оно расколото пополам точно от удара гигантского молота. Разлом находится всего в нескольких футах от меня, и его края быстро смыкаются.

Рехмат больше нет. И я сожалею о нашем расставании. Сожалею о том, что не попрощалась с ней и не поблагодарила. И еще о том, что так и не узнала секрет ее имени.

В этот момент я слышу шепот.

«Милосердие. Мое имя означает милосердие».

А потом Королева Джиннов уходит, уводя своего пленника в неизвестный мир, куда мне доступа нет. Ветер стихает окончательно. Наступает полная тишина. И все замирает.

Возлюбленного, который проснулся на заре этого мира, больше нет.

И в эту горькую минуту сама земля скорбит о нем.

68: Ловец Душ

В тот момент, когда я выступаю из пасти смерча, плато раскалывается надвое. Содрогается земля, ее поверхность вздыбилась волнами, стонут вековые деревья.

Мне не удается устоять на ногах, и я скольжу по гребню этой волны в сторону леса. Из бешено вращающегося черного столба появляется женская фигура, а потом этот «столб» исчезает так же внезапно, как и появился. Его словно втягивает в какую-то невидимую дыру. Мир погружается в тишину.

Девушка шатается, падает, и мир оживает. Я торопливо вскакиваю. Услышав шорох, она оборачивается.

– Ты… это действительно ты? Живой?

Лайя тянется ко мне, я подбегаю и дрожащими руками прижимаю ее к себе. Это какое-то чудо, но она жива. Камни под ногами снова начинают трещать, и, подхватив Лайю, я ухожу с ней по ветру в рощу джиннов.

– Его больше нет, – шепчет Лайя, когда мы останавливаемся. – Рехмат сковала его золотыми цепями. Элиас, даже его дух перестал существовать. – Она смотрит на свои окровавленные руки. По лицу у нее текут слезы. Срывающимся голосом Лайя произносит: – Он убил моего брата. Дарин… он по… погиб.

Что мне сказать? Как ее утешить? Лайя одержала победу над существом, подобного которому никогда не существовало: он был больше, чем король, больше, чем джинн, больше, чем наш враг. Но осталась совершенно одна.

Верхушки елей раскачиваются на ветру, и с цветущих деревьев тала осыпаются розовые лепестки.

– «Среди лепестков протянет она к сироте свою длань, – тихо говорит Лайя. – Среди лепестков эта дочь заплатит кровавую дань». – Ее темные глаза покраснели и потухли. – Проклятые пророчества.

– В том же самом пророчестве было сказано, что я погибну. – Я помню слова Кхури так хорошо, точно услышал их только вчера. «Сын теней и наследник Маута сражаться пойдет, он свиреп и могуч, но его поражение ждет». – Но Кхури не сказала, что я вернусь из мира мертвых. – Я обнимаю Лайю за плечи. – И не сказала, что ты победишь.

– А мы победили? – спрашивает Лайя.

Мы одновременно поворачиваем головы в сторону рощи. Ошеломленные, оглушенные солдаты и с той, и с другой стороны, с трудом поднимаются на ноги. Муса подставляет плечо Кровавому Сорокопуту, и они вместе бредут прочь от передовой. Оба мрачны и подавлены. Спиро и Джибран несут раненую Афию к палаткам лазарета.

Мы с Лайей подходим к краю обрыва, и она в ужасе вскрикивает. Судя по всему, армия Керис приняла на себя основной удар. От грозного войска Коменданта осталась жалкая кучка солдат и глубокая расщелина в земле.

Я ищу взглядом Керис. Черный штандарт развевается на ветру. С ним рядом распростерлась хрупкая фигурка. Светлые волосы покрыты грязью, горло залито кровью, неподвижный взгляд серых глаз устремлен в небо.

Она мертва.

Лайя невольно подносит руку к губам. А я опускаюсь на колени у тела матери, чье сердце и мысли навсегда останутся для меня загадкой. Несмотря на ее жестокость и чудовищную ненависть, я горюю о ней. Я осторожно касаюсь ее лица – ее тело еще не успело окоченеть, и я ощущаю мягкость ее кожи. Я закрываю ей глаза. Мои глаза.

«Держись подальше от Князя Тьмы, Ильяас». Как странно было услышать от нее эти слова. Зачем она предупредила меня, если столько раз пыталась меня убить?

Возможно, Керис хотела убить не меня. Возможно, она стремилась убить свою боль. Но я этого никогда не узнаю. Правды уже не найти.

В нескольких шагах от трупа моей матери лежит Авитас Харпер. Он тоже мертв. Теперь я понимаю, почему у Кровавого Сорокопута было такое опустошенное лицо. Нам всего один раз удалось поговорить с Авитасом. Увы.

Я смотрю на тела матери и брата, и у меня разрывается сердце. Внезапно я ощущаю прикосновение магии Маута. Он хочет избавить меня от воспоминаний, забрать эту боль.

– Не надо, – шепотом прошу я, зная, что он меня услышит. – Я еще не закончил свою работу. Я должен восстановить равновесие.

«Обратись к джиннам, – приказывает Маут. Былое могущество вернулось к нему, и его голос гремит у меня в ушах. – Но для этого ты должен очистить свое сознание и сердце, Ловец Душ. Тебе нельзя отвлекаться на любовь, сожаления и надежды».

– Именно это мне сейчас и необходимо, – возражаю я. – Любовь, сожаления и надежда – это все, что я могу предложить джиннам и людям.

Следует продолжительная пауза – Маут обдумывает мои слова. Лайя понимающе смотрит на меня. Единственная на земле, она знает, каково это – существовать с голосом сверхъестественного существа в своей голове.

«Не подведи меня, Бану аль-Маут».

Я слышу характерный свист – сотни мечей выхвачены из ножен.

– Только посмотрите на это, черт побери…

– Их в этом городе, наверное, сотни две…

Я смотрю вниз, на Шер Джиннаат, от которого нас отделяет широкая расщелина, проделанная смерчем. Из города выходят джинны. Большинство жителей Шер Джиннаата приняли человеческий облик, но я вижу среди них несколько теней и дюжину пылающих фигур.

– Ловец Душ!

К нам с Лайей, прихрамывая, подходит Кровавый Сорокопут. Кочевники, Книжники и Меченосцы уже выстраиваются в боевой порядок. Сорокопут не сводит взгляда с джиннов, а те, в свою очередь, рассматривают нас.

– Надо применить катапульты. Две еще работают. – И она выкрикивает приказ: – Заряжайте соль!..

Но я не даю ей договорить. Сила Маута наполняет меня, и мой голос разносится над рощей джиннов, словно раскат грома:

– Их нельзя трогать.

Кровавый Сорокопут резко оборачивается ко мне. До наших воинов доходит, чего я хочу, и я слышу их гневный ропот.

– Мы не можем оставить их злодеяния безнаказанными, Ловец Душ! – рычит Кровавый Сорокопут. – Их король убит. Их подручные-люди мертвы или разбежались. Это наш шанс.

– Они не такие, как Князь Тьмы, – убеждаю я Сорокопута. – Пророки заперли джиннов в роще на тысячу лет потому, что те защищали свои владения. Ты же защищала Антиум от карконов? Получается, что и ты виновна тоже?

– Ты видел, на что они способны. Джинны – серьезная угроза…

– Мы можем заключить с ними договор, Кровавый Сорокопут, – не сдаюсь я. – К этому стремились Пророки. Предсказания, основание Блэклифа, Испытания, прочие действия имели единственную цель. Мы трое должны были оказаться здесь сегодня. Многие годы они знали о том, что грядет новая война. Да, Пророки отняли у джиннов магию, но все это время они пытались искупить свои злодеяния. Они не дожили до сегодняшнего дня. – Я смотрю в глаза Сорокопуту, потом перевожу взгляд на Лайю. – И это должны сделать мы.

Глядя на них обеих, я размышляю о превратностях судьбы, которые привели нас сюда. Кто мог предположить такой исход, чтобы все мы, втроем, остались живы. И теперь мы стоим перед войском сверхъестественных существ, потому что без их помощи невозможно восстановить равновесие в этом мире.

– Хорошо. – Лайя берет нас с Кровавым Сорокопутом за руки. – Тогда идем.

И так, держась за руки, мы спускаемся с холма к ожидающим нас джиннам. Мы не подходим к ним близко, чтобы не напугать.

– Где он?

Вперед выступает Амбер, которую можно узнать лишь по свирепому голосу и излюбленному оружию. Ее глаза утратили блеск, огонь почти погас.

– Он ушел навсегда, – отвечает Лайя. – Его увела Рехмат. Она отдала свою жизнь ради того, чтобы спасти всех вас. Если бы не она, он уничтожил бы этот мир, а в нем осталось еще немало хорошего.

– Нет! Ложь! – Амбер съеживается и начинает рыдать. Но причиной тому не гнев, а отчаяние. – Нет… он любил нас.

Остальные джинны молчат, потому что они все видели. Они видели, во что он превратился.

– Вы нужны нам, – продолжает Лайя. – Мы не хотим, чтобы вы скрывались от людей или же начали новую войну из-за того, что тысячу лет назад сотворил некий король и его алчность. С джиннами поступили несправедливо, и Князь Тьмы отомстил за вас. Давайте покончим с этим сегодня.

– Чего вы от нас хотите? – Это говорит джинн Фааз, который принял облик мужчины с каштановыми волосами и темными глазами. – Чтобы мы, как прежде, служили вашей расе? А потом вы вернетесь, чтобы снова отнять у нас нашу магию?

– Этого не будет, клянусь, – говорит Кровавый Сорокопут. – Я Кровавый Сорокопут Империи Меченосцев и Регент Императора Закариаса. От его имени я обещаю вам: ни один Меченосец не перейдет границу Земель Ожидания без вашего позволения, и ни один Меченосец первым не поднимет оружия против джиннов. Мы не будем заключать союзов с другими государствами, если они не согласятся на эти условия.

Я смотрю на Сорокопута с удивлением, но потом вспоминаю слова, услышанные от нее пару дней назад: «Еще одна война? Закончится ли это когда-нибудь, Ловец Душ? Или таково будет наследство, которое я оставлю племяннику?»

– Мы не можем вернуться.

Толпа расступается, чтобы пропустить тощего, сутулого джинна. Он кутается в тяжелый плащ, но я сразу узнаю его. Маро. Это он по приказу Мехерьи отправлял призраки убитых Кочевников в Море Страдания. Это он сотворил столько зла, загубил сотни тысяч душ.

– После того, что сделали мы, – говорит он. – И после того, что было сделано с нами.

– Ты ошибаешься, – возражаю я, вспоминая встречу с отцом. – Я спасал жизни и забирал их. Меня били кнутом, кулаками, ногами, пытались сломать. Я натворил немало зла при жизни и не выполнил свой долг. Воспоминания об этом будут преследовать меня до самой смерти. Но я еще могу делать добро. Я могу провожать призраков к Сумеречной реке. Я могу пообещать самому себе не повторять прошлых ошибок.

В этот момент я ощущаю нечто вроде дуновения ветерка, а потом как будто распахивается дверь комнаты, которую не открывали очень давно. Из царства Маута на Земли Ожидания возвращаются души. Их сотни – нет, тысячи. Все, кто умер здесь, кто сегодня попал в Море Страдания.

Этот могучий поток чуть не сбивает меня с ног. Я знаю, что призраки не задержатся в роще – они любят ее не больше самих джиннов. Пройдет немного времени, и горестные крики в лесной чаще начнут сводить людей с ума.

Джинны смотрят в сторону Леса. Маро даже делает шаг к роще. Возможно, его охватил тот же порыв, что и меня. Но опомнившись, джинн отворачивается и устремляется к стенам города. Большинство его сородичей следует за ним.

Но не все.

Талис остается. Из человека он «превращается» в алое огненное существо, чье сердце цвета лазури. Он поднимает руку и жестом манит к себе души.

Из-за деревьев показывается группа призраков и подплывает к джинну. Пламя Талиса становится багровым, и он возвращается вместе с душами умерших в Шер Джиннаат. Я слышу, как они наперебой рассказывают ему о перенесенных мучениях. Дойдя до первого дома на границе города, джинн останавливается и оборачивается к нам.

– Оставь тела убитых в роще, Бану аль-Маут, – говорит он. – С ними поступят, как полагается. Я позабочусь о том, чтобы их похоронили в соответствии с обрядами.

И Талис уходит и уводит за собой призрачную толпу.

Из города доносится пение джиннов – многоголосый хор, странная мелодия, одновременно прекрасная и жуткая. Это пение заставляет деревья печально шелестеть. Над равниной проносится порыв ветра, и снова раздается голос Маута.

«Они оплакивают Мехерью, – говорит он. – Это погребальная песнь по их павшему королю».

– Из сотен джиннов к обязанностям Ловца Душ вернулся только один. – Я смотрю в ту сторону, куда ушел Талис. – Я не выполнил обещания, данного тебе, Маут.

«Если бы не ты, все было бы потеряно, Бану аль-Маут. Один – это начало. Пока этого достаточно».

* * *

У нас сотни раненых, тысячи убитых. Призраки призывают меня, умоляют, чтобы я услышал их, пришел к ним, переправил на ту сторону. Но я должен сначала переговорить с Мамой и Шаном, с Афией и Спиро, с Джибраном и Аубарит. Во мне нуждаются факиры – лишившись большей части старейшин и вождей, они не понимают, что им делать дальше, как жить. Меня хочет видеть Квин, который лежит в лазарете с тяжелыми ранами. У меня уходит несколько часов на то, чтобы уговорить Отцов оставить на поле боя тела павших.

Но уже к рассвету армия готова выступить. Я поговорил со всеми, с кем хотел.

Хорошо. Почти.

Мы с Кровавым Сорокопутом и Мусой стоим на дороге, у границы Земель Ожидания, и обсуждаем, как действовать солдатам, если они наткнутся на «беспризорных» духов. Заметив Лайю, Муса пинает Сорокопута в щиколотку.

– Какого черта, Муса… О… Гм…

Сорокопут бросает на меня пронизывающий взгляд. «Не смей причинять ей боль, Элиас», и они быстро уходят.

– Ты не поедешь с нами?

Лайя тащит меня к деревьям. Рехмат больше нет, но Лайя по-прежнему владеет магией. В каком-то смысле королева джиннов все еще «живет» в ней. Это касается и Мусы с Кровавым Сорокопутом. Поэтому призраки не возражают против их присутствия здесь.

– Духи зовут меня.

Мне хочется взять руки Лайи, но я сдерживаюсь. Я ничего не могу сделать, чтобы облегчить расставание. Стоит ли делать его еще тяжелее.

– Даже с помощью Талиса мне еще не скоро удастся переправить всех умерших в иной мир.

Я нащупываю в кармане браслет, который Лайя мне когда-то вернула. С тех пор почти каждый день, когда у меня выдавалась свободная минута, я вырезал на нем новые узоры. Снова отдать его ей? А что, если она откажется его принять? Я не закончил работу над браслетом. Возможно, еще не время.

– Лайя…

– Я не…

Мы заговариваем одновременно, и я жестом прошу ее продолжать.

– Элиас, я не хочу, чтобы ты с печалью в сердце вспоминал о нас. – Она поднимает руку, и лепесток с цветка дерева тала падает в ее раскрытую ладонь. – Ты жив. Где бы я ни была, меня утешит мысль о том, что где-то есть ты, и что ты нашел покой. Для меня этого достаточно.

– Возможно, этого достаточно для тебя, – раздается из теней хриплый голос, – но мне этого мало.

Мы с Лайей, онемев от изумления, смотрим на маленькую женщину. У нее совершенно седые волосы и синие, как море, молодые глаза. Их жесткий взгляд смягчается при виде дочери.

– Но как… – наконец выдавливает из себя Лайя. – Ведь карконы…

– Даже не потрудились проверить, жива я или мертва, – усмехается Мирра из Серры. – И к тому же, я прикасалась к Звезде, разве ты забыла? Нас с тобой не так-то просто убить.

– Но почему ты не пришла ко мне? – бормочет Лайя. – Почему не попыталась найти меня?

– Потому, что месть значила для меня больше, чем ты, – отвечает Мирра, и Лайя отшатывается, потрясенная. – Я никогда не была хорошей м-м-матерью своим детям, девочка. Ты это знаешь. Я понимала, что Блэклифскую суку не застать врасплох. Шпионы сообщили ей, что я мертва. Вот я и решила остаться мертвой. О том, что я жива, было известно только Харперу, который спрятал меня в Антиуме, чтобы я перевела дух, и Кровавому Сорокопуту. – Заметив гневное выражение лица Лайи, Мирра поднимает руку. – Не сердись на Сорокопута, – говорит она. – Я помогла ей выбраться из туннелей под Антиумом, но она даже не поняла, что это была я. Она узнала о том, что я жива, только в ночь перед последним сражением. Мы еще немного поболтали с Каринной.

– Я не почувствовал твоего присутствия… – начинаю я, и Мирра сипло смеется.

– Это место заполонили тысячи людей, мальчик, – снисходительно говорит она. – Еще одному затеряться было несложно. Харпер держал язык за зубами, я могла ему доверять. У этого парня голова была как самое надежное хранилище, вот что я скажу. А что касается Сорокопута, я приказала ей держать рот на замке, даже мысленно не произносить моего имени, чтобы Князь Тьмы не выудил эти сведения у нее из головы.

– По-моему, ты выразилась не совсем так. Ты сказала: «Если ты, девчонка, хоть кому-нибудь проболтаешься, я сначала выпущу тебе кишки, потом сдеру с тебя кожу и сошью себе плащ».

Кровавый Сорокопут стоит у меня за спиной.

– Прости меня. – Она с тревогой смотрит на Лайю, словно боится услышать гневную отповедь. – Это был единственный способ покончить с Керис.

Но Лайя бросается к матери. От неожиданности та пятится, но потом обнимает дочь.

– Теперь я больше не одна. – Лайя прячет лицо в волосах Мирры. – Я думала, что выжила только я.

У меня печет в глазах, и Кровавый Сорокопут отворачивается, вытирая щеки, и что-то бормочет насчет соринки.

– Ты не одна, – отвечает Мирра уже более мягким тоном. – И, если бы это зависело от меня, мы никогда больше не расстались бы с тобой. – Она выпускает Лайю из объятий и смотрит на меня. – Ловец Душ, ты можешь позвать своего хозяина?

– Позвать? – бормочу я, ничего не соображая. – Маута?

Так, хватит, если я и дальше продолжу повторять каждое слово, мать девушки, которую я люблю, окончательно решит, что я слабоумный.

– Вот именно, – кивает Мирра. – Королева джиннов упоминала о клятве, которая связывает тебя с Маутом.

– Ты знакома с Рехмат? – удивляется Лайя.

– Погоди, сверчок. – Мирра, не отрывая от меня пристального взгляда, жестом приказывает дочери молчать. – Итак, Рехмат рассказала мне об этой клятве. Что-то такое насчет служения Мауту до конца времен. Я бы хотела поговорить с ним об этом. Зови его.

«Маут?» Я произношу про себя его имя и, не получив ответа, отрицательно качаю головой. Мирра рычит так громко, что Лайя, Сорокопут и я вздрагиваем от неожиданности.

– Не смей меня игнорировать, ты, самодовольное животное! – кричит Мирра, оборачиваясь к деревьям. – Я пересекала границы твоего царства тысячу раз. Я смотрела в Море. Ты обещал мальчишке, что освободишь его от клятвы, если найдется человек, готовый занять его место. Так вот, я здесь. Я согласна его заменить. И тебе даже не нужно меня оживлять.

Наверное, с минуту мы стоим в молчании, потом раздается гулкий голос древнего существа.

«Ты понимаешь, что тебя ждет, Львица?»

Лайя, которая не слышит голос Маута, переводит взгляд с меня на Мирру. Но я не успеваю объяснить, в чем дело, как Мирра отвечает.

– Несколько месяцев обучения у будущего зятя… – Она слегка толкает меня в грудь. Я нервно сглатываю, Лайя краснеет, а Кровавый Сорокопут улыбается – кажется, впервые за много месяцев.

– Перебранки с нашими огненными друзьями из Шер Джиннаата. Много аппетитной еды Кочевников – в конце концов, я ведь стану Бани аль-Маут. И вечность в этом лесу, где я буду помогать призракам найти покой.

– Подожди, – взволнованно восклицает Лайя. – Погоди минуту! Ты не можешь…

– Ты хочешь, чтобы я осталась в мире живых? – спрашивает Мирра. – Придавленная ненавистью к себе? Я убила Керис Витурию. Перерезала ей горло и смотрела, как она умирает. Но я мечтаю только об одном: вернуть ее с того света, чтобы можно было убить ее снова. – Она понижает голос и говорит шепотом: – Меня преследуют призраки, девочка. Глаза т-т-твоего отца. Голос твоей с-с-сестры. Дар… Дар… – Львицу бьет крупная дрожь. – Смех твоего бра-брата… – все же выговаривает она. – Мне нет места среди живых. Королева джиннов сказала, что стать Ловцом Душ – означает раскаяться. Раскаяние – это единственное, что мне осталось. Позволь мне уйти. Позволь мне сделать хоть что-то хорошее.

«Львица, – говорит Маут прежде, чем Лайя успевает произнести хоть слово. – Намерена ли ты, подобно Бану аль-Мауту, держаться за свое прежнее «я»? Или ты отпустишь прошлое, чтобы переводить призраков на другую сторону?»

– Просто освободи мальчика, Маут. Я сделаю все, что ты хочешь, черт бы тебя побрал. – Мирра секунду молчит. – Кроме одного. Я не хочу забывать ее. – И она кивает на Лайю.

«Она твоя дочь, Львица. Никакая сила во вселенной не сможет вырвать ее из твоего сердца. Она – твоя плоть и кровь. Очень хорошо. Мирра из Серры, детоубийца и Львица, слушай меня. Служить мне на Землях Ожидания значит освещать путь слабым, павшим, забытым во тьме, которая следует за смертью. Ты будешь привязана ко мне, пока другой, достойный, не освободит тебя. Принимаешь ли ты это?»

Я отмечаю, что он не угрожает покарать Мирру в случае, если она покинет Лес. И не предлагает ей «править» Землями Ожидания, как это было со мной.

Возможно, женщина все-таки не останется здесь навеки.

– Принимаю, – отвечает Мирра.

Ее клятва отличается от той, что давал я в свое время, потому что Мауту не нужно возвращать ее к жизни. Тем не менее, я вижу, как она напрягается, и понимаю, что она сейчас чувствует – это могущество Маута переходит к ней, он дает ей магию, которую никогда не сможет забрать.

Спустя мгновение Львица вздрагивает и оборачивается ко мне.

– Так, хорошо, – резко говорит она. – Теперь лучше начинай рассказывать мне все, что нужно знать. И поскольку тебе уже недолго осталось быть Ловцом Душ, я буду называть тебя Элиасом.

– «Мать присматривает за всеми». – Будь проклят этот Каин! – Я думал, что Пророк говорил о Коменданте. Но речь шла о тебе. Это ты – Мать.

– Да, это верно, Элиас. – Львица берет руку дочери, потом мою руку. – Это верно. Я – мать.

69: Кровавый Сорокопут

«Долг превыше всего до самой смерти». Шестилетней я услышала эти слова от своего отца, в ту ночь, когда Пророки забрали меня в Блэклиф.

«Долг может быть тяжелым бременем, дочь моя. – Отец опустился передо мной на колени, положил руки мне на плечи. Провел большими пальцами по моему лицу, чтобы Пророки не заметили моих слез. – Но может быть и союзником. Выбор за тобой».

После битвы на Землях Ожидания долг помогает мне выдержать переговоры с военачальниками Керис – те, кто остался в живых, сдались. Долг помогает мне с каменным лицом смотреть, как Элиас благодарит и распускает свою армию – Кочевников и ифритов – и просит меня увести из Леса моих солдат.

Долг помогает мне не сломаться от горя, когда меня находит Муса. У него красные воспаленные глаза – он оплакивает Дарина. Муса приводит меня к длинным рядам из трупов, которые следует похоронить в роще джиннов.

Но когда я смотрю на тело Авитаса Харпера, долг бессилен. Сознание долга не может утешить меня.

Я вдруг оказываюсь на коленях в грязи. После смерти у него такое же бесстрастное лицо, какое было при жизни. Но теперь он мертв. Страшная рана, нанесенная Керис, прикрыта плащом, но его волосы и доспехи в крови, тело покрыто многочисленными синяками и порезами.

Я протягиваю руку к лицу Харпера, но в последний момент отдергиваю ее. Он изгнал мрак из моего сердца, согрел меня. Но сейчас я почувствую только холод, потому что Смерть забрала мою любовь, и его тепло ушло из этого мира.

«Будь ты проклят! – кричу я про себя, обращаясь к Авитасу. – Будь ты проклят за то, что не успел. За то, что любил меня. За то, что не оказался там, где не пришлось бы защищать меня, заплатив собственной жизнью».

Я не говорю ничего этого вслух. Я гляжу в его лицо и ищу в нем… не знаю, что. Ответ. Объяснение всему случившемуся. Какой-то смысл.

Но иногда в смерти нет смысла. Иногда ты просто убиваешь, и пусть ты ненавидишь то, что делаешь, ты солдат, это твое ремесло, и ты убиваешь снова. Твои друзья умирают. Умирают те, кого любишь. И когда твоя собственная жизнь подходит к концу, уверенности в том, что ты совершал все это ради какой-то великой цели, у тебя нет. Напротив, ты твердо знаешь, что у тебя забрали нечто важное, и ты отказался от этого сам. И бремя этого знания останется с тобой до самой смерти. Только смерть принесет тебе забвение.

Я кладу ладонь на сердце Харпера, беру его руку и прижимаю к своей груди.

– Ты ушел первым, любовь моя, – шепчу я. – Тебе повезло. Как же мне теперь все это вынести без тебя?

Я не получаю ответа на свой вопрос. Его глаза закрылись навеки, тело окоченело, и холодные капли дождя медленно стекают на землю по его белому лицу.

* * *

Три дня уходит на то, чтобы вывести армию из заколдованного леса, и еще через две с половиной недели дорога выводит нас к имперскому гарнизону Эстиум, расположившемуся среди зеленых холмов в излучине реки Таиус.

– Лагерь разбит, Сорокопут, – докладывает Квин Витуриус, безупречный, как всегда. Я сижу в своей палатке, установленной в центре лагеря. – Может быть, ты желаешь, чтобы тебе приготовили помещение в крепости?

Я желаю остаться одна, но в моей палатке полно народу. Первой пришла Лайя, принесла горшок мангового джема – лишь небесам известно, где она его достала. Она намазывает джем на лепешки, кладет сверху мягкий белый сыр и молча предлагает еду тем, кто заходит в палатку.

Муса тоже здесь, флиртует с Афией Ара-Нур, оживленно жестикулируя куском лепешки. После ранения Кочевница еще слаба, и даже когда смеется, морщится от боли. Маму Муса, кажется, тоже рассмешил, но Спиро Телуман смотрит на них угрюмо. Кузнецу не о чем беспокоиться. Сердце Мусы разбито. Как и мое.

– Кровавый Сорокопут?

Я поднимаю голову и смотрю на Квина. Потом толкаю его в угол, чтобы не беспокоить остальных.

– Мне ничего не нужно, – говорю я. – Все прибыли?

– Ждем только Императора, – отвечает Квин.

Я подмечаю несвойственную ему бледность. Он едва выжил после жестокого поединка с собственной дочерью.

– У меня для тебя кое-что есть, – продолжает он, вытаскивает из-под плаща серебристый предмет и протягивает его мне. – Маска Элиаса, – объясняет он. – Ты отдала ее мне в прошлом году. Мне кажется, она сольется с тобой, хотя с ним этого так и не произошло…

Я прикасаюсь к живому металлу, теплому и податливому. Вспоминаю о том, как это удобно – носить маску, чтобы напомнить всем, кто когда-либо столкнется со мной, что́ я такое.

– Я тебе очень благодарна, Квин. – Я подношу руку к лицу и провожу кончиком пальцев по бледным рубцам. – Но я уже привыкла к своим шрамам.

Он кивает и убирает маску в карман, потом его взгляд обращается к моим помятым доспехам и стоптанным сапогам. Наверное, приличнее всего сейчас выглядят мои волосы. Это заслуга Лайи. После долгих уговоров я согласилась, чтобы, пока я ем, она расчесала мои спутанные космы и снова заплела косы.

– Немного грязи на доспехах не повредит, Квин, – говорю я. – Это напомнит Отцам о том, что мы недавно выиграли битву.

– Как скажешь, – отвечает он. – Император будет здесь в течение часа. Мы приготовили для вас шатер на тренировочной площадке гарнизона. Военачальники Керис – в наручниках и ждут там, чтобы принести присягу Императору. По твоему требованию я приказал войскам построиться.

Лайя и остальные присоединяются ко мне, и мы направляемся через пустой лагерь к огромной тренировочной площадке, на которой разместились три тысячи Меченосцев и Книжников, а также две тысячи Кочевников. Часть солдат останется в Эстиуме – Империя поможет племенам восстанавливать разрушенные города в пустыне.

На краю поля имеется обзорная площадка, а на ней, под черным навесом, расставлена дюжина кресел. Поодаль стоят на коленях бывшие сторонники Керис. Их руки скованы, и цепи от наручников тянутся к железным кольцам, врытым в землю.

Раздается топот копыт, и разговоры прекращаются. На площадку въезжает колонна Масок во главе с Дексом, за ними следует карета. Из нее выходят Коралия и Мариана Фаррар. Коралия держит на руках спящего Закариаса. Следом за женщинами на землю спрыгивает Тас. Увидев Лайю, он мчится прямо к ней.

– Ты жива! – Он бросается ей на шею, и Лайя невольно пошатывается под его недетским весом. – Теперь Раллиус должен нам с Дексом по десять марок. Вот видишь, Раллиус, а я тебе говорил…

Мальчик несется обратно, а рослый Маска неловко переминается с ноги на ногу под стальным взглядом Лайи.

Я бы тоже хотела со всех ног броситься к племяннику, но я лишь немного ускоряю шаг и встречаю его у шатра. Мариана смущенно бормочет приветствие, Коралия приседает.

– Приветствую тебя, Кровавый Сорокопут, – говорит фрейлина. – Он был в плохом настроении сегодня, но потом все-таки уснул.

– Думаю, ему это понравится не больше, чем мне. – Я осторожно целую племянника в макушку, надеясь на то, что он проспит всю церемонию и не услышит, как генералы Керис будут пресмыкаться перед нами и бормотать в свое оправдание всякую чушь.

Закариас шевелится, и Коралия недовольно хмурится – боится, что мальчик проснется. И тут, к моему изумлению, из-за наших спин показывается Мама и без разговоров забирает ребенка себе. Закариас открывает глаза, оглядывается и надувает губки. Его крошечный носик покраснел.

– Ребенок слишком легко одет. – Мама сердито смотрит на Коралию и Мариану, потом протягивает руку Лайе. Девушка подает кеханни свой плащ. Мама заворачивает Закариаса и ласково улыбается ему. Он смотрит на нее так, словно никогда в жизни не видел такого удивительного человека. Потом улыбается ей в ответ.

– О ребенке не волнуйся, – говорит Мама и взмахом руки отсылает кормилицу и фрейлину. – Я позабочусь о нем. Ты можешь спокойно заниматься своими делами.

– Кровавый Сорокопут. – Муса опускается в кресло позади меня. – Твои зрители прибыли.

Среди «зрителей» полсотни Книжников, многие из которых знакомы мне по Антиуму. Следом за ними на обзорную площадку поднимаются богато одетые мужчины и женщины. Их очень много. Это Отцы и Матери кланов со всех концов Империи. Некоторые из них – мои союзники, кто-то еще недавно поддерживал Керис. Торговцев и плебеев среди них не меньше, чем патрициев. Вместе они представляют почти пятьсот самых могущественных семей Империи.

Квин смотрит на меня, и я одобрительно киваю. Сейчас эти Отцы и Матери увидят сторонников узурпаторши на коленях, и никто больше не посмеет пойти против законного императора.

Под конец появляются залдары, возглавляющие крупнейшие племена страны Кочевников. Когда все занимают свои места, из шатра выходит Квин.

– Отцы и Матери, Книжники и Кочевники! Прошу вашего внимания.

Квин обладает мощным голосом, его прекрасно слышат и воины, стоящие в задних рядах, и зрители на террасе.

– Пятьсот лет назад, – продолжает Квин, – Таиуса нарекли Императором Инвиктусом за его отвагу в бою. Прошло время, и его нарекли Императором. Не потому, что он происходил из влиятельной семьи. Не потому, что он правил, внушая страх своим подданным. И не потому, что кучка седовласых колдунов решила: только им лучше всего известно, что пойдет Империи во благо. Таиуса назвали Императором Инвиктусом потому, что, когда наш народ страдал, он облегчил страдания. Когда страна была разделена, он объединил ее.

Я хмурюсь и незаметно бросаю взгляд на Книжников. «Объединил страну» – вот уж нет. Вернее будет сказать, «разгромил и поработил наших врагов». Об этом историческом отступлении мы с Квином не договаривались.

– Как и Таиус, Элен Аквилла сражалась за наш народ…

Я вздрагиваю. Квин не назвал меня Кровавым Сорокопутом. Внезапно до меня доходит, что он замыслил.

– Квин, – шепотом окликаю я старика.

Но он громогласно продолжает, словно не слышит меня.

– Элен Аквилла могла бы оставить жителей Антиума страдать под игом карконов, – говорит он. – Но она повела свое войско на столицу и освободила ее. Элен Аквилла могла бы поддаться отчаянию после того, как убили ее сестру, Императрицу-регента. Но вместо этого она созвала свою армию и разгромила орду Керис Витурии, совершившей величайшее предательство, подобного которому не сыщется в анналах Империи. Элен Аквилла могла бы просто отбить Империю у врага и передать ее своему племяннику. Но она воевала за все народы – за Книжников, за Кочевников и за Меченосцев.

– Пора тебе препоясать чресла, Сорокопут, – шепчет мне Муса. – Тебя ждет невиданное повышение по службе.

– Еще месяц назад нашу страну раздирала гражданская война, – продолжает свою речь Квин. – Мы лишились четвертой части армии. Меченосцы предавали союзников и жгли их города. Империя находится на грани распада. Нам не нужен регент. Нам нужен Император Инвиктус. Нам нужна императрица. – Он оборачивается и указывает на меня. – И она у нас есть.

Как раз в этот момент солнце в очередной раз выглядывает из-за облаков, освещает поле для тренировок и далекую реку.

– Это знак свыше! – кричит Квин. О, ну конечно, он ни за что не упустит такой драматический момент. – Смотрите, само небо короновало ее!

Моя коса, уложенная «короной» вокруг головы, блестит в солнечных лучах. И я ругаю себя за то, что позволила Лайе привести мои волосы в порядок. Если бы не это, вся эта чушь закончилась бы прямо сейчас.

– Императрица! Императрица!

Скандировать начинают воины-Меченосцы. Этот крик подхватывают главы плебейских кланов. Потом патриции и торговцы.

Книжники и Кочевники молчат.

И правильно делают. Я не могу принять императорскую корону. Мой племянник жив и здоров! Это он – Император, что бы там ни говорил Квин.

– Я не хочу этого, – шепчу я, грозно глядя на Квина. – Черт бы тебя побрал, я не хочу быть ни императрицей, ни регентом. У нас уже есть император.

– Сорокопут. – Квин понижает голос. – Твой долг состоит не только в том, чтобы заботиться о собственном благополучии, о благополучии своего клана или своего племянника. Твой долг – служить Империи. Нам нужна твоя сила. Твой ум.

Меченосцы продолжают вопить во все горло.

– Императрица! Императрица! Императрица!

«Харпер, – мысленно спрашиваю я. – Что мне сейчас делать, во имя всего святого? Что мне сказать?»

Но его больше нет. И вместо него мне отвечает Лайя.

– Ты помнишь пророчество Каина, Элен?

Я открываю рот, чтобы приказать ей называть меня Сорокопутом, но Лайя крепко берет меня за руку и смотрит мне прямо в глаза.

– Помнишь? «Это не один человек. С самого начала их было трое. Кровавый Сорокопут – первая. Лайя из Серры – вторая. А Ловец Душ – последний. Возвращайтесь к началу и там найдите истину». Что для тебя «начало», Сорокопут? Блэклиф. А какие слова были вырезаны на колокольне Блэклифа?

– «Из закаленных в битвах юных поднимется Предреченный, Величайший Император, гроза наших врагов, всесокрушающий предводитель народа».

У меня слегка кружится голова, когда я повторяю эти строки, потому что теперь я понимаю, к чему клонит Лайя. Она тоже сумела выжить в Блэклифе, как и я, хотя и не в качестве воина. Ее тоже можно назвать «закаленной в битвах юной воительницей».

Люди продолжают выкрикивать титул «императрица», не обращая внимания на то, что происходит в нашем шатре.

– «Империя должна быть единой», – шепчу я.

– Я вторая – «гроза врагов», – говорит Лайя. – Элиас был последним – «предводителем». А ты…

– Первая, – слабым голосом лепечу я. Величайший Император. Выходит, Каин все знал. О небо, он же совершенно недвусмысленно намекнул мне на это давным-давно, еще при жизни Маркуса, в первый раз, когда я отыскала его в проклятом горном логове.

«Ты мое творение, Элен Аквилла, – сказал он тогда, – но я только начал. Если ты выживешь, то станешь силой, с которой будут считаться в этом мире».

– Императрица! Императрица!

– Пророки все знали, Элен, – убеждает меня Лайя. – Это твоя судьба. «Империя должна быть единой». Ты можешь все изменить. Сделать жизнь людей лучше. Сделать Империю лучше.

– Но пойдешь ли ты на это? – вмешивается Афия. – Ты готова улучшить положение Кочевников в Империи, Элен Аквилла? А как насчет Книжников? Если ты намереваешься оставить все, как было, на нашу поддержку не рассчитывай.

– Все изменится, – твердо говорю я. Я знаю, что если сейчас дам обещание, мне придется его сдержать. «Империя должна быть единой». – Клянусь.

– Императрица! Императрица! Императрица!

Я не могу больше этого слышать. Это бремя слишком тяжело для меня. Я поднимаю руки. Мне сейчас хочется только одного: чтобы люди замолчали.

– Вы предлагаете мне стать вашей императрицей, – начинаю я, – но сначала вы должны узнать, что в моем сердце. «Отец, – мысленно прошу я. – Где бы ты сейчас ни был, пожалуйста, подскажи мне нужные слова». – В самый темный для Империи час меня поддержал не Меченосец, а девушка-Книжница из Сопротивления. – Я жестом указываю на Лайю. Толпа молчит. – Когда Керис и ее сообщники вознамерились уничтожить наш мир, не Меченосцы встали на их пути, а Кочевники. Действуя поодиночке, мы потерпим поражение. Мы должны объединиться. Но мы можем стать единым целым, только если будем равны. Я отказываюсь править Империей, в которой порабощают Книжников и угнетают Кочевников. Если вы хотите, чтобы все вернулось на круги своя, тогда вам придется выбрать другого правителя.

Это их не устраивает. Я знаю. Потому что это непросто, на это уйдет время, силы и деньги. А им хотелось бы забыть о преступлениях Империи, сохранить свои богатства и высокое положение. Но если я стану их императрицей, это то, что их ждет. Поэтому они заслуживают объяснений.

– Кроме того… – Я бросаю быстрый взгляд на Квина. – Я не собираюсь отказываться от своей семьи. Граждане Империи. – Я пристально смотрю на собравшихся, выхватывая из толпы отдельные лица. – Я не выйду замуж. У меня не будет детей. Потому что, если я взойду на трон, Империя станет для меня мужем и ребенком. Матерью и отцом. Братом и сестрой. Я нарекаю Закариаса Маркуса Ливиуса Аквиллуса Фаррара своим единственным наследником. – Я вытаскиваю кинжал и провожу лезвием по ладони. Багровые капли падают на землю. – Клянусь в этом кровью и плотью.

Над полем висит мертвая тишина. Я смотрю на Квина, ожидая, что сейчас он прикажет стражам увести меня. Вместо этого он бросает на меня загадочный взгляд и прижимает к сердцу кулак.

– Императрица! – ревет он, и солдаты почти сразу подхватывают этот крик. Конечно, им лучше других известно, что между людьми, которые сражались и умирали вместе, возникает новая, особая связь, даже если прежде они были чужими. Отцы и Матери неохотно повторяют мой новый титул.

– Императрица! – выкрикивает Лайя.

– Императрица! – вторит ей Афия. Потом Муса. Кочевники. Книжники.

Молчит только Мама.

Я смотрю на женщину, которая держит на руках Закариаса. Назвав его своим наследником, я обрекла его на жизнь, которая, возможно, будет нежеланна ему. Возможно, он даже возненавидит меня за это.

– В Антиуме ему может угрожать опасность, – размышляю я вслух, не обращая внимания на шум. – Мне еще много лет предстоит трудиться над укреплением Империи. В любом случае, его мать не хотела, чтобы он жил там, среди этих придворных интриг.

– За свою жизнь я воспитала немало мальчишек, Элен Аквилла, – говорит Мама, прижимая к себе Закариаса. – И, по-моему, из них получились неплохие мужчины. Кроме того, человек, которому предстоит править Империей, должен узнать свой народ. Все народы, населяющие ее. Меченосцев, Кочевников и Книжников. – Она многозначительно смотрит на Лайю, и девушка отвечает на мой невысказанный вопрос.

– Мама будет обучать меня искусству кеханни. – Лайя произносит это с нескрываемой гордостью и радостью. – Племя Саиф дало согласие.

– Кто сумеет лучше позаботиться о нем, чем женщина, которая помогла ему появиться на свет? – говорю я. – И кеханни, которая вырастила одного из лучших людей, кого я знаю. Но не будет ли это тяжело для тебя?

Мама смотрит на меня, приподняв бровь, и мне кажется, что она понемногу начинает оттаивать. Возможно, когда-нибудь она все-таки простит меня.

– Нет, Императрица, – отвечает она. – Этот ребенок – член моей семьи. Как и ты. Как и Лайя. Да, случается, что родные совершают ошибки, причиняют боль, но семья не может быть бременем.

Возгласы людей сливаются в сплошной рев. И в этом шуме я различаю голоса отца и матери. Я слышу Ханну, и Ливию, и Харпера.

«Верность, – шепчут они мне. – Верность до конца».

Часть VI

История

70: Элиас

Первые дни после сражения даются мне тяжело, мне кажется, что сердце сейчас разорвется от боли. Я встречаю призрак Авитаса Харпера. И он задерживается в этом месте не потому, что не может найти покой, а потому, что, узнав о гибели брата, раздавлен я сам.

– Я слышу голос нашего отца, – тихо говорит он, когда мы идем к реке по ковру из розовых лепестков дерева тала. Авитас, как истинный солдат, безропотно принял свой уход: он погиб на поле боя, защищая женщину, которую любил. – Он ждет меня. Я тосковал по нему много лет. Позволь мне уйти, брат.

Мы так мало времени провели вместе. Мне хочется побыть с ним еще, заставить остаться. Но если при жизни Авитас всегда держался настороже, сейчас его взгляд безмятежен. Нельзя задерживать его на Землях Ожидания.

На берегу реки Авитас останавливается и наклоняет голову набок. Я узнаю это движение. Я тоже так делаю.

– Пожалуйста, передай Элен, что мое желание исполнилось. Скажи ей, что она должна жить дальше.

Его тень тает в воде, и всего через несколько часов я обнаруживаю призрак Дарина из Серры около выступа, на котором он погиб. Только увидев его бесплотный силуэт, я осознаю, что его действительно больше нет, и не могу выдавить ни слова.

– Элиас. – Дарин смотрит на меня и хитро улыбается. – Я знаю, что умер. И тебе вовсе не обязательно произносить свою речь. Скажи мне только, как дела у Лайи, все ли с ней в порядке.

– Она жива, – отвечаю я. – И она победила Князя Тьмы.

Большинство призраков, которые приходят на Земли Ожидания, озлоблены и напуганы. Но только не Дарин. Его синие глаза сияют гордостью, и он охотно идет рядом со мной к берегу Сумеречной реки. Какое-то время мы смотрим на ее прозрачные воды.

– Ты вернешься к ней? – спрашивает он.

Я киваю, и он снова улыбается.

– Тогда я счастлив, – говорит он. – Она нуждается в любви, которая утешит ее после всех потерь. Если кто-то и может дать ей такую любовь, так это ты. Я желаю тебе счастья, Элиас.

И он тоже ступает в реку. А потом я долго сижу на траве, оплакивая всех, кого отняла у нас война.

Недели идут одна за другой. Я занят обучением Мирры, утешением призраков, и все это время пытаюсь справиться с собственной болью. Пытаюсь найти мир среди призраков, пока я еще не покинул их навсегда.

Пролетает весна, приходит лето, и деревья на Землях Ожидания одеваются в новый ярко-зеленый наряд. Сумеречная река ослепительно блестит на солнце и неторопливо несет свои воды на юг. Над полянами и прогалинами плывет сладкий аромат жасмина.

Однажды рано утром, когда с реки еще веет прохладой, и звезды растворяются в пурпуре рассвета, меня находит моя бабушка, Каринна Витурия.

– Я готова, мальчик, – говорит она. – Готова перейти на другую сторону.

Она пришла не одна.

– Здравствуй, Керис. – Я опускаюсь на колени перед девочкой.

Неподалеку нас терпеливо ждет Мирра.

Когда среди тысяч душ, спасенных Маутом от забвения, мы обнаружили призрак Керис Витурии, именно Мирра предложила помочь ей подготовиться к переходу. Именно Мирра выслушивала гневную брань моей матери, пока та не смогла принять свою смерть. Мирра сопровождала призрак Керис, когда она выла от боли, вынужденная прочувствовать каждую толику страданий, что выпустила в этот мир. Благодаря Мирре за несколько месяцев картины бесконечного насилия и страданий изгладились из памяти моей матери – Керис смогла вернуться в последний счастливый день своей жизни и остаться там.

И Львице это тоже помогло. Мне кажется, ее собственное бремя со временем стало легче, и прошлое окончательно осталось в прошлом. Горькая язвительность уступила место спокойствию.

Вместе с Талисом мы провожаем Керис и Каринну к реке. По дороге мы ненадолго останавливаемся в роще, чтобы девочка могла посмотреть, как паучок плетет свою паутину.

Но вот мы выходим на берег Сумеречной реки. Берега заросли зеленью, отражаясь в кристально-прозрачной воде. Маленькая Керис с опаской смотрит на реку и прижимается к матери. Потом оглядывается на Мирру.

– А ты с нами не пойдешь? – спрашивает она.

Мирра падает на колени и смотрит ей в лицо.

– Нет, Керис, – хрипло отвечает она. – У меня здесь еще много работы.

– Не бойся, милая, – утешает дочь Каринна. Ее призрак теперь светится от счастья – то, чего она так ждала, вот-вот случится. – Я с тобой.

Бабушка оглядывается на меня, и я впервые вижу ее улыбку.

– До встречи, мальчик, – шепчет она.

А потом, крепко держась за руки, они ступают в воду и исчезают. Мы с Миррой и Талисом, как обычно, немного задерживаемся на берегу из уважения к ушедшим. Молчание нарушают чьи-то шаги.

Это Азул. Она вплетает цветы в свои черные косы. Два месяца назад вместе с Талисом она появилась у дома Мирры, чтобы помириться с нами. В тот первый день она только наблюдала, но вскоре присоединилась к нам и стала помогать призракам.

Азул жестом указывает на юг.

– Около Лацертиума затонул корабль, – сообщает она. – Души погибших ждут.

Мы следуем за ней, и тут звучит знакомый голос.

«Бану аль-Маут».

Мы застываем на месте. С тех пор, как Мирра дала клятву, Маут никак не напоминал о себе. Талис и Азул в недоумении переглядываются, но Книжница смотрит на меня. И я понимаю, что Маут уже говорил с ней.

«Благодарю тебя за службу, сын мой. Львица готова. Я освобождаю тебя от обета. Отныне ты не Бану аль-Маут».

Я думал, что, когда Маут отпустит меня, все изменится. Что я больше не смогу видеть призраков, чувствовать приближение Маута, его магию. Но все остается по-прежнему.

«Ты всегда сможешь найти прибежище среди призраков, Элиас. Я не забываю своих детей. В память о времени, проведенном на Землях Ожидания, я оставляю тебе способность ходить по ветру. Возможно, однажды, через много лет, мне снова понадобится твоя помощь».

Наступает тишина, и я растерянно смотрю на Мирру, не зная, что сказать и что сделать. Я чувствую грусть.

– Ну, парень, чего ты ждешь? – Она ухмыляется своей кривой ухмылкой и толкает меня в грудь. – Иди к ней.

* * *

Нур шумит и бурлит: здесь и торговцы, и акробаты, и жонглеры, и лоточники с лунным печеньем, и хохочущие дети. Улицы украшены гирляндами разноцветных фонариков, блестят помосты для танцев. На горизонте собираются грозовые тучи. Жители Нура не обращают на них внимания. Они пережили и не такое.

Императрица прислала две тысячи воинов отстраивать город, но кое-где еще сохранились следы боев. И все же обломки и мусор давно вывезли, дороги починили, а дома отремонтировали и покрасили. В оазисе кипит жизнь. Потому что сегодня – праздник Книжников, Лунный Фестиваль. И люди намерены повеселиться от души.

Над казармой Меченосцев, на крыше которой Лайя когда-то попыталась отнять у Мехерьи черную косу, развевается флаг Элен. Значит, она уже приехала.

Кибитки племени Саиф я нахожу в одном из множества «караван-сараев» и какое-то время просто наблюдаю.

«Истинная свобода – и тела, и души». Давным-давно все это пообещал мне Каин. Я обрел долгожданную свободу, но теперь не знаю, что с ней делать. Я не солдат, не курсант, не Маска. Я не Ловец Душ. Передо мной целая жизнь, полная неизвестности, сомнений и возможностей. Я не могу поверить в то, что свободен.

Я слышу шелест платья, до меня доносится аромат фруктов и сахара. И вот она уже стоит рядом и тянет меня к себе, приподнимаясь на носочках и закрывая золотые глаза. Я наклоняюсь к ней, и она, подскакивая, обхватывает меня ногами, перебирает мои волосы, и я наслаждаюсь вкусом ее нежных губ.

– Ой!

В разгар поцелуя кто-то дает мне подзатыльник. Моргнув, я ставлю Лайю на землю и краснею при виде Шана.

– Это наша будущая кеханни! – Он сердито смотрит на меня, но сразу же расплывается в широкой ухмылке. – Сегодня вечером она в первый раз будет рассказывать историю. Веди себя прилично, Меченосец. Или хотя бы… – он кивает на ярко раскрашенную кибитку, которая стоит на краю площади, – …найди для этого укромное местечко.

В повторном приглашении я не нуждаюсь. Мы вваливаемся в кибитку, я ударяюсь головой о низкий потолок и ругаюсь, Лайя толкает меня на кровать и, прыгая сверху, хохочет, и я чувствую, что напряжение покидает меня.

Позднее, когда мы лежим, уставившись на темный резной потолок кибитки, я задаю ей вопрос, который уже давно не дает мне покоя.

– Как нам поверить в наше счастье, Лайя? – Я оборачиваюсь к ней, и она кончиком пальца обводит контур моих губ. – Как жить дальше, не зная, сколько это продлится?

Я рад, что она не отвечает сразу, благодарный за то, что она понимает меня. Лайя не та, что прежде. Как и я, она уже не может просто радоваться жизни, она тоже страшится будущего. В ее сердце больше сострадания, как и в моем.

– Мне кажется, чтобы ответить, не нужны слова, мой любимый, – говорит она. – Мне кажется, нужно просто жить. Находить радость в каждом дне, пусть даже самую малую. Да, наверное, нам не сразу удастся поверить в свое счастье. Но мы можем поверить в себя. Вспомни, что говорила Нэн.

– Где есть жизнь, там есть и надежда.

Вместо ответа Лайя снова целует меня, и когда она поднимает голову, я с удивлением вижу на ее лице строгое выражение.

– Элиас Витуриус, – повелительным тоном произносит она, – два года назад, в ночь Лунного Фестиваля, ты прошептал мне на ухо какие-то загадочные слова. Ты до сих пор не объяснил мне, что они означают.

– Ах, да. – Я приподнимаюсь на локте и целую ее шею, ключицу, медленно продвигаясь вниз, к животу, чувствуя разгорающееся желание. – Я помню, – шепчу я, ощущая, как она дрожит. – Но эту фразу довольно трудно перевести. – Я смотрю на Лайю и улыбаюсь, заметив, что ее дыхание учащается. – Мне придется тебе показать.

71: Элен

Танцы начинаются еще засветло, и к полуночи на помостах теснится народ, гремит музыка.

Город патрулируют Меченосцы и Кочевники, но я все равно внимательно осматриваю пространство, фиксируя пути отхода и переулки, куда можно скрыться. Отмечаю ниши, арки, окна, где мог бы спрятаться убийца.

От старых привычек сразу не избавиться.

В сопровождении двух Масок я иду через площадь, заполненную людьми, разговариваю с залдарами. Ко мне пробирается Мама Рила.

– Хватит на сегодня политики, Императрица. – Она выразительно смотрит на моих телохранителей, я киваю, и они исчезают. – Даже императрицы должны танцевать. Тебе следовало надеть платье.

Она хмуро оглядывает мои доспехи, потом подталкивает меня к Элиасу. Он только что поднялся на помост, и вид у него несколько растрепанный.

– А где Лайя? – озираюсь я. – Я бы лучше потанцевала с ней.

– Она готовится рассказывать историю. – Он берет меня за руки и увлекает в центр площадки. – Это ее первая история, и она нервничает. Так что у тебя есть только я.

– У нее все получится потрясающе, – уверенно говорю я. – Вчера вечером я слышала, как она рассказывала сказку Закариасу. Он был в полном восторге.

– А он где?

– С Тасом, ест лунное печенье.

Я кошусь на лоток торговца, остановившегося у кибитки Мамы. Молодой Книжник, который вырос чуть ли не на фут[8], улыбается моему племяннику, набивающему рот сладостями. С ними Муса, и он протягивает ребенку новое печенье.

– Как ты? – Элиас отступает на шаг и поворачивается, поднимая наши руки над головой – я повторяю его движение.

А ведь когда-то я мечтала только об этом. Держаться с ним за руки. Стать свободной. И это было так давно, и, кажется, что и не со мной вовсе.

– Дел по горло. Нужно закончить поездку по городам Кочевников, потом я отправляюсь в Серру. Восстановление Блэклифа почти закончено.

– Говорят, Декс теперь Комендант.

– Начальник, – поправляю я. – Другого Коменданта не будет.

– Нет, – задумчиво соглашается Элиас. – Надеюсь, что так. Как и столба для наказаний плетьми?

– Декс сказал, что Сильвиус пустил его на растопку, – усмехаюсь я. – Через месяц начинаются занятия нашего первого женского класса рекрутов. Должность преподавателя тебя не интересует?

Элиас смеется. Барабанщики стараются вовсю, и темп ускоряется.

– Может быть однажды… Кстати, недавно я получил письмо от твоего Кровавого Сорокопута. – Он с хитрым видом приподнимает бровь. Теперь этот пост занимает его дед. – Он тоже хочет, чтобы наследник клана Витурия вернулся в Серру. Причем с женой-Книжницей, можешь себе представить?

– Сначала ты должен получить ее согласие. – Я улыбаюсь, глядя в его озабоченное лицо. – Но я ничуть не удивлена предложению Квина. – Краем глаза я смотрю на Мусу, который проталкивается к нам. – Сейчас у Книжников имеется мощная поддержка при дворе.

Элиас наклоняет голову набок, его серо-стальные глаза серьезны.

– Как ты сама, Эл?

Я долго не отвечаю. Барабанный бой прекратился, и медленно и нежно зазвучали лютни.

После гибели Харпера мне хотелось вырвать себе сердце, чтобы избавиться от нестерпимой боли. Когда друг передал мне послание от его призрака, оно не утешило меня. Я ночами бродила по улицам Антиума, проклинала себя за свои ошибки, вызывая в памяти то сражение. Терзалась мыслями о том, что я должна была сделать.

Но дни складывались в недели, недели – в месяцы, и я постепенно начала привыкать к этой боли. Точно так же я привыкла жить со шрамами на лице. Я перестала ненавидеть свое сердце и поражалась его силе – тому, что оно по-прежнему бьется. «Я здесь, – как будто говорило оно мне. – Потому что еще столько не сделано, Элен. Мы должны жить дальше».

– Прошлой зимой, – вздыхаю я, – Ливви сказала, что однажды мне «придется взглянуть в лицо правде, которую я упорно не желаю видеть». Сказала, что это будет больно. И… – Я встречаю внимательный взгляд старого друга. – …она была права.

– Мы гоняемся за несбыточным, Эл, – говорит он, и меня, как ни странно, утешает сознание того, что в этом мире есть хотя был кто-то, разделяющий мою горечь. – Все, что мы можем сделать – это попытаться не повторять прежних ошибок.

– Прошу прощения, Элиас, – вклинивается Муса. В руке у него лунное печенье. Я быстро хватаю покрытое сливками лакомство. Есть хочется ужасно. – Можно мне переговорить с Императрицей?

Элиас кивает, и Муса терпеливо ждет, пока я жую.

Едва я успеваю проглотить печенье, как он берет мою руку и привлекает меня к себе.

Очень близко.

– Выглядит не слишком пристойно. – Я смотрю на него и слышу, что голос мой дрожит.

– А тебе это нравится? – Муса приподнимает изящную черную бровь.

Не ожидая такого вопроса, я позволяю себе секундную паузу.

– Да.

Он пожимает плечами.

– Тогда плевать.

– Я слышала, новый король Маринна вернул тебе земли и титул, – говорю я. – Когда уходит твой караван?

– А почему ты спрашиваешь, Императрица? Не терпится поскорее от меня избавиться?

Хороший вопрос. Все это время Муса был моим незаменимым помощником при дворе. Он очаровывает Отцов-патрициев с той же легкостью, с какой прежде покорил Книжников. После того, как поместья главных союзников Керис были конфискованы, именно Муса предложил отдать земли в награду Книжникам и плебеям, сражавшимся за Антиум.

А когда отчаянная тоска снова наваливается на меня, не давая дышать, именно Муса приносит мне еду и вытаскивает на солнечный свет. Именно Муса убеждает меня заглянуть на дворцовую кухню, чтобы я помогала ему печь хлеб, именно Муса предлагает навестить Закариаса, пусть даже это означает, что я уеду на целых две недели.

Сначала я думала, что Книжник посылает фей следить за мной и сообщать ему, когда я впадаю в отчаяние. Но оказалось, что феи больше на него не шпионят.

«Знать слишком много чужих секретов совсем не так увлекательно, – сказал он однажды, когда мы отправились на верховую прогулку. – Как, по-твоему, я могу принимать всерьез Отца клана Висселиа, если я знаю, что он проводит досуг, сочиняя оды своим охотничьим собакам?»

– Императрица? – Муса ждет ответа на свой вопрос, и я возвращаюсь в реальность.

– Я не буду удерживать тебя в Империи… – бормочу я, не глядя ему в глаза. – …Если ты не хочешь оставаться.

– А ты хочешь, чтобы я остался?

Подобная бесцеремонность давно стала его защитной маской, и все же сегодня я слышу в голосе Мусы непривычную неуверенность, и я смотрю ему прямо в глаза.

– Да, – говорю я твердо. – Я хочу, чтобы ты остался, Муса.

Он вздыхает с облегчением.

– Хвала небесам, – улыбается Муса. – Честно говоря, я не большой любитель пчел. Эти мерзавки меня постоянно жалят. Ну и, в любом случае, ты во мне нуждаешься.

Я фыркаю и наступаю ему на ногу.

– Я в тебе не нуждаюсь.

– Нет, нуждаешься. Власть – странная штука. – Он смотрит на Афию и Спиро, которые кружатся в танце, потом на Маму, которая балует Закариаса очередным лунным печеньем. – Она может превратить одиночество в отчаяние… если рядом нет никого, чтобы этому помешать.

– Но я не одинока!

Это ложь, но Муса слишком хорошо воспитан для того, чтобы назвать меня лгуньей.

– Ты одна, Императрица. – Его лицо мрачнеет, и я понимаю, что он думает о своей жене, Никле. Уже полгода, как ее нет в живых. – Одна, как и все, кто наделен властью. Но все может быть по-другому.

Его слова задевают меня. Потому что это правда. Выражение его лица смягчается, когда он снова смотрит на меня.

– Ты сейчас должна была танцевать с ним, – горько произносит Муса, и я чувствую, что у меня на глазах выступают непрошеные слезы.

В этот момент мне мучительно не хватает объятий Харпера. Я тоскую по его мускулистой фигуре и редким улыбкам. По возможности смотреть ему прямо в глаза, потому что мы были одного роста. По его преданности, по его любви, о которой знали совсем немногие. Я ни разу не танцевала с ним и сейчас сожалею об этом.

Бывают дни, когда мне отчаянно хочется затолкнуть воспоминания о нем в темную комнату, к моим родителям и сестрам. В ту комнату, где заперта вся моя боль.

Но я знаю, что должна разрушить эти стены. Моя семья заслуживает того, чтобы о ней помнили. Чтобы ее оплакивали. Вспоминали часто и с любовью. Харпер тоже заслуживает этого.

Слеза бежит у меня по щеке.

– А рядом с тобой сейчас должна была стоять она, – говорю я Мусе.

– Увы, – Книжник кружит меня в танце, а потом прижимает к себе. – Почему-то именно нам суждено было уцелеть, Императрица. Несчастными, но такова наша доля. И, раз мы все равно здесь, мы могли бы попробовать жить дальше.

Флейты и лютни наигрывают новую мелодию, к ним присоединяются барабанщики, и начинается быстрый танец.

Еще несколько минут назад мне хотелось уйти с танцевального помоста, но сейчас я не прочь отдаться бешеному ритму. И Муса тоже. И мы смеемся и снова танцуем. Съедаем дюжину лунных печений и гоним прочь одиночество – мужчина и женщина, надломленные своей утратой, которые на одну ночь решили забыть о прошлом.

Позже, когда Мама Рила зовет всех слушать историю Лайи, мы с Закариасом и Кочевниками из племени Саиф устраиваемся на коврах и подушках на площади среди кибиток, и я тянусь к уху Мусы.

– Я рада, что ты остаешься, – шепчу я. – И буду тебе благодарна, если ты согласишься составить мне компанию.

– Вот и хорошо. – Муса сверкает своей ослепительной улыбкой, и мне кажется, что сейчас он действительно счастлив. – Кстати, за тобой должок, Императрица, не забывай. И я собираюсь его вернуть.

Я беззаботно смеюсь. Я радуюсь тому, что еще способна ощущать сердечный трепет от улыбки мужчины, к которому я неравнодушна. Что я с интересом жду историю, которую собирается рассказывать моя подруга. Что я могу найти утешение во глазах мальчика, которого держу на руках.

И тому, что, несмотря на все пережитое, – а может быть, наоборот, благодаря всему этому, – радость еще живет в моем сердце.

72: Лайя

Когда Мама приходит за мной в кибитку, я расхаживаю из угла в угол, вполголоса повторяя про себя Историю. Луна висит высоко в небе, над караван-сараем плывут ароматы кардамона, меда и чая.

– Лайя, дорогая моя, – говорит она. – Пора.

Я выхожу, и она поправляет мой наряд – это традиционная длинная рубашка и шальвары. Такую одежду когда-то носили женщины-Книжницы, пока не пришли Меченосцы. Черная, как и штаны, рубашка расшита серебристыми и зелеными геометрическими узорами в знак уважения к кеханни, которая обучает меня. Низкий квадратный вырез открывает букву «К», которую Керис когда-то вырезала у меня на груди.

– Теперь, – сказала я днем Элиасу, – это означает «кеханни».

– Ты решила, какую историю будешь рассказывать? – спрашивает Мама, пока мы идем к помосту.

Вокруг собралась огромная толпа. Аубарит и Джибран расстилают на земле одеяла и ковры, а Спиро, который с недавних пор обосновался в Нуре, помогает Афии раздавать чашки с горячим чаем.

– Я знаю, какую историю мне хотелось бы рассказать, – отвечаю я. – Но… она не очень подходит для Лунного Фестиваля.

– История выбирает сказительницу, а не наоборот, Лайя из Серры, – напоминает Мама. – Почему ты не хочешь ее рассказывать?

На миг я переношусь из Нура в темный ревущий вихрь и слышу голос Мехерьи: «Не забывай нашу историю, Лайя из Серры».

– Эта история – как виселица на городской площади, – говорю я. – Как кровь на мостовой. Это буква «К», вырезанная на коже девушки-Книжницы. Мать, которая тридцать лет ждала встречи со своей малышкой. Это страдания разлученной и разрушенной семьи. Эта история – предупреждение. И сдержанное обещание.

– Значит, она должна быть рассказана. – И Мама направляется к своему месту среди слушателей.

Когда я поднимаюсь на помост, разговоры умолкают. Прислонившись плечом к кибитке, застыл Элиас, волосы падают ему на лоб, взгляд устремлен куда-то вдаль. Тут же устроилась Элен, на ее руках весело скачет Закариас, и она воркует с малышом. Рядом с ней сидит Муса. Охрана Элен тоже застыла поблизости.

Я поднимаю руки, и наступает благоговейная тишина.

«Не бойся молчания, – учила меня Мама. – Наоборот, требуй его. Потому что слушатели получают от тебя дар, который останется с ними навсегда. Этот дар – твоя история».

– Я пробудился в сияющем юном мире, – Я слышу собственный голос, но не узнаю его. – Когда люди умели охотиться, но не возделывать землю, сражаться камнем, но не знали стали. В том мире я чувствовал ароматы дождя и земли, и жизни. Я был полон надежд.

Я «извлекаю» историю из потаенных уголков души, наполняю ее своей любовью и прощением, своим гневом и состраданием, своей радостью и печалью.

Собравшиеся внимательно слушают, не отрывая от меня глаз. Выражение их лиц постоянно меняется. Описывая полную бурь и тревог жизнь Мехерьи, я вижу в глазах людей то потрясение, то радость, то ужас.

Они знают его убийцей и мучителем. Но не каким он был королем, отцом, мужем. Не знают, что создатель отверг его, и он был раздавлен этим предательством.

И постепенно я понимаю, что простила Мехерью. Я простила его за себя и за свою семью. Но у меня нет права прощать джинна от имени остальных. Его грехи слишком велики, и лишь время покажет, сможем ли мы залечить эти раны.

Когда я описываю милосердный поступок Рехмат и уход Мехерьи из этого мира, даже Закариас перестает вертеться и, сунув палец в рот, смотрит на меня огромными глазами.

– В этот момент ветер утих. – Я понижаю голос, и вся толпа подается вперед, чтобы не пропустить ни слова. – Наступила полная тишина. И все замерло: деревья, животные, люди. Потому что Возлюбленного, который проснулся на заре мира, не стало. И в эту горькую минуту сама земля скорбела о нем.

Я опускаю голову. История отняла у меня немало сил. Слушатели молчат, и на какой-то миг я пугаюсь, что где-то допустила ошибку.

А потом Кочевники разражаются криками, аплодируют, вскакивают, топают ногами.

– Аара! Аара! Еще. Еще.

В тени зданий, окружающих караван-сарай, я замечаю неясные фигуры с яркими, как миниатюрные солнца, глазами. Но когда я поднимаю голову, они исчезают – все, кроме одной. Под капюшоном, надвинутым на лицо, я вижу синие глаза и седые волосы. Ужасные шрамы. Руку, прижатую к сердцу.

Матушка.

Когда костры угасают, и люди расходятся по домам и кибиткам, я выбираюсь за городские стены, в пустыню. Наступил самый темный час ночи, когда успокаиваются даже призраки. Отсюда, с холма, огни Нура напоминают созвездие, мерцающее среди бескрайних песков.

– Лайя.

Я узнаю ее голос. Более того, я ощущаю ее присутствие, ее любовь и нежность, я вдыхаю аромат корицы, исходящий от ее волос.

– Тебе не обязательно было приходить, – говорю я. – Я знаю, что Ловцу Душ нелегко покидать Земли Ожидания.

– Это была твоя первая история. – Мама больше не заикается, теперь в ней чувствуется уверенность, напоминая мне об отце. Надеюсь, она все же простит себя. – Я не хотела пропустить такое событие.

– Как поживают джинны?

– Все время ворчат, – смеется матушка. – Не понимают, как жить дальше. Но понемногу начинают привыкать к новому существованию, без Мехерьи. – Она сжимает мою ладонь. – Им понравилась твоя история.

Некоторое время мы идем рядом в молчании, потом останавливаемся у подножия большой дюны. Сверкающий звездный пояс пересекает небо. Мы смотрим на крошечные точки, что кружатся над нами в причудливом танце, любуемся их красотой. Мать обнимает меня, я прижимаюсь к ней и закрываю глаза.

– Я скучаю по ним, – шепотом говорю я.

– Я тоже, – отвечает она. – Но они ждут нас, сверчок, ждут на другой стороне. Придет время, и мы встретимся.

И тоска в ее словах мне так хорошо знакома.

– Но это произойдет не сейчас. – Матушка подталкивает меня в бок. – У нас осталась куча незаконченных дел. Я должна идти. Духи зовут. – Она оглядывается. – А тебя тут тоже кое-кто ждет.

Матушка уходит по ветру, и лишь потом ко мне приближается Элиас.

– Из нее получился отличный Ловец Душ. Она в тысячу раз лучше меня.

– У тебя это тоже прекрасно получалось. – Я беру Элиаса под руку и наслаждаюсь его близостью, его теплом, его силой. – Просто ты не любил это занятие.

– Теперь я свободен, – вздыхает он, – и я подумал, что мне нужно найти себе новое дело. Я не могу просто слоняться вокруг, пока ты занята обучением. Я просто не доживу до его конца!

– Что бы ты ни выбрал, Элиас, ты во всем будешь чертовски хорош! Но чего ты хочешь?

Похоже, он уже довольно давно обдумывал свое будущее, потому что ответ прозвучал сразу:

– Тас хочет научиться владению мечом, а с ним и еще несколько детей из каравана Саиф. Кроме того, нашему будущему императору рано или поздно понадобится изучить дюжину предметов.

Представив себе Элиаса в роли учителя Таса, детей Кочевников и Закариаса, я чувствую, как сердце мое тает.

– Из тебя получится самый лучший в мире учитель, – хихикаю я. – С другой стороны, этим детям не позавидуешь. Ты им спуску не дашь.

Элиас вдруг отстраняется, и я не сразу замечаю, что он держит какой-то предмет и крутит его в пальцах с такой скоростью, что я никак не могу ничего разглядеть.

– Мы еще поговорим об этом, я… э… у меня для тебя кое-что есть.

Бешеное вращение прекращается, и я вижу деревянный браслет. Его поверхность покрыта узорами в виде цветков абрикоса, вишни и деревьев тала – настоящий фруктовый сад. По краям красивой вязью вырезаны имена моих родных. Я не знаю, что сказать, и просто протягиваю руку, но Элиас еще не готов его отдать.

– Мне хотелось бы прожить тысячу жизней, чтобы я смог влюбиться в тебя еще тысячу раз, – шепчет он. – Но если нам дана лишь одна жизнь, мне нужно только одно… прожить ее рядом с тобой, если ты… если бы ты… – Он замолкает, с такой силой сжимая браслет, что я опасаюсь, как бы не треснуло дерево.

– Да. Да. – Я беру у Элиаса украшение и надеваю его. – Да!

Я готова бесконечно твердить это слово. Он обнимает меня, целует, и этот поцелуй напоминает мне о том, почему я хочу прожить с ним жизнь, и обо всем, что я хочу делать вместе. «Приключения», когда-то сказала я ему. «Ужины. Ночи у костра. Прогулки под дождем».

…Я поднимаю с земли свою накидку и хорошенько трясу, выбивая из нее пыль.

– Только не надо жаловаться. – Элиас проводит рукой по волосам, из которых сыплется песок. Он улыбается, белые зубы сверкают в полутьме. – Ты же сама сказала, что мечтаешь заниматься со мной любовью в неподходящих местах.

Хохоча, он уворачивается от моего тычка, и я тяну его вверх, помогая подняться.

Так, держась за руки, мы возвращаемся в город. Элиас рассказывает мне о том, что он намерен сделать в этот первый день, который проведет дома, и его баритон поет во мне сладким, бархатистым голосом лютни, и я хочу слушать его вечно. Это кажется такой мелочью – идти рядом с тем, кого ты любишь. Мечтать о том, как проведешь с ним целый день. Я поражаюсь тому, как же это просто, и мысленно благодарю небеса за это чудо.

Горизонт на востоке затянут плотными облаками. Небо постепенно бледнеет, и вскоре за облаками разгорается алое пламя. Звезды что-то шепчут нам на прощание и растворяются в бездонной прозрачной синеве.

Благодарности

Как мне отблагодарить тебя, читатель, за то, что ты остался со мной до конца? Ты создаешь фан-арты и ролевые игры, ждешь часами, чтобы получить автограф. Называешь в честь героев «Уголька в пепле» детей, котят и щенков. Радуешься со мной, плачешь вместе со мной и вдохновляешь меня. Я благодарю тебя от всего сердца.

Тринадцать лет моя семья переживала вместе со мной все взлеты и падения на этом пути. Я бесконечно благодарна маме, самому главному Угольку. Твои молитвы помогли мне достичь того, о чем я даже не осмеливалась мечтать. Папочка, спасибо тебе за силу воли, которую я унаследовала от тебя, и за то, что ты всегда прежде всего спрашиваешь, как у меня дела.

Каши, благодарю тебя за то, что ты разрешал мне таскать свои лучшие рубашки, за наши счастливые воспоминания, за смех по ночам, за то, что ты слушал мое чтение и помогал мне совершенствоваться, и прежде всего, за то, что с самого начала ты поверил в меня.

Благодарю своих мальчиков, которые всегда останутся для меня любимыми крошками, за терпение и оптимизм. Вы даете мне силы каждый день. Все это сделано ради вас.

Амер, мой собрат по перу, мой самый преданный друг! Благодарю тебя за неизменное спокойствие, за помощь в написании этой истории, и в жизни вообще. Без тебя мне пришлось бы тяжело. Харун, самый могучий в мире герой и воин, ты невероятно крут, и с каждым годом становишься все круче. Спасибо тебе за то, что ты не сдаешься.

Благодарю Александру, которая всегда сражается и тревожится вместе со мной, которая всегда верит в мои силы. Книга закончена, но я знаю, что на самом деле это только начало, и не могу представить будущее без тебя. Надеюсь, вместе мы достигнем большего.

До сих пор мне не удавалось найти слов, чтобы выразить благодарность моей сестре Тале. И поэтому я просто скажу: каждый раз, когда я слышу какую-нибудь песню DM, я улыбаюсь и думаю обо всем, что мы пережили вместе.

От всей души благодарю Хилу за смех и мемы; дядю и тетю за молитвы и веру в меня. Имаан, Армаан, Закат, благодарю вас за то, что вы напоминаете мне, зачем я пишу книги. Бриттани, Лилли, Зоэ, Анум, Бобби, спасибо за ваши молитвы и любовь.

Кэти Ярдли, моя подруга и наставница, я бесконечно благодарна тебе за неизменную поддержку, за то, что с твоей помощью мне удается перенести на бумагу свои безумные идеи.

Всем сотрудникам издательства Penguin Books – спасибо, спасибо, спасибо! Джен Лоджа, спасибо за веру и поддержку, но прежде всего, за время – самый драгоценный дар. Благодарю Кейси Макинтайр, Руту Римас и Гретхен Дарнинг за терпение и за то, что они без устали перечитывали рукопись; Шанту Ньюлин и отдел рекламы, где всегда все бурлит; Фелисию Фразье и исключительный отдел продаж; Эмили Ромеро и бесконечно изобретательный отдел маркетинга; Кармелу Йариа и пре- восходную команду школ и библиотек.

Фелисити Валленс, Джен Клонски, Шейн Ребеншид, Кристин Бойл, Криста Алберг, Джонатан Робертс, Джейн Зиемба, Ребекка Айдлин, Роксана Эдуар, Саванна Уикс, Стефани Ковен! Я очень ценю ваш труд. Спасибо вам. Благодарю зарубежных издателей, редакторов, художников и переводчиков за то, что мои «Угольки» увидели свет на стольких прекрасных языках, за ваше стремление сделать их как можно лучше.

Бен Шранк, события нашей жизни иногда принимают самый неожиданный оборот, и я рада, что по этой тропе мы шли вместе. Спасибо тебе за то, что ты сделал для меня и для этой серии.

Никола Юн, я не смогла бы совершить это без тебя. Спасибо тебе за напоминание о том, что и во тьме есть красота. Ты настоящий друг и прекрасный человек. Рене Адье, любимая сестричка и преданный союзник, спасибо тебе за мудрость и любовь, за то, что ты всегда оставалась собой и в горе, и в радости. Благодарю Лорен Де Стефано за то, что она всегда была рядом, подбадривала меня в трудные дни и суровыми словами заставляла взять себя в руки, когда меня одолевала лень. Ты всегда приходила на помощь, я бесконечно благодарна тебе…

Хочу также выразить благодарность друзьям, которые дарили мне любовь, картинки со щенками, детьми и котятами, заваривали чай, включали музыку и давали советы: Абигайл Уэн, Адама Сильвера, Хайну Карим, Найлу Ибрагим, Зуху Уэррайх, Субху Кумар, Мари Николсон, Сару Балкин, Томи Адиеми, Самиру Ахмед, Бекки Алберталли, Викторию Авеярд, Ли Бардуго, Сону Чараипотра, Дониэль Клейтон, Стефани Гарбер, Келли Лой Гилберт, Эми Кауфман, Стейси Ли, Мэри Лу, Тахиру Мафи, Анджелу Манн, Точи Онебучи, Аишу Саид, Лэйни Тэйлор, Энджи Томас и Дэвида Юна.

Я давно хотела поблагодарить журналистов и писателей, которые повлияли на мое творчество. Это Филип Беннетт, Терри Брукс, Милтон Коулмэн, Элисон Кроггон, Тони Рид, Мэрилин Робинсон, Арундати Рой, Мэри Дориа Рассел, Антуан де Сент-Экзюпери, Кейт Синцингер, Энтони Шадид, Джейсон Акмен, Элизабет Уорд, Эмили Уокс, Кэти Уэннер и Маркус Зусак.

Мои книги были бы сухими и бесцветными без музыки, которая сопровождала меня. Поэтому я благодарна группе «The National» за Terrible Love, Рианне за «Love on the Brain», Золе Джизус за Dangerous Days, группе «The Lumineers» за Salt and the Sea, Аквалангу за Complicated, Кендрику Ламару за DNA, Хозиеру за Would That I, группе «Arcade Fire» за песню My Body Is a Cage (в исполнении Питера Гэбриела), группе «Autumn Walker» за Barking at the Buddha и группе «Nooran Sisters» за исполнение песни Dama Dam Mast Kalandar.

И, как всегда, моя последняя благодарность – Ему, Свету, голосу, который утешает одинокой ночью, руке, которая убирает с моего пути несчастья и горе. В конце концов, все возвращается к Тебе.

Notes

1

Чуть больше 400 метров.

2

Т. е., на 25 кг.

3

Дау – название арабских, легких парусных судов. Бывают одно, полутора и двухмачтовые.

4

31 кг.

5

Больше 15 метров.

6

Примерно 3,6 метра.

7

Чуть больше 18 м.

8

Фут равен 30,5 см.

Content

Саба Тахир
Небо после бури

Часть I Пробуждение

1: Князь Тьмы

2: Лайя

3: Ловец Душ

4: Лайя

5: Ловец Душ

6: Кровавый Сорокопут

7: Лайя

8: Ловец Душ

9: Кровавый Сорокопут

10: Лайя

11: Ловец Душ

12: Кровавый Сорокопут

13: Лайя

Часть II Жатва

14: Князь Тьмы

15: Ловец Душ

16: Кровавый Сорокопут

17: Лайя

18: Ловец Душ

19: Кровавый Сорокопут

20: Лайя

21: Ловец Душ

22: Кровавый Сорокопут

23: Лайя

24: Ловец Душ

25: Кровавый Сорокопут

26: Лайя

27: Ловец Душ

28: Кровавый Сорокопут

29: Князь Тьмы

30: Лайя

31: Ловец Душ

32: Кровавый Сорокопут

33: Лайя

34: Кровавый Сорокопут

Часть III Королева джиннов

35: Князь Тьмы

36: Лайя

37: Ловец Душ

38: Кровавый Сорокопут

39: Лайя

40: Ловец Душ

41: Кровавый Сорокопут

42: Лайя

43: Ловец Душ

44: Кровавый Сорокопут

45: Лайя

46: Ловец Душ

47: Кровавый Сорокопут

48: Лайя

49: Ловец Душ

50: Кровавый Сорокопут

Часть IV Шер Джиннаат

51: Князь Тьмы

52: Лайя

53: Ловец Душ

54: Кровавый Сорокопут

55: Лайя

56: Ловец Душ

57: Кровавый Сорокопут

58: Лайя

59: Ловец Душ

60: Кровавый Сорокопут

61: Лайя

62: Князь Тьмы

Часть V Матери

63: Ловец Душ

64: Лайя

65: Ловец Душ

66: Керис Витурия

67: Лайя

68: Ловец Душ

69: Кровавый Сорокопут

Часть VI История

70: Элиас

71: Элен

72: Лайя

Благодарности

Notes