Лихие девяностые в Шексне

Анатолий Суконщиков

Писатель пишет половину книги.

Другую половину пишет читатель.

Джозеф Конри.

© Анатолий Суконщиков, 2021

ISBN 978-5-0051-0874-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛИХИЕ ДЕВЯНОСТЫЕ В ШЕКСНЕ

ОТ АВТОРА

Написал и задумался: «Оставить все как есть или «подлитературить», то есть заменить подлинные фамилии вымышленными. Может кому-то покажутся изложенные события и факты неточными и оскорбительными. Но я писал как видел и, в основном, слышал из уст встречаемых в то время людей. Я прекрасно знаю, что все мы в равной степени обладаем как достоинствами, так и недостатками. Кто-то одними, кто-то другими. Все мы не ангелы, все не без греха. Все нам не чуждо. Кому что дано. Многих уже нет в живых. Но каждый из нас в то время надеялся, работал и стремился к тому, чтобы в завтрашнем дне жить лучше, чем во вчерашнем. В этом направлении, в рамках отведенной судьбой, шли и мои герои. Я писал с тем, чтобы сохранить события прожитых лет. И пусть будут светлой памятью, упомянутые здесь имена и фамилии как для живущих, так и для ушедших в мир иной. Решил оставить все как есть. Если что не так, то пусть простят меня мои герои и их родственники.

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

28.02.1990г.

На улице снега почти нет. Лужи. По Филину ручью бегут разводья солярки. Запах еще тот. Уже две недели такая картина. Во вчерашнем номере газеты «Звезда» появилась заметка-запрос директору завода ДВП Мирау Петру Францевичу по поводу загрязнения ручья.

Переодеваемся. В слесарной мастерской запрессового отделения старшой — бригадир Толя Курочкин. Кроме него Юра Петруничев, Андрюха Ворошнин и Игорь Соколов. Заходит начальник цеха Ноженко и к Курочкину: «Давайте к машинам. Последний день месяца. Чтобы все работало». Я и иду к шлифмашине второй линии. Там уже Сергей Лукин. У него шестой разряд, как и у Курочкина. И в бригаде их право на конечный вывод по наладке и ремонту оборудования. И на гражданке существует субординация.

Смотрю — машина стоит. Рядом крутится оператор. Порвало и зажало шлифленту, натяжной вал не поднимается. И плохо работает редуктор. А замены-то нет! Кое-как при помощи ваги приподнимаем вал и выдергиваем обрывок ленты. Сергей говорит, что теперь просто надо оператору при подъеме вала, сбрасывать воздух противодавления. И точно. Вал хоть и медленно, стал опускаться и подниматься. Зарядили новую шлиф ленту и машина заработала.

Вскоре заминка на продольном рольганге. Там почти закатало ведомую звездочку. Заменить нечем. Бригадир обнаружил на одной из полок звездочку с подобным шагом зубьев и убежал заказывать в РМЦ. А мы, открутив натяжник, и, удалив пару звеньев на цепи, натянули её через закатанную звездочку в тугую так, что она перестала прыгать и перескакивать через зуб звездочки.

Пришли в слесарку. Помыли руки. Время десять часов тридцать минут. Поставили чайник. Но влетел Игорь Соколов: «На первой линии у главного насоса шлифмашины выдавило сальник. Масло бежит».

— Придется его снимать, — решает Лукин.

Я молчу. У меня нет права голоса. Как говорится: «В нашей коммуналке живешь — по-нашему заламывай кепку». Я ведь на подхвате.

— На сколько там ключи? — спрашивает Игорь, скорее всего сам себя, и продолжает: — Вроде, двадцать два на двадцать четыре. Пойду снимать.

— Зачем? — останавливает Лукин. — Чайку попьем и снимем.

А сам берет фонарик и идет на линию. Я следом. Мне интересно. Надо все знать. Но до места мы не добираемся. Навстречу бежит оператор и кричит: «Заело камеру охлаждения плит».

Подходим туда. Смотрим — шток правого цилиндра поднят, а левого — опущен. Разнобой. Сергей просит меня покрутить маховик насоса гидростанции в обратном направлении, а сам зажимает конечник. Я выполняю приказ старшего, но сам себя спрашиваю: «Для чего?» Вижу, что штоки цилиндров выравниваются. Включаем в работу гидростанцию и агрегат переворачивает плиту как положено.

— Что произошло? — пытаю Сергея.

— Плита попалась не стандартная, короткая. А оператор преждевременно отключил насос гидростанции и поэтому конечник дальнего цилиндра не успел сработать.

Сергей остается тут, а я иду к шлифмашине первой линии и вижу, что масло из головного насоса обильно вытекает через поврежденный сальник. Сообщаю подходящему Сергею. Он видит и сам. Молча направляется к пульту управления шлифмашины, а мне остается путь в слесарку, чтобы ждать дальнейших распоряжений. Туда вскоре заявляется и Лукин. Вдруг к нам вбегает мастер первой линии — женщина в черном свитере.

— Где Лукин Сережа?

— Вон, — показываем. Он как раз мыл руки.

— Надолго машину остановил?

— А как сделаем, но до обеда — точно.

— Как это? Сегодня последний день месяца.

— Да, там столько масла вытекло, — в свою очередь возмущается Лукин. — А кто таскать его будет?

В разговор включается Юра Петруничев. Он спрашивает Сергея:

— Ты остановил, машину? Так надо идти. Делать.

— Ладно. Вот чаю попьем…

Мастер:

— Так мы, за это время, хоть несколько кубов плиты наберем. Может включим, Сергей?

— А масло потом кто будет таскать? Если кто-то будет — включайте.

Петруничев кивает мастеру головой, что означает — «добро», а Сергея тихонько — шутливо журит: «Ну, ты и вредитель».

Попили чаю. Пошли. Хотели ускоренным темпом снять насос, не отсоединяя станину. Не удалось. Мешал вал. Пришлось брать насос вместе с ним. А когда все это принесли в мастерскую, то выяснилось, что импортный вал дал трещину. Аналогичной замены не было. Поставили отечественный насос. А у него скорость низкая. Тринадцать метров без нагрузки, с нагрузкой — восемь.

Опять все в слесарке, а я сперва долил масла в бак.

Тут бригадир объявил, что был Ноженко и велел вернуть родную для машины гидростанцию.

— Я, — говорит Курочкин, — начал возмущаться, де, угробим оборудование. А начальник цеха,

мол, сегодня надо сделать план. Дать шестьсот кубометров плиты, а завтра будем думать.

— Вот так, — сокрушался Курочкин, размахивая руками. — Сегодня план, а завтра будем думать, — повторял он слова Ноженко. — Все раскурочим, а потом и не собрать.

Перекинули все на старый лад. Рядом крутился Ноженко. Запустили машину. Стала работать.

Подошел механик цеха Зубов:

— Мне кажется, что масло в гидростанции греется из-за шлифмашины. Где-то в ней клинит.

Я, хоть совсем недавно пришел сюда на работу, но понимал, что он несет чушь. Курочкин тоже округлил глаза:

— Да чего может клинить? Если бы клинило, так подгорели бы и перевернулись ремни.

— Ну… — безразлично буркнул Зубов.

Курочкин коснулся рукой до металла:

— Редуктора все холодные. Они бы ведь тоже грелись.

Я сунулся со своим мнением, что клинить может только из-за муфты. Но она пока работает.

— Тут возник Ноженко и дотронулся одной рукой до Курочкина, а другой до меня:

— Помогите снять валик гидравликам, — и показал на поодаль работающих у пресса.

Мы подсобили снять деталь со станины весом в двести килограммов.

В это время электрик собрал схему на шлифмашину, а оператор ее запустил. Через неё пошла древесно-стружечная плита. Никакого клинения не наблюдалось.

— Клинит у Александра Васильевича в голове, — возмущенно говорит Курочкин. А Игорь Соколов его успокаивает:

— Да, брось ты переживать! Это ему перед начальством надо выглядеть знающим и работящим. А на самом деле он — кабинетный работник. Был-то директором комбината хлебопродуктов.

— Точно, — поддержал Курочкин. Не один раз было ему сказано, де, доставайте насос, а то встанем. Вот и приехали! Он тоже угрюмым стал. Раньше-то вторая линия горя не знала. А сейчас ее бросает как корабль — от берега к берегу.

И ДОМА ПРО РАБОТУ

Вечер. Пришёл с работы. Дети гуляют. Мы с женой собрались ужинать. У нас двухкомнатная квартира на пятом этаже. Дали от завода ДВП, можно сказать — супруге. Меня не учитывали. Сошка маленькая — слесарь четвертого разряда. По закону вроде бы положена трехкомнатная, так как дети разнополые. Да мой «вес» подвел. Правда, после маленькой комнаты общежития, мы и этому были рады. Ведь я стоял в очереди на жилье в поселковом совете не менее пяти лет. И еще простоял бы, наверное, лет двадцать. Поэтому новоселью радовались.

Квартира жены. Она работает экономистом в цехе щепы. От меня же потребовали расписку, что согласен проживать с ней на данной жилплощади. Расписку эту, тотчас прикрепили к другим важным бумагам.

Супруга собирает на стол и мимоходом говорит:

— Мира (главный экономист завода ДВП) сегодня сказала про Ноженко, мол, хорошо, что на заводе хоть один лидер есть, за которым коллектив идет. А я ей ответила: «Знаете, Мира Николаевна, идет за ним пока вы деньги цеху ДСП валите, а вот не будете валить, так и коллектив отвернется. Вот смотрите. Вы им даете все. И зарплату хорошую и доход вон какой высокий. В ущерб другим цехам. А у нас в «щепе» что?

— А что у вас? Вы тоже доход могли получить, да бумаги Мирау подали без подписи. Я ей, мол, не надо так говорить, Мира Николаевна! Вы же прекрасно знаете, что все у нас было подготовлено и Мирау читал всю нашу документацию, но вы же сами с ним сделали так, как вы этого и хотели. Так она и губы поджала.

Я поддержал начатый разговор:

— Не знаю выполнил ли план наш цех? Будет ли зарплата?

— Зарплата пока начисляется, — ответила жена. Она вращается среди основных конторских работников и знает расклад. Сейчас вот получим вторую половину доплаты. В марте, возможно, дадут тринадцатую. А в апреле — капиталка — тоже деньги будут. А с мая — большой вопрос…

Помолчали. Жена перевела разговор на другую тему:

— Я еду домой. Игорь Соколов садится в автобус. Я поздоровалась, а он нет.

— Наверное, не узнал. Или своими мыслями был занят. В кино брал билеты. У него сегодня романтическое свидание.

— А был один…

— К нему, к Дому культуры подруга приедет.

— А как дела у них, у «молодых»?

— Слышал, что муж его «невесты» опять к ней возвращается.

— А Катька-то Соколова, наверное, к своему Игорю переберется?

Я смеюсь:

— У них идиллия. Поменялись женами на время. Но, на время ли? Не знаю. Игорь-то своей сказал: «Не пущу». Он второй месяц не выпивает. Вчера у Андрюхи Ворошнина рождение сына обмывали, так он не остался, ушел.

Вот видишь? Он ушел, а ты нет.

— Да как-то неудобно. Да я стопку всего…

…После ужина замеряем площадь кухни и коридора. Пятнадцать квадратных метров. Жене пообещали достать линолеум.

Одиннадцать ночи. На улице ветер. Стучит железо на крыше и снаружи на подоконниках. Слегка отдувает занавески. Ветер проходит сквозь окна и даже сквозь кирпичную кладку.

На подоконнике у нас банки с рассадой: перцы, помидоры и крупная южная ягода. Проклюнулись два семечка арбуза и два перца.

Ем яблоко и ложусь спать.

ИДИЛЛИЯ

Проснулся всех раньше, Где-то по радио звучит гимн. Понежился ещё и окончательно встал в шесть сорок пять. Сегодня первое марта. Начало весны. На улице тихо, только слышно как где-то за окном щелкает клювом галка: «ростится» как курица перед кладкой яиц.

Жена забрякала на кухне посудой. Завилась. Встали Юля и Саша. Допили кофе.

Иду на работу. На улице слякоть. Падает мохнатый снег. Ветер южный. Настроение бодрое. Захожу в цех не центральными, а боковыми воротами. Тут ближе. На табло второй линии горит цифра сорок восемь. Столько запрессовок сделали ночью.

Игорь Соколов спускается по лестнице из будки операторов. Значит уже узнал о состоянии линии и неполадках. Мне можно не заходить. Шагаю прямо в слесарку. Там Юра Петруничев. Ворчит:

— Поздно чего-то…

Начинаю переодеваться.

— Восьми ещё нет…

Заходит Игорь, а следом Сергей Лукин.

— Поди-ка и не спал? — сощурив глаза и, хитро улыбаясь, подшучивает Юра над Игорем.

— Да, после такого фильма разве уснешь? — подхватываю я шутливый тон Юры.

— Первого эротического, — вторит Лукин.

— Первого советского эротического, — пытаюсь уточнить я.

— Чушь, говно, а не кино, — говорит Игорь.

— Точно, подтверждает Ворошнин. Они с Курочкиным как раз зашли в слесарку. — Бабу показали, как доска и посмотреть не на что. Горбоносая. Половина зала тут ушла.

— Ты-то, поди во все глаза смотрел, — говорит, переодеваясь, Игорю Курочкин. — Один был?

— С ней.

— А «друг» твой тебе не навешал?

— Он в аварию попал.

— Ишь до чего довел ты мужика, — зудит бригадир. Природного таланта, умения подмечать тонкости характера партнера и подшучивать над ними у него не отнять. — Жив?

— Машину помял, да лицо пооскоблил.

— Женщины наше счастье и беда…

— Хватит болтать, — вмешивается в разговор Юра Петруничев. — Выходим на линию…

И Курочкин тотчас приступает к своим обязанностям.

— Как линии на профилактику встанут, — инструктирует он, — надо срезать и поставить другую звездочку на второй, а на поперечном рольганге первой линии снять цепь и звездочку. Придут из конструкторского бюро, снимут размеры и отдадут заказ в РМЦ.

— А зачем снимать? — возражает Юра. — Подшипник двести десятый. И зачем снимать?

Но у бригадира свои резоны.

— Нет, надо снять. — Стоит он на своем. — Пусть все полностью замеряют. Зато, если ошибутся, то к нам не будет никаких претензий.

— Ты начальник, — парирует Юра, — тебе с горки видней!

Я уже на линии. Почему-то хорошее настроение и хочется работать. Без приказа долил масло в гидростанции второго «кармана», Заменил цангу на масляной трубке — устранил течь.

Когда вторая линия остановилась на чистку, начали срезать звездочку. Возились долго. Срезал сварщик Андронов. Ступица у звездочки широкая и та не хотела поддаваться. А когда срезали ее и зачистили посадочное место, оказалось, что новая звездочка не подходит. Её надо растачивать. Юра снял размеры и Курочкин побежал в РМЦ.

Спустя час принесли из РМЦ звездочку, но оказался у ней меньшего размера шпоночный паз. Пришлось готовить мне другую шпонку. Провозились почти до обеда.

Вчера Толя Курочкин был на заседании СТК и стал делиться впечатлениями:

— Выступал механик подсобного хозяйства. Приятно его было послушать. Нет, — говорит, — того-то и того-то. Не поставили вовремя снабженцы. Ну и представили им штрафные санкции. Считаю, что правильно сделали. А за что им деньги платим? Зачем их держим. — А у нас —то у самих? — спрашивает бригадир, и сам отвечает: — Сколько времени нет питательных валиков, насосов? И Хоть бы к кому предъявили санкции. Снимают с завода пятьдесят четыре тысячи за экологию — разлили солярку. Какое наказание понесли главный инженер и начальники цехов? С них-то сколько «деревянных» сняли? Ничего! Так, что им не жить? Наклали в штаны, а вытряхивать некому. Премию, так небось от себя не отпихнут…

ПОД ПЛОМБОЙ

После обеда начальник первой линии Боровиков принес для шлифмашины новый гидравлический насос. Взамен текущего. Покидая слесарку упредил: «Насос новый, под пломбой!»

Появился Ноженко — в норковой шапке, в коричневой кожаной куртке. Глубокая на лбу морщина. Посмотрел на принесенный насос.

— Сейчас на чистку остановятся и мы поставим быстренько, — перехватив взгляд начальника цеха, объявил бригадир. А когда тот вышел, добавил:

— Ишь наше начальство начало бить копытом. Вы сознаете, — говорят, — на вас какая легла ответственность?!! Она, японский городовой легла, а мы должны бегать, выпрыгивать из штанов. Ничего эта перестановка не даст…

Поставили. Включили. Пшик! Даже одного раза не провернул.

— Вот и под пломбой… — съязвил старшой. — Да разве нам чего хорошего дадут?

Пришлось тащить старый насос и возвращать на место. Все время рядом был Ноженко. Его присутствие нам было не приятно, но что поделаешь — контроль.

Линия поехала. А мы — в слесарку.

Сергей Лукин не слова не говоря занялся проверкой головки малой гидростанции, которую я собирал и опробовал накануне. Еще утром проверил, — ходила хорошо, не грелась. — А тут, смотрю — Лукин разбирает ее.

Вывод — мне не доверяет. Думаю, может, наворотил чего по неопытности?

— Подшипник полетел?

— Да! Полетел, — цедит Лукин.

Раскрутил, раскидал всю «головку» — подшипник нормальный. Как стоял, так и стоит после многочасовой работы.

— Что, Сергей Павлович, — лыбится Курочкин — Вроде бы целый?

— Да он же и не грелся, — поясняю я, понимая, что Лукин просто ищет зацепку, чтобы показать свое превосходство. Но для смягчения ситуации не выхожу из миролюбия:

— Может посадочное место разбило?

Пошатали. Нет. Все хорошо.

— Есть качка в подшипнике, — гнет свою линию Сергей. Заставить его изменить своим правилам бывало делом практически безнадежным. Лукин — мужик себе на уме.

Защищаюсь:

— Смазать еще надо его, раз разобрали.

Набили смазки — циатима.

Сергей стоял, стоял, думал, думал и говорит:

— Навернется он.

— И все не вечно, — улыбаюсь, — До капиталки он проходит, а то и дольше. Тем боле, что прилично положили смазки.

— Закрывай, Сергей Павлович, — говорит бригадир — . И ставь «головку» на место.

У КАЖДОГО СВОЯ РАБОТА

Мы втроем — я, Игорь и Ворошнин, натягиваем ремни на шкивы вентилятора обрезного станка.

Мимо нас профланировал инженер по технике безопасности. Выглядел этот человек вполне солидно — высокий, тощий с рыжими усами. Голову держит прямо, нос вздернут вверх. Весь вид его показывал — я знаю себе цену.

— От безделия решил по цеху прогуляться, — говорит Андрюха, закручивая болт натяжника и добавляет — Как это целый день выходить с папочкой, ничего не делая?

— А он привык, — роняет Игорь. — Деньги же платят.

— У каждого своя работа, — говорю я, собирая ключи.

В слесарке видим на зеркале листок — листовку. Она прикрывает портрет Брежнева. Его на стену прикрепил Андрюха. Листовка появилась в наше отсутствие. На ней фотография и крупным шрифтом напечатано, что инженер завода по снабжению Маймистов Николай Васильевич кандидат в областной Совет депутатов. И призыв за него голосовать.

Курочкин снял листок с зеркала и стал с издевкой читать:

— Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения.. Ага, — говорит Курочкин. — Он сокольский, — и кивает Игорю и Юре, — ваш земляк. И пытается выбросить листок в урну.

— Оставь, — просит Юра. — Листок чистый. Пригодится к покеру.

ХВАТИТ ПРОЩАТЬ

Вечер. Ужинаем.

— Представляешь, — разливая суп по тарелкам, — говорит жена. — Сегодня оказалось, что цеха ДВП и ДСП выполнили месячный план по выпуску плиты. А наш цех по подаче щепы по бумагам не выполнил. Спрашивается: из чего же они её делали? Из воздуха? Я показываю бумаги Семенову, он за начальника цеха на время отпуска Кухты. Мол, что за безобразие? Если ты не пойдешь ругаться к Киселеву, то я одна пойду.

— Приходим. Он говорит:

— Я тоже удивился. Как так получается? И думаю придете или нет?

— На завтра он наметил совместное разбирательство. Я решила: «хватит прощать». Матанова, главный технолог цеха ДСП звонит мне после обеда. Такая ласковая: «Вот, мол, Валерий Михайлович позвонил… Я тоже удивилась!» А чему удивилась? Сами же с Ноженко сказали, что не кубометра больше не подпишут. И каждый месяц так. То чек, то данные по щепе не подписывают. Волынят. Пора их к ответу привлекать. Я так и сказала Киселеву. Он сейчас за директора завода.

— Значит план-то наш цех выполнил? — спрашиваю я у жены, зная, что и она заинтересована в этом. Не выполнение плана отразится на моей зарплате и на семейном бюджете.

— Да, выполнили, — говорит она. — Семнадцать тысяч двести восемьдесят кубометров плиты дали.

ТЕЛЕМАСТЕР

В восьмом часу вечера пришел телемастер. Я был на кухне, а жена с соседкой Леной сидели в зале на диване. Услыхали звонок. Жена крикнула: «Открыто, заходите». Думали дети идут от соседей. Но никто не вошел.

— Видно, кто-то незнакомый.

Отворила.

— Я телемастер. Давно у вас не был. Может и забыли?

— Нет, — женщины в один голос. — Только что вспоминали. Плохо без телевизора.

Мастер был две с половиной недели назад. Тогда он вынул блок, который требовалось отремонтировать и вот только принес его.

— Нет запчастей, — поясняет. — А которые есть — не качественные. Всё идет на космос и военную промышленность. У меня сестра в Талине. Работает на радиозаводе. Так там все лучшее отбирают военным, а бракованные детали в продажу. А вот в Японии, например, брака вообще нет. У нас распределение делится на подгруппы — А, Б, С, то есть — первый, второй, третий сорт. А у них — для какого изделия предназначена деталь, для того и собрана микросхема. И если есть отклонение в ее изготовлении, то деталь — на переплавку. Там как принимают на работу? Подходит гражданин. Его берут, но заключают с ним договор, чтобы за год дал десять рацпредложений. Если условия договора не выполнил, то его под зад мешалкой. У ворот — очередь. Зато японцы изделиями завалили свой рынок и американцы от них уже стонут. Для японского телевизора — гарантийный срок работы — двадцать, двадцать пять лет уже мал. Они замахиваются на пятьдесят. Купил и одного телевизора на всю жизнь хватит. А наш рассчитан на пять лет службы. Гарантийный срок — один год, а на кинескоп — два. Ну, куда это годится? Это сейчас начали бюрократию расшевеливать. А то, ведь на прием к первому секретарю партии не попасть. Все кругом —милиция, охрана. А им все блага идут — и дачи и санатории, и особое питание. Так зачем им перестраиваться? Вот они и вставляют палки в колеса Михаилу Горбачеву. Сейчас нет ничего у простого люда, а с высокой трибуны уже сказали: «Затяните рубашку потуже, будет еще хуже».

Закончил ремонт, поставил телевизор на место. Включил. Порядок!

Жена спросила: «Сколько за работу?»

— Да, сколько не жалко! Не первый раз прихожу.

Супруга подала двадцать пять рублей и бутылку водки — дефицит, по талонам.

— Может мало? — спросила она и протянула еще пять рублей: — Вот еще, чтоб вам было не обидно и нам, чтоб не думалось. Вы бы точную цену сказали. Мы ж не знаем сколько стоят запчасти и работа.

— А, что запчасти? Тут все по мелочи — рубля на три. Но в ателье, где-то так бы и взяли.

Он ушел. Дети стали смотреть телевизор.

Уже поздно. На улице вновь оттепель. Снежок, выпавший утром, растаял. Слышно, как за окном шаркают по бетону подошвы обуви прохожих. Половина двенадцати ночи. Ложусь спать.

ЗАСЕДАНИЕ

— Сегодня нас всех собрал зам. директора Киселев, — говорит жена. — Он объявил по какому поводу заседание и первое слово дал мне. Ноженко аж передернуло. Я отчиталась, мол, так и так — вы выполнили план, а наш цех — нет. Почему так получилось?

Матанова завела, что вот, мол я рассчитала сколько кладем мы смолы, да других компонентов, да щепа идет влажная и получается, что у нас экономия из-за влаги.

— Ишь, — думаю, щепа сырая. Экономия из-за влаги? Значит сушилки у вас в ДСП не работают?

Тут поднялся и выступил Ноженко. Да, такой гордый. И понес и понес… Да так, что даже Киселев не выдержал и сказал:

— Ты, что это, Данилыч, встал в позу? Не может быть такого, чтобы цеха, в которые было поставлено сырье, выполнили план, а тот цех, который поставлял сырье, — нет. Наверное, надо подписать документ на затребованное количество сырья. А оно, исходя из представленных вам и мне данных, соответствует им. Не так ли?

— Нет, — сказал Ноженко. — Такого не будет

— Да, ладно, Виктор Михайлович, — продолжала жена. — Я ему не сказала, но окончательно поняла, что в ДСП смухлевали, а я их зацепила. — Пусть не оплачивают. Все это всплывет, когда будет подсчитываться доход за третий квартал.

Ноженко, аж, подпрыгнул. Встал и убежал из зала.

— Наверное, ты кричала, — говорю я, зная взрывной характер жены.

— Нет, — говорит. — Я, перед тем напилась валерьянки.

— Ну и что дальше?

— Кончилось это заседание, я быстренько поела в столовой и сижу — делаю отчет. И вдруг телефон. Звонит Матанова и таким добреньким голоском:

— Люда, ты наверное расстроилась?

— Нет, — говорю. — Чего мне расстраиваться?

— Так сколько у тебя получается по отчету? Двести девять? Да? Так Ноженко велел подписать. Приходи. Мы подадим тебе чек.

— Некогда, — говорю, — мне. Я отчет готовлю.

— Ну, ладно. Валентина пойдет в управление и тебе занесет.

А что, думаю, идти к ним? И так знаю на какую цифру они готовы подписать. Взято-то у них со склада. Решила, что не стоит пока идти на поклон.

КРУГОВЕРТЬ

Круговерть, да и только. Работа, дом, работа. Ни просвета, не выхода. На живот только и работаешь. А концы с концами едва сводишь.

Жена с утра не в настроении. Завтра бы всем вместе надо ехать в деревню — выходной, а наряды не сданы. Не все мастера сдают данные вовремя.

— Может, — бурчит, — и завтра придется выйти.

Я стараюсь ее не нервировать.

— И купить в магазине нечего. Возьми, — говорит, — пару копченых кур, чтобы ехать не с пустыми руками.

— Добро, — соглашаюсь я. Благо у завода есть своя коптильня от столовой. И этот продукт всегда имеется в наличии.

На улице слегка подморозило. После беглого осмотра линии захожу в слесарку. Там шумно. Все в сборе. У Курочкина выпачканы руки, глаза полусонные. Оказывается, его вызвали ночью в цех. Чтобы не мучиться одному, он прихватил Юру Петруничева. На крыше полетел вентилятор, вытягивающий пыль из шлифмашины. Ставил его я четвертого января во время дежурства. Прошло три месяца. Как и тогда раскалился подшипник, до такой степени, что зашаяла пыль около вентилятора. Да и работал пока не заклинило. До утра бились. Не успели они скрыться за заводскими воротами, как на первой линии лопнул болт крепления основного вала камеры кондиционирования. Пришлось плиту пропускать в обход. Вторая линия пахала вовсю. Правда, как сказал Игорь, снова течет масло на гидростанции камеры. Вчера мы с ним, не найдя хорошей цанги, поставили временно, с трещиной. Через нее и вытекало масло. Всю ночную смену она отработала без перерыва.

Я взял ключи на семнадцать и двадцать два и пошел к работающей гидростанции. Попробовал подтянуть гайку. Это в какой-то степени удалось. Масло уже не бежало ручьем, а лишь изредка подкапывало.

Когда вернулся в слесарку, Игорь спросил:

— Ну, как?

— Сейчас не бежит, а лишь изредка капает.

— Я взял у Курочкина две новые цанги и трубку. Так, что поправим дело. Правда, сначала-то отказывал. Говорил, что нету.

— А вчера почему он нам не дал? А потом шумел: «Зачем цангу с трещиной поставили?»

— Так это он при Зубове говорил. Хитрил. Он умный, изворотливый. Не зря у него кликуха — Еврей.

В это время Сергей Лукин занялся осмотром камеры охлаждения первой линии. Для того, чтобы поставить в гнездо болт диаметром в тридцать миллиметров, необходимо вал камеры весом в тонну, сдвинуть на двадцать пять миллиметров. Сделать это быстро не выйдет. Домкрат не установить. И Сергей стал это делать при помощи крупного болта и гайки — личное рацпредложение. А я поднялся на крышу цеха — посмотреть, как работает вентилятор вытяжки пыли, установленный ночью. Потрогал подшипники. Слегка теплые. Но вал в корпусе, поставлен, как и предыдущий мною, пыльником в сторону шкива. То есть по мнению Сергея Лукина — неправильно. Когда я в тот раз собрал вентилятор он проверил мою работу и на другой день сидя за столом при всех сказал, что «поросенок» на вентиляторе долго не простоит. Пыль будет попадать в подшипник. Я внутренне смутился, но виду не подал. А про себя подумал: «А что же ты не подсказал, когда я его собирал? Видел ведь, гад? И чтобы отговориться и его припрыть сказал, что ставил так потому, что у вала «поросенка» оказались разные «плечи». И чтобы крыльчатка не задевала за корпус вентилятора, пришлось ставить ее на длинное «плечо».

— Да они же одинаковые, — отрубил Сергей.

— Ну, не знаю. Но я замерял и одно плечо оказалось на двадцать миллиметров длиннее. В РМЦ так выточили, по чертежам.

И это была правда.

Сейчас, спустившись с крыши, иду на вторую линию к карманам, но у шлифовки меня останавливает сменный мастер.

— Где Курочкин?

— Домой ушел. Они с Петруничевым ночью работали. А что?

— Надо бы шлифмашину посмотреть. Нижняя лента сбегает. А мои операторы «дубы».

— Хорошо, — обещаю, — а сам про себя думаю: «Я еще «дубее» так как оператором не работал и слесарем-то без году неделя. По возрасту-то я самый старый — Без двух лет — сорок, а опыта подобной работы нет. Я гуманитарий. Сменил профессию, чтоб прокормить семейство. Все на семь — шесть лет моложе меня, за исключением Андрюхи Ворошнина. Он еще младше. А мы с ним, можно сказать, ученики. Все остальные опытные работники — костяк. Мне приходится приспосабливаться.

Где посложнее, туда меня не подпускают и стараются не посвящать в профессиональные тайны. Надо самому до всего доходить. Чтобы знать шлифмашину, неплохо бы поработать в смене. Но уйдешь туда — здесь место потеряешь и может лучше не стать. Нас жизнь заставляет, порой по краю идти или увольняться.

— Хорошо, — сказал я мастеру. — Посмотрим. Если сам не смогу ничего сделать, то позову Игоря Соколова.

Решаю в уме: «Игорь по проще всех. Он был в смене и наладчиком. Сделает и подскажет. Он для меня как наставник. А когда рядом с тобой человек бывалый, ты чувствуешь себя спокойно, знаешь, что основная доля ответственности лежит на нем. Если даже ты облажаешься, то учитель тебя прикроет.

Поднял натяжной вал. Поправил ленту. Запустил машину. С набором оборотов лента стала сбегать в мою сторону. Попробовал регулировать давление воздуха в натяжном цилиндре. Но попытки не увенчались успехом.

Потащился за Игорем.

— Пойдем, — говорю, — на вторую линию к шлифовке. Лента сбегает и моей регулировке не поддается. Посмотри.

Он посмотрел на мигающие «глазки», потрогал ленту, поотгибал ее.

— Не щелкает, — сообщил. — Нет контакта. Тут электрика.

Оператор побежал за электриком.

— Вот, — оправдываюсь, — и я попробовал регулировать, а она все равно сбегает в эту сторону.

— Так она на «нас» сбегает? — уточнил Игорь.

— Да!

— Тогда не из-за электриков.

Он попытался раза три включить машину, но лента по — прежнему сбегала. Пришел электрик. Вместе они покопались — безрезультатно.

Потом Игорь стал крутить то одну головку регулятора при работающей машине, то другую. Я, каждый раз поправлял ленту. Всеми были высказаны разные предположения: то плохой цилиндр, то лента старая… И вдруг после очередной попытки лента не сошла. Машина заработала.

Мне было неловко, но вида не подал. Присоединился к Сергею Лукину. Он все еще перемещал вал при помощи «подсобного» домкрата. Тут прибежал Ворошнин и запыхавшись:

— Сергей, что-то привод шлифмашины первой линии не работает?

Я высказал предположение:

— Может мало давления? Надо прибавить.

— Так ведь разом затормозилось, — говорит Андрюха. — Насос-то от руки проворачивается. Может вал провернуло?

— Наверное, шлицы срезало, — предполагает Лукин, продолжая работать. И не собираясь никуда отлучаться. Он отличался упертостью. Если намечал себе какую-то цель, то двигался в ее направлении с целеустремленностью носорога. Заставить его изменить своим правилам было делом практически безнадежным. Порой был он как неприступная скала.

— Да нет! От руки крутится, а так ни в какую.

— Надо чтоб Игорь посмотрел, — говорю я и вылезаю из приямка камеры охлаждения. Иду к машине. Чуть позднее от Сергея приходит Ворошнин. А Игорь Соколов уже там и машина работает.

— Чего сделал? —спрашивает его Андрюха.

А я обращаюсь к Игорю со своим предположением:

— Давления добавил?

Тот слегка кивает головой в знак согласия и говорит:

— Скорости.

Андрюха Игорева кивка не заметил и снова обращается к нему:

— Ну, рассказывай. Чего ты, гад, сделал? Говори. Чего сделал, что она поехала? Я бегал вокруг ее, проворачивал насос, а она стояла как вкопанная.

Игорь смеется, но молчит.

— Вот, гад, — притворно кипятится Андрей. — И не рассказывает.

— Нам с тобой, — говорю я, — Андрей не понять. Они коренные, а мы пристяжные — практиканты. Секретов нам никто не откроет. Правда, я уже понял, что моя версия была правильной.

Игорь подошел к гидростанции и слегка показал рукой на регулировку давления, от чего повышалась скорость.

После обеда стали собирать «поросенка». На случай если полетит тот, что поставлен на вентилятор ночью. Сборку выполнял Ворошнин. А мы, втроем комментировали его действия.

— В это время в слесарную мастерскую с листком в руках заскочила секретарь цеха ДСП Тамара Николаевна Круглова.

— Где Курочкин?

— В отгуле.

— Нужен человек на заводскую конференцию. Срочно. Начало в два часа.

— Так уже скоро два, — говорит Сергей Лукин.

— Так получилось. Сначала назначили на четыре, а потом перенесли. Давайте быстрее. Кто из вас пойдет?

Я кивнул головой в сторону Лукина.

— Так, от сушильщиков идет Киренков, от вас — Лукин.

В это время вошел Зубов и опротестовал:

— Нет, Лукина не берите.

— А кто пойдет? — повысила голос секретарь.

— Кого хотите берите, а только не Лукина. Насос лежит несобранный. Сейчас из РМЦ поступят детали и надо его собрать.

— Так кто же пойдет?

Видя такой поворот событий, я отодвинулся в сторону. Зубов, может был бы рад отправить меня, потому как, наверное, думал, что от меня, для его дела, проку нет. Но в нашем коллективе быть делегатом на заводской конференции считалось делом почетным. И посылать не передовика не этично. Мы с Ворошниным переглянулись и друг другу сказали:

— Пусть Игорь идет.

Лукин тоже сказал, что должен идти Соколов.

Тамара ушла. А Игорь, переодеваясь пробурчал:

— Вот, гады, самого «молодого» отправили…

Андрюха шутливо ему в след проговорил:

— Иди, иди, молодой. И не брыкайся. Тебе честь доверена, гордиться должен! А ты кобенишься тут. Потом расскажешь, что там было.

Я и Андрей дособирали «поросенка», а Сергей сходил в РМЦ и приступил к сборке гидравлического насоса. Мы стали ему помогать.

Опять Зубов. И ни к кому не обращаясь:

— Насос надо собрать и заменить.

— После пяти оставаться? — поморщился Андрей.

— А что мы за это будем иметь? — вторит ему Лукин с нотками игривости. — Отгулов у нас и так хватает.

— Ну, что будете иметь? — Вопросом на вопрос говорит главный механик, — рассчитаемся как нибудь. И потом — Родина вас не забудет.

— Ну, раз потомки будут помнить, то надо сделать, — говорит Сергей.

— Провозимся, — сказал Ворошнин, — когда Зубов и Сергей, что-то обсуждая, вышли из слесарки. — А для пятницы не хотелось бы оставаться.

— Да, — говорю, — пока собираем, будет пять. Да на место ставим…

И прособирали до половины восьмого вечера. Вал, выточенный в РМЦ, пришлось подгонять под внутренний диаметр подшипников. Грели, притирали, шлифовали. Под конец сборки зашел Зубов. Походил по слесарке. Попереминался с ноги на ногу:

— Не знаю как лучше и сделать?

— Я пытаюсь «прочесть» мысли механика:

— Зачем его сейчас ставить? Ведь, чтобы поменять насосы, минимум на час надо останавливать шлифовку. Может лучше собрать его и подвести к месту. Полетит тот, тогда уж и этот поставить. Тот-то насос проверен. Он до утра минимум проработает.

Кинув брови на лоб, Зубов согласился.

— Только вы его туда подвезите. А, может, завтра, хоть и суббота, кто-то из вас в «чистку» поставит его?

— Если, Сергей Лукин?

Зубов:

— Как? Не сможешь?

— Да, так, вроде, — протянул Лукин, — и не успел закончить как Зубов сказал:

— Спасибо, Сережа! Ты, уж, приди и поставь его. Ну, ребята, я пошел. Всего доброго.

Он ушел, а Андрюха засмеялся:

— Вот, молодец! Еще, Сергей и согласия не дал, а он: «Спасибо». Вот здорово!

А перед этим, около шести вечера, когда мы собирали насос, в слесарку заскочил Игорь Соколов. Он убежал на конференцию, оставив ключи от квартиры в шкафчике.

— Прихожу, — говорит к дому, а меня не пускает в квартиру дверь.

Мимоходом он рассказал, что на конференции Николай Сиротин механик сушильного отделения выступил против Петрухи Мирау. От его речи Мирау смутился, покраснел, но промолчал. А потом взял слово наш Ноженко. Он был за Петруху. Ругал Сиротина, да так, что тот и зал покинул. Юрист Свистин поднял руку и попросил, чтобы его ввели в состав совета арендаторов. А Петруха сказал, что от него, — юриста, одни убытки для завода. И снова пошла ругань.

МЕТАЛЛОЛОМ

Сегодня понедельник. Как говорят — день тяжелый. Первый рабочий день этой трудовой недели. Накануне выпал снег. Подморозило. А я почему-то натянул резиновые сапоги? Просто забыл, что ехали вчера из деревни в автобусе и было холодно. Переобуваться не захотел. Весна и ведь погода может измениться в одночасье.

Одел шапку, осеннее пальто в клеточку. В сетку положил чистый комбинезон, правда, он был не ушит и не хотелось его, марать. Но и старая спецовка была через чур грязна.

Утро началось с обсуждения прожитых выходных. Тем более, что в воскресение были выборы. Поделились — кто ходил и кто не ходил голосовать. Курочкин сказал, что не ходил. У него сегодня день рождения. Он отпросился, взяв отгул, и ушел домой.

Насос, который мы собирали в пятницу, полетел. Выдавило манжет. Надо снова перебирать. Мы с Юрой притащили его в слесарную мастерскую и приступили к разборке.

Явился Зубов. С порога:

— Ну, кто смелый? Нужен человек на металлолом. Так как, ребята?

— Не знаем, — говорит Юра. — Как решит начальник?

— Так начальника нет. Он в отгуле.

Мы все смеемся и говорим, де, нет одного, есть второй. Имея в виду Сергея Лукина.

— Нет второго, — вторит с усмешкой Игорь, посматривая на Юру Петруничева, — есть третий.

— Ну все же, ребята, надо сходить. Кто пойдет?

— Наверное, — говорю, — моя очередь. А от других-то отделений кто-нибудь будет?

_Как же! Как же! Сейчас я к гидравликам пойду.

Через пять минут он вновь заскочил в слесарку и сообщил, что сбор в мастерской гидравликов и руководить погрузкой металлолома будет Кольцов. Это был высокий тощий как палка, но жилистый и цепкий слесарь по прозвищу «огурец». Оказалось, что мы с ним будем грузить втор сырье вдвоем. Работа на улице, а посему одеться требуется потеплее. Я натянул рабочую курточку и шапку, а Кольцов был в фуфайке.

Подошли самосвал и автокран. В куче металлолома в основном вентиляционные трубы. Они большого размера и малого веса.

Погрузили пару труб. Еще заехали в цех и покидали мелочевки. Больше не было металлолома. Так и отправили почти пустой самосвал.

Когда вернулся в слесарку, насос еще был не разобран. Вал, который мы садили на «горячую», из корпуса не выходил. Снимали его при помощи болтов.

Заходил Ноженко. Спросил:

— Что с насосом?

— Полетел манжет.

— А вы старый ставили?

— Нет, новый. Но выдавило.

И больше он ничего не спросил и ничего не сказал, но мне показалось, что он «не в своей тарелке».

Насос собрали и снова поставили по просьбе начальника первой линии Боровикова.

После обеда в слесарную мастерскую вновь зашел Ноженко и сказал, что в ней надо навести порядок. Я кое-что поделал, поперебирал на полках имеющие запчасти. Но парни сказали:

— Хватит, потом доделаем. Иди играть в покер.

— Что ж, — думаю. — Мое дело телячье, отнеси — принеси и не мычи. Живешь в волчьей стае — по волчьи вой. И сажусь за стол…

…Вечер. Сейчас идет спектакль по книге Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Как раз фрагмент, где говорится как мастер сжег рукописи и они не горят. Я раньше об этой книге не слыхал. Ведь Булгаков тогда еще числился в запрещенных авторах. Но меня поразило удивительное совпадение. У меня тоже так было. В один период времени со мной что-то творилось и я сжег рассказ «Бесхребетный». Прочитал его после написания и сжег. А потом восстановил. Вот как бывает…

ДЫХАНИЕ ВРЕМЕНИ

— Ноженко, видимо, решил взять в оборот наш цех, — предполагает жена. — Не шитьем, так катанием. Сегодня Матанова раза три звонила. Все справлялась по объемам поданной щепы и количеству полученных запрессовок. Расхождение фракции получается. А все потому, что наши лаборанты жизнь себе облегчают. На анализ они щепу берут там, куда ближе ходить. А в этом месте выемка. И в ней вся мелочь скапливается. А в результате — разногласие. Сегодня делали контрольные замеры.

— После обеда ко мне в цех заходила Баишева. Разоткровенничалась:

— Ничем начальники не гнушаются. Ноженко для какого-то оператора просит путевку. Я ему и говорю: «Пожалуйста. Только пусть он принесет справку из больницы и в порядке очереди получит. Меня — как председателя профсоюза тоже контролируют». А он, мол, просит в обход этого. А раз, на «дележке» Мирау предлагал повысить премиальные начальнику цеха ДСП. А она —Баишева, — сказала: «Хватит того, что есть». И так за январь сделали Ноженко добавку в сорок или шестьдесят рублей…

Чтобы отвлечь жену от разговора о заводе, я сменил тему и сказал, что на днях, на дискотеке в клубе «Энергия», кто-то из цыган подрезал ножом русского. В отместку парни собрались и начали бить стекла в цыганском доме. Все до единого выщелкали. А на Овинцевской улице цыгане отстреливались из ружья.

— Что и творится, — говорит жена. — Вон в газете-то Сиротин выступил против Мирау. А в его защиту под подписью «инициативная группа» следом вышла другая статья. Только не поймешь —сколько человек в этой «инициативной группе» три или сто. Подписывались бы фамилиями.

— Возможно, — говорю я. — Сейчас задача прессы показать два мнения. Столкнуть две позиции. Сиротин написал против Мирау, а в противовес ему дали другую статью.

— Да, бог с ними… Спросила у Баишевой пойдет ли она на заводской вечер? А она мне: «Не знаю. Деньги-то я отдала. Мне и сесть-то сейчас не с кем. Среди управленческих нет никого подруг. Не пошла бы, да моему мужу просто хочется».

При ее должности — говорю я жене, — не будет друзей если выступать против верхов. Тут надо или подпевать им или быть в одиночестве.

ЛЮБОВЬ НЕ КАРТОШКА

Подхожу к заводу по тропе, а по дороге с боку идет Толя Курочкин. Впереди меня метрах в двадцати торопится его жена. Идут они с разных сторон. Он, по-видимому, из дома, а она, наверное, водила кого-то из детей в садик. Она невысокого роста, в шапчонке из нутрии, в полустоптанных сапожках. Я думал, он окликнет и догонит ее. Нет. И она не оглянулась, и он ее не окликнул, чтобы подождала.

Я приостановил шаг и поравнялся с ним. Он был в каком-то забытье:

— Ты что-то сказал? — Догоняй, догоняй супругу-то!

Он отмахнулся. Поздоровались за руку. Ему явно не хотелось говорить о семейных делах, а раз-говор поддержать требовалось.

— Прохладно.

— Да, — говорю. — В марте — февраль пришел. Ветер и снег колючий. Раньше народ говорил: «март отпустит, так апрель подожмет», а нынче — февраль отпускал.

— Это точно, — соглашается Курочкин, — и переводит разговор на другую тему.

— Я вчера статью бывшего директора завода Маратаева читал. А чего? Правильно он написал. Мне понравилось как он про Валеру Киселева сказал, что сухим из воды вышел. И свою вину Николай Иванович признал.

— Да, по сути дела — задел-то сделан Коробовым и Маратаевым. Все оборудование, которое поступило при них использует Мирау.

— Я думаю, — предполагает Курочкин, — Петруха не набрал нужного количества голосов.

— Не знаю, не знаю! Возможно и набрал. Он напористый. И если пройдет, то займет должность мэра района. Сколотит свой костяк. А Маратаеву просто обидно стало. Вот он и выступил со статьей. Мирау, правда не пропадет если его не изберут. Это фигура масштабная. В случае чего, он проявит инициативу и окажется где-нибудь в Москве или ещё в каком-нибудь подходящем месте…

— Да, — говорит Курочкин, — два медведя в одной берлоге жить не смогут…

Сегодня меняли правую головку шлифмашины на второй линии. Причем, три раза. Сна-чала заменили ее вручную, так как автокрану было не подъехать. Затем на ней через полчаса полетел подшипник со стороны шкива. Заменили его. Стали оба подшипника греться. Тогда подготовили старую головку, сменив на ней вал и подшипники. В четыре часа, греющиеся подшипники заклинило, и мы поставили подготовленную головку. Она стала исправно работать. Прошла полоса неудач.

У Игоря сегодня ночью было приключение. К нему на квартиру заявился муж его «невесты». А Соколов был с ней у себя дома. Муж пьяный. Все пытался по душам поговорить. Игорь предложил ему побеседовать утром, после протрезвления. А тот выщелкал у него оба стекла в окнах и, при этом, порезался. Хотел Игорь поколотить его. Но законная жена буяна этого не дала:

— Не связывайся. А то тебя в милицию заберут.

Вечером, перед уходом с работы, Соколов позвонил своей пассии, а сам аж весь сияет. Эко его!…

Мы подшучиваем с подковырками.

— Что любовь не делает с человеком?

На что Игорь говорит:

— Ну чего, вы, в самом деле! Хватит ржать уже, кони! — но он и сам уже улыбался во весь рот…

.. Вечером сын Санька заявляет нам:

— Завтра на часовом автобусе поеду к бабушке.

Жена:

— Здравствуйте! А что ты там делать будешь?

— А здесь?

— Так не куплено ничего! Не с пустыми же руками ехать. Ты лучше в каникулы поедешь.

— Нет! Завтра. — И в рёв.

ИНИЦИАТИВА НАКАЗУЕМА

— Надо поменять трубки на калибровке, — наказывает Курочкин Игорю. — Лопали сегодня ночью. Юра с Андрюхой! Сходите на крышу. Там в двух местах пылит.

Почувствовал, что буду помогать Игорю. Переоделся и пошел на вторую линию к шлиф-машине. На плите шла «рябь». Оператором работал Валера, по национальности не то турок, не то армянин. Волосы черные, кудрявые, словно шапка. Как у Анжелы Дэвис. Валера, согнувшись, снимал шлифленту одной рукой, другой держался за живот. Он мучается желудком. Я поздоровался с ним.

Тут подошел и Игорь. У шлифовки не опускался нижний натяжной вал. Соколов покрутил регулятор верхнего вала и тот поднялся. И лента ослабла.

— Все, готово, — сказал Игорь.

— Все равно плохо работает. Ремонтировать надо.

— Но работает же? — Игорь хитро улыбается. Улыбкой, которая говорит: «Действуй, настраивай и не пискай. Это работа оператора».

Они с Валерой давние друзья. Оба когда-то работали операторами на одной из линий и живут по соседству, в одном из арболитовых домов в «убей городке».

Тут к нам подходит Курочкин. Он сегодня посажен на трактор. Толя старый тракторист с корочками и опытом. И механик гидравликов Владимир Степанович Рямзин попросил его отвезти в ремонтно-механический цех семультанты.

Бригадир дает ценное указание:

— Зубов просит в котле приварить деталь. Андронов не может опуститься в этот сосуд. Задница слишком широка. Я сказал Зубову, что спрошу у тебя: «Полезешь, так полезешь, а нет, так нет».

Игорь нахмурился, неопределенно помотал головой.

— Дело твое, — пожал плечами бригадир. — Но было видно, что и он не желал бы, чтобы Игорь согласился.

Я высовываюсь:

— Заварить бы можно, а вдруг не так? Потом греха не оберешься.

— Да найдут они сварщика, — отмахивается и уходит.

Мы занялись шлифмашиной. Игорь стал менять пластмассовые трубки. А я вырубил цепь, поставил и натянул ее на первой паре питательных валиков. А затем поменял вставку. В машине, до «дуры» пыли. Я наглотался ее и вылез из агрегата как мельник. В придачу ело глаза от формальдегида. Запах смолы постоянно присутствовал в цехе в завышенной норме.

Закончили работу на шлифовке. Сидим в слесарке.

Юра Петруничев сразу к Игорю:

— Не пошел варить?

— Нет!

— Ему сейчас здоровье надо беречь, — шучу я.

Игорь смеется:

— Да, здоровье мне сейчас ой как нужно! Вчера с тестем новым познакомился. Пачку сигарет у него занял. Мне самому некогда было в магазин бежать.

— Вот что любовь-то делает, — подначивает Юра. — Ты так и курить бросишь. В слесарке возникнул Зубов. Глубокомысленно наморщил лоб:

— Мужики, выручайте! Не может Сергей Андронов в котел пролезть, а там надо заплату приварить.

Смотрит то на Игоря, то на меня.

— Да, там и надо-то лишь на прихватки.

Игорь молчит, а я думаю: «Если он откажется, то я это сделаю». — Так, что? — с мольбой Зубов.

Игорь вновь молчит. Я ему говорю:

— Сходим. Вместе.

Игорь не спеша, выдавливает из себя:

— Пусть Андронов провода протягивает.

Зубов как всегда: «Спасибо» и исчезает.

Возникает бригадир Курочкин. Смотрит на Игоря:

— Чего? Зубов уговаривал? Что, не могут сварщика найти? Сергея, то Лукина нет, а то бы…

— Он же не пролезет, — говорит Юра. — С его комплекцией, в такое узкое горлышко не втиснуться.

— Он бы все сделал, вытянулся б, но влез. А потом бы хвастался: «Вот, мол, никто не мог сделать, а я сделал».

Мне как-то стало неудобно от его слов. Вот, думаю, хорошо что не напросился. А Курочкин продолжал:

— Для Зубова Сережа все сделает, лишь бы только перед ним выпендриться.

Игорь сходил и приварил заплату. Пришел чумазый.

— Ну, как? — Спрашивает Курочкин.

— Все…

— Ну, ты герой нашего времени. Теперь можешь одеваться и идти домой. Мойся и к своей мадам шагай.

Было лишь одиннадцать часов, а рабочий день предпраздничный, то есть работа до двух.

Домой я пришел десять минут третьего. Дочь подала записку от жены. В ней она инструктировала, что если не вернется до трех, то мне необходимо податься в магазин, где она отложила мужскую куртку по цене — сорок восемь рублей. Жена была в парикмахерской. Нам предстояло идти на вечер, где собирались управленцы завода.

Прочитав записку, я забрался в ванную и вымылся.

А жена уже дома. На голове укладка. Довольнёхонька.

— Читал записку?

— Читал.

— Одевайся и пошли. Посмотрим, если куртка не понравится, не возьмем.

Куртка висела в отделе «Продано».

Жена сняла её с вешалки и стала рассматривать. Комбинированная. Большая часть светлая. Черные нарукавники в виде заплат. Размер пятидесятый. Я стал ее примерять. Супруга под руку:

— Смотри, чтоб все застегивалось до последней кнопки

Две кнопки сначала не захлестнулись, но они были тугие. Приложил усилия. На швах торчало много концов ниток.

— Чья фабрика? — Спросила жена. — Дайка — посмотрю. Тьфу. Грузия.

Прочитал вслух:

— Бакинская швейная фабрика. Азербайджан!

— Все равно. Нитки торчат, сразу видно — Кавказ. Вон у меня халат сшит в Нагорном Карабахе. Неделю поносила и весь по швам разошелся. А в пододеяльниках все нитки лопнули. Тоже там сшиты.

Я продолжал примерять куртку и думал: «Она конечно не идеальная. Но где взять лучше? И все-таки сравнительно не дорогая».

— Давай, — говорю, — возьмем.

— Надо брать, — соглашается жена. — Сейчас время такое — сегодня не возьмешь, а завтра не будет.

На том и порешили.

ВЕЧЕР

На вечер, посвященный Дню восьмого марта, мы пришли, когда в зале находилось с десяток человек. Тут была пара Кожевиных. Она — секретарша директора завода Мирау Петра Францевича. А он — электрик электроцеха. Она, как всегда, накрашена. Выглядит симпатично и если бы не тонкие ноги, то — красавица. Он одет в светло серый костюм, при галстуке. Лицо смуглое, нос с легкой горбинкой. Походка неспешная. При этом взгляд его направлен в землю, носки стоп раскидывает в стороны. Может он и получил прозвище «Дундич». На работу в электроцех всегда идет с засаленной холщевой сумкой. Она ему неизменно служит не менее шести лет, как мне рыбацкая.

Были тут и Веселовы. Она однокурсница моей жены. Фигуриста, тонколица. В черном платье с блестками. Платье красивое и она хороша. Он чуть выше среднего роста. Черные усы и волосы. Мастер на все руки. По-моему работает на тепловой. Позавчера шел на работу и еле переставлял ноги, сильно хромал. Я шел сзади, а когда обогнал спросил: «Что с ногой?»

— Да так, — отговорился.

Но в этот вечер, плясал, вернее танцевал в одном кругу со всеми. Эти мужики, как и я, пришли на вечер за счет жен.

На небольшой сцене налаживал микрофоны и музыкальный инструмент Ильин, руководитель заводского ансамбля и хора, в который каждую среду, четверг и пятницу, ходит моя супруга. Он коренастый. Смоляные волосы, слегка завитые, до плеч. На нем темно-голубая рубашка. Лицо черноватое, мужественное. Голос приятный. Весь вечер он пел и аккомпанировал себе на инструментах. С семи вечера до часа ночи. Другие музыканты за такую работу берут по тысяче рублей. Он же за зарплату —двести рублей.

И не откажешься, так как попал на «крючок» в отделе кадров. Запивает дня на два. Выговоры получает.

Пока жена переодевалась и расчесывала волосы перед зеркалом, я прошел в зал. Перекинулись с мужиками парами фраз. Видя, что они особо не расположены к разговору, да и я тоже, прошел вперед зала, стал ждать супругу. Она выбрала столик около окна. Он был четвертым или пятым в ряду от сцены.

На скатерти стояла пустая глубокая ваза. Приблизилась с букетом гвоздик жена Николая Веселова и спросила мою:

— Какую тебе?

— Все равно.

Она вынула из букета бело-красную гвоздику и украсила ею вазу.

Из закуски был салат, но мне он показался не свежим. Тонкими ломтиками нарезана копченая, а на двух блюдечках домашняя колбаса, изготовления заводских кулинаров. В широкой вазе обустроились шесть яблок и шесть конфет «Гулливер». Стеклянный кувшин наполнен клюквенным напитком. По среди стола — две бутылки водки и бутылка шампанского и шесть пирожных — «корзиночка».

Мы сели. Жена моя — в сиреневом платье, которое сильно электролизуется. Еще дома она выбрызгала уйму электростатика на платье и флакон на всякий случай взяла с собой. Я как обычно был в сером костюме и в светло-голубой рубашке, серых ботинках. В отличии от других вечеров, на мне отсутствовал галстук с переливающимися светло-зелеными блесками, купленный в юности в Моздоке в начале семидесятых годов, когда я там учился на экскаваторщика от ПМК-22 «Вологда мелиорация».

Постепенно зал заполнялся людьми. Пришли Баишевы. Сняли верхнюю одежду. Он в красной рубашке, при галстуке и серых брюках. Она в черном классическом платье. Оба в очках.

Надежда подошла к нашему столу и по-видимому хотела сесть с нами, но предварительно спросила:

— Людмила, у вас свободно?

— Ой, Надежда, должны подойти девчонки из нашего цеха да Якушевы. Было видно, что неудобно стало и Баишевой и жене. Они устроились за соседний столик, а вскоре к ним подсела чета Клеймятовых и еще две незнакомые мне женщины.

— Почему же наши-то не идут? — сама себя спросила моя супруга. — Ты сиди, а я пойду посмотрю.

Она ушла, но вскоре вернулась с букетом тюльпанов.

— Это Галины цветы. Она с Надеждой переодеваются.

Вскоре пришли и сели напротив нас ее девчонки. Надежда —лет тридцати — тридцати шести. Показалась мне не очень смазливой, но в шикарном наряде — в ярком с оборками платье, выглядела неплохо. Молчунья. Другая была моложе и хорошистей, с родинкой на щеке. Вскоре к нам присоединилась и чета Якушевых.

Надежда, как оказалось, не прочь была выпить и в течение вечера вместе с нами мужиками пригубляла водочку, а Галина наоборот — только шампанское. Моя тоже, сна-чала начала вместе с ней и Якушевой пить шампанское, но после первого глотка попросила налить водки, а шампанское передала Якушевой.

За первым столиком по нашему ряду воссел Мирау. Он явился с молодой женщиной, по-видимому родственницей. Жены не было. У него русо-рыжеватая борода. Волосы светлые до белизны на чубе. Лицо красное. Он, чем-то напоминал героев фильмов, где показывают дореволюционных богатых мужиков, любящих покутить, попить и поцапать — потискать женщин, что он пожалуй и делал. Правда не на вечере, у всех на виду. Но уж танцевал со многими. Мне показалось, что даже на вечере он проводил кадровую работу, располагая к себе женщин, а через них и мужчин.

Чуть позднее пришел Михаил Иванович Меньшиков — мой коллега по районной редакции. Он тоже сменил газету на завод и занимал должность заместителя начальника отдела кадров. Одет в коричневый костюм и светлую рубашку с галстуком. Лицо бледное, болезненное. Вместе с женой, которая работает в заводоуправлении. Они подошли к столу Петра Францевича. Михаил Иванович широким жестом поздоровался с Мирау. За столиком они и остались.

Начался вечер. Двое ведущих. Один маленького роста, я его не знаю, другой — Збадыко — рыжеватый, плотный — сварщик из цеха отделки плит, дружок Сергея Лукина. Ими от каждого столика к сцене была приглашена женщина. Обыгрывалось представление, похожее на телевизионную программу «А, ну ка, девушки». Ведущие задавали вопросы из области кулинарии и швейного промысла. Нужно было отгадать что обозначает то или иное слово. Слова трудные. Многие из сидящих, наверное, слышали их впервые и мало кто мог правильно ответить. Поэтому получилось так, что ведущие как бы истязали приглашенных женщин. Зрители стали возмущаться. Раскритиковали их и избранные члены жюри: председатель — Мирау, секретарь — Меньшикова.

Потом предложили игру с водой в стаканах. Требовалось, чтобы стакан побывал у каждого сидящего за столом и чтобы жидкость в нем не расплескалась.

Затем объявили конкурс на скорость и реакцию — кто быстрее завяжет на партнере галстук. На этом на время фантазии исчерпались.

А когда взялись опустошаться бутылки, стало шумно и весело. Пошли танцы. После одного из них наша компания собралась за столом. Я, в очередной раз, «обновил» маленькие рюмочки. Все были возбуждены. Обычно молчаливая Надежда Гладких вдруг высказалась:

— Ты, молодец, Люда!

— Что?

— Вы молодцы! И ты и муж твой, что вместе выбираетесь на вечера. Вот я одна. Звала мужа, а он не пошел.

— А мы всегда вместе ходим, — говорит супруга. — А чего по одному-то?

— Какое счастье быть вместе, — продолжает разгоряченная Надежда. — Некоторые говорят, что лучше по одиночке, и осуждают тех, кто вместе. А это они завидуют.

Отвлек от ее от грустных мыслей новый танец — быстрый, который сменился медленным.

В самый разгар вечера в зал вошла пара. Он слесарь РМЦ. Бывший хоккеист, подававший большие надежды в заводской и районной командах. Самый техничный игрок. Да сгубило его спиртное. Мужики про него говорят, что Епимахов чутьем угадывает, где выпивают. Только бутылку откроют и он ту как тут. Садится на «хвост». Пьет на халяву. А если в компании при нем сбрасываются на бутылку, у него на общий «котел» никогда нет денег. В такие минуты он достает монету в пятьдесят копеек, подбрасывает ее, ловит: «А у меня только полтинник».

За это мужики дали ему прозвище — «Полтинник». Ему года тридцать два. В светло-коричневом джемпере, серых брюках. Выглядит неплохо. Еще достаточно трезвый. Его спутница — бывшая жена Юрки Краповина. Тот раньше работал слесарем на формовке в цехе ДСП и был лучшим раздельщиком лент. Чем очень гордился. Этим гордилась и его жена. Иногда она пугала главного механика цеха: «Вот мой Юра не будет разделывать ленты, что тогда?» И можно было понять, что случится нечто страшное, встанет цех. Но с приходом Ноженко Юра как-то «залетел» по глупому. Пришлось ему увольняться. Сейчас он как будто бы трудится монтажником на КХП и прирабатывает у «хозяев» видеосалона. То ли продает билеты, то ли занят еще чем-то. Но частенько его видят там. С супругой они поссорились и подали заявление на развод. Разошлись или нет — не известно. По крайней мере на вечере, посвященном юбилею завода ДВП, они были вместе. И вот она сегодня в новом виде, с новым другом. У всех любопытство.

Музыка повела медленный танец. Возле Крапивиной тот час очутился Мирау. Она пылко обхватила его шею руками. Он ее первым жестом обнял, притянул к себе, но на этом и закончились пылкости. Только к нашему удивлению пылкие страсти разгорелись с ней у Михаила. Мне было странным видеть как они, танцуя, целовались на глазах у всех, в том числе и на глазах его жены. А левая рука Михаила медленно все опускалась и опускалась по талии к бедру и вновь поднималась, скользя по ягодице. После чего эта пылкая женщина увлекла Михаила на первый этаж и на глазах куривших мужчин утащила в раздевалку. Чем закончилась это всё —не известно.

Хоккеист, увидев, что брошен, покинул зал. Ну что ж, природа создала эту женщину для любви точно также, как она создала Моцарта для музыки, а Пеле для ударов по воротам. И сколько стоит мир, мужики все равно будут гореть на вине и бабах!

За столиком я сидел рядом с Сашей Якушевым. Он механик СУ-466. Моя супруга подала мне бутылку шампанского, чтобы я ее открыл. Увы, я обычно откупориваю так, что пробка обязательно летит в потолок, а вино льется куда попало. Поэтому вручаю её соседу — Саше. Который отлично справился с порученным делом и стал «ответственным» за шампанское, наливал его в бокалы своей жене и Галине. А я распределял водку.

Стараюсь не перепить, так как был научен горьким опытом. Ибо не опохмеляюсь и долго отхожу. Приступы рвоты — изнуряющие.

Саша порывается блеснуть остроумием. Он произнес тост в честь женского дня, и пожелал, чтобы восьмое марта был мужским днем, а остальные в году — женскими.

Меня Якушев спросил:

— Почему не работаешь в газете? Ведь ты вроде литературный кончал?

— Нет, — говорю. Не литературный, а факультет журналистики. Заочно. А почему не работаю? Знаешь, на это в двух словах трудно ответить. Я уже на заводе третий год. Привык. А заканчивал университет уже, работая здесь. Там в это время и места-то не было.

— Ну ладно. Не в редакции, так хотя бы в Доме культуры?

— А я не подхожу для него. Сам я из простой семьи. В шесть лет лишился отца. Меня больше тянет к физическому труду и приспособлен я к тому.

— Все равно тебя не понимаю. Ведь ты учился?

— Ну и что? Жизнь — самая лучшая учеба. Я — работаю. Не тунеядничаю. Семью кормлю. Вот ты с двухсот — двухсот-пятидесяти рублевой зарплаты ушел бы на зарплату в сто-двадцать — сто-пятьдесят рублей?

— Нет!

— Тут и мой ответ.

— А кем ты работаешь?

— Слесарем.

— А морально тебя не убивает, что ты закончил университет и тянешь лямку простым работягой?

— Нисколько. Мне нравится труд рабочего. Ну, а по правде, иногда накатит морально, да отступать некуда.

Наш разговор прервала музыка медленного танца. Супруга толкнула меня в бок и шепнула на ухо:

— Пригласи Надежду, а то она что-то загрустила.

Я выполнил просьбу. Что не сделаешь ради женщин в их праздник.

Мы потанцевали. Поговорили о том о сем.

— Хорошая у тебя, Толя, жена, — говорит Надежда. — А как она тебя любит…

С вечера расходились поздно. В час ночи. Шли всей компанией. Ночь была темная, тихая. В некоторых окнах домов горел свет. Якушевы и Надежда провожали Галину до Барбача. А мы направились домой.

А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК…

Десятого марта была моя очередь дежурить. Хотя и выходной день.

За дежурство и вызовы на работу ночью мы получали отгулы. Прикинул — у меня девять от-

гулов. Взялся их реализовывать на двенадцатое и тринадцатое марта. Осталось еще семь. А сам размышляю:

— Вот и повышай производительность труда. Разве было бы у меня столько отгулов, если бы все крутилось исправно, как рассказывал телемастер про Японию. Если задуматься, то выходит, что на государственном предприятии выгоднее работать не в полную силу. Не даром мужики бают, де, сделаешь все, а потом в тебе не будут нуждаться, сократят.

Но как же стране поднять экономику? Вопрос — вопросов. А с другой стороны — это хорошо, что человек остается свободным, а не рабом. Но в целом для государства, наверное лучше если будут крутиться механизмы…

Собрался ехать в деревню. Нужно успеть на нифантовский автобус. Он отойдет через пять минут, а у меня еще не собрана сумка. Положил туда курицу в целлофановом пакете, приготовленную женой с вечера, да сухари. Больше брать нечего. Для тяжести взял еще ленту, бывшую в употреблении на «карманах» линии. Она пригодится при кровле крыши двора дома, как закрепляющий материал. Куртку одел коричневую, старую, но по погоде сойдет. На голову натянул шапку из нутрии. Мех на ней местами облез, а оставшийся торчит во все стороны. Но на улице по — весеннему ярко свети солнце, и если надеть новую черную кроличью, она будет выгорать. На ноги натянул сапоги на фланелевой подкладке. Они литые, модные. И воды не боятся и теплые. А это важно. В деревне иногда приходится по часу дожидаться общественный транспорт. Да и по грязной дороге лучше идти в сапогах.

Один из поселковых автобусов шел в Нифантово, а другой — до центра. Оба заходили на автовокзал. Я влез в первый, он отправлялся на пять минут раньше. Пробил талон и протиснулся к окну. Люди продолжали прибывать. Ага, показалось знакомое лицо. Татьяна Юрченко. Она в зимнем пальто из песца, в такой же шапке. Вслед за ней — Галина Ивановна Смирнова секретарь — машинистка редакции. Я хотел поздороваться, но потом раздумал, они слишком были заняты своим разговором. Как я ушел из редакции, почему-то сложились у меня холодные отношения с бывшими коллегами, хотя проработал там несколько лет. Был в разное время корреспондентом, заведующим сельхоз и промышленным отделом и штатным фотографом и даже девять месяцев — директором типографии. Но ушел и как отрезали. Первое время Николай Андреевич Беляев и Владимир Николаевич Протопопов при встрече и не здоровались. Пройдут мимо и головой на приветствие не кивнут. Как будто и не трудились в одном здании, но в разных кабинетах. А новая напористая сотрудница Екатерина Марова как-то при встрече мне сказала: «А был ли мальчик.».. Старался не обижаться.

При входе в автовокзал я встретил бывшего бригадира Пестовской бригады совхоза «Чернеевский» Михаила Чекмарева. Он на пенсии, но подрабатывает на железнодорожной товарной станции. Дежурит сутки через трои. Я поздоровался и спросил:

— Билеты-то дают?

— Дают, дают. Иди бери.

Очередь порядочная, можно сказать большая. Спросил: «Кто крайний?» Оказалась молодая девушка в белой шапочке, из-под которой торчали кудряшки. Встал за ней. Очередь продвинулась быстро и кассирша выдала билет с тридцать четвертым местом. Подошел к Чекмареву, который в это время на скамейке разговаривал с Раисой Ивановной Ульяновой, заведующей чернеевским клубом. Росточка она не больше метра двадцати. И потому жители деревни ласково называют ее «Рая маленькая».

— Здравствуйте, Раиса Ивановна! Не как в гости или из гостей?

— В гости, в гости! Вон сколько котомок, — отодвигая в сторону две сумки, — говорит она. — В Череповец поехала, к дочери.

Сел на освободившееся место, а они продолжили разговор, прерванный моим приходом.

— В Чебсаре-то опять шуму много было, — это Раиса Ивановна. И глаза ее округлились. — Не слыхали?

— А что такое?

— Да говорят, в клубе поножовщина была. Одного мужика насмерть, а другой — в больнице. Что-то не поделили местные с шабашниками — молдованами, а те с ножами оказались…

КАПИТАЛКА

В поселке снега нет. С утра легкий морозец. На работу пошел в пальто, сапогах и шляпе. Смешно. С сегодняшнего дня начинается капиталка на первой линии. Порядок выполняемых работ будет обсужден в красном уголке цеха. С утра надо быть там. Но пока переодевались пропикало восемь часов. В мастерскую вошел механик гидравликов Володя Рямзин.

— Вы идете на собрание?

— Сейчас идем, — говорит Сергей Лукин.

— Так вы уже опаздываете.

— И вы иногда опаздываете, — смеется Курочкин. — Да мы не предъявляем вам претензий…

Он еще переодевается. Рямзин промолчал. Ничего не ответил, зная, что с Курочкиным тягаться в словесной перепалке трудно — себе дороже.

Поднялись на второй этаж в красный уголок. Там половина стульев была занята. С приходом нашей бригады свободных мест стало еще меньше. Лицом к ремонтникам за столом сидят главный механик Зубов и экономист цеха Маргарита Васильевна Кузнецова. Она с интересом смотрит на присутствующих. Или своим видом показывает интерес.

— Так, еще у нас сушильщиков нет, — говорит главный механик. — Где бригада Киренкова?

— Перспективные задерживаются, — острит электросварщик Сергей Павлов. Он бывший «химик». Отбывал в Шексне полученный срок за какие-то небольшие провинности и осел здесь. Женился. Тогда многие «химики» обзаводились семьями и трудились на благо страны.

Когда все были в сборе, главный механик распределил работу между отделениями. И пожелал всем успешно провести капитальный ремонт.

ОБМАНЩИК

Проснулся в шесть часов. Рано. Наверное потому, что стрелки часов перевели на час назад. Изменилось время. Лежал до половины седьмого. Нежился. Сегодня первый рабочий день после отпуска. Одел новую спецовку — муха не сидела. Отдохнул хорошо, поэтому на завод шел с желанием. На улице осень, но еще сравнительно тепло.

Курочкин опередил меня. Поздоровались. Я спросил:

— Ночью вызывали?

— Вызывали. Но не пошел. Что толку-то. Вчера поставили головку. Она постояла два часа.

И снова подшипник полетел.

Бригадир стал заполнять табель. Сегодня его надо сдать. Спрашивает:

— У тебя как отпуск? Двадцать третьего закончился?

— Да, — говорю, — И на неделю брал отгулы. У тебя подписывал.

— Правильно. Я вспомнил. А у Лукина как? — Задает он снова вопрос, явно мне.

— Не знаю. У него сегодня отпуск закончился, да, наверное, брал отгулы.

И тут заходит Лукин.

— Вот, — указываю, — лёгок на помине.

— Вспомни заразу — появится сразу, — вскидывая глаза на Сергея, шутит бригадир и добавляет. — Обманщик, а говорил, детей не с кем оставить.

— Да, думаю, надо выйти. Чего уж тут…

Слесарная мастерская наполняется народом. Юра Петруничев, Андрюха, Петр Одочук, переведенный от гидравликов к нам в запрессовое отделение.

День как день. Сменили две головки на шлифмашине и работали на камере охлаждения плиты. Я, осматривая оборудование второй линии, увидел и удивился, что на кантователе работает гидростанция, собранная мною из разных запчастей в часы затишья. Та про которую говорили, что не будет «пахать». Но пока я был в отпуске, основная гидростанция кантователя вышла из строя и подсоединили ее. То есть моя сборка меня не подвела.

ПЕТРО

Петр Одочук сварщик, но не высокой квалификации. А у гидравликов все под давлением и сваренные швы должны быть надежными. Но нам он насвистел, что надоело ему ругаться с механиками Рямзиным и Зубовым потому как он им режет правду — матку.

Он молдаванин, приехал в Шексну из западной Украины. Ему тридцать четыре года. Среднего роста. Слегка полноватый. Волосы редкие, черные. Борода еще черней и гуще. Ладони широкие, с короткими пухлыми пальцами. Он любит рассказывать про себя. О том как в юности занимался боксом, каратэ, борьбой. Много играл в футбол. И сейчас по утрам делает физзарядку.

И мол, может ладонью разрубить кирпич. А мужики перемигнулись и подзадоривают его. И он бьет по кирпичу, расшибая руку. Кирпич, естественно, не разваливается. Он трясет больной рукой, а мужики хитро улыбаются за его спиной над его простой душой.

Однажды, сидя за столом, сложив ладони в замок и растопырив локти, Петро поведал нам историю. Правда, оговорился, что ее рассказал ему один мужик и если тот врет, то и он —Петро, врет.

— Дело было так, — начал он. — Один дед семидесяти пяти лет приехал из Можайска на базар с тремя бидонами меда и стал его продавать. В первый же день к нему подошел рослый бугай, кулаки по пуду. Лицо широкое, глазки маленькие и смотрят, как колют. И в тоне приказа сказал: «Дед! Плесни-ка в ведро медку!» А тот: «Бери банку и плати». Тут у них возникла словесная перепалка. Бугай свое, а дед свое. Тогда парень сказал: «Ладно дед. Ты меня еще вспомнишь». А на третий день, когда в последнем бидоне осталось совсем немного меда, вновь нарисовался этот бугай и сказал: «Если послезавтра ты не положишь на камень, что у тебя во дворе, шестьдесят тысяч, мы уничтожим тебя и твою родню». Угроза подействовала. Дед собрал все свои и сбережения односельчан. И в назначенный срок его старуха с осторожностью прошла к камню и положила деньги. Еще не успела она вернуться домой как на машине подкатила орава вооруженных людей. И в это-то время в окошко чердака высунулось дуло пулемета «Максим» и раздалась очередь, затем другая. Это дед поливал свинцом из припрятанного с войны пулемета. Вся группа вооруженных бандитов была уничтожена. За ней больше месяца гонялась милиция. Старик расправился с бандюганами за десять минут. Вот так, — вставая из-за стола, закончил свой рассказ Петро.

— Очередной анекдот, — в один голос мы ему…

РАЗМЫШЛЕНИЯ

Мокрый снег перешел в дождь, а к вечеру пошел ливень. Если он пройдет всю ночь, то снег полностью растает. А может это будет к лучшему. Так как выпал перед ноябрьскими

праздниками на не стылую землю. Особенно это заметно в деревне. Проедет трактор или машина и за ними остается глубокая, грязная колея.

А морозец нужен крепкий, потому как прошедшие две зимы были теплыми, что и сказалось на мелкой вредной живности. Раньше в нашей местности и слыхом не слыхали про колорадского жука. А в прошлом и нынешнем году его было полно. Земля не промерзала и в ней свободно выживали личинки этого вредителя.

Да и по другой причине нужен земле мороз. Осенние дожди ее прибьют, прихлопают и если ее не прихватит ядреным морозцем, то весной пашня бывает тяжелой.

Ездил с дочкой в Череповец во врачебный кабинет «Косметика». Там ей платно уже в который раз «прижигали» на пятке бородавки. Прошлись по рынку и по продовольственным магазинам. Мясо свинина по десять рублей. Стакан семечек — тридцать пять копеек. Они мелкие и обугленные. Продавали морской окунь холодного копчения, так за ним выстроилась страшенная очередь.

Вечером по телевидению в вологодских новостях сообщили, что с первого декабря в Череповце вводятся талоны на спички, соль, крупы и т. д. на период — до конца перестройки. Ну, прямо как в предвоенные или послевоенные годы. Что это такое? Как могло так случиться, что все разом разладилось? Или наоборот — налаживается? Может такой период нужен для того, чтобы заставить людей работать? Не будет ничего в магазинах — возрастет покупательский спрос и он потянет за собой необходимость выпускать больше товаров?

Ну ладно с продовольствием плохо, и раньше бывало туго, но телевизоры, холодильники, продавались свободно. Сейчас и этого нет. Куда все делось?

Действительно, в нас еще спит, пожалуй, расчетливый предприниматель. Ведь если нет ничего, тогда, торгуй и зарабатывай деньги. Картошка — вон какая дорогая. Уже сейчас, говорят, доходила до двух рублей за килограмм. Расти, вези и продавай. Но кто в моем семействе будет торговать? И на чем везти? И потом, этим делом надо заниматься постоянно. А это значит надо быть свободным от основной работы. Но кто захочет бросить эту основную работу? Для меня она, пока что надежный источник существования.

И все же ростки предпринимательства зарождаются. Где? В школе! Но каким образом? Дочка сказала, что там торгуют ученики сигаретами по штучно. Теперь вся «школа» курит. Мы предупредили ее и сына, чтобы никакого курения и продажи сигарет. Дочь выложила перед родительскими очами Почетную грамоту. Она заняла второе место в районной олимпиаде по математике. Это уже второй год подряд. «Почему не первое?» — спросил я.

— А второе лучше, — объясняет она. — Не надо ехать на областную олимпиаду. Вон в прошлом году Мозговая заняла первое место в районной, а нынче и в пятерку сильнейших не попала.

— И то правда, — подумал я. — Стабильность лучше, чем одинокое попадание в цель…

ПОКЕР.

Что такое покер? Так у нас называется игра в домино. Играем в перерыве на обед или во время чаепития, так чтобы не увидело начальство.

Что из себя игра представляет? Доминушки берутся не все. Выкидываются пять из них: 0:2, 0:3, 0:4, 0:5 и 0:0. Покер — это дупель — 1:1, полупокер — 0:1. Затем идут козыри: 6:6, 6:5, 6:4, 6:3, 6:2, 6:1, 6:0.

Правила таковы, что покер может «бить» любую «карту», любой «козырь». Когда он на руках, игрок имеет право «ударить» им в любое выгодное время и даже «скинуться», то есть «сбросить» его как ненужную «карту». Этого не возможно сделать, если на руках имеются кроме покера, другие «козыри». Например, если предыдущий игрок зашел по пятерке (1:5), а у тебя её нет, то ты должен бить «козырем». Особый эффект получается, когда покер «ловит» полупокер. И если это делается неожиданно, то за столом выплескивается масса эмоций. Соперники задевают друг у друга все струны души.

За стол садимся пятеро. Например: я, Юра, Петро и Андрюшка и Игорь, премешиваем домино. Каждый берет по доминушке и переворачивает ее. У кого выпадет больше очков, тот и раздает в первый раз. Первый раздатчик дает по одной доминушке, второй по две и так далее, до пяти. Ведется запись в тетради или на листке. Затем все время по пять, пока, кто либо из игроков не наберет через кон сто очков. Тогда раздача идет на убыль — от пяти, к одному.

Когда по одной карте сдается, то выигравшему записывается пятьдесят очков, по две-40, по три-30, по четыре-20 и по пять-10. Если игрок не заказывает взятку, а пасует и не берет, то записывается лишь — 5 очков.

Итак, первый раз раздавать выпало Игорю. Он раздает по одной карте всем четверым и дает Андрею прикуп. Тот смотрит, что ему достался шестёрошный, и конечно, прикуп не берет, передвигает его в мою сторону. У меня на руках 2:5, то есть не «козырь» — пустая «карта», считай, что проиграл. Поэтому я беру прикуп, но «карты» не раскрываю, — для эффекта. И говорю — одна. То есть я заказываю одну взятку. Я ее обязан взять. Если возьму, то мне запишут пятьдесят очков, а если не возьму, то спишут пятьдесят. Андрей, естественно, записал тоже взять одну взятку, так как отдал прикуп.

Итак, он заказал и я заказал. Петро и Юра объявили по пасу. Значит у них плохая карта. Я открываю прикуп. Там есть полупокер и я им захожу и бью шестёрошного. То есть, Андрей в прогаре. Он своими руками отдал мне первую удачу. Мне записывается пятьдесят очков, Петру, Юре и Игорю по пять, а Андрею — минус пятьдесят.

Теперь сдает Андрей по две «карты». Я смотрю — одна из них покер и отдаю прикуп Петру. Тот Двигает доминушки дальше. Разыгрываем. Раз у меня покер на руках, то одна взятка верная, то есть еще сорок очков можно приписать…

СМУТНОЕ ВРЕМЯ

Сегодня все в сборе. Зашли в слесарку почти одновременно — без пяти минут в восемь. Последним заскакивает Петро с возгласом:

— Ну, мужики, вы и спать! Я уж тут полчаса кручусь!

У Петра нет ключа и ему приходится ждать.

— «Огород» сказал, что пока нас не было, Петро тут всех баб перещупал, — сразу же переходит на любимую тему Курочкин. —Свою-то с утречка оприходовал и в цех бегом. Ты, Петро будь пунктуален. Приходи на работу точно, вон как Юрка, — переносит взгляд на Петруничева. — Хотел идти он на рыбалку, да стал перелезать через жену. Концом задел и плюнул: «Черт с ней, с рыбалкой» и снова под бок…

— Понеслось, — переодеваясь. — Андрей. — Как собрались все, так про секс…

Снова стоит первая линия. Крупная поломка в сушилках. Конец месяца и план полностью завален. Начальника цеха нет. У него заболела жена. Уехала в Ленинград на обследование. И он взял отпуск за свой счет до пятнадцатого декабря. Сидит дома с детьми. За него оставлен Леонид Николаевич Кузнецов, но он к нам не заходит.

Прибежала начальница потока второй линии с Сашей Курлянцевым. Опять полетели трубки на калибровке. Просят у Курочкина запасных. Развелась дискуссия — как избавиться от частого выхода из строя трубок. То ли медные ставить, или же узкий вал по менять

на широкий.

Сегодня мы предоставлены сами себе. Будем болтаться и не знать, что делать, чем заниматься. Каждый в душе будет нервничать.

Обедал дома. Когда пришла жена, разогревал рассольник. Она принесла два веса сливочного масла. Один на полкило, другой — грамм на триста. Две бутылки молока, хлеб.

— Масло, — получила по блату. Одно в заводской столовой, другое в магазине. Подошла к Иринке Ряхиной. Полагая что талон не отоварен. Попросила ее взвесить и увидела, что на бумажке стоит палочка. «Ой, — говорю Иринка, — я чуть тебя было не обманула. Масло-то у меня, оказывается, получено». Та взяла в руки талон и мне: «Ладно. Походи тут немного пока. Народ поразойдётся…»

— Ничего-то у них не учитывается. Позавчера муку по тридцать одной копейке продавали на талоны «Макаронные изделия». А сегодня ее продают без талонов. Сколько по талонам, сколько без талонов — никто не учитывает.

— А потом рожки поступят, а талоны уже использованы на муку, — добавляю я. — И тогда продавай макаронные изделия налево и направо. Торговля — это темный лес. Если блата не заиметь, то черта с два чего получишь.

Вчера по радио выступил Министр Обороны СССР Язов. Из его речи смог понять, что армия укрепляет свое влияние на массы, берет под защиту памятники и, в случае нападения на воинские гарнизоны, разрешается применение оружия. Смутное время…

ВЕНТИЛЯТОР

Позавчера снова прошел дождь. Утром дорога как стекло. Днем лужи. Видны проталины. Ветер юго-западный. Сильный. Не зима, а весна да и только.

Вечером возвращался из гаража. Навстречу мне попался Сергей Лукин. Он в фуфайке, в шапке. Уши ее завязаны на затылке. Спрашиваю:

— Ты куда?

Он так испуганно отвечает:

— На работу.

— Вызвали? Что-то случилось?

— Вентилятор полетел.

— Какой?

— Большой. На первой линии.

— Надо же! А я и не знал. Помощь нужна?

— Да, надо бы, два-три человека.

— Я сейчас. Скажу домашним и приду.

В ту ночь домой пришел во втором часу, а утром снова туда же. Вентилятор делали два дня.

В субботу отмечали день рождения у сына. Он пригласил своих друзей. Жена заказала торт. Дети раза три садились за стол. А в промежутках — играли. Подняли в квартире всё вверх дном.

В цехе, на доске объявлений висят два листка. На одном из них говорится о том, что работники завода по желанию могут записаться на получение путевки на детей с первого по восьмой класс в пионерский лагерь в Феодосию. А на втором — кто желает записаться на покупку машины «Тойота». Стоимость её — 25—30 тысяч рублей. Очередь уже порядочная — восемьдесят пять человек. Это на шестнадцать машин. И в первых рядах, как всегда: Киселевы, Ноженко и прочая, и прочая. С нашими доходами ни туда, ни сюда нечего соваться.

В новостях по радио и телевидению передавали, что вновь произошла стычка гражданского населения с военными. На сей раз в Узбекистане. Из увольнения возвращались шестеро военнослужащих МВД. У них возник скандал с местной молодёжью. В результате которого четверо военнослужащих избиты до смерти.

Этот инцидент мы обсуждаем в слесарке. Курочкин говорит:

— Мочить их надо всех. — Это он о тех кто избивал солдат. — С автоматами надо туда. Тогда не будут басмачи головы поднимать.

Петруха поддержал его мысль:

— Я тоже говорю отцу: «Цацкается с вами русский Иван, а взял бы пулемет, да пулеметом. Тогда не стали бы шумиху поднимать». Раньше он бы со мной не согласен, а вот на днях побывал у меня в гостях и тоже решил: «Правда! Зря молдаване шумят».

— Конечно зря, — говорю. — Разве тебе под румынами лучше жилось?

ТУФЕЛЬКИ НА ШПИЛЬКАХ

Пришла дочь с вечера. Видим, она не в настроении.

— Что случилось? — спрашивает жена.

Дочь раздевается. Не отвечает. Потом слышим — плачет.

— Юля, что случилось? — жена испуганно.

У меня сжалось сердце. Жена идет в спальню к плачущей дочери.

— Так, что случилось? — Побили?

— Все девчонки в модных платьях и туфлях на шпильках, а я всё в одном платье. И на ногах…

Вновь послышались всхлипы. Я, с неким облегчением вздохнул. А супруга дочери:

— Юлюшка, — ну что же я сделаю? Ну нет нигде на твою ногу. Мне, ведь, не жалко, одевала бы мои. Я не виновна, что у тебя такая маленькая ножка. А в чем подружка ходит?

Жена спросила про одноклассницу дочери. Это девочка высокая, почти на две головы выше нашей. Выглядит уже взрослой девушкой, не смотря на свои тринадцать лет и уже обычно носила одежду и обувь своей матери. Скромна и застенчива. Слегка в рябинках лицо.

— Ее не было, — ответила дочь.

Думаю: «Про кого же еще из семьи победнее спросит жена. Наверное, про Иру Губину?»

У этой девочки большая семья. Мать частенько болеет. Ира- старшая и ей приходится дома быть за хозяйку. Варить и кормить младших братишек. Еда у них скромная. На столе, в основном, картошка, вернее — пюре, слегка забеленное молоком. И все хлебают из одного блюда. Но Ира, как и наша, учится без троек. Они две единственные в классе четверочницы и пятерочницы. А платье, в котором наша дочь была на вечере, было сшито ею самой. Оно красивое, в кружевах.

— Ира, как и я, — с рыданием ответила Юля на вопрос жены. — Мы вдвоем и были как… А у всех туфли на шпильках…

— Ну, я по себе знаю, как плохо не иметь чего-то модного, — поясняет жена. — Я бы купила тебе, но негде купить…

И, заходя в залу, разгневанно:

— К черту все эти деньги, книжки. Поеду в Вологду и на рынке куплю девке туфли хоть за восемьдесят рублей.

При этом она сердито сверкнула глазами в мою сторону. Пущенные ею стрелы воткнулись в меня и во мне, почему-то неожиданно возник гнев. Он полез наружу.

— Так, что же я то вам сделаю? — соскакиваю с дивана. — У тебя же есть деньги. Поезжай, куда хочешь, и покупай. Это были деньги тринадцатой зарплаты.

Мы получили с супругой четыреста пятьдесят рублей годовых и хотели положить на книжку четыреста рублей для лета. Летом деньги расходуются с лёту. Мы с женой планировали съездить в санаторий. Юлю записали в пионерский лагерь в Феодосию. Правда, если будут туда путевки то вряд ли нам дадут. С тем, чтобы не быть без копейки, я и предлагал отложить четыреста рублей на «черный день». Чем самым и вызвал гнев жены.

— Покупай чего хочешь, — удаляюсь на кухню. — У меня в кошельке денег нет.

— Как это нет? — Наигранно, удивленно говорит супруга. — Я вчера тебе давала десятку.

Я молчу. Десятки нет, но семь с половиной рублей у меня в кармане. А два рубля пятьдесят копеек истратил на пельмени, которые продавал сегодня знакомый одного из слесарей бригады. Сейчас товарно-рыночные отношения. Ему — ремни, а он привез вино и пельмени. Сейчас время такое, что торговый человек и вороний помет с выгодой продаст.

Дочь тем временем успокаивается и не однократно говорит:

— Ну! Вот! Не хватало ещё, разругаетесь…

Но я не хочу сдавать своих позиций жене. И я, шагая по комнате, грозно глядя на неё, пускаюсь в философию:

— Ишь, деньги им! А где я их возьму? — Воровать пошлете? Иные мои сверстники вон давно на машинах личных катаются, а я пятнадцать лет о мотоцикле мечтаю. И чуть что так — книжка. Какая-то несчастная тысяча скоплена за все годы. И она покоя не дает. Иди сними с книжки.

— А у меня нет книжки! И рубля на ней нет! — обрезает жена.

— Так чего тогда и шум поднимать?

Обменявшись диалогами, мы успокаиваемся. Заряд нейтрализован. Все готовятся ко сну.

***

07.01.1991г.

Сегодня праздник. Рождество Христово. Впервые официально отмечается при Советской власти. Моя мать, ей семьдесят один, была Шексне в церкви, а потом заехала к нам. Посидели за столом. А накануне я был в деревне. Ходил к Валентину Чистякову. Надо бы описать, но что-то не пишется. Устал что ли? Постараюсь, но не сейчас.

И все таки день сегодня редкостный — Рождество Христово. Вернулся этот праздничный день на Русь.

МОР

Проснулся раньше, чем прозвенел звонок. Нос плохо дышал. В правой ноздре першило. Глаза слезились. Видимо и ко мне пристал грипп. А все началось с сына. В позапрошлый четверг он играл в хоккей. Проводились соревнования на приз «Золотая Шайба». А на другой день, у него поднялась температура до тридцати девяти градусов. И всю прошлую неделю жена с ним сидела на больничном. Не миновал грипп и дочь. У нее температура доходила до 39,5. Вызывали скорую. Сделали укол.

По всей вероятности и ко мне грипп привязался. Но сегодня надо навестить мать в деревне. Обязательно. Так как в следующий выходной супруга собирается посетить милую родину — Кострому. А мне в следующие выходные предстоит дежурство.

Сумка собрана с вечера. В ней девять буханок хлеба. Положил из холодильника, купленную и приготовленную для деревни копченую курицу, мясные отходы для собаки Тимошки и котов. Бутылку водки. Это для «дела». Сейчас без спиртного в деревне ничего с места не сдвинешь.

Голова кружится, но ехать надо. Мать ждет. На дворе скотина. Тяжело ей одной. А съезжу, глядишь, чуток и помогу. Перепихну кое-что.

Да и вообще — проведать деревню надо. Узнать новости. Судя по некрологам в районной газете, в Чернееве мор. На прошлой неделе вроде как умерла Марья Симаниха. Мать Николая Смирнова и свекровь Вали — почтальонки. Также было соболезнование бухгалтеру совхоза «Чернеевский» Нине Ряхиной по поводу смерти отца в Любомирове. Да в этом же номере сообщалось и о смерти ветерана войны, бывшего сотрудника газеты «Звезда» Василия Васильевича Зорькина. Но больше всего меня поразил некролог, сообщающий о кончине Виталия Смирнова по прозвищу «космонавт». Написано, что смерть безвременная. Ему же пятьдесят один год! А может и меньше. Всяко не в результате какой-нибудь нелепой аварии? Мужик — работяга. И тракторист, и комбайнер, и шофер. «Космонавтом» -то его прозвали за то, что в молодости он не однажды по своей лихости переворачивался на машине. «Летал» два или три раза. При этом создавал аварийные ситуации, за что был дважды судим. После второго выхода на свободу, он женился на Галине Шабановой. Удочерил ее девочку. Жили они с супругой душа в душу лет десять-пятнадцать. Слушался муж жену. Дочку выдали замуж за местного парня Николая Калинина. Помогали молодой семье как могли. Этим летом Виталий один выкосил не одну усадьбу.

Грипп давал о себе знать. Глаза слезились. Высморкался в платок. Пошел в туалет. Когда мочился, увидел за сливной трубой большого черного паука. При виде его мне что-то сделалось не хорошо. Накатились какие-то предчувствия. Когда я вижу такого большого черного паука, всякий раз после этого я слышу новости о чьей либо смерти знакомых. Может это сигнал космоса? Не знаю совпадение или нет, но это стало у меня приметой. Вот и позавчера, до того как пришла газета и прочитал некрологи, я увидел его и подумал, что придет известие о чьей либо смерти. И точно, в обед, развернув газету и увидел серию, плохих известий о которых говорил выше.

Оделся потеплее. Натянул новую шубу и черную кроличью шапку. Думаю, коль в прошлый раз был в старой, так сейчас поеду в новой. Маме все поприятнее.

— Две-то шубки-то, дак как хорошо! —Говаривала она. — И шапки тоже две. Молодцы, хоть одеваетесь.

Пришел рейсовый автобус без двадцати в восемь. Народу на микрорайоновской остановке сначала было немного, а потом понабежало, так что набился полный автобус. На автостанцию приехали вовремя. Без особого труда купил билет. Правда, в последнем ряду, тридцать седьмое место.

В Чернееве сошел около девяти часов. Поплелся старой дорогой. Тропы перемело. Накануне была сильная вьюга, впервые за весь февраль. Елочки под окном утонули в сугробе. Кирпичные углы дома растрескались. Поленницы дров занесло снегом. Дверь заперта. Постучался. Залаял Тимошка. Слышу, мама выходит со двора. Видимо поила скотину. В расщелине, между дверью и стенкой, появилось мамино лицо — широкое, с улыбкой. Всё вроде в порядке. Для собственного успокоения спрашиваю:

— Жива?

— Живы, живы, — говорит она, открывая дверь и пропуская вперед Тимошку. Тот с радостным лаем мячиком кидается под ноги.

— Ну и слава богу! Долгих лет жизни! Не менее ста! — прохожу по скрипящей под тяжестью ног лестнице на мост и в избу. А там и кот Яшка и кошка Муська. Начинают тереться о ноги, пока я ставлю сумку на стул. Тимошка визжит, подпрыгивает, подымает передние лапы на мои коленки и лижет руки.

— Приласкай, приласкай, — говорит мама. Видишь как тянется. Чувствует, что лакомый кусочек принес.

Лакомый кусочек — это косточки от куриц, и отходы от мясных блюд, которые собирает неделю вся моя семья, складывая в целлофановый пакет и убирая в холодильник.

Беру пакет с костями и зову Тимошку на мост. Там вываливаю ему половину, а другую часть и кусок несвежего сала кладу около калабашки котам.

Те, урча, наваливаются на еду.

Выложил хлеб на стол, копченую курицу и достал бутылку. Подаю ее маме.

— На! На дело сгодится! Кормов-то не выписала?

— Нет, — говорит, — никуда и не ходила.

— А почему не сходишь в контору? Хлеб ведь скоро будет дорогой. Может по рублю буханка. Так не напокупаешься.

Неуш-то по рублю? А чего-то говорили, что хлеба повышение не коснется?

— Как не будет? Вчера передавали, что цена повысится в два — два с половиной раза. Вот и надо бы сейчас купить кормов, а то ведь и на них цена вознесется, — говорю в сердцах, протягивая ей в руки бутылку «пшеничной».

— Я тоже выкупила на второй февральский талон, — принимая бутылку, говорит она.

— Зря ты не сходишь… — вновь завожу свой разговор.

— А что уж будет! Подорожает, так подорожает! — она ставит бутылку в шифоньер.

Подхожу к русской печи. Протягиваю свой сопливый нос к огню. Печка дышит жаром. Дрова сгорели. Вместо них — куча крупных, ярких углей. Но языки пламени лижут свод печи. Невольно залюбовался.

Подошла мама.

— Печка-то не знаю чего стоит. Видишь все прогорело. Никаких головешек нет. Сегодня думаю, дай суковатый толстущий березовый чурбак положу. Думала как и сгорит. А видишь как! Угли крупные, березовые. Надо их отнять в тушилку.

Она берет совок и клюку. Я отстраняюсь. Начинает сгребать часть огнедышащих углей в совок и складывать их в тушилку. Несколько горячих угольков голой рукой бросила в трубу самовара, который вскоре запел и задышал. Внизу в дырочках засияли огоньки.

— Раньше-то вон как экономно жили. Матвей (житель Чернеева) рассказывал: «Я, — говорит, — соберусь затоплять печь. Накладу дров, а моя Матрена подойдет к устью и вынет два, а нет и три полена и в сторону отложит». Вот как экономно жили. В месяц-то сколько она сэкономит? А в год? Вот как экономно раньше жили.

Оставшиеся угли сгребла в подтопок.

— Вот и я экономлю. От этих улей у меня подтопок прогреется. И я тоже, вот так каждое утро сгребаю угли. Скрываю пораньше. А на полчасика, пока угарно, я ухожу погулять. То к сестренице Чешковой, то ещё куда. Не знаю, сейчас-то подложить дровец в подтопок или нет?

Молча пожимаю плечами.

— Не стоит, наверное. Прогреется.

— Да, вроде бы, тепло, — говорю. — Сейчас чайку попьем и я пойду воду таскать.

— Подожди, воду-то таскать. Не к спеху. А ты снег скинь со стога, да разрой его. Верхнее сено — плохое в одну сторону откинь, а хорошее — в другую. Я потом кузовком и буду носить.

Пока я переодевался, мама сходила и принесла полное эмалированное ведро воды в запас для самовара.

— Вот, — говорит. — Сашка налил. Виталия-то Иванова сегодня нет. Ушли с Галиной в Кущубу. Там сороковой день как умерла свояченица.

— В колонке —то вода есть?

— Ой, что ты! Все замерзло.

— А ты где воды взяла? Сашка что ли колонку разогрел?

— Нет! У них в доме взяла. Сашка спросил: «Толя приехал?» — Приехал, — говорю.

— Как же тогда делу-то быть? Ведь у меня здесь нет ни бензину, ни паяльной лампы. А у Васи-то Хазова колонка действует?

— Нет! Вася не разогревает. Так вот второй месяц и стоит замерзшая.

— А где же он сам-то воду берет?

— На чай-то у Миши Неуступова, а скотине — в колодце. Но мы туда не пойдем. Пошто? У нас другой колодец есть — у Володи Милавина.

Скипел самовар.

— Давай, неси на стол, — велит мама. — Да у нас тут дела-то какие. Марья Симаниха умерла.

— Да, я уже в курсе. Читал в газете. Отец у Нины Ряхиной…

— Были что ли некрологи?

— Да, были. А что с Виталием-то Смирновым случилось?

— Умер. Сердце прихватило. Накануне он поехал в больницу в Чебсару. Там сказал, что сердце болит. А ему велели ехать на комиссию в Череповец, чтобы посадить на инвалидность. И укольчиков-то даже не поделали. Приехал он домой, а ночью в двенадцать часов — приступ. Пока Шабанова к зятю Кольке бегала, он уж готов… Да и Марья Симаниха не помаялась. Все еще разговаривала и ела до последнего своего часа. И тут просила есть. «Что тебе? Каши сварить или чего другого»? —спросила у нее сноха-письмоноска. «Да, — говорит. — Из крупы манной». После прилегла на кровать и через десять минут затихла. Как уснула.

— А сколько же ей лет?

— А чай уж девяносто один год. Она с девятисотого года… А Фаину Милавину домой привезли из больницы. Врачи определили, что больше суток не проживет. Левый бок у нее парализован. Эту-то и лечили, а что толку? Видно час подошел. Уж коли не бойка была! Все в начальниках ходила…

— А хлеб-то в магазин возят? — Спросил я, чтобы отвлечься от печального разговора.

— Возят! Как же! Каждый день буханочку дают. Да, вчера в Шексне была. Так купила и белого. Хороший хлеб.

— А ты чего в Шексну-то ездила?

— В церковь. Вчера праздник был. Много чернеевских баб встретила. Обратно с ними приехала на совхозном автобусе. Мы и на второй заезжали. Там где-то у реки в столовой обедали.

— В шэргэсовской?

— Да, там где-то. У баб столовских интересуемся: «На рубль-то пообедаем»? —«Пообедаете, — бают, — пообедаете». Первого нет. Дали курицу, да рожки скользкие. Меня потом понос прохватил. Видно старое, не свежее.

На столе самовар. Развернул копченую курицу. Выглядела она правда, бледновато, хотя и куплена в заводской кулинарии. Там их и коптили. Чтобы убедить маму, что курица свежая я отломил ножку и стал есть первым.

В это время в окне мелькнула тень.

— Кто-то идет к тебе, — говорю, — с левой стороны.

Вскоре на пороге показался Масленников. Он в старом черном демисезонном пальто, черной матерчатой шапке. На лице щетина. Глазки маленькие, колючие. Совершенно трезвый. Поздоровался. Он, по рассказам со стороны, бывший вертолетчик. Работал на Севере. Да не сложилась семейная жизнь. По пьяни убил жену. В заключении лет десять, а потом судьба забросила в Чернеево. Тут осел. Жил один. Потом приютился у одной вдовы. Выпивали. Та болела и умерла. Опять один. Стал похаживть к Чешковым. Тут, обычно и шли широкие застолья.

— Проходите, — говорю. — К чаю.

Мать тоже:

— Садись, чай вместе пить.

— Нет! Спасибо! Я поговорить…

Присел. Я отошёл в передний угол, чтобы не мешать разговору.

— А чего ты? Иди, ешь, — говорит мне мама.

— Да, думаю, у вас свой разговор. Секретный.

— Чего секретного? Шурка, вон послала… Предлагают кормов. Брать или нет…

Шурка работает дояркой на ферме. Выпить хочется, а нечего. Чуть не выпалил: «Бери, конечно», но сдержался. И так безразлично: «Сама решай».

У Масленникова оживленно блеснули глаза.

— Я все перевожу, — заявил он.

— Только не на себе, — сердоболится мать. — А то, тяжело ведь…

— Нет! Мне Сережка довезет…

— Надо бутылку! — посмотрела на меня мать. — Подать?

— Сама, сама…

Снова блеснули радостью глаза пришельца. Но мама не спешит. Спрашивает:

— Колька-то выписан из больницы?

Колька — муж Шурки — маме племянник, а мне — двоюродный брат.

— Вчера пришел. Худой очень…

— А что?

— Сердце у него… Пилепсию признали…

— Эпилепсию, — поправляю.

— Да, да! Там в больнице два раза падал…

— Вроде у него раньше-то такого не бывало, — говорю.

— Нет, было! — поправляет мама. — . Тамара Милавина тогда ещё уколы делала.

Мама подала Масленникову бутылку. Тот стал поспешно запихивать ее в карман.

— Все, договорились. — Я перевезу корма…

И уже на пороге:

— Матери Колькиной только не говорите, а то…

И он вышел. А мама безпристрастно:

— А чего не говорить? Она и так постоянно твердит: «Колька у нас не жилец…»

— Как бы он не пил…

— Полно. Шурка-то, его жена, не может жить без вина и он тоже… Масленников — то. Хитрый. Никогда до пьяна не напьется. А она — до повалихи… Да что им эта бутылка? Знают, что я на второй талон выкупила, вот Шурка и послала. Хорошо еще, что совхоз-то ноне богат. Работают-то через пень-колоду, а все равно им еще и кормов дали. Три, говорит центнера…

***

…Из цеха мы вышли с Сергеем Лукиным. Работу закончили на час раньше. Завтра праздник — двадцать третье февраля. И сегодняшний день посчитали предпраздничным. Возможно, это инициатива Ноженко, потому как в других цехах работали полную смену. На улице капель. Снег тает и даже моросит дождик. Сергей в фуфайке, в фетровых ботинках. Уши шапки завязаны на затылке. Я сегодня впервые надел демисезонное пальто…

НЕ ЖИЛИ БОГАТО, НЕ СТОИТ НАЧИНАТЬ

Накануне капель. И вновь слегка подморозило. Утром, когда добирался до работы, показалось, что пролетел грач, но, наверное, ошибся. Возможно, это ворон, так как в последний момент, я заметил, клюв птицы был полностью черный. Кричал, пожалуй как грач и ему вторили другие птицы.

Сегодня начинается капиталка на первой линии. Он продлится до конца марта.

Открыл слесарку и вижу, что здесь тоже «весна». Где-то наверху, в хозяйстве сантехников прорвало трубу и в выходные дни вода с потолка в щель протекла на шкафчики, где раздеваемся.

Идет капиталка, а ремонтировать, заменять нечем и фронта работ нет. И мы создаем видимость труда.

Андрей рассказывает про своего друга, который в канун восьмого марта истратил сто рублей. Съездил в Череповец, купил пять роз по тринадцать за штуку и два килограмма колбасы по двадцать рублей. При этом умудрился потерять шапку.

— И не переживает, — ведь. Сказал лишь: «Не жили богато, не стоит и начинать!»

В слесарке идет разговор про тяжбу между Горбачевым и Ельциным. Кто за кого. Андрей, за Ельцина и Андронов тоже, добавляя:

— Мочить надо всех.

***

11.07.1991г.

На дворе, вроде как, новая эпоха. Избран президентом России Борис Николаевич Ельцин. А что дальше? Пока трубят и бьют фанфары. Все рады.

АФГАНЕЦ

Принял ванную. Настроение бодрое. Хотя потрудился напряженно. С семнадцатого сентября нас с Игорем перевели временно на сменный график. Второй день обслуживаем обрезной станок и шлифовку вдвоем. Жарко бывает, когда напарнику надо отлучиться и ты остаешься один. Особенно, если не «идет» шлифовка. Прыгаешь из будки обрезного как обезьяна. Устранишь неполадки и обратно по лестнице пулей на пульт. Можно сравнить с беготней матросов во время тревоги. Реакция на любую нестандартную ситуацию должна быть отменной. Скучать некогда.

Ужасно, что дни иногда омрачает несчастный случай. Так на днях в сушильно-стружечном отделении обгорел молодой парень, кажется из смены «Г». Ему вроде бы двадцать три года. В армии служил в Афганистане. Был в боях. Выжил, а тут… И парень прекрасный. Отлично играет на гитаре. Его на минувшем профсоюзном собрании рекомендовали в цехком. А тут — под вопросом не только здоровье, а жизнь. Большая площадь ожога. Говорят, картина жуткая. До восьмидесяти процентов. Кожа слезала лоскутами. Из одежды, как будто бы остались ремень с поясом, да ашлаги на рукавах.

Шекснинская больница не приняла его. Увезли в Череповец. На следующий день сорок человек ездили туда сдавать кровь. Врачи сказали, что если доживет до вторника, то будет жить. Надо, чтобы выжил…

Вчера ходил к солдатам на первый участок. У них праздник, посвященный торжественным проводам в запас дембелей. Торжество было назначено на семь вечера. Но к этому времени не приехал ротный. Перенесли официальную часть на восемь. Но и к этому времени начальство не появилось. Прошло еще десять, потом двадцать минут, а руководства нет. Тогда солдаты самостоятельно сели за трапезу. Меня попросили сфотографировать их группами и по-отдельности. Что я и сделал. И только в девять часов приехал командир роты с каким —то подполковником внутренних войск. Почти к отбою…

Через день по календарю зима. А ею и не пахнет. На улице дождь и плюсовая температура. В начале ноября был небольшой морозец. Постояла сухая погода, а потом зарядили дожди.

Я десятого ноября посадил три рядка чеснока и немного моркови. Уверен, что чеснок даст корни и приживется потому как почва теплая.

Вчера шли с работы втроем. Я, Лукин и Юра. Петруничев вдруг говорит:

— Удивительно! Лед на канаве не растаял.

Я в противовес:

— Удивляться надо тому, что кругом ни одной снежинки на почве, хотя на дворе уже почти зимнее время.

А может мы с ним друг друга не поняли…

У Чехова в рассказе «На подводе» замечательно сказано:

«Жизнь трудная, неинтересная, и выносили ее подолгу только молчаливые, ломовые кони, вроде этой Марьи Васильевны; те же живые, нервные, впечатлительные, которые говорил и о своем призвании, об идейном служении, скоро утомлялись и бросали дело». В верности этих слов все больше убеждаешься, когда наблюдаешь за жизнью наших заводских рабочих. А в дру-гом рассказе «Невеста» Чехов словами героя Саши говорит так: «Когда перевернете вашу жизнь, то все изменится. Главное перевернуть жизнь, а все остальное не важно».

ЗЕНИТКА ВО ДВОРЕ.

Вчера с сыном поехал в деревню. Загрузил в большую коричневую сумку хлеб. Вошла двадцать одна буханка. Не один раз на неделе ходил в магазин, чтоб закупить их. А Саша прихватил красную сумку, в которую положили пять килограммов ячневой крупы для поросенка.

На остановке, а там тьма народа. Сын забрался в автобус, а я, не втиснулся. При-шлось на следующем до завода и обратно кататься.

На вологодский автобус сели нормально.

В деревне выкидал навоз из стойла коровы, сходил в погреб за картошкой и свеклой. Ночью выпал снежок, но на мокрую землю. Снова будет грязь…

…Ходил в общественную баню на втором участке. Вышел из парилки в предбанник и присел на скамеечку, где раздевался. Тут после парной, находилось человек пять. Разговаривают о том о сем. Один, крепыш с легким налетом седины на висках, лет пятидесяти, сидит в центре, слегка положив подбородок на кисть руки, локоть которой упирается в красное колено. Лицо широкое. Нос картошиной. Зашел о чем-то оживленный разговор и говорит:

— Был я на Украине года два назад. Вот, что мне понравилось. Там, если собираются что-то делать, то сперва покупают мотоцикл. И возят на нем все, что плохо лежит: кирпич ли, камень, бревно… В общем все, что сгодится на постройку гаража или пруда. Строят, потом это продают и покупают машину. И снова возят и строят. Отдыхал я тогда «дикарем» с сыном у одного мужика. Как-то вечером хозяйка и говорит ему, де, «Ты почему гараж не строишь?»

— Да нет цемента, — отвечает.

— Так съезди и привези.

— Да, одному не сподручно.

Тут я и предложил, мол, давайте съезжу с ним.

На другой день мы переоделись в рабочее, сели на мотоцикл и сразу на стройку. Он там ходил как хозяин. С кем-то говорил, что-то раскручивал. И нам в коляску кинули четыре мешка цемента.

— Я говорю, — продолжает неторопливо, с достоинством рассказчик, — давай бросим еще мешок. «Нет, — отвечает, — хватит. А то потеряем». — «Как, — говорю, — потеряем?», — «А потом, скажу».

Едем мы и однако видим впереди стоит милиционер. Мой хозяин на мотоцикле шмырк в соседний переулок и обогнул властелина дорог. К дому своему подъезжает и объясняет: «Денег-то у меня, чтоб откупиться, хватит, да мент не деньги, а цемент попросит». — «Как это у тебя, — говорю, — получается? — Смотри: и кирпич на дворе навожен, и доски. И ты не боишься?» — А он мне: «Мой дом — моя крепость. Что у меня на дворе, как бы оно ко мне не пришло, оно мое».

— А если сосед увидит? — спрашиваю:

— Даже если зенитка у меня во дворе будет стоять, то сосед отвернется и у него не прольется. Дом мой — моя крепость.

С этими словами рассказчик встал и направился в парилку, а один из слушавших проронил:

— А сюда бы его…

— Да, — проговорил, другой. — Русский Иван живо бы…

— Да полно вам, мужики, — это третий. — Иван —трус. Вот в Шексне будут два каких-то армяшки приставать к женщине и русский мимо пройдет, не заступится.

— Ну, ты тоже, дал? — проговорил первый.

Окончания разговора я не услышал, потому как оделся и вышел…

КАПИТАЛКА

09.03.1992г.

«Чистый» понедельник. То есть первый день после масленицы. Вчера был двойной праздник: Международный женский день, который никогда не отменялся, не смотря на смену строя, и масленица — великий христианский праздник.

А чистым понедельником в народе он считается потому, что раньше примечали — какая погода стоит в этот день. Примета следующая. Мама говорит, если в «чистый» понедельник не выпадут осадки, в виде дождя или снега, то в лесу летом не будет ни ягод, ни грибов. Или мало. Но будет урожай в саду и огороде. И наоборот.

— Эта примета верная, — утверждает мама. — В прошлом году с обеда такими большими хлопьями пошел снег и не случайно. Летом было видимо — невидимо малины. И грибов страсть.

Нынче понедельник был действительно чистым. Часов с десяти засветило солнце, да так ярко, ослепительно, что стал таять снег. На небе ни облачка. И это до самого вечера. То есть, вероятно, ягод не будет. Если рассуждать логично, то возможно они погибнут на цвету, ударят холодные утренники или заморозки во время цветения. Такое бывало. Что ж? Поживем, увидим…

Я, по Чехову, круто изменил жизнь. Перешел работать в бригаду по раскрою плиты, что тоже в цехе ДСП. Руководит Зоя Перфильева. В бригаде четыре оператора и восемь укладчиков плиты. График работы — по двенадцать часов. Значит больше свободного времени для поездки в деревню. Там — хозяйство. Нужно помогать матери.

В нашей смене оператор, а значит старший, Николай Чайников. В цехе капиталка. И всю эту неделю мы работали в день. Убирали мусор. А сегодня должны были трудиться на станке в ночь. Но не тянули вытяжки опилок от станка. И мы вышли в день, вместо ночи. За это Зоя отругала оператора. Тот в ответ:

— И как работать? Вытяжки же нет!

— Включили бы вентилятор от обрезного…

— Но начальник линии Боровиков не разрешил его включать.

— А мне он сейчас все опроверг.

— Но как же? Там и схема разобрана… Он мастеру смены это сказал.

Короче. Зоя женщина изворотливая, «насела» на оператора. И хоть тот был прав, но получалось так, что при любом раскладе не прав. Это тактика старых кадров цеха, да и завода тоже.

Нас, двенадцати человек, старшая отвела в сушильное отделение и велела под-метелку убирать мусор. Мы месяц назад все вычистили и выскребли, а нового не успело много насыпаться. И все таки для проформы часик помели. И пошли в десять часов пить чай — законный перерыв.

Николай достал карты:

— Ну, кто будет играть?

Хотел было отказаться, но оказался между согласившимися. Играли на деньги, на мелочь. Смысл игры состоит в том, что один из игроков тасует колоду, дает подсняться, раздает по четыре карты и выбрасывает козырь. Одновременно могут играть до восьми человек. Все смотрят свои четыре карты. Кто-то из нас должен вести игру или как у нас говорится: «Храпеть». Это делает тот человек, у которого есть на руках козыри и он может взять две взятки. А две взятки смело берутся на туза и короля бубей. У кого таких нет, но есть козыри поменьше, они могут «помочь» ведущему игроку. Но помогающий обязан взять одну взятку.

Человек, который ведет игру, и помогающие имеют право заменить две или три карты. Беря замену сверху колоды. Те у кого нет козырей, бросают карты не вступая в игру.

Каждый на кон ставит по двадцать копеек. Если играют четыре человека, то на кону —восемьдесят копеек, если пять — рубль и так далее. Ведущий игрок и помогающий обязаны взять столько взяток, сколько играющих человек. Проиграв, ведущий игрок ставит за четверых удвоенную сумму — рубль шестьдесят. Выигрыш забирает тот кто набирает наибольшее количество взяток или делится пропорционально числу взяток.

Проиграли почти весь рабочий день. Правда — утайкой. Я — до обеда. Выиграл восемнадцать рублей. И на чуть — чуть мня приняли в игру после обеда. В общем итоге — двадцать пять рублей. Среди играющих оказались и такие, которые проиграли по пятьдесят — шестьдесят рублей. Вот так капиталка!

Вечером с женой варили тушенку из привезенного накануне из деревни мяса поро-сенка. Оно начало оттаивать и сверху чуток покрылось пленкой. Вот и превращали мясо в тушенку, а жир истопили.

Как обычно при совместной работе, у нас с женой словесная перепалка. Супруга моя как скороварка. Чуть не так скажи — готова взорваться.

ВЫИГРЫШ

Вчера утром нашу бригаду разделили. Пятерых Зоя или «мамаша», как назвали ее в разговоре мужики, направила трудиться во вторую смену на станок швабодиссен или «швабру». Другую пятерку, в том числе и меня, — на крышу цеха. Убирать насыпавшуюся стружку. В ходе работы мужики возмущались, мол, это дело кооператива. Завод платит кооперативу деньги за чистку и дежурство на крыше.

— Они по сутками работают, — судачили мужики, — трое — свободны. Получают в месяц по две с половиной тысячи, а мы должны за них убирать.

С обеда задержались. Вовремя не поднялись на крышу. Зоя чуть не матом выгнала из будки. После этого мы до половины пятого не спускались от туда. Работали плохо…

Вечером «мамаша» принесла парфюмерию. Поступила в цех по бартеру. Каждому досталось купить по флакону одеколона и по тюбику зубной пасты.

А сегодня первый раз в этом году увидел грачей. Если верить приметам, то через месяц снега не будет. И в прошлом году впервые увидел грачей в этот же день — одиннадцатого марта.

Убирали мусор на крыше под циклонами шлифовки. Снова играли в карты. До обеда выиграл тридцать рублей у операторов. Играли вшестером. Просто два раза был закручен «вертолет». Это когда ставка увеличивалась и выигрыш брался не с первого кона игры. Мне выпала удача. После обеда проиграл пятерку. Все равно с плюсом — двадцать пять рублей.

Сегодня в цехе давали папиросы «Беломор» по пять пачек на тринадцать рублей. Взял, хотя и не курю. Отвезу в деревню. Скорей бы заканчивалась «капиталка», а то надоело без дела слоняться. Ни покоя, ни работы. От любой тоски спасает работа. А хуже безделья ничего нет.

Хлеб в магазине по четыре рубля девяносто две копейки. Только черный. Да и то-го три дня не было. Раиса Мукосеева, оставаясь на должности начальника ОРСа, приватизировала продовольственный магазин и крутит хлебом как хочет — так говорит народ. От череповецкого дешевого хлеба она отказалась. А свои булки выпекают по пять тридцать. А в них пятьсот — шестьсот граммов от силы. Потому и мы семейно обрадовались, когда жена принесла три батона и одну буханку черного череповецкого хлеба.

А ТЕПЕРЬ, ПРЫГАЙ…

Сидим за столом. Ужинаем. Вдруг Саша высказывает Юле:

— Не садись за стол надушенная. А то набрызгаешь под плечи — пахнет. Задохнуться можно.

Юле пятнадцать, а ему тринадцать лет. Сидит. За обе щеки уплетает и в сердцах вещает:

— Когда и кончится дороговизна. Этого хвастунишку Ельцина так «пора» на мыло. Обещал: «Если меня выберите, то будет лучше в сто раз».

Жена смеется:

— Он обещание выполнил. Все сделал в сто раз дороже.

Сегодня хлеба в заводском магазине не было. В «стекляшке», говорят, был черный по шесть с гаком. И тот весь разобрали.

— На завод пришла бумага — постановление, — объявляет жена. — В котором говорится, что в дальнейшем зарплата будет рассчитываться по февралю. То есть «заморозится». Наивысший предел — февральская. В управлении завода забегали. В один день пересчитали зарплату по всему заводу, и увеличили февральскую на шестьдесят процентов.

Я говорю:

— Значит у меня общий заработок будет где-то четыре тысячи?

— Навряд ли. Этот перерасчет не распространяется на ночные и вечерние часы.

— Ясно! Конторские вечером и ночью не работают.

— Но, пожалуй, в пределе четырех получишь, а у меня- около трех тысяч. Куча денег!

— По радио передавали, что забастовка, то ли в Донбассе, то ли в Новокузнецке. Как будто бы шахтеры ее не поддерживают, ведь у них минимальная зарплата двадцать, а максимальная — тридцать пять тысяч рублей в месяц.

— Крепко!

— Говорили еще, что печатаются купюры по полторы тысячи и выше…

Вчера утром Боровиков спрашивает нас, расписались ли мы в ознакомлении с техникой безопасности? А сам раскрывает принесенный журнал.

Мужики в один голос:

— Нет! Инструктажа не получали. Рукавиц нам не выдавали.

— За рукавицами, — говорит, — идите к Зине, а тут, напротив своей фамилии, распишитесь.

А один мужик, — здоровый такой, бугай с грубым, точно из дуба вытесанным лицом, заявляет:

— А вдруг я с крыши спрыгну?

Боровиков молча подсовывает ему журнал по технике безопасности. После того как тот расписался, говорит:

— А теперь, прыгай!

Сегодня каждому работающему в цехе продавали решетку яиц. Гена Веселов мне отдал свою. У него жена работает на птицефабрике. Я взял две решетки, заплатив за каждую по пятьдесят два рубля четыре копейки. В магазине один десяток яиц стоит девятнадцать рублей.

ДЕНЬГИ ВСЕМУ НАУЧАТ

Николай Чайников сегодня спрашивает у Дорогина:

— Сергей! Ты вчера ходил в гараж к курицам?

Тот не чувствуя подвоха говорит:

— Я каждое утро хожу.

— А с петухом поговорил?

— О чем?

— Да о том что вчера последний раз яйца купил? Предупредил его?

…После обеда начали разбирать топки сушилок первой линии. На их месте поставят новые. Кругом пыль. Сажа. Сплюнешь — летит сгусток черной слюны. Шлак сбивали отбойным молотком. Лом не берет. Потом выкидывали содержимое лопатой. Мужики как всегда, ругаются:

— Всю тяжелую, да грязную работу выполним. А потом со стороны придут шабашники и за короткое время отхватят тысячи, а мы получим голый тариф…

— Ничего не поделаешь, — комментирую, — кто на кого учился…

На улице ветер. На краях крыши соседнего дома сильно хлопают листы железа. Один не выдержал напора, оторвался и, кружась, летит «считая» этажи вниз. Хорошо, что там никого нет. Все прохожие попрятались по домам.

Супруга рассказывает, что вчера у Гали Беляевой муж дома не ночевал. Пил где-то. Обычно, уж какой ни пьяный, но хоть на коленках, да приползет домой. Приходит она на обед, а он на диване лежит. «Ой! Да у нас сегодня гости!». А муж в ответ: «Кто? Какие гости?» — «А который на диване-то лежит»…

В ДЕРЕВНЕ

Сегодня четырнадцатое марта. В народе отмечается как день Евдокии Плющихи. А вчера — был Марины Капли. И вчера с крыш не капало, и сегодня нигде не плещет. Вчера подморозило, а сегодня вьюга сильнее февральской. В старину говорили, если в этот день на улице вьет то все из амбаров вывьет. То есть весна будет протяжной и холодной и надо много иметь в хозяйстве сена и другого корма, чтобы хватило до выгона скота на пастбище.

Дорогу переметает. Под окнами у огорода намело остроконечные сугробы. Птицы шарахаются из стороны в сторону, от застреха к застреху. Они не могут найти укромного места где бы смогли переждать пургу.

Проехал сосед на гусеничном тракторе. Техника вся белая от снега, будто покрашена белой краской.

— Надо как-то протаптывать к колонке и дороге тропу, — говорит мама, шинкуя на терке морковку. В доме вкусно пахнет вареным мясом.

— Надо, надо, — машинально ей вторит внук, мой сын. Он сидит на печи. В доме, несмотря на то что были истоплены русская печь и подтопок, прохладно. Передний ветер уносит тепло через окна и стены старого ветхого дома.

— А,В,С, — повторяет вслух внук. Он читает книгу про шахматы и решает шахматные задачи. Разговаривает сам с собой:

— Дурак! Как щенка съедят…

Это он о какой-то шахматной фигуре.

— Чево? Кого съедят? — спрашивает мама. Возле неё крутится четверка кошачьих. Они ждут мясной косточки.

— Ишь, какая нахальница! — говорит она, отгоняет самую маленькую кошку, которая положила передние лапы на стол и тянет мордочку к дощечке, где мама разрезает на кусочки горячее мясо.

На улице у калитки заскулила собака. Начала скрестись лапами, открывать, подвывая, дверь. Это Тимошка просится домой.

— Сейчас, сейчас впущу, — слезая с печи, обещает внук.

Мохнатый и весь снежный. Круглый как ком Тимошка вбегает в дом и тут же бежит под стол, мордой отпихивает кошачьих и ловко отбирает у них косточки. Снег на нем тает, превращаясь в светлые, блестящие капельки воды.

Мама садится пить чай.

— Хороший чай! — прихваливает она. — Индийский. Вот только сладости нет. За три месяца талоны не отоварены. А пойду-ка к Чешкоре. Молоко ей надо отнести, да и в магазин надо заглянуть. Хлеба купить. Больше — то взять нечего. Да и, тот привозят не каждый день. Теперь он дорогой — по три рубля восемьдесят копеек. А был на днях по пять рублей двадцать одной копейке. Да вино у нас без талонов «Имбирное». Оно двадцать восемь градусов, стоит сто тридцать шесть рублей.

— Берут?

— Берут, да мало. На днях Грязнов огрёб бутылку. Я ему: «Уж больно дорого-то. Неужель, Коля, денег не жалко?» А он мне: «А чего их жалеть? Надо здоровье беречь».

Мама рассматривает привезенные нами десяток куриных яиц:

— Больно уж хороши яйца-то, крупные и как крашенные.

— Не крашенные, а порода такая, — поясняет внук.

— Порода? — переспрашивает бабушка. — У нас — то таких не будет яиц?

— У нас куплены белые курицы. И яйца будут белые…

— А там-то какие?

— Черные, рябые, японские, — перечисляет внук…

— Видела, — говорит мама, — в газете на рисунке, как мужик рассматривает объявление, что колбаса будет стоить тыщу пятьсот рублей. Так это для миллионеров. Они — то не умрут. А мы-то что будем есть? — спрашивает себя мама и тут же находит выход, — Давайте ярушку-то зарежем, да изварим на тушенку. Лиде в Киев пошлем. Только вот посылки — то туда теперь не принимают. Ни туда, ни сюда.

Одевает поношенную, черную, из искусственного меха шубу:

— Сегодня погода-то не из избы вон. А надо отнести молоко, да пройду еще туда, за хлебом.

Предлагаю:

— Давай я схожу.

— Нет! — слышу в ответ. Мне надо самой сходить к Чешковой…

Она ушла и какое-то время ее не было. Хотел уже идти встречать, но слышу — идут.

— Ой, давай скорее, — торопит, мама пропуская вперед Тимошку, у которого на носу целая копна снега, ну совсем нос носорога. Её лицо залеплено снегом. Шуба из черной превратилась в белую.

— Ой, еле пришла. Упала. Ладно хоть один раз. Ну так с ног и валит. Авария, говорят, под Светиловым. Шофера-то бедные. Ничего не видно…

Поставила сетку на стол. В ней две буханки черного и одна белого, облепленного снегом хлеба. Поминутно ойкая, она сняла шубу, стала стряхивать снег. А он прилип.

— Тяжелая. А была как пушинка…

Шубу она повесила на спинки двух поставленных в ряд стульев. Хлопочет по дому. И одновременно рассказывает:

— Продавец Люда Гумарова сведала, что соль будет стоить два рубля сорок, а спички по шестьдесят пять копеек. У вас-то спички сколько стоят?

— Семьдесят две копейки.

— Ну и у нас так же будут стоить. Черный-то взяла по три восемьдесят, а белый — два восемьдесят. Буханочка-то маленькая. Ой, надо чтобы водились деньги. Иначе голодища и холодища. Вывьет из сараев все сено. Долгая, протяжная весна…

— Чего тетка-то делает?

— Печку затопляет. А топила уже сегодня. Так выветрило! А и дров нету. Принесет сегодня Масленников или сноха, так хорошо. А нет, так завтра и топить нечем. Дровишек-то привозили ей немного, так все уж истопила. Ой Чешкова, ой Чешкова! Худое у нее житье.

Режет буханку:

— Идите обедать. Вот экая Евдокия Плющиха! В деревне-то еще можно жить… Эт-та многие молодые мужики хотели уехать. Заявления подали.

— Куда?

— Кто в Волково, кто в Федотово. Жен хотели тут оставить, а сами — уехать. А Веселов сказал: «Уезжаете? Сразу освобождайте квартиру, чтоб другие заезжали».

— А кто собирался уехать?

— Да много, говорят, заявлений. Вовка Одинцов, Сережка Чистяков… Вишь дело-то какое — негде женам-то работать. Все в садик лезут. А он не резиновый. Там места всем не хватает. А ферме, ведь, не про них. У Вовки так жена и вовсе не рабатывала. Ой матушки, ну и погода. Никак не стихает. — Господи Исусе. Милостливый господь. — Убирает со стола посуду. — Пестовы повели коровушку на совхозный двор. Такая чистая. Не хочется ей опять в грязь. Упирается. Там грязи по брюхо. И никак со двора навоз не вывезут. Пестовым и не хотелось бы вести. Ведь все таки три месяца у себя держали.

— А почему раньше-то не определили, что она не стельная?

— Присмотра-то за ними на ферме нет. А на днях она загуляла. Вот и узнали. А на ферме телушечка отелилась. Вот и меняют. Правда, теленка — то им не отдают. Но хоть с молоком будут. Не надо ждать еще девять месяцев…

— Молоко-то принимают?

— Я сегодня понесла было, да опоздала. Велят к семи часам приходить, а я до семи пролежала. Больно уж и рано. Это надо в шестом вставать.

— А сколько дают за литр?

— Да, рубля три, а нет и четыре. Надо хоть на хлеб его поносить. Белый-то я не хотела брать, а продавец Люда говорит: «Возьми. Буханочка-то четыреста грамм. Всяко съешь». — Ой беда, ой беда! Эт-та масло по сто пятьдесят одному рублю разобрали не одну кипу. А в ней поди килограмм двадцать. Откуда-то все приезжают к нам и берут, и берут. Недавно Шурка Пронин наведывался в родные края и говорит: «У вас хорошо еще в магазине. Полдела жить. А у нас так ничего нет». — Он в Тихвине живет.

Вымыла посуду, Ополоски из тазика: «Уйдут на пойло», вылила в чугун. Вымыла под умывальником руки и вытерла о полотенце.

— Не пойдешь в баню?

— Нет, — говорю. — Я в ванной вчера вымылся. А ты?

— Да не знаю. Я тож. В прошлую-то баню у соседей мылась. Галина Иванова приглашает: «Иди. Мойся. Мы с Тамарой Милавиной хорошо намылись»…

Ставит пойло в печь. Затем насыпает в банку крупы курицам, туда же крошит хлеб. Десяток куриц мы купили и привезли недавно.

— Три раза в день кормлю, — сообщает мама. — Понесу. Хорошие стали…

Возвращается со словами:

— Какая к черту баня! У дома с ног сшибает. Етишкина мышь. Ой батюшки светы! Надо еще как-то воды добывать. Что Тимка? Хоть бы завтра-то постихло. Спаси и сохрани.

— Не переживай, — говорю. — Сейчас воды натаскаю.

Но мать не унимается:

— Ну иди Тимка. Настрогало-то как! Выше огорода. Надо еще лопатой тропу нащупать. Еще только начало марта по старому стилю. Раньше в такую-то погоду лежат на печи. У меня отец бывало говорил: «Стужи да нужды нет хуже». Притча-то есть про отца с сыном. Сын говорит: «Батька, вот если я один поеду, а завертка то у меня и оторвется? Как делу-то быть?» — «Ничево, — это батька. — Нужда придет, так привяжешь». — Отец-то умер, а сын поехал за сеном, а завертка-то и оторвалась. Он и давай кричать: «Нужда, нужда приди, у меня завертка оторвалась». —Кричал, кричал, а потом пришлось самому справляться. Нужда-то заставила.

Я взял лопату и пошел пробивать тропу. В прогоне, между двумя высокими огородами навило высокий и протяженный сугроб, который стал препятствием для подхода к водонапорной колонке. В детстве мы с этого сугроба катались на чунках — санках.

Снег слепит глаза. Я сразу же по пояс утонул в мягком сугробе. Начал потихоньку пробираться, работая лопатой как веслом. Колонка полностью занесена. Откопал.

Сын наливает в ведра воду. Их восемь штук. Я ношу. Мама открывает двери и чистит от снега мостки и у крыльца.

Вокруг бушевало. Поднимало железо вместе с рубероидом на одном из участков крыши.

В нашем краю деревни взад и вперед пробежал Сашка Ряхин. По-видимому искал свою мать. А она спустя некоторое время, шарашась, прошла с палкой в сторону своего дома. В такую погоду и в деревне не долго заблудиться.

Натаскали воды. Скипел самовар. Пришел снежный Тимошка.

— Куда? Иди отряхивайся. — Ворчит на него мама.

В её руках хрустит разрезаемая буханка разогретого хлеба…

ВАЛЕНТИН ЧИСТЯКОВ

Напились чаю. Дело к вечеру. Я и говорю:

— Пойду схожу к Валентину Чистякову.

Это мой одноклассник. Но ему сильно не повезло. Отслужил армию. Устроился работать шофером в одну из организаций Череповца. И, спустя некоторое время попал в аварию. Защемило между кабиной и дверкой. Отказали ноги. Сейчас передвигается при помощи рук и коляски. Правда, иногда выезжает на инвалидной машине. Пишет стихи. Я, по мере возможности, стараюсь навещать его.

— Иди, — одобряет мама. — Возьми молока. Может попьет.

— Давай!

Налила двухлитровую банку. Поставил ее в сетку. Пурга не утихает. Уже темно. Лишь редкие фонари освещают дорогу. Тимошка увязался за мной. Хвост виновато поджал. Идет крадучись В двадцати метрах от меня.

— Тимошка! — прикрикиваю.

Он останавливается, отстает. И опять крадучись догоняет. Строго оборачиваюсь. Он опять останавливается и сидит.

— Ну что, — говорю, — с тобой делать? Раз увязался, пойдем.

Он, еще не веря, что не прогоняю его, бросается со всех ног ко мне. Ластится.

— Иди, — велю, — вперед.

Тимошка, обрадовано, бросается вперед и бежит по завьюженной дороге. Снежинки блестят на его длиной шерсти.

Дом Валентина на новой улице за конторой. По правую руку второй после кирпичного двухэтажного двенадцатиквартирного, построенного в шестидесятые годы. Его дом брусчатый — двухжитейный (как сказали бы в прежние годы). Квартира друга с северной стороны, «лицом» к старой деревне. Окна светятся. Значит дома. Подхожу к двери, а они на половину завалены снегом. И вся северная стена дома на половину в снегу. Как по горке подошел к дверям.

Собака крутится у ног.

— Берусь за ручку. Пробую. Чуть- чуть подался верхний угол двери — значит не заперто изнутри. Постучал. Никто не отвечает. Да и что толку если и ответят? Дверь отворяется на улицу. Валенком отгребаю снег. Пространство между дверью и косяком от каждого моего усилия увеличивается. Тимошка мешается.

— Сиди, — говорю, — тут, жди меня.

А сам протискиваюсь в образовавшуюся щель и оказываюсь в темном коридоре. Нащупал внутреннюю дверь, постучался и отворил. В глаза брызнул свет. В передней комнате на коляске сидел Валентин. Он повернул ко мне голову.

— Можно, — говорю. — Ночной гость, да не званный, хуже татарина.

— Проходи, — обрадовался Валентин.

— Еле попал.

— Опять двери завалило, — выходя из соседней комнаты проговорила мать его, полногрудая женщина. Сыновья днем откапывали, да опять завалило. Да не раздевайся, валенки-то не снимай. У нас пол холодный.

— У меня носки теплые. А то с валенок натечет.

Обменялись рукопожатьями. Валентин как будто бы неплохо выглядел. Крепкий подбородок, мощное туловище. Но тело рыхлое, мягкое. Явно не хватает физического труда.

Он сидит у стола на котором утюг, ковш с водой и в нем марля.

Перехватив мой взгляд Валентин поясняет:

— Договор заключил о надомничестве.

— А что делаешь?

— Вяжу. Только сейчас закончил.

— А что вяжешь?

— Женские костюмы. Вот, видишь, — показывает он мне, — это перед, а это зад. Вместе де-тали сшивают и получается юбка. — И как бы оправдываясь добавляет: — Пенсии-то малова-то.

— И сколько за костюм?

— Да двадцать рублей…

…На другой день я проснулся в половине восьмого. Мама уже давно была на ногах. Сын на печке поёт непонятные песни. За окном белым бело.

— Сегодня нет такого ветра, — говорит она. — С неба снег сыплет. Валит и валит. Не вообразимо, что творится.

Наливает в самовар воды. Обрезает у хлеба корки. Мякиш крошит курицам, а корки кладет в пойло корове. К искрошенному хлебу добавляет перловой крупы и идет на двор кормить куриц и доить корову. Возвращается. Интересуюсь:

— Меньше чем вчера?

— Нет! Все однако доит. Семь литров. Больно хорошо. Сена бы ей побольше давать… Дойная корова. Три уж месяца после отела доит, четвертый. Если осень продоит, так хорошо. Хватит молока. Еду стала припрашивать. Закричит — то, закричит! Просит, чтобы почаще приносила. А на совхозном-то дворе чего просить? Там хоть заорись. Вечером надают и все. Да холодной водой коровушек напоят. Ой, господи помилуй! Вот как доярки-то ухаживают…

Процеживет молоко:

— Вам. С собой возьмете…

Наливает в калабашку котам:

— Не приедают молоко-то. Остается. Маркиз —то караулит. — Это про кота. — Там сидит. Не подойдет. Ждет когда эти наедятся… О господи, господи… Вчера Немаш корову-то ведет.

Вот здорова! Вот здорова!

— Убивать? — спрашивает внук.

— Не знаю чего…

Спрашиваю её про мать Валентина:

— Саня-то Чистякова с какого года?

— С двадцать восьмого, Маня Саннушкова — ее сестра, с семнадцатого, а Колька у них с двадцатого, но он уже помер. Коля Одинцов с двадцать четвертого. Это закадычный друг твоего отца. Он да и Иван Парамонович. Бывало уж они попили винца в молодости. Отец твой заготовителем был. Ездил по деревням, принимал пушнину, шерсть, шкуры. Деньги и друзья у него водились. А деньги всё пропивал! Случалось в старом доме за столом по восемь — десять мужиков сидело. Да не один-то день. Мне приходилось отогревать в чугуне красное вино в литровых бутылках, в «бомбах». Не откажешься. Кого только не было в доме. И Саша Беляев с Пестова, и Вася Милавин, и Проня Васильев, и Кешка Кириков из Заричнева, и другие из Нестерова, со Спиц с Катаева. Доходило до страсти — теленок ходит на лугу, а уже его шкуру пропивают. Когда отец помер друзья — то эти и хоронили его. Гроб сработали, Коля Одинцов ограду сковал. Спасибо ему. Прошло уж двадцать с лишним лет. Одинцовы и сейчас пьют. Недавно Тоня стоит в магазине. Просит вина, а ей не дают. Вышли мы с ней из магазина, а навстречу Коля бежит. Не смог ведь дождаться! Что, мол, не дают без талонов? Так я, сейчас дорогого на всю пятисотку куплю, и показывает бумажку. У них денег хватит. Они молодцы. Вон сколько деток подняли. Раньше присловили: «Шестеро робят, так и барина съедят». Помню в шестидесятом г оду мы вот в этот дом переехали. И что —то мне понадобилось. А жили-то мы худо. У меня на руках вас трое. Уже два года как не было отца. Я и пошла к Коле Одинцову.

— Наверное, надо было крышу крыть? — предположил я. — Крыша на дворе была вся трухлявая.

— Нет! Не помню уж за чем и пошла. А в доме-то у них такая хорошая обстановка. Горка и комоды и шкафы. А в те годы я надсадилась. Чуть не умерла. Лес — то мы сами рубили. С тобой да Ритой. Балан пилили. Гено Шириков надрал дранки. Спасибо ему! Крыша-то большая. Не мало было надо. А крыли два Кольки — Чешков и Смирнов.

— И Валька Суконщиков, — вставляю я.

— Нет! Валька перевозил наше тряхомудие на машине. Дали ему на полчаса. Яишница еще в кузове в сковороде ехала не дожаренная. А помню Валька как-то огород перебирал. А столбы-то старые от него распилили да накололи дров. А тут как раз кто-то на старой колхозной бане потолок порушил. И вот приходит бригадир Сашка Васильев. Глянул на дрова-то от столбов у печки. Да Попову потом и сказал: «Это Тая потолок в бане разобрала, да и топит». Попов-то повстречал меня и давай грозить: «Вот вы такие, сякие… Я тебя посажу».

А я ему: «Не разбирала я потолка. Мне туда и не залезти, а парень маленький»… Вот как нас притесняли. Теперь и Попов давно умер и Сашку бригадира Бог прибрал. Нельзя притеснять людей. На все Божья воля. Отец (муж) у нас тоже притеснял в свое время людей. Так и ему Бог убавил веку.

— За что отец-то в тюрьму попал?

— А из-за пьянки. Они после войны как с цепи сорвались. Пили из-за стола не вылезая. Да и расспорили. Отец с ухватом побежал за одним мужиком. А на встречу мать Валентина Суконщикова. Видно, укорила его. Отцу не понравилось, он и стукнул ее ухватом. Она заявление написала. Попугать решила. Дали ему три года за хулиганство, а через полтора выпустили. Тетка Анисья потом уж каялась, и все время ходила ко мне и помогала водиться с вами. А про тебя она говорила: «Парень не дает проходу — все твердит при встрече. — Тетка Онисья, ты за что нашего папку посадила»?

— Вот какие дела-то. Век-то длинный. Когда отец-то в тюрьму попал, ко мне тетка Полинария, хозяйка этого дома, все приставала: «Купи у меня козу, а то у меня сена нету на зиму». — «Зиму я козу прокормила, а тут отец из тюрьмы в мае заявился. И вновь ему надо пить. Старуха Апполинария ко мне: «Отдай козу-то назад». —Бери, говорю. Худо старуха-то жила. Бедно и голодно. Так она потом, когда ее родные в Прибалтику-то увозили заявила: «Ни кому не отдам дом этот. Только тебе». Апполинарии-то я не сразу смогла деньги вручить, а выплачивала по частям. Это уж после смерти отца было.

САХАРНЫЙ ПЕСОК

Вчера в рюкзаке отнес мотор от наждака в электроцех. Сгорел. Надо перемотать. Объясняю мастеру Чебыкину:

— Он у меня хиленький.

— Ничего себе хиленький, — удивляется. — Я думал от стиральной машины, а тут целый агрегат…

Занес в свой цех мешочек под сахарный песок. Сначала обещали дать по пять кило-граммов. Потом — по четыре.

Около склада стоит директорская «Волга». Ее шофер устраивает в багажник мешок с песком. Вижу в машине сидит Ноженко.

Сегодня с утра один разговор: «Завтра собрание, на котором будут выяснять — приватизировать завод или нет». Всё всех спрашивают:

— Стоит выкупать акции или нет?

Чайников говорит:

— Я не буду. Жить-то на что?

Николай Синев:

— Да все уж решено в верхах. Наш голос ни на что не влияет. Как решат там, так тому и быть.

Сперва нас зачем-то послали на крышу. Там делать нечего. Затем направили помогать женщинам расфасовывать песок. В некоторых мешках он слежался и засох. Мы расколачивали его кувалдой.

Десять мешков оставлено — куда-то на сторону.

Во время работы Чайников рассказывает:

— Вчера мы у сына заведующей складом Томилы пытали: «Хорошие у тебя санки?» — «Ага — отвечает. — Хорошо на них возить и снег, и песок».

Младший сын у Томилы простодушный наивный пацан. Добрый, но по умственному развитию немного того.

А сегодня Томила была в нашей бригаде и в разговоре упомянула, что вчера два пьяных мужика спрашивали у её сына как пройти к цыганам: «Ругались, мама. Если бы, — говорит, — еще раз пургу понесли, то я бы дал им по зубальнику».

Чайников промолчал и не признался, что этот разговор о нем.

ПРИВАТИЗАЦИЯ

Прилетели скворцы. Шел из гаража, а они всемером сидят на тополе. Один так голосисто распевает весеннюю песенку. А на улице холодновато.

В цехе состоялось собрание по приватизации производства. Шло оно в красном уголке и вел его начальник цеха Ноженко. Он рассказывал, что такое приватизация и почему коллектив завода должен приватизировать предприятие.

— Это вынужденная мера, — растолмачивал. — Если мы не сделаем того добровольно, то нас заставят крайние условия, в которых окажется завод. И чем скорее мы на то пойдем, тем дешевле нам она обойдется. Если сейчас завод стоит тридцать пять, то к лету, вполне возможно, может уже стоить триста пятьдесят миллионов. Те, кто внесут значительную сумму, будут совладельцами предприятия. Например, сто тысяч рублей и более. И я, — говорит, Ноженко, — постараюсь внести большие деньги — продам машину, дачу. Чтоб потом купить две. Легче будет руководить коллективом, трудиться, когда завод будет в частных руках. В дальнейшем будем высвобождать женщин, избавляться от плохих работников.

Оператор нашей бригады Барковский, ранее немного поработавший в органах МВД, встал и задал вопрос:

— А не получится ли так, что придут, как когда-то, кожаные куртки и коллективизируют все приватизированное?

На что Ноженко развел руками.

— У меня было бы еще больше вопросов, если бы я был на твоем месте. Вопросы задавать легко.

— Как же, жди! Продаст он машину, — усмехнулась жена про Ноженко. — Он и так денег найдет. Тут не знаешь на что рубаху купить, а его жена и пальто за две тысячи купила и шапку норковую и сапоги, и пуховик сейчас за восемь — девять тысяч покупает. И в нашем цеху было собрание, — сообщает супруга. Приходили из управления Киселев и Владимир Ариевич Серов. Тоже гудели, что нужно выкупать завод. Мол на каждого в среднем приходится по двадцать тысяч. Я спросила: «А нельзя ли по частям внести сумму?» — «Нет! — отрезали. — Надо разом».

САРДЕЛЬКУ С ЧЕСНОЧКОМ

Сегодня религиозный праздник — День Сорока Мучеников. Если застынет. С этого дня должно отстоять на дворе сорок холодных утренников. Даже в июне и то могут быть заморозки.

По один год у меня взошла картошка. Тина добрая. Хотел окучить вечером, да поленился. Прихожу на другой день, а тина —черная. Сегодня на улице лужи. В прошлом году, в такой день, тоже не замерзало. Весна была ранняя и лето хорошее.

Работали с шестнадцати часов до нуля. Обедали в заводской столовой. Сзади нас в очереди две женщины. Одна с заметным животом. По-видимому, беременная.. Знакомятся с меню. Там: винегрет —по 1руб. 23 коп., чай — 93 коп., суп — 3 руб. 50 коп., сардельки — 6 руб. 30 коп. Сардельки из риса и там — чуть, чуть мяса. Стали подходить к раздаче. Вдруг беременная нос морщит:

— Фу! Как кислятиной — то от винегрета отдает. Наверное, уже двое суток стоит на жаре. За наши же деньги, нас же и травят. Дома бы любой мужик за такое приготовление тарелку на голову надел.

Сергей Дорогин первый подошел к раздаче и попросил:

— Сардельку с чесночком.

На что буфетчица улыбнулась, и подала запрашиваемое.

— А вам, что девушки? — обратилась к женщинам.

— А то, что подешевле, — ответили.

ПРИЗ — НОСКИ

Вчера работали в ночь. Напилили только десять пачек. Не было первосортной плиты. А утром Зоя вручила нам призы: каждому по носкам. Вернее, Сергею Дорогину, мне и Николаю Чайникову. Оказывается наша смена заняла второе командное место в цехе по стрельбе. Первое у ИТР. После носков она вручила нам Почетную грамоту и объявила, что носки стоят тридцать восемь рублей.

Стреляли накануне без тренировки. Я выбил семьдесят семь очков, а Сергей —семьдесят восемь. У призера цехового соревнований — восемьдесят пять очков. Сергей по цеху занял пятое, а я шестое место.

А потом «мамаша» вручила нам по анкете. Нужна была подпись о согласии с пунктами приватизации. Зоя пояснила, что основную долю заплатит завод. И тем, кто здесь давно работает, без колебания, советует подписываться. А вот кто только начинающим — надо подумать. Мне почему-то показалось, что последние слова брошены камушками в мой огород. Я же пришел сюда недавно. Все расписались. И я расписался.

С утра снег, потом он перешел в дождь. И получилось какое-то странное испарение. Смотришь в окно и видишь, что над крышей соседнего дома исходит белая дымка, вроде летней вечерней росы над полем. А может быть это из соседнего дома идет из подвала пар. Там целую пятилетку воюют с протечкой горячей воды. Вновь и вновь разрывают землю на детской площадке напротив дома. И никак не могут устранить горячую капель воды в подвал…

…В прошлую ночную смену работал за укладчика и оператора одновременно. Тот получил сильное «отравление». Мой напарник — неторопливая женщина. Она —бригадир, и она не разбежится. Стреляный воробей, старой закалки. Но так как она женщина, мне по совести приходится брать всю тяжесть работы укладчика на себя, хотя и зная, что ее зарплата будет больше моей. И при этом с ее стороны не скажется чувств благодарности.

Сам виноват. Зачем было вставать к станку? Сидел бы в будке. Ждал бы распоряжений. Зачем бегал за погрузчиком, уговаривал водителя, чтобы тот отвозил побыстрее пачки запакованной плиты?..

ДОЖДАЛИСЬ

Дождались! В следующую смену на завод можно не идти. Зоя посмотрела на нас как на холопов и огорошила:

— Хотите или не хотите, а отправляйтесь в отпуск. Из четырех смен остается одна. Кто туда войдет — разбирайтесь сами.

Просим ее, чтобы внятно растолковала кого, какие участки конкретно закрывают и на сколько?

— Ничего не знаю.

— Как приятно. — У вас как у мастера два ответа — разбирайтесь сами и ничего не знаю.

А в прочем, при таких ответах легче удержать подчиненных на работе. Тем более сейчас, когда все зависит от свояченья и личных симпатий. Если у тебя с начальником лады, то можно особых усилий не затрачивать. Низы не «сковырнут». И на работу без связей трудно устроиться. Как говорится хорош не тот, кто на охоте дичь подстрелил, а тот, кто вовремя начальника в зад поцеловал и стопку ему поднес.

Пришла жена на обед и отчитывается:

— Станок «швабодиссен» совсем на «покой», а вас, в том числе и тебя, — в отпуск. Одну из линий ДСП закроют до первого июля, а потом другую. Хотят создать дефицит плиты, а то многие организации вовремя не рассчитываются.

— Для кого дефицит? — попусту вопрошаю, — для нас, для народа, потому как эта компания идет по всей стране. Это просто народ приучают по команде жить.

Дочь Юля трудоустраивается на летний период в детский садик.

— Вот, — говорю, — дочь. Ты на работу, а отец без работы.

А жена в довесок:

— Может и меня тоже отправят в отпуск и будешь ты тогда нас кормить.

Дочь смеется…

На улице десятиминутный ливень. Это после почти месячной жары. Отшумел дождь и снова жаркая погода.

Ходил на завод подписывать заявление на материальную помощь. Повстречал знакомого электрика. Разговорились. Он возмущается:

— Не пойму, как начисляют отпускные? Вместе в одной смене с водителем погрузчика работаю. У него семь тысяч рублей отпускных, а у меня — четыре с половиной.

— По зарплате начисляются, — толкую.

— У него на тысячу — полторы выше.

— Ну, вот и ответ…

— Но ведь работает-то не больше моего. Так же в будке сидит…

— Должности разные, — улыбаюсь. — Тоже иной раз погрузчиками бываем недовольны. Ждем по часу, а то и больше, когда они соизволят упакованную пачку от станка отвезти. Каждый сам себе цену набивает.

ВРЕМЯ РАЗРУШЕНИЯ

Ну и ну! Очень давно не брал в руки ручку, а за это время произошло не мало событий.

Лето, сухое и жаркое, чем-то напоминало лето 1972 года. Тогда я работал в мелиорации. Осушали порой сухие поля. Дождей не было, но картофель уродился, вызрела и удалась озимовая рожь, а вот яровые выгорели. Горел и лес — торфяник. Стоял смог…

На заводе вовсю приватизация. Из тридцати трех миллионов, заводчане внесли в качестве выкупа где-то девять миллионов. Мы с женой поскребли по сусекам и наскребли по десять тысяч рублей, но к пакету близко не пододвинулись…

Наступило время всеобщего затишья. Время разрушения. Закончился социализм, невдалеке маячит капитализм. Повсюду говорят о сокращении кадров. Предприятия терпят крах. И наш завод — в кризисе. Все ставится на ручной тормоз. Останавливается раскрученный годами маховик. Некуда девать продукцию. Цех завален плитой, особенно не обрезной. Если раньше наш участок пилил длинную плиту, то теперь — переобрез, второсортную, не стандартную.

Переобрез — на то и переобрез. Он короче. Если кроить по старой схеме, то много плиты идет в отходы, а в дело поступает третья часть. А то и гораздо меньше. Мастер не продумывает работу бригад. Нужно менять карту раскроя. А этого не происходит. В результате вместо восемнадцати пачек, пилим по одной за смену И от силы по пять или восемь. Вывод, что производительность труда в ноябре у нас в бригадах, а может и во всем цехе упадет до десяти —двадцати процентов.

Вопрос в том, долго ли так может продолжаться? Всю зиму, или дольше? Цены-то в магазине растут. Вчера десяток яиц стоил сорок шесть рублей, а сегодня уже пятьдесят два. Соленые кабачки в трех литровых банках — 115 рублей. Кажется и за так их не надо, а поди ж ты — тоже оценены.

Сегодня на автобусной остановке разговорились с одной женщиной. Она работает в отделе сбыта завода. Спрашиваю, что мол, в верхах слышно хорошего?

— А ничего, — морщится, — плиту ДВП нигде не берут. Если так пойдет и дальше, то цех ДВП придется останавливать. У нас самая дорогая плита. Квадратный метр облагороженной стоит сто четыре рубля. А сокольчан — семьдесят восемь или восемьдесят семь рублей. Естественно, едут туда.

— А как с зарплатой?

— Да, вроде бы на тридцать процентов прибавят в октябре. Киселев сказал, что в среднем по девять тысяч двести рублей по заводу будет.

«Хорошо, — думаю, — если есть к чему прибавлять. А мы на сделке и вместо восемнадцати па-чек по норме, пилим по одной. И ни разу по восемь — тысяч не получали. За август в нашей смене выходило по семь с небольшим. Так и то Зоя на тысячу каждого из нашей бригады надула. Наши пачки приписала той смене, где работал ее сын. Хорошо что у меня супруга умеет ругаться. Пошла в цех ДСП и восстановила справедливость.

Что происходит? Как треплем мы нервы друг другу? Из-за чего? Из- за денег, из-за того, чтобы выжить. Все забыли про совесть. Забыли помогать друг другу. Кажется каждый старается «утопить» другого. Живем по принципу: «Чем хуже соседу, тем лучше мне». Невыносимые условия создают, заставляют смириться с унижением. Или уходить. Я не выдержал. Перехожу на другую работу. Снова как по Чехову — снова приходится переворачивать свою жизнь.

ШАПОЧКА

Жену положили в больницу. Торопилась на работу, поскользнулась, упала навзничь. Сильно ушибла голову. Сотрясение мозга.

Я дома с детьми. Сели ужинать. Разогрел, сваренный мною из сухих грибов суп. Потом Юля затворила блины и начала печь. Вдруг в дверь звонок. Дочь подошла к двери, кричит:

— Саша! К тебе!

Сын оставил ложку в тарелке и поплелся с ворчанием: «Сказал ведь, что не пойду гулять». Пробыл он там не более минуты. Слышу, хлопнула дверь, и он вернулся. Вновь звонок. Саша нехотя к двери. Возвращаясь на кухню, Юле:

— Теперь к тебе…

Спрашиваю сына:

— Кто там?

Отвечает:

— Пятиэтажка.

— Кто, кто?

— Да, Мызин!

Мне почему-то делается смешно. Я сразу же представил этого почти двухметрового одноклассника Юли. Тихого, застенчивого парня. С девичьим мягким характером. Слышал от детей, что он больше дружит с девчонками, чем с парнями.

Юля вернулась на кухню после двухминутного отсутствия. Спрашиваю ее, ухмыляясь:

— Кто приходил? Пятиэтажка?

— Да, да! — говорит она, улыбаясь. — Пятиэтажка.

— А что? Его так ребята прозвали?

— Наш Сашечка!!!

— Вот он поймает и оторвет ему уши.

— Ну, да! — Отрицательно проговорила Юля. В ее голосе появилась какая-то нежность, а лицо просветлело.

Она хотела что-то ещё добавить, но не успела. Вновь затрезвонил звонок. К дверям ушел Саша и тут же вернулся и прошел в спальню. И, что-то неся, пошел к двери. А потом туда же направилась и Юля. От двери послышался отрывок фразы и женский голос: «Шапочку».

Я вышел направился в коридор. В дверях, которые уже закрывались, мельком увидел женщину, и сын ей что-то подавал. А Юля, которая была чуть впереди меня, вдруг проговорила:

— На фига, ты отдаешь? Хамство же!?

— Что случилось? — спрашиваю.

— Да, ничего, — нехотя бросает Саша, и идет, понуря голову в спальню.

А Юля возмущена:

— И зачем шапку отдал? Я бы ни за что!

— Так, что же все таки случилось-то? Юля?

— Да у Сашки сумку отобрали и забросили куда-то. А он шапку за это снял, мол пока портфель не отдадите, не отдам шапку. Так видите ли мамашу послали. И он вернул шапку. Я бы не отдала.

— Так, правильно и сделал, что отдал, — умиротворяю я.

— Ага! Правильно! Вот потеряются учебники, так и будите платить рублей четыреста. Родители то-же, называются! Ничего — то не разберутся.

— В конце концов, что же произошло?

Юля объясняет:

— Окружили его три девчонки. Одна за волосы схватила, а другие сумку вырвали и забросили куда-то. Он после догнал девчонок и отобрал шапку. Остальное ты знаешь.

…На следующий день я собирался ехать в деревню. Когда стоял на автобусной остановке, в одиннадцать часов, ко мне подошел одноклассник сына Максим Фатеев и спросил:

— Саша, дома?

— Нет. Он в школе.

— А его на первом уроке отправили домой за портфелем.

Я вернулся домой. Не успел открыть дверь, слышу телефон. На конце провода женский голос спрашивает:

— Саша, дома?

Чувствую, — учитель, наверное классный руководитель:

— Нет — в школе!

А в трубке: «Нет его» и гудки.

ВОР В ЗАКОНЕ

Итак, я на новом месте работы. На заводе создали охранную службу. Возглавил ее электрик Анатолий Трофимович Левин. Ему чуть за пятьдесят. Он вместе с отделом кадров набрал штат вахтеров из числа пенсионеров и рабочих. Большая часть пенсионеров — бывшие сотрудники МВД. Вообще-то на заводе давно шли разговоры, что создают охранную службу тогда, когда все уже разворовали. Решился поработать контролером — вахтером, потому, что до завода, два года трудился в ИТК-12 вольнонаемным в отделе технического контроля. Принимал у осужденных изделия, смотрел за качеством изготовления сервантов, книжных шкафов, матрасов. На новом месте меня особенно устраивал график работы. Сутки через трои. Можно чаще бывать в деревне, да и подшабашить в свободное время. У меня имелся опыт разъездного фотографа. В свою пору ездил по деревням, фотографировал на паспорт, комсомольские и другие документы. А так же детей в школах и садиках. И ремесло вроде бы не забыто.

Моим напарником на новом месте службы стал тезка и ровесник Анатолий Федорович Тимчук, бывший прапорщик двенадцатой исправительной трудовой колонии. Отслужив положенный срок, он и вышел на пенсию.

Как-то на дежурстве я спросил Тимчука:

— А кто такой вор в законе?

— Это человек, который пользуется авторитетом среди воровских, — говорит он и продолжает со знанием дела. — Зэки «воровской масти» не имеют права работать — вор живет только с того, что украл. Вором в законе может стать только тот, кто никогда не работал, не служил в армии и вообще ничем не «помог» властям. Они полностью ее отрицают. От сюда и «отрицалово» — небось слыхал такое выражение? А узнать таких зэков просто — на плечах и на коленях они накалывают восьмиконечные звезды на манер «розы ветров». А означает это — «никогда не встану на колени» и эти руки никогда не будут трудиться. У нас на двенадцатой был один. От таких стараются изба-виться всеми доступными средствами. Считай, что это второй человек после начальника колонии. Без его ведома не происходит ни одна драка, ни одна поножовщина. Он руководит преступным миром даже из тюрьмы. Был у нас такой, фамилию называть не стану. Не успел он поступил к нам в колонию, как через две недели на его счету было уже сто тысяч рублей…

АРЕСТЫ

Очередная новость всколыхнула поселок. Накануне арестован директор завода Валерий Михайлович Киселев. Это передается из уст в уста. Кто уверяет, что брали его с автоматами. Оце-пили, мол, гаражи, а там видимо невидимо товара и все импортное. А кессон полон сахарного песку. Гаражей как, сказывают, у него три. Другие передают, что из его квартиры вывезли все, вплоть до стенки. И что в другом гараже стоят еще три стенки. А кто-то божится, что арестовали его всего на семьдесят два часа, как будто бы по сто двадцать второй статье, временно, и что вот — вот могут выпустить.

На улице холод. Коленки морозит, прохватывает сквозь брюки. Завтра собираюсь ехать в колхоз «Угла». Сфотографировать несколько человек на документы. Ехать предстоит с пересадкой на чебсарском перекрестке и ловить попутку. Прикидываю как потеплее одеться.

Двенадцатого января приходит жена на обед и с порога:

— Арестовали Ноженко. Мне рассказала Батырева. Будто бы даже наручники надели.

— Этого следовало было ожидать, — не удивился.

А тринадцатого я был на смене. Тут уже рассказывали о последнем аресте со всеми подробностями, говорили правду и не правду. Ходил с обходом по цехам. Зашел к рабочим бывшей своей бригады:

— Вроде бы начальника цеха арестовали?

Татьяна Комарова свидетельствует. — Милиции-то столько было. Брали на планерке. В наручники сразу.

— А за что, — говорю, — наручники-то?

— Как за что? Как особо опасного.

— Так уж и особо? — подыгрываю.

— А как же. А вдруг у него оружие?

— Ну, уж. Сразу и оружие?

— А что? У Киселева вон карабин нашли…

ОТЧУДИЛ

Да! На каждом шагу подстерегает неожиданность. Дежурили тринадцатого. Вез щеповоз отходы от цеха ДВП. Для осмотра машины вышел Тимчук. Попросил у водителя пропуск. В нем значилось, что выписан кубометр отходов, а вывозили в пределе восьми. Тимчук, как начальник караула вернул машину назад.

Звонок. Левин. Спрашивает Тимчука. Говорю:

— Он вышел для осмотра машины.

— Чего, — возмущается, — придрались к цыгану? Он же сто сорок четыре рубля заплатил! Не ему, так на свалку отвезли бы.

Как раз подошел Тимчук. Говорю:

— Трофимыч, вот Федорович подошел. Передаю ему трубку.

Начальник караула поясняет:

— Да там же узкие полоски. Точь в точь таким был один из заказов. И упакован пучек шинкой. Ну, хорошо, — сказал он после непродолжительного спора. — Я выпущу его, но в журнале запишу, что это ты разрешил, — добавил, бросая трубку.

А сейчас вот пришла жена на обед и огорошила:

— В вашу смену Букирев вывез дрова.

— Как? — удивился. — В семь часов машина с грузом шла, так смотреть выходил Тимчук. Он принес пропуск.

— Не знаю. Как будто бы вывез больше выписанного. Ездили обмерять к Букиреву.

— Значит нам влетит?

— Ну, если был пропуск, так отчего же влетит?

— Правда, до этого на проходной побывал начальник автобазы Труфанов, спрашивал: «Вы отмечаете выход машин? А то у меня вчера Букирев отчудил. А что именно отчудил, не сказал…

ПЛЕННИЦА

Из дома вышел чуть пораньше, чтобы не опоздать на транзитный автобус. Опоздал.

Попытался уехать на проходящей машине. И удалось. Минут через десять показался «Запорожец» — инвалидка. Махнул, зажатыми веером в руке денежными бумажками, где десятка с двадцатипяткой. Машина остановилась. В ней широколицый мужчина лет шестидесяти. Один. На заднем сидении костыли.

— До Шексны довезете?

— До Шексны и еду.

— Тридцать пять рублей устроит или нет?

— К стеклу положите, если не жалко.

— Ой, что вы! Спасибо, что взяли.

Помолчали.

— А я тоже сейчас до Сосновки парня подвозил, — говорит водитель.

— Вы из Вологды едете? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— Из Кадникова. Тут, такое дело, получилось. Сын одного моего знакомого возвращался из Череповца домой. А в Шексне плохо ему стало. Его с автобуса сняли, да в больницу. Там десять дней пролежал он и умер. Его-то в Череповец анатомировать отправили. А я, приезжавших мать и бра-та отвозил.

— А сколько лет было умершему?

— Тридцать семь…

— Какой молодой-то! А что так?

— Да, попивал он. Ну, а пьяный-то, чуть что и где-то свалится. На холоде, так и на холоде. Да и травмы на этой почве имел.

— Эх, — вздохнул я, — это все и сказалось. Нисколько мы не задумываемся и не бережем себя, пока молоды.

— Вот то-то и оно-то, — вторит водитель. — И он ведь перед смертью каялся: «Вернуть бы десять лет, так по-другому бы жить стал».

Снова помолчали.

— А ты, что в деревне живешь? — вновь заговорил водитель.

— Да нет, — говорю. — Мать у меня здесь. Приезжаю помочь. А я сам в Шексне, на втором.

— А я в Нифантово. Раньше-то по леспромхозам мотался. Главным механиком был. А потом в семьдесят первом году мне ногу отрезали. — Спазмы сосудов! А тут в Шексне птицефабрику построили. Брат меня сюда переманил. Квартиру получил одним из первых. А вы-то где работаете? Вроде бы я вас где-то видел?

— Возможно, — говорю. А сам думаю, что в свое время, будучи корреспондентом газеты, часто приходилось бывать в хозяйстве директора птицефабрики Валентина Федоровича Муравьева и освещать строительство и запуск птицефабрики. Но своему собеседнику это утаил:

— Я на заводе ДВП работаю.

— Правда, ли, — спрашивает, — у вас там директора арестовали?

— И не только его. А человек пять, наверное. На днях вот, и начальника цеха Ноженко.

— А за что?

— Делом этим московская милиция занимается. Одни утверждают, что сплавляли неучтенную плиту. Выпускали из нее где-то мебель и выручку делили. Другие — брали взятки в крупных размерах. Время покажет.

За разговорами незаметно проехали чебсарский перекресток и стали подъезжать к мосту через речку.

Водитель вдруг воскликнул:

— Это Роица?

— Да. — киваю, — речка Роица, — а сам чувствую, что собеседник что-то хочет рассказать по этому поводу. И точно.

— Как-то сын у меня домой живую утку принес. Крыло подбито. Мы с матерью руками разводим: «А что с ней делать-то»? «Как что? Ощиплите и зажарьте. Люди специально ходят, мокнут, стреляют уток, а вы, — говорит, — не знаете, что с ней делать?»

Сын уехал в город, а мы с матерью на пиршество так и не решились… А на другой день собрались в Вологду, на праздник к своякам. Мать, — говорю, — возьмем с собой утку. Посадили ее в коробку. Доехали вот до речки и глянули друг на друга. Давай, — говорит, — отец отпустим ее. Давай. — говорю, — мать. И так она у нас хорошо поплыла! Как проезжаю это место, так и вспоминаю нашу пленницу.

БЫТ

Из деревни Привез четыре литра молока и два литра сметаны, густущей, как масло. Открываю дверь и весело приветствую домочадцев.

Оборачивается на мое приветствие жена. Она в ванной стирает. С возгласом: «Ой, батька приехал», выходит из спальни дочь и на улицу. Сын тоже там гуляет.

Раздеваюсь. Прохожу на кухню и вижу заваленный пышными, румяными пирогами стол.

— О! От пирогов и к пирогам, от рыбника и к рыбнику.

— А что, бабка, тоже пекла? — интересуется супруга.

— Да, вчера, — отвечаю. Хотя на самом деле пекла она позавчера и пироги получились не очень удачными. А сегодня они уже немного суховаты. Но чтобы не обидеть и мать, да и жене угодить, так ответил. Но вижу, что супруге что-то не понравилось, наверное то, что не подошел и не обнял. Хоть и разговаривает со мной нейтральным тоном, но вижу, что она на «взводе». По комнате летает. Отжала белья таз и вынесла на балкон. Развесила, затем снова полощет и развешивает в ванной.

Сохраняю миролюбивую обстановку:

— Может тебе помочь?

Недовольно поводит плечом, «мол отвяжись. Не до тебя».

Закончив дело с бельем, переходит из ванной на кухню.

— Суп будешь варить? — Спрашиваю. — Я мяса привез.

— Не надо. У меня сушеные грибы замочены.

Выношу пакет с соленым мясом на балкон. Туда же трехлитровую банку молока, так как в холодильнике стоит еще литр и столько же скисшего молока в трехлитровой банке. Там же стоит литровая банка сметаны. К ней ставлю литр свежего молока и две литровые банки сметаны.

Жена опускает кастрюльку с замоченными грибами на стол, а потом начинает стучать посудой — мыть и убирать.

В моем поведении супруге что-то не понравилось.

— Вот, — говорит она. — С утра кручусь. Присесть некогда. А ты баночки привез. Выставил и опять восседаешь.

Молчу. Повернулся на стуле и нечаянно потянул занавеску на окне.

— Вот, только напакостничать. Поправь занавеску-то.

Как я это сделал, ей не понравилось. Она с ворчанием поправила сама.

— Как хорошо, когда вас дома-то не было. Я столько дел переделала. А как пришли, так все и затормозилось.

— Боже мой! — Думаю. — Да, ведь никогда все дела не переделать. Шла бы лучше, да отдохнула.

Но знаю, что в ответ получу слова: «Ты что ли за меня сделаешь?»

Чтобы прервать молчание:

— В гараж-то не надо сходить?

— А зачем? Картошка есть. Морковь и огурцы принесены.

После такого диалога продолжились натянутые отношения между нами.

Супруга раздраженно распихивала вымытые тарелки, ложки, вилки. Машинально она схватила кастрюльку и не глядя, поднявшись на цыпочки, запихивает ее на верхнюю полку.

Я поднял глаза и ужаснулся, увидев как от кастрюли отделилась крышка, машинально дернулся вперед, но где там… Крышка ребром поразила макушку головы супруги и, отскочив, со звоном, упала на пол. Жена, ойкнув, зажала голову руками и, согнувшись, медленно заходила по кухне, от боли не находя себе места. Из глаз брызнули слезы:

— Что за жизнь?…

У меня защемило сердце:

— Ой! Боже! — Проговорил я вслух. — Опять голову разразила. А про себя подумал: «В который уже раз. То свалится в гололед, то сдернет на себя полку с посудой, то стукнется и все головой. Рот на огород и идет на пролом. Наточишь нож — обязательно порежется. Никогда не опаснется. Все скорей, да скорей». А вслух проговорил:

— Иди, Люда ложись, отдохни. Чего так излишне изнурять себя.

А мысленно продолжил свой монолог: «Никто ведь не гонит. Надо жить для здоровья, а не гробить здоровье ради… Ради… Никакая вещь, никакое богатство не должно становиться препятствием для душевного равновесия. А она все спешит, спешит. То надо, другое, третье… И все на нервах. Нет, чтобы остановиться и подумать. Дел всех не переделаешь и денег всех не заработаешь. Все равно кто-то будет богаче, а кто-то беднее. И надо заботиться о здоровье».

Жена ничком легла в зале на диван. Вскоре она заснула. А я поднял злополучную крышку, подставил табуретку и посмотрел на ту кастрюлю, которую засовывала супруга. К моему удивлению крышка на ней уже была. Просто на этой посудине лежали друг на друге две крышки.

Разобрав остатки посуд, я порезал грибы, почистил лук и картошку и сварил целую кастрюлю грибного супа. Наложил в тарелку и поел, при этом подумал: «Жизнь — не плохая штука. И не стоит на жизнь обижаться».

СУДАЧЕК

С шумом в квартиру заходит сын. Веселый. С порога кричит:

— Отучились! Каникулы!

— Как каникулы? — Удивленно, спрашиваю. —На дворе начало февраля.

— Школу взорвали!

— Как взорвали? Кто? — продолжаю удивляться. Сейчас все возможно. Послушаешь радио или телевизор, кругом происшествия: взрывы, дома рушатся… Смутное время.

— Да, я пошутил, — хохочет сын.

Облегченно выдыхаю.

Саша по характеру упрямый. Маленьким, еще до школы, моя жена за какую-то провинность его наказала. Поставила за дверь в угол: «Если извинишься, то выйдешь из угла». Он насупился, но извиняться не стал и простоял бы невесть доколь, если бы не сжалилась супруга.

Вот он сидит на диване. Привязывает блесну к спиннингу. С малолетства страстный рыбак. Летом, когда гостил у бабушки и дедушки в Костромской области, большую часть времени пропадал с удочкой на пруду. Еще нет и пяти часов утра, а он там. Местные жители выгоняют коров и овец в прогон и видят в ивовых кустах белую голову.

А он наловит карасей и тащит моей тёще Марие Федоровне, которая их нажарит в сметане.

Как-то наловил он карасей в деревенской плотине у моей мамы. Принес, а она не стала жарить: «Там люди со всей деревни грязное белье стирают и полощут». Зато кошачьи остались ему благодарны.

Сейчас Саша, готовит снасть и поет:

— Господа, офицеры…

Обещает:

— Поймаю десять судачков.

Привязал. Просит меня отстригнуть кончик лески. Я отстригаю. Он резко дергает, крючок блесны врезается мне в палец.

— Таких вот толь судачков тебе и ловить — Вскрикиваю я, отсасывая выступившие капельки крови.

К И П И Ш Ь

18.01.1993г.

Итак, в четверг в стране утвержден новый закон о пенсиях. Мне до нее почти двадцать лет, но послушать интересно. Оказывается, скоро пенсионеры будут в среднем получать на девяносто процентов больше, то есть она составит в пределе четырех тысяч двухсот рублей. Но по категориям разная надбавка — у тружеников тыла, таких, как моя мать, и тех кто вышел по старости недавно, к примеру, пенсию, наш третий напарник в смене — Трошков, ему шестьдесят лет, пенсия повысится на пятьдесят процентов. У инвалидов и участников войны на сто процентов. То есть минимальная пенсия будет соответственно по категориям: — 4200, 6000 и 8000— 9000 рублей.

Это понимай так, что произойдет очередное повышение цен на товары. И такие как я, получающие три тысячи, будут в прогаре. Зато выигрывают мои напарники. Они получат и зарплату и пенсию. У Тимчука, моего ровесника, пенсия четыре с половиной, у Трошкова, шесть — семь тысяч. И еще прибавка. Приходётся крутиться.

И все началось с перестройки Горбачева. Тогда смотрели на него с восторгом даже те, кто испокон веков не интересовался политикой. А при нем коммерцию разрешили, кооперативы стали по всей стране создаваться. Инженеры, кандидаты наук потянулись класть плитку, штукатурить стены. Страшно, непонятно после спокойных брежневских времен. Везде на ценниках вдруг появился непонятный пятипроцентный налог с продаж. А ушлые дяди протащили через Верховный Совет Закон «Об основных началах разгосударствления и приватизации предприятий».

И сейчас такой период, что бедные в два раза быстрее беднеют, а богатые — в два раза быстрее богатеют. Настали не те времена, чтобы жить хорошо человеку с совестью. Наступило время бизнесменов, да таких, у которых на первом месте стоит получение прибыли. Некоторые из них эту работу делают хорошо. Для достижения этих целей они идут на все. Там нужно уметь перешагнуть через людей во имя денег. Будешь иметь ранимую душу и ты там ничего не сможешь. Или ты будешь успешным бизнесменом или, у тебя есть душа…

Цены растут. На той неделе масло сливочное стоило 755 рублей, а теперь на десятку больше. Водка в Никольском — 386, кое-где — 340. Самое дешевое мясо свинины в магазине ПМК стоило — 270, полукопченая колбаса в ларьке — 510, вареная — 424, фарш —220 рублей. Все разобрали…

Утром с полчаса падал крупными хлопьями снег. В шесть часов я занял очередь к заводскому зубному врачу. Оказался девятнадцатым. Там встретил бывших коллег — Юру Петруничева и Анатолия Курочкина.

— Цех ДСП стоит, — говорит Юра. — Нет смолы. Ночью остановился.

— И зачем дергались? — вторит ему Курочкин. — Зачем запустили обе линии? Нет чтобы одна работала. Сейчас за Данилыча Смелов, главный механик. А его никто не слушает. На планерках шум, гам. Скоро вообще всё встанет. А Смелов долго не протянет. Не тот характер. Он и раньше с завода уходить собирался.

— Леню, — наверное, опять поставят. — Говорит Петруничев.

— Теперь только намекни Кузнецову, так он на сто процентов не откажется и пойдет обратно начальником цеха, — с жаром заканчивает Курочкин…

Жена, смеясь рассказывает за столом:

— Заходит ко мне в кабинет круглый, на голову ниже меня человек. Он в цехе щепы без году неделя и сразу претензии. Я было в разъяснения. А работник и не слушает меня. Твердит свое, шумит, а потом при выходе, с порога, да так сердито: «С тобой разговаривать — себя не уважать»! Я, аж опешила. — А ну-ка, — говорю, — вон из кабинета! Он ушел, а я долго смеялась над его высказыванием. Спустя некоторое время зашла к начальнику, а рабочий-то там. Смотрю бланк на повышение разряда берет. «Ох, — думаю, — я в этой комиссии и шиш ты у меня получишь разряд. Зауважаешь тогда».

— Вот, вот, — подтруниваю над женой, — помалкивать надо рабочему человеку, а то ничего не получит.

— Так, ведь, пришел-то он, можно сказать, со статьей, — не поняла моей шутки супруга. — Работает кое — как, а гонору, на двоих.

— Почти моя ситуация, — говорю. — Тимчук заказал, чтобы ему взял талончик к зубному врачу, но предупредил: «Проси на вторник или четверг». А дали — на пятницу. Раньше нет. Тимчук не доволен. Я ему: «Федорович, — дареному коню в зубы не заглядывают. — У них, как и у нас, свои распорядки. Не желаешь — снеси талончик назад»…

— А Букиреву-то крепко поднасчитали, — вспоминает жена. Четырнадцать кубометров по восемьсот рублей. Чистая береза. Для целлюлозно-бумажной промышленности.

— Так, кто-то ему погрузил?

— А может и сам. Раньше-то он у нас на кране работал. Ночью-то он к Василию Николаевичу подходил, просил: «Выпусти». Тот не выпустил, а сказал: «Утром подъезжай». А утром, вероятно, Тимчук выпустил.

— Но ведь накладная и пропуск были в порядке? — Документы выписаны на дрова. А ЦБК это или дрова, где отличишь!.

— Так бы безнаказанно и уехал. — Да начальник цеха шел на работу и увидал. Букирев-то пригнулся ещё в кабине. А номера-то есть и марка машины известна.

— А Букирев считает, что ничего бы ему не было, кабы не Труфанов. Мол, начальник гаража имеет на него зуб. Вот он и поднял кипишь…

Был у Виктора Кольцова в типографии. Он что-то похудел, но активно рассказывал про рыбалку. Сообщил, что наш «друган» Сергей Кочнев открыл свое дело. Был в Магадане, заработал там денег, вернулся и сейчас крутит — вертит. Открыл свой счет в банке. Соучредителями взял Анатолия Комарова и Кольцова, тот помог ему с оформлением документов.

Мельком вспомнили Михаила Меньшикова. В последнее время он сильно «закладывал» Под глазами у него, аж страшные мешки. Какие-то нелады заимел с прокуратурой. Возможно, связанные с работой на заводе. Он был зам начальника отдела кадров, потом Мирау перетащил его в райисполком.

ДЕТСТВО

У каждой истории есть рассказчик и тот, кто сядет и запишет, когда все закончится. Почему в данных историях рассказчиком считаюсь и я? Потому что это история и моей жизни, моих близких, тех, кого больше всего люблю. Я постарался быть как можно точнее в своих рассказах. Не во всех событиях участвовал сам, но старался с особым вниманием слушать других. Одним из самый главный рассказчиков считаю маму. Мне было интересно узнать из её уст о жизни старшего поколения. С ней у нас не раз заходил разговор о её судьбе. Как-то шутливо её спросил: «Не рассказывали ей в детстве какие — либо сказки старухи — повитухи?» — На что она ответила: «Нет! Никаких сказок». — И продолжила: Тогда не поряжали нянек. Малых деток оставляли в доме одних. А те, что повзрослее были, работали со старшими. Помню, годков пять было. В доме одна. Под пологом спала. Над кроватью натянута материя, сшитая в виде полумешка. Под ним тепло и мухи не кусают. Все ушли на сенокос. А с вечера наказывали: «Не пропаси цыплят». —А я на крылечке у лазеечки уснула. Долго спала. Вокруг не души. Вечером взрослые пришли, а двух цыпленков нету. Мама ругает: «Не глядишь за птицей». — А как глядеть? Кошка выскочила из-за угла…»

Помню, как с отцом в «ночное» ходила в гуменник. Это большое длинное строение, в которое свозили намолоченное зерно. В нем отдельное помещение — подовин. На его потолок насыпали зерно. Отец теплинку — костёр разложит посредине подовина, а всё кругом жгучее. Гляди в оба… (Тогда не было кирпича в достатке. Это потом в подовинах стали класть печи и топить их по «черному»). Ночь он зерно сушит, а утром поест и пойдет молотить зерно с другими работниками. Это было в начале двадцатых годов. Вот как жили?! Всё время были в работе…

У Александра Хлесткова на Жабье (это в сторону Чебсары за Минейкой к Даниловским) был покос. На время заготовки сена, он нанимал косцов, которые жили там в избушке. Те встанут в четыре. Немножко перекусят, а порой и нет. Берут по прокосу и идут, идут и идут от избушки, а затем, в конце луговины, поворачивают и идут обратно. Вот только потом часов семь или восемь и завтракать будут. Вот какие покосы-то были. Семья у Хлесткова большая была — труженики. Держали страсть скотины — коровы, да лошади и другой малой живности полный двор. А всех содержать надо. На лошадь нужно было накосить и высушить пятнадцать ондрецов сена. (Ондрец — это телега с высокими впереди и сзади стойками). А на коровушку — двенадцать. А лошадке нужен овес, а корове мучки…

Когда единолично жили, так хлеба-то помногу собирали. У нас у отца, когда он был молодой, от хлеба переводы лопались. Вот как. Однажды у одного из двух заваленных зерном сенников перевод лопнул. Дом был большущий, старой постройки. Видно он ему от отца достался. А хлеба было навалено много. Вот отец мой нужды-то и не хватил. Скотину хлебом поили. Одну корову, он говорил, спортили. Она хлебом «заелась». Сделалась такая большая, здоровая. Молоком и хлебом телят кормили, а потом сдавали на деньги. А так денег никто не давал. И в ходу их не было. Только скотину и продавали на деньги. А покупать ничего не покупали. Ни как сейчас — в квартирках-то всего полно.

А раньше у Петра Заметалова — кулака — ничего не было в доме. Посреди пола стоял стол, да стулья. А у стены — шифоньер, прежний. Хлестков и он богатыми считались. В говне ходили. Их и раскулачили. А теперь, погляди-ка как живут? И дома есть, и техника, и мебель и власть… Вот это буржуи. Сейчас-то, при советской-то власти, самые настоящие буржуи. Вот кулаки-то… А раньше на кулаке спали… А работали-то они как? Себя не щадили. А их и раскулачили. Ой, батюшки… Скотинку-то надо было обрядить, надо напоить. Воду-то носили ушатами на плечах. А в ушат-то входило три ведра. Вот поэтому в избах и двери были широкими. Надо разворачиваться с ушатами-то.

Ой, тяжело работали, но спокойно. Зимой мужики-то, в основном, возили сено да дрова. Были и лентяи. И жили они худо. Сын Ивана Карпова был ленив. Не работяга как другие. Делал все не вовремя. Жнет поздно. Суслоны везет по снегу. Молотит по снегу…

Помню, как частенько ходила с отцом отправлять или встречать лошадь с пастбища. Однажды стояла с девчонками в прогоне, а лошадей-то как раз и выпустили. Их много было. Они ринулись через открытый завор. Одна меня брюхом и спихнула. Народ-то и закричал: «Ой, Тайку-то Трифанову лошадь затоптала». Но она пробежала надо мною и копытами не задела. Как-то отец посадил меня на Карюху верхом. Надо было ее согнать до болота на выпас. Приходилось и раньше это делать. Лошадь была послушная, но не дотронись. А за завором-то подошел Серега Милавин, да как Карюху по заднице хлестанет…. Я, как сноп с воза, слетела. Еле выдохнула. Отец видел, прибежал. Долго ругал Серегу: «Ты что делаешь, паразит», — говорил он.

Детство, что детство. Ходили босые. Никакой одежки не было. Но как дожидались проталинок-то? Чуть солнышко пригреет, и мы пойдем гулять. Будем в «лунки» или в прятки играть. Как вот теперь у Лидки Копыловой девчонки разутые бегают. И мы тоже в свое время без обуви гуляли. Никакой водьбы не было. Ни за кем не глядели. Некогда было. Детки были брошены на произвол судьбы. Прям меньшаковского дома, поперек, стоял Ельтековский гуменник, а рядом был Олеши Семенова сарай. В нем лежала треста или конопля. У Олеши Семенова были два парнека. Дело в сенокос. Родители уехали за вениками. Ребятишки играли в сарае. Зажгли. Колька-то выбежал, а Витя там остался и сгорел. Реву-то было… Помню, я валенки у отца да матери долго просила. Все говорила: «Когда мне валенки скатают, когда мне валенки скатают?» А сварганили большие, с запасом. Пошла по снегу, а голенища-то длинные. Иду и падаю. Поди восемь годков мне тогда было. Валенки-то катали у Ивана «маленького». Тоже, считался, кулаком. Дом у него был опушенный и стоял на том месте, где сейчас стоит дом Сони Меньшаковой. Не знаю за что и раскулачивали? Люди всю жизнь страдали, бились. Сейчас вон какие дома опушенные стоят. Ну была у Ивана «Маленького» катавальня? Так сколько личного труда-то его семьей в неё было вложено?…

Детство? Побольше стала — тоже все дома находилась. В школу пошла. Четыре класса только закончила. А потом надо было работать. А какие лозунги были? Сначала писали: «В день седьмого ноября — „раскусили“ мы царя». А нам, школьникам вывесили лозунг: «Пасха не будет праздничным днем. В школу ребята дружно пойдем». В тридцатые годы все похитили. Ни пасхи не праздновали, ни других религиозных дней не отмечали. Вот что было-то…

Ой, перемена-то какая была. Когда единолично-то жили — хлеба-то страсть было. А потом, в колхозе-то стали работать, а ни за что. За трудодни. А на трудодень-то что дадут? Сходишь, маленько зерна получишь. Вот тебе и все. Дадут крохи зерна, а его еще надо где-то измолоть…

А сколько реву-то было, когда загоняли в колхоз? У нас мама, когда заявление писала, ой как ревела. «Как это мы пойдём в колхоз, — говорила она. Всю землю отберут…» А покой бы пес реветь-то? Сказано: «Надо власти подчиняться. А тот кто не подчиняется — тот сам на себя убоец».

Родители, знать-то, долго не входили в колхоз. Но пришлось. Выжимать их начали. Полоски земли для личного пользования выделяли маленькие и отводили их в разных местах. И пахали в разных местах. Вот издевательство-то было… Это все знают, кто помнит…

КАРЮХА

А потом в тридцать четвертом отобрали у нас Карюху. Раз в колхоз не вошли, то лошадь в «армию» забрали в Кущубу. Ой какая умная была лошадь, такая умная, как моя корова Марта. Она из «армии» убежала. К нам пришел военный и говорит: «Ваша лошадь убежала. Нет ли ее дома. Может пришла?»

— Нет, — говорит отец, — не бывала.

Ладно, хорошо. А военный продолжает: «Придет, приведите ее обратно. Приведите лошадь». Военный ушел, а мне тятька и говорит: «Иди к Сажину». (Это отец Маньки Саженихи, будущей знаменитой доярки, которая стала депутатом Верховного Совета). Тот, видимо, чем-то обладал. Говорили, что он снимал с круга скотину. А я еще маленькая была и не поняла, что надо с собой взять хлеба. Да и не знала где и Сажин живет. А он на хуторе жил. Это идти к новой выгороде в сторону Ребячьева.

Отец говорит: «Иди, иди все полем. Не по подлеску, а полем. Так полем и иди. Там перейдешь через ручей и увидишь их домик».

Пришлось идти. Я шла, шла… А, погляжу, они убирают овес. Сажин сам косит, а девки подбирают. Снопы вяжут. Я подошла. «Дядя Коля, — говорю, — у нас лошадь из „армии“ сбежала, а дома ее нету. Приходил военный…»

— А ты, — говорит, — хлеба-то взяла?

— Нет, — говорю, — не взяла. А сама себе думаю: «Почем я знаю — что надо?»

А он бросил все дела и пошел домой. Сходил, пришел и говорит: «Иди домой. Лошадь недалеко от дома ходит. Уже почти к дому подходит».

Вот ладно, хорошо. Я домой пришла. Сказала. Отец в поле пошел. Нету еще лошади. А она еще видно была у Симанова. Еще не перешла в наш прогон, куда отпускали пастись всех коров, лошадей и овец. В том прогоне еще магазин был. Отец снова сходил. И увидел, что Карюха по самой горушке, прям у магазина ходит. Вся кругом кованая, но подковы без шипов. Гладкие. Шипов не было.

На второй день отец и повел ее. Разыскал в Кущубе воинскую часть и сдал лошадку. Там она и осталась…

А был еще в нашем хозяйстве мерин — Сивко. Тоже хорошая лошадь. Однажды оставили его на улице не привязанным, но в упряжи. Он вместе с дровнями прошел взъездом до синника. А половицы — то уже прохудились. Он и провалился в хлев. Тятька сходил. Распряг и вывел в двери.

ЗОЛОТО

Куда не знаю у отца девались серебряные часы с закрывашкой? И золота у его было много накоплено. Скот растил, растил, сдавал и золото складывал в чайницу. А кто-то, видимо, доказал, что там и там есть золото. Пришел мужик с мешком николаевских денег, (а они уже были не в «ходу») и выманил у отца золото. Теперь, вот видишь, по телевизору или радио скажут о перемене в стране, а раньше — умалчивали. Хитрый-то люд жил, только бы как обмануть простаков. Вот так и забрали золото, а деньги оставили. Большие такие, купюры, длинные. Их потом клеили на стены. А большая часть этих бумажек лежала в сеннике за ларем. Потом и их не стало. Вот так всех и обманывали и моего отца обчистили.

Маня Саннушкова рассказывала, что у ее дедушки были золотые ложки. А как стали кулачить они, эти ложки спрятали в гуменнике, в соломе. А ребятишки с Родионцева играли и нашли их. Раньше богатство было то, что был в доме хлеб. Так же и у кулаков. А всех разогнали…

Сейчас-то житье — царство. Эдакие вам квартирки понадавали. Правда, много платить за них надо. Зато и тепло есть и вода. А раньше-то водички надо было потаскать…

А когда колхоз начался — Ряхиновы были хозяева. Они вошли в колхоз первыми. Иван, Паша, Александр… Их пять братьев, пять мужиков. Они были закоперщиками. Паша стал председателем колхоза. Александр — отец девок (Шуры Подомарчук, Галины Ивановой, Фаины Милавиной). Они насадили на заметаловский овин двадцать два центнера пшеницы. А гуменник-то и сгорел. Не знаю уж как, но народ говорил, что зерно повытаскали, а потом зажгли. Поля Власова да и то рассказывала, что их Манька — сестра Паши носила пшеницу на Ребячьево. Этакой-то большой заметаловский гуменник сгорел. У меня еще в то время отец живой был…

А Петр Анфимович Заметалов был женат на Лизе. Жили они в хорошем опушенном доме. У них был один парень, Сережа. Был он грамотным — выучен. И как началась коллективизация, он взял да и уехал. И больше на родине не показывался. А куда уехал? Неизвестно. Кто-то говорил, что в Ленинград. Как будто там его видели. А его отца раскулачили и выслали. А Лиза-то все и страдала. Одна жила. Потом жила у агрономши Клавдии Ивановны Смирновой, нянчилась с Галей. Возможно, от переживаний она с ума сошла. В дальнейшем Клавдия Ивановна определила ее в дом престарелых. А в заметаловском доме до пятьдесят девятого года была начальная школа. А через стенку в их дворе — колхозная конюшня. Стояло с десяток лошадей. А как совхоз начался — только пока дом распустили. Кто-то дал команду. Только пока его развалили. А какой домина был? Весь опущенный. Все с вырезом. Ни в которую сторону не покачнулся. Четыре окна по переду. В наличниках…

А наш отцовский дом стоял прям Ласточкина, только через дорогу. Был трехжитейный. Внизу комната и вход на двор к скотине. А в коридоре, по правую руку была лестница на второй этаж. А рядом с нашим домом был Баренихин дом, да дом Еремеевны. А позаду — огород. Еремеевна родом с Катаева. Она выходила замуж за племянника Трифона Яковлевича Шилова — моего отца. Были у них Иван, Степан, Николай, Михаил Ефимовы. В живых только одна Лида осталась — Лидия Михайловна, учительница. Я в честь ее Лиду-то и назвала. Она мне как-то и говорит: «Поди дочку-то в честь меня назвала?»

— Да, — говорю…

Прям пруда, на месте дома Прони Васильева, стоял двухжитейный дом Корешкова. Он сгорел в девятнадцатом году. Рядом стоял дом Опроси Ивановны, потом Кузи Новожилов, затем Ивана Петровича и наш дом, дальше дом Баренихи, кулака Ивана «маленького», Кольки Куприянушкина. Это был один «порядок». До колхоза в Чернееве было девяносто домов. Да сколько гуменников, да сараев было. Места не хватало, так строились на хуторах. Иван Меньшаков уехал в Ухоронку. Гриша Скачков и Александр Тихомиров построили дома на «лопатах». Это направо как идти в новую выгороду…

На нашем овине раньше был дом Кольки Куприянушкина. Это Марье Куприяновне родной брат. Когда стали кулачить, он не вынес и задавился. Я вспомнила Алексея Ефимовича Одинцова. Это отец Лельки Одинцовой из Кущубы. Было это поди в тридцать третьем году. Я была небольшая. Мы пошли дрова заготовлять. А он мимо нас прошел к Василию Паранину. Это в тот конец где Лидушка Шушкова жила. Пришел к Василию и говорит: «Дай ножа. Надо теленка зарезать». У него мельница шатровая по дороге к Ребячьеву стояла. У ней подвесная лестница была. По ней на себе мужики мешки с зерном таскали. Пятистенок у него был. А он в зимовочку свою зашел и сам себя зарезал. Два или три раза в живот ткнул. Видно не легко было. Это когда начали кулачить. Все были запуганы. Кулаков раскулачили. Остались середняки да бедняки. В колхозы-то они и пошли. А они по одиночке. Так какие из них работники? К примеру, Надя — коллективница. Она жила в няньках…

Вот что делалось-то. А Лелька попал под поезд. А Вовка — его сын, начал пить, да и умер. У него, что-то сделалось с головой. А в молодости был умный парень, учителем работал…

Помню, Алексей Одинцов жил. У него был Санко — сын и девки. Одна куда-то поехала или была направлена в армию. Не знаю куда. Надо не наврать. Наверное, проведать брата. И не вернулась. Поговаривали, что там затоптали ее лошади. А Сашка —это отец Верки Семеновой — пьяница и матерщинник. А наш тятька не матерился и вина не пил. А наша усадьба была рядом с их домом. А Александр-то эдак и матерится и матерится. Да все в бога-то, да все в бога-то. Мой отец и говорит: «Не сдобровать этому человеку. Что-нибудь да случится». В Неопалимую он напился. Был праздник Чернеева. Гуляли, все кругом деревни ходили. Он идет с Веней Черняевым и опять матерится. Матюг на матюге. При мне дело было. А тятька слушал, слушал и говорит: «Господи! Сколь ты милостив!? Я бы этого человека так бы и заразил». А утром проснулись, говорят: «Олександра Одинцова убили». Как колом дали, так и все. Нашли у дома Кати Шириковой. Прям окон. Он разматюгался с ребячьевскими парнями. Их было много. Но поговаривали и на Черняева.

У Николая и Аграфены Филипповых была стезня. Люди пойдут на работу, а они сидят и чай пьют. Погода хорошая. Жили они бедно, а работали худо. Вот и говорили люди, что Николай Филлипов на чаю «пропился». А жил он поди до восьмидесяти годов. По тем меркам — это много. Дочки у его были модные. Одна из них Вера Гусева. Одевались хорошо.

В старину-то одиннадцатого ноября был праздник на Яковцеве, а двадцать первого — на Булатове. А двадцать седьмого сентября — на Пестове, в Ильин день — на Дьяконице, а семнадцатого сентября — у нас в Чернееве. У нас в день Неопалимой Купина. Праздником деревни этот день сделал Семен Карпов. Он служил в церкви. У него что-то приключилось с головой и он построил часовенку посреди деревни. Там где сейчас пруд, между Ласточкиным и Чешковых домами. Это отец мужа Мани — Саннушка и прадедушка ребят Чистяковых. У него было семь деток: Саннушко, Иван, Гриша, Алексей, Аннушка, Фаина, Соня. Соня выходила замуж за Федю — сына Коли и Саши Устиновых.

Сейчас-то пост до Рождества Христова. Раньше все постились. Сала наделают и не едят. (Это к тому, что она разливает топленое сало). А нынче никому он не нужен. А в ту пору из крупы сальники делали. Даже взрослые топленое сало ели».

НАЗЕМИЦА

Раньше физическая сила была нужна. Надо было спахать, посеять. Бабы-то сами сеяли. У Сани Соколовой (она прожила сто лет, прим. автора) муж на войне погиб и из семьи работала только она одна. У себя все сделает и отцу надо помочь. А он жил на Катаеве. А когда он к ней приедет, она ему говорит: «Надо пахать, тятька»…

— Я говорит, — маялась, маялась да и приняла в дом «Копчика» (прозвище мужика), а он не пахать, не сеять. То председателем сельсовета, то каким-то кандидатом. А она опять одна.

В колхозе-то неохотно работали. Все кто в силе — делали себе в первую очередь. Помню, с хлестковского двора начали возить навоз. С метр накопили и рубили: кто топором, кто ломом. Я на белой лошади возила. Ехать к Зубову на «каменные». Я в первый раз. Навалят навоз на дровни. Он стылый, как песок. А я с вилами и лопатой. Насилуй с дровней свалишь и едешь по новой. А надо делать «ходчай» и «ходчай» — на перегонки. Это, поди, в тридцать шестом было. Лошадь была обобществленная с Родионцева и стояла на хлестковском дворе. В нем стаи были наделаны и стояли в них обобществленные лошади. А мы тогда уже через стенку в зимовочке жили. Все в мухах жили.

Наработаемся. Днем-то устанем. Язык не ворочается. А вечером надо идти на гулянье. Девки до деревни идут — туфли и наряд в узелочке несут. А перед деревней нарядятся. А бабы-то девок проглядывают.

Навоз возили Лидушка Севрюгина да я. А Маня Саннушкова — наметывала. Она была не такая ходовитая. А Анютка Пашина-Милавина физически не работала. Она в сельсовете была. А зимой многие уезжали на лесозаготовку в Емцы Архангельской области по Мурманской дороге. Дома не было ни работы, ни хлеба.

Поборонено было на всяких лошадях. У Митрия была лошадь хорошая, но кусалась. Если остановишься, то за повод взять ее трудно. Приходилось ухитряться. Бадожком подтянешь повод и только потом возьмешь его в руки. А иначе — укусит. А как скажут на наряде: «Поезжай на Дмитриевой лошади»… Так и вздрогнешь. У Ивана Меньшакова лошадь была длинная. Запрягла ее как-то раз в телегу-одноколку. Навоз возила. Ей и стукнуло по ногам досками. Она и понеслась, да в прогон к Любе Ряхиной. Ладно тогда прогон завирали. Я и направила ее на огород. Она мордой-то ткнулась и остановилась. А то бы не знать куда понеслась — хоть выпрыгивай.

А другой раз боронила на своей лошади. Борона маленькая, деревянная. На повороте она и перевернулась. Поперечиной бороны и стукнуло лошадь. Она как рванет. Хорошо, что веревка, которая борону с направляющими связывает, оборвалась.

На лошадь-то одевают хомут да сиделку. Я маленькой была и говорю: «Тятька, ей ведь наверное тяжело?» А он в ответ: «А вот на тебя платье, да пальто надевают, так как тебе? Это ее одежда». А однажды лук чистила на шестке и говорю: «Вот здесь чищу, так глаза не ест. А на столе чищу, так ест. Почему?» А он в ответ: «Если не дурочка, так поймешь». Вот как ответил. Потом я и поняла, что едкие вещества в трубу вытягивает. Раньше говорили: «Интересная история — машина-лисапед». А сейчас вон сколько машин-то.

Посылали на лесозаготовку. Хочешь едь и не хочешь — езжай. А сейчас по своей воле. Надо заработать, так мужики поехали в лес на тракторах. А тогда-то не по своей воле. До сорокового года все работали в лесу да в лесу. Потом война. Там и погибли бедные люди. Семьи оставили. Не живали хорошо. На войне страдали, страдали, а которые живыми вернулись — опять страдали, восстанавливая хозяйство. С войны-то хлеба нет. Молотим зерно в гуменнике у Гриши Веюшкина. Всем взять зерна хочется, а нельзя. Работай, работай, а ничего не тронь. А кто на большине был, тот возами возил. И сейчас также.

Одинцова из Кущубы долго не рожала. Ее все на работу и посылали: давай иди туда, давай иди сюда. Ей понукания эти надоели. Она Паше Ряхину и говорит: «А что все иди, да иди? А на кого мне работать-то? Паша! У тебя смотри какое семейство, а жена дома сидит». А он отвечает: «А у моей Любы сердце болит». А потом подошла пенсия, а Люба и говорит: «А у меня и стажа нет». А откуда стаж-то. Ладно в конторе вся родня. Поставили главой семьи. Так пенсию получила больше чем у кого и стаж был и кто помаялся на работе. Ой, что делали, ой как хозяйничали.

Валька-то Петра Тимофеевича приехал на родину. Сторожем устроился на ферму. Мы с Санькой Чешковой хотели узнать, как и где он устроился. Сходили на стоголовник, потом на двор двухсот головник. Как раз подъехал Гена Ряхин. Я и спрашиваю: «Гено, Тут Валентина не было?» А он: «А ему тут и делать нечего». Так у меня слезы на глазах и выступили. «Что ты, — говорю, — ведь он здешний».

Не завидная работа сторожа-то. Надо всю ночь ходить, навоз сгребать, чтоб коровы не подвалялись. Навоз люлькой вывезти. Жижу откачать и тоже люлькой вывезти. Духотища-то… А они и такой работы рады были не дать. Лишь бы уехал из деревни.

ГЕНКА

Вчера я снесла Шуре Бачуриной ведро под молоко. От ее коровы беру, пока моя Марта не отелится. Погляжу, а шесть парней идут в ряд в щитовой домик к Генке Чистякову. Он здесь заселился с матерь после смерти Миши Чекмарева. Работал, да она пенсию получала и им хватало. Правда, половину денег от них отнимала ее дочь и сестра Римка. А потом она пьяная сожглась на печке. Много времени лежала в больнице. А мать умерла. И он один живет. И сейчас не работает. Физически не может.

Тут теперь и пьют все. Насобирают, наскребут и к нему идут. А у него ничего и нет. И дров нет и денег нет. Так и живет. Не знаю как и выживает. Ой, Генко, Генко, бедный. И дояром-то он был. И навоз-то сгребал. С измальства на скотнем дворе работал. Не отхлынивал. Я как-то пришла на ферму, а он коров доит: только аппарат подставляет, только подставляет. Красота…

Смотришь, идет на ферму. Похрамывает, да идет. У него только в работе и время шло. А сейчас не работает. Он весь уж обессилел. А до пенсии-то семь годов еще. Ему бы надо по инвалидности.

Надо бы как-то его устраивать, а он нигде не бывал. И в больницу сам не едет. А без больницы как?

Володя Чистов ему говорил: «Давай, выхлопочем тебе пенсию». А он: «Мне не надо. Я буду еще работать. Я могу еще работать». А чего могу? Ноги худые. А он ведь с фермы не ухаживал. Работяга. Бедный парень. А, видишь, у него недостаток ума. Он ведь с детства… Его бы надо отправить в какой-нибудь эдакий дом. А тут к нему артель идет. Все напьются, что и есть у него отнимут. Не дай бог, сожгут еще…

ЛЕСОЗАГОТОВКА

Как-то с Галинкой «Баренихиной» в баню шли. Она идет тихо. Еле переступает. Ноги больные. Твердит:

— Ой я и поработала. Ой и поработала. Все здоровье угробила. Я ведь и на лесозаготовке-то была…

А я ей и говорю:

— Не одна ты, Галина, была на лесозаготовке. Все работали. И никто, ведь, ребра не сломил. А, ведь, милая, у тебя с ногами эдак получилось, так что сделаешь? Динко и до сих пор еще работает, хоть и пенсию получает хорошую. А работает. Помнишь, — говорю, — ходили на наряд? У тебя никого не было. Одна. А у меня ребят трое. Мне надо печку истопить. Еду деткам наладить, накормить. Я пришла, а ты и кричишь про меня: «Ой, ведь, она не выкосила, Она столько не выкосила».

А дядя Пеша был бригадиром. «Пойдемте, — он сказал тебе, — перемеряем. А потом вы загребать будете». Я тридцать одну сотку выкосила, а Нина Смирнова — девятнадцать. А на твою-то кошенину я и не поглядела. «Ты — говорю, — на наряде-то как залаяла, а я в твою сторону и не поглядела. Вот, голубушка, какая лайка-то ты была… Ты-то много ли выкосила? Кошея… Знаем, какая была кошея».

Я ей тогда высказала. Она не сказала: «Ты врешь». Ничего не сказала. А потом говорит: «Что это раньше косить-то так заставляли?» А я и говорю: «Никто не заставлял. Наряд дадут так… Мы сами себя заставляли. Фермы надо было обеспечивать. Да, раньше много работали, а никто ребра не сломил. И ты ребра не сломила». Хотела было сказать, может и надо было, но промолчала. А сама подумала: «А что ноги отнялись? Так ты восьмимесячного ребенка выкинула. Дура!» Восемь месяцев! Брюхо вон какое было. Она взяла да и выдавила. Вот ее господь-то и наказал. У меня, когда муж-Саша умер, Лиде девять месяцев было. А когда он болел, говорили: «Пошто третьего-то рожать собралась?» Как бы трудно не было, а все выросли. Одна подняла.

А она, разве бы не смогла одного ребенка поднять? Она не замужем была. У матери жила. В девках. От Тольки Галактионова нагуляла…

Мы еще в старом доме жили. Приходит ко мне Анна «Барениха». Дверь была заперта. Открываю. Она зашла и говорит:

— Эдакой паренек-то хороший. Ручки толстенькие. Большой…».

А я и говорю:

— Анна, пошто вы так сделали? А ли бы ребенок не вырос? Выводились бы…

А та и говорит:

— Так она сама, Сначала взяла там раздавила. Дурой сделалась. Давай его мять, давай мять…

Вот поди пострадала-то. Ой, батюшки. Пострадала из-за своей глупости.

Галинка-то была постарше этого беса — Тольки Галактионова и Нины Павловны — его будущей жены. Но он был нахальный, такой нахальный. Видно гуляли. Он ее и «обчистил».

Как-то разговорились с Ниной Павловной. Я и говорю:

— Вот пословица прежде сказана — не обидь сирот, так и своих не оставишь. Не пустая, да и правильная. Толька-то, муж ее, к тому времени уже умер. Нина Павловна думала, думала, а потом и говорит: «Да, правильно». И у нее сиротами дети остались и Галинка сиротой была. А он, видишь, сделал эдакое дело. А она ребенка выжила. Не шутка. Приняла не мало болезни. Такой паренек беленький. Рученки-то толстенькие. Похоронили. Добро больно… А теперь такой хороший дом не для кого стоит. Она больше ребят-то и не носила. Хотя с Колькой-то Севрюгиным жила долго, пока тот не умер. И не было у них детей из-за того случая.

А сейчас послушаешь, так только она и работала. И все здоровье на работе потеряла.

Как-то Оля Ширикова Сказала: «Галинки Севрюгиной нет на наряде, да Вали Калининой — так и тишина. Никто не лает».

Все работали. И Оля и Тамара Васильева поработали. Вот уж пять годов как нет Тамары.

Не от лесозаготовки, милая, у тебя ноги отнялись. Работали там за деньги. Нынче вон в лесу тоже за деньги работают. Посылали на лесозаготовку. Время было такое. Мужики весной пашут, летом косят, а как осень — посылают их на лесозаготовку.

Паша «тухов» — Милавин еще дочку Анку брал, потому что дома есть было нечего. Она молоденькая была. А тоже твердит: «Я, ведь, на лесозаготовке была»…

А я ей и говорю:

— Анка! Нас тогда не посылали. В тридцать пятом году — так мы какие лесозаготовители были? Ну, вот, только прутки потаскала. А вот, Паша, да. Этот там сломал руку. Как-то она неудачно под вагу попала. Да, Макарушке Калинину ногу сломали. А вот дядя Пеша ловкий и надежный был. Он не один сезон отработал на лесозаготовке. Этот уж потрудился. А наш Александр Калинин уехал и всю семью с собой забрал. Жена Марья да двое или трое ребят было. Вот и не знаю — жив из них кто или нет…

ГОЛОСОВАНИЕ

Не помню уж в каком году было первое голосование. Но я ходила всегда. Шло это мероприятие с восьми утра и до десяти вечера. А к старым и немощным привозили урну для голосования. В такие деревни как Яковцево, Пестово, Булатово ездили на лошади, запряженной в дровни. Приехали на Яковцево к Анне Коноплевой — это была бабушка Шурки Коноплевой-Чешковой. Старуха слепая. Годы поди такие, за восемьдесят. И этим, которые приехали, она сказала: «Эту бы власть да в… закласть, сложить и варовиной зашить». Ну просто матерно изругала власть. Я уж не буду дословно говорить. Старуху одели, посадили на дровни и увезли и отправили в Сибирь на каторгу или бог знает куда. Дали ей четыре года за эти высказанные слова. Там она и умерла. Вот какое наказание было в первое голосование. А сейчас ничего не боятся и не ходят голосовать. Полдела…

ФАИНКА

Семь недель до пасхи. Одиннадцатого апреля будет. В зиме нынче. Раньше так говорили: «Если пасха, к примеру, шестнадцатого апреля — значит в зиме. А Благовещеньев день — всегда седьмого апреля, рядом с пасхой». Двадцать второго марта будет день Сорока мучеников. Уже двадцать один год как нету Володи Милавина. А сын нынче вот умер. Фаинка — мать его — раньше. В конторке работала. Пенсию себе готовили. Там все свои работали. Да-да!!! Вон, что сделали? С Горевым-то как поступили? Горев-то сварщик, а Володя Милавин у него помошником числился. Фаинка-то, Фаинка-то какая безобразница была? Сами хозяева, а дело перед пенсией. Им больше надо. Гореву-то и говорят: «Давай твою зарплату будем писать на Володю, а тебе Володя будет отдавать наличными. Рассчитаемся. На себя писать только будем». А Фаинке-то деньги нужны самой. Она получала. Володя их и не видел. Пошто она отдавать будет? Володя-то бы отдал.

Парень работал, работал, а денег не видел. А они ему тоже нужны. Так и получилось. Выпивали вместе. Пошел скандал. И парень убил Володю. И Горева уже нету. Тоже умер. Чего говорить: «Хватил в тюрьме немало»… А тоже от сироты брали, обижали. Вот все конторские-то, надо было им хватать. Ой, Фаинка! Не хорошая, даром что, а завидущая. Кроме овец и коровы у меня была ярушка. Она объягнилась летом. Принесла двойню. С овцами их в общее стадо не погонишь. Затопчут. А пощипать зеленой травки я ее на маленько с ягнятами и выпущу у дома. Так Фаинка не однажды меня за это упрекала. «Распустила, — говорит мне, — у тебя скотины всякого калиберу». А Галинка Иванова (ее сестра родная) как-то меня спросила: «Ты с ней не ругалась?«А я и говорю: «Где же с ней связываться? Пошто я с ней буду ругаться?» А они, ведь из-за бани, сестреницы, вон что делали… Фаинка не как не дала Ивановым поставить баню у черемухи. Тут и колодец рядом. А дом Фаинкин через дорогу. Промежуток большой позволял. Так и пришлось Ивановым ставить баню посреди усадьбы.

А нынче Семенова шла, встала вдоль нашего забора и все глядела и глядела на баню Кольки Калинина. Глядела, глядела, что почти вся баня стоит на нашей усадьбе и говорит: «Ой псы, ой псы». А мы не лаем, сами разрешили. Раньше наш овин-то — усадьба был там, где Гено Ряхин выстроился, да Саша Карамитковский. Отдала я этот участок им. А тут поблизости к дому огородили дорогу. Все изъезжено было гусеничными тракторами. Огород поставили, колеи лопатами посравняли. А Семенова — экономист как увидит меня так и говорит: «Выгородите, много загородили, выгородите». Пришлось тебе парень, ты как раз в восьмой класс ходил, на полтора метра по всей длине переносить забор. Они это все с Галиной Пыжовой — зоотехником, царство небесное, в конторе… А Галине сразу стало жаль этого места. У них через дорогу стала наша усадьба, под окошками. А что не городили-то, что не огораживали-то? Все изъезжено было. Надо и не надо было — ездили этим местом на тракторах. А теперь сами вон сколько загородили!. Не полтора и не два метра. А Сережка Семенов (сын ее) говорит: «Теперь это все наша усадьба. Весь этот прогон. А я сама себе думаю: «Забирайте, пользуйтесь!»

Как-то вечер пожилых людей — пенсионеров был. Рядом со мной сидела Маня Тихомирова и Семенова. О чем-то таком разговор зашел. Я не выдержала и говорю: «Вера, а помнишь как ты обижала сирот из-за усадьбы? Как от сирот квадраты отнимала?» Первый раз высказала ей. (Смеется).

— Да, хватит, уж Таисья, тебе. И ушла за другой столик. Думает я ругаться буду. И ушла. Не стала связываться. Все-таки я ее ткнула… Она помнит и сейчас…

Взяла и пошла за другой стол. И Семенова тут оставила. Тот ничего не сказал.

А вчера в КБО Семенова при народе бога вспоминала. Молитвы читала. «Вот, — говорит — я молюсь — спаси и помилуй тех, кто нас обидел».

А я себе думаю: «А у меня-то, у вдовы, всю жизнь какая обида от конторских была? Не забыть. Вот какая обида.

ГАИШНАЯ ПАЛОЧКА

22.01.1993г.

Погода ночью была февральская. Вило, гудел ветер, падал снег. Часов в одиннадцать ночи на территорию завода зашли две милицейские машины. Одна из них остановилась у ремонтно- ме-ханического цеха. Возможно милиционеры решали свои личные проблемы, а возможно… На-кануне в РМЦ умер токарь Орлов, старый рабочий. Говорят, что и выпивал-то он редко. А тут в пятницу поднабрался и хватал за грудки начальника РМЦ Виктора Кожевина. Объясняют это тем, что Орлов ведал о маклерских делах, Кожевина и Киселева. Ему, как опытному фрезеровщику приходилось выполнять их левые заказы.

А днем жена принесла весть, что как будто бы у Кожевина случился сердечный приступ. Вполне может быть. Или специально пущен слух. Сейчас кругом разные толковища. Плетут, что Леню Кузнецова арестовали. А кто говорит, что его уговаривают стать начальником цеха.

Вечером жене позвонила подруга — Зоя Задорина. Рассказала, что к ней заезжал парень, который привез ей из тюрьмы привет от её сына. И что он — пришелец сидел в Вологде за какие-то махинации. Парень объяснил, что Киселев, Деревнин, Задорин и он содержались в одной камере. Спрашивал у Зои домашний номер телефона Деревнина…

На заводе, объявлено, что декабрьскую получку задержат до февраля, дивиденды — до марта. Вот так обесцениваются деньги.

…Двадцать четвертого возвращался из деревни. На автобусную остановку вышел в половине четвертого. Кроме меня тут была молоденькая — дочь Сергея Гумарова. Долго ждали автобуса. А его всё не было.

Попытался уехать на попутке. Не удалось. Стоять холодненько. Подошли два тезки, местные парни — Толя Милавин и Толя Гумаров. Подвыпивши. У Милавина как всегда — изрядно, а от Гумарова легкий запах.

На Толе Милавине коричневое пальто старого покроя с воротником, черная шапка с замасленным мехом, лицо закопченное. Под носом усы, как у кота Базилия. Гумаров в фуфайке. Лицо белое. Пришел проводить племяшку. Оба Толи в деревне имеют прозвища. Один — «водяной», а другой — «говняной». За что они среди деревенских остряков получили прозвища не известно, потому как в деревне у многих имеются кликухи. Есть тут и «руль», «космонавт», «крендель», «тетерев», «глина», «шанго», «кабан» и другие.

Толя Милавин — «водяной», покачиваясь от градусов, предлагает:

— Сейчас я вас посажу на попутку.

При этом он отламывает пруток от куста и через промежутки прикрепляет к нему три комочка снега. Имитация милицейской палочки. «Водяной» вводит в курс заплетающимся языком:

— Издалека не различишь. Сливается. Как-то мы с Сережкой, пьяные, в Нестерове машину остановили. Тормознули одну, а там три мужика. Напинали они нам и в машину сели. Очухались мы. И снова за самодеятельность. На сей раз — парень молодой. Кабину открываем, спрашиваем: «Возьмешь?» А он: «Как гаишников не взять!» Залезли мы в кабину, а парень нам: «А где палочка?»

Я хохочу:

— Так куда ты палочку дел?

— А я ее сразу выбросил.

С горы друг за другом спускались два автобуса. Первый — «ПАЗик». Видно, что служебный, а второй междугородний «Икарус».

Толя спрашивает меня:

— Остановить?

— Не надо, — говорю, — вон и наш идет.

Но Толя все-таки взмахнул «палочкой» и первый автобус сразу сбавил ход. А Толя моментально бросил палочку на землю.

За рулем служебного автобуса был солдат. Я махнул ему рукой, тем самым говоря, чтобы проезжал мимо. Шофер вопросительно кивнул головой…

АРЕСТ МЭРА

26.01.1993г.

Позавчера Левин, а потом и жена открыли, что на завод из прокуратуры пришла бумага, в которой говорится о действиях шайки работников на предприятии. И арестованы они за взятки в особо крупных размерах. Брал в частности директор Валерий Киселев. Ему грозит серьезная статья. А если докажут, что они действовали сообща, то крепко получит каждый…

— Думаю, — говорит жена, — и еще кой кого выловят. Да и Мирау в стороне не останется. Не он ли и зачинщик? Ведь до того на заводе подобного не было. Эк сколько гаражей Киселевы построили и продали! И сейчас продолжают строить. Вон на берегу у дамбы двойные гаражи и, причем, двухэтажные.

Нам, — дополняю, — Левин приказал без путевок не выпускать даже легковые автомобили администрации завода. А то Хрисанов, на заводской машине по два дня на охоту ездил….

— Арестовали мэра Шексны Петра Францевича Мирау — выдает свежую новость за обедом жена. Четверо милиционеров у завода его поджидали. На работе им сказали, что он уехал на завод. А, оказывается, был он где-то в районе. Искали по району. Нашли и арестовали…

Вечером на домашний телефон два раза позвонил какой-то мужчина. Спрашивал Людмилу. Я ему:

— Она еще не пришла с работы.

Слышу звонок в третий раз. И как раз входит супруга. Я сразу:

— Иди к телефону. Тебя.

— А кто? — спрашивает.

Я, смеясь:

— Наверное, любовник.

А Юля поддерживает мой шутливый тон:

— Надо же? Совсем мужик страх потерял.

Звонил рабочий цеха и просил выдать его зарплату матери, так как он уезжает в Вологду…

В автобусе, который идет в сторону завода, битком народу. Толкаются. Один остряк выдает:

— И почему люди — не медведи? Зимой в спячку не впадают? И еда была не нужна, и деньги…

Накануне вывесили объявление, что проход на территорию предприятия только по пропускам. Супруга делится:

Идем с попутчиком Сергеем Ястребовым. Он с комбината хлебопродуктов, а ближайшая тропа туда лежит через территорию нашего завода. Я предупреждаю, что его сейчас на проход- ной задержат. А подошли. Смотрим, а контролер-то на топчане спит. Согнулся знаком вопроса и задницу выставил, как раз напротив окна. Я стучу в дверь-то и кричу: «Эй, дяденька, пора вставать!» А Сережка и говорит: «Тут, хоть самого сторожа унеси! Не услышит!»

СОБРАНИЕ АКЦИОНЕРОВ

Где-то дня четыре назад по радио прошла информация, что в стране печатаются купюры достоинством в десять, пятьдесят и сто тысяч рублей. Мне кажется, это начало новой, «тихой» реформы. То есть к концу ее всё подорожает в тысячи раз. Те, кому дали кредиты на строительство коттеджей конечно будут в выигрыше, нынешние сто приравниваются к одному прежнему рублю. А потом может случиться, что и тысяча, и десять тысяч, будут приравнены к рублю старого курса.

На сегодня доллар равен пятьсот шестидесяти семи рублям. Значит моя месячная зарплата составляет, где-то восемнадцать-девятнадцать долларов. Правда, мы такой бумажки и в глаза не видывали.

На улице дует юго-западный холодный ветер. Падает мелкий, колючий снег. Переметает тропки.

Иду в магазин за хлебом. Занял очередь. Оказался сороковым.

— Сегодня еще немного народа, — говорит пожилая женщина. — А вчера, да позавчера было страсть… И черный хлеб вчера стоил тридцать три рубля, а сегодня, как обычно — двадцать четыре. Девять рублей переплачивали мы. Крутят, как хотят…

А народ все прибывал и прибывал. Я взял две буханки черного и батон белого по двадцать семь рублей. Иду обратно. Вижу у рюмочной стоит знакомый:

— Чего хорошего там?

— Зайди, узнаешь! Одна обдираловка. Вон, видишь, мужик взял сто грамм, да несколько штук яблок — двести рублей выложит.

Цены растут. Полулитровая бутылка пива стоит восемьдесят четыре рубля. Тут не только вкус его забудешь, но и запах.

— Вкусная колбаса, — жена, отрезает по скрою за обедом.

Смотрю, по виду «Докторская». Раньше тянула она на два рубля двадцать.

— Расщедрилась, — продолжает супруга, — купила килограмм.

Спрашиваю: «А цена, наверное, тоже вкусная?»

— И берут все по целой палке, — не обращает внимания на мою иронию супруга. — Я взяла, килограмм.

Разворачиваю бумагу, в которую, она была завернута, там написано — шестьсот одиннадцать рублей.

— Ой, вкусная? — говорю.

Кругом дорого. И все же, наверное, правильно, что идет постоянное повышение цен. Конечно, нам хотелось бы жить легко, но тогда не будет движения вперед. А это необходимо. Как сказал врач Мирзакарим Норбеков в книге «Опыт дурака, или ключ к прозрению» — «Закон жизни таков: Вы никогда не остаетесь стоять на месте — или Вы идете вперед, или откатываетесь назад». В результате повышения цен на товары меняется психология людей. Зарождается новое поколение с иным мышлением.

Сегодня проходило собрание акционеров. Хотел было послушать, да на начало опоздал.

Подъехал из деревни на автобусе к заводу в пятом часу. Взбежал на третий этаж административного здания. Вижу, за трибуной главный экономист завода Владимир Ариевич Серов. Выступает. Цифры, цифры.

И не стал заходить. Думаю, что мой главный информатор, жена, все расскажет.

Она пришла в седьмом часу.

— К чертям всех этих акционеров. — Перерыв объявили и мы ушли с собрания.

— А что так?

— Да толку-то сидеть-то там? Все равно ни какого права голоса не имеем. Коттеджи решили строить. Было сто человек, шестьдесят один проголосовали «за». Мухин встал и надменно спросил: «Кто за? Лично я за». И добавил: «У меня десять голосов». Мы с девками так и обезумели. Это же триста тысяч рублей. Откуда столько денег взял?

— Я не выдержала, — продолжает жена, и спрашиваю: «Александр Сергеевич, вы знаете сколько заводчан стоит в очереди на жилье?» — «Да, — отвечает, — четыреста человек». — «А коттеджи для двадцати восьми. Может быть сделаем корректировку и часть денег переведем на строительство домов? А то на коттеджи выделено тридцать миллионов рублей, а на строительство домов тридцать пять. Есть разница?» — Тут поднялся Погорелов и заикаясь: «Н-н-надо строить коттеджи, а то т-там все растащат». — «А дома, так не растащат? Стоят не один год. Что? Специально? И в дождь и в снег». — А Мухин подбоченясь: «Мы миллионеры, капиталисты…»

Так прямо и говорит. Киселев и то, вроде бы, в таких моментах напряжение сглаживает. А этот прямо, грубо отвечает.

— У Петра Францевича научились? — Говорю я, смеясь. — Тот на собрании нас всех «баранами» называл.

— Ну и зашел разговор, что четыре коттеджа можно отдать желающим. Мухин с цинизмом, грубо и не тактично сказал: «Четверо посажены. Им коттеджи не нужны». — Из зала крикнули: «Суда-то ведь не было!»

— Говорят, что когда пришла бумага из прокуратуры, — продолжала свои сообщения жена, — Мухин в «белом доме» обратился ко всем: «Нам нужен генеральный директор и председатель акционерного общества. Я предлагаю себя. Думаю, что на заводе лучшей кандидатуры нет».

— Еще-то кто выступал? — Спросил я. — Сиротин-то как?

— Он не пришел. Прислал записку, что согласен с решением правления. Зойка Задорина как-то Сиротину выпалила, что затеял он всю эту бучу с коттеджами ради себя. Коммунист — то, он коммунист, а ей ответил: «Ради такого дела согласен стать перевертышем». Оборотень…

Я успокаиваю жену:

— А из цеха ДСП кто был?

— Ульева и Вдовиченко. А выступал, прямо кричал, высокий такой. Сергеем вроде звать…

— Сантехник? Бригадир.

— Он самый.

— А чего выступал?

— Тоже, против строительства коттеджей. Ну их всех к чертям! Где там у нас остаток сухого. Давай немного выпьем, чтобы успокоиться.

Я достал полбутылки ставропольского «Ркацетели». Выпили по рюмочке и жена раньше обычного отправилась спать.

А самый главный вопрос на том собрании поднял Вертоселов (по его мнению) — мастер строительства гаражей в поселке. Он предложил изменить рассмотрение вопросов повестки дня, то есть вопрос о «голосах» поставить первым. Если бы, как утверждает Сергей Васильевич, он был решен положительно, то такие как Мухин не имели бы по шесть — десять «голосов» — по количеству пакетов, а как и все —по одному голосу. Но народ не поддержал Вертоселова.

ШЕКСНА ПРОСЛАВИЛАСЬ

Ну, вот, опять новость! Вчера по местному радио передавали, что вот уже четыре дня как кабинет мэра Шекснинского района пустует. А только что, в двадцать один час позвонил мне на вахту с центральной проходной, Тимчук и выпалил, что Шексна прославилась на всю Россию.

— А что такое?

— Сейчас сообщили, что арестован мэр района и с ним за взятки в особо крупных размерах восемь человек.

— Да!!?

— Ага!!!

Положил трубку. Слышу в дверь стучатся. Открыл. Заходит мужчина в запотелых очках. На нем фуфаечка, воротничок ее поднят. На голове красная вязаная шапочка. На ногах кирзовые ботинки. В хлопчатобумажных брюках под цвет солдатской гимнастерки.

— Можно? — спрашивает, — погреться?

— Проходи. Садись, — показываю на стул.

— Автобусы-то по расписанию?

— Да, в девять был. Наверное, последний пойдет в половине десятого.

— Вот, тоже, какие неудобства, — сокрушается пришелец. — Еду встречать сестру с ребенком. Свердловский поезд приходит в двадцать три сорок пять. Обратно не знаю как добраться.

— Да, — сочувствую, — не май месяц. Холодно да и с ребенком.

Разговорились:

— Сам-то где работаешь?

— В цехе ДВП.

— Давно?

— Да уже три года. Раньше каменщиком в ПМК-25. Потом платить мало стали. Разбежались все. Я — на ДВП. Взяли на пресс. А у вас тут тепло.

— Пока тепло и тихо. Но вот с первого февраля вводится пропускная система. Вход и выход только по пропускам.

— А что тут тащить? Я, вот к примеру, что могу взять? Обрезок в руки и только. Надо бы для хозяйства шесть плит ДСП, да больно дорого. Сейчас квадратный метр её — двести рублей. За шесть штук нужно отдать ползарплаты. У нас в прошлом году Шарова пришла в цех и говорит: «За месяц куда-то шестьдесят пачек плиты подевалось». Я подсчитал — выходит по две пачки в день ворованы…

За окном видно, подошел автобус и мой собеседник исчез…

— В следующую смену одевай валенки, — предупреждает меня начальник караула. — На улице будем стоять и проверять пропуска.

— Да, — говорю, — валенки и бронежилет.

— А еще лучше бронежилет и каску в придачу. — Наш народ не привык к пропускам. А голову надо беречь…

ДОДКО

Несколько анекдотов про Сашку Ряхина. Это молодой мужик лет тридцати —тридцати пяти. Не женат. Живет с матерью. Она пенсионерка. Из совхоза выгнат за пьянку. Ленив, но с юмором. От ровесников получил прозвище «Додко». К нему так все парни и обращаются. Не обижается. Даже гордится. Пожилые люди его спрашивают:

— Сашка! Где ты работаешь?

— В ПМК, — серьезно отвечает он.

— В какой?

— «Пока Мать Компенсирует». Или старшим научным сотрудником у Любови Ивановны Ряхиной.

Встречается он с Василием Кулаковым. Тот лет на пятнадцать старше — шрам во всю щеку от ножа, — итог молодости. Здороваются.

— Здравствуй, Василий Иванович!

— Здравствуй, Александр Павлович! — и как бы не узнав, — Слушай. Где-то я тебя видел?

— А ты телепередачу «В мире животных» смотришь?..

Как-то бредет он сильно пьяный. Заметил Анну Одинцову, по прозвищу «Барениха». Ей за восемьдесят.

— Бабушка, Анна! Ты не знаешь, где Люба Ряхина живет?

— Далеко, — говорит, та, — на том краю деревни. Только мне тебя туда не отвести…

НАУШКО

03.02.1993г.

В нашей службе прошло собрание. Левин подвел итоги работы за месяц. Прогромыхал, что был наказан на двадцать процентов за случай незаконного вывоза дров. Соответственно наказывает и нашу смену на двадцать пять процентов.

Тимчук взял всю вину на себя, мол он выпустил щеповоз. И начальник службы тотчас пере- писал все бумаги. То есть, меня и Трошкова пощадил. На сто процентов наказан Матвиенко, который крепко напился на вахте и спал до прихода смены — Гали Онегиной.

Левин, как будто бы, сделал пояснение:

— Ладно, Кухта мне на ушко шепнул, а не на планерке меня упрекнули, что, мол, у тебя вахтеры пьяные спят. А Матвиенко не только спал, но и переблевал пол. Да и собака с ним была. И она, в придачу, нагадила. Онегина, отказалась уборку делать.

Вчера в десять часов к воротам подъехала легковая машина. Не наша. Не пускаю. Вышел человек, в гражданской одежде:

— Из милиции. Пропустите!

Пробыли на территории часа два. Выехали, как и въезжали вдвоем. А вечером прошел слух, что арестован Эктов, в последнее время работавший в мэрии, а до того на заводе. Может ложный?

Но слух оказался не ложным. Взяли его дома. В микрорайоне. В доме, где аптека. Высыпали жители: «Ой, и нашего, — навали по имен иотчеству, — арестовывают».

— И, главное, всех по вторникам берут, — говорит мне жена. — Ноженко — во вторник, Мирау — во вторник, Эктова — тоже. Только Киселева — в пятницу.

РАБОТАЕШЬ — НАДО ПОДЧИНЯТЬСЯ

Нос заложило. Температура. Загрипповал. Сижу дома. Нажарил картошки с замороженными грибами. Пришла жена. Сели обедать. Она вываливает трудовые известия:

— Терехова и Кузнецова из ДСП позвонили, зарплата у механиков, ишь, средняя всего двенадцать тысяч, не знать, что и делать? Ага, думаю, головы заподнимали. При Ноженко, так помалкивали. Пусть рабочие тормошат их.

— Как у нас там блюстители порядка? — меняю я тему разговора.

— Сидят два дядечки. Я из управления шагаю, а меня старенький не пускает: «Пропуск!» — «Что??? Утром вам пропуск показывала, а сейчас из управления иду». — «Ну тогда проходи, проходи». А там второй сидит пожилой.

— Высокий такой, тонколиций?

— Ага! Это дядя Киселевых,

— Д-да!!? А я и не знал.

— Я тоже недавно узнала. В разговоре кто-то сказал. Он родной брат отцу Киселевых.

— Он и сына своего собрался в охрану устроить. А сын-то у него поддает. И Левин объявил, что поставит их вместе в одну смену. И если заметит, что сын выпьет в вахтенное время, то выгонит обоих…

…Еще не было и семи утра, когда явился наш коллега Серов. Медвежковато он ввалился в вагончик и тяжело плюхнулся на стул. Был он в коричневом полупальто с черным шалью воротником. На голове шапка из нутрии. Мех ее, скатанный, торчал сосульками.

Серову за шестьдесят. Широколицый. Кривой на правый глаз.

— Что-то ты рано? — проговорил Юра Боричев. Он в нашей смене. Чуть помоложе меня, но пенсионер — бывший кадровый военный. — Собрание в половине девятого, а ты уже здесь?

— Автобус пошел, я и поехал. Работаешь, — хохотнул Серов, — надо подчиняться.

Он достал пачку «Примы» и, угощая всех, повторил:

— Работаешь, надо подчиняться, — и добавил, — А то и так Левин сказал: «Не хотите работать, увольняйтесь». — А я ему и говорю: «Трофимыч, мы уволимся, так и тебе придется работу искать».

— А что он ответил? — Спросил Юра.

— Говорит, — найду. — Не хотел на собрание-то идти, меняет тему разговора и затягивается. — Жена заболела. Скорую ночью вызывал, температура тридцать девять и пять. Врач приехал, а и лекарства нет. Дал какую-то таблетку.

— Укол-то сделал? — спросил я.

— Нет! Нечем, говорит. Если бы не автобус, то я конечно…

Серов живет на первом участке, там, где семнадцатая колония. До завода в пределе пяти кило-метров.

— Говорю жене, — вновь затягиваясь, продолжает он, — работаешь — надо подчиняться. А ты, пока езжу — не умрешь!

Появляется Левин. Бросает в угол сумку из кирзы.

Серов соскочил со стула и ласково — подхалимажно:

— Садись, садись Трофимыч, на свое место…

…Вечер. Смотрим телевизор. Череповецкая телестудия показывает директора домостроительного комбината Николая Осипова.

Жена с вопросом:

— Осипов-то не замешан? — И сама себе отвечает, — нет, наверное. Он с Мирау не работал.

Раньше Николай Осипов трудился в цехе ДСП. Был даже и начальником цеха. Но однажды ему не повезло. Облокотился на рольганг и у него рукав затянуло под цепь. Руку пришлось ампутировать.

Он еще при Маратаеве проявил себя как перспективный руководитель и был направлен руководителем в Монзу.

— Раз по телевиденью показывают, берут интервью, значит все чисто. Вон, Леня Кузнецов сколько лет работал? И то не трогают. Видно все в порядке. И обратно его приглашают.

— Это еще не известно! — говорит жена. — Он, толкуют, при собеседовании условие поставил,

Чтобы зарплата по контракту — сто тысяч рублей в месяц и чтоб — четырехкомнатная квартира. Жена покрутила пальцем у виска.

— Во не во, — не соглашаюсь, — а без Кузнецова не обойдутся.

— Все как быстро делается, — вздыхает супруга, — Костров уже исполняющий обязанности директора техчасти. Он и Мухин ездили в Москву с намереньем утвердиться на должности не как исполняющих, а стать полными хозяевами. Но там их не утвердили. Суда-то не было. Может еще Киселева выпустят и восстановят в должности…

РОДСТВЕННИКИ

— Была со мной такая история, — начинает рассказ худощавый мужик по имени Валера, с усами как у Михаила Боярского. Мы в предбаннике. Только что вышли из парилки, чтобы отойти от жара. Рассказывают мужики друг другу были и небылицы. — Поехал я к себе на дачку. Порвать клубники на грядке. Она не большая, но так ведерка два — три набираю. С одной-то стороны у меня дачка дружка моего, а с другой стороны — продана в Череповец, какому-то коммерсанту. Он сюда на машине приезжает. Раньше эта дачка принадлежала милиционеру Мише Чистякову.

Прибыл на свою дачу и тут дружок подходит: «Валера, к тебе родственники приезжали». — «Какие родственники? Вроде и нет у меня никого». — «Только, что убрались на „Яве“. Я смотрю „Ява“ выкатывает к грядкам. Ведра достали и давай ягоды собирать. Прямо в шлемах». — «Мужики, — интересуюсь, — Что —то я вас не видывал?» — «А мы их родственники!» — «Обрали они грядку у того, потом к тебе перешли. С полведра накидали… — Ну, думаю, этого-то мужика я знаю. Он-то уж не как вам не родственник. Я бочком, бочком, да смотрю на номера мотоцикла. Вот, только что уехали. Двое и с рюкзаком. Дуй в милицию. По номерам — может городские, а может, поселковские?» Я туда! — Продолжает Валера. — Александр Васильевич Билев сверил картотеку и сказал: «Да, есть такой мотоцикл. Владелец его живет в Шексне северной по такому-то адресу». Жена, да и прежний хозяин моей дачи, говорят: «Пиши заявление в милицию». А я: «Подождите, дайте взглянуть на родственников». Пришел по адресу. Дверь открыл молодой парень. «Ты хозяин „Явы“ номер такой-то? Да, — говорит, — я. Вот, что приятель. Вчера ты с кем-то был на моей даче. Не знаю сколько ты набрал ягод, но я обычно собираю ведер пять. На базаре это — тысяча рублей. Если не хочешь, чтобы я подал на тебя в милицию, то деньги завтра должны быть по моему адресу». На следующий день дочь вынимает из ящика почту, бежит и кричит: «Папа, папа! Посмотри какое толстое письмо!» Я вскрываю его, а там лежит тысяча рублей…

БУНКЕР

Вчера пришел на работу. Надо сидеть на вахте у административного здания и выполнять роль будочника — «пущать — не пущать».

Со мною в паре молодой мужчина лет двадцати пяти. Он недавно устроился и выходит во второй раз. Года два назад, работал оператором станка у Зои Перфильевой. Потом решил заняться фермерством в Вожегодском районе. Там у него отец и мать. Оба на пенсии. Прежде отец служил механиком. Понатаскал он к дому старой техники. Собрали трактор Т-25. Имелась легковая машина. Задумали по частям реставрировать грузовую. Держат на дворе трех коров.

Игорь заединщик родителям, но получилось накладно, не выгодно. До города далеко. Молоко сбывать некуда. Землю ветхой техникой добротно не обработать. Доходы — пшик. Помыкался, помыкался и вернулся обратно в Шексну.

Поселился он с женой и ребенком в однокомнатной квартире в доме молодежно-жилого комплекса. На станок обратно не вернулся. Зарплата не по труду.

…Здание проходной у цеха щепы — капитальное. Раньше оно выполняло роль мелкого, складского помещения. По середине его — коридор. В правой части две комнаты отданы охранной службе. Комнатку с двумя маленькими окошечками, которая в сторону территории завода, занимает начальник службы. Мужики в разговоре называют ее бункером Левина.

Наша с видом на призаводскую площадь и поселок. В задней стороне комнаты топчан из строганных досок. Слева —металлическая скамейка, справа — шкафчик, где прячутся чайник и электроплитка. Тут же небольшой журнальный столик, на котором ютится ведро с водой, закрытое куском плиты ДВП.

Ну вот, сел я рабочее место. Жду. Сегодня суббота. Народу идет меньше. Это хорошо для нас.

В окошко вижу, что на завод идет Голубев. Это начальник тепловой станции. Ему за пятьдесят. В рабочей курточке не первой свежести. Трудится он на заводе очень давно. И как про каждого из работников, так и про него идут разные слухи и сплетни. Совсем недавно на дверях заводского магазина висел листок из школьной тетради, на котором было написано, мол, «Голубев, такой-то растакой-то, имел попытку приставать к женщине в служебном помещении». И с подробностями, будто автор держал при этом свечу.

Листок вроде бы приклеил родной брат Голубева. У них шла страшнейшая вражда из-за родительского дома.

Ах, да! Когда я принимал смену, на столе лежал отчет предыдущей смены — Матвиенко и Киселева старшего. И в нем докладная, где говорилось, что мастер отделки Геннадий Шаров при требовании предъявить пропуск отматерил контролеров, де, сидят и хреном груши околачивают.

— Вот, — говорит Киселев, — он ИТРовец, а так понес матюгами… Вроде бы сам должен помогать нам наводить порядок, а он…

— Да, да! —Поддакивает Матвиенко. — Написали мы бумагу, а уж там Левин пускай решает, что делать…

…Значит идет Голубев. Думаю: «Надо пропуск спросить. Перед начальником хорошо особо отличиться, а то где-нибудь на планерке скажут, мол, в проходной, а контролер даже пропуска не спросил».

Поворачиваю вертушку и нажимаю на педаль. Замок с грохотом захлапывается.

Голубев руками давит на вертушку. Я таким, чуть устрашающим голосом:

— Добрый день! Предъявите, пожалуйста, пропуск.

От неожиданности начальник тепловой станции задергался. Полез правой рукой в потайной карман куртки и, дрогнувшим голосом:

— Я дежурный по заводу. Моя фамилия Голубев.

— Ох, — думаю, — как правильно, что я его остановил. Дежурные по заводу заходят к нам в будку и в журнале делают отметку. Пишут вроде такого: «Дежурство смены такой-то… Идет так-то и так-то… Замечаний нет или пишут, какие имеет к смене замечания».

А этот дежурный сам нам попался. Из одного кармана рука его полезла в другой…

— Есть у меня, ребята, пропуск. Только не вспомню куда его засунул.

— Хорошо, — добрею, — не доставайте. Я знаю вас в лицо. Проходите, проходите…

Спустя два, — три часа он зашел к нам в комнату и с порога:

— Вы уж, не подумайте, что я без пропуска. Вот он у меня.

— Да мы в курсе, Геннадий Николаевич.

— А у вас тут тепло, — меняет тему дежурный по заводу.

— Бывает и жарковато, — и чтобы не подумал, что у нас тут рай, добавляю, — Плохо, что из всех окошек сквознячки. Особенно из-под педали. От них нос закладывает и озноб берет. Не загрипповать бы.

— Верно, погода сейчас инфекционная, — Голубев удаляется.

Вижу, что со стороны поселка идет Василий Ворошнин. Перед ним бежит собака колли. Пенсионер. Отслужил положенное в органах при двенадцатой колонии.

— Этого надо задержать, — усмехаясь, говорю Игорю.

— А кто он? — интересуется напарник.

— Начальник охраны комбината хлебопродуктов. Как у нас Левин.

Снова щелкает замок вертушки и я говорю в открытую форточку:

— Товарищ начальник, предъявите пропуск.

Он смутился, сунул руку под армейский бушлат и достал красное удостоверение.

— Вот, могу это показать.

Что там было написано я не различил и тоже слегка смутился, но чтобы не показать этого проговорил:

— Удостоверение ваше на наше не тянет. — Перевожу разговор в шутливый тон.

Было около двух часов дня, когда я заметил, что из заводского магазина вышел с бидончиком наш начальник и направился к нам.

— Левин идет, — оповещаю Игоря, который только что вернулся из столовой после обеда и сел у педали. —Дайка спрошу пропуск у начальника.

Поравнялся он с окном.

— Трофимыч, пропуск покажи.

— Сейчас зайду и покажу, — скрытым голосом.

Тут у меня аж губа отвисла. Зашел. Поговорили о том, о сем. Пропуска конечно не достал, но и угроз от него не было…

С КОГО НАЧНЕМ?

Еду в автобусе. Рядом со мной стоят два молодых человека. Один с черной бородкой ещё из юнцовского пушка, другой постарше на вид, но без бороды. Тот, что постарше, сравнивает два талона: только что прокомпостированный и старый.

— Дырочки-то совпадают…

— Так зачем новый компостировал?

— А вдруг чего не так?

Только успел проговорить, как автобус остановился и вошли женщины — контролёрши. Одна тонкая, симпатичная, а другая толстая и с золотым зубом. Та, что потоньше, оглядела пассажиров долгим, внимательным взглядом. Он скользнул как холодный змий и остановился на мне.

— С кого начнем? — Невольно громко прокомментировал я этот взгляд.

Женщины рассмеялись. Та, что потолще, лукаво:

— А с того, кто попросит…

…Сейчас за окном моей квартиры метель. Идет гранулированный снег. У окна, в местах завихрений, крупные как картечь, но легкие, вьются снежинки, словно стайка комаров. Прыгают они вверх — вниз, вверх — вниз и, — на подоконник. Голуби поднялись высоко в небо, пытаются лететь против ветра. Усиленно машут крыльями, но относительно домов остаются на одном месте. Раскачиваются антенны. Улица опустела. А снег все прибывает и прибывает.

…Побывал в редакции. Там два вакантных места — уехала Агентова и редактор Николай Андреевич Беляев уволил Веру Осипову.

Предложил ему свою кандидатуру на полставки, фотокором по договору. Де, буду давать материала в два раза больше, чем запросит. Но куда там. Надо чтобы корреспондент сидел за столом и был при его глазах.

— На постоянную приходи, — говорит, — заведующим отделом писем вместо Веры Осиповой, а так нет.

А у меня днем, как назло, не пишется, а пишется ночами, когда все спят. Пробыл в редакции полчаса и почему-то расхотелось сюда возвращаться. Беляев, все в том же костюмчике. Правда раньше голова гордо сидела, а сейчас в плечи подалась. Видны значительные залысины, редкие волосы зачесаны назад.

«Служить бы рад … — подумалось. — Под седлом ходить не хочется».

Может я и не прав, но что поделаешь?»…

В ЗАПАДНЕ

Солнце яркое, но холодное. Ветер северный — колкий.

Вчера Юра Боричев принес сарафанную почту, что на двадцать третье февраля каждому заводскому мужику выдадут по пятьсот рублей.

Все рассмеялись:

— Только на бутылку, на закуску не хватит.

— И надо принести для отчета чек. Уж лучше бы купили и выдали каждому по бутылке, — подытожил Юра.

Тимчук начал подсчитывать, что можно было купить на пять рублей раньше и что сейчас на пятьсот. Вышло, пятёрки хватило бы и на бутылку и хорошо поесть. А сейчас подобный сервис обойдется в семьсот пятьдесят — восемьсот рублей.

Ходят слухи, будто бы Владимир Николаевич Протопопов директор комбината хлебопродуктов попал в медвытрезвитель. Начал там возбухать, что он депутат, лицо не прикосновенное. Ему заломали руки и посадили в камеру. А в ней в это время находился слесарь, которого он грозился выгнать за пьянку. И тот ему залепил:

— Вот теперь Владимир Николаевич ты меня хрен выгонишь.

— На КХП, как будто, еще случай был. Гуляли там под Новый год. А в кассе было очень много денег. Поставили сторожа. А когда все изрядно напились, кто-то перепутал туалет с кассой. Сторож перепугался и позвонил в милицию. Приехал наряд. На КХП случилось целое побоище, после которого коридоры окропились кровью. Милиционер хлестал дубинкой всех подряд. Даже будто бы после этого случая сняли с должности начальника милиции. По поселку такая байка ходит…

…Встретил Толю Цветкова. Он работает пожарным в двенадцатом лагере. Одно время я там был инструктором по профилактике в рабочей зоне. Он с ходу:

— Не слыхал? Погорели мы сегодня.

— Нет! А что случилось?

— Два цеха загорелись. Второй и восьмой. Второй, где пилорама, полностью выгорел, а восьмой удалось отстоять. Оба разом вспыхнули. Зеки подожгли. В восьмой-то накануне привезли новую линию.

— Там вроде и гореть-то нечему. Сыро.

— Бочка с бензином растечется, так все как порох вспыхнет…

…Был в деревне. Там тоже происшествие. Сгорел самый, большой дом. Он рубленный, двухжитейный. С одной стороны жили Поспеловы, а с другой Зоя Говорухина с мужем. Дом под одной крышей. Загорелось сено на дворе, со стороны Зои. И разгоралось медленно. Ничего не вытащили. Чересчур пьяны. У Зои сгорели два поросенка. Одного уже нужно было колоть на мясо. Телка и овца с ягнятами. А так же охотничья собака Сашки Говорухина.

У Поспелова, пожалуй, и можно было кое-что вынести. Но никто даже не пошевелился. Народ сейчас на пожар сбегается медленно, да и то только поглядеть.

Удивительно то, что рядом почти в притык, стояли по краям еще два дома. Но они уцелели. Приехала пожарная и бойцы поливали дом Васильевых. Этот случай еще раз подтвердил легенду про деревню. Как будто бы в старые времена во время одного из пожаров проходил седой старик и сказал, что в Чернееве пожары будут, но гореть будет только одна хоромина…

Газеты трезвонят о «Шекснинском деле». «Русский север» дал информацию, что арестован Игорь Эктов — председатель лесного муниципального хозяйства. За связь с Мирау арестован председатель кооператива Быков. Сначала его вроде бы отпустили, а потом приехали в двенадцать ночи и увезли…

Тимчук развлекал нас произошедшим с ним случаем:

— Как-то задумал поставить шкаф в узкую «тещину» комнату. Он был из трех секций — трехстворчатый. Прикинул — две войдут. Отпилил одну. Стал ставить. Верх входит, а низ шкафа немножко широковат — стена идет на клин. — Ну, — решаю, — злополучный ящик, как-то, все же поставлю на место. А шкаф возьми, да и повались верхом вниз. Накрыл хозяина с головой и ногами. — Лежу под ним, пытаюсь приподнять и не могу. Заклинило по стенам. Хорошо, что с собой оказался топорик, да небольшой брусочек. Понемножку топориком приподниму да брусочек подсуну. Так и ликвидировал свою западню. В двенадцать ночи начал, а в шесть утра только выбрался из плена. Семья мирно спала.

— А другой ещё случай, — говорит, — был у меня в хлеву, когда кормил поросенка. Там две двери и открываются друг к другу. И между ними упали стоящие у стенки бруски и заклинили обе. Оказались вдвоем с поросенком. Кричать бесполезно. С улицы никому не зайти и мне из стайки не выйти. Кое- как тяпкой поотпехал бруски, кому не охота на свободу.

В БАНЕ

Время четвертый час. В бане очередь. Банщица в возрасте, под семьдесят. Она в черном халате, голова повязана платком. На ногах порванные матерчатые сапожки. Поверх шерстяных ретузов надеты длинные в полоску носки, будто гетры у футболиста.

— И чего так долго моются? — недоволен пожилой мужчина.

— Ой, и не говорите! — поддерживает разговор посетителя банщица. — Там лысый, так до шести вечера всегда моется. А тот что в шапочке так…

Она многозначительно замолчала потому как открылась дверь и на пороге появился голый мужчина в шапочке:

— Мария Андреевна! Вас из женского отделения спрашивают.

— Иду, — поднимается с места банщица и меняет тему прерванного разговора. — У меня оставалось от пенсии восемнадцать рублей. Не знаю, на что и истратить? Только полбуханки хлеба дали…

Освободились два места. Раздеваюсь. Второй пришелец, углядел знакомого:

— Чего долго? Пиво пил?

В бане в буфете и пиво и вяленая рыбешка.

— Д-а-а! Осталось у меня четыреста рублей до получки. Пять бутылок. Пьян не будешь, а в туалет наскачешься.

Тот, что в шапочке, плещет на камни ковш за ковшом. Кожу жжёт. Лысый умоляет:

— Обожди! Зальешь все!

Тот в ответ:

— Мало, мало!

И снова плещет. Расспорили.

Говорю:

— Полно спорить мужики. Жару на пятнадцать рублей. Больше не дадут…

Вышли в предбанник. Тот, что в шапочке, ему лет сорок — сорок пять говорит:

— Одна и радость осталась — парилка. Алкоголь такого эффекта не дает.

— И женщины тоже? — Смотря на его стройное тело, подтирая шваброй мокрый пол, — говорит банщица. И слышит в ответ:

— Нет! От женщин я не отказываюсь, но парилка на первом месте…

ЛЮБОВЬ — НЕ КАРТОШКА

Дежурю с Федоровичем. Сидим в вагончике у столовой. Тусклый свет настольной лампы слегка освещает обшарпанные стены нашего помещения. Вчера с утра Тимчук был злой. Накануне я его «завел». Менял перегоревшую лампочку на улице и нечаянно выронил колбу от плафона. Она разбилась. А тут еще к концу смены перегорела электроплитка на которой подогреваем пищу.

Тимчук меня постоянно терроризирует:

— Нашел колбу?

Отвечаю ему:

— Нет еще. Сейчас повторно схожу в ДСП.

Возвращаюсь с пустыми руками, говорю:

— Чтоб я еще куда-то полез по доброте душевной. Чтобы проявил инициативу… Ни за что! Хрена с два!

И, чтобы придать суровость разговору, добавляю твердо:

— И обедать буду домой ходить, чтобы плитки не перегорали.

В других сменах большинство вахтеров действительно ходит обедать домой.

А Тимчук взвился, как будто ему в зад скипидара плеснули. И он мне сердито высказывает:

— А если домой обедать будешь ходить, то Левин сказал, что в табеле на два часа будет меньше ставить.

— Как скажете, — говорю покорно, не собираясь лезть в «бутылку», всем сердцем понимая, что он как старший по смене прав, но про себя добавляю, — товарищ майор, хотя он бывший прапорщик.

Разрядившись, он успокаивается и вечером мы уже беседуем как прежде. Он, в манере всё знающего человека, а я со вниманием его слушающего и поддакивающего. Беседа о жизненных историях:

— У меня сосед как-то говорит, пока замок в гараже был никудышный, никто не залезал. Дай, думаю поставлю надежный. Сменил. Поставил с фиксаторами. А на другое утро прихожу, а машины-то нет.

Сразу на телефон и в милицию. Там — по постам. У одного остановили. Правда, укравших не поймали. Они убежали полем. Теперь у него занятие — каждое утро и вечер проверяет на месте ли замки и машина. Между прочим у него интересная жизненная история. Он раньше сидел в Шоле и влюбился в жену офицера. Отмотал срок и остался там работать. И ей всё: «Давай поженимся и уедем». Та ни в какую. Тогда он упал в ноги: «Люблю, жить не могу без тебя!» Та отказала. Он — петлю на шею. Хорошо приятели вовремя спохватились. Пролежал он в больнице и снова к ней. На сей раз отказа не последовало. Поверила. И они переехали в Шексну. Живут хорошо. Двое детей. Уже большие.

— Подобный случай и в Шексне был, — говорю. — На складе в двенадцатом лагере кладовщицей работала. Тоже вышла замуж за заключенного, после его освобождения. И с ним уехала, оставив мужа офицера.

— Да, да! Припоминаю. Он капитан. Был начальником пожарной части. Его после того случая, согнуло знаком вопроса…

РУГАНЬ И МАТ

Сегодня первый день весны. С утра пасмурно, но солнышко начинает проглядывать сквозь туманную пелену. Возможно, день будет солнечный. Вчера была масленица.

Раз по пять заклеивал сапоги дочке. То одну пару, то другую. Извел тюбик клея «Момент». Все напрасно. Рвутся. Подошвы прошил дратвой. Не напасешься денег детям на обутку. Сапоги стоят пятнадцать — двадцать пять тысяч рублей. Весна пройдет, а там лето. А у ней нет туфлей… Всё дорого. Сегодня появилась новая цена на сливочное масло — тысяча четыреста сорок четыре рубля за килограмм. Позавчера оно стоило — тысяча двенадцать.

На собрании выступил Левин и сказал, что его снова наказали на двадцать пять процентов.

Попросил усилить охранную работу. Предупредил, что с пятого марта и на КПП-1 вводится пропускной режим. Предстоит сложная работа.

Начальник выступал, а посреди пола, между нами и им лежала его собачка Манька. Она чесала лапой за ухом, щелкала зубами, искала в шерсти блох, задирала лапу и прихорашивалась.

Накануне мы с Игорем заступили на дежурство на вторую проходную. Меняли Киселева и Смирнова. Они ни в какую не пропускали рабочих с комбината хлебопродуктов. Некая женщина очень ругалась, а потом повернув обратно бросила: «козлы» и добавила тройку покрепче слов. Это результат того, что Мухин отказал в просьбе Протопопова. Тот просил, чтобы рабочие КХП шли на свое предприятие ближайшим путем, то есть по территории завода ДВП. По идее-то начальник с начальником всегда договорятся, а тут нет…

Холодно. На проходной стоим в валенках. Сквозит. Помещение новой проходной еще не доделано. Не настлан пол. Бегаем из одной будки в другую. Ночью замерзли окна и не оттаяли к середине дня.

Жена принесла квиток моей зарплаты. В нем за месяц насчитано пятнадцать с половиной тысяч рублей. Квиток подала ей подруга, обронив, что у Левина зарплата сорок тысяч.

— Ничего не поделаешь, — У нас разные колокольни. Мы мерзнем на сквозняке, чужое добро стережем. А он до обеда побегает и скроется. То за поросенком в Ботво уедет, то на свой строящийся коттедж.. Такова жизнь…

Надо искать подработку. Решил сходить к Саше Тихомирову. В молодости он работал инструктором РК ВЛКСМ, а я в молодежном отделе редакции. Мы земляки и родственники через третье колено. Из райкома он ушел шоферить. Возил цемент, железобетонные плиты. Шабашил. В годы великой перестройки, они с Быковым, ныне содержащемся под арестом, организовали кооператив. Держались, примерно, года два вместе, а потом разошлись. Каждый из них сколотил капитал или капитальчик.

И вот я теперь иду к старому другу. Его контора в здании бывшей ПМК-604, которой многие годы руководил Алексей Павлович Туваев. Саша и еще двое спускаются по лестнице.

— Толя, ты куда?

— К тебе.

— Мы в Череповец сейчас. Приходи домой.

— Да собственно, нет ли у тебя какого-нибудь местечка по совместительству — слесарные или плотницкие работы…

— Надо подумать. Жду!

Вечером зашел к Тихомирову. Застал его без майки в спортивных брюках. Волосы на голове сырые. Он высок, под метр восемьдесят пять. И весом под сто килограммов. Крепкое брюшко выдается вперед.

— Ты, что? В бане был?

— Нет! По стадиону на лыжах бегал.

Поговорили о том о сем. В конце он сказал:

— На этой неделе твой вопрос решим.

А через три дня, он взял меня с собой на объект. Ехали в сторону Череповца. На одном из участков газопровода «всплыла» труба. Его организация взяла подряд — обязательство закопать её на требуемую глубину. Но прежде предстояло проложить лежневку для подхода экскаватора. Мы объехали места, где необходимо заглубить газопроводную трубу, побывали в мастерской и приехали к его коттеджу.

— Возьмись конопатить пристройку из бруса…

Я согласился. Надо же с чего-то начинать…

Посмотрел как строится коттедж. Впечатлительно. Но ничего такого удивительного. Есть то, что и у обычного современного человека. Просто он вовремя сумел заняться делом, а я не сумел. Разное мышление и способности. Зато он строит коттедж и покрывает его металлической черепицей, предварительно утеплив, а я воровски ношу отработанную шлиф — ленту с завода и крою ею старый дом матери в деревне. Потому как рубероид дорогой и его не достать. О черепице и помышлять нечего. Он на коттедж выписывает то-то и то-то. Я с трудом достаю сто — двести кирпичей, чтобы утеплить у матери углы дома, и собираю ведром у вагонов рассыпанный цемент. Что это? Фортуна или способности? Но он достиг этого. И сейчас такое время, что не важно как это достигается — по совести или нет… А я же нахожусь на дне в этих вопросах. Не пора ли отталкиваться от дна?

И все же, у меня есть то, чего нет у них…

БОЛВАНКИ

Шестого в смену не вышел Тимчук. Возил жену в областную больницу. Левин постановил мне быть за начальника караула. Не больно и хотелось, но что поделаешь?

И надо же такому случиться, что ночью при смене, которую мы меняли, из РМЦ выкатили латунные болванки весом шестьдесят — восемьдесят килограммов и подтащили к железнодорожным воротам.

Я едва приступил к приему смены, когда начальник службы обнаружил их.

Ночью мы поочередно охраняли эти латунные болванки. Ждали, что за ними кто-то приедет. Но гости так и не появились. Болванки пролежали три дня.

Вновь наша смена. Мы втроем. Я за старшего. Тимчук вновь отсутствует. Левин объяснил, что заготовки-болванки отвезли в РМЦ. Я с облегчением вздохнул. Подумал, что будет меньше забот. Под замком. И вдруг звонит утром Левин и заявляет:

— Заготовок-то нет!

— Как нет???

Оказывается, накануне их не в цех убрали, а бросили около. И вот теперь неизвестно где они? То ли их перепрятали, толи вывезли…

…Жена рассказывает мне, что Галину Свистину, с которой моя супруга познакомилась в санатории, муж повёл отмечать Восьмое марта у него на службе, в обществе работников администрации комбината хлебопродуктов. «Я, — поделилась та, — оделась скромно. И весь вечер сидела словно оплеванная. На женщинах из КХП импортные платья, лосины. На столе — чего- чего нет. Ликеры да виски. Богато кхповские живут, а приехали в Шексну голешеньки»…

Следующую смену дежурил в паре с Тимчуком, который накануне ездил в Ботово за поросенком.

— Привез, — сообщает, — на двенадцать килограммов. Длиннющий. Плоский. По пятьсот рублей за килограмм. А через недельку, две — по семьсот рубликов таких будут продавать.

Теперь у него два поросенка. Набирает вторую проходную:

— Олегович, сходи в магазин. Есть ли дешевая крупа?

— Да я сегодня был. Уже закончилась.

Тимчук кладет трубку. Потом снова берет её:

— Надо попробовать на дурнячка.

Набирает номер телефона магазина.

— Это с проходной. С просьбой к вам. Мы вас частенько выручаем. Машины пропускаем. Вы иногда просите. Выручите и нас. Нет ли у вас мешка крупы?

Слышится голос из трубки:

— Сейчас посмотрим…

Чуть позднее:

— Есть мешок. Приходите…

— А к кому обратиться?

— К Ивановой…

Улыбается:

— Вот т-а-ак! Олегович ходил. Надо уметь пользоваться служебным положением. Мешок почти задармы. Тыщу сто рублей. Когда килограмм масла полторы тыщи. На месяц хватит.

Чуть помолчали. Тимчуку неймется:

— У соседа спрашиваю: «Что это ваши всё с бидончиками ходят? Молоко что ли на КХП дают?» А он в ответ: «Это корма таскают».

В обед бидончик, да вечером бидончик… Глядишь, через десять дней и наносит такой вот мешок, как я купил. А наше начальство печется только о себе, — недовольно. — Вернее, ни о себе, ни о рабочих. Те, что о себе заботились, их поарестовывали, а новые еще не приспособились.

— Да! Наваждение! — тяну я задумчиво.

— Почему? — спрашивает Фёдорович.

— Да с каждым днем становится сложнее работать. А лето наступит — вообще хана. В каждую щель полезут.

— А как же, — соглашается Тимчук. — Получи я участок земли. Да неужели бы я не утащил доску? Купить-то ее негде. Конечно бы потащил…

— А мы будем под двойным обстрелом. Со стороны тех, кто потащит и со стороны тех, кто запрещает… Стравливают народ, а сами руки потирать будут…

…Явился с проверкой Левин. Я делал обход и пришел в будку, когда они там спорили. Разговор шел о ключе от замка ремонтно-механического цеха. Тимчук убеждал, что не нужно брать в будку ключ от РМЦ на ночь, а Левин настаивал, пусть он находится здесь. Каждый выдвигал свои доводы.

Потом их разговор сполз на крыс. В помещениях для свиней. При себе у Левина крысоловка. Тимчук говорил, что знает наилучший способ борьбы. Это — изловить двух-трех крыс живьем. Посадить их в бочку, и подержать их там недельку — две. Когда из трех останется одна — выпустить ее. Это будет крысоед…

АРЕСТЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Звонок от Тимчука. Мы на разных проходных.

— Сейчас Василий Трошков слушал Вологодское радио. Сказали, что за взятки арестован начальник налоговой инспекции Шекснинского района Владимир Мартюшенко. Назвали и еще две фамилии, но он не расслышал.

— Крепко, — говорю.

А спустя четыре дня Тимчук поведал, что будто бы арестовали и судью Жемчужникова.

У супруги за обедом тоже новость:

— Вчера арестовали Виктора Киселева — брата Валерия Михайловича. Он и Леня Кузнецов ездили в Вологду. Виктор не вернулся. Интересно. Леню-то забрали или нет?

— Крепко, — говорю. — Поехал и не вернулся.

— И Мартюшенко тоже в Вологду вызван был. Как будто с отчетом. Валя Киселева сегодня утром ревела. Просила машину в Вологду.

ОТВОДЫ

Очень, очень давно не брал ручку. Лето было холодное и дождливое. В сентябре, ровно месяц назад, выпал первый робкий снежок, потом нагрянуло тепло. Ему очень обрадовалась моя мама, так как с двенадцатого октября наша очередь пасти коров. Лучше «отстреляться» осенью, чем весной. Отпасти удалось. Пасли не сами, а Масленников и Чешковы. За это я отблагодарил водкой. Они были рады. Дефицитный товар.

Уже почти два месяца одновременно со службой работаю в малом предприятии «Визит», возглавляемым Юрием Александровичем Беляевым. Он на пять лет старше меня. Родом из Пестова. Земляк. Интересный человек. И на первый взгляд — чудак. Живет один. У него четырехкомнатная квартира на втором участке и куплен старенький домик в Барбаче. Некоторое время, он был то ли начальником милиции одного из районов Вологодской области, то ли замом. Имел звание майора. Был женат, но, по его словам, из-за красивой жены спился и поплатился карьерой. Исправиться не смог. И был уволен из органов МВД. Со спиртным завязал. Вшил, по слухам, себе ампулу.

На работу он принимает всех любителей спиртного. Правда, с условием — закодироваться. Кодировку он оплачивает. Выделяет для этой цели пять тысяч. Если работник и после того уйдет в запой, то высчитывает эти деньги. Каждому новопришедшему, он устраивает проверку. Это я испытал и на себе. Дает на руки деньги, просит закупить инструмент, еду или чай. Бывают проверки и более сложные. Меня он заставил заменить в его доме «подушку» на одном из окон, а потом перебрать пол. Дал ключи. Сегодня утром я вышел из автобуса на перекрестке и направился в его жилище. Затопил печь. Хотел было дострогать заготовку как появились Беляев и шофер Витя.

Хозяин дома обратился ко мне:

— Надо съездить на КХП. Там взять отводы. Витя знает к кому обратиться. Поезжай с ним.

— Как? — недоумеваю. — Я затопил печь.

— Ничего страшного, — вступает в диалог Витя, — печь новая. Закрой дверку. Пусть топится.

Приехали. Остановились у ворот. Витя раздумчиво:

— С Беляевым-то я прямо проезжал. А сейчас наверное не пустят.

Вышли из машины. Спросили у проходившего мимо нас мужчины:

— Где найти начальника котельной?

Незнакомец повел нас на второй этаж, указал на дверь, а сам ушел. Заходим. Толстый, в кожаной куртке и еще какой-то с усиками. Сидят за столом. Витя не слова не говоря тычет толстому записку:

— От Беляева. Просил отводы.

Начальник её читает, а Витя достает из кармана пачку денег. Вижу — тысячные, штук десять. Подает начальнику. Тот опешил:

— Нет у меня отводов. — И глядя на деньги. — А это, что?

Шофер, мнется — трется:

— Да, это долг!

Начальник берет, пересчитывает и откладывает деньги в сторону. Потом говорит:

— Подождите там, внизу.

Водитель, подумал, что все уже обговорено, пора заехать на территорию. Но ворота закрыты.

Посигналил. Вышел контролер. Он в форме защитного цвета. Из-под шапки — пилотки торчат смолистые вьющиеся волосы. Занервничал шофер. Стал разглаживать старый, отвалившийся от стекла пропуск, подал контролеру. Тот взял бумажку и вслух прочёл:

— Для вывоза строительных материалов. Выдан в июне 1992 года. А сейчас октябрь 1993- го.

Вернул пропуск:

— Выбрось…

Витя, растерянно, включил передачу заднего хода и отъехал от ворот.

— Да! — Говорю. — По такому пропуску можно ползавода вывезти. У нас на ДВП разовые. Правда, если захотят-то и по разовому вывезут. За всем не уследить. Достанут и разовый пропуск. Были бы деньги.

Простояли мы у проходной около получаса. За это время начальник котельной сходил в контору, выписал пропуск, поговорил на КПП о чем-то с контролерами и нашу машину пропустили. Правда мне было велено выйти. В кабину сел начальник и они покатили вглубь территории завода.

— Выговор мне дал, — смущенно рассказывал Витя на обратном пути. — Ты, что, милый, мне записку и деньги суешь при постороннем человеке…

— Хрен знает, что со мной и получилось, — продолжает Витя. — Я думал, что тот кто сидел, такой же покупатель как и я…

…Жена, как обычно, во время обеда доводит до моего сведения, что сегодня энергетик цеха щепы Вдовиченко возмущался тем, что в ДСП для адвоката Ноженко собирают по десять тысяч. И по-видимому, не в первый раз. Ион запретил Нине, своей жене, делать подношение.

— Я, — говорит, — сказал Нине, своей жене, что если отдашь деньги и в этот раз, то можешь не приходить домой

Задаю уточняющий вопрос:

— А Вдовиченко-то за счет кого поднялся? С Украины голым приехал! Ноженко и Нину на работу принял и потом продвинул в должности. И квартиру помог для них выбить и дачу…

…Время такое, кто кого перехитрит. К примеру, в этом же малом предприятии «Визит». Сейчас Беляев порядился провести сантехнические работы на автостанции. Дать тепло. Почти конец октября, а помещение не отапливается.

Мы работу начали. Я выполняю роль подсобного рабочего и электрика. За мной освещение рабочего места, подключение сварочника, других электроинструментов. Но наш начальник не особенно нас торопит. Выжидает. Надо, говорит, получить предоплату. С другой стороны, у начальника автохозяйства Соколова свои интересы — как можно скорее провести тепло и как можно меньше заплатить бригаде за труды. Вот каждый из них и хитрит. Выбивают всеми способами деньги. По этой же причине по поселку вместо трех, ходят два автобуса.

НЕУРЯДИЦЫ

17.01.1994г.

Пришел с работы, после суток. Хотел попить чаю. Газа нет уже три дня. Говорят, районные долги.

На газовой плите электрическая. Чайник на плитке. В нем два стакана воды и кипятильник. Думаю, быстрее подогрею. Воткнул удлинитель в розетку — хлопок! Перегорел. Расстроился. Еще одна вещь не работает.

Цветной ламповый телевизор — громадина — накрылся, стиральная машина изломалась, холодильник забарахлил и встал.

Пошел в магазин. Купил новый за три тысячи сто рублей. Решил вскипятить воды целый чайник. Сунул посудину под кран, а там ни холодной ни теплой воды. Осталась только та, что в чайнике и в графине. Хоть плачь!

Кое-как разогрел обед на плитке. Пообедали — жена, сын и я. Выпили по маленькой чашке чаю. Оставили дочке с полстакана.

Требую со смехом у жены:

— Компенсируй за кипятильник, а то я последнюю пятерку разменял.

А она:

— На вот две тысячи. Больше денег нет. И получку дадут не раньше двадцатого или двадцать пятого…

На заводе затишье. Все арестованные оправданы, вернулись домой и приступили к работе…

…Вчера шел на смену — холодина. На деревьях и проводах изморось. Уши щиплет. На градусник не смотрел, но одни осведомленные, что двадцать, другие — двадцать пять ниже нуля. Днем яркое солнышко, но морозно.

На заводе в последние дни неспокойно. Силы группируются. С одной — сторонники Мухина, с другой — Киселева. Поговаривают, будто Вертоселов расклеивал листовки, в которых призывал утвердить директором завода на предстоящем четвертого марта собрании Валеру Киселева, игнорируя Мухина.

Итак, получается, что моя жена оказалась между двух огней. Ей предстоит выступить с отчетом ревизионной комиссии.

И в нашей службе сегодня в актовом зале гремело собрание. На нем присутствовали заместитель главы профкома завода Софрыгин и главный экономист Маратаев, который пришел вместо ушедшего на другую работу В. А. Серова, хотя у него и нет экономического образования, но зато он экс директор.

Софрыгин уверял, что в ближайшее время не ожидается сокращений, а Маратаев — прямо противоположное.

Задача собрания была обсудить коллективный договор, а его и в глаза не видели. Просим внести в него предложение о выплате нам за ночные часы и предоставление талонов на питание. Шульгач пошел дальше. Он предложил изломать проходную у цеха щепы и на этом месте построить новую, такую как у столовой. Крепко, бесхитростно высказалась Галя Онегина. Народным говорком, окая, поведала, что, вот мол, нас заставляют отбирать у подвыпивших пропуска. Бороться с пьянством. А как на проходной бороться, если в каждой конторе, в каждом кабинете идут попойки? Рыба гниет с головы. По пятницам, а нет так и на неделе верхушка устраивает банкеты. Отмечают дни рождения. А некоторые, вроде бы видели, что подвыпивший Мухин бегал по коридору в майке…

…Разогрел для супруги обед. Она является в фуфайке. Запыхавшись:

— Еле отбилась… Времени не хватило переодеться. Ой! Что творится!

— Раздевается. Жалуется:

— Голова болит. Давление, наверное. Хоть бы какую таблетку съесть. Анальгин-то где у нас?

Нашла. Проглотила. Запила.

— Петров велел Нюрги годовой отчет переделывать. Такой, говорит, мы — ревкомиссия, не под- пишем. Сейчас меня Киселев с Ноженко «поймали».

— Приставали? — Смеюсь.

— Права свои качают. Мы, — говорят, — суда требуем. Не зря же семь месяцев провели там, хотя нас и отпускают. — А Мухин сказал, что даже Вите Киселеву бумага пришла, что он временно не привлекается к суду. Не знаешь — кто прав, а кто виноват? Ой! Что и делается? А что будет завтра на собрании?

— Ну, а как там Николай Сиротин? С вопросами не пристает?

— Нет! Он все со своими миллионами в административное здание бегает. Цветухин говорит: (жена пытается подражать густому басу этого не высокого, крепко сбитого мужчины. При этом у нее губы выпячиваются, брови хмурятся):

— Ты, едрена мать, со своими бумажками всю работу в цехе забросил. Смотри — краны стоят. Деньги-то за что получаешь?

— А Сиротин что?

— А что? Сиротину свои дела важнее. Он все с миллионами трясется. Акций-то у него мало. Когда их покупали, он чуть раньше машину купил и денег не стало. А сейчас видимо они появились так акций в продаже нет.

— Так за кого голосовать-то? — полушутя, полусерьезно спрашиваю.

— Отстань! Я — нейтралитет. Если верх возьмет Киселев, значит Ноженко автоматически будет техническим директором. И тогда Мухин и Костров останутся не у дел…

Пообедали. Жена, убегая:

— Вечером, часов в семь, не раньше приду.

Пришла без двадцати семь с двумя сумками. В одной — хлеб, песок, полкило ветчины. В другой —бумаги.

— Как дела?

— Ой! Не говори лучше. Даже уборку сегодня не делала. (Они с Юлей шабашат. Делают уборку в цехе вместо пенсионерки, ушедшей на месяц в отпуск).

Жена смеётся:

— Я по словам рабочих до пяти часов Людмила Ивановна, а после пяти — бабушка Катя.

— А что с отчетом?

— С Петровым пошли к Мухину. Настояли на своем. Пришлось Нюрги переделывать отчет.

— Петров чего, компьютерами занимается?

— Да! Он очень компетентен и в бухгалтерских вопросах: кредит, дебит, сальдо. Он вещи своими именами называет. Хотя и тактично…

Сегодня впервые появились лужи на дорогах. А так, кругом снег…

ПРИМЕТЫ ВРЕМЕНИ

05.03.1994г.

Сейчас двенадцатый час. На улице минус десять. Ходил в «стекляшку». Хлеб подорожал. Еще вчера черный стоил 249, а сегодня — 282 рубля, белый — соответственно —262 и 279.

Старики, особенно те кому за семьдесят, не могут понять происходящего. Одному кассирша говорит, что с него еще шестьдесят один рубль, а он подает ей пять рублей и объясняет, что больше нет. Я стоял за ним и доплатил недостающие. А это старики, трудившиеся во время войны!

На заводском собрании я не был. И что там творилось — не знаю. Слыхал, что собрание вел Ноженко. Кроме него в президиуме сидели Мухин и Баишева. По первому вопросу выступал Александр Сергеевич Мухин. Потом был доклад ревкомиссии. Затем заслушали Валерия Михайловича Киселева…

…За окном ночь. Половина третьего. Легкий ветерок гуляет по проходной. Крутит взад — вперед вертушку. Колышит полуоторвавшийся лист-плакат рекламы новых аккумуляторов. Относительно тихо. Лишь гудит шнек подачи щепы. Словно самолет при прогреве двигателей.

Новый порыв восточного ветра и реклама слетела со стены, шелестя покинула пределы проходной. Гонимая ветром, она перекатывается кулечком по дороге, местами освободившейся от снега.

И снова лишь шум бьющейся в шнеке щепы.

Сегодня седьмое апреля — Благовещенье. Раньше говорили, что если в этот день дует теплый ветер, то и лето будет теплым. День почти безветренный. Дай Бог теплого лета.

В половине одиннадцатого пошел за хлебом — моя обязанность. Около ларьков толпы вечно хмельных, нигде не работающих мужиков. Стоят, высматривают у кого бы стрельнуть — занять без отдачи, попросить, выманить на кружку пива или бутылку красноты. Так это и есть волшебное «поле чудес»: не сеешь, не жнешь, попросил — получил, сыт и пьян! Тут пожилые и молодые, женатые и холостые. Живущие одним днем и одним желанием — выпить. Таким проще не работать, потому что для работы нужно покупать одежду, тратиться на проезд, да еще поесть чего-нибудь на работе…

В магазине очередь у двух касс и большущая — на раздаче хлеба, потому как еще идет его приемка и выгрузка. Занимаю обе очереди — на кассу и на раздачу. Черный стоит 296, батон-304 рубля. Беру по три того и другого на 1800 рублей. В марте получил 137 тысяч чистыми зарплаты, а грязными она составила 153 тысячи рублей. После приемки хлеба, очередь быстро рассосалась.

Слышу посетительница громко обратилась к продавщице. Назвала ее по имени и отчеству:

— У вас женщина в сером пальто и черном платке схватила с прилавка котлеты.

— Где она?

— Вон на улице! Прямо бежит!

— Уже её не догнать, — сорвавшаяся продавец, возвращается на свое место.

Я прошелся вдоль прилавка. Там на подносе разложены котлеты — полуфабрикат. Половина подноса уже пуста. Думаю, что беглянка успела прихватить не более десяти — пятнадцати штук. Котлета стоит — 157 рублей. Вот это приметы нашего времени. Да! Появилось много безработных, бродяжных людей.

Жена рассказывает:

— Вижу, бредет женщина. А чуть впереди ее два парня. Она в драповом пальто. В черных колготках, в которых с яблоко дыры. Без головного убора. А сапоги! Сапоги свалились. Носки торчат в небо. Идет почти на голенищах. По весенним — то лужам. Понимаю, что парни-то причастны к ней и обращаюсь:

— Мужчины! Женщину-то, женщину-то не оставляйте! Видите как трудно ей идти. Они приостановились. Махнули ей рукой. И она обернулась в мою сторону: «Какая я женщина? У меня и детей — нет. Я еще не рожала…» — Так кто же вы? Ведь не мужчина? Сапоги-то хоть поправьте…

…С утра светило солнце. Было восемь, потом девять градусов тепла. Но к обеду небо заволокло тучками. Стало пасмурно и чуть прохладнее.

КРАЖА

Круто завернула весна. Ранним утром девятнадцатого апреля прокатилась первая гроза. В шесть часов начала громыхать на юго-востоке и ушла на север. Затем в восьмом часу повторно с юго-востока прошла на запад. Гремело и сверкали молнии. Почти весь день шел дождь — ливень. А на следующий день подул холодный пронизывающий ветер. На улице снег.

Завод почти не работает. Нет смолы, плохо обстоит дело и со щепой.

Выдали по десять тысяч «маратаевок». Ими можно отовариваться в заводском магазине, столовой и кулинарии при столовой.

Наша смена дежурила восьмого мая. Я за старшего. Было двадцать минут первого, когда раздался звонок. Властный голос:

— Кража в заводском магазине. Там работает оперативная группа. Надо вызвать заведующую. Назовите телефон или ее адрес.

У меня похолодало все внутри. Судорожно хватаюсь за телефонные справочники. Но не адреса, ни номера телефона под рукой не оказывается. Сообщил об этом говорившему. Тот в ответ:

— Как же получается? Охраняете, а в магазин проникают…

На второй проходной у магазина дежурили Светлов и Кольцов. Светлов — бывший старшина двенадцатого учреждения — не новичок в охранном деле. И его напарник — шустрый мужик. Никаких жалоб с их стороны не поступало. Неужели за эти два часа смогли ограбить магазин? И ведь с проходной не было звонка. То есть — я не в курсе.

Говорю только что прилегшему на топчан Трошкову:

— Магазин ограбили. Я — на ту проходную.

Пока бежал, в голове ворох мыслей. Вижу — магазин освещен — вроде бы, дежурными огня-ми. Только не горит лампочка сигнализации. Оборвали воры проводку или она не была включена? Такие случаи у нас зачастую. Продавцы уйдут домой и не поставят магазин на сигнализацию.

Заскакиваю на проходную. Там на скамейке — Светлов, Кольцов. Рядом с ними — сержант милиции. На стуле у окошечка сидит лейтенант.

Обращаюсь к Светлову:

— Почему не позвонили?

— Так, ведь, не у нас на смене обворовали, — говорит Кольцов. — В ночь с шестого на седьмое…

У меня отлегло от души. Прислонился к стене. Окинул взглядом гостей. Оба парня молодые.

Сержант судя по поведению, служит в милиции дольше лейтенанта.

— Почему мне не позвонили? — повторяю свой вопрос.

— Так, не у нас на смене, — вторит Кольцов. — В ночь с шестого на седьмое пацаны залезли через разбитое стекло.

— Через разбитое стекло? — Так об этом стекле сколько толдычим! И в журнале записано.

— Да! — подтверждает Светлов. — Вот у меня десятого апреля записано, что разбито стекло.

— А за четырнадцатое апреля есть запись о том, что стекло не вставлено.

— Ну вот, — подключается лейтенант, — так и пишите в докладной.

Он в журнале приема и сдачи смены нашёл запись Светлова.

— Пацанята обокрали-то, — высказывается Кольцов.

— Да! — соглашается сержант милиции. — Если бы мы поехали по другой дороге, так не встретились бы с ними. Идут с мешком. Остановили…

— А в этом магазине промтовары продают? — Спросил лейтенант, — ну, например свитера, сапоги?

— Есть такой отдел, — информация от Кольцова.

Я лично не знаю есть или нет, поэтому промолчал. Стали вызывать заведующую магазином…

БИЗНЕСМЕН

У меня новое совмещение. Новый коллектив. Веду кружок фотолюбителей в подростковом клубе. Сегодня третьего октября состоялось первое организационное занятие. Пришло восемь человек. Четверо из девятого и столько же из младших классов…

День пасмурный. С обеда — дома. Во второй половине дня звонок. Слышу бойкий девчоночий голос:

— Сашу, пожалуйста, позовите к телефону!

— А нет его, — говорю.

— А где он?

— Гуляет.

— А вы передайте ему, что звонила его девушка, — и положила трубку.

Мне стало смешно. Подумал: «А что же я не спросил — как узнать — его это, или не его девушка?»

Спрашиваем с женой у четырнадцатилетнего сына:

— Что это за твоя девушка сегодня звонила?

А он как всегда категорично отвечает:

— Не знаю. Она и прежде звонила, а не призналась…

…На днях побывал у своего бывшего начальника, Юры Беляева. Не видел его месяца три. Да и еще бы не видел, да понадобилось отвезти в деревню мелкую картошку, соль для коровы и еще кое-что.

Недели две назад звонил ему. Он сказал, что машина неисправна. Брякни, мол, через неделю. Позвонил двенадцатого октября. Напрашиваюсь, может машина пойдет на объект в Катаево, так по пути и мой груз завезет.

Он в ответ:

— Завтра утром к восьми ко мне на квартиру и договоримся…

Поднимаюсь. Восемь без пяти.

Раньше дверь у него была околочена черным дерматином, а сейчас коричневым. Тот висел клочьями. Изодрали собаки хозяина. Порвана и новая обивка. Нажимаю на звонок. Слышу лай собак. Щелкает замок, брякает цепочка. Вхожу. Две собаки уркают. Беляев их придерживает:

— Проходи на кухню.

Зашел туда и ужаснулся. Пол грязный. На столе ворох немытой посуды. Стол завален объедками. Пепельница полная окурков. Под столом бутылки из под водки и лимонада. Стены закопчены. Раковина давно не мыта. Из крана капает вода.

Успокоив собак, хозяин квартиры садится на табуретку напротив меня. Не узнаю бывшего начальника милиции, бизнесмена. Правый глаз заплыл. Вокруг него лиловый синяк. На лбу справа, крепкая ссадина. Лицо небритое. Удивленно, смотрю на него и молчу.

— Вот, — говорит, — заболел. Запил с того разу как гараж обокрали. Правда, сейчас не пью. Это мужики вчера сидели. Да вот еще, видишь, под глаз получил.

— Кто это тебя так разукрасил?

— Да тут, можно сказать, свои, да и чужие… Гараж у меня обокрали… Слыхал?

— Нет.

Он стал объяснять долго и нудно. Но я не стал вникать и забыл про мелкую картошку…

ШЛИ ДО ШЛЮЗА

Принимаю смену у Юры Цыганова. Он на четыре года меня старше. В звании майора получил пенсию. Бывший сотрудник ИТК-12. Сейчас командует одной из смен. Не прочь аккуратно заложить за воротник. Может выпить стакан, остановиться и назавтра не болеть. Выкладывает:

— Вчера два раза проверял нашу смену Левин. Первый раз утром невзначай обронил, что нынче суббота и он пойдет в баню. А потом днем нагрянул для шмона. Все обшастал. Даже на шифоньере «побывал». Наверное думал, раз накануне была в столовой свадьба, то вахтеры перекрывая молодым дорогу, получили за это водку. Или подумал, что Юрка Перфильев, сходив домой на обед, заглотил чарку. Ничего не нашел. И вдруг вечером звонок: «Было похищение фанерованных плит».

— Я бегу туда, — растолковывает Цыганов. — Лежат пять щитов. И след вдоль реки. Первый раз кто-то вроде бы удачно провез, а во второй попытке, попался Левину. Тот был с собакой. Но вместо того, чтобы хватать вора, бросился за помощью. Короче, тащивший фанерованную плиту убежал. А может Левин специально отпустил? Воротился к себе. А мне в телефонную трубку Чистяков из РОВД: «Юра! Что там у вас случилось. Я сейчас приеду». И мы с ним — по следу. И знаешь? Упорный он, мужик, который тащил. Дошли почти до шлюза. Там след потерялся. Санки нашли за магазином. Брошены. Чистяков забрал их как улику. Обещал, что все равно раскрутит это дело. Дескать, передай Левину.

Утром Левин спрашивает:

— Что известно от Цыганова?

— Ходили до шлюза.

Левин хмыкнул и, мне показалось, повеселел. Посмотрел на собаку — молодую немецкую овчарку, назвал ее по имени и сказал, обращаясь к ней, что ее надо обязательно отдавать в школу и учить.

А спустя некоторое время Николай Васильевич проговорился, что Левин, мол, сказал, что побоялся он приближаться: «А он ещё мне наподдает». — А нам-то каково? Когда обходы делаем…

КАШЕЛЬ

Очередная смена третьего января. Накануне продуло. Насморк. Нос дерет. Чихаю. Глаза слезятся, а температуры нет. Сижу на смене и вздыхаю: «Пойти бы на больничный…».

Пришел со смены. Дай, думаю, отмечусь посещением в участковой больнице на втором. Там я не разу не был. По крайней мере как поступить с носом порекомендуют.

Пришел. В коридоре очередь. У мужика спрашиваю: «Кто крайний?»

— Ты к кому?

— К врачу. В третий кабинет.

— А Орловой сегодня нет.

— А мне все равно к кому.

— Ступай в регистратуру.

Сидит миловидная женщина за пятьдесят. Щечки румяные. Я в окошко голову сую, а она сразу:

— За больничным?

Её вопрос мимо ушей пропустил:

— Загрипповал немножко.

Спрашивает адрес проживания.

— Вашего участкового врача нет. Ждать будете или к Цитурян направить? Вы у нас ни разу не были?

— Нет. В первый раз.

— Тогда надо вам и карточку выписать.

Подает направление и карточку.

В очереди оказался седьмым или восьмым. Но больно уж медленно она шла. Не один раз порывался встать и уйти. —Чего сижу? И сам знаю, что надо хорошо прогреться — сходить в баньку, выпить стопку и все как рукой снимет. Правда, среда, день не банный. А завтра четверг — не приемный день. А вдруг разнедужится! Нет, — думаю, — надо посидеть. Да и нос вовсю дерет. А рядом женщина — вот кашляет, вот кашляет. Подошла она к двери врача, стоит рядом с моим стулом и зашлась в кашле. Ей вторит другая. Итак через раз кашляют. Больные, из очереди, сочувственно советуют им делать ингаляцию с содой. Сильно простыли. Одним словом — ходячие инфекции. Мне стало стыдно, что я сижу без температуры и кашля. А только нос дерет. Защекотало там. Из глаз слезы. Отвернулся лицом к стене и чихнул два раза подряд. Достал мокрый платок и высморкался. Женщина, что особенно усиленно кашляла, опасливо отошла от меня. Села на стул на противоположной стороне.

Запал чихания прошел и я снова сижу вполне здоровый. Слезы вытер, сопли тоже. Как зайти к врачу? Ни температуры, ни кашля. И чихание очередное не подкатывает. А очередь, уже моя.

За столом напротив друг друга сидят две женщины в белых халатах. Слева солидная медсестра, справа худощавая, врач.

Выпаливаю:

— Вот! Чихаю, нос дерет, глаза слезятся, а температуры нет.

— Ну что ж. Раздевайтесь говорит врач. Сейчас послушаем.

Разделся. Врач слушает.

— Покашляйте!

Я старательно:

— К-х-э, к-х-э, к-х-э…

Стараюсь подражать той женщине, что стояла рядом в коридоре. Собрался было еще раз, но врач упредила:

— Достаточно. Одевайтесь.

Я стал одеваться, а сам думаю: «Симулянт».

И, извиняясь:

— Сегодня я с ночи пришел. Вообще-то, ничего страшного.

Вижу, обе что-то пишут. И врач как-то радостно:

— А вот Орлова сказала, что на ее участке все зарегистрированы. А тут совсем новый человек.

— Первый раз пришел, — вторит ей медсестра.

Краешком глаза смотрю, что пишет медсестра. Удивленно вижу, что сверху на бланке стоят буквы — б/л — больничный лист.

Врач подает мне рецепт:

— Сходите в аптеку. Там расскажут как принимать лекарство. А это, — подает бланк больничного листа, — отдадите в регистратуру. Придете в понедельник. К Орловой.

— В понедельник!? — Пронеслось у меня в голове. Значит, не надо идти на смену в субботу! Я ликую в душе:

— До свидания!

— Не забудьте отдать в регистратуру…

СМЕРТЬ ЛИСТЬЕВА

Первое марта стоял солнечный день. По крайней мере, я видел это с обеда, так как с десяти утра до половины двенадцатого спал после смены. По телику сказали, что каков сегодня день, такова и будет и весна. Поживем, увидим! На улице девять-десять градусов мороза. На днях была страшная оттепель. Дождь и лужи. И, вообще, январь нынче был мокрый и дождливый. Сырая погода стояла до Крещения, а сильная оттепель с двадцать шестого января. Если лето по зиме, то июль должен быть холодным.

Смену дежурил на второй проходной со Светловым, а на первой у столовой держали оборону Сергей Павлов и Бойцев. Николай Васильевич пришел в нашу службу после выхода на пенсию. Раньше он работал инструментальщиком в цехе ДВП. Добродушный, крепкий мужчина, с умными глазами и внешностью доброго детского доктора.

Перешел из ДСП в охранники и сварщик Павлов. Лицо широкое, глазки смотрят, как колют. Здесь больше свободного времени. Он решил заняться коммерцией. Они с женой поставили вагончик напротив «стекляшки» и открыли магазинчик. Этот товарищ хваткий, напористый. Еще в январе, мой напарник Кольцов как-то ехидничал:

— Хочешь две новости? Одна похуже, другая еще хуже…

— Говори.

— Был Левин. Меня переводит в смену Цыганова, а сюда — назначает Павлова.

— Уже знаю. Ротация. Павлов будет вместо меня старшим. Я, даже, рад сбросить груз ответственности…

Сегодня Павлов мазал мазутом места, где пролезали рабочие из панельных общежитий «Убей городка», или запоздавшие, спрямляя путь. Я был рад, что он не заставил это делать меня.

…Нынче третье марта. Жена ни свет не заря, включила телевизор, а там траурная музыка. Кричу в кухню жене:

— Листьева убили…

— Да не ври, — говорит. — Вечером он вел передачу «Час пик».

— Смотри, — на экране написано: «Памяти Владислава Листьева».

— Это, может быть, композитор Листьев, — противоречит жена. — Ему и посвящается.

Но диктор объявляет, убит видный тележурналист Владислав Листьев.

Весь день траурная музыка и предлагаются различные версии смерти. Бытовое? Или политическое? Заказное не исключено. Выступил Ельцин. Резко. Он говорил, что надо найти и наказать виновных! И тех, кто допустил это, вплоть до увольнения прокурора, который жил от него поблизости.

Кто же убил Листьева? Мне кажется время. Это время выбрало его. Он с экрана телевизора входил в каждый дом, был желанным гостем. И потому его смерть вызвала подобный резонанс. Если это политическое убийство, то оно не будет раскрыто. По крайней мере для нас обывателей. Взять хотя бы убийство президента Америки Кенеди. В политике существует лишь один закон — стремление выиграть, на жертвы никто внимания не обращает.

…Листьеву, как мне кажется, было дано право выбора. И потому он сильно волновался когда, выступая сообщил, что возглавит и перестроит телевидение. Если бы отказался от этого, то остался бы живым.

…Седьмого марта жена принесла домой, что вновь было нашествие на заводской магазин. Случилось это все, вероятнее всего в смену Гали Онегиной, в выходные дни. Говорят, что разбито стекло со стороны поселка.

Горько усмехаюсь:

— А не заказное ли это «воровство» в связи с усилением обстановки в стране?

— В стране, пока, борьба растет. Лужков объявил, что не согласен с приказом об освобождении прокурора и начальника управления МВД Москвы. Грозился подать в отставку. Не очередные ли игры в рядах власти. Ельцин уже давно у власти. Каждый год, кажется, что он вот-вот будет свергнут. Но всякий раз, извернувшись оборотнем, выходит победителем…

ВОР

16.03.1995г.

Мы сидим на проходной у столовой: я, Павлов и Левин. Я — не в настроении. Левин решил развлечь и спросил:

— Ну как Анатолий! За кого голосовать будешь?

В районе приближались выборы главы. А Левин считает себя страстным знатоком районных кулуарных дел.

— Поживем, увидим, — уклоняюсь от прямого ответа. — А вообще — то мероприятие особого влияния не окажет.

— Как? — Кандидатур-то не одна.

— Только страсти народа разжигают. А хоть Бухонин, хоть Уханов, Серов, Волков, Протопопов и Петров, — все одно дело делают. Пытаются встряхнуть, расшевелить народ.

— А все таки, ради спортивного интереса — за кого?

— Знаете, я не из тех, кто с пеной у рта, оспаривает одну кандидатуру, надеясь от определенного человека получить блага. Я не за Серова, не за Бухонина. Просто сейчас подошло время Бухонина. А пройдет время и тот же товарищ с пеной у рта будет хаять и говорить какой плохой этот Бухонин и какой хороший кто-то другой. Просто сейчас время Бухонина. Его знают. Он ставленник Михаила Дмитриевича Кузовлева, бывшего первого секретаря райкома партии и писателя. Правда, сейчас не поймешь: кто белый, а кто красный? Время такое…

…Я считал, что после последнего налета на магазин теперь краж из него не будет полгода. И ошибся. Она свершилась ровно через месяц и в нашу смену.

Меня Павлов отправил дежурить на новый импортный склад вместо не вышедшей на работу Гали Смирновой. На второй проходной остались один Николай Васильевич, да на подхвате Светлов, с ближайшего поста.

Сделал обход по территории завода. И из вагончика импортного склада доложил Павлову по заводскому телефону, что дежурство принял. Все в порядке. И вдруг, в пятнадцать минут девятого вечера телефон перестал работать, по-видимому, отключили на коммутаторе.

Около часу ночи прибегает взъерошенный Павлов:

— Звоню, звоню, не отвечаешь…

— Телефон не работает.

Пробираясь ко мне Павлов угодил в глубокую лужу. Выжимает носки и выдает новость:

— Опять в магазин залезли…

У меня мурашки по телу от его слов.

— Где-то в половине одиннадцатого залез через окно цыганенок. Выбил стекло и отогнул решетку в «слуховом» окне на крыше со стороны административного здания. Его, заметил Николай Васильевич Бойцев. Вызвали милицию, но оно добрались спустя час. Полез я на крышу, а Николай Васильевич стал за углом. А цыганенок выхлестнул окошечко, где с машины подают лотки с хлебом, выскочил и кинулся бежать в сторону поселка. Николай Васильевич, естественно, не смог его догнать…

…На следующей смене я решил пытать Бойцева о ночном происшествии:

— Как, — говорю заметили, — что в магазине вор?

— Сидим мы тут со Светловым. Приходит Павлов. Спрашивает: «На обходе были?» Да только, что вернулись… После его ухода, посидел я еще немного и пошел к административному зданию. Потом — на угол магазина. Я хожу знаешь как? Осторожно. Заглядываю через стекло в магазин и вдруг — тень. Ну, думаю, показалось, это моя тень от света. Присел. Гляжу — портошня торчит и колышется. Я затаился. Вдруг лицо в стекле появилось. И исчезло. Ну, я на проходную. С ходу Светлову: «Труби тревогу. Пацаны снова в магазине».

— Так, один был-то? —спросил я.

— Возможно двое. Потому что два маленьких следа на снегу. Забирался один по трубе со стороны щепы. Потом и Павлов тем же путем быстро вскарабкался. А цыганенок-то, оказывается, там за ширмой сидел. Мы все измерзли пока, карауля, ждали милицию. Светлов, серый стал, как его пиджак. Ну а воришка разобрал окошко, где хлеб принимают. Одним ударом высадил наружную дверку, лётом выпрыгнул на мостки и задал стрекача.

— А побежал-то он прямо, где след подхода на снегу?

— Да вон какие прыжки делал. Пришли-то они от поселка по забору. Левин с Павловым потом прошлись по этим следам.

Я промолчал. Но мне почему-то показалась подозрительной эта кража. Левин живет по соседству с цыганами. Он с ними общается. Не сыграл ли для некой общей пользы двойную игру?

Короче, — эта кража опять проходила в мое отсутствие. И сейчас меня опять отослали на склад. Возможно, как бы я чего не испортил. Ведь однажды я гнался за одним человеком с канистрой бензина почти до поселка и привел его на проходную к Левину. А тот морщился, все говорил: «А если бы он тебя ударил чем-нибудь?»

В шесть часов вечера, я проходил мимо пресловутого окошечка и видел от него следы в сторону поселка. Окно было закрыто и заперто изнутри магазина. Следы шли до железобетонных плит. А спустя какое-то время они оказались стертыми.

— А под решетку-то как попал цыганенок? — спрашиваю у Николая Васильевича.

— А отогнул фомкой. Там она и осталась. Думаю: «Как они спускаются-то, ведь высоко?» Спрашиваю у милиционера, мол, по веревке? — «Ни какой веревки, — говорит, — там мешки навалены». Я потом про это Измайлову доложил. А он мне: «Сколько раз пенял Мигину и всё безрезультатно. Но теперь-то я с него не слезу»…

ЖУЛЬКА

Сегодня День космонавтики — День Юрия Гагарина. Светит солнце. Тепло. В тени семнадцать градусов. Легкий ветерок. Выставил на балкон ящики с помидорами, рассаду капусты и экспериментальной кукурузы. Круто весна завернула. Буквально за четыре дня сошел снег. В поселке просохли дороги.

В магазине полным ходом идут работы. Заложили кирпичом все окна со стороны реки и четыре со стороны фасада. А на два окна поставили решетки. И делают сигнализацию. Все нашлось, потому что директору завода Валерию Михайловичу Киселеву милицией выписано предписание.

На этих днях возник слух, будто бы около магазина бродят цыгане и наблюдают как заделываются окна. То засекла заведующая магазином Кабанова и их энергично отгоняла (такая-то толстая). С нею в паре был Широков. Это нам сообщено, как всегда, начальником — Левиным. Он приказал смене Полиектова смотреть за магазином в оба глаза. Те до чего ночью досмотрели, что, по их словам, тени перед их глазами, около часа носились вокруг объекта…

Девятнадцатого апреля, в тени двадцать один градус, но ветрено. На улице кружит пыль. На балконе рвет клеенку. Ящик с помидорами из-за ветра с балкона убрал.

Сходил, заплатил пятьсот рублей за триста киловатт электроэнергии. Это — за март и часть апреля.

Повстречал Прозорова из третьей смены, высокого, жилистого мужчину пятидесяти пяти лет, который с декабря на пенсии. Раньше трудился в подсобном хозяйстве завода, потом устроился в нашу службу. Он Спрашивает меня:

— Чего это тебя Павлов поносит?

— Не слыхал.

А сам думаю, об одном случае неприязни. Делая обход замечаю как Павлов копается в одной из машин стоящих на территории. Упрекнул: «Зачем шаришь по чужим машинам»? Ему это не понравилось, и мы на проходной упражнялись в кулачной перепалке. Потом он пожаловался своему зятю Юре Крылову, что я чуть ли не выбил ему зуб. На что тот бросил мужикам: «Надо было не один». Левин тогда кратко подвел итог: «Два дурака»…

Повторяю свой ответ Прозорову:

— Не слыхал, не слыхал…

— Мол, обходы не делаешь, пропуска не спрашиваешь. А…

— Как не спрашиваю и не делаю? Мне об этом он не говорил…

— Меня сейчас в отпуск выпроводил Левин, — продолжает Прозоров. —А потом, наверное направит в вашу смену.

— Вместо меня?

— Наверное. Но я то Павлову спуску не дам. Враз вырублю…

— Да, стоит ли связываться? Язык у него как помело. Пусть треплет, что хочет…

Смекаю, а ведь действительно начальник службы может заменить меня Прозоровым.

Этот Павлов напористый и по натуре карьерист. Он член ассоциации защиты прав населения. И если наберет силу, то будет подсиживать начальника. Вот тот и хочет перевести Прозорова к Павлову, чтобы он тормозил его…

Ну и весна! Снег только в глухой тени, да в лесу. Подъезжаешь к Шексне и видишь, что кое-где начинает зеленеть трава. Вербы распушились и стоят среди голых деревьев.

Завтракаем. Сын за столом:

— Сегодня день рождения Володи Каменного.

— Какого каменного? — спрашивает жена.

— Ну, каменного, — многозначительно упирает сын.

На лице жены по прежнему удивление.

— Да Ленина, — говорю, — молодое поколение, в духе времени дает кличку вождю мировой революции…

Двадцать второго апреля на смене. Около двадцати пяти градусов. Днем проводили субботник — убирали территорию. В поселке на черемухе и других деревьях лопнули почки. Листочки появляются. Ночь теплая. Утро пасмурное и прохладное. Чуть заметный западный ветерок.

Вчера Юра Крылов привел со свинарника собаку. Серая лайка в годах. Помесь с волком. Злая. Посадили ее на цепь на новом складе. Малышку Жульку отвели на старый склад.

— Вот, — говорю, — и Жульку дискредитировали. Посадили на цепь и лишили свободы.

В полдень смотрю, а Жулька бегает около автобуса. Освободилась от ошейника и убежала. Заскочила в автобус, да кондукторша ее выгнала. Безобидная животина. Раньше она с ребятишками по поселку бегала, каталась в автобусе…

ИСТОРИЯ

Жизнь за эти девять-десять лет изменилась до неузнаваемости. Но по поселку стало много шмыгать машин иностранных марок. Таких как «БМВ», «Тойота». Увеличилось количество «шестерок», «девяток» — жигулевской марки. И воздух заполнили выхлопные газы мотоциклов. Жизнь шла своим чередом. Кому-то она бросала шоколадные конфеты, а до кого-то долетали только фантики.

В цехе щепы всем скопом отмечали шестидесятилетие Цветухина. Он работал на заводе с первого колышка. Замечательный человек. Коллег по работе угощает щедро. Выпивки и закуски столько, что всё вокруг пустилось в пляс. Даже и те, кто поначалу стеснялся выходить в круг.

Только пришло время расходиться по домам. А один из слесарей сильно перепил, да и тяжесть трудового дня сказалась. Он сидел, положив голову на стол. И спал.

Друзья охмуренного водкой слесаря сгрудились около и убеждали друг друга, что надо его вести домой. А одна из женщин говорит им:

— Не трогайте его. Проспится и сам уйдет. Смена за ним присмотрят.

Но как говорится: «Пьяных не переспоришь и не убедишь». Четверо мужиков подняли его за руки и за ноги. И колени у них подкосились. Поднятый мужик со всего размаха головой грохнулся о бетонный пол.

И самый слабонервный вдруг запричитал:

— О-о-х! Убили! Убили мужика!?? — и стал толкать соседа. Мол, скорую вызывай или «пожарку». Тот бросился на проходную к телефону.

В это время трое других находят аптечку. В ней — лишь нашатырный спирт. Торопятся открыть бутылочку. Горлышко у ней отбивается и ранит руку паникующему, приводящему в чувство пьяного друга и причитает:

— Убили, убили, убили…

В результате лицо безчувственного слесаря всё измазано кровью. Теперь второй бежит на проходную.

А первый на вахте не знает как поведать про случившееся. Ведь беда — то после выпивки, которая велась «тайно». И он, не находит ничего лучшего, как объявить, что человек упал на транспортер и его потащило в рубительную. Дежурный вахтер прекрасно понимает, что значит попасть на транспортер, который подает в рубительную бревна. И он, не желая брать на себя ответственность, просит с другой проходной подмогу.

А там контролеры отмечали свой праздник. И прибежавший оттуда длинный вахтер и видя как какой-то пьяный ругается с его коллегой, замахивается на него, промазывает. Снова замахивается и бессильно падает.

Короче, неизвестно кто, неизвестно как вызвал милицию. Прибыл наряд. И берет объяснительные и с тех и других. А наш «убитый» очнулся и ушел домой своими ногами…

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

У меня выходной. Кухарю. Вода у нас отключена. Чайник заполнил водой, взятой из ведер в ванной. Вставил кипятильник. Уже две недели как нет газа. Первое время пользовались пятилитровыми баллончиками, но на днях и их прекратили заправлять. Обещают нам ещё и электричество на время отключить.

Жена, уходя на работу, велела сварить суп.

— Хорошо! —пообещал, — сварю грибной.

— Нет! У нас банка тушенки открыта. Так надо ее израсходовать.

— Хорошо! Сварю из тушенки.

Певец Макаревич по ТВ на всю страну чудит разные блюда. Решил и я изобрести свой рецепт. Может выбьюсь в знаменитые.

Начистил и накрошил картошки. Когда вода закипела, залил ею картофель и поставил кастрюльку на электрическую плитку. А сам готовлю приправу.

Взял пять штук помидор с помятыми боками из ящика, который стоит под кроватью. Их нынче наросло очень много. Помыл. Вырезал затемненные места и порезал. Ещё? Ещё? Лук. Но сын не любит суп с луком. Решил — замаскирую. Очистил крупную луковицу и протер на крупной терке. Истер и морковку. Положил все на сковородку и — кусочек маргарина бросил.

Заглянул в кастрюлю, но там еще не закипело. А приправу —то жарить надо! Снял кастрюлю и поставил сковородку. А в кастрюлю бухнул тушенку. Времени без пятнадцати двенадцать.

А если жена придет, а у меня не у шубы рукав?

Крышкой прикрыл сковородку с приправой. Пожарил. Приправу опрокинул в суп. И поставил кастрюльку на плитку. Всыпал перца полчайной ложки для остроты. Чесночку крупный зубчик через сокодавку пропустил. Посолил. Сухих листьев петрушки добавил.

И все. Суп готов.

Жена на обед не пришла. Зато я съел своего варева пару тарелок. Ничего! Вкусно! Домочадцы будут его есть!

На улице вьет. Первая осенняя метель. Юго-западный ветер сметает с карнизов пятиэтажек первый снег. Стучит по кирпичной стене оборванный провод.

По телевизору диктор глаголет о текущих новостях.

Защелкал ключ в замке. Пришел сын, сырой от снега.

— Батька, я пришел.

Это означает, хватит тебе глазеть в телевизор. Он займется игрой «Денди». Собрал раскиданные джойстики, картриджи. Да соблазнился заглянуть к соседскому приятелю. Встаю из кресла. На душе муторно. Подошел к окну. Около четырех часов дня, но уже смеркается. Окинул взглядом двор. На улице не души. Но вот пробежал мальчик, оставляя на чистом снеге ровную строчку следов. Вот из подъезда соседнего дома вывалилась гурьба пацанов и обстреляла снежками по-видимому знакомого пешехода. Тот увернулся.

Подумалось, давно ли был молодым? А уже на пятый десяток. Чего достиг? Обломов, да и только! Началось очередное самобичевание. Что-то нетерпимо гложет душу. Все не то! Все не тем занимаюсь!

— К чертям думы!

Спешу на кухню. Скоро жена придет с работы. Надо помыть посуду.

Вчера звонила дочка. Она учится в колледже в Ленинграде.

— Папа! Как дела? — бодрый голос.

— У нас все хорошо. А как у тебя?

— У меня тоже…

Жена на пороге. В демисезонном пальто, поверх мохеровый шарф. На нем блески от снега. На ногах сапоги дочери.

— Погода мерзопакостная, — раздеваясь. Достала из сумки банку майонеза, буханку черного хлеба и небольшой сверток. Там колбаса.

Съели по тарелке супа. К разогретой картошке отрезали по тоненькому кружочку колбаски. Сын взял свой ломтик и сразу же стал в шутку:

— Если бы есть не хотелось, то никак бы не стал есть такую плохую колбасу.

— Ой, ты… — мать любовно.

Я попробовал:

— Дорого стоит?

— Эта по двенадцать тысяч. Тут четыреста грамм. А была еще По тридцать тысяч рублей.

Сын съел ещё кусочек. (Что молодому организму эти двадцать грамм). И нацелился вновь. Надо бы еще.

— Хватит, — остановила жена. — Оставь еще на раз!

— Я свою половину кружочка колбасы подал сыну.

— Ну, если ты настаиваешь, то я съем, — лукаво улыбаясь, проговорил он…

…На днях, — ведает жена, — в цех ДВП для новой линии МДФ привезли унитазы, раковины, другую сантехнику и свалили в какую-то комнатку. А все кругом открыто. Валом навалено и все открыто.

— Кто-то заинтересован, что бы все было открыто, — сержусь я. —Сантехника и в коттеджах нужна.

— Немцы просят, — продолжает супруга, — чтобы дежурство охраны на линии МДФ было круглосуточным.

— Нас не посылают.

Монтаж немецкого оборудования идет под руководством специалистов из Германии. Им надо линию МДФ быстрее запустить. Немцам нет резона задерживаться в Шексне. Они пунктуальнее и дисциплинированнее наших.

Николай Мясников работает в составе бригады монтажников Лемехова. Они ведут сборку оборудования. Как-то Мясников рассказывал:

— Работаем, а подходят к нам два немца с переводчицей. Один старый, а другой молодой. Старый через переводчицу:

— Почему сварку ведете без пожарного ствола?

А наш бригадир:

— У нас ствол всегда с собой.

Молодой немец заулыбался. Переводчица смутилась и молчит. А пожилой немец ее спрашивает

— Что он сказал?

…Прихожу на работу и узнаю, что там где были свалены раковины и унитазы, поставили дверь, забетонировали. А ночью неизвестные воры двери вместе с коробкой выдрали и все унесли. А на старом складе с мотора сняли подкачивающую помпу.

Теперь на линии МДФ организовано круглосуточное дежурство. В нашей смене на этот пост направлен Тимчук. Он вышел из отпуска, словословит:

— А у меня велосипед увели? В Никольском заглянул в магазин за хлебом. Вышел, а техники нет. Заявил в милицию. Со знакомым милиционером проехались по поселку. Безрезультатно! Только я домой — приглашают за велосипедом. Ринулся. Стоят велосипед и угонщик. Он — в Череповец на нем поехал. Его у моста остановили. По рации приметы объявили…

ЗВОНОК

25.01.1996г.

Я дома. Телефонный звонок. Взволнованный мужской голос. Представился учителем военного дела спецучилища. Сказал, что вторую неделю воюет с моим сыном. Тот ни в какую не идет в военкомат для прохождения комиссии. А срок ее работы заканчивается. И не пришедшим вовремя придется заплатить штраф. А потом самостоятельно обходить врачей в больнице.

При слове —штраф, я невольно ёкнул. Денег нет на хлеб. Не далее, как вчера жена говорила:

— Не знаю где и у кого занять денег. Должна там-то, там-то. А на заводе зарплату придерживают.

Интересуюсь у преподавателя:

— А почему вы раньше нам не позвонили или не послали записку с сыном?

— Да вот все надеялся, что он меня послушается. А он упрямый!

Что сын упрямый, знаю и я.

— А можно его пригласить к телефону?

— Сейчас вызову с уроков.

Слышу — подошел сын. Говорю:

— Саша! Ты понимаешь, что у нас с матерью нет лишних тридцати — пятидесяти тысяч, чтобы платить за тебя штраф. Поэтому, сказано идти в военкомат — иди. Вечером поговорим. Понял?

«Понял». Чувствую, в интонации — ухмылка.

В душе от разговора не приятный осадок. С одной стороны — надо идти в военкомат, а с другой, кругом не пойми, что творится… Я понимаю сына, «косить» от армии в смутно — подло — непонятную пору старается большинство молодых парней. Вон соседский пацан из армии, пишет ему: «Как можешь коси от армии». Он сейчас в Чечне. И третий месяц нет вестей от него. Мать того пацана ветром качает от расстройства. Все время у нее повышенное давление. Вот так! С одной стороны осуждаем то, что творится в Чечне, а с другой — сами толкаем сыновей в пекло. Ничего не поделаешь — долг. Было бы еще сносно, если бы руководили грамотно пацанами. А то год назад тридцать первого декабря руководство Министра обороны Павла Грачева бездумно кинуло в Грозном мотострелковую бригаду штурмовать город и вся она практически была уничтожена. Тогда дудаевцы уже трубили победу и во всеуслышание заявляли о массовой сдаче в плен российских военнослужащих. Хорошо, что десантура грудью встала на пути боевиков, обороняя привокзальную площадь.

Николай Васильевич Бойцев рассказывал, есть у него друг полковник КГБ. Живет он в Санкт-Петербурге. Сын его связался с какой-то «безбашенной» молодежью. И, чтобы отдалить его от её отец-полковник постоянно меняет место жительства. А на вопрос — отправь сына в армию? Дал ответ: «Зачем? Ни в коем случае!»

Большие шишки всё могут…

МАЗУТ

30.12.1998г.

Наконец-то и мазут пришел! А то работаю на тепловой станции завода второй год, а только первый раз приходится сливать из цистерн мазут, причем в канун Нового года. А в коллективе бытует негласная байка, что кто не сливал ни разу мазута, тот не тянул лямку на мазутке.

Дело это довольно кропотливое. Необходимо через шланги с металлической трубой разогреть его паром в цистерне до жидкого состояния. Потом открыть клапан внизу цистерны, через который жидкость стекает в лоток, а по нему — на насосы. И перекачивается в мазутные емкости. Хорошо, если всё ладно. А то были случаи затора и переполнения лотка. И это грозило экологической бедой. Известны случаи, что человек сливающий мазут приходил с головы до ног весь в мазуте.

Вы уже поняли, что у меня новое рабочее место. Снова круто развернул жизнь. Я — дежурный слесарь на тепловой.

Утром за вагончиком поворачиваю с тропки к мазутке и в свете прожекторов вижу на эстакаде «бочки» с мазутом. Сердце чуток ойкнуло. Предстоит досель неведомая работа.

Подхожу ближе — восемь цистерн на железнодорожном пути. Над четырьмя из них клубами вьется пар.

Мы работаем по двенадцать часов. Сейчас я меняю Семена. Это предпенсионный, подвижный мужчина. Высок и жидок. Одет в серую на чернине спецовку, сшитую явно в исправительном учреждении. Она не однажды стирана. И он в ней похож на зэка.

Встречает он меня в пультовой. Лицо в крапинках мазута.

— Замучился, — говорит. — Слиты и закрыты четыре бочки. Три на пропарке. А в одной клапан заело. Еле — еле сливается.

Пытаюсь выведать у него тонкости слива мазута, но он переодевается и поспешно уходит.

Переоделся. Беру фонарик и на улицу. Пошел мокрый снег. Уже третий день стоит оттепель.

…Тепловая станция, как капризная женщина — изучай её, изучай, но так до конца и не познаешь…

ЮБИЛЕЙ

23.04.2000г.

В четверг двадцатого апреля на пультовой раздался звонок. Снимаю трубку представляюсь: «Тепловая. Мастер смены… Слушаю»…

Бодрый женский голос:

— Привет, тепловая! Это — Юрченко.

— Здравствуйте, — теряюсь от неожиданности, — Татьяна Александровна!

Она в ответ скороговоркой:

— Толя! У нас юбилей газете. Семьдесят лет! Приглашаем. Само приглашение тебе передо мной. Не отправляю. Приглашаю устно. Приходи, дорогой!

— Спасибо. Обязательно приду.

— Ты не работаешь в этот день? — уточняет Юрченко.

— Нет, буду с ночи.

Отработав ночную, пришел домой. Спал до двенадцати. Помылся в ванной. Долго советовался с женой: «Что надеть?»

В конце концов решили, что торжественному вечеру приличествуют костюм, галстук, рубашка с короткими рукавами, чтобы снять пиджак (если в помещении будет жарко).

Вышел к автобусу, идущему в половине третьего. Еду. Остановились у переезда, чтобы пропустить поезд. Смотрю сзади подкатывает «Москвич-комби». За рулем Виктор Кольцов директор типографии. Когда-то он заменил меня на этой должности.

— Ну вот, — думаю, — есть и напарник.

Выхожу в заднюю дверь на остановке «школа». А из передней спускаются машинистка редакции Галина Смирнова и ее дочка Елена. Ещё попутчики! Они с букетом цветов.

Догнал их, поздоровался. Елена, как я уже знал, живет в Москве. По ее словам, работает в «Российской газете». Пока не в штате, но намечается и карьерный рост. Она рассказывает, что работа интересная, готовит материалы по культуре. Оценка труда как и в «районке», — норма строк.

Появляемся в Дом культуры. Женщины переодеваться, а я по лесенке направляюсь на второй этаж.

Смотрю вверху справа стоят Маров и редактор Беляев, а слева — майор милиции. Знакомы. Бывший пожарный. Только забыл как его зовут. Гоша или Кеша? Кличут «Аниськиным». Они встречают гостей и беседуют.

Подхожу. Маров и Беляев поворачиваются ко мне. Поздравляю их с праздником. Обмениваюсь рукопожатиями. Вижу доброжелательное отношение ко мне первого и сдержанное, с холодцой — второго. Не задерживаясь, подхожу к майору. Тот широко улыбается мне, как старому знакомому. Высокопарно поздравляет с праздником, с излишней либеральностью трясет мою руку.

Подхожу к столику-регистрации, за которым сидит Татьяна Васильевна Виноградова. Она бывший директор Комбината бытового обслуживания, в котором я одно время я работал разъездным фотографом. Когда КБО в перестроечную пору прекратило свое существование, перешла в редакцию на должность корректора. Она подает мне праздничный номер газеты. В зале уже собралось человек тридцать. Почти все стулья заняты. Ищу глазами место куда бы можно пристроиться. На предпоследнем ряду ветеран войны Сарайков, начальник милиции полковник Шилов и его брат — хирург. Шилов в румяные лета работал в райкоме комсомола, а я вел молодежный отдел в редакции. И был частым гостем в райкоме.

Вижу, что впереди в левом ряду есть свободное место. Спросил у женщины в светлом, платье: «Не занято?» Она обернулась и я узнал в ней Валю Ехалову. Правда, она меня узнала первой.

— Садись, садись, Толя. Поместимся. Мы с тобой никак не толстеем.

Слева от Вали восседал широколицый, крепкий мужчина наших лет. Мне он показался знакомым. Подумал, что это Некрасов, из прежнего «Вологодского комсомольца». Он как-то приезжал в РК ВЛКСМ или райком партии. В общем-то я не ошибся. Это был редактор газеты «Красный Север» Евгений Некрасов.

Торжественное собрание началось. Вели его две женщины — работницы Дома культуры. Они проследили весь семидесятилетний путь газеты, отметив, что раньше она называлась «Ударная бригада», а редакция находилась в поселке Чебсара и лишь после реорганизации района стала именоваться «Звездой».

Затем слово дали редактору — Николаю Андреевичу Беляеву.

Спросил у Валентины:

— А почему нет Анатолия Ехалова?

Она, объяснила — на съемках очередного фильма. От вопроса: «Как живешь?» — уклонилась. Спрашиваю:

— А от чего умер Владимир Шириков?

— Слушай, странная смерть. При вскрытии ничего не нашли. Умер он в ванной. Видимо, был с похмелья и принял какую-то таблетку. Хотя и сердце у него было здоровое.

— Жалко. Уходят люди…

Впервые я узнал о Ширикове, когда прочитал его книгу выпуска 1974 года. Особенно мне запомнилось, как он описывал домик своего героя. Писал о том, как день и ночь шли поезда — грузовые и пассажирские. И когда шел груженый товарняк — транзит, то в окнах подрагивали стекла, а само здание слегка покачивало. Шириков вырос в семье железнодорожника. Мне несколько раз довелось с ним общаться. Так в ноябре 1985 года я был приглашен на семинар молодых поэтов и прозаиков. В нем принимали участие Василий Белов, поэтесса Ольга Фокина, он и много других писателей и поэтов Вологодской области.

Ещё спросил Валю: «А приехал ли Новичихин?» В мою недлительную бытность директором типографии он был инженером областного управления по печати. Правая рука начальника управления Усова — добрейшего, высокого и крепкого, как глыба, человека. Сейчас Новичихин на месте Усова и правая его рука — Мокисян. Прежде мне приходилось частенько бывать у них в Вологде.

На мой вопрос Валя говорит:

— Вон он в передних рядах сидит.

Новичихин отыскался в переднем ряду. Он изменился. Стал полным, толстоватым, кряжистым…

ЗАПУСК КОТЛА

22. 06. 2001г.

Запуск котла для меня сумасшедшее дело. Десятки задвижек: по воде, по газу, по мазуту, по пару… Не перепутать! Иначе — труба всему.

В такой час вся смена проходит в напряжении. Бегаешь, проверяешь, крутишь, подсказываешь или наоборот слушаешь нравоучения, как от руководства, так и от подчиненных.

При запуске котла на тебя сваливается, столько информации, сколько иной раз не пригребёт и за целый месяц.

Особенно непредсказуем запуск котла КМ-40 после продолжительной стоянки или ремонта. Хотя слово «ремонт» надо поставить в кавычки. Потому как во многих местах его состояние находишь худшим, чем до ремонта.

В подчинении мастера смены от девяти до двенадцати человек. Это операторы котлов, лаборанты, дежурные электрик и слесарь. Славно, когда старший оператор имеет солидный опыт. Иначе мастеру надо владеть каждой из специальностей, чтобы суметь в критические минуты в той или иной степени заменить или подменить любого. То есть суметь выполнить их работу хотя бы на 10—20, и на 50. А порой и на все 100 процентов.

БАНЯ

25.01.2003г.

В поселковой бане несколько человек. Крепыш заканчивает мыться. Сидя в предбаннике выпил три кружки пива. Увидал знакомого водителя, который тоже не низкого роста — метр восемьдесят и под сто килограммов. Крепыш назвал его Александром Ивановичем. Когда-то были в одной командировке. Её и стали припоминать.

Жили в одном домике. В комнатах, разнообразившихся районами. В одной жили лесорубы из Белозерска, в другой из Кирилова. В третьей — группа рабочих из Шексны.

Крепыш:

— Помнишь дядю Колю? Такой здоровый? У него мизинец с два моих больших пальца. Он никогда не мылся. Слегка руки ополоснет и все. А ладони у него как лопаты.

— Да-да! — подтвердил Александр Иванович. — Ляжет — живот как гора. Положит руки на груди, ладонями в замок. А пальцы до того толстые, что только, только сводятся меж собой.

— А сколько принимал он на грудь? Помнишь? Мы все в отрубе, а он пошел в соседнюю комнату к лесорубам из Белозерска. Те подносят ему разведенного спирту полстакана. Он выпил. Предлагают закусить. А он как герой у Шолохова, не закусывает. Тогда ему чистого спирта ещё полстакана. А он и его выпил. Только всё равно не закусывает. Уже и белозерцы все вырубились. А он к кирилловцам в компанию перешел. И тех перепил. Во был дед! Шестьдесят три года. Он из Чуровского. А мыться не мылся. В баню не ходил…

Пятница. Банный день. Цена билета — десять, а с шестого февраля — двадцать рублей. И опять тот же крепыш. Сегодня он пьет пиво не один. С сыном. Крепыш представил его как «крутого» охранника. У сына, как и у отца, пивной животик. И снова разговор о бане. Отец-крепыш:

— Жили мы в поселке, в Никольском. И там тоже мылись в бане. И был там такой вежливый банщик. Страсть вежливый. Скажешь ему, чтобы он во столько-то натопил баньку. И он нам к сроку все сделает. Скажешь ему — принеси веничек — он несет и говорит: «Пожалуйста». — Такой вежливый. А фамилия у него как у начальника дорожной ПМК.

Крепыш обратилcя к соседу.

— Тормозов, — ответил тот.

— Во-во! Он самый. Правильно. У этого банщика два высших образования. Он в Ленинграде писал диссертацию или что-то в этом роде, и на этой почве чиканулся.

— Действительно?

— Да-да! А такой вежливый! Все через: «Пожалуйста». И мать у него была жива. Ей девяносто один год. Мы как — то мылись и наливали ему рюмочку за рюмочкой. А на другой день тоже баню заказали. Думаем — забыл. Решили напомнить. Пришли в дом, а там бабка, видно подслеповатая, бегает с ведрами. Воду носит. Мы говорим: «Бабка, а где…» А отвечает: «Мужики лесорубы баню попросили. Так он ушел баню готовить…»

ОБ АВТОРЕ

СУКОНЩИКОВ АНАТОЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Родился в д. Чернеево Шекснинского района Вологодской области 13. 10. 1951 года.

Закончил десятилетку Чебсарской школы в 1969 году. Осенью был призван в армию. После прохождения службы вернулся домой, работал в ПМК-22 «Вологда-мелиорация». Затем с марта 1974 года — инструктором Шекснинского РК ВЛКСМ. Для себя писал стихи (правда, большинство из них не сохранилось). Писал заметки в районную газету «Звезда», как внештатный корреспондент. Наверное поэтому, редактор газеты Дмитрий Константинович Стасев в сентябре 1975 года пригласил меня в штат сотрудников газеты. Здесь работал корреспондентом, зав. сельхоз и промышленным отделами.

С 1979 по июль 1981 года работал разъездным фотографом от Череповецкой фабрики фотокино- работ. В мае 1983 года вновь вернулся в редакцию, где трудился по март 1987года.

В ноябре 1985 года принимал участие в областном семинаре молодых поэтов и прозаиков. На суд были представлены рассказы — проза. Они получили положительную оценку. В семинаре принимали участие Василий Белов, поэтесса Ольга Фокина, писатель, он же редактор газеты «Вологодский комсомолец» Владимир Шириков и другие.

В 1982 поступил, а в 1988 году закончил заочное отделение Ленинградского государственного университета по специальности «Журналистика».

С марта 1987 года почти двадцать пять лет работал на Шекснинском заводе древесных плит.

В 2009 году выпустил сборник стихов и рассказов «Знак любви», а в 2015 году сборник (избранное) «Письма близким…»

После выхода на пенсию работал охранником в различных организациях.

Content

Лихие девяностые в Шексне
Анатолий Суконщиков

ЛИХИЕ ДЕВЯНОСТЫЕ В ШЕКСНЕ ОТ АВТОРА

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

И ДОМА ПРО РАБОТУ

ИДИЛЛИЯ

ПОД ПЛОМБОЙ

У КАЖДОГО СВОЯ РАБОТА

ХВАТИТ ПРОЩАТЬ

ТЕЛЕМАСТЕР

ЗАСЕДАНИЕ

КРУГОВЕРТЬ

МЕТАЛЛОЛОМ

ДЫХАНИЕ ВРЕМЕНИ

ЛЮБОВЬ НЕ КАРТОШКА

ИНИЦИАТИВА НАКАЗУЕМА

ВЕЧЕР

А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК…

КАПИТАЛКА

ОБМАНЩИК

ПЕТРО

РАЗМЫШЛЕНИЯ

СМУТНОЕ ВРЕМЯ

ВЕНТИЛЯТОР

ТУФЕЛЬКИ НА ШПИЛЬКАХ

МОР

НЕ ЖИЛИ БОГАТО, НЕ СТОИТ НАЧИНАТЬ

АФГАНЕЦ

КАПИТАЛКА

ВЫИГРЫШ

А ТЕПЕРЬ, ПРЫГАЙ…

ДЕНЬГИ ВСЕМУ НАУЧАТ

В ДЕРЕВНЕ

ВАЛЕНТИН ЧИСТЯКОВ

САХАРНЫЙ ПЕСОК

ПРИВАТИЗАЦИЯ

САРДЕЛЬКУ С ЧЕСНОЧКОМ

ПРИЗ — НОСКИ

ДОЖДАЛИСЬ

ВРЕМЯ РАЗРУШЕНИЯ

ШАПОЧКА

ВОР В ЗАКОНЕ

АРЕСТЫ

ОТЧУДИЛ

ПЛЕННИЦА

БЫТ

СУДАЧЕК

К И П И Ш Ь

ДЕТСТВО

КАРЮХА

ЗОЛОТО

НАЗЕМИЦА

ГЕНКА

ЛЕСОЗАГОТОВКА

ГОЛОСОВАНИЕ

ФАИНКА

ГАИШНАЯ ПАЛОЧКА

АРЕСТ МЭРА

СОБРАНИЕ АКЦИОНЕРОВ

ШЕКСНА ПРОСЛАВИЛАСЬ

ДОДКО

НАУШКО

РАБОТАЕШЬ — НАДО ПОДЧИНЯТЬСЯ

РОДСТВЕННИКИ

БУНКЕР

С КОГО НАЧНЕМ?

В ЗАПАДНЕ

В БАНЕ

ЛЮБОВЬ — НЕ КАРТОШКА

РУГАНЬ И МАТ

БОЛВАНКИ

АРЕСТЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

ОТВОДЫ

НЕУРЯДИЦЫ

ПРИМЕТЫ ВРЕМЕНИ

КРАЖА

БИЗНЕСМЕН

ШЛИ ДО ШЛЮЗА

КАШЕЛЬ

СМЕРТЬ ЛИСТЬЕВА

ВОР

ЖУЛЬКА

ИСТОРИЯ

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

ЗВОНОК

МАЗУТ

ЮБИЛЕЙ

ЗАПУСК КОТЛА

БАНЯ

ОБ АВТОРЕ