От рассвета до заката

Рассказы

Эсфирь Коблер

© Эсфирь Коблер, 2018

ISBN 978-5-4485-4142-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От рассвета до заката

Стихотворение в прозе

Ещё в раннем детстве, в деревенском моём детстве, я поняла, что можно разговаривать с деревьями, перекликаться с птицами, говорить с облаками. В самые тяжёлые минуты жизни уходила я к ним, к тому неживому, что было для меня самым живым. И теперь, когда душа моя выжжена, только к небу, деревьям и цветам могу обращаться я на равных — они поймут.

По обыкновению людей старых или совсем измученных и больных, я часто сижу у окна и наблюдаю за ритмом неба, природы. С книгой, с компьютером ли, но сижу у окна и смотрю. Необыкновенная, как всё в природе, красота поражает меня своей периодичной изменчивостью.

Летом рано-рано вспыхивает заря — яркая, розовая, пронизанная ещё тёмными облаками, но и золотистыми нитями, разгорается, охватывает всё небо, а потом как-то сразу — жаркое солнце. Начинается долгий летний день. Солнце почти не уходит с неба. Часто после дождя раскрывается во всей своей красоте двойная круговая радуга. И всё это над моей головой, в моём дворе. Почти у меня дома.

Летом луна приходит ненадолго. Проходит небольшой круг и исчезает. Летом торжествуют звёзды. В русской литературе, обратите внимание, в отличие от европейской, ночное небо — это звёзды летом. Луна только зимой. Хотя, казалось бы, и зимой в чистом морозном небе сияют звёзды. Но луна зимой долгая, всю длинную зимнюю ночь. Она не просто заглядывает мне в окно, она заходит в комнату, мешает спать.

Сидя у окна, я вновь научилась встречать рассвет, читать летом по лёгким голубовато-пепельным облакам, слушать музыку звёзд, чувствовать притяжение луны.

Я с новой силой ощутила: Земля — Божий сад, а всё живое — Его цветы. Только мы, люди, — однодневки. Пришла моя пора смириться с этим.

В Хайфе над морем

Стихотворение в прозе

Снилось мне.

В Хайфе над морем на вершине горы — а весь город — это горы и спуски к морю, — на вершине горы стоит беседка в китайском стиле. Лёгкая, с остроконечной крышей, как соломенная вьетнамская шляпа, она вся вырезана из дерева и покрашена в золотой цвет. Только два дракона, украшающие крышу, выкрашены в красный, ярко-красный цвет, а скамьи, полукругом вписанные в беседку, полированы, как натуральное дерево. Если знать, как мало в Израиле дерева, как странно выглядит беседка в китайском стиле в Хайфе над морем, то понятно, что она уникальна.

Мы, я и мой друг, сидим в беседке, читаем друг другу какие-то листки, записки, редактуру; спорим, разговариваем и дышим этим прозрачным воздухом в Хайфе у моря. Я не знаю, что мы пишем и о чём говорим, но мы очень счастливы в Хайфе у моря. Потом он встаёт и говорит:

— Надо смести листья с дорожки.

Мы спускаемся с вершины по асфальтированной дорожке чуть ниже к берегу, и он железной метлой разметает почти российские опавшие огромные золотые и красные листья клёна, но сметает их так, чтобы они ложились вдоль дорожки, образуя красочный ковёр.

Потом мы останавливаемся под японской сосной, которая чуть выше нас и растёт не ввысь, а вширь, раскинув свои ветви с зелёными иглами над нашими головами. Мы стоим под японской сосной в Хайфе у моря. Он опирается на свою железную метлу, а я на его руку, и мы смотрим вдаль. Смотрим туда, где синее безмятежное море сливается с голубым безмятежным небом. Мы наслаждаемся воздухом, красотой, покоем. Мы счастливы в Хайфе у моря. Мы единое целое в этой красоте.

Стоя под японской сосной в Хайфе у моря, наслаждаясь красотой, мы понимаем: красота не спасёт мир, но она спасёт нас, спасёт нас любовью.

В одном классе…

Володя Тучков учился со мной в одном классе… Нет.

Я и Володя Тучков учились в одном классе. Опять не так.

С известным писателем Володей Тучковым мы учились в одном классе.

Вернее, учились вместе с седьмого класса. Двух девочек, отличницу и умницу Лизу, мою подружку, и меня перевели в параллельный класс для «усиления успеваемости». Мы недолго переживали. В классе нас встретили с таким радушием, что оставалось только радоваться неожиданным переменам в судьбе. Особенную симпатию выказывали нам ребята с водокачки. Девочки в основном.

Надо сказать, что в классе, как и во всей школе, было три категории учеников. Водокачка — это место, где начинался старинный Екатерининский водопровод и откуда вода долгое время подавалась в Кремль, так была она хороша. Там проживали братья Тучковы, двоюродные — Борис и Владимир, Толик Гершман и несколько девочек, очень славных и умненьких. Затем были дети из посёлка Тайнинка, жившие в частных домах. В основном это старые частные дома, в двадцатые-тридцатые годы построенные евреями, к коим принадлежала и моя семья. Между двумя станциями — Тайнинской и Перловской — ещё до революции стояла синагога, которая тихо умерла во времена моей юности, когда евреи стали уезжать. Теперь на месте евреев живут азербайджанцы и чеченцы.

И третья категория учеников — дети рабочих бараков. Кроме Лизы, дружила я больше всего с девочками из бараков. Они жили очень тяжело, но так хотели вырваться из нищеты, так много занимались, да и Господь не обделил их умом и красотой. И красотой душевной тоже. Они вырвались из бараков и многого достигли.

Но вот о Володе. Мы друг на друга не обращали внимания все годы учёбы. Почему-то когда весь класс собирался у меня, мальчиков с водокачки не было. Да и в школе мы не общались.

Предметом моего интереса был исключительно Толик Гершман. Высокий, яркий, умный. Многие девочки вздыхали по нему. Я не была в него влюблена, но очень ему симпатизировала, а он даже не смотрел на меня. Он был, наверное, класса с восьмого влюблён в первую красавицу школы — она училась в том классе, откуда меня перевели, — Нину Солдатенко. Статная, и как говорят, «черноброва, черноглаза, кровь с молоком». Ей бы Аксинью в «Тихом Доне» играть. Разве я, серая мышка, ей соперница?! Толик долго ухаживал за ней и как ухаживал! Тогда появилась песня «Миллион алых роз». Однажды весной Толик Гершман купил сотни алых роз и ранним утром разбросал их под окном своей красавицы. Кажется, она осталась равнодушной.

Хорошо помню этот свежий яркий, весь сияющий «голубым и зелёным» весенний день. Он запомнился мне по другим, личным причинам. Но дополненный рассказом о столь красивой любви, он стал для меня ещё ярче.

Учился Толик легко, свободно, даже красиво. Он просто мгновенно схватывал всё, что объясняли в школе, домашними заданиями голову себе не морочил. К сожалению, судьба Толика Гершмана сложилась грустно. Вместо института пошёл в мясники, спился и рано умер. Есть категория еврейских мальчиков, которые хотят быть «как все», начинают отчаянно пить, особенно в богемной среде, и быстро умирают. Гены не те. Я знала только одного такого мальчика, который состоялся как поэт, писатель и певец и прожил вполне до срока среднестатистического российского мужчины. Это замечательный бард, поэт, прозаик, переводчик Марик Фрейдкин. Пил он феноменально. Мог выпить один две-три бутылки водки, оставаясь совершенно трезвым, а потом всех пьяных развозил по домам. Но, правда, и умер он от цирроза печени.

О судьбе Толика Гершмана читайте маленький рассказ Володи Тучкова.

А вот с Володей Тучковым мы с интересом посмотрели друг на друга только два раза за все совместно прожитые в школе годы. И эти два раза я хорошо помню.

Надо несколько слов сказать о нашей школе и нашей учёбе. Школа была хорошая, преподаватели замечательные. Володя Тучков занятиями себя не обременял. Так — то тройка, то четвёрка. Лень ему было время тратить. А ещё он писал сочинения и решал контрольные «за себя и за того парня». Из двух братьев один был умный, другой младший… Поэтому помню только один раз, когда преподаватель литературы, Лия Давыдовна, пришла в восторг от его сочинения на тему «Войны и мира». Кто ж мог знать тогда, что Тучков в своём Лесотехническом институте пройдёт весь курс моего университетского филфака!

Я же была старательная девочка. А чего стараться было, когда все уроки делала за час — и гуляй. Не тут-то было! Один предмет под названием МАТЕМАТИКА был моим мучением. Не помогали ни дополнительные занятия с педагогами, ни «труд упорный». Над задачками и примерами сидела я по пять-шесть часов. Для обозначения идиотизма в русском языке есть масса выражений: дубинноголовая, здравствуй, дерево, маразм крепчал, кретинизм не лечится и многое другое. Всё это относилось ко мне, когда речь шла о математике. С пятого по восьмой класс, пока математику вела прекрасный педагог Вера Георгиевна Стрелкова, которую мы боялись как солдаты командира, но которая даже такому дебилу, как я, могла объяснить любую теорему. Теорему-то я понимала, но решить… всё, что касалось математики, вызывало ужас.

Вот с этим моим идиотизмом и был связан тот единственный случай, когда Володя Тучков посмотрел на меня. Надо рассказать, как мы сидели в классе, чтобы всё стало понятно. Мы с Лизой всегда сидели в среднем ряду за последней партой. На всех уроках удобно было подсказывать с последней парты, а на математике можно было попытаться скрыться от Веры Георгиевны. Володя с Борей сидели в правом ряду, первом от двери, в самой середине.

Начальный урок геометрии был, кажется, в седьмом классе. То, что мои внуки изучают в старшей группе детского сада, мы познавали достаточно поздно. Все помнят? Две параллельные прямые на плоскости не пересекутся никогда. Да? А как же моё буйное воображение? Я мысленно продлила эти две прямые в бесконечность и увидела, что пространство изгибается, а прямые пересекаются. Я ничего не могла с собой поделать. Видела так. И всё тут. Скрылась под парту, чтобы Вера Георгиевна не спросила. Но она спросила.

— Фира, что тут непонятного?

Я встала, слезы текли из глаз, от страха, конечно. Но я сказала:

— Вера Георгиевна! Если продлить линии в бесконечность, они изогнутся и пересекутся.

— Ты что, высшую математику читала? — удивлённо спросила Вера Георгиевна.

— Ничего я не читала, я так вижу! — сказала я, совсем уж рыдая.

Вот тут-то в первый и последний раз Володя Тучков повернулся ко мне всем телом и посмотрел с нескрываемым интересом. Я особенно это запомнила. Уж очень яркая была реакция.

А вот я Володю Тучкова запомнила по ещё более анекдотичному случаю.

Шёл первый урок. Математика. Средняя парта в крайне правом ряду ближе к двери была пуста. Вера Георгиевна бросала гневные взгляды. Если один из Тучковых заболел, то где второй? Прогуливают? Гром и молнии так и прорывались во время объяснения. Вдруг на середине урока открылась дверь, и вошли братья Тучковы.

Тихим грозным голосом Вера Георгиевна спросила:

— Ну, и где вы были?

И тут Володя Тучков впервые изложил «устное эссе».

Дело в том, что если не успеть на специальный автобус, который утром развозил людей с водокачки на работу, то ребятам надо было идти через небольшой перелесок, а потом через огромное заболоченное поле, где пролегала дорога, потом пересечь Ярославское шоссе и вдоль бараков идти в школу.

Дело было весной. Это территория Лосиного острова. У лосей начинается гон. И Володя изложил следующую версию.

— Мы опоздали на автобус. Пошли пешком. А навстречу лось с огромными рогами. Мы кинулись на столбы. Залезли мгновенно и не могли слезть, пока он не ушёл. Простите нас.

Класс замер.

Но Вера Георгиевна сделала вид, что поверила.

Вот тогда я с нескрываемым интересом посмотрела на Володю Тучкова как барда и поэта!

Господа! Кто-нибудь из хилой интеллигенции видел лося, когда у него ветвятся рога, и когда он грозный и злой? Он спокойно подомнёт и среднюю берёзу, и большую ель. А со столба скинуть двух школяров с тяжёлыми сумками — раз плюнуть. Я не поверила. А вы?

По-моему, это было начало бурной творческой деятельности Владимира Тучкова. Хорошее начало.

Кризис, который всегда со мной…

Кризис. В России кризис!

В начале декабря 2014 года прохлаждалась я в тёплых странах. Небо голубое, воздух плюс 25, море плюс 22… Спокойно (на тот момент), красиво. А с родной стороны крики: падение рубля, продукты дорожают, кризис.

— Вот, — говорю окружающим, — уехали из одной страны, а приедем в другую.

Вернулась. Пошла в магазин. Ну, продукты на треть подорожали. Вздохнула. Любимая гречка вместо 30 рублей стоит 50 рубликов. Пик взвинчивания уже прошёл. Народ без всякой паники покупает всё, что считает нужным, к Новому году. Смотрю в тележку старушки, такая типичная старушка «с кошёлочкой». Пакет молока, батон хлеба, дорогущее оливковое масло израильское и две банки красной икры с Камчатки. Вот тебе, бабушка, и кризис!

В интернете ходит анекдот: «До чего Путин страну довёл! Раньше скупали в кризис спички и мыло, а теперь — квартиры и дорогие машины».

Ну, думаю, дудки. Не проведёте. Открываю сайт городка под Москвой, где теперь живу. Читаю слёзный призыв: «Дорогие покупатели! Звоните, прежде чем ехать к нам за новой квартирой! Квартиры уходят очень быстро. Узнавайте цены по телефону! Узнавайте, не продана ли ещё квартира, которая вам понравилась!»

Кризис. В России кризис!

Далее сообщение от автодилеров. Господа! Все дорогие иномарки проданы! Покупайте продукцию АвтоВАЗа. Там, кажется, ещё что-то осталось.

Вот незадача! Оказывается, анекдот правдив!

Звоню своей школьной подруге. За одной партой пять лет сидели. Надо сказать, что человек она не бедный. У неё на две семьи — она с мужем и семья сына — четыре квартиры, три машины, две дачи. Ну, положим, у неё с мужем дача вся в резных кружевах и цветах — всё своими руками. А вот у сына на соседнем участке замок в три этажа с теннисным кортом, бассейном, своей картинной галереей…

Звоню, значит, и спрашиваю — что, как.

Подружка — преподаватель менеджмента и экономики — говорит, что вот большой холодильник забит всякими заморозками, вареньями, соленьями собственного изготовления, а большой шкаф на кухне — килограммов по десять всякой крупы и макарон.

— Лиза, — спрашиваю я, — тебе зачем? Деньги есть — пошла и купила.

— Пусть будет, — говорит моя практичная подруга, — есть всегда хочется, а машинами сыт не будешь.

Кризис. В России кризис!

Ну, может быть, что-то в культурных проектах изменилось? Вроде нет.

Отшумел конкурс «Большая опера», а на смену — конкурс имени Муслима Магомаева, а потом конкурс Елены Образцовой, а потом «Большой балет». По разным городам прокатились поэтические фестивали, литературные конкурсы.

С литературой всё понятно. Кто за — получает премии здесь. Кто против — получает гранты там. Надеюсь, что их всех скоро забудут, а читать будут ещё одного моего одноклассника — Володю Тучкова. Он всё пишет и пишет и всё лучше и лучше…

Кризис. В России кризис!

Новый год по стране шумит и гремит так, что земля дрожит. Тут читаю. В новогодний праздник корреспонденты CNN были поражены оптимизмом россиян. Они, то есть CNN, на Красной площади народ спрашивают — чего веселитесь? Ведь кризис. А народ им в ответ: «Ничего. Переживём!»

Ну, им, товарищам с Запада, не понять. Только на моем веку три кризиса у нас было. Первый — начало перестройки и всякая хрень с митингами и пустыми магазинами. Этот кризис мне запомнился одной выдающейся сценкой, виденной в магазине. Интеллигентного вида мужчина бил слабым кулачком по голове неинтеллигентного вида женщину, которая пыталась вырвать у него из рук синего вида куру.

Второй кризис ознаменовался тем, что в магазинах стояли длиннющие очереди даже за чечевицей. Больше ничего не было. В эти дни мой пёс после большого загула пришёл домой облезлый и больной. Сказали — кормить его сырыми яйцами и творогом. С большим трудом я достала дефицитные продукты и откармливала нашего любимца, а мы с дочкой ели чечевичную похлёбку. Увидев такое зрелище, друг семьи вздохнул и спросил: «Можно, я буду вашей собакой?»

Теперь другое дело. Скупают дорогую технику, квартиры, машины.

Кризис. В России опять кризис.

В очереди в поликлинике старушки болтали, что импортные лекарства подорожают, а то и вовсе исчезнут. Печально. Мне без них не выжить. А может, это к лучшему?

Надоел мне кризис, который всегда со мной…

Записки старого пса

Вот и приехали. Хорошо на даче. Я, правда, теперь не бегаю уже, как прежде, а тихо сижу у ног Хозяйки. Стар стал. Хозяйка вышла на улицу, чтобы поздороваться с давними знакомыми. Ну и я переглядываюсь и пересмеиваюсь с проходящими собаками. Всех знаю. Взрослые мне подмигивают, молодые поддразнивают. Ничего, я им ещё покажу, на что старый пёс годен.

А раньше, бывало, только приедешь на дачу, так сразу к калитке и давай лаять всем, что я снова здесь. Побегаем, подерёмся, повеселимся. Ну, хорош я был, хорош. Шкурка белая, хвост и уши чёрные, хвост крючком загибался, так и вертелся от нетерпения. Мужики из соседних домов проходят мимо и говорят с уважением: «Хозяин приехал!» Это правда — тут мой дом и мой двор, а я — хозяин. И мне надо охранять трёх девочек: старшую Маму, младшую Девочку и Дашку, кошку нашу. Она без меня и шагу не сделает. Ну а когда ночью за Дашкой не услежу, тогда и котята появляются. Правда, бывает это редко. У меня порядок.

А какие запахи на даче! Там, в городе, всё перебивается бензином. Я, конечно, следы почую, своих и чужих собак, кошек и людей различу, но так противно! Везде стоят и воняют эти чудища железные — машины. То ли дело здесь! Сколько запахов, какое разнообразие, переплетение ароматов трав, цветов и всякой живности! А ещё достойная работа — охранять дом и двор.

Выйду вечером на крыльцо, жара спала, и полаять хочется. Тут мы с приятелями и начинали долгий разговор.

С одной стороны Дик грозно рычал. Я его уважал. Серьёзный был пёс, охранял свой большой двор и крепкий дом как настоящий охранник. Никто к ним войти не мог без разрешения хозяина. Он был овчаркой, так порода называется. Правда, старшая Хозяйка говорила, что с примесью он, лапы уж очень длинные. Не знаю — настоящая овчарка или нет, а сердце у него было настоящее. Мы с Диком мирно расходились. Нам не нужно было выяснять, кто сильнее или кто умнее. Я приеду, крикну: «Привет! Я тут!» А Дик отзывается: «Привет! Опять на лето приехал?» А потом: «Ну, хорошо. С тобой сторожить приятнее. Ты хоть мал, да не боишься никого!»

Ну, допустим, не совсем я мал. Так, средний. И бояться я никого не собираюсь. Вот и Дик — никого и ничего не боялся. Застрелили его, сволочи. Он с хозяйкой своей один в доме остался, а тут бандиты полезли. Он на них кинулся. Пока одного трепал, второй в него стрелять начал. Прямо в сердце попал. Хозяйка за это время успела полицию вызвать.

Мне моя Хозяйка потом сказала, что того, кто Дика застрелил, надолго в тюрьму посадили. А соседи своему Дику даже дерево посадили и дощечку поставили там, где его закопали. Настоящий был пёс, боец.

С другой стороны хрипел от старости прощелыга Атос. Старшая Хозяйка рассказывала, что у неё был пёс Портос, когда она была маленькая. С тех пор у нас на даче кто-нибудь да назовёт свою собаку подобными кличками. А, ладно. Лишь бы кормили вовремя и много. У моих добрых хозяек не всегда получается. Они, правда, дают нам с Дашкой кашу с мясом два раза в день. И ещё хозяйка приговаривает: «Вот, цени, Кимыч. Сами только кабачки с огорода да сливы с дерева едим, а вам с Дашкой тушёнку покупаем». А я что, я ценю. Я их очень люблю. Но иногда надоедает — каша да каша. И маловато бывает. Набегаешься. Прибежишь, а до ужина ещё полдня. Только воды похлебаешь — и на улицу. Дашка, она приспособилась птичек ловить. Сядет на подоконник и как птичка чирикает. Пока та прислушивается, Дашка — цап и съела.

Я другой фокус придумал. Выхожу на улицу. Выбираю толстую тётку с большими сумками. Уши распущу, хвостом виляю и иду рядом. Мол, не угостишь ли? Угощают. Кто сосиской, кто колбаской. Хорошо на даче!

Хозяйка как-то в окно увидела мои проделки. Так смеялась. «Фокусник ты, Кимыч», — говорит.

Да. Вот про Атоса. Я когда маленький был, бегал к Атосу с приятелями-щенками. Атос уже тогда старый был. Всё нам рассказывал про себя, хвастал и поучал нас, несмышлёнышей, как жить надо. А мы хвосты и уши распустим и слушаем. А вредный он был! Кости соберёт в одном месте, уже грызть не может, а когда мы, голодные щенки, к ним подбирались, рыкнет так, что описаешься от страха. Он какой-то огромный пудель был — чёрный и мохнатый. Люди говорили, что такую породу вывели — сторожевой пудель. Соберёт нас, щенков и давай нотации читать. Мы его боялись. Теперь смешно. Неужели и я такой стал на старости лет? Надеюсь, что нет.

Дальше по улице, возле шоссе жила девочка, с которой в молодости мы любились, Альма. Холёная такая, гладкая, рыженькая и чуть меньше меня. Я её как-то привёл во двор с Хозяйками познакомить. Они меня высмеяли. Женихом обозвали. Больше я Альму не приводил, сам к ней бегал. Всё-таки Хозяек я любил больше. Да и нет уже Альмы. В прошлое лето не стало.

Меня прошлым летом собаки молодые здорово потрепали за неё. Чуть горло не перегрызли. Старшая Хозяйка еле выходила. Я долго бегать не мог. А когда встал на ноги и перед отъездом в город побежал к Альме, её уже не стало. Как я выл, почуяв её под землёй!

Вою я редко. Можно сказать, раза два за всю жизнь. Первый раз, когда привезли меня на дачу совсем щенком. Днём я по двору бегал, все обнюхивал, везде метки ставил. Территорию обозначал. Побольше участок урезать хотел. Щенок! Что возьмёшь? Тявкал — это все моё! А как темно стало, Хозяйки вышли на крыльцо. Наверх смотрят. «Посмотри, Кимыч, какие звёзды!» Я смотрю — ничего не вижу. Вдруг выкатывается что-то большое и жёлтое. Так и светит, так и светит! Потом я узнал, что это луна. А тогда сердце забилось, хвост завертелся, и я как завою. Старшая хозяйка даже испугалась: «Прекрати выть на луну, соседей разбудишь!» Больше я не выл, но всегда ждал, когда луна выкатится.

Ночью ещё была у меня забота — охранять кошку Дашку. Она со двора не выходила. Но противные коты сами норовили к нам во двор пробраться. Уж я их гонял! Не люблю котов. Я только Дашку люблю. Когда меня, маленького, больного, описанного, младшая Хозяйка в дом принесла, Дашка меня выхаживала: лечила, ушки вылизывала, всего мыла, спала со мной, чтобы тепло мне было. Она мой лучший друг! Но на старости лет ворчлива стала. Всё ей не так. Вот когда у младшей Хозяйки малыши появились, она села возле них и, кроме Хозяек, никого к ним не пускала. Мне говорит: «Уйди, ты грязный, с улицы». Только на улице и дают коляску охранять, а в дом не пускают.

Интересно. А когда раньше у самой Дашки котята были, она меня к ним допускала. Я голову на матрац положу, а они меня за усы, за уши, за нос дёргают. А Дашка сидит — гордится.

Щенят Альмы я никогда не видел.

Ну, в общем, кроме Дашки и её котят, я кошек не люблю. Дашка тоже с кошками не общается, подружек не ищет. Правда, одно лето приласкалась к нам одна такая серенькая маленькая, Муськой звали. Всё просила Дашку песенки ей петь. Дашка, чистюля, редко по земле гуляла. Она или прохаживалась по забору, или сидела на столбе у забора и от счастья песенки пела. А летом, когда жара спадёт, на ночь на крыше устроится и, слышу, мурлычет себе там что-то. Вот и Муська услышала и давай к нам захаживать, Дашку слушать. Сначала она меня боялась. Всё как-то стороной обегала, но потом мы привыкли друг к другу. Я её вроде как не замечал. А она прошмыгивала мимо меня как мышь.

Она была влюблена в одного кота, Беню. Это, наверное, единственный кот, которого я уважал. Он был умён необыкновенно. Хорошо понимал язык людей и сам пытался с ними разговаривать. Правда, люди ничего понять не могут в нашей речи, да главное, что мы их понимаем. Беня был замечательно красив. Пушистый, чёрный с белой грудной и белыми тапочками на лапах, глаза огромные, зелёные. Как сверкнёт ими, так я даже пугался. А он улыбнётся, и говорит: « Ну, что, щен (я тогда маленьким был), давай человечьим языком займёмся». Это он меня научил языку людей. Однажды старшая Хозяйка пришла в гости к хозяевам Бени и меня с собой взяла. Они решили показать, какой Беня необыкновенный. Сосед, дядя Саша, достаёт такую длинную трубу — кларнет называется — и начинает играть. А Беня, подумать только, встаёт на задние лапы и начинает подпевать! Ну, мы, собаки, умеем петь, а вот кошки чтобы пели, как люди? Такого я никогда не видел. И вот эта серая Муська влюбилась в Беню. Конечно, он на неё внимания не обращал. Он потом погиб из-за любви к одной красивой кошке. Возвращался ночью от неё. Шёл посередине дороги. Орал песни от счастья, а машину и не заметил…

Беня ещё был жив, когда эта мелкая шлюха, Муська, родила двух рыжих котят. Чего возмущаетесь? Говорю неприлично? Беня — чёрный, Муська — серая, а котята рыжие и пушистые. Ну и кто она после этого? С ними, её котятами маленькими, такой странный случай произошёл.

Сижу я на крыльце. Прислушиваюсь, что вокруг делается. Это людям надо рядом быть, чтобы услышать, мы, звери, всё за километры слышим, а иногда просто чувствуем. Сижу, слушаю, отдыхаю. Вдруг влетает Муська — шерсть дыбом. Кричит: «Скорее! Помоги!» Сорвался я за ней и вижу. Посреди дороги яма, в которую вода сливается. Яма закрыта решёткой. А эти два рыжих дурака застряли в решётке и не выберутся никак. Машина поедет и не заметит, как раздавит. А я как их достану? Зубами не получится. Кинулся к хозяйкам. Прыгаю, лаю, к дверям кидаюсь. Это мы язык людей понимаем, а они нас — нет. Наконец старшая Хозяйка говорит: «Что-то случилось. Пойду, посмотрю». Я её и привёл к решётке. Она котят достала, на тротуар отнесла и меня похвалила: какой я умный и добрый.

Потом я очень пожалел, что спас их. Муська внушила им, что я их второй отец. Они мимо меня когда пробегали на попки приседали и пищали: «Доброе утро, папенька!» Тьфу! Только рыкну: «Р-р-разорву!» — их и след простыл. К счастью, на следующее лето они всё забыли, и я их гонял, как и остальных котов.

А ещё я люблю запахи и тени старого дома.

Вот люди не чувствуют, что запахи остаются в старых домах навсегда. Запахи тех, кто жил здесь раньше. Не видят тени тех, кто ушёл навсегда, а я вижу. Они улыбаются мне. Я их люблю. Ещё я слышу шорохи и вижу движение — жизнь тех, кого уже не видят люди. Им, людям, доступен только грубый реальный мир, а всё ИНОЕ они не понимают, не знают. Скоро и я уйду из дома. Присоединюсь к теням. Теперь вот, в старости, я думаю: а насколько мы опередили людей в понимании самого важного? Поговорить бы с Хозяйкой, она всё объяснила бы человечьим языком. Но не получается. Хотя мы столько лет прожили вместе, что даже в разных местах чувствуем друг друга. Думаю, она у меня научилась.

Люблю Хозяек, люблю детёнышей, люблю Дашку. Но пора уходить. Тени ждут.

На заре ты меня не буди…

Маленький рассказ о любви

На заре ты её не буди…

Афанасий Фет

Ты приходишь ко мне ранним утром, и я просыпаюсь в слезах. Всё давно прошедшее снова со мной, снова болит и дарит щемящую радость. Просыпаюсь я в полной пустоте и не знаю, плакала ли я во сне или наяву.

Первый раз ты пришёл ко мне в отчётливом сновидении. Это были какие-то античные развалины. Ведь мы так хотели побывать вместе в Греции или Италии! Не пришлось… Сейчас, в сновидении, ты стоял, прислонившись к мраморной колонне, а я сидела на обломках греческого (почему греческого?), сделанного из белого камня ложа, и со всей силой чувств и эмоций убеждала тебя в своей любви. «Я так тебя любила, почему же ты ушёл? Ты ведь тоже был весь мой, до последней родинки, до кончиков ногтей, до всех глубин души?» Но ты недоверчиво качал головой, ты давал понять, что разуверился в силе моей любви, а я не понимала — почему.

На заре ты меня не буди…

Во сне я плакала, а проснувшись, долго думала об этом вещем для меня сне. Почему ты не верил, почему был разочарован? Ведь несколько лет мы составляли одно целое, нас нельзя было разлучить. И вот только сейчас поняла всей душой, в чём я виновата. Мой страх перед поздними родами ты принял за нежелание рожать от тебя. Но промолчал. Как страшно, что ты промолчал, как тяжко, что мы расстались.

На заре ты меня не буди…

Второй раз ты пришёл так, как приходил всегда домой, — поздним вечером, в буддистском чёрном своём одеянии, сел напротив меня и весело что-то рассказывал. Не знаю что. Я просто смотрела на тебя, и сердце моё переполнялось бесконечным чувством любви, смешанным с радостью и печалью одновременно. Единственное, что я услышала, — это ласковое прозвище, которым ты называл меня — Кошка, и твой весёлый смех. Я снова проснулась вся в слезах…

Помнишь, как мы были близки? Я чувствовала тебя за сотни километров. Когда ты возвращался из походов в горы, я расспрашивала тебя — где были, что видели. А ты смеялся. «Ты сама мне расскажи, что было со мной!» И я рассказывала: «…в такой-то день были там, а в такую-то ночь видел это…» Ты веселился. «Видишь, Кошка, ты всё знаешь, расскажешь лучше меня. Всё правильно ты увидела!»

Господи! Другой мужчина сбежал бы на следующий же день, узнав об этом моём даре, а ты радовался. Ведь ты и сам был ясновидящим. Своих пациентов ты просвечивал как рентген, ставя диагнозы только по их рассказам и осмотрев их своими всевидящими руками. И ты ни разу не ошибся! А как ты лечил меня! Как только начинался мой неизменный зимний кашель, ты, ложась ночью в постель, клал меня между своими ладонями, и утром я вставала совершенно здоровой. Я жила на твоих руках в полном смысле этого слова. Руки у тебя были дивные. При всем твоём внешнем уродстве руки были необыкновенной красоты. Они выходили из твоих широких плеч, как два выкованных мастером меча — сильные, мощные, с длинными чуткими пальцами. Во всём остальном внешность соответствовала твоей любимой поговорке: «Мужчина должен быть чуть красивее обезьяны».

Ты любил вымешивать тесто. Твои руки наделяли его энергией. Это было наглядно. Оно тотчас поднималось и пыхтело. Пироги можно было печь без начинки — только с твоей энергией. А розы, которые ты посадил в нашем саду — подарок мне ко дню рождения, цветут до сих пор.

На заре ты меня не буди…

При твоей внешней некрасивости какая мощная аура окружала тебя, какое обаяние исходило от всего твоего облика! Многочисленные тогда мои знакомые (иных уж нет, а те далече), поэты, художники и прочая творческая интеллигенция, с недоумением смотрели на меня, когда я знакомила их с тобой. Но через пять минут разговора все они (за исключением моей сестры, сохранившей в себе требовательность всего прекрасного, доведённую до пуританства), все остальные попадали под твоё обаяние. Выслушивали твои теории, состоявшие из смеси буддизма, кришнаизма, христианства и эзотерики шаманства. Будь у кого-нибудь другого такая мешанина понятий, она вызывала бы недоумение окружающих, пожатие плечами или смех. Но тебя не интересовали сами теории, ты из них вылавливал, вытаскивал то, что наряду с элементами физкультуры, йоги помогало немедикаментозному лечению людей, и добивался поразительных успехов. Так вот, послушав тебя, все почему-то начинали тебе верить, готовы были у тебя лечиться и слушаться. Я только вздыхала, спрашивая друзей: «Вы уверены, что сможете выполнить все его предписания?» Лечение было суровым. Ведь суть твоего метода заключалась в том, что человек должен был работать над собой как физически, так и нравственно, просматривая свою жизнь от зачатия (да, я не оговорилась, от зачатия) до момента болезни, и мысленно исправлять все свои ошибки и грехи.

Именно поэтому ты не любил свою мать. Ты говорил мне, что она вышла замуж, зачала и родила тебя, не любя твоего отца. А расплачивался ты, родившись с тяжёлой формой ДЦП. Что ты прошёл в детстве и юности, будучи скрюченным и страшным, могу себе только представить. Я-то встретила уже могучего мужика, чья болезнь выражалась только в хромающей походке, мужчину, которого женщины обожали. Любой Дон Жуан мог бы позавидовать твоему списку любовниц! С тем большим уважением относилась я к тебе — ведь ты сделал себя сам. Со своей биологической матерью ты меня так и не познакомил за те несколько лет, что мы были вместе. Ты говорил: «Зачем тебе эта антисемитка?» Она, деревенская красавица, вышла замуж за твоего отца, умного еврейского паренька с университетским образованием, чтобы вырваться из деревенской нищеты, но ненавидела и презирала его. Даже став профессором, начальником лаборатории в Новосибирске, он не вызвал никакой симпатии у бывшей жены. Ты никогда не мог простить этого матери, считая, что она виновница твоих бед. Зачатие без любви.

Тебе помог твой Учитель, вернее Учительница. Она стала твоей настоящей матерью. Будучи на двадцать лет старше тебя, она сотворила из скрюченного закомплексованного паренька могучего мужика с сильными руками, жадно впитывавшего в себя все знания, которые она могла тебе дать. Не знаю, были ли у вас интимные отношения, меня это не интересовало. Она помогла тебе сделать себя сильным и мощным, и я была ей бесконечно благодарна.

Окончив медицинский институт, ты довольно скептично относился к современной медицине, потому так упорно изучал йогу и восточные традиции медицины. Эти знания в сочетании с твоим энергетическим даром, даром настоящего экстрасенса, а не халтурщика, которых так много сейчас развелось, делало тебя уникальным врачом. Вот так мы и познакомились. Официальная медицина приговорила меня к бесконечным операциям и больницам. Друзья отправили меня к тебе, потому что ничего хорошего медики мне не сулили, и терять было нечего.

Ты принимал больных в своей квартире. Я вошла в дверь твоей комнаты, и всё окружающее перестало для нас существовать. Мы сразу стали одним целым, пока ни в физическом, а в духовном смысле. Стоило мне сесть рядом с тобой, как нас накрыло чем-то единым и неразрывным. Не существовало ни пациентов, которых в тот день было много, ни твоей жены, ни дочери. Были только мы. Странно для такой, воспитанной в пуританском духе женщины как я, да и для тебя. Ты всё-таки огораживал свою семью от своих любовных приключений. Мы ещё не были вместе, а твоя жена уже почувствовала что-то и ревновала. Видно, по-своему она тебя любила. Но то, что было между нами, было большим, чем то, что обычно понимают под словом любовь. Две половинки нашли друг друга; наваждение, обрушилось на нас свыше.

На заре ты меня не буди…

Внешне мы не были похожи. Вот с первым моим мужем мы были схожи настолько, что нас принимали за брата и сестру. Более того: на мою маму он был больше похож, чем я. А между мной и тобой сходства не было. Но стоило нам очутиться вместе, как что-то растворяло нас друг в друге и мы становились похожи как разделённые близнецы. И ещё. Ты имел дар извлекать из моей души все лучшее и заставлял всех любоваться мной, как очень хрупким, красивым и дорогим существом. Я купалась в твоей тёплой и светлой ауре. Сказать, что я была счастлива — ничего не сказать. Меня просто несли на руках над всеми трудностями и проблемами.

По правде говоря, я не понимаю, как ты выдерживал мой вздорный характер. Едва возникают проблемы или я устаю, как начинаю рычать и бросаться на всех домашних. Ты один мог меня усмирить и успокоить; прижимал меня к своей широкой груди и гладил по голове: «Успокойся, Кошка», — говорил ты, и я мгновенно затихала и вновь чувствовала блаженство защищённости.

А когда я потеряла тебя и оказалась вновь лицом к лицу с этим жестоким миром, мне как будто душу обожгли.

На заре ты меня не буди…

Наше расставание было для меня тем страшнее, что стало неожиданным. Это было как предательство. Я привыкла к тому, что ты только мой, мой и ничей больше. Ты же был уверен, что я прощу тебе уходы и измены, как прощали все твои женщины. Я не смогла. Твоя измена — удар в самое сердце. И дышать нечем, и жить не хочется. Я поняла, что не смогу тебя видеть; умру, не сказав ни слова, захлебнусь в слезах. Я просто собрала твои вещи и выставила рюкзак за дверь. Через много лет я поняла, какое это было потрясение для тебя.

Я пыталась очнуться, выжить, но ничего не получалось. На работе я держалась, дома молчала, но в дороге, когда садилась в поезд метро и закрывала глаза, плакала, не переставая, слезы сами текли из глаз. И так пять лет. Через пять лет мне показалось, что я изжила тебя в себе, и я пришла к тебе «поправить позвоночник». Но стоило мне войти в твою квартиру, как всё вернулось на круги своя.

В тот день опять было много пациентов, и твоих друзей, и учеников. После приёма мы пошли пить чай и сели рядом. Сразу несколько человек сказали: «Как вы похожи!» Ты усмехнулся: «Недаром она была моей любимой женой, — это обо мне. — Но она выгнала меня». Я страшно удивилась: «Ты сам ушёл, изменил мне, предал меня!»

По тому, как печально ты покачал головой, с какой нежностью посмотрел на меня, я вдруг поняла, что измена ничего не значила для тебя, что ты был потрясён моим решением. И ещё я поняла — стоит мне сейчас позвать тебя, поманить, и мы снова будем вместе. Но прежнего проникновенного переплетения, доверия и любви не будет. Доказательством тому была какая-то женщина, которая жила у тебя в тот момент. И я отпустила тебя навсегда.

Ещё много женщин сменилось в твоей квартире, прежде чем ты женился и родил двоих парней, как и хотел. Я благодарна этой женщине, что под конец жизни ты был счастлив. Когда ты умер, старшему мальчику было пять лет, младшему — три года.

Я оказалась однолюбом. Нет, за эти годы у меня были мужчины. Очень достойные люди. Доктора всяческих наук, лауреаты государственных премий, прекрасные люди. Но у них не было и сотой доли твоего обаяния, твоей мощи, твоей жажды любви и отдачи любви. Я расставалась с ними первая, без сожаления и оглядки. Нет. Неправда. Судьба сделала мне ещё один подарок. Я встретила замечательного человека: тонкого, умного, тёплого. Прекрасного скрипача, очень известного в музыкальном мире. Но нас разделяли время и пространство. Он был намного старше меня, жил в другой стране. Мы виделись каждый день, благо техника позволяет, каждые полгода ездили друг к другу в гости, но не стали ни любовниками, ни мужем и женой. Нас соединяла дружба. Правда, «наша нежность и наша дружба сильнее страсти, больше чем любовь». Год назад его не стало.

Тем и страшна моя судьба, что она дала мне всё: хорошую семью, прелестного ребёнка, настоящую любовь, высокую дружбу, но и забрала всё, чем одарила. Теперь я стою как нищенка на паперти, не смея попросить у судьбы подаяния.

Во всём виновна сама. Если следовать твоему методу и проследить всю мою жизнь, то теперь знаю, сколько ошибок совершила, скольких бед могла бы избежать. «Яко беззаконие моё аз знаю, и грех мой предо мною есть выну» (Псалом 50, покаянный).

На заре ты меня не буди…

В последний раз ты пришёл ко мне снова рано утром. Теперь мы точно были с тобой в Греции, в Афинах. Над нами возвышалась колоннада Акрополя. Внизу до самого горизонта даже не синело, а голубело море, залитое солнцем. Мы шли по тропинке мимо античных развалин, и я что-то рассказывала тебе, но ты шёл сзади, я тебя не видела. Я всё время подзывала тебя, чтобы ты шёл рядом, но услышала твоё ласковое «Кошка» и звонкий нежный смех, так похожий на смех моей мамы, который звучал всё дальше и дальше. Ты всё удалялся и удалялся. И хотя я не оглянулась, ты всё равно ушёл, как уходила Эвридика. Безвозвратно.

У меня к тебе большая просьба. Когда ты придёшь в следующий раз, обними меня крепко, как при жизни, и возьми с собой. Я знаю, что это значит. «Кончай дела…». Но я не боюсь. Все, кого я любила уже там. Я живу в пустыне. «Племя младое, незнакомое…» равнодушно ко мне и далеко душой. Но если час мой не пришёл, и мне ещё долго суждено страдать, то почему ты приходишь ко мне сейчас, через двадцать лет после нашего расставания и через пять лет после твоей смерти? Для чего воскрешаешь самые счастливые минуты жизни? Просыпаться так страшно и больно. Прошу тебя: не приходи. Зачем?

Не буди меня на заре.

Письма одиночества

Рождественская звезда

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,

чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,

младенец родился в пещере, чтоб мир спасти…

24 декабря 1987

Бегство в Египет

В пустыне, подобранной небом для чуда…

25 декабря 1988

* * *

Костер полыхал, но полено кончалось;

все спали. Звезда от других отличалась

сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,

способностью дальнего смешивать с ближним.

25 декабря 1990

Иосиф Бродский

«Рождественские стихи»

Письмо первое

Теперь для меня наступила такая пора, когда, «земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». В лесу полного одиночества. Странная фраза. Лес одиночества. Но это так. Вокруг полно знакомых, даже приятелей, жизнь бурлит, а сказать о какой-то духовной личной своей, потаённой глубине — некому. Иных уж нет, а те далече. Те, с кем мог бы поделиться самим собой. Прости меня, Господь, Бог мой, я прошу смиренного разрешения обращаться к Тебе из самой глубины души моей.

Всю ту часть своей жизни, которую я могу назвать зрелой, я думал о Тебе и обращался к Тебе. Но раньше, в годы молодости и силы, жизнь была на первом плане, а размышления о Тебе только фоном, на котором она, моя жизнь, разворачивалась. Сейчас всё по-другому. Я перешёл какую-то черту. Теперь Ты — смысл и сущность моего существования, а моя жизнь разворачивается где-то в стороне, и я смотрю на неё из невозвратной стороны.

Жизнь моя протекает предо мною как река; было в ней много радости и много печали, но только теперь, когда ушли все ближние мои (молодые, да будут они здоровы и счастливы), живут своей жизнью, им не до меня; так вот, когда ушли те ближние, которым я был интересен и нужен, когда смертельная болезнь поразила меня, только тогда до конца осознал я учение отцов церкви, что такое самое тяжкое испытание, даётся нам для осознания любви к Тебе, Господь, Бог мой. Кроме Тебя ничто и никто не интересен мне в жизни теперь, я только исполняю свой долг по отношению к тому, что зовётся жизнь и судьба.

Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю (Псалом 15).

Письмо второе

Вот у Бродского: «В пустыне, подобранной небом для чуда» — как это точно! Образ пустыни — он через всю Библию проходит. Пустыня — место, где только Я и Ты. В пустыне Моисей водит свой народ сорок лет, в пустыню удаляется Иоанн Креститель, даже Твоё искушение — в пустыне.

В пустыне нет препятствия между мной и Тобой. Моя душа — вместилище Твоё, а это значит, в пустыне, я в бесконечности, как и Ты. Самопознание самого себя только с Тобой. Никого — и звёздное небо надо мной, и песок, или в России — бесконечная снежная пустыня. То, что там, и так узнаешь, никогда не забудешь, навсегда останется в душе. Но это и момент искушения для слабого существа — человека. Если же сатана и Тебя искушал, приступая к Тебе в пустыне, в бесконечности одиночества, то уж человека искусить…

Мы ведь не можем до конца понять, что свято, а что от гордыни. А если вышел из пустыни с убеждением, рождённым в душе, что собственное убеждение — Твоя воля? И пошёл утверждать не Твою, а свою «истину». Утверждается она огнём и мечом. А значит, не Твоя это воля, а моя. Но мы не понимаем. Вот и ужас нашего искуса.

Есть только один путь различить от Тебя дано или от себя самого родилось. То, что от тебя — любовь и добро, то, что от человеческого самомнения и гордыни — приводит к «мечам и пожарам».

Оказалось, что проще сконструировать механического человека, в смысле, внушить ему всё, что иной честолюбец посчитает нужным, и заставить человека плясать под любой напев, чем просто оставить человека наедине с Тобой. Такого испытания человек зачастую не выносит.

Между человеком и Тобой теперь города, самолёты, телевидение, Интернет, телефон. Когда же я с Тобой? Только тогда, когда читаю, слышу Слово Твоё. Оказалось — невыносимо. Кровь, которую мы пролили за тысячелетия, встала между Тобой и Твоим творением. Она выступает из всех пор земли и заслоняет Твой Свет.

Боже! Не отвращай от нас, грешных, Лица Своего!

Через Христа мы стали Твоими ближними!

В кого бы ни веровал человек, как ни называл Тебя, но ведь Он был на земле! Если человечество исчезнет, то где будет Дом Твой, Господи? Ты — Всё и во всём. Но ведь наша душа живое упование Твоё! Неужели мы неисправимы?

Письмо третье

Тёмные времена настали. Цивилизация, устроенная без Тебя, оказалась удобнее и выгоднее духовной культуры, медленно взращиваемой человеком в себе. Вот, например, уже доказали, что изображение животных в неолитических пещерах — это не сцены охоты, как думали раньше, а изображение звёздного неба, как его увидел человек, впервые подняв голову ввысь. Осознав себя, человек осознает, что полнота его, когда Я — Ты, вместе. Вот когда мы отделены, то ищем замену. Я и другое Я, искусство, наука, блага цивилизации и тому подобное. Но вот если как у меня: Я — и ничего вокруг, никого рядом, пустота; один шаг до последней бездны, до невозвратной стороны…

Неужели и тогда не осознаем, в чем же полнота бытия? О, Данте это чувствовал прекрасно! Всё рухнуло, всё ушло. Есть только дорога ада или рая. С Тобой или без Тебя. Но в мире современном, точка в сердце, где есть Твоё присутствие, не считается доказательством Твоего Бытия. Доказательством является для нас, для человеков, только достижение науки, то есть изобретение или познание человеческого ума. В какую же бездну абсолютного одиночества должен упасть человек, чтобы очнуться? В чем же путь к спасению? Через что надо пройти?

Письмо четвёртое

Вот сейчас слушал страстное «Болеро» Равеля. Как любил я в юности эту музыку! Вспомнились мне все мечты, которым я предавался, слушая Равеля, вспомнились юные надежды и то ощущение бесконечности, где я, тогдашний молодой советский атеист, встретил Тебя, встретил и не поверил. Я не знал, что такие встречи бывают. Я самонадеянно думал, что видение бесконечного, этот орлиный взгляд на землю с высоты моего внутреннего мира, что это — я сам. Я думал, что музыка, поэзия, литература, боже мой, даже красота физики и математики, которые завораживали меня, всё это — я сам. Человек горд и эгоистичен. Он может всю жизнь оставаться атеистом, быть этичным, добрым, умным, великим учёным даже, но так и не увидеть Тебя, не почувствовать точки в сердце.

Однако поколение за поколением отрешённые от Тебя вырождаются; они становятся холодными, трезвыми и спокойными, равнодушными к чужой боли и беде.

Но я о себе. Других осуждать — чего проще. А мне пришлось пройти через такие потери, через такую боль, столько раз смотреть в лицо смерти, чтобы увидеть, наконец, Тебя. Когда же встреча состоялась, жизнь моя перевернулась.

Письмо пятое

Теперь, когда я так пошло, одиноко и никчёмно умираю, одно упование моё — Ты, Господи. Ты подарил мне встречи с прекрасными людьми, Ты подарил мне музыку и книги, картины и красоту мира. Я же, бездарный, все растерял. Ибо нет бездарнее человека, который все дары Твои не удержит в себе, не удержит, не оценит, растеряет по дороге жизни, думая только о своих эгоистичных целях, о своей никчёмной жизни, а не о той жизни, которую Ты ему уготовил и подарил по благости Твоей.

В юности, как всякий обыкновенный человек, имел я мечты и надежды. Я думал, что вот выучусь, совершу какое-нибудь открытие, осчастливлю человечество. Ничего не вышло из меня.

Разве в том ли воля Твоя? Жизнь проходит мимо. Она существует сама по себе, а я, замкнутый в раковине одиночества, сам по себе. Жена давно ушла от меня. Я больше не женился. Дети выросли. Я им не нужен. Болезнь скоро убьёт меня, а я так ничего и не понял, не узнал о жизни.

И вот теперь, из бездны одиночества, взываю к Тебе, Господи, прости меня, если простить можно подлость и пошлость обыкновенной жизни.

Жертва Богу дух сокрушён; сердцу сокрушённо и смиренно Бог не уничижит (Псалом 50, покаянный).

Письмо шестое

Господи! За что караешь ты меня? За ничтожность моей жизни, за ошибки, за юношескую давнюю гордыню? Зачем оставил ты мне жизнь, мне, близкому к смерти, готовому к свиданию с Тобой, а молодую, полную сил и надежд душу, забрал в Царствие небесное? Почему я, переполненный и усталостью и болезнями, жив, а та, которая так нужна ближним, ушла к Тебе? Я, как Иов-страдалец, стою на развалинах дома своего и посыпаю голову пеплом. Но Иов имел надежду, но он говорил с Тобой, а потому дом его и семя его Ты восстановил. А у меня нет надежды. Мы разучились говорить с Тобой, Господи. И Ты не отвечаешь нам. Впереди у меня только жизнь вечная, но не земная, и звучит с горечью в душе моей постоянное вопрошание: «Почему, Господи?» Душа моя разрывается, и нет мне покоя.

Открытка из Палестины

Совсем недавно, в декабре 2014 года, мне в руки случайно попала открытка, которая пришла моей бабушке Иде в 1944 году из Палестины. Боже мой! Из Палестины, где не было тогда никакого государства Израиль, а был Британский протекторат, открытка эта попала в Киргизию, на край света в город Ош, который тогда, до всяких цветных революций и американских баз, мало кому был известен. Он и сейчас никому не известен, кроме того, что стоит в предгорье Тянь-Шаня в красивейшем месте, как рассказывала мне моя мама, где она познакомилась тогда, во время войны с моим отцом. Мама попала в город Ош в 1940 году по распределению после Одесского медицинского института, а папа был эвакуирован в эту глушь с архивами НКВД, которые он возглавлял, в самом начале войны.

Глушь была такая, что когда во время войны срочно понадобилось провести стратегическую дорогу, из горных лесов стали выходить люди, одетые в шкуры, говорившие совершенно непонятными звуками, но быстро запоминавшие обычную речь. В еде они предпочитали селёдку и шоколадные конфеты, которые непременно ели одновременно, что маму как врача особенно поразило.

И вот в разгар войны — дата 4.04.44 — неведомыми путями добирается открытка от сестры моей бабуши Иды, которая уехала в Палестину в начале 20-х годов. Рухл (Рахиль) Белинкис вышла замуж за Бориса Сироту и поехала вместе с ним в жаркую Палестину, покрытую пустынями и болотами, чтобы найти там еврейское счастье и построить город-сад, а бабушка Ида, убеждённая комсомолка, в Молдавском местечке Рыбницы, создала вместе со своим мужем Моисеем Погорельским школу для еврейских детей, чтобы они в новой стране — Советском Союзе — строили свой город-сад.

В нашей семье всё было наоборот. Обычно образование давали мальчикам, а девочек учили только читать и заниматься хозяйством, чтобы поскорее выдать замуж. Но прадед уловил веяния нового века. Он посчитал, что девочки должны учиться, чтобы выжить в изменившемся мире. А вот трём свои сыновьям он не дал образование, а дал ремесло в руки: портной, сапожник и мясник — что может быть лучше?! Во время войны старший брат ушёл на фронт и выжил. А двое младших по возрасту не попали в армию. Они попали в гетто. Ремесло дало им преимущество. Немцы не трогали их до последнего момента. Расстреляли перед самым отступлением.

Прадед к тому времени уже давно умер, дед мой погиб в сталинских лагерях. Прабабушку, слепую восьмидесятилетнюю старуху, немцы закопали живьём.

А женщины иного поколения — бабушка и моя мама — были в эвакуации в городе Ош. Туда к ним приехал и младший брат мамы — мой любимый дядя Марик — он вернулся с фронта без руки. И там, в городе Ош, залечивал раны.

Туда и попала неведомыми путями открытка из Палестины. Жителям интернет-планеты просто даже представить себе невозможно, что такая открытка — гром среди ясного неба, послание с другой планеты, что прорвалась она сквозь железный занавес, приоткрывшийся во время войны.

Обратный адрес написан даже не на английском, а на идиш, что совсем немыслимо в английском протекторате, в местах, где Англия делала все, чтобы искоренить даже мысль о возможном государстве Израиль. И все же можно прочесть и город — Тель-Авив, и название улицы, Нахалат Беньямин, номер дома и подпись — Рухл Сирота.

А адрес получателя написан так: USSA, дальше по-русски:

Киргизская ССР, город Ош, Андижанская улица

Погорельской Иде.

«Любимая и дорогая наша Егудит!

Мы только что получили твою открытку от 6—12—43 и можешь представить себе нашу радость! Мы все, слава Богу здоровы. Хотим передать тебе привет от Эзры. Нам пришлось спрашивать твой адрес у Тойбы[1]Украина. Напиши свой адрес, где будешь жить потом.[2]

Целую тебя горячо, дорогая душа наша!

Твоя Рухл».

Открытка, видимо, дописывалась после получения ответа на предыдущее письмо из города Ош.

«Дорогая моя!

Представь себе, как велика была наша радость оттого, что теперь у нас есть твой адрес. Мы тебя не забыли и будем часто писать. Как тебе нравится государство?[3]

Известия о моей старой бедной маме много раз пробивали дорогу к моему сердцу (разбивали мне сердце).

Сердечный привет дорогой Рите».

Любого, кто получил бы известие о том, что немцы живьём закопали его старую мать, навсегда разбило его сердце.

Закончилась война. Отец с архивами НКВД вернулся в Москву. Моя мама приехала к нему через год по вызову — Москва была тогда режимным городом. Бабушка и дядя Марик уехали в город Черновцы, а в 1954 году дядя Марик с семьёй переехал в Рязань, жил там и работал в Радиотехническом институте до самого отъезда в Израиль в начале 90-х годов.

В 1948 образовалось государство Израиль, чему немало поспособствовал СССР.

Потом Сталин порвал с государством Израиль дипломатические отношения из-за пристрастия нового государства к США, а ведь Сталин так много сделала для образования Израиля! Надо отдать должное его дипломатии, он сделал это, чтобы ослабить Англию и очень надеялся на благодарность Израиля. Но бывшие выходцы из СССР знали, почём фунт лиха.

Больше никто в семье ничего не смог писать друг другу или узнать друг о друге. И только в 90-е годы, когда дядя Марик переехал в Израиль, он захотел увидеться с сыном Рухл, сама она давно умерла. Дядя Марик встретил сухой приём. Это был совсем чужой человек, ничего не знавший о русской родне.

Когда я была в Тель-Авиве, сестра показала мне дом, откуда пришла открытка в город Ош, в разгар войны. Дом заброшен и заколочен.

Нет связи, нет корней и родства. Мир растворил в себе ещё одну семью, разбил её на осколки.

Под сенью дерева в цвету

Стихотворение в прозе

«О, весна без конца и без краю…» Во всех религиях весна — возрождение, победа над смертью. Виктория — Победа.

В данном случае «Виктория» — санаторий, символом которого стала фигура богини Победы, но с крестом в руках. Как уверяют местные жители — победить болезнь можно только с глубокой верой и желанием жить. Вот и я — попыталась захотеть жить. Научиться жить после смерти души, если это возможно.

Для того чтобы у вас появилось такое желание и вера в свои силы, врачи, выкупив разорённый и угасающий санаторий постсоветских времён, первым делом создали прекрасную территорию. Отказавшись от банальности, они даже названия аллей сделали символами. Аллея утренней зари, Сад камней, Японский дворик… В каждом природном уголке своя благодать, свой образ, важный для излечения души.

КУДА БЫ ТЫ НИ ПОШЁЛ — ВСЕ ВРЕМЯ ЧУВСТВУЕШЬ СЕБЯ ПОД СЕНЬЮ ДЕРЕВА В ЦВЕТУ.

А вот мой любимый Японский дворик, где вместе с «японской атмосферой» прохладно под тенью сакуры в цвету, фонтан и ручьи создают ощущение какого-то совершенно иного, другого мира.

Хочется посидеть у воды, помедитировать, написать стихи в стиле хокку, но можете не утруждать себя, займитесь созерцанием своего внутреннего мира, приведите его в гармонию с окружающим миром, потому что стихи здесь, в парке ждут вас повсюду, подсказывают вам, где и как искать красоту жизни.

Наслаждайтесь и вдумывайтесь в эти строки. Умение созерцать так важно для изболевшейся души. Этому приходится учиться заново, и природа ненавязчиво, но щедро учит вас.

А ещё — везде фонтаны, камни, окружённые цветами, аллея любви…

Но — самое главное — горы, вдали, слегка затуманенные лёгкой дымкой или прозрачно-светлые в тихую солнечную погоду. Бештау… Можно только цитировать Лермонтова. Моего бедного словаря не хватит для описания всей красоты. Скажу только, что зрелище величественных и гордых гор одухотворяет человека, украшает и всё вокруг.

Много легенд и песен связано с горами у народов Кавказа.

Горы могут быть и прекрасными и грозными. Я решилась поехать только к Медовым водопадам.

Медовые водопады находятся уже в самих предгорьях. Легенда говорит, что здесь жили редчайшие кавказские пчелы. Они селились на склонах гор, у самой воды и потому вода водопадов была сладкая. Но люди съели весь мёд, и пчелы погибли. С тех пор вода приобрела свой обычный вкус и вид. Правда, всё равно красота кругом такая, что не хочется уезжать.

Однако нечего делать. «Возвращаемся мы — просто некуда деться…» Но, прощаясь, запомним главный смысл того, что сделано здесь.

Основное изречение, которое встречает нас на нескольких аллеях, звучит так:

Чужих меж нами нет…

Чёрный щенок

У нас в кооперативных гаражах поселилась замечательная собачья пара. Сначала сторожа взяли крепкого рыжего кобелька и назвали его Рэд. Он был настолько рыжим, что даже глаза отливали красным цветом. Умён необыкновенно. Прекрасно воспитан. Вся округа кормила его. А он в знак признательности всегда сопровождал собачников, когда они выходили на прогулку со своими четвероногими приятелями. Рычал и ревновал только мой пёс, все остальные собаки воспринимали Рэда как дополнение к их беззаботной собачьей жизни.

Вскоре у Рэда появилась подружка — такая же рыжая псина, но лохматая, весёлая и нежная, в отличие от серьёзного и гладкошёрстного Рэда. Легкомысленная Рыжуха, так её прозвали, ластилась ко всем, но Рэд был настороже. Он везде сопровождал весёлую подругу, заботился о ней неимоверно. Не всякий супруг проявляет такую заботу. Как-то раз я принесла собакам кости. Рэд не подошёл к ним до тех пор, пока Рыжуха не съела самые сочные и вкусные, и только потом он доел остатки. Однажды я наблюдала совершенно феноменальное поведение Рэда. Женщина дала ему булочку с колбасой. Пёс взял угощение очень осторожно, чтобы никого не поранить клыками, зажал булочку в пасти и… понёс её своей возлюбленной; у него текла слюна, понятно, как он хотел съесть бутерброд, но он нёс угощение Рыжухе. Никакими рефлексами Павлова такое поведение не объяснишь.

Вскоре у них появился щенок. Чёрный щенок. Им было всё равно, чёрный он или рыжий. Заботились они о нём с такой нежностью, какую не всякий ребёнок получает в семье. Мать несколько недель не выходила из будки, кормила своего ребёнка. Рэд строго их охранял. Когда щенок подрос, Рэд помогал матери затаскивать щенка на крыши гаражей, потому что началась весна и щенку надо погреться на солнышке. Теперь это крепкий бутуз, который веселит всех, кто общается с милым семейством. Рыжуха не отходит от него. Она учит щенка, как добывать пищу, общаться с людьми, она постоянно играет с ним, кормит его, вылизывает, а Рэд исполняет роль строгого папаши — охранника и добытчика.

Эта пара напомнила мне, казалось бы, совсем забытые эпизоды моей юности. Какова ассоциативная память! В девятом и десятом классе у нас была замечательная классная руководительница — Нелли Михайловна. Миниатюрная, черноволосая и черноглазая, она напоминала хрупких японских женщин. Иначе как Неллюшка мы её не звали. Она возилась с нами постоянно, а мы её обожали. Наши парни, под два метра ростом, не отказывали себе в удовольствии пройтись с ней под руку и проводить до дома. Хотя школа находилась в пригороде, а Нелли Михайловна жила в Москве, мы часто бывали у неё дома. Её муж, черноволосый высокий красавец, любил наши приезды и потчевал нас чаем. Будучи доктором физико-математических наук, он подшучивал над нашими убогими знаниями, но мы не обижались, клялись, что исправимся. Общение не получалось только с их дочерью, очень строгой рыжей и некрасивой девочкой, которая училась в шестом или в седьмом классе. Во избежание вопросов на стене висел портрет деда — отца Нелли Михайловны, строгого рыжеволосого человека в элегантном костюме. Говорят, был он очень умён. Всю жизнь проработал в Госснабе, девочка, утверждали родители, пошла вся в него — рыжеволосая и умная. И всё же они чувствовали какую-то невольную вину за её некрасивость. С ней возились, дали ей прекрасное образование, делали то, что она хотела, когда она захотела уехать, семья поднялась и уехала в Америку.

Вот такая странная ассоциация. Вспомнилась мне моя юность, полная надежд. Как у всех большей частью несбывшихся надежд. Но такой и должна быть юность, когда человек ещё полон первых детских впечатлений от жизни, жадно поглощает её, впитывает все запахи, все краски, все звёзды, солнце, небо и в то же время уже интеллектуально осмысливает мир.

Смешной чёрный щенок, нежные и печальные чувства и мысли навеял он мне.

Примечания

1

Двоюродный брат бабушки, который всю жизнь прожил вместе с семьей рядом с ней в города Черновцы. Теперь —

2

Видимо, они переезжали, мама мне что-то рассказывала. После приезда бабушки Иды и дяди Марика жить в маленькой комнате, в которой помещались мама — Рита Погорельская, её сын от погибшего первого мужа, мой старший брат Слава, второй муж, мой отец, — стало невозможно.

3

Имеется ввиду, наверное, Англия, всячески препятствовавшая образованию Израиля.

Content

От рассвета до заката
Рассказы
Эсфирь Коблер

От рассвета до заката Стихотворение в прозе

В Хайфе над морем Стихотворение в прозе

В одном классе…

Кризис, который всегда со мной…

Записки старого пса

На заре ты меня не буди… Маленький рассказ о любви

Письма одиночества

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвёртое

Письмо пятое

Письмо шестое

Открытка из Палестины

Под сенью дерева в цвету Стихотворение в прозе

Чёрный щенок

Примечания