Плоть времени

Эсфирь Коблер

© Эсфирь Коблер, 2018

ISBN 978-5-4490-6520-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГИБЕЛЬ ПЧЕЛ

Притча

Пчелы — древнейшие обитатели нашей планеты, по данным палеонтологии, они существовали за 55—60 млн. лет до появления первобытного человека. В Испании, недалеко от города Валенсия, найдено наскальное изображение древнейших наших предков в момент добывания ими меда. Дошедшие до нас памятники материальной культуры показывают, что в начале IV и в конце III тысячелетия до н. э. жители Вавилонского государства успешно занимались пчеловодством.

Ассирию в I тысячелетии до н. э. называли страной меда и масличного дерева. Ассирийцы покрывали тела умерших воском и погружали в мед.

В Палестине пчеловодство было известно около четырех тысяч лет назад.

Дмитрий Иванович Вощев был доволен, как это ни странно, что его в 57 лет отправили на пенсию. В начале 90-х годов, все разваливалось, закрывалось, закрылся и их, самый большой в Сибири Красноярский машиностроительный завод, — вернее делался вид, что он существует, — негласно же практиковалось по все стране такое правило: людей предпенсионного возраста увольняли «по сокращению штатов». А это давало им возможность досрочно уйти на пенсию. Сколько было трагедий! Друг Дмитрия Ивановича, Анатолий Петрович Кораблев, ведущий инженер, разработчик множества программ и усовершенствований, оказавшись в одночасье ненужным, впал в тяжелую депрессию, близкие даже опасались за его здоровье. Но для Дмитрия Ивановича настали хорошие времена.

Дело в том, что с ранней юности была у Вощева заветная мечта: он хотел завести пасеку, разводить пчел. Он собирал книги и статьи, какие только мог достать по пчеловодству. Это выработалось у него в какую-то навязчивую идею. Он сам над собой посмеивался, но как только представилась возможность — еще в советские времена — взять участок подальше от города, потише, покрасивее, с разнотравьем, и в долине между сопками, — он взял, не пожалел денег, — пару гектаров. Но каких!

Поселок, от которого надо было ехать еще километров десять на УАЗике («мой вездеход» как любовно называл его Вощев) до его угодья, вырос в 30-е годы под Красноярском, в часе езды на электричке. Строили его для себя семьи «раскулаченных», в основном, зажиточные казаки, и считали, что им повезло. Их бросили сюда весной, а не в разгар морозов: можно было в тайге прокормиться и выжить, и как-то построиться до зимы, да и город, считай, рядом. А в поздние советские годы поселок слыл богатым хозяйством, с уютными почти городскими домами. И во время бурных перемен селяне с крепкой кулацкой жилкой не растерялись: выращивали и продавали что могли. Так вот, Дмитрий Иванович хорошо заплатил и бульдозеристу и трактористу из поселка. К его дальнему участку проложили просеку в тайге. Он огородил сеткой своё хозяйство, — скорее от зверей, чем от людей, — поставил сторожку, и летом регулярно приезжал траву косить, пни выкорчевывать и любоваться природой. А любоваться было чем!

В его «сотки» входило светлое озеро с ключевой водой, огромная поляна с разнотравьем, и все посреди тайги. А небо! А воздух!

Виды и из окна его дома в Красноярске были дивные. Он жил на девятом этаже нового кирпичного дома, лоджия большой комнаты выходила на Енисей. Далеко-далеко видны были и широкие разливы реки, и могучие весенние воды; Енисей, правда, теперь не замерзал, как Красноярскую ГЭС построили, но наполнялся весной большой водой и с шумом мчался вдаль. Ночью город и пароходы, которые плыли по Енисею, сияли огнями: переливалось отражение в воде, и радовали душу. А еще летом глубокое синее небо, поднималось куполом ввысь; зимой оно было звездное, морозное — звезды висели прямо над головой. Но вот такого воздуха, как там, в тайге, в городе не было.

— Я, если что, — шутил Дмитрий Иванович, — этот свой таежный воздух резать буду и по кускам продавать. В городе его и не знают даже.

Потому и тянуло его в тайгу, хотя там и мошкара, и цивилизации нет.

Но пчелы дело ответственное. А времени у старшего мастера смены на такие забавы не было. Он все ходил по дому за женой, Варварой Игнатьевной, в редкие выходные и читал ей:

« Для получения одного килограмма меда пчелы должны сделать до 4500 вылетов и взять нектар с 6—10 миллионов цветков. Сильная семья может собрать в день 5—10 килограммов меда, 10—20 килограммов нектара».

— Нет, ты только подумай, мы за всю жизнь столько не наработаем как они за один день! А ведь мы с тобой не лентяи, — восхищенно говорил он жене. — «Самые высокие медосборы нектара получают на Дальнем Востоке и в Сибири. Известны случаи, когда в период цветения липы на Дальнем Востоке привесы контрольного улья достигали 30—33 кг за день. Отдельные пчелиные семьи в условиях Сибири собирают по 420, а на Дальнем Востоке — 330—340 килограмм меда за сезон».

— Ты представляешь, какие труженицы эти пчелы! — снова восхищался он. — А, главное, у нас, в Сибири лучший-то мед и есть, и больше всего его собирают!

Вот и ждал Дмитрий Иванович, когда же, наконец, сможет он заняться любимым делом.

Теперь оно, время, появилось в любом количестве. Прежде всего, поехал он к знаменитым пасечникам, с которыми давно завел дружбу. Потом с их помощью купил и установил улья, и со знатоками, с подсказкой завел пчел, которые охотно, он чувствовал это, зажили у него в таежном приволье. Дел теперь у Вощева было по горло. С утра до поздней ночи, с ранней весны до поздней осени, а весна — лето в Сибири короткие, но бурные и жаркие, — возился он с ульями и пчелами. Открывал, закрывал, обкуривал, выпускал, следил за полетом, за пчеломатками, — их здоровье волновало его не меньше, чем здоровье внуков. Внуков у него было пятеро. Двое у дочери, Марии, и трое у сына, Михаила. Старшему уже двенадцать лет исполнилось, а младший, названный в честь деда Митькой, еще в пеленках лежал, ему всего-то полгода было сейчас, в 2008. А вот когда 15 лет назад дед начинал дело, внуков еще и в проекте не было, и все вокруг него были в панике, никто не знал, как дальше жить.

Растерянность, неуверенность в завтрашнем дне, неумение жить вне какой-нибудь общности, всеобщая нищета царили вокруг. Дмитрий Иванович сам дело нашел и других успокоил и пристроил.

С самого начала пчеловодство его заладилось: ведь начиналось оно с любовью, и, несмотря на лихие годы, на его пасечный бизнес никто не посягал. Дело это было единичное, хлопотливое, требовало труда и умения. Первый бидон настоящего таежного меда он привез в семью и с гордостью каждому разлил по банке. Варвара Игнатьевна тихо перекрестилась. Она знала: раз дело пошло, Митюша ее будет спокоен и счастлив. Уж больно долго он мечтал о пчелах. А когда у Вощева жизнь настроилась на хороший лад, он вокруг себя стал людей обустраивать.

Дмитрий Иванович очень боялся, что за своим счастьем других не увидит. Превратится в какого-нибудь Чимшу-Гималайского. И все перечитывал любимые рассказы Чехова. Очень его беспокоил рассказ «Крыжовник».

Неужели и он тоже бессовестно счастлив, когда столько несчастья вокруг? Помнил он слова Николая Ивановича о брате его Иване Ивановиче.

«Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевидно, который достиг цели в жизни, получил то, что хотел, который был доволен своей судьбой, самим собой. К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию».

Читая и перечитывая чеховские строки, Дмитрий Иванович переживал, был неспокоен, корил себя в чем-то и старался, очень старался, чтобы не заплыть душевным жиром, чтобы как-то помочь другим. Действительно, вокруг было много горя и неустроенности.

В свое время он и Анатолию Петровичу привез банку меда с «первого», так сказать, урожая, чтобы поддержать друга и успехами похвастать. Вощев только крякал сочувственно, глядя как Кораблев, сгорбившись, волочит ноги, еле двигаясь по комнате. А ведь еще совсем недавно этот человек летал по огромному цеху, отдавал распоряжения, зорко смотрел, чтобы все четко по чертежам соблюдалось. Посмотрел на эту тяжкую перемену Дмитрий Иванович, посмотрел и начал кумекать, как горю помочь. И придумал. Он свел своего друга с сыном Мишкой.

Мишка в середине девяностых положил красный диплом и диссертацию по развитию машиностроения под подушку, горько пошутив, что теперь не инженеры целого нужны, а челноки, то есть одна часть единой машины под названием «делай деньги», а все остальное по фигу. Он и стал челночить. Таскался с мешками в Китай, а потом обратно — с товаром и на рынок. Ох, ненавидел он свой «бизнес». Глядя сочувственно на своего статного, крупного, голубоглазого сына (настоящий сибиряк!), Вощев боялся, что тот не выдержит торгашеской жизни, сломается.

Так вот. Дмитрий Иванович соединил своих горемык, и придумали они такое дело — создавать и продавать сложные индивидуальные, охранные системы. А поскольку «авторитетам» и новоявленным миллионерам системы эти нужны были позарез, дело быстро пошло в гору. Петрович изобретал все новые и новые хитрости, а Мишка налаживал дело, искал клиентов, занимался рекламой. Уже через год оба забыли о своих неприятностях. Анатолий Петрович вновь летал как молодой, а Мишка женился и стал домишко загородный строить, больше на замок похожий, чем на дачу.

Теперь на Мишкиной даче от мая до сентября, когда первые белые мухи в Сибири начинали летать, жили все: и Мишка с семьей, и Мария с детьми, и его Варвара Игнатьевна. Только он, Дмитрий Иванович Вощев, существовал один в тайге со своими пчелами, да с кавказской овчаркой Бураном, которую завел, чтобы зверей пугать, верного друга рядом иметь, да тихими вечерами разговоры с кем-нибудь вести.

Одиноко Вощеву было в тайге, скучал он по своим, особенно по внукам. Но страсть к пчелам и пасечному делу пересиливала все. Телефон в его глухомани не работал. Он иногда срывался в поселок, чтобы позвонить и услышать милые голоса внуков. Вечером, закончив многотрудные дела, — а ульев у него было около тридцати, — садился Дмитрий Иванович у порога сторожки, разводил костер, чтобы мошка не донимала, а заодно и кошеварил — варил кашу себе и Бурану, — правда, Буран получал еще и кость с мясом. (Мясо завозил Вощев по нескольку килограмм сразу и хранил в погребе). Собака его была крупная, холеная, в тайге выгулянная. Когда зимой Буран поневоле жил хоть и в большой трехкомнатной квартире Вощева, места ему не хватало. Он, бывало, развалится посреди коридора, так что Варвара Игнатьевна и пройти не может. Она роста была среднего, но круглая, полненькая, с ямочками на щеках, веселая, улыбчивая, — за что, в свое время и полюбил ее Вощев, — протискиваясь мимо Бурана, она все причитала:

— Да что же ты за собака такая! Тебя холишь, поишь, кормишь, а ты все фокусы выкидываешь, жить не даешь! — но Буран четко знал — это она просто ворчит, а, вообще, она его любит. Не так, конечно, как хозяин, но всё же, он родное ей существо.

Летом, в тайге, по вечерам, пока Вощев варил кашу, Буран обегал свои владенья, метил их, и грозным рыком отгонял возможных врагов. Иногда от скуки он начинал громко лаять, потом прислушивался, ожидая ответа, но отвечать тут было некому. Изредка потявкивала лисица или волк выл, тогда шерсть на загривке собаки вставала дыбом, и он поднимал такой лай, что Вощеву приходилось его успокаивать.

Пока дочка замуж не вышла, все боялся, что заведется в семье какой-нибудь неприкаянный недотёпа, и дело его, Вощева, пойдет прахом: у сына свой бизнес, у дочери — дети. Кто помощником будет? Но зять, наоборот, попался деловой и домовитый. Сразу полюбил и приял большую вощевскую семью. Перехватил у Мишки брошенный им челночный бизнес, завел свой магазин и торговал теперь в нем китайским чаем и медом с пасеки — от покупателей отбоя не было. А дочка, Мария, хоть и хрупкая телом и тихим голосом говорит, — какая-то воздушная у нее красота, — мужа держала в ежовых рукавицах и дома командовала не хуже генерала.

Все уладилось вокруг Вощева.

На зиму, уезжая в город, закрывал Дмитрий Иванович улья щитами, поставленными наискосок под углом, потом доски накрывал сосновыми лапами или ельником, и уже в деревне дожидался, живя в мансарде у давнего приятеля Архипыча, первого настоящего густого снега. Благо в Сибири его долго ждать не надо: уже к концу сентября иногда все засыплет.

У него же оставлял он в гараже и старый свой УАЗик (в городе теперь у него был Вольво), и просил Архипыча, старого охотника и прекрасного лыжника, сходить иногда по лыжне, проведать улья.

Дома, несмотря на радость встречи с внуками и сытные пироги Варвары Игнатьевны, он все беспокоился о своих пчелах, ульях, медосборе. Но иногда в долгие зимние вечера как-то тоскливо становилось на душе. Страшно делалось; что если любимое дело рухнет, мечта его пойдёт прахом. И опять перечитывал любимого Чехова: теперь «Черный монах» лежал у него на столе.

Сам себе он напоминал Песоцкого, в душе все у него замирало, когда он перечитывал слова Песоцкого, обращенные к Коврину.

«Я хочу спросить: что будет с садом, когда я помру? …боишься, как бы в саду чего не случилось. А когда я умру, кто будет смотреть? Кто будет работать? Садовник? Работники? Да? Так вот что я тебе скажу, друг любезный: первый враг в нашем деле не заяц, не хрущ и не мороз, а чужой человек».

И Вощев тоже думал: «А что будет, когда я умру?»

В конце концов, Вощев твердо решил, что надо через год-два приобщать старших внуков к делу.

Деньги у него есть. На следующий год поставит фундамент, а ещё через год, когда, фундамент приспособится к их промерзлой почве, построит дом. Не такой, конечно, как у Мишки, но добротный: с кухней, с комнатами, с мансардой, чтобы, в случае чего, всем места хватило. Возьмет старших внуков — Петьку и Егора — глядишь, к делу приспособятся.

Эти мысли как-то успокоили Вощева, хотя он понимал: не факт, что кто-то из ребят, увлеченных компьютером и стрелялками, станет его наследником. Правда, он, дед, приучил их смотреть на небо, Егор серьезно увлекся астрономией, даже в кружок ходил при планетарии.

— Где, как ни в тайге, над озером, на звезды смотреть? — думал Дмитрий Иванович, вспоминая звездные ночи, которыми наслаждался, отдыхая после тяжелого дня.

По утрам, когда только-только разгоралась заря, и пар поднимался над озером, и рыба выпрыгивала из воды, радостно играя и сверкая чешуёй, Дмитрий Иванович медленно, проникаясь прохладой, спускался к озеру. Ловил себе на завтрак три — четыре рыбешки, кидал сочную кость Бурану, а потом целый день не отходил от ульев. Зато ночью, когда не хотелось еще спать, и все дела сделаны, было у Вощева время полюбоваться звездным небом, отражением луны в воде, послушать тишину.

— Знаешь, — говорил он старшему внуку, — звезды переговариваются, и весь космос дышит, поет.

Мальчишка, как завороженный слушал деда. Вот на это и надеялся Дмитрий Иванович. А потом, постепенно, хотел приучить к делу, пристроить к пасеке.

С такими мыслями начинал лето 2008 года Дмитрий Иванович Вощев.

Правда была у него новая радость. На ближайшей сопке установили ретрослятор Мегафона. Теперь он мог взять с собой мобильный телефон и хоть сутками разговаривать с внуками.

Приехав на пасеку с утра пораньше, весь день крутился Вощев, не мог спины разогнуть. После зимней спячки пчел, много надо было сделать ему. Освободился он только поздно вечером. Накормил Бурана, — самому и есть не хотелось, — и позвонил детям. Долго болтал с внуками, то с одним, то с другим. Потом рухнул в сон, как провалился.

Утром его ждал страшный удар. Из ближних ульев пчелы поднялись с трудом. Как-то тихо покружили возле него и улетели, и Вощев с ужасом понял: улетели навсегда. Из дальних ульев, стоящих ближе к сопке, не поднялся никто. Он трясущимися руками поднял крышки и увидел страшную картину: все пчелы погибли.

Он не помнил, как сел в машину, как добрался до города. Вошел в квартиру бледный, потерянный. Варвара Игнатьевна, увидев его, всплеснула руками:

— Митиша, Митюша, что случилось? — едва прошептала она.

Дмитрий Иванович постоял молча, потом ответил, едва шевеля губами:

— Пчелы погибли.

Он прошел в комнату, открыл компьютер и быстро, очень быстро нашел ответ. Пчел губит излучение мобильных телефонов. Великий Альберт Эйнштейн как-то предсказал: «Сначала погибнут пчелы, потом люди».

Болгарская пророчица Ванга, ничего не знавшая о словах Эйнштейна, повторила через несколько десятков лет ту же фразу: «Сначала погибнут пчелы, потом люди».

Вощев, ничего не видя и не слыша, весь день просидел у компьютера, уставившись в одну точку. Варвара Игнатьевна входила, вздыхала, потом выходила, тихо плакала на кухне. Даже Буран как-то съежился и притих.

К ночи Дмитрий Иванович очнулся. Машинально открыл любимый томик Чехова и прочитал: « Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, — и все обстоит благополучно».

— Вот и показала когти, — горько подумал он.

Дмитрий Иванович взял в руки мобильник и вышел на балкон. Он не видел ни Енисея, ни огней города, ни звезд над головой. В глазах стояла одна чернота. Он размахнулся и со всей силы бросил телефон в эту черноту, понимая всю бессмысленность и детское бессилие своего жеста.

[1]

Специалисты полагают, что излучение мобильных телефонов и других высокотехнологичных устройств вмешивается в собственную навигационную систему пчелы, в результате чего насекомое не может найти дорогу домой. Исследования показали, что пчелы отказываются лететь в улья, если рядом находятся мобильники.

Ученые из университета Ландау (Landau University), Германия, считают электромагнитное излучение мобильных сетей возможной причиной внезапной массовой гибели пчел,.

Между тем, исчезновение пчел, опыляющих большинство сельскохозяйственных в растений, может привести к сокращению урожая, и, соответственно, к массовому голоду. The Independent приводит слова Альберта Энштейна, что без пчел человечество сможет прожить лишь четыре года.

СМЕРТЬ НА ДВОИХ

Иону Строе с благодарностью

Своего деда по материнской линии, Сулеймана, я никогда не видел. Я родился после войны, а он погиб во время войны. Но бабушка Фатима, которая воспитывала меня, тётя Тамара и моя мама — Елена, все они говорили о нем с любовью, нежностью и даже с восторгом. Мама, правда, была немногословна — она не любила вспоминать прошлое, — но иногда она раскрывалась и рассказывала мне яркие эпизоды детства и юности, которые запечатлелись в ней навсегда.

Детство мое прошло в Москве, и лишь однажды мы все вместе — я, бабушка и тётя (мама жила в другой стране) — приехали в Крым, в Гурзуф, где предки наши жили на протяжении 300 лет, не менее. Меня, десятилетнего, подвели к низкой изгороди большого двора, в глубине которого был виден фасад длинного одноэтажного каменного дома, сохранившего еще следы величия и гармонии, несмотря на многочисленные постройки и пристройки. Этот дом когда-то построил мой прадед, богатый купец и винодел.

Мне так много рассказывали о нашей семье, об этом доме, что мне казалось, будто я все видел своими глазами, присутствовал при всех событиях и принимал в них участие.

Семья деда турецкого происхождения. Они поселились в Крыму еще с тех времен, когда Крым попал под власть Османской империи, но предки бабушки были еще древнее — они пришли в Крым как завоеватели в составе Золотой Орды. А те, кто осели здесь, стали называться Крымскими татарами.

Деда моего назвали Сулейманом в честь великого султана. По семейной легенде мои предки вели свой род от легендарного султана. По мужской линии все были высокие, стройные, светловолосые и голубоглазые. Таким был и мой дед. Бабушка рассказывала, что когда она впервые увидела деда, она вся замерла от восторга. Он показался ей прекрасным как небожитель. А познакомились они так.

Сулейману было 27 лет, когда обстоятельства вынудили его вернуться в родной дом. Десять лет назад он уехал учиться в Санкт-Петербург, поступил в Университет на факультет древней истории, затем учился в Париже и Женеве. Знал пять современных языков и столько же древних. Он готовился занять место профессора на кафедре древней истории Петербургского Университета, но получил письмо от отца, в котором было написано, что тот плохо себя чувствует и просит сына вернуться домой, заняться хозяйством. Потом, если у него другие планы, вместе с управляющим решить, как вести дела, чтобы после его отъезда в Петербург поместье и виноградники не пропали.

Дед вернулся домой в 1912 году. Он понял, что его отцу осталось недолго жить. У того была тяжелая форма астмы и держался он только потому, что хотел увидеть сына. После нескольких дней первой радостной встречи, рассказов и пожеланий, надо было приступать к делам. Вызвали управляющего. Это был очень умный и деловой человек, преданный нашей семье. Крымский татарин, имевший большую семью — пять сыновей, которые во всем ему помогали, — и младшую, единственную дочь, которую все баловали, но держали в строгости, заставляли учиться не только ведению хозяйства, но и азам классических наук. Управляющий привел с собой Фатиму, так звали девочку, и мой дед увидел перед собой пятнадцатилетнюю красавицу с огромными черными глазами, живую веселую, стройную, с такой тонкой талией, что обхватить её можно было пальцами одной руки. Он влюбился сразу и страстно. Через год мой прадед умер, но успел благословить выбор сына, сказав, что лучшей жены тому не найти. Со свадьбой ждали, как положено ещё год, и весной 1914 года Сулейман и Фатима стали мужем и женой. Несколько месяцев после свадьбы были самыми счастливыми в их жизни. Бабушка рассказывала, что дед сразу познакомил её со своим другом. Все звали его Михаил или Мойша, но на самом деле имя звучало по-другому. Он был караим, некоторые имена этого языка были труднопроизносимы. Дед и Михаил учились в одной гимназии, очень дружили, увлекались древней историей и языками. Но деда ждала блестящая карьера, а Мойша, в силу бедности семьи, вынужден был остаться дома и заниматься вместе с отцом торговлей. Женился он рано. К 1914 году у него был уже годовалый сын.

В августе 1914 года началась первая мировая война.

Сулейман был сугубо штатским человеком. Его не призвали в армию, а добровольцем он не пошел. О караиме Михаиле не было и речи. Я даже не знаю, служили ли караимы в царской армии. У того и другого хватало забот о содержании семьи в столь жестокие времена. В нашей семье один за другим появилось трое детей: старшая дочь, Тамара, сын Фетхе, и в 20-ом году родилась моя мама — Елена.

Кто только не захватывал Крым во время первой мировой и гражданской войны!

Немцы, потом союзники — французы и англичане, а вместе с ними греки, румыны, итальянцы. И все грабили, грабили и вывозили из Крыма все, что только можно было увезти. Потом началась взаимная резня и расстрелы: красные и белые, белые и красные. Прежняя, спокойная и красивая жизнь ушла навсегда.

Я много читал потом об этом времени — оно ведь так переплелось с жизнью моей семьи! — все были виноваты. Всеобщее озверение и воровство раскрывается на страницах описания гражданской войны. И страшный, последний исход уходящей эпохи, — исход белой армии из Крыма.

Генерал С. Д. Позднышев, переживший с армией эвакуацию, вспоминал:

«Молча стекались к набережным серые толпы притихших людей. Их окружала глухая зловещая тишина. Точно среди кладбища двигался этот людской молчаливый поток; точно уже веяло над этим нарядными, красивыми, оживленными некогда, городами, дыхание смерти. Надо было испить последнюю чашу горечи на родной земле. Бросить все: родных и близких, родительский дом, родные гнезда, все, что было дорого и мило сердцу, все, что украшало жизнь и давало смысл существования; все, что надо было бросить, похоронить, подняв крест на плечи и с опустошенной душой уйти в чужой, холодный мир навстречу неизвестности».

Но, как ни странно, именно этот хаос и помог выжить нашей семье. Дед, с его знанием языков, понадобился всем, кто приходил сюда в эти годы. Гурзуф все-таки небольшой город. Там было меньше крови, но не меньше грабежа, часто узаконенного. И деда звали, чтобы сообщить кому-то из местных купцов и ремесленников, а чаще просто богатым обывателям, что у них изымается то-то и то-то, или призывали как переводчика на все языки Крыма к официальным лицам.

Семья выжила. Мой дед и его друг ничем себя не запятнали. Утвердившиеся красные в первую очередь отобрали торговлю Михаила, впрочем, назначив его управляющим в каком-то Совкомхозе (так никто и не узнал, что это значит), но он по-прежнему торговал в своем магазине. Потом пришли к деду с требованием — отдать все сбережения и вернуть виноградники трудящимся массам. Сбережений уже не было. А о виноградниках дед сказал: «Берите, но берегите. Это Крымское золото». Бабушка мне рассказывала, что дед очень радовался, когда видел, как советская власть бережно и рачительно относилась к виноградникам и знаменитым Массандровским хранилищам.

Сулейман был, наверное, самым образованным человеком в городе. Его вскоре назначили директором мужской школы. Надо сказать, что она стала лучшей в городе, а, может быть, и в Крыму. Ни он, ни Михаил теперь никуда не стремились уехать, оберегая покой своих семей. В такое бурное и страшное время, время перелома и перемалывания, они нашли спокойную нишу. Бабушка вспоминала, что в 30-е годы, когда где-то развивались гигантские стройки, а где-то сотнями тысяч сажали и убивали людей, в их маленьком мире, в их теплом старинном городе, два друга и две семьи жили спокойно и счастливо.

По вечерам друзья сидели в беседке возле дома. Над ними свисали просвеченные и напоенные солнцем гроздья крупного изумрудного или красно-янтарного винограда, играли в нарды и спорили, спорили. Каждый из них был знатоком истории и языка. Это был инструментарий их знаний. Сулейман утверждал, не без основания, что триста лет пребывания Крыма под османской империей, оставили в жизни полуострова неизгладимый культурный и религиозный след.

Михаил только посмеивался. Караимы пришли сюда еще из Вавилона. Часть народа израиилева вернулась в Палестину, а часть попала в Крым и на Кавказ. И только много веков спустя хазары, принявшие иудаизм, смешались с истинными караимами. «Мы бережем истинную веру, отвергаем все поздние толкования. Именно мы народ божий. Современные евреи отступили ещё тогда, в Вавилоне. А мусульмане и христиане основные заветы веры взяли из Торы.

Спорили иногда до хрипоты, приводя в пример отрывки из древних манускриптов, которые знали наизусть и расходились довольные, чтобы потом снова сойтись в споре.

По выходным они гуляли вместе с семьями. Спускались к морю, купались и молчали, пока их жены болтали по пустякам. Иногда просили машину у кого-то из знакомых, чтобы прокатиться вдоль моря.

Одну из таких поездок Елена запомнила навсегда. Это был 1935 год. Тамара уже уехала в Москву. Поступила в Медицинский институт. Фетхе окончил школу и собирался в Симферополь, в инженерное училище, а маме было всего 15 лет. Поездка развлекала её. Раскрепостилась и бушевала сочная южная зелень, возвышались горы, вольно дышало море. Наконец они подъехали к огромной долине. Вокруг, куда ни кинь взгляд, террасами спускались виноградники. Дед вышел из автомобиля. Сорвал одну кисть и поднес её к глазам. Виноградины заиграли с солнцем как драгоценные камни. Каждая ягода посылала свой изумрудный свет. Глаз нельзя было оторвать.

— Смотрите, дети. Раньше эти виноградники были наши. Теперь они общие. Не жалейте свое личное. Думайте о винограде. За ним ухаживают, его любят, делают отличное вино. Я хочу, чтобы вы любили эту землю, её язык и этот виноград.

Елена пришла в восторг. Так она потом рассказывала мне. Она поняла и почувствовала благородство своего отца. Его любовь к чему-то незримому, но родному.

Совсем по-другому отреагировал Фетхе.

— Что же тут хорошего, когда все, возделанное и созданное нашими предками, отдано неизвестно кому? «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!»

Мама рассказывала, что главной чертой брата в эти годы была едкая ирония по отношению ко всему окружающему. Впрочем, высказывал он её только в кругу самых близких людей.

— Главное, что дело живет, а не погублено, строго ответил дед, — мы сами найдем, чем заработать и что делать, — ответил дед.

Вот так и определились судьбы трёх родных людей.

Летом 1940 года вся семья последний раз собралась вместе. Отмечали пятьдесят пять лет Сулейману и двадцатилетие Елены. Пришли все друзья и знакомые. Бабушка вспоминала, что никогда не было у них так шумно, многолюдно и весело, как в этот день. Её больше всего радовало, что прилетела из Москвы Тамара, теперь уже известный в Москве врач-офтальмолог, с ней прилетел её муж — хирург; приехал из Симферополя Фетхе. А уж Михаил и его сын, Семен, который немного ухаживал за Еленой, просто не уходили из их дома, помогая принимать гостей.

— Я тогда даже подумала — не к добру это, такая радость и веселье, — говорила бабушка. — Как в колодец смотрела.

Поздней осенью 1941 года немцы заняли Крым и вошли в Гурзуф. Тамара осталась в Москве, её муж ушел на фронт. Ушел на фронт и вскоре погиб Семён, сын Михаила. Фетхе избежал мобилизации и примкнул к немцам.

Он на один день приехал в Гурзуф, чтобы объяснить отцу свой поступок.

— Русские отобрали у нас все: религию, землю, виноградники. Немцы всё нам вернут, когда уничтожат большевиков и евреев.

— Евреи-то тут причём? У них тоже отобрали все, впрочем, как и у русских. Разве в этом дело, что взяли, что дали. Есть твоя земля. С ней мы должны быть вместе: и в горе, и в радости.

— Да нет у тебя ничего! Только немцы все вернут!

Сулейман страшно побледнел и тихо сказал:

— Вон из моего дома.

Больше никто в семье, кроме моей мамы, Фетхе не видел. Она разыскала его в 1968 году в Мюнхене. Они встретились как чужие. Просто убедились, что оба живы.

Я своего дядю не видел никогда.

Вскоре до нас дошли слухи, что он принимал участи в расстреле евреев под Симферополем. Дед закрылся в своей комнате, он никого не хотел видеть. Вернуться к жизни его заставила новая беда. Арестовали и бросили в тюрьму его друга, Михаила.

Надо сказать, что после известия о гибели единственного сына, Михаил сник, постарел, утратил интерес ко всему. Когда фашисты пришли за ним, он воспринял все как-то отчужденно. Но мой дед не смог вынести еще одного удара. Он достал старую феску, надел новую рубашку и кафтан, бабушка говорила, что он так никогда не одевался в обыденной жизни, но своей одеждой он хотел подчеркнуть торжественность случая. Он решил пойти к коменданту тюрьмы и вызволить друга. Надо сказать, что Крым заняли румыны, но руководящие должности и войска СС, конечно, были немецкие.

Дед обратился к коменданту на чистейшем немецком языке.

— Моего друга, с которым я провел вместе всю жизнь, арестовали как еврея. Но он иудей по вероисповеданию, а не еврей. Он караим.

— Да, мне известно, но это профилактическая мера. Вопрос о том евреи или не евреи караимы решается на самом высшем уровне. Не нам его решать.

— Простите. Этот человек сейчас подавлен. У него горе. Я ручаюсь за него. Мы прожили бок о бок всю жизнь. Он будет жить у меня дома.

Комендант расхохотался.

— Ну, нет. Уж лучше вы с ним в камере дожидайтесь решению фюрера.

Так мой дед оказался в тюрьме. Он был человеком сильным, здоровым. Как мог, помогал другим заключенным, тем более что ему разрешили передавать передачи. Особенно он беспокоился о Михаиле. Но все было напрасно. У того не было желания жить. Через месяц он тихо скончался на руках у деда.

Сулейман был в гневе, который перекрывал горе. Он потребовал, чтобы его привели к коменданту тюрьмы.

По-немецки Сулейман не захотел говорить и начал кричать по-русски, и что-то по-турецки. Комендант помнил прекрасный немецкий этого человека, но принял игру. Он вызвал начальника госпиталя, расположенного рядом. Тот, румын, говорил и по-немецки и по-русски.

С ехидной усмешкой немец просил Георгия, так звали главного врача госпиталя, перевести ему крики этого человека. Георгий взглянул на Сулеймана. Это была первая и последняя встреча моего деда и моего отца. Врач старался как можно мягче переводить слова деда, о том, что немцы оказались не великими инженерами и музыкантами, а профессиональными убийцами, что в этом они нашли своё призвание.

Чтобы не говорил Георгий, гнев и крик деда были понятны и без перевода. Комендант вызвал конвой и велел расстрелять этого человека во дворе тюрьмы.

Так друзья и приняли одну смерть на двоих.

Георгий был потрясен. Он давно начал презирать немцев за жестокость и самомнение, но этот случай перевернул его жизнь.

Он узнал, где живет семья убитого, и поспешил к нам. Когда он вошел в дом, бабушка побледнела и только спросила: «Сулейман?». Короткий кивок был ей ответом. Она ушла плакать к себе в комнату.

Георгий остался наедине с Еленой. Он обратил на неё внимание еще во дворе тюрьмы, когда она носила передачи отцу. На неё нельзя было не обратить внимание. Вот передо мной её фотография, которую я попросил сделать в Лондоне, впервые увидев мать после десятилетней разлуки. Ей 43 года, а выглядит она как та, двадцатилетняя красавица, которую увидел мой отец. Только взгляд, наверное, строже и умнее. Золотые волосы падают до плеч, обрамляя Боттичеллевское лицо: чуть удлиненное, с огромными синими глазами. Тонкие пальцы рук придерживают шарф, падающий вдоль всей её стройной фигуры. Никаких украшений, только массивный старинный перстень с алмазом, доставшийся от прабабки. Вот такой, но проще и беззащитней, увидел её мой отец.

— Выходите за меня замуж, иначе, боюсь, комендант не оставит вас в покое. Я румын, меня зовут Георгий. После всего увиденного на войне, я ненавижу немцев.

Как мне потом рассказывала мама, она поверила этому красивому и мужественному человеку. Благородство сквозило во всем его облике.

Все оставшиеся дни оккупации Крыма Елена и Георгий помогали партизанам. Особенно рисковал мой отец, передавая важные сведения, стараясь, как только мог, лечить раненых.

Красную армию он встретил в составе партизанского отряда. Потом ушел дальше на фронт. Все тем же главврачом военного госпиталя, но уже советского. Он потом рассказывал мне, что зверства немцев подтолкнули его к такому решению, а встреча с мамой поставила точку в его колебаниях. Брат же Елены, Фетхе, ушел вместе с немцами.

Когда освободили Крым, Тамара стала звать мать и сестру в Москву. Муж её погиб под Сталинградом, детей не было, тоскливо оставаться одной в большой трехкомнатной квартире. Но мама и бабушка отказались. Они не хотели покидать родовое гнездо, где было столько радости и столько печали. А зря. В начале 1945 года маму арестовали. Не помогали ни свидетельства соседей о героической смерти дедушки, ни то, что муж у нее воюет в Красной армии. Бабушке срочно пришлось переехать к Тамаре в Москву, продав за гроши старый дом. Иначе её могла ждать участь крымских татар и турок. Ещё она надеялась, что в Москве письма с просьбой об освобождении дочери, возможно, дойдут быстрее. В конце 45 года отец вернулся из Берлина. Именно он нашел партизан, которым они с Еленой передавали сведения и смог вытащить жену из рук НКВД.

Елену выпустили в середине 1946 года. Но с условиями, о которых она рассказала мужу только перед разлукой в 1953 году.

Несколько лет они жили счастливо дружной семьей в большой квартире Тамары в самом центре Москвы. Отца отправили учиться в Высшую партийную школу, мама работала переводчицей в издательстве «Академия», Тамара стала профессором Медицинского института. Но душой дома была бабушка. Человек теплый, добрый, умный она освещала и объединяла жизнь семьи. В 1950 году родился я. В силу обстоятельств, тяготевших над нашей семьей, настоящей моей матерью стала бабушка.

В 1953 год, после окончания Высшей партийной школы, отца отправили в Румынию на крупную партийную должность, но матери не позволили поехать с ним. Ей напомнили об условии освобождения: когда понадобится красивая молодая женщина, знающая языки, её отправят туда, куда сочтут нужным. Так мама оказалась в Лондоне. Я не видел ни отца, ни мать десять лет. Встретился с ними, когда ограничения были сняты. Каждый жил своей жизнью, но оба сознались мне, что эта первая страстная любовь была самой сильной и самой прекрасной в их жизни.

ТАНЬКА

Памяти Тани Никифоровой

Таню я первый раз увидела в нашем отделе, когда она носила траур. Еще не прошел год, как погибла ее мать. На Тане был какой-то темный костюм и черный кружевной платок, но она не производила впечатления оглушенной и порабощенной горем. Она была молода, улыбчива. Как я узнала несколько позже, Таня улыбалась всегда, чтобы ни случилось. И на то были свои причины: из всех возможных жизней ей досталась жизнь библейского мученика, от которой можно было сойти с ума, или жизнь трагического греческого героя, над родом которого висит неумолимый рок.

Наш Отдел парковой работы был довольно странный. Там собрались люди, имеющие по два-три образования и университетские дипломы, но по разным причинам не вписавшиеся в советскую действительность. Создан он был на базе парка им. Горького в Москве с одной единственной целью — обслуживать чиновников из Минкультуры СССР или РСФСР. В зависимости от того, кому какой документ был нужен, вызывали нас: то в одно, то в другое министерство и давали задание: помочь, организовать, написать, издать. Сейчас кажется странным дублирование разных министерств и ведомств, тогда — совершенно нормальным. Вот тебе Союз, а вот тебе — Россия. Нам же такое положение вещей было на руку: премии мы получали и оттуда и оттуда.

Начальница наша, Лидия Борисовна, умела крутиться между трех стульев и всему руководству угодить, посылая в каждое министерство подходящих им людей.

Буду справедливой: начальники министерских отделов отличались от своих подчиненных весьма незаурядным умом. В Мин. культуры РСФСР зав. отделом была В.Г., у нас с ней, кстати, сложился замечательный тандем — не одно совещание и не один конкурс провели мы вместе. Единственное, в чем мы с ней расходились, так это в любви к компартии (сейчас В.Г. в секретариате у Зюганова). А в Мин. культуры СССР мы были в подчинении идейного антипода В.Г. — старого еврея Д-мана, отсидевшего 25 лет в сталинских лагерях и потому получившего право говорить и делать все, что ему вздумается. Вот он-то и взял Таню под свое покровительство.

Таня попала к нам благодаря протекции одного из сотрудников, преподававшего теорию эстрады у нее в Культпросветущилище — она была единственной в отделе, у кого высшего образования не было. Но проблем в связи с этим не возникало: ее энергия и жизнелюбие, работоспособность и эмоциональность компенсировали некие пробелы в знаниях. Сама же она эти пробелы чувствовала и постоянно переживала — ей безумно хотелось учиться, и она, где и как могла, наверстывала упущенное. Вот только судьба не давала ей возможности учиться дальше. Не было в ее жизни ни покоя, ни роздыха.

Она очень рано, в восемнадцать лет, вышла замуж. Позже, когда мы подружились, она рассказывала мне, что фактически сбежала из дома. Отец пил, бил мать, которую безумно, по-пьяному, ревновал, братья-подростки за хулиганство сели на три года. Жизни дома не было. Она больше всех любила мать, всегда рассказывала, как та работала сторожем, уборщицей, дворником. Вкалывала на двух-трех работах, чтобы прокормить детей. Отец хорошо зарабатывал на заводе, но все пропивал. Мне, жившей в интеллигентной еврейской среде, дико было слышать рассказы Таньки — прежде я думала, что все, о чем она говорит, осталось в романе Горького «Мать», а нынче такого не бывает. Страшная Танькина судьба опровергла мои интеллигентские представления о действительности.

Замуж Таня вышла за своего однокурсника: «Знаешь, — говорила она мне, — ведь он талантливый. Поет, рисует. Актерские способности прекрасные. Я, когда замуж за него выходила, просто счастлива была — думала, вместе мы учиться дальше будем, я — на режиссерском, он — на оформительском. Но его мать меня сразу невзлюбила. А когда двойняшки родились, то один разговор был: „На, выпей сыночек, счастья у тебя нет; вон, сразу двое!“ Мужа моего ведь собственная мать споила».

Девочки-двойняшки родились в августе, а зимой для Тани началось самое страшное время. Муж пил, свекровь выгоняла ее с детьми из дома, а в свою квартиру, если матери не было, отец не пускал: «Ты родила, ты и нянчи», — кричал он. Она садилась в троллейбус с полугодовалыми дочками на руках и часами кружила по родной Балашихе, не зная, куда приткнуться.

Нам, депрессивным интеллигентам, одного этого хватило бы, чтобы попасть в психушку, а Таня, отплакавшись, улыбалась. Детей устроила в ясли, пошла работать ночной няней и защитила диплом в училище. Муж спился, а она выстояла. Она бы сразу от него ушла, да куда? Тут грянула новая беда. Отец Тани, видно, мужиком был незаурядным. «Все таланты у нас, детей, — говорила она, — от него, и все беды — от него же». Часто участь незаурядного мужика — пьянство. Оно погубило и этого человека — и всех вокруг него.

Беда пришла страшная. В порыве пьяной ревности отец зарезал Танину мать. Восемнадцать ножевых ран. «Я бы сама его убила, да ведь он мне потом рассказывал, что, убив, целовал мертвое тело, кричал, что теперь никуда она от него не денется. Так и проспал всю ночь рядом с убитой, а наутро сам милицию вызвал. Я ведь в суде в его пользу свидетельствовала, мол, от ревности себя не помнил. Потому и получил он не двадцать лет, а только восемь».

Я слушала и не могла опомниться. Такие шекспировские страсти, такая страшная судьба!

Таня нашла в себе силы отстоять родительскую квартиру — ей с двойняшками нужно было где-то жить. Назвала она их символично — Надежда и Любовь.

В нашем отделе мы все старались чем-то помочь друг другу. (Я очень почувствовала это, когда погибла моя мать). И Таня среди нас постепенно успокоилась, отошла. Была она очень красивая: высокая, статная, с черными веселыми глазами. Нельзя было спокойно идти вместе с ней по улице — все оглядывались. У Бунина есть дивный рассказ «Легкое дыхание». Его героиня Оля Мещерская говорит подруге:

« — Я в одной папиной книге, — у него много старинных, смешных книг, — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, — ей Богу, так и написано: кипящие смолой! — черные, как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного рука, — понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колено цвета раковины, покатые, но высокие плечи…». Рассказ Бунина о другом: о легком дыхании красоты, о ее незащищенности, о красоте, растворенной в воздухе, которым мы дышим. Боюсь впасть в литературщину, но не могу выбросить Бунинскую цитату.

Поразительно, но это Танин портрет.

Д-ман любил Таню и сочувствовал ей. Она же уважала его много больше, чем родного отца. Именно Таню Д-ман всегда брал с собой в командировки. Ему нравилось, что разного рода директора от культуры и начальники управлений по всему Союзу увивались за ней. Она не отвергала их ухаживаний. Брала подарки, может быть, деньги. Летом они приглашали ее, оформляя командировку. Она брала девочек и ехала на Украину, в Крым, на Кавказ. А как еще она могла поднять своих двойняшек?

Лето заканчивалось. Все собирались в отделе, но не было там человека, который не подрабатывал бы где-то еще. Я преподавала на подготовительных курсах МГУ, наш с Таней приятель — в Институте культуры и в Культпросветучилище, начальница и ее подруга — на курсах повышения квалификации. Две интересные дамы средних лет заняты были профсоюзными делами, самая старшая из нас — она пришла уже под конец существования отдела — всю жизнь работала журналистом и, появившись у нас, конечно, продолжала писать. Отдельчик, действительно, был не хилый по уровню и статусу. Здесь я, пожалуй, была белой вороной — уж очень странными казались какие-то там литературные интересы, а вот Таню любили и жалели. Именно отношение к ней было настоящей пробой на высшую человеческую ценность — порядочность и сочувствие.

У Тани особых возможностей подработать не было, а работа и деньги ей были нужны. Поэтому она утром шла мыть полы в парковом туалете, потом приходила в отдел, потом бежала на площадку — массовик-затейник. Поздно вечером мчалась домой. Надо проверить уроки, помыть, постирать, а жила ведь за городом. Ложилась в два часа, вставала в шесть. Ехала на работу и всегда улыбалась.

В ней было столько жизни! Каждая жилка играла и пела, глаза стреляли по сторонам, прямо огонь высекали. Мужчины крутились возле нее, а счастья не было. Она попыталась было снова выйти замуж, но как только поняла, что и этот пьет, тут же выгнала его из дома. Она была уверена — девочки не должны видеть то, что она видела в детстве. Помочь ей было некому. Наоборот, помогала она. Братья вернулись из тюрьмы. Младший по переписке познакомился с девушкой из-под Ленинграда. Таня съездила к ней. Девушка ей понравилась. Там она брата и женила. Правда, он потом спился и пропал, но сын его остался, и Таня живо интересовалась судьбой племянника.

Старшего брата Татьяна познакомила со своей подругой, я видела ее: девица красивая, неглупая, но себе на уме. Брата Тани она прибрала к рукам так, что тот без надобности у сестры не появлялся. Когда настали тяжелые времена начала 90-х, не они Тане, а Таня помогала им — находила работу, подкидывала денег.

Надежда и Любовь росли. Таня водила их на спектакли, старалась привить ту эстетическую утонченность, которая в ней самой была заложена от природы. Но, странное дело, — мы с дочерью часто бывали вместе с ними в театре или на вернисаже, — в ее девочках я не замечала никаких переживаний или понимания того, что они видят. Таня все время пыталась им объяснить, достучаться, показать, как много вокруг интересного, как прекрасен мир. После окончания школы Таня отдала их в медучилище. Прошла с ними все муки обучения и вывихи ранних влюбленностей. Девочки получили дипломы, стали работать.

Союз распался, распался и наш отдел. Все разбрелись кто куда. Таня вдруг стала директором кинотеатра и мечтала, что сделает его настоящим культурным центром. Не тут-то было! Наступили времена, когда, кроме торговли, все в нашей жизни пошло на спад. Продавать и воровать — лозунг времени. Мафия прихватила ее кинотеатр под мебельный салон. Тане велели убираться.

Девочки вышли замуж, а Таня осталась без работы. Жили молодые пары в условиях не совсем комфортабельных. Одна со свекровью, которая кровь пила, другая в одной квартире с сестрой мужа.

О Таниной жизни мы узнавали теперь с ее слов по телефону. Я была с ней наиболее близка, старалась звонить чаще, чем другие, но меня удивляло, что она не работает, что язык у нее заплетается. На мои недоуменные вопросы бывшие сотрудницы отвечали: «Да пьет она, наверное». До сих пор со стыдом вспоминаю, что начала думать так же. Мол, наследственность взяла свое.

Таня, обладавшая незаурядным здоровьем и жизнелюбием, стала часто лежать в больницах с сотрясением мозга, пока не получила наконец инвалидность. Всегда говорила — за провод зацепилась, с лестницы упала, на улице голова закружилась. Из дома она выходила редко — старалась найти работу на телефоне. Ходила, когда могла, только в Никольскую церковь. Мне говорила: « Только там отдохновение нахожу».

Виделись мы еще один раз. Она похудела, побледнела, но была все также хороша и улыбчива, только в глазах стояла печаль.

Последний всплеск странного оживления и интереса к жизни был у нее перед самой смертью. Она позвонила мне сама и сказала, что связалась с местной газетой, что хочет для них писать. Прочла мне заметку, просила поправить, поучить ее. Заметка была написана детски-беспомощно. Я что могла — поправила. Положив трубку, недоумевала — зачем это Тане.

Позвонила я ей через несколько месяцев — поздравить с днем рождения. Милый женский голос ответил:

— А вы не знаете? Она умерла, уже давно. Я ее дочь — Люба.

Таня умерла в сорок два года.

Один из ее верных друзей сказал нам с горечью: «Что ж вы, девки, ничего не знаете. Били ее дети. Приходили с мужьями, напивались, начинали требовать денег, разделить квартиру. Когда она отказывалась (у нее ведь больше ничего не было), начинали бить страшно, жестоко. С сотрясением мозга в больницу она попадала именно после побоев. Врачи настаивали, чтобы она написала заявление в милицию, но она категорически отказывалась. И умерла она в больнице после очередных побоев».

Жизнь Тани, может быть, и не была совсем праведной, но никогда не встречала я большего христианского самоотречения и любви. Всегда ставлю свечку за помин ее души.

ТИХА УКРАИНСКАЯ НОЧЬ…

Прозрачно небо. Звезды блещут…

А.С.Пушкин «Полтава»

Помню, помню с младенчества прекрасные украинские ночи! Ночи тихие, ясные, звезды огромные, сверкающие на небе, как умытые. Нигде нет таких ночей, нигде нет таких звезд. Бывала я и в северных краях, и в южных странах, но никогда ничего подобного не видела. Пронзительно памятны мне звезды эти — чистые, блестящие, звучащие, говорящие на своем, чуждом для нас языке.

Но и день, занимающийся тихим росистым утром, с соловьиным пением, затихающим под утро и отдающее музыку жаворонку, звенящему в небе, а потом — продолжение дня — кукованием кукушки.

Как хорошо в детстве начать день с того, что прослушав птичий концерт, бежишь в сливовый сад, снимаешь с дерева клейкую смолу и медленно, тягуче рассасываешь её, жуёшь до тех пор, пока последний кусочек не растает во рту. А ещё бесконечная, в полнеба, радуга, чистая и промытая, как всё украинское небо. Весёлая как песня, цветная, как ленточки на украинских венках, которые мне так нравились в детстве.

Ещё я помню бесконечные поля пшеницы, перемежающиеся с васильками, такими синими и нарядными на фоне жёлтого поля. Но это позже, когда ехали к отцу в Москву. Трое суток по железной дороге. А как хороши прелестные белые мазанки с соломенной крышей, разрисованные вдоль окон красным, зелёным, синим и жёлтым рисунком, точно как ленты в венке, мелькавшие мимо окон вагона! И первые свои буквы я узнала по украинской книге, там, в вагоне «Черновцы — Москва». Красив, богат и певуч этот край!

Но одиночество детства, было особенно тяжелым в том селе на Западной Украине. За высокий забор большого двора и сливового сада меня не выпускали. Мне разрешали играть только с мальчиком, моим ровесником, который жил с родителями в этом же дворе, но мне с ним было неинтересно почему-то. Фамилия их, как я думала, была Аптекарь, и только много позже догадалась я, что это не фамилия, а просто отец семейства был аптекарем, и все вокруг звали их аптекарями.

Детство послевоенное было скудное и голодное, но только мне так не казалось. Молоко парное, которое давали по кружке в день, и которое я ненавидела, и орала не своим голосом, когда заставляли пить его; варенье из слив или из лепестков роз, и каша из кукурузы, мамалыга. Какая прелесть, когда её доставали из печи, распаривали и разваривали, потом посыпали сахаром, сдабривали маслом! Я бы и сейчас не отказалась от такой каши. Но иногда её портила мама, добавляя туда молока. Тогда я отказывалась есть кашу, что взрослых очень раздражало. Поэтому я радовалась, когда мамы сутками не было дома. Я оставалась с няней Марусей, девочкой 16 лет, и та кормила меня такой кашей, которую я любила. Только я никак не могла понять, почему мамы так часто не бывает дома? Папа понятно: он живет в Москве, приезжает летом, или на Новый год. А мама где живёт, когда её нет дома?

Мне, взрослой женщине, много лет спустя мама рассказала, где она бывала. Она работала врачом, как сейчас говорят, общей практики, она лечила и детей, и взрослых, и вообще была единственным врачом на всю округу. Поэтому ей приходилось ездить с милицией и НКВДэшниками в качестве патологоанатома.

Тогда, в начале 50-х годов, на Западной Украине везде орудовали бандеровцы. Вырезали семьями, если это была семья милиционера или председателя колхоза. Иногда вырезали и сжигали целые деревни, если там жили поляки или румыны. Евреев вырезали во время войны.

— Едешь, — говорила мама, — и не знаешь — вернёшься ли живой или нет, и что будет с тобой, двухлетней, если меня убьют, а отец не успеет приехать.

Я на себе испытала ненависть деревенского окружения, когда однажды нарушила строгий запрет — не выходить со двора.

Отец прислал красивое, нет, просто дивное платье. Юбка-клёш, рукавчики-крылышки, тёмно-вишнёвый цвет материала в белый горошек. Я прыгала у зеркала и не могла налюбоваться собой. Воспользовавшись тем, что калитка глухого забора почему-то не была закрыта на засов, открыла её и вышла на улицу. Я стала кружиться перед замершей местной детворой, чтобы показать, какое у меня прекрасное платье. Я думала, что им всем понравится платье, и мы подружимся. И вдруг в меня полетел песок и крики: «Ти жидивка, ти Москалька! Убирайся отсюда»!

Откуда же мне было знать в три года, что голодные послевоенные дети, чьи отцы и братья воевали против Красной армии и вырезали евреев ещё три столетия назад, ненавидят нас, даже если веками жили рядом, а тем более — пришлых и чужих.

В слезах я прибежала к матери. Она внимательно выслушала меня. Потом ещё раз строго-настрого запретила выходить со двора, а Марусе велела всегда запирать калитку на задвижку.

К отцу в Москву мы приехали поздней весной 1953 года. Было пасмурно, хмуро, холодно. А 1 июня и вовсе выпал снег. И это после Украины, где уже все цвело и радовалось жизни под мягким весенним солнцем. Жили мы в ближайшем Подмосковье. И здесь, можно было гулять, где хочешь. Можно с подружками босиком бегать по лужам, играть в прятки или казаки-разбойники, лазить по заборам и по крышам старых сараев. Тут меня кормили горячим настоящим украинским борщом, с мясом и густо нарезанной капустой и свёклой. А пышные мясные котлеты с чёрным хлебом, который я любила облить подсолнечным маслом и посыпать солью! Не возбранялось с таким бутербродом бежать на улицу, а компот попить у соседей. Пусть дождь, пусть холодно, но рядом родители, подружки, кошки, собаки и такая радостная жизнь. Сразу я полюбила эту дождливую, но весёлую Москву. И она меня никогда не обманула. Обманывали люди, но не Москва.

Я знаю одну прекрасную писательницу, которая родилась в Харькове. И провела там всё детство и раннюю юность. И это были счастливые годы. Большой русскоязычный город, где смешалось множество национальностей, где было безудержно радостно и хорошо; её веселое детство и счастливая молодость родителей прошли там. Жизнь, в которой они были центром многих важных событий. Город, в котором их все знали и любили. Её воспоминания об Украине самые счастливые.

У каждого своё детство.

У каждого своя Украина.

ДЯДЯ МАРИК И НАНОТЕХНОЛОГИИ

Речь идет не о каком-то абстрактном человеке, а о моем любимом дяде, крупном физике, Марке Моисеевиче Погорельском.

Недавно американцы признались, что наши старые спутники невозможно проследить или сбить, также надежны были наши самолеты. Дело в том, что начинка у них была ламповая, а не на современных микросхемах, сделанных на коленках в Китае. А как раз теми «старыми лампами» и нашими заводскими микросхемами как раз и занимался Марк Погорельский.

Но все по порядку. Моя мама и дядя Марик жили в Молдавии, в советской ее части, отвоеванной у Румынии. Сначала в Бельцах, потом в Рыбнице. Их отца — Моисея Погорельского — арестовали в 1938 году, как потом выяснилось не потому, что он был директором еврейской школы, а все национальные школы к тому времени закрывали, а по делу Вавилова. С Вавиловым дед, которого я никогда не узнала, учился вместе в университете. Кто-то потом видел его в Саратове — он был тюремным водовозом. Видимо там и умер во время войны.

Моя мама, Рита Погорельская, к моменту ареста отца уже уехала из дома и училась в знаменитом тогда Одесском медицинском институте. А дядя Марик, будучи на 7 лет моложе сестры, оставался с матерью, моей бабушкой Идой, которая потом вынянчила не одно поколение Погорельских.

В 1940 году Рита окончила институт и по распределению попала в город Ош, в Киргизию. Среди однокурсников ходила шутка.

— Ты куда едешь?

— В Ош…

Маленькую хрупкую еврейскую девушку отправили на край света — ирония судьбы. Но так Господь распорядился. Это спасло жизнь ей и ее близким. Через год в Одессу, в Украину, Молдавию пришли фашисты, и все, кто остался на оккупированной земле либо погибли, либо прошли через лагеря. В самом начале войны бабушка с сыном Марком, которому только исполнилось 16 лет, эвакуировалось, — а для этого нужно было разрешение, — к старшей дочери в город Ош, и получили они разрешение только потому, что Рита уже год работала там. А в 43 году Марик попал на фронт. Один единственный раз, в ранней юности, решилась я расспросить дядю Марика о войне, с которой он вернулся инвалидом, без руки. Марик не любил говорить об этом, и только тогда, на прямой мой вопрос, ответил:

— Я практически не воевал. Две недели подготовки и на фронт.

Не забудьте, что это 1943 год — разгар войны.

Разговор этот происходил полвека назад, может быть, я что-то не помню. Кажется, дело было так. Сражение происходило у какой-то деревни. На необстрелянных юнцов двинулись танки и войска СС. Марик укрылся за домом и, периодически выползая из укрытия, стрелял в немцев. В очередной перестрелке ему осколком снаряда оторвало руку. Несколько месяцев он лежал в госпиталях. Потом демобилизация. Он приехал к бабушке Иде. Жила она тогда — после изгнания немцев с территории СССР, — вернее сумела как преподаватель, получить комнату на бывшей румынской территории в городе Черновцы. Там дядя Марик окончил физико-математический факультет Университета, аспирантуру, туда привел жену, вернее девушку, которую и он и мама, и бабушка знали всю жизнь, соседку по двору, еще в Рыбнице. Красавицу Аллу.

У Марика внешность тоже была незабываемая. Он не был красив, но необыкновенно обаятелен. На мой взгляд, за всю жизнь он не менялся. Только волосы седели с возрастом все больше и больше. Среднего роста, худощавый, с узким лицом и длинным крупным носом, постоянным тиком — следствие фронтовой контузии, без левой руки. При этом всегда подтянут, собран. Очаровательная улыбка, умное лицо — все было неповторимо и притягательно.

Марик всю жизнь — от 6 до 86 (несколько утрирую) любил Аллу, самую красивую девочку во дворе. Да что во дворе! Где-то в конце 60-х годов в Москве впервые проходила американская выставка. Алла взяла меня с собой. Когда мы выходили из зала, в толпе шептались: какая красивая американка. Алла была похоже чем-то на Элизабет Тейлор. Каким-то типажом, что ли. А вот одета она была всю жизнь в самопошив, сделанный ею с отменным вкусом, по последним журналам моды. Так что не один Марик считал ее красавицей.

Собственно познакомились сначала бабушки и родители детей. Жили в одном доме. Отец Аллы, кадровый военный мог раздобыть муку в те голодные годы. А у Погорельских была печь. Вот и скооперировались: вместе бабушки семейств пекли хлеб. Началась война. Отец Аллы ушел на фронт, а мать с двумя детьми (а был еще и младший брат Юрий), эвакуировалась в Зауралье. Отец погиб в 43 году, вскоре умерла мать, Алле было 15 лет, брату — 5. Когда брата захотели забрать в детдом, она схватила толстенный сук и закричала; «Кто первый подойдет — убью». Она знала, что в детдоме, где живут эвакуированные сироты, идет нещадное воровство, и дети мрут, как мухи. На помощь ей выскочила соседка, фронтовая медсестра, вернувшаяся с войны без ноги. Общественность отступила. Решено было устроить девушку на работу. Исправили год рождения. С 16 лет она уже работала. В конце войны детей нашла тетя со стороны отца. Она и стала воспитывать Юрия и помогать Алле.

Война кончилась. Алла вернулась в Рыбницу, на пепелище старого дома. Там она и встретила худенького солдата, который тоже искал свой дом. Это был Марик. Потов он уехал к матери в Черновцы. А Алла в 18 работала паспортисткой. То есть по тем, сталинским и послевоенным временам, чуть ли не секретный работник. Доверчивая девочка совершила ошибку — «поправила» кому-то возраст и попала на 4 года в лагеря. Правда, к счастью, статья была бытовая. Красивую и умную девочку с хорошим почерком посадили в контору оформлять документы. От Аллы услышала я историю о том, что с ней в лагере сидел уже лет 25 старик-профессор, филолог, который после революции, году в 20м, неосторожно сказал о Ленине, что тот говорит и пишет как урожденный немец. Вот с тех пор и сидел. Потом историю эту я прочла у Солженицына. Так и получается, что наша быль — это легенды, а легенды — наша дурацкая жизнь. Каждый год Марк приезжал к ней на свидание, а в 50м году, после освобождения, привез к себе, сказав, «теперь мы никогда не расстанемся». Так и случилось: вместе до самой смерти.

Но вернемся в Черновцы, к комнате, в которой жили все вместе — бабушка Ида, Марик, Алла, а потом дочка Ирочка, а потом и мой старший брат — Слава. Я хорошо помню эту квартиру. Бабушке и Марику, вернувшемуся с войны инвалидом, дали в бывшем румынском городе, роскошную комнату в квартире когда-то известного в городе адвоката. Сначала вы входили в большой, просторный, но темный коридор, потому что все комнаты были по правую руку, и только наша (отдельная) кухня в конце коридора по левую руку. Вот она-то и имела окно, а коридор освещался лампой. Справа были две прекрасные комнаты. Видимо бывшая гостиная и примыкавшая к ней спальня. Их занимала семья из трех человек: там был мальчик чуть старше меня, но я его не помню, летом его увозили, а мы приезжали только летом. Через гостиную должна была пробежать в свою комнату одинокая женщина, кажется, ее звали Роза. У нее была совсем маленькая комната — раньше она отдавалась прислуге. У семьи, жившей в первых комнатах и Розы, были общая кухня, ванная и туалет, а вот у семьи Марика — все было отдельно. И еще: из их комнаты был выход на лоджию. О, какая это была лоджия! Я такие лоджии больше не видела никогда. Метров 12, отделанная гранитом. Там стояли кровати, стол, стулья. Мы с мамой, приезжая, каждый год, а это длилось 8 лет, спали на этой лоджии и огромные звезды тихих украинских ночей смотрели на нас.

Но семью Марика мы уже не застали. Мы приезжали к бабушке Иде и Славику. А Марик с семьей переехал в Рязань. Он попытался в свое время защитить диссертацию на Украине, в Черновцах. Но диссертацию у него украли, а еще намекнули, что никогда не дадут здесь защититься. Кто знает дело врачей, безродных космополитов,… т е поймут. Наступили Хрущевские времена, и Марик решил начать все сначала, переехав в Рязань. Так я впервые увидела всю семью в Москве, вернее у нас, в Тайнинке. Мне было 6 лет, меня разбудили ночью и сказали:

— Посмотри, кто спит у тебя на постели. У меня в ногах лежало в красном пальто что-то необыкновенное, золотоволосое, в роскошных кудрях.

— Ой! — закричала я, — какая красивая кукла!

Все засмеялись, и кто-то сказал:

— Это не кукла, это твоя двоюродная сестра, Ирочка. Я подняла глаза и увидела очень красивую тетю и улыбающегося дядю. Они мне понравились, но меня целиком захватило золотоволосое видение. Девочка открыла глаза, и они оказались иссини-голубыми, огромными, как озера. С тех пор все детство, лет до 15, я проводила лето в Рязани с Ирой, или она у нас. Кроме того времени, когда мы уезжали в Черновцы.

Работу Марк нашел прекрасную, по специальности, несколько лет он работал инженером в конструкторском бюро Рязанского электролампового завода, за этим и ехал, потом защитился в Рязанском Радио институте и всю жизнь до отъезда в Израиль, когда уже было за 70, работал в любимом институте. Да и то сказать. Какая элита там собралась, те, кого не пускали в Москву. Вспомните Солженицына. А таких людей там было сотни. В основном математики, физики, биологи, писатели. Все выходные на протяжении многих лет они все вместе ходили в походы. Благо это Мещера, места прекрасные, есенинские. Они были счастливы. Они жили так, как герои фильма «9 дней одного года». Искренность, чистота помыслов, преданность своему делу — вот характеристика людей того поколения. И Марка также.

Но бытовая сторона была тяжелой. Жила семья сначала в огромном двухэтажном бараке, зимой с веревками, на которых в коридоре сушилось белье, с огромной бочкой соленых огурцов, время от времени оттуда, из бочки, вытаскивали родившуюся в Рязани сестру Галочку. Уж очень она эти огурцы любила. А потом получили две смежные комнаты в трехкомнатной квартире на пятом этаже сталинской пятиэтажки в самом центре Рязани, на Циолковского. Это было здорово! Ведь не барак уже, а собственные комнаты. Там и жили, и когда обе дочери вышли замуж, родились внуки. И, хотя младшая, Галочка, уехала, жила в Арзамасе-16, была ведущим программистом (недаром во время перестройки ее приглашали в Хьюстон), но старшая дочь с детьми и мужем жила с родителями. Вот такие условия для выдающегося ученого. Правда надо сказать, что при Брежневе, каждый год спускали разнарядку на квартиру для ветерана войны Марка Погорельского, но каждый год начальство аккуратно забирало квартиру себе, теще, любовнице и т. д. Так длилось до тех пор, пока Алла, не выдержав, отправила телеграмму Брежневу. Только тогда уже пожилым людям дали отдельную смежную двушку в хрущёбе. Это вам не Америка, где специалист такого класса на вес золота.

Научная работа у Марика шла весьма успешно. Диссертацию он другую написал и защитил. Вообще в интернете найдете только две работы. Первая — на основе диссертации, вторая — сообщение в журнале «Наука» на английском языке. Заметили. Присвоили звание Почетного члена Американской Академии наук. Приглашали на симпозиумы. Мы смеялись. «Еще бы присылали деньги на дорогу и бесплатно принимали. Может тогда бы и поехал Марк Погорельский». Но вряд ли бы пустили — такие были времена. Разработанные им электронные устройства, установленные на самолётах и спутниках, делали их неуязвимыми. А современные компьютерные приборы в один миг можно вывести из строя.

Наши отношения с Марком — девочки, у которой рано умер отец, и которой нужен был умный собеседник; девушки, которая слушала с восторгом философские рассуждения своего умного дяди-физика, — складывались особо.

В Рязани я попадала в царство Аллы. Вкуснейшей кухни, всяких рецептов, журналов по шитью и вязанию. Лично я ничего не умела. Но слушала с восторгом. Алла была поэтом быта и творила его, красивый быт, из ничего, из воздуха. А вот с Марком мы в основном общались в Москве. Он подшучивал надо мной, когда мы собирались всей семьей, но наедине мы вели самые серьезные философские беседы, замешанные на достижениях современной физики и астрономии.

Конечно, я слушала, но слушала, жадно впитывая то, что говорит знаток и ученый. Помню, в конце 70-х годов он объяснил мне слова Библии и как они относятся с современной наукой.

«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил свет от тьмы».

(Бытие. Глава 1, стих 3, 4)

Сейчас уже все знают, а тогда это только обсуждалось в научных кругах, что основа вселенной — «темное поле» хотя никто еще не знает ЧТО это такое. Появление света и означало появление материи, а не поля, не было никакого «большого взрыва». Было только появление света, отделение света от тьмы. «Большой взрыв» — это термин для обозначения «разбегания» светлой материи в контексте темного поля.

Немудрено, что с таким наставником я просто обожала физику. Считаю ее и математику частью философии Бытия, а не просто наукой. Увы, мои способности не лежали в этой области.

Однако один из ключевых разговоров, когда я была уже взрослым человеком и писала некие философские эссе, у нас состоялся в Рязани.

Марик достал из письменного стола маленькую, размером со спичечный коробок, металлическую коробочку, всю усеянную микросхемами и сказал мне: «Вот здесь может быть разгадка строения Вселенной, как ее задумывал Господь». Марк был очень серьезен. Он первый рассказал мне о нано частицах. О том, что если прикоснуться к одной частице на одном конце вселенной, то тут же возникает отклик в другой части вселенной. Если бы мы смогли разгадать эти связи, понять их роль в строении космоса — в широком смысле слова — то поняли бы и возникновение жизни, и возможности мгновенных перемещений из одной вселенной в другую и «много-много, и всего…». Этот разговор происходил в начале 80-х годов, задолго до того как нанотехнологии стали расхожим местом.

Если бы во главе корпорации, связанной с нанотехнологией стоял такой человек, как Марк Погорельский — человек обширных знаний, светлого ума, кристально-чистого и открытого сердца, человек, который разговаривает с Богом, — мы бы давно были впереди планеты всей. Но у нас всем руководят маленькие и большие чубайсики, занятые, в основном, распилом денег, на большие и маленькие куски. Ни Бог, ни страна их не интересуют. Эти люди стоят по уши в золоте, а руки у них по локоть в говне. Скоро они будут, как царь Мидас погибать, становясь все более и более золотыми, утеряв все человеческое, даже физиологически, а запах от них будет все более гадостный, запах застойного дерьма, которое составляет их суть. Они никогда не будут задумываться о божественной сущности вселенной. Прорыва в нанотехнологиях в России не стоит ждать. Ученые есть, но в руководстве только те, кто готов выставить все на продажу — знания, страну, честь. Высшие материи не по их части. Символ их эпохи реклама со словами: «Истинные ценности вечны» и во весь экран летят доллары.

Настали другие времена, пришли другие люди. Марик заканчивал — уже за 70 лет — свою работу в Радио институте. А времена наступили тяжкие; и, вопреки желанию, но в связи с необходимостью помочь внукам, старики собрались в Израиль. Перед Марком остро встал вопрос: дописать свои научные труды, как велел долг, или написать книгу, которая отразила бы его взгляды на строение мира. Семья настаивала на том, что надо закончить все, чему была посвящена научная жизнь ученого Марка Погорельского. Я же умоляла его написать философскую книгу. Долг победил. Марк, в одном из последних наших разговоров, сказал, что решил завершить научные труды. Как жаль! Сейчас мы бы имели что-то вроде книги Альберта Эйнштейна «Вселенная как я ее понимаю». Но, к сожалению, этому не суждено было произойти.

На похоронах Марка было много народа. Ведь в Израиле живут еще оставшиеся ученики еврейской школы, где был директором его отец, мой дед; однокурсники по Черновицкому Университету, семьи детей и внуков, и просто те, кто знал и любил Марка.

Марик не успел закончить научные труды, написать книгу о своем видении Библии и Вселенной. Теперь это неважно. Марк, я думаю, удостоился разговора с Всевышним о строении Вселенной и смысле бытия.

ГЕРАКЛ — ГЕРОЙ

Человек есть существо космическое гораздо в большей степени, чем мы это себе представляем. Эмбрион, от зачатия до «выхода в свет» проходит все стадии развития живого на земле — от соединения на молекулярно —генетическом уровне двух особей и создания новой, через стадию «рыб и обезьян», до полноценного человеческого существа, помещенного в первобытный океан, который его возделывает и отпускает только тогда, когда существо — человек — может справиться с агрессивной средой воздуха, вполне враждебной нам, но дающей жизнь.

Есть такая наука — этология, которая доказывает, что наше поведение — от желания покачаться на качелях, до желания достичь высшей власти и сама форма этой весьма разнообразной власти, — все заложено в нас теми животными инстинктами, теми животными стадиями, которые мы прошли за миллионы лет развития.

С этой точки зрения мифы о Геракле — это мифы о становлении человечества, его трагической борьбе с «животным в себе» и рывок к тому Космосу, который задумал и создал Человека через долгий — долгий путь развития. Рекомендую обратиться к книге Виталия Дольника «Непослушное дитя биосферы», в которой с юмором, но очень серьезно рассказано о том, что мы, люди, фактически выбившийся из естественного ряда развития род биологических существ, но, в тоже время, несем на себе бремя всего генетического прошлого, присущего развитию естественной среды обитания.

От всего живого на земле нас отличает то, что мы не боимся огня, а наоборот — приручили его, что мы постоянно ходим прямо, что мы передаем информацию не только генетически на уровне инстинктов, но и вербально; то есть, когда возникла речь, мы попытались послать инстинкты ко всем чертям. Но тем трагичнее наша зависимость от них. И в этом смысле Геракл — самый человечный человек, мифы о нем есть мифы обо всем человечестве, борьбе с первобытными инстинктами и утверждения человека в себе. Недаром подобные мифы существуют во всех ранних культурах, но в древней Греции они, эти мифы, наиболее поэтичны и значительны.

Что угрожало небольшим обезьянкам, нашими дальним-дальним предками примерно два миллиона лет назад, прыгающим с ветки на ветку и питающимся фруктами и листьями. Ничего, кроме змей и птиц. А с кем первым борется Геракл? Да — со змеем, и птицами со стальными перьями. Человечество в виде Геракла побеждает своих изначальных врагов, которые могли бы уничтожить этих самых обезьян и прекратить развитие вида, превращение его в человечество. Геракл с младенчества герой, воплощающий в себе все человечество.

Во всем виновата Гера. Но кто ж такая Гера, как не олицетворение враждебных сил природы? Жена всемогущего Зевса и богиня неба. Небо и земля — между ними зажат человек. Физически, но не духовно. Духовно он уже в первобытном виде вырывается в космическую даль. Меня поразило удивительное открытие, сделанное одной женщиной-астрономом из Франции, по совместительству любителем археологии. Изучая знаменитые наскальные рисунки в пещерах южной Франции, она однажды задержалась там на ночь. И при свете фонаря начала рассматривать рисунки первобытных людей. Завороженная, она не могла оторвать глаз. Теперь в ночи, на фоне ночного неба, которое висело над входом в пещеру, она поняла, что это вовсе не изображение животных, нарисованные первобытными людьми перед охотой, как думали всегда, а изображение созвездий, в таком расположении, в каком они были сотни тысяч лет назад. Получается, что человечество познает небо раньше, чем самого себя.

Вернемся к Гераклу и вспомним, что вскормила Геракла своим молоком Гея-Земля. То есть имеются в природе силы враждебные человеку и силы, помогающие человеку. Честная борьба и правильный выбор помогают человеку очеловечиться. А неправильный выбор есть безумие и за ним следует наказание. Все воплощено в мифах о Геракле. Статья в энциклопедии гласит:

«…Мифический Геракл сделался олицетворением чисто человеческой нравственности, человеком, который силою воли, силою работы над своим нравственным совершенствованием, борьбою против всего дурного и во внешнем мире и в собственной душе, становится достойным неба. В древнейших мифах о Геракле, тяжкие подвиги его были бедственною участью, которой подвергла его, олицетворяющего собою силу солнца, враждебная ему Гера, богиня нижней, туманной области атмосферы; но впоследствии трудный путь жизни является путем, который избрал он себе по собственной, свободной воле».

Приревновав Зевса, великая Гера, его жена, делает все, чтобы уничтожить Геракла еще в младенчестве. Но боги хитры и изворотливы. По просьбе Зевса Афина хитростью заставляет Геру покормить Геракла грудью, но та, почувствовав боль, отрывает его с силой от груди. Брызнувшее молоко превращается в Млечный путь, а Геракл обретает бессмертие, правда бессмертие постигает его вне земной жизни, после смерти. Таков замысел богов. При жизни он — человек. После смерти — бог. Место его обитания — не только Олимп, но и небо. Связь человека с космосом просто пронизывает мифы о Геракле.

Далее ревнивая Гера подослала двух змей убить ребенка. Младенец-Геракл задушил их. Для нашего пра-пра-пра-пра… предка тот, кто справился со змеем, тот герой непререкаемый. И так в мифах всех народов. А тот, кто как в Библии, не справился с соблазном и силой змеи, меняет судьбу всего человечества.

После змей врагом первоначальной особи прачеловека были птицы, наверное, остатки архаичных пернатых, с которыми прачеловечество пересекалось. Не стоит говорить о миллионах лет разницы. Возраст существования того или иного архаичного ареала увеличивается по мере новых открытий, так же как и возраст существования прачеловека, следуя современным находкам и открытиям в палеонтологии, весьма удлиняется.

В одном мифе о подвигах Геракла говорится о том, что стимфалийские птицы жили в лесистой глубокой долине у озера, близ аркадского города Стимфала. Это была огромная стая страшных хищных птиц, величиной с журавлей; у них были медные крылья, когти и клювы, и могли они бросать свои перья точно стрелы. Геракл сумел победить их. На мой взгляд, это доказательство глубокой архаичности происходившей борьбы человека с враждебной природой, оформившейся в миф об одном герое много тысяч лет спустя. Чтобы не быть голословной, приведу рассказ о последних находках на территории Израиля.

«Пещера «Кесем» находится на глубине 10 метров под землей, ее площадь — порядка 300 кв. м. Вот уже 15 лет группа специалистов Тель-авивского университета под руководством профессора Дана Гофера, профессора Рана Баркаи и доктора Рахель Шриги, ведут в ней раскопки. В прошлом здесь уже находили артефакты, свидетельствующие о том, что люди освоили ее с незапамятных времен, но последняя находка является поистине сенсационной.

Несколько дней потребовалось израильским ученым, чтобы установить возраст зубов и тот факт, что они, безусловно, принадлежали человеку, но… человеку неизвестного вида. Напомним, что до сих пор считалось, что вид «гомо сапиенс» («homo sapiens» — человек разумный) появился в Африке 200 тысяч лет назад. До него на земле жили только неандертальцы, которые потом какое-то время сосуществовали с нашим видом, но затем исчезли. Известно также, что неандертальцы и «гомо сапиенс» иногда вступали друг с другом в браки, которые приносили потомство, и потому в нашем геноме в незначительной степени присутствуют гены неандертальцев. Точно известно, что это ген, отвечающий за иммунитет.

Но находка в пещере «Кесем» свидетельствует о том, что 400 тысяч лет назад на территории современного Израиля жил некий иной вид первобытных людей. Название ему еще не придумано, но ясно, что эти люди были прямыми предками как неандертальцев, так и «гомо сапиенс».

Анализ зубов показал, что древнейшие обитатели пещеры «Кесем» были, в основном, вегетарианцами, а если и ели мясо, то крайне редко. По мнению ученых, на территории Эрец-Исраэль того периода для человека существовало такое изобилие разнообразной растительной пищи, что ему попросту не нужно было тратить время и силы на охоту. Но затем что-то изменилось, люди вынуждены были покинуть эти места и перейти в менее благоприятные зоны проживания, где им невольно пришлось начать охотиться и заняться земледелием, причем переход от вегетарианства к мясоедению существенно сократил продолжительность их жизни. В частности, освоение огня привело к тому, что в их пещерах постоянно стоял столб дыма, что приводило к тяжелым легочным заболеваниям».

Может быть, в устной форме общие мифы уже тогда складывались для ареала от Египта до Месопотамии.

В греческой интерпретации важнее всего то, что Геракл в первую очередь человек, со всеми слабостями и страданием. В 14 лет он случайно, ещё не зная свою силу, убивает учителя музыки Лина, брата Орфея. Очистившись и оправдавшись в суде, он все же вынужден удалиться пасти стада в области Киферон. Там он возмужал, там убил грозного киферонского льва, сняв с него шкуру, стал носить ее как защиту и как знак отличия. Победа надо львом, тигром, ягуаром — в мифах всех народов — главная победа над последующим во временной шкале врагом человека, когда он спустился с дерева на землю.

Геракл — герой, обласканный и любимый. Он освободил Фивы от ужасной дани. За это царь Фив отдал ему в жены свою красавицу дочь Мегару. Трое детей родилось от этого брака. Можно предположить, что длилось это простое счастье лет десять, так как от Мегары у него было трое сыновей, а до женитьбы он совершил перечисленные подвиги.

Он был счастлив. Жил простой человеческой жизнью. Можно привести стихи Пушкина с его солнечным, эллинистическим восприятием жизни.

Пора, мой друг, пора!

Покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый день уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить…

Глядь, и как раз умрем…

То есть жизнь течет, меняется, но, желательно, жить стабильно. Это и есть простое человеческое счастье, несмотря на то, что мы смертны.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля»…

Но Герой не может жить спокойно. Если не он сам, то высшие силы заставят его действовать. Он воплощает и радость и беды человечества. Он — Герой — он должен перенести и преодолеть страдание.

А что может быть страшнее безумия? «Не дай мне бог сойти с ума…». Опять Пушкин.

Безумие — страшная трагедия, и оно настигает Геракла. В мифах во всем виновата Гера. Назовите это судьбой, местью богов за силу и героизм, за близость к божественному началу. В припадке безумия Геракл убивает своих детей и детей брата. Как с этим жить? Как искупить вину и притупить страдание?

Дельфийский оракул возвещает волю богов: 12 подвигов должен совершить Геракл на службе Эврисфея, ничтожного и трусливого царя Микен, только тогда он очистится от греха убийства. Униженное величие — это тоже образ страдания и покаяния. Величие на службе ничтожества. Шекспировская тема. Но Геракл смиренно сносит свою долю. Чем более он страдает, тем более он искупает страшный грех.

Первый подвиг на службе Эврисфея — убийство немейского льва. Тот жил в окрестностях города Немея, был огромен, ужасен, опустошал все вокруг, нападал на людей. Он превосходил по размерам и силе всех львов, когда-либо встреченных человеком. Смею предположить, что в этом мифе отразился страх первобытного человека перед саблезубым львом или тигром, с которыми люди воевали за пещеры. Известно, что первобытное человечество пересеклось с остатками этих реликтовых животных. И вот нашелся тот, который освободил человечество от подсознательного страха, владевшего людьми сотни тысяч лет. Герой — это тот, кто освобождает не только себя, но и всех людей.

Все подвиги Геракла, так или иначе должны приносить пользу людям. Эврисфей же думает только о том, чтобы унизить Геракла, но сам того не желая, посылает его на подвиги, которые люди прославляют не одно тысячелетие, ведь он избавляет их от ужасных бед, или помогает выжить, или продлить род.

Казалось бы, почему относится к подвигам такое неприятное дело, как чистка скотного двора царя Авгия? Но представьте, что значили для скотовода те роскошные породы быков, которые подробно перечисляются в мифах о Геракле? Это жизнь, богатство, благополучие целого города-государства, целой области — Элиды. Умом и хитростью сумел Геракл исполнить столь трудное задание, надеясь на оплату — десятую часть стада.

Авгий обманул Геракла, не отдал ему в оплату то, что обещал, и жестоко за это поплатился. Через несколько лет, уже освободившись от службы столь же унизительной, сколь и значимой, Геракл вторгся во владения Авгия, победил его и взял все, что принадлежало бесчестному царю.

Для первобытного сознания такое поведение было естественным, оно восстанавливало справедливость, и, в то же время, доказывало превосходство Геракла над окружающими. Доминантный самец в группе должен быть недосягаем. Он не только сам силен и прекрасен, но и его потомство — лучшая часть народа, его костяк. Оттого так важен, как его называют в шутку, тринадцатый подвиг Геракла: «фиванский миф о Геракле говорил, что он, когда был еще молод, в одну ночь насладился любовью пятидесяти дочерей Теспия, Геликонских нимф, и они родили ему пятьдесят сыновей». (Мифологический словарь).

В поздние времена этот миф вызывал насмешки, но в первобытном сознании — оставить такое потомство героя — настоящий подвиг. Продолжение рода, племени, народа, человечества зависело от того чьи гены будут доминировать в потомках. Оттого так важно, что великие герои, цари, мыслители имеют большое потомство. Первобытная интуиция подсказывала форму поведения. По мере исторического развития на первый план вышли понятия нравственности и мужества или их противоположности. Можно отвлечься и посмотреть, какие мотивы преобладают в поздние времена

Во-первых, исчезает мотив борьбы с первобытными животными. Вместо конкретных страхов перед природой появляются некие чудища, символизирующие ту или иную опасность.

Далее мы встречаем антитезы не человек и боги, как в первобытных мифах, а герой и ничтожество, порочность и добродетель. И со времен античности до ХХ века эти антитезы являлись основными характеристиками, как реальных людей, так и литературных героев. Мифы о Геракле тем и хороши, что в них можно вычленить самые ранние слои первобытного сознания. Его дружба и вражда с кентаврами, так поэтично рассказанная, это правда или олицетворение чего-то нам неведомого.

Среди мифов о Геракле есть несколько выдающихся, расшифровав которые мы сможем определить, что сделало человека человеком. Миф о борьбе со смертью, борьба с богом Танатом; миф о приобретении огня — освобождение Прометея; миф о садах Гесперид и золотых яблоках.

Поговорим сначала о даровании огня. Титан Прометей, проникнувшись состраданием к людям — слабым, беззащитным, зависящим от капризов природы и воли богов, украл частицу божественного огня и отдал его людям. Он научил людей ремеслам, земледелию, охоте. Он сделал их гордыми и независимыми, во всяком случае, почитая богов, теперь они все же могли надеяться на свои силы. За проявленную доброту и сострадание, боясь утратить власть, Зевс приковал Прометея к скале, пронзил его сердце копьем и каждый день огромный орел прилетал к Прометею и клевал его печень.

Оставим пока титанов и богов в покое. Присмотримся и к первобытному человеку и к современному. Удивительное существо наш первобытный предок. Он выпрямился, вырос в длину и взглянул на огонь без страха. С огнем он мог иметь дело в двух случаях — извержение вулкана, что происходило довольно часто, — и молния во время грозы, поджигающая деревья. Могло быть и третье — солнце, сжигающее высохшую траву. На протяжении сотен тысяч лет явления эти происходили попеременно, в зависимости от периода потепления или похолодания. Все живое в едином порыве бежало от огня и пожара, чем бы он ни был вызван. Вместе со всеми животными и прачеловек. Но, будучи собирателем, после окончания бедствия он находил и собирал пропеченные фрукты, злаки и туши животных. И первобытный человек взглянул на огонь по-другому. Он стал смотреть на него, наблюдать, не отводя взгляда. Никто в животном мире не может смотреть на огонь. Только кошка иногда, рядом с человеком, прищурив глаза, недолго смотрит на огонь. Она очеловечена рядом с человеком. Но без хозяина она никогда не будет смотреть на огонь, хотя и греется возле него. Что изменилось в зрении человека, а значит и в его мозгу, если он смог не только смотреть на огонь, но и по-хозяйски использовать его? Рассматривает ли современная физиология связь умения человека смотреть на огонь и изменения, произошедшие в мозгу первобытного человека. Приручение огня, конечно, изменило жизнь человечества. Это констатировалось с момента начала цивилизации. Слишком резко изменилась судьба человечества с момента овладения огнем. Огонь — это пища, огонь — это свет, огонь — это ремесла, огонь — это независимость от природы. Но что произошло с мозгом человека, когда он научился смотреть на огонь?

Вернемся к мифологии. Обратим внимание на то, что многие боги, титаны, полубоги сочувствовали Прометею, но никто не смел и думать, чтобы освободить его, избавить от мук и несправедливого наказания. Все боялись гнева Зевса. Не испугался только человек, — Геракл. Сострадание Прометею было столь велико, что он, не раздумывая, убивает орла, посланного Зевсом, вытаскивает копье из груди титана и разбивает его цепи. Сам поступок вызвал в мировой культуре такой отзыв, что мы не будем рассуждать на эту тему. Об этом написаны тома поэм, пьес и рассказов. Важно другое. Своим поступком Геракл приравнял человека к богам и титанам, а в нравственном плане превзошел их. Человек утверждается как существо нравственное и умеющее сострадать.

Далее. Борьба со смертью. Человек смертен. Эта непреложная истина была понятна, судя по торжественности захоронений, еще до превращения животного в человека разумного. Это первое и явное страдание прачеловека, когда он начинает осознавать самого себя. Жизнь самого Геракла — непрерывная борьба со смертельной опасностью. Смерть он выбирает сам. Когда физические мучения становятся невыносимыми, он велит сыновьям сложить погребальный костер и бросается в него. И только после смерти он возносится на небо и обретает обещанное бессмертие. Но жизнь-то он прожил как обычный человек и человек этот посмел бороться с богом смерти Танатом, которого боялись сами боги. Он, потрясённый благородсьвом Адмета и его жены Алкестиды, возвращает из царства мертвых жену своего друга Адмета, Алкестиду, которая пожертвовала собой, отдала Танату свою жизнь, вместо жизни мужа.

Победа над смертью. Есть ли по сей день в мыслях всего человечества больший подвиг, чем освободить человека от неизбежности смерти? Христианство дает надежду нравственной победы человечества над смертью. Мифы о Геракле говорят о возможной физической победе над неизбежным концом бытия. Нам кажется, что победа, одержанная Гераклом, является до сих пор символом усилий человечества победить смерть.

Считается, что «самым трудным подвигом Геракла на службе у Эврисфея был его последний, двенадцатый подвиг. Он должен был отправиться к великому титану Атласу, который держит на плечах небесный свод, и достать из его садов, за которыми смотрели дочери Атласа Геспериды, три золотых яблока. Яблоки эти росли на золотом дереве, выращенном богиней земли Геей в подарок великой Гере в день ее свадьбы с Зевсом. Чтобы совершить этот подвиг, нужно было, прежде всего, узнать путь в сады Гесперид, охраняемые драконом, никогда не смыкавшим глаз сном». (Н.А.Кун. «Мифы древней Греции»).

Никто не знает дорогу туда. Всю Европу и всю Азию прошел Геракл. Забрался далеко на север, дошел до самого края света.

Миф этот похож на древнюю сказку: пойди туда, не знаю куда; принеси то, не знаю что. К тому же задача осложнялась тем, что яблоки принадлежали Гере, личному врагу Геракла. Уже в античные времена поход этот считали бессмысленным. У Диона Хрисостома Диоген якобы говорит о Геракле: «…золотые же яблоки, которые он добыл и принес с собой — яблоки Гесперид, — он действительно отдал Эврисфею, — самому Гераклу они были ни на что не нужны; от золотых яблок ведь никакого проку нет, да и самим Гесперидам они не нужны были». Парадоксалисту Диогену подобные подвиги казались бессмысленными, прихотью ничтожного Эврисфея, но нам стоит посмотреть на этот подвиг другими глазами, как и любое — пойди туда, сам не знаю куда… Надо учитывать древность мифов, подтекст, который спрятан, как ни странно, за поэтичностью изложения. Всегда, во все времена, еще только осваивая землю, человечество стремилось познать, узнать «край света». Иногда это было вынужденное движение, когда первобытный человек перебирался из Африки в Азию и Европу, благодаря изменению климата, перенаселению, или, наоборот, почти полному уничтожению будущего человечества, а в более поздние времена — сознательные поиски края Эйкумены, а теперь — познание глубин космоса.

Собственно стремление к познанию конечного, — или бесконечного, — мира, и есть движение человечества вперед в интеллектуальном плане, хотя, казалось бы, это всего лишь продвижение по плоскости земли. На самом деле это есть неосознанное стремление к познанию, то есть к саморазвитию. Человеку, а потом и человечеству становится тесно сначала в одном ареале обитания, потом во множестве ареалов, соприкосновений племен и народов, потом — на плоскости Земли, жажда превратить её в обитаемый шар, и, наконец, выход в космос. Это не только расширение ареала обитания, это еще и психофизическое развитие человека. Начало этому движению прокладывали герои древности, а среди них и Геракл. Золотое яблоко, иногда молодильное яблоко, волшебное зеркальце это нечто конкретное, добытое трудами, преодолением препятствий, награда, требующая дальнейшего действия. Знак нам, потомкам, что вечное движение и есть жизнь человечества. Можно смело сказать, что мифы о Геракле охватывают весь путь становления и развития человечества — от человека первобытного к человеку современному. Сумеем ли мы, дети техногенной цивилизации, сделать следующий шаг или погибнем от собственной руки? Боги знают. А знаем ли мы?

АЛФАВИТ ИЛИ КНИГА БУКВ

Ибо пыль — это плоть

Времени; плоть и кровь.

Иосиф Бродский

«Натюрморт»

Немного об Иосифе Бродском

В прекрасном эссе о творчестве английского поэта Одена — «Поклониться тени», Иосиф Бродский пишет, как поразили его строки Одена, со стихами которого он познакомился в ссылке: «Время… боготворит язык…» …если время, — которое синонимично, нет, даже вбирает в себя божество, — боготворит язык, откуда тогда происходит язык?» — спрашивает Бродский.

У самого Бродского есть гениальные строки, точностью и афористичностью которых можно только восхищаться:

«пыль — это плоть

Времени; плоть и кровь».

И состоит эта плоть, эта пыль из слов, а слова из букв. Но буквы значимы сами по себе, как считается в древней мистике, ибо они отражают свойства Всевышнего.

В современном техногенном мире человек утратил чувство слова как связи с Творцом, а между тем не только слово, но и каждая буква имеют в мире духовном колоссальное значение. Разрушая мир божественных слов, мы разрушаем свой духовный мир и создаем в себе мир нечистых сил. Каббала говорит, что при сотворении мира каждая буква являлась к Творцу, предлагая своими свойствами создать мир, считая, что ее свойства помогут возвысить мир и достичь цели творения. Каждой букве Творец объяснял ее предназначение, и какую духовную ступень занимает она. Все эти ступени в нас самих, в нас борется добро и зло, высший и низший мир, чистые и нечистые силы. Буквы и слова — это отражение борьбы каждого с самим собой, какой путь самосовершенствования или самоуничтожения проходит он.

Древнейший буквенный алфавит — буквы иврита. Вот как их толкует раби Амнон-Саба в каббалистической книге «Зоар», и мы хотим показать, что подобное толкование имеет прямое отношение к нам и современному миру.

Вулканический сплав каббалы, иудаизма и христианства в данном тексте употреблен только для того, чтобы решить задачу философско-филологическую. Язык есть отражение духа народа. Унижение языка — это унижение народа.

Буква ТАВ

Когда Творец решил сотворить мир, первой пришла к нему последняя буква алфавита — буква таф, что означает «истина», «правда». Чтобы достичь ее уровня, необходимо постичь свойство истины-правды. «Если человек постигнет мои свойства, — утверждала перед Творцом буква тав, — то он сможет анализировать и точно знать, что есть добро, а что есть зло. Отвергнет нечистые свои желания, исправит весь свой эгоизм и приблизится к цели творения — исправлению своих желаний».

Ведь сказано: «Близок Творец только к тем, кто вправду просит о Его помощи»

Но ответил ей Творец, что она недостойна стать основой творения, потому что от нее произойдут слишком большие силы правосудия, настолько, что даже совершенные праведники должны быть наказаны, потому что не уничтожили всех грешников. И, кроме того, Он отказывает ей, сказал Творец, потому что она является печатью смерти. Её силой родилась в мире смерть. Змей подделал печать и обманул этим Адама и Еву. С тех пор Древо познания не познано человеком, а в мир пришла смерть.

Глубокая мудрость заключена в этой притче. На земле, которая является средой обитания человека, не может быть абсолютной истины. Она может быть только у Бога. Истина-Правда появляется только как Христос, кратковременно и как путеводная звезда для постоянной жажды самоисправления. Во всех остальных случаях — бойтесь тех, кто говорит, что утверждает последнюю истину. Это всегда тот путь, который ведет к кровопролитиям и войнам.

Истина, которую пытается утвердить человек, всегда, так или иначе — ложь. Федор Михайлович Достоевский приводит сон Раскольникова на каторге. «Но никогда, никогда люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем одном заключалась истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал руки. Не зная, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе».

Если бы люди, в своих неисправленных свойствах, вдруг, как-то нечаянно, узнали последнюю истину, они не пришли бы к цели творения, а поубивали бы друг друга, считая, что правда у каждого из них. Поэтому Творец и не создал мир со свойствами абсолютной правды. Наш путь — путь самосовершенствования и исправления себя. А поскольку мы познаем себя через слово, то это наш единственный инструмент на пути к Творцу.

Буква ШИН

Буква ТАВ определяет свойство «правда», являющееся печатью Творца. Но она же является и печатью смерти, ибо змей, подделав печать творца, соблазнил Адама и принес смерть. Человек обязан умереть. И нет с тех пор большего зла в мире.

Тогда предстала перед Творцом буква ШИН и сказала: «Творитель мира, мною подобает сотворить мир, потому что мною начинается твое имя Шадай (одно из имен Творца, обозначает Его силу). Ответил ей Творец: «Хотя ты хороша, красива и правдива, но так как буквы-свойства слова шекер — ложь взяли тебя с ними, не могу я твоими свойствами создать мир, потому что ШеКеР-ложь существует только потому, что буквы КОФ и Реш взяли тебя».

Буква ШИН — правда, как и буква Тав, она печать, знак самого Творца. Но важность буквы Шин превышает важность буквы ТАВ, потому что еще означает Шадай — Его силу. Весь мир может существовать благодаря букве ШИН, на ней заканчивается распространение света Творца. Сказал Творец: «Остановись, творение, на букве Шин и не распространяйся более до буквы Тав». Иначе нечистые миры получили бы слишком много света Творца и не было бы у человека силы сопротивляться им и прийти к цели творения — исправить свои эгоистические свойства на альтруистические, стать подобным Творцу насколько это возможно.

Однако от буквы Шин произошло и усиление нечистых сил. Буквы Коф и Рэш взяли ее и поставили рядом с собой: получилось слово шекер — ложь. Не было бы сил существования лжи в мире, если бы буквы Коф и Рэш не поставили во главу букву Шин. А когда во главе слова свойства-лжи стоит правда, то человеку трудно понять, где правда, а где ложь, очень часто ошибается в этом человек.

Лев Николаевич Толстой в одном из центральных эпизодов «Войны и мира» так напишет об этом.

Пьер спрашивает князя Андрея: «Верите ли вы в будущую жизнь?

— В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.

— Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь, как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно — дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного гармоничного целого?…

Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили, и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо)».

Для человека верующего вечная жизнь в Духе и есть правда. На земле, где утвердилась смерть, только вера помогает преодолеть смерть. Истина не есть смерть, Истина есть жизнь. Многие из нас могут воскликнуть: «Нет правды на земле», но только разуверившийся скажет: «Но правды нет и выше». Происходит это оттого, что мы перепутали правду и ложь.

Буквы КОФ И РЭШ

Из вышесказанного следует, что если кто-либо желает сказать ложь, преуспеет, если вначале скажет правду, как основу, на которой затем вырастет и станет действовать ложь. И это потому, что буква шин — это буква правды, в которой объединились праотцы, потому что три линии в начертании буквы шин —Ш — означают трех праотцев. А буквы коф и рэш указывают на плохую сторону, потому что из них состоит нечистая сторона, КаР-холод, лишена тепла и жизни, лед, а не живая вода. Но, чтобы была возможность существовать, эти буквы берут себе букву шин и создают сочетание КеШеР — связь, узел, олицетворяющий собой силу и выживание. КеШеР — взаимная связь чистых и нечистых сил, узел, который нелегко разрубить.

И наступают времена, когда все перепуталось. Нельзя отличить правды от лжи, истины от фарса, чести от предательства, смысла от иллюзии. В эти времена мы живем и должны пройти по тончайшей нити, предоставленной нам Творцом.

О нас уже сказано:

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно-малодушны,

И перед властию — презренные рабы.

Буква ЦАДИ

Предстала буква Цади перед творцом и сказала: «Создатель мира, стоит мною сотворить мир, потому как мною отмечаются цадиким-праведники. Также и Ты называешься Цадик-праведник, Ты сам записан во мне, потому что Ты Праведник и любишь праведность. Поэтому подходящи мои свойства, чтобы создать ими мир.

Ответил ей Творец: «Цади, ты цадика-праведница, но должна ты быть скрыта и не раскрываться настолько, чтобы тобою начать сотворение мира, чтобы не давать повод миру».

Мир должен пройти все стадии падения и совершенствования, прежде чем он перейдет к праведности. Сказал Творец: «И в ином месте возвысишься ты быть такой, но не в начале творения».

Митрополит Антоний Сурожский в своих Беседах так это объясняет. «Первое, на что я хотел бы обратить ваше внимание, это то, что между началом Ветхого Завета, парой первых глав, и дальнейшим его содержанием существует абсолютная, категорическая разница, потому что содержание первой главы и начала второй, подводящее нас к падению человечества, очень своеобразно: это рассказ языком падшего мира о том, что было когда-то, когда мир еще не пал…

Мы должны его читать как метаисторию, то есть не как историю, где описано все, как было, а где в форме описаний падшего мира говорится о мире, которого больше нет и которого мы не знаем, о мире, которого даже никогда больше не будет, потому что, когда кончится время, когда наступит окончательная победа Божия и, по слову Апостола, будет Бог все во всем, мы, однако, не сможем вернуться к тому моменту, когда на земле еще никогда не было греха».

Буквы ПЭЙ и АЙН

Вошла буква Пэй и сказала: «Владыка мира, хорошо мною создать мир, потому как будущее освобождение мира вписано во мне, ибо слово Пдут — освобождение, избавление начинается с меня. То есть освобождение — это избавление от всех страданий. И потому стоит мною сотворить мир. Ответил ей Творец: «Хоть ты и хороша, но с тебя начинается и тобою втайне обозначается слово Пэша-прегрешение, подобно змею, жалящему и прячущему свое тело. (Эти слова связаны с начертанием буквы Пэй).

И также ответил Творец букве Айн, что непригодно ее свойствами создать мир, хотя ее свойства есть в слове анова — скромность, но главное ее свойство Авон — грех.

Освобождение от греха — это и есть избавление от страданий. Но пока грех и страдание существуют в нашем мире, то бесконечно порождаются слезы, огромное море слез, появившееся от наличия нечистой силы в нашем низшем мире вследствие прегрешения Адама.

Потому так страшен и так человечен вопрос Ивана Карамазова, который допускает, что это море слез и страданий человеческих — следствие нашего греха, но дети—то за что страдают? «Бога-то я принимаю, но мира этого божьего, построенного на слезинке хотя бы одного замученного ребенка, мира этого не принимаю». Бунт Ивана — есть бунт против нашего низшего, несовершенного мира. Сам Достоевский прозревал и знал иные, высшие миры. Не как Владимир Соловьев или Лев Толстой, изучавшие Каббалу, а как провидец, через страдание и Благодать.

Н. Лосский в книге «Бог и мировое зло» пишет: «Молитвенное общение с Богом у Достоевского было подлинным возвышением над земною действительностью. Однажды в 1873 году, работая в типографии Траншеля с корректором «Гражданина»! Варварою Васильевной Тимофеевой, Достоевский спросил ее, как она понимает Евангелие. Варвара Васильевна ответила, что видит значение Евангелия в «осуществлении учения Христа на земле, в нашей жизни, в совести нашей»

— И только? — тоном разочарования протянул Достоевский.

— Нет, и еще… — добавила Тимофеева, — вся эта жизнь земная — только ступень… в иные существования…

— К мирам иным! — восторженно сказал Достоевский, вскинув руки вверх к раскрытому настежь окну, в которое виднелось тогда такое прекрасное, светлое и прозрачное июньское небо».

Буква САМЕХ

Предстала перед Творцом буква САМЕХ и сказала: «Творец мира, хорошо моими свойствами создать мир, потому как есть во мне Смиха-поддержка для падающих». Ответил ей Творец: «Потому-то необходима ты на своем месте и не сходи с него. Но если сдвинешься со своего места, что в слове Сомех-поддержка, потеряют опору в тебе падающие, потому как они опираются на тебя — твои свойства».

И опять же провидел это Достоевский. Не будь в мире такой поддержки как Соня Мармеладова, «вечная Соня», никто бы не выдержал — ни Ракольников, ни Дуня, ни Лизавета, никто из нас.

Потому и сказал Творец букве САМЕХ, что ее роль в поддержке падающих и защите низших в моменты их духовного падения, она должна быть только на этом месте и не двигаться с него.

Наверное, наивысшая сцена в мировой литературе, объясняющая каждому, как нужна поддержка в самый страшный момент жизни, описана у Достоевского в «Преступлении и наказании». Это сцена, когда Соня читает Раскольникову отрывок из Евангелия «воскресение Лазаря».

« — Все об воскресении Лазаря, — отрывисто и сурово прошептала она и стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять на него глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут пять или более.

— Я о деле пришел говорить, — громко и, нахмурившись, проговорил вдруг Раскольников, встал и подошел к Соне. Та молча подняла на него глаза. Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалось в нем.

— Я сегодня родных бросил, — сказал он, — мать и сестру. Я не пойду к ним теперь. Я там все разорвал.

— Зачем? Как ошеломленная спросила Соня. Давешняя встреча с его матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление, хотя и самой ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.

— У меня теперь одна ты, — прибавил он. — Пойдем вместе… Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!

…

Она смотрела на него и ничего не понимала. Она понимала только, что он ужасно, бесконечно несчастен.

— Никто ничего не поймет из них, если ты будешь говорить им, — продолжал он, — а я понял. Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел».

…

И дальше, когда Раскольников признается ей в убийстве.

«Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури, выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят».

Раскольников ощутил «бремя любви», но это бремя и было его единственным спасением, его поддержкой. А без этого и мир не стоит.

Буква НУН

Вошла буква нун и сказала Творцу: «Хорошо мною устроить мир, потому как мною написано Нора тэилот — великие хваления, а также сказано: «Восхвалением праведников».

Ответил ей Творец: «Вернись на свое место, потому как для тебя вернулась буква самех на свое место. И опирайся на нее. Потому что буква нун находится в слове Нэфила — падение, исправить которое может буква самех. РАДИ ЧЕГО ДОЛЖНА ВЕРНУТЬСЯ НА СВОЕ МЕСТО, ЧТОБЫ УКРЕПИТЬ НИЗШИХ. Немедленно отошла от него буква нун.

Творец ответил ей: «Неправильно думаешь, что ты достойна своими свойствами привести мир к полному исправлению, чтобы не было впредь присасывания нечистых сил».

Удивительное дело, сколько было желающих исправить мир, но как-то вот обходясь без Творца. Достоевский в «Дневнике Писателя» говорит о подобных желаниях и учениях.

«Мне скажут, пожалуй, что эти господа вовсе не учат злодейству; что если, например, хоть бы Штраус и ненавидит Христа, и поставил осмеяние и оплевывание Христианства целью всей своей жизни, то все-таки он обожает человечество в его целом, и учение его возвышенно и благородно как нельзя более. Очень может быть, что все это так и есть и что цели всех современных предводителей европейской и прогрессивной мысли — человеколюбивы и величественны. Но зато мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново, — то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что все здание рухнет под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено. Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатов».

Буквы МЭМ И ЛАМЕД

Вошла буква мэм и сказала: «Владыка мира, хорошо создать мир мною, потому что мною называется Мэлех-царь». Ответил ей Творец: «Верно это, но не сотворю мир тобою, потому что миру нужен царь. Вернись на свое место. А также не сотворю Я мир буквами ламед и хав, составляющими слово МЭЛЕХ-царь, потому что не может существовать мир без царя.

Буква КАФ

В это время снизошла с Кисэ-трона Творца буква каф и предстала перед Творцом. Вострепетала и сказала Ему: «Сотворяющий мир, достойна я стать своими свойствами основой мира, потому что я Кавод — величие Твое. Когда спустилась буква каф с трона Творца, вострепетали все миры и сам трон, почти до разрушения. Сказал ей Творец: «Каф, что тебе делать здесь, не создам я тобою мир, вернись на свое место, ведь ты в слове Клая-истребление и в слове Кала-невеста».

Сказал Творец букве каф, что вследствие ее падения с трона величия Творца вострепетали все миры и находятся под угрозой полного падения и разрушения, без всякой надежды на восстановление, а потому обязана буква каф вернуться на свое место в троне величия Творца.

Возвращение буквы каф на свое место в троне Творца происходит вместе с ответом Творца букве мэм, что не создаст ею мир, потому что миру нужен царь.

В сознании христианском Царство Божие и Величие Его имеют вполне определенные понятия. Русская философия почти реально отобразила его в работах Соловьева, Бердяева, Лосского, Ильина и многих других. Современная драма в том и состоит, что философия эта не была доступна народу, ее создавшему, целый век, а теперь оказалось, что через три поколения она, философия, почти никому не нужна.

А между тем вот как пишет Н. Лосский о Царстве Божьем и величии мира Его в книге «Бог и мировое зло».

«Строение этого царства, духовные свойства и тела лиц, находящихся в нем, глубоко отличны от нашего царства бытия… Вся деятельность Царства Божия имеет целью усвоение и осуществление только абсолютных ценностей — созерцания славы Божией, творение красоты, нравственного добра, познание целостной истины, созидание полноты жизни. Бытие, воплощающее в себе чистые абсолютные ценности, состоит из таких благ, например: красоты, истины…».

Все Величие Творца отражено в этом мире, отблеск которого иногда падает и на наш низший мир.

Буква ЮД.

Вошла буква юд и сказала: Творитель мира! Хорошо мною сотворить мир, потому что мною начинается твое святое имя». Ответил ей Творец: «Достаточно того, что ты вписана в мое имя, в Меня, и все твои стремления ко Мне, и нельзя удалить тебя из всего этого».

Так как юд — это первая буква имени Творца АВА, Я (юд-хэй-вав-хэй), т.е. начало открытие Творца созданиям, первая ступень высшего святого света, то утверждала юд, чтобы ее свойствами был создан мир, поскольку будет тогда полностью гарантировано полное его исправление. Но Творец возразил ей. Потому что в дни существования мира проявляется неисправность, происходят постоянные изменения. Творение может получить Высший свет только в случае полного исправления.

Антоний Митрополит Сурожский пишет: «Мы призваны на Божий пир. Этот пир должен был начаться на земле, если бы человек не изменил себе и не изменил Богу. Когда Бог создавал мир, Он его создавал прекрасным, в полной гармонии с Собой и в гармонии всех тварей между собой. И этот мир мог бы устоять в первозданной красоте, мог бы вырасти из красоты невинности в стройную и уже непоколебимую красоту святости, — но человек изменил себе, и Богу. Он был призван быть вождем всего мира от невинности к святости; но сам отступил от этого пути, и весь мир заколебался и стал таким, каким мы его видим».

Исправление мира является непременным условием распространения Света и установления Царства Божия, но что-то темное в человеке перетянуло, осквернило первоначальный замысел Божий. Мы оказались беспомощны, и без появления Сына Божия, Света от Света рожденного, стоящего между грехом человека и Высшим миром, в глубоком сострадании сошедшим к нам, исправление оказалось невозможным.

Буква ТЭТ

Вошла буква тэт и сказала: «Создатель мира, хорошо мною создать мир, потому что мною Ты назван Хорошим». Ответил ей Творец: «Не создам Я тобою мир, ибо твое хорошее скрыто в самой тебе и невидимо. И потому нет ему части в этом мире, который я желаю создать, а только в будущем мире раскроется оно. А, поскольку, твое хорошее скрыто в тебе, утонут в земле врата дворца, потому что буква хэт напротив тебя, а когда соединитесь вместе, получится слово ХэТ-прегрешение. И потому не записаны эти две буквы в именах святых колен». Немедленно отошла в сторону буква тэт.

Буква ЗАИН

Вошла буква зайн и сказала «Творец мира, хорошо сотворить мною мир, потому что мною соблюдается шаббат по сказанному Зхор — запомни день субботний, дабы соблюдать его». Ответил ей Творец: «Не создам тобою мир, потому как есть в тебе сила войны, потому что делаются тобою сабли и мечи, называемые «кли-Зиун» — вооружение. И ты как буква нун, которой не создан мир, потому что есть в ней Нэфила — падение. Услышав это, вышла от него буква зайн.

В будни каждый должен победить в себе нечистую силу, и только тогда он заслуживает субботы. Но в течение 6000 лет сам свет субботы недостаточен для полной нейтрализации нечистых сил, потому что возвращаются после субботы вновь будни и окружают субботу. И так до окончательного исправления, когда станет один субботний день, без будней, как день полного совершенного состояния, навечно.

Иудаизм и христианство по разному видят пути спасения, но цель одна — совершенное состояние мира, как задумал его Творец.

Буквы ВАВ И ХЭЙ

Вошла буква вав и сказала: «Хорошо мною создать мир, потому что я буква из твоего имени АВА, Я (юд-хэй-вав-хэй)». Ответил ей Творец: «Вав! И тебе и букве хэй должно быть достаточно того, что вы находитесь в Моем имени. И потому не сотворю Я мир вашими свойствами».

Буквы ДАЛЕТ И ГИМЭЛЬ

Предстали перед Творцом буквы далет и гимэль. Но сразу же ответил им Творец: «Достаточно, что вы обе вместе, чтобы пока не исчезли бедные с земли, было кому лиГмоль хэсэд — делать им милосердие. Далет же называется от слова далут — нищий, а гимэль — Гомэлет хасидим — делает ему милосердие. Поэтому не можете вы расстаться, и достаточно вам помогать друг другу.

Без милосердия невозможно исправить мир.

Буква БЭТ

Вошла к Творцу буква Бэт и сказала: «Создатель мира, хорошо мною сотворить мир, потому что мною Благословляют Тебя и высшие и низшие. Ведь Бэт — это браха-благословение». Ответил ей Творец: «Конечно, тобою Я создам мир, и ты будешь началом мира!»

Буква Бэт является свойством хохма-мудрости, потому что свет милосердия — это дворец для света мудрости, и он является браха-благословением. Этот свет совершенно не уменьшается, проходя все миры от Творца до последней ступени самого низшего мира.

Поэтому буква Бэт претендовала на то, чтобы ее свойствами создать мир, потому что свет благословения одинаков и вверху и внизу. А потому свойство милосердия (хасидим) — самое подходящее для сотворения мира.

Но Творец не определил свету милосердия властвовать в мире, а предназначил его только для хорошего начала, достаточного для приведения мира к всеобщему совершенству. Свет милосердия недостаточен для рождения новых душ. Уменьшить Свет Милосердия невозможно, но для рождения новых душ, совершенствования мира необходимы добрые действия низших.

Иными словами, милосердие Божье разлито повсюду, его нельзя изменить или уменьшить, а вот могут ли слиться, или хотя бы ощутить Его наши души?

Федор Михайлович Достоевский в романе «Идиот» пишет о чувствах князя Мышкина.

«Это было в Швейцарии, в первый год его лечения, даже в первые месяцы. Тогда он был еще совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо, понимать иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашел в горы в ясный, солнечный день и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслью. Перед ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт, светлый и бесконечный, которому конца-краю нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца, и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга, каждый вечер снеговая, самая высокая гора, там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая « маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, со песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает — ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш».

Это вот «абсолютно положительный человек» чувствует с такою силой отчужденность от Благословения Божья, разлитого во всем, и осознает с такой силой, почти молитвенной, «тоску ко Господу», жажду слияния, получения высшего благословения. Грешное же человечество вовсе забросило и забыло путь исправления. Между нами и Господом, и путем совершенствования мира встала техногенная цивилизация. Оттого мы и чувствуем себя чужими на Божьем пиру, в Божьем мире. Мы не можем почувствовать Божье Благословение, мы отказались от мира, созданного милосердием.

Буква АЛЕФ

Стояла буква Алеф и не вошла предстать перед Творцом. Сказал ей Творец: «Почему ты не входишь ко Мне, как все остальные буквы?» Ответила Ему «Потому что видела, что все остальные буквы вышли от Тебя без желанного ответа. И, кроме того, видела я, как ты дал букве Бэт этот большой подарок» Ответил ей Творец: «Хотя с буквой Бэт я создам мир, но ты будешь стоять во главе всех букв, и не будет во мне единства, как только через тебя, с тебя будет расчет всего и все деяния этого мира, а все единство только в тебе».

Буква Алеф с начала и до конца исправления никогда не возбуждается вознести свою просьбу вверх, подобно другим буквам, свойствами которых происходит исправление. И только если снизойдет свыше свет, дающий силу для духовного подъема, возбудится буква алеф, что произойдет в конце исправления.

«Поэтому, — сказал Творец, — Мое Единство проявляется в мире только свойствами буквы алеф. И более того, все вознаграждение и все наказание, отдаление и сближение, стремление к духовному исправлению, благодаря которому происходит конечное исправление, произойдет только свойством алеф. Но свет в тебе, алеф, — продолжил Творец, — прямым образом связан с действиями низших. И если грешат, то немедленно исчезает свет мудрости, а если исправляют свои поступки, то возвращается свет. А единство Мое со всеми созданиями в конце исправления осуществится только буквой алеф».

И человек в этом проявившемся мире со свойствами высшего и низшего решает, куда душа его стремится.

Антоний Сурожский в «Уроках Ветхого Завета» пишет: «Слово Адам значит глина, земля, почва. Бог как бы создает Адама из самой сущности творения…

Адам создан, призван жить любовью Божией, которая себя ему открывает. И тут, по слову митрополита Московского Филарета, он стоит как бы на хрустальном мосту между двумя безднами. Одна — бездна небытия, откуда его вызвало творческое слово Божие: с другой стороны — над ним ширится, раскрывается до ужаса бездна Божественной жизни…

И таково положение каждого человека на земле… Каждый человек может узнать себя в Адаме, и каждый человек стоит именно перед этим выбором: героически перерасти себя самого ради такого приобщения к Богу, чтобы Божественная жизнь в нем ликовала, действовала, его преображала, или отказаться от этого, но зато рано или поздно распасться в прах».

Антоний Сурожский, разбирая Ветхий Завет, пишет: «Во всех переводах говорится, что сотворил Бог небо и землю… слово творить употребляется только один раз: „Бог сотворил небо и землю“… А дальше употребляется другое слово. А что случилось потом? Случилось то, что прозвучало СЛОВО, то есть Бог сказал: „Будь! Существуй!“ — и никогда до того не бывший мир вдруг оказался перед Лицом Божиим».

Примечания

1

СПРАВКА ИЗ ИНТЕРНЕТА

Content

Плоть времени
Эсфирь Коблер

ГИБЕЛЬ ПЧЕЛ

СМЕРТЬ НА ДВОИХ

ТАНЬКА

ТИХА УКРАИНСКАЯ НОЧЬ…

ДЯДЯ МАРИК И НАНОТЕХНОЛОГИИ

ГЕРАКЛ — ГЕРОЙ

АЛФАВИТ ИЛИ КНИГА БУКВ

Примечания