Стивен Эриксон

Увечный бог

Том 1

Steven Erikson

THE CRIPPLED GOD

Copyright © Steven Erikson, 2011

First published as The Crippled God by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Много лет назад один человек дал шанс неизвестному писателю с его первым фэнтезийным романом – романом, который до того безуспешно прошел несколько кругов издательств. Без этого человека, без его веры и без его многолетней непоколебимой преданности моему громадному предприятию не было бы никакой «Малазанской книги павших». Мне необычайно повезло работать с одним редактором от начала до конца, и я смиренно посвящаю «Увечного бога» моему редактору и другу Саймону Тейлору.

Благодарности

Моя глубочайшая благодарность следующим людям. Бета-ридерам за своевременные комментарии по рукописи, которую я навязывал им почти без предупреждения и, наверное, в неподходящее время: А. П. Канаван, Уильям Хантер, Хэзел Хантер, Бария Ахмед и Боуэн Томас-Лундин. И сотрудникам гостиницы «Норвей» в Перранарвортале, кофеен «Манго танго» и «Коста кофе» в Фалмуте, которые принимали участие в создании этого романа по-своему.

А также спасибо от всей души моим читателям, которые (я надеюсь) вместе со мной дошли до десятого и последнего романа «Малазанской книги павших». Я наслаждался нашей продолжительной беседой. Что такое три с половиной миллиона слов между друзьями?

Тот же вопрос я мог бы задать и моим издателям. Спасибо вам за терпение и поддержку. С буйным зверем покончено, и я слышу ваш вздох облегчения.

И наконец, любовь и признательность моей жене, Клэр Томас, которая вынесла суровое испытание не только романом, но и всем, что ему предшествовало. Кажется, твоя мама предупреждала, что выйти замуж за писателя – рискованное предприятие…

Действующие лица

В дополнение к появившимся в «Пыли грез».

Книга первая

«Он был солдатом»

Я известен

в религии гнева.

Поклоняйся мне, как озеру

крови в твоих ладонях.

Выпей меня до дна.

Горькая ярость

кипит и пылает.

У тебя были маленькие ножи,

но их было много.

Я получил имя

в религии гнева.

Поклоняйся мне

грубыми ранами

и после моей смерти.

Это песнь о грезах,

рассыпавшихся в пепел.

Твои бескрайние желания

теперь пусты.

Я утонул

в религии гнева.

Поклоняйся мне

до смерти

и до груды костей.

Самая чистая книга —

та, которую не открывали.

Не осталось невыполненных желаний

в холодный святой день.

Я найден

в религии гнева.

Поклоняйся мне

в потоке проклятий.

Этот дурак верил

и плакал во сне.

Но мы идем по пустыне,

сотрясаемой обвинениями,

где никто не голодает

с ненавистью в костях.

«Ночь поэта» I.IV

«Малазанская книга павших»

Рыбак кель Тат

Глава первая

Если ты не знал

миры в моем мозгу,

твое чувство потери

будет жалким

и мы забудем все по пути.

Бери, что дают,

и отверни кислое лицо.

Я его не заслужил,

как бы ни был узок

твой личный берег.

Если сумеешь,

я взгляну в твои глаза.

Пучку стрел в руке

я не верю,

Склоняясь перед улыбкой, закрывающей путь.

Мы не встречаемся в горе

Или в шраме,

затягивающем раны.

Мы не танцевали вместе

на тонком льду,

и я сочувствую твоим бедам

без задней мысли

о взаимности или расчете.

Просто так прилично.

Даже если для других

это странно.

Но многих тайн

ты не узнаешь,

И я не передумаю.

Все мои стрелы погребены, и

песчаный предел широк,

и все мое остывает

на алтаре.

Даже капель не осталось;

дитя желаний

с разумом, полным миров,

и кровавыми слезами.

Как ненавистны дни, когда я ощущаю смертность.

Дни в моих мирах,

где я вечен,

и если когда-то наступит рассвет,

я увижу его,

словно возрожденный.

«Ночь поэта» III.IV

«Малазанская книга павших»

Рыбак кель Тат

Котильон достал два кинжала и вгляделся в лезвия. Поверхность черненого железа словно струилась: две оловянных реки текли, цепляясь за сколы и выемки, там, где образовались зазубрины от брони и кости. Котильон присмотрелся к отражению бледного больного неба на лезвиях и сказал:

– И не собираюсь ничего объяснять. – Он поднял строгий взгляд. – Ты меня понимаешь?

Фигура, стоящая перед ним, не шевелилась. Клочья сгнивших сухожилий и полоски кожи неподвижно лежали на костях. В глазах царила пустота.

Что ж, решил Котильон, это лучше, чем бессильный скептицизм. Ох, как он уже надоел.

– Скажи мне, что, по-твоему, ты здесь видишь? Отчаяние? Панику? Упадок воли, неизбежно ведущий к бездействию? Ты веришь в будущее, Идущий по Граням?

Призрак какое-то время молчал, а потом заговорил треснувшим, скрежещущим голосом:

– Нельзя быть таким… опрометчивым.

– Я спросил, веришь ли ты в будущее. Потому что сам я не верю.

– Даже если ты преуспеешь, Котильон. Вопреки всем ожиданиям, даже вопреки всем устремлениям. Все равно будут говорить о твоей неудаче.

Котильон убрал кинжалы в ножны.

– И ты знаешь, что они могут с тобой сделать.

Голова склонилась набок, пряди волос развевались на ветру.

– Заносчивость?

– Знание, – отрезал Котильон. – Сомневайся, сколько хочешь.

– Они не поверят тебе.

– Не важно, Идущий по Граням. Вот в чем дело.

Когда он зашагал вперед, то не удивился, что бессмертный страж последовал за ним. Так было и раньше. Каждый шаг вздымал пыль и пепел. Ветер стонал, словно запертый в усыпальнице.

– Почти пора, Идущий по Граням.

– Знаю. Тебе не победить.

Котильон, наполовину обернувшись, помолчал, а затем устало улыбнулся.

– Но это же не значит, что я обязательно проиграю, так ведь?

За ее спиной поднималась столбами пыль. С плеч свисали десятки жутких цепей: кости, согнутые и закрученные в кривые звенья, древние кости разного цвета – от белого до темно-бурого. В каждой цепи – десятки чьих-то уродливых черепов с остатками волос, слипшихся хребтов, длинных костей, стучащих друг о друга. Цепи тянулись за ней наследием тирана, оставляя в высохшей земле путаницу борозд.

Она шла, не снижая скорости, неуклонная, как ползущее к горизонту солнце, и безжалостная, как накрывающая ее тьма. Ей были неведомы ирония и горькая язвительная насмешка, жалящая небо. Ею двигала только необходимость – самый алчный бог. Она знавала темницу. Воспоминания были жестокими – не о стенах склепа и темных могилах, а о давлении. Ужасном, непереносимом давлении.

Безумие – демон, живущий в мире беспомощной нужды, тысяч неисполненных желаний, мире без ответов. Безумие – да, этот демон был ей известен. Они обменивались монетами боли, и монеты поступали из неисчерпаемого хранилища. Когда-то она знала такое богатство.

И тьма все еще преследовала ее.

Она шла – лысая башка обтянута кожей оттенка выцветшего папируса, длинные конечности двигаются с невероятной грацией. Со всех сторон ее окружал пустой, ровный пейзаж, и только впереди старые бесцветные горы впивались когтями в горизонт.

Она несла с собой своих предков, которые гремели хаотичным хором. Она не бросила ни одного. Все пройденные могилы зияли теперь пустотой, как черепа, извлеченные из саркофагов. Тишина всегда говорит об отсутствии. Тишина враждебна жизни. Нет, они шипят, скрипят и скрежещут – ее идеальные предки; голоса ее собственной песни, отгоняющей демона прочь. Больше она не торгуется.

Она знала, что когда-то давным-давно миры – бледные острова в Бездне – кишели существами. Их мысли были просты и незамысловаты, и кроме этих мыслей были только мрак, пропасть невежества и страха. Потом в смутном сумраке мелькнули первые проблески – словно точечные огоньки. Но разум не пробудился сам по себе, на волне славы. Или красоты, или даже любви. Не возник от смеха или торжества. Огонькам дало жизнь одно, только одно.

Первым разумным словом была «справедливость». Слово, зовущее к негодованию. Слово, дающее волю изменить этот мир и его жестокие обстоятельства; слово, несущее праведность вопиющему позору. Справедливость, пробившаяся к жизни из почвы равнодушной природы. Справедливость, скрепляющая семьи, возводящая города, изобретающая и защищающая, создающая законы и запреты, втискивающая буйную волю богов в рамки религий. Все предписанные верования ответвились от одного корня, потерявшись в слепящем небе.

Но такие, как она, остались вокруг основания этого громадного древа, забытые, раздавленные; и оттуда, из-под камней, в плену корней и темной земли, стали свидетелями того, как справедливость извращалась, теряла смысл, была предана.

Боги и смертные, искажая истину, своими деяниями запятнали то, что прежде было чистым.

Ну так что ж, близится конец. Близится, дорогие мои, конец. И дети не восстанут из костей, из развалин, чтобы отстроить заново все, что утеряно. Да остался ли хоть один среди них, не припавший к соску испорченности? О, они поддерживали свой внутренний огонь, они копили свет и тепло, как будто справедливость принадлежит им одним.

Она была потрясена. Она кипела от ненависти. Справедливость раскалялась внутри нее; огонь рос день ото дня, пока несчастное сердце сочилось бесконечными потоками крови. Осталась лишь Дюжина Чистых, кормящихся от этой крови. Двенадцать. Возможно, есть и другие, в каких-то дальних местах, но она ничего о них не знала. Нет, только дюжина, только они станут лицом последней бури, и именно она, главная среди них, будет стоять в центре урагана.

Ради этого она и получила имя – давным-давно. Форкрул ассейлы – ничто без своего терпения. Но и терпение ныне – одно из утерянных достоинств.

Влача за собой цепи, Тишь шагала по равнине, а за ее спиной угасал свет дня.

– Бог нас подвел.

Дрожа, чувствуя боль в животе оттого, что нечто холодное, чуждое струилось по жилам, Апарал Форж сжал челюсти, чтобы проглотить возражения. Эта месть старше, чем любое возможное объяснение, и не важно, сколько раз ты повторишь эти слова, Сын Света, под солнцем распускаются, подобно цветам, ложь и безумие. И я не вижу ничего перед собой – только мертвенно-бледные красные поля, тянущиеся во все стороны.

Это не их сражение, не их война. Кто придумал такой закон, что сын должен подобрать меч отца? Дорогой отец, неужели ты в самом деле хотел такого? Разве она не отказалась от своего консорта, чтобы взять тебя? Разве ты не велел нам жить мирно? Не говорил нам, что мы, дети, должны быть едины под новорожденным небом твоего союза?

Какое преступление довело нас до такого?

Я даже не могу вспомнить.

– Ты чувствуешь, Апарал? Чувствуешь силу?

– Чувствую, Кадагар. – Они далеко отошли от остальных, но слышали крики агонии, рычание Гончих; видели блестящий пар над их спинами – над разбитыми валунами в призрачных потоках. Перед ними вздымался демонический барьер. Стена плененных душ. Вечно разбивающаяся волна отчаяния. Апарал смотрел на лица с распахнутыми ртами, изучал затравленный ужас в глазах.

Вы ведь были такими же? Отягощенные своим наследием, размахивали мечом направо и налево.

Почему мы должны расплачиваться за чью-то чужую ненависть?

– Что беспокоит тебя, Апарал?

– Мы не знаем причины отсутствия нашего бога, Владыка. Боюсь, говорить о его неудаче было бы слишком дерзко.

Кадагар Фант не ответил.

Апарал закрыл глаза. Нужно было промолчать. Я ничему не учусь. Он прошел к власти кровавый путь, и следы в грязи еще красные. Сам воздух над Кадагаром по-прежнему хрупок. Этот цветок дрожит от тайных ветров. Он опасен, очень опасен.

– Жрецы говорили о самозванцах и обманщиках, Апарал… – Кадагар говорил спокойным, ровным голосом, как всегда, когда выходил из себя. – Какой бог позволил бы такое? Нас бросили. И лежащий перед нами путь – больше ничей. Только наш.

Мы. Да, ты говоришь за всех нас, даже если мы отвергаем собственную веру.

– Простите мои слова, Владыка. Я болен… этот привкус…

– У нас нет выбора, Апарал. Тебе плохо от горького привкуса его боли. Это пройдет. – Кадагар улыбнулся и похлопал Апарала по спине. – Я понимаю твою минутную слабость. Забудем о твоих сомнениях и никогда больше о них не заговорим. Мы ведь друзья, и мне ужасно не хотелось бы объявлять тебя предателем. Идем на Белую Стену… Я преклоню колени и поплачу, мой друг. Так и будет.

Апарал содрогнулся. Бездна! Грива Хаоса, я чувствую тебя!

– Распоряжайтесь моей жизнью, Владыка.

– Владыка Света!

Апарал обернулся, за ним Кадагар.

Ипарт Эрул, по губам которого текла кровь, шатаясь подошел ближе и широко открытыми глазами смотрел на Кадагара.

– Владыка! Ухандал, который пил последним, только что умер. Он… он разодрал себе горло!

– Значит, все, – ответил Кадагар. – Сколько?

Ипарт облизнул губы, явно вздрогнув от привкуса, и сказал:

– Вы первый из Тринадцати, Владыка.

Улыбнувшись, Кадагар шагнул мимо Ипарта.

– Кессобан еще дышит?

– Да. Говорят, он может истекать кровью долгие века…

– Но теперь эта кровь – яд, – кивнул Кадагар. – Рана еще свежа, сила чиста. Значит, говоришь, тринадцать. Прекрасно.

Апарал уставился на дракона, прижатого к склону за спиной Ипарта Эрула. Громадные копья, приколовшие его к земле, почернели от запекшейся и высохшей крови. Апарал чувствовал боль Элейнта, накатывавшую волнами. Дракон снова и снова пытался поднять голову – глаза сверкали, челюсти щелкали, – но гигантская западня его удерживала. У четырех выживших Гончих, державшихся вокруг дракона на расстоянии, шерсть на загривке стояла дыбом. Глядя на них, Апарал обхватил себя руками. «Еще одна безумная игра. Еще одно горькое поражение. Владыка Света, Кадагар Фант, ты не преуспел в потустороннем мире».

За ужасным зрелищем, за вертикальным океаном бессмертных душ, словно в дерзком безумии, поднималась Белая Стена, скрывавшая руины древней столицы тисте лиосан – Саранаса. Стену уродовали длинные темные полосы, начинавшиеся под зубчатыми бойницами – все, что осталось от братьев и сестер, заклейменных как предатели идеалов. Под их высохшими телами алебастровую поверхность покрывали пятна – все, что вытекало из их тел. Преклонишь колени и поплачешь, да, мой друг?

Ипарт спросил:

– Владыка, мы оставим Элейнта как есть?

– Нет, у меня иное, более правильное предложение. Собери остальных. Будем обращаться.

Апарал вздрогнул, но не обернулся.

– Владыка…

– Мы теперь дети Кессобана, Апарал. Новый отец сменил того, кто бросил нас. Оссерк мертв в наших глазах, пусть так и останется. Даже Отец Света стоит на коленях, сломленный, бесполезный и слепой.

Апарал не сводил глаз с Кессобана. Повторяй богохульства почаще – они станут банальностью и перестанут вызывать шок. Боги теряют силу, и мы встаем им на замену. В громадных чужих глазах древнего дракона, плачущего кровавыми слезами, не было ничего, кроме гнева. Наш отец. Твоя боль, твоя кровь, наш дар тебе. Увы, только такие дары нам понятны.

– А как обратимся?

– Ну же, Апарал, разорвем Элейнта на части.

Он знал ответ заранее и кивнул.

Отец наш. Твоя боль, твоя кровь, наш дар. Восславь наше возрождение, Отец Кессобан, своей смертью. А для тебя возврата не будет.

– Мне нечего предложить для сделки. Что привело тебя ко мне? Впрочем, понимаю. Мой разбитый слуга не может путешествовать далеко, даже во сне. Да, моя прекрасная плоть изувечена в этом несчастном мире. Ты видел, какая за ним ходит толпа? Какое благословение он может предложить? Да никакое, кроме нищеты и страданий, а они все равно собираются в стаи – орущие, молящие стаи. О, когда-то я смотрел на них с презрением. Я упивался их энтузиазмом, их неправильным выбором и их печальной судьбой. Их глупостью.

Никто не захотел выбрать себе мозги. Всем и каждому хватало столько, сколько имелось от рождения. Через моего слугу я вижу их глаза – если осмелюсь, – и они глядят на меня странным взглядом, который я долго не мог понять. Жадный, разумеется, полный нужды. Но я чуждый бог. Скованный. Падший, и мое Священное слово – боль.

И все же их глаза молили.

Теперь я постиг. Чего они хотят от меня? Дураки, излучающие страх так, что на них смотреть невозможно. Чего они хотят? А я отвечу. Они ждут от меня жалости.

Они, понимаешь ли, знают, как скуден запас монеток в кошельке их ума. Знают, что мозгов им не хватает и что это – проклятие всей их жизни. Они сражались и лягались с самого рождения. Нет, не смотри так на меня, ты остро и тонко мыслишь и слишком быстро раздаешь свое сострадание, скрывая веру в собственное превосходство. Я не отрицаю твой ум, я сомневаюсь в твоем сострадании.

Они ждали от меня жалости. И получили. Я – бог, который отвечает на молитвы; можешь ты или какой-то другой бог заявить то же самое? Посмотри, как я изменился. Моя боль, которой я держался так себялюбиво, теперь торчит, как сломанная рука. Мы соприкасаемся в понимании, мы вздрагиваем от прикосновения. Теперь я один с ними со всеми.

Ты удивляешь меня. Я не считал сочувствие чем-то стоящим. Как оценить сострадание? Сколько столбиков монет уравняют чашки весов? Мой слуга когда-то мечтал о богатстве. О закопанных в холмах сокровищах. И сидел на сухих ногах посреди улицы, приставая к прохожим. И посмотри на меня: переломан так, что двигаться не могу, и ветер без устали хлопает пологом палатки. Мы с моим слугой больше не желаем просить милостыню. Хотите моей жалости? Получите. Даром.

Нужно ли рассказывать тебе о моей боли? Я вижу ответ в твоих глазах.

Это моя последняя игра, ты ведь понимаешь. Последняя. И если я проиграю…

Прекрасно. Тут нет никакого секрета. Я скоплю яд. В громе моей боли, да. Где же еще?

Смерть? А с каких пор смерть – проигрыш?

Прости за кашель. Я хотел рассмеяться. Ступай теперь, вырви обещания у этих выскочек.

В этом и состоит вера. Жалость к нашим душам. Спроси моего слугу – он подтвердит. Бог смотрит в твои глаза и ежится.

Три дракона закованы за свои грехи. Подумав об этом, Котильон вздохнул с неожиданной печалью. Он стоял в двадцати шагах от них, по щиколотки в мягком пепле. Котильон подумал, что взошедший не так далек от всего мирского, как хотелось бы. Дыхание перехватило, словно что-то сдавило горло. Плечи заныли, в голове застучал тяжелый молот. Котильон не мог отвести глаз от плененного Элейнта, изможденного и смертельного, лежащего среди наносов пыли и кажущегося таким… смертным. Бездна подери, как я устал.

Рядом прошел Идущий по Граням, тихий и прозрачный.

– Кости, и больше ничего, – пробормотал Котильон.

– Не обманывайся, – предупредил Идущий по Граням. – Плоть и кожа – всего лишь одеяние. Хоть изношенное, хоть сброшенное. Видишь цепи? Они проверены. Головы поднимаются… аромат свободы.

– Что ты чувствовал, Идущий по Граням, когда все разваливалось на куски у тебя в руках? И неудача вставала стеной огня? – Он повернулся к призраку. – Эти лохмотья, если подумать, выглядят обжигающе. Ты помнишь, в какой миг потерял все? Мир ответил эхом на твой вой?

– Если ты пытаешься меня уколоть, Котильон…

– Нет, ни в коем случае. Прости.

– Однако если ты этого боишься…

– Это не страх. Вовсе нет. Это мое оружие.

Идущий по Граням будто содрогнулся; или просто движение пепла под сгнившими мокасинами заставило его качнуться и потерять на миг равновесие. Успокоившись, Старший бог уперся в Котильона взглядом темных высохших глаз.

– Ты, Покровитель убийц, никакой не целитель.

Нет. Избавьте меня от беспокойства, прошу. Через аккуратный надрез выньте все, что болит, и оставьте меня исцеленным. Нас мучает неизвестность, но и знание может быть ядовитым. А дрейфовать между тем и этим ничуть не лучше.

– К спасению ведет не единственный путь.

– Забавно.

– Что именно?

– Твои слова… если бы их услышать от… кого-то другого, то они ободрили бы, успокоили. А в твоих устах они заморозят смертную душу до самого донышка.

– Вот такой я, – сказал Котильон.

Идущий по Граням кивнул.

– Да, такой ты и есть.

Котильон прошел еще шагов шесть, не сводя глаз с ближайшего дракона, у которого между лоскутами сгнившей кожи поблескивали кости черепа.

– Элот, – сказал Котильон, – я хочу слышать твой голос.

– Снова будем торговаться, Узурпатор?

Голос мужской, но ведь драконица горазда устраивать такие штуки по своему капризу. И все же Котильон нахмурился, пытаясь припомнить прошлый раз.

– Кальсе, Ампелас, будете говорить, когда до вас дойдет очередь. Сейчас я говорю с Элот?

– Я Элот. А что в моем голосе тебя беспокоит, Узурпатор? Я чувствую твою подозрительность.

– Мне нужно было убедиться, – ответил Котильон. – Теперь я уверен. Ты в самом деле Мокра.

Еще один драконий голос громовым хохотом прокатился по черепу Котильона и произнес:

– Осторожнее, Убийца, она мастерица обмана.

Котильон задрал брови.

– Обмана? Нет, пожалуйста, умоляю. Я слишком наивен и ничего об этом не знаю. Элот, я вижу, что ты еще в цепях, и все же во владениях смертных твой голос был слышен. Похоже, ты не совсем та пленница, какой была раньше.

– Сон опутывает самыми жестокими цепями, Узурпатор. Мои сны встают на крыло, и я свободна. И теперь ты хочешь сказать, что такая свобода была всего лишь обманом? Я потрясена, просто поверить не могу.

Котильон поморщился.

– Кальсе, а что снится тебе?

– Лед.

Почему я не удивлен?

– Ампелас?

– Дождь, который горит, Покровитель убийц, в глубокой тени. В жуткой тени. Теперь надо нашептывать пророчества? Все мои истины прикованы здесь, и только ложь летает свободно. И все же был один сон – тот, что еще прожигает плоть моего мозга. Выслушаешь мое признание?

– Мои узлы не такие гнилые, как ты думаешь, Ампелас. Пусть Кальсе слушает – рассказывай ему про свои сны. Прими этот совет как дар от меня. – Он помолчал, бросил взгляд на Идущего по Граням и снова повернулся к драконам. – Ну а теперь поговорим всерьез.

– В разговорах нет смысла, – сказал Ампелас. – Ты ничего не можешь нам предложить.

– Могу.

За его спиной неожиданно раздался голос Идущего по Граням:

– Котильон…

– Свободу, – сказал Котильон.

Тишина.

Котильон улыбнулся.

– Начало положено. Элот, ты будешь грезить обо мне?

– Кальсе и Ампелас получили твой дар. Они смотрели друг на друга каменными лицами. Была боль. Был огонь. Открылся глаз и заглянул в Бездну. Господин Ножей, моя родня в цепях… и напугана. Господин, я буду грезить о тебе. Говори.

– Тогда внимательно слушай, – сказал Котильон. – Вот как все должно быть.

Дно каньона, совсем не освещенное, тонуло в вечной ночи далеко под поверхностью океана. Расселины прятались во тьме; смерть и разложение мира сыпались вниз непрерывным дождем, и течения закручивали отложения жестокими водоворотами, которые вздымались, словно смерчи. Посреди затопленных скал тянулась равнина, а в ее центре мерцал бледно-красный огонек – одинокий, затерянный.

Остановившись, Маэль поправил на плече почти невесомую ношу и прищурился на невероятный огонек. Потом направился прямо к нему.

Безжизненный дождь, падающий в глубины, дикие потоки, поднимающие его снова к свету, где живые существа кормились в этом богатом супе и в итоге, умерев, возвращались на дно. Какой элегантный круговорот жизни и смерти, света и мрака, верхнего и нижнего миров. Словно кто-то все спланировал.

Теперь Маэль мог разглядеть у огня сгорбленную фигуру, протянувшую руки к сомнительному теплу. Мелкие морские обитатели роились у красного источника света как мошки. Огонь вырывался из дыры на дне каньона вместе с пузырьками газа.

Маэль остановился перед фигурой и, шевельнув плечом, сбросил завернутый труп на дно. Тут же мелкие падальщики метнулись к нему – и, внезапно развернувшись, бросились прочь. Спеленутое тело осело, подняв облачка ила.

Из-под капюшона донесся голос К’рула, Старшего бога Путей:

– Если все существование – диалог, почему так многое остается недосказанным?

Маэль поскреб щетину на челюсти.

– У меня – мое, у тебя – твое, у него – его, и все же мы не в силах убедить мир в его изначальной абсурдности.

К’рул пожал плечами.

– У него – его. Да. Странно, что из всех богов только он открыл эту безумную и сводящую с ума тайну. Рассвет придет… оставим все ему?

– Ну… – хмыкнул Маэль, – сначала надо ночь пережить. Я принес того, кого ты искал.

– Вижу. Спасибо, друг. Скажи, а что со Старой Ведьмой?

Маэль поморщился.

– Все как обычно. Она снова пытается, но тот, кого она выбрала… ну, скажем, Онос Т’лэнн скрывает глубины, которых Олар Этил никогда не может постичь и, боюсь, еще пожалеет о своем выборе.

– Человек в нем главнее.

Маэль кивнул.

– Человек в нем главнее. И это просто рвет сердце.

– «Перед разбитым сердцем даже абсурдность пасует».

– «Потому что слова опадают».

В сумраке шевельнулись пальцы.

– «Диалог тишины».

– «Который оглушает».

Маэль посмотрел в далекую мглу.

– Да чтоб этому Слепому Галлану с его поэмами…

По темному дну шагали армии слепых крабов, приближаясь к незнакомому свету и теплу. Маэль прищурился.

– Много умерло.

– У Эстранна были подозрения, а больше Страннику ничего и не нужно. Ужасная неудача или смертельное подталкивание. Все случилось, как она и говорила. Без свидетелей. – К’рул поднял голову, пустой капюшон повернулся к Маэлю.

– Так он победил?

Кустистые брови Маэля задрались.

– А ты не знаешь?

– Рядом с сердцем Каминсода все Пути – скопище ран и насилия.

Маэль посмотрел на запеленутый труп.

– Там был Брис. И через его слезы я видел. – Он долго молчал, проживая чьи-то воспоминания. Потом внезапно обхватил себя руками и нервно вздохнул. – Во имя Бездны, этих Охотников за костями стоило видеть!

Во тьме под капюшоном проявилось слабое подобие лица, блеснули зубы.

– Правда? Маэль, это правда? – прорычал он с чувством. – Еще не все. Эстранн совершил ужасную ошибку. Боги, да все совершили!

К’рул замолчал, потом вздохнул и снова повернулся к огню. Его бледные руки повисли над пульсирующим пламенем горящего камня.

– Я не останусь слепым. Двое детей. Близнецы. Маэль, мне кажется, мы не должны потворствовать желанию адъюнкта Тавор Паран оставаться неизвестной для нас, неизвестной для всех. Что это за страсть – все делать без свидетелей? Не понимаю.

Маэль покачал головой.

– В ней такая боль… нет, я не осмелюсь подобраться ближе. Она стояла перед нами в тронном зале как ребенок, скрывающий страшный секрет, с непомерным чувством вины и стыда.

– Возможно, мой гость знает ответ.

– Для этого он и был тебе нужен? Просто чтобы удовлетворить любопытство? Нравится подглядывать, К’рул? В разбитое женское сердце?

– Отчасти, – сознался К’рул. – Но не из жестокости и не от тяги к запретному. Ее сердце пусть остается ей, защищенное от любых поползновений. – Бог взглянул на завернутый труп. – Нет, эта плоть мертва, но душа остается сильной, пойманной в собственный кошмар вины. И я освобожу ее от этого.

– Как?

– Готов действовать, когда настанет время. Готов действовать. Жизнь за смерть, и ничего не попишешь.

Маэль шумно вздохнул.

– Тогда все падет на ее плечи. Плечи одинокой женщины. Армия уже побита. Союзники изнемогают от жажды предстоящей войны. А враг поджидает их всех, непреклонный, с нечеловеческой самонадеянностью, жаждущий пустить в ход идеальную ловушку. – Он закрыл ладонями лицо. – Смертная женщина, которая отказывается говорить.

– И все же они идут за ней.

– Идут.

– Маэль, у них есть хоть полшанса?

Маэль посмотрел на К’рула.

– Малазанская империя создала их из ничего. Первый Меч Дассема, «Мостожоги», а теперь вот Охотники за костями. Что я могу сказать? Они словно родились в другую эру, в потерянный золотой век. Возможно, именно поэтому она и не хочет никаких свидетелей – что бы они ни делали.

– О чем ты?

– Она не хочет, чтобы остальной мир вспомнил, кем они были раньше.

К’рул как будто уставился на огонь. Затем сказал:

– В темных водах не чувствуешь собственных слез.

Ответ Маэля прозвучал горько:

– А почему, по-твоему, я живу тут?

«Если бы не моя преданность делу и полная самоотдача, стоять бы мне со склоненной головой перед судом всего света. Но если меня обвинят в том, что я умнее, чем есть на самом деле – а как такое вообще возможно? – или, боги упасите, в том, что откликаюсь на каждое эхо, стучащее в ночи, как лезвие меча по краю щита, если, иными словами, меня захотят наказать за то, что я прислушиваюсь к собственным чувствам, что-то вспыхнет во мне как огонь. Меня охватит, мягко выражаясь, ярость».

Удинаас фыркнул. Ниже страница была оторвана, как будто гнев автора довел его – или ее – до крайнего бешенства. Подумав о критиках неизвестного автора, настоящих или мнимых, Удинаас вспомнил давние времена, когда ответом на его собственные острые и яркие мысли был кулак. Дети привыкали ощущать такие вещи – мальчик шибко умный – и знали, что надо делать. Дадим-ка ему, ребята. Будет знать. И Удинаас сочувствовал духу давно почившего писателя.

– Теперь, старый дурачина, они обратились в пыль, а твои слова живут. И кто смеется последним?

Гнилое дерево трюма не дало ответа. Вздохнув, Удинаас отбросил страницу.

– Ах, да о чем я? Уже недолго, нет, недолго.

Масляная лампа угасала, холод заползал внутрь. Удинаас не чувствовал рук. Старое наследие – от этого улыбчивого преследователя не скрыться.

Улшун Прал обещал еще снег, а снег он привык презирать.

– Как будто само небо умирает. Слышишь, Фир Сэнгар? Я почти готов продолжить твою сказку. Мог ты представить такое наследие?

Застонав от боли в онемевших руках и ногах, он выбрался из трюма корабля на накренившуюся палубу и заморгал от ветра, ударившего в лицо.

– Белый мир, что ты хочешь сказать нам? Что все плохо? Что судьба настигла нас?

Он привык разговаривать сам с собой. Так никто не будет плакать, а он устал от слез, блестящих на обветренных лицах. Да, он мог бы растопить их всех несколькими словами. Но жар внутри – ему же некуда деваться, правда?

Удинаас перелез через борт корабля, спрыгнул в снег глубиной по колено и начал прокладывать новую тропинку к лагерю под укрытием скал; толстые, отороченные мехом мокасины заставляли его ковылять, продираясь через сугробы. Удинаас чуял запах дыма.

На полпути к лагерю он заметил двух эмлав. Громадные кошки стояли на высоких скалах, серебристая шерсть на спинах сливалась с белым небом.

– Ага, вернулись. Это нехорошо. – Он чувствовал на себе их взгляды. Время замедлилось. Он понимал, что это невозможно, но представлял, будто весь мир засыпан снегом, что не осталось животных, что времена года сморозились в одно – и этому времени года нет конца.

– Человек может. А почему не весь мир? – Снег и ветер не обращали внимания, их жестоким ответом было безразличие.

Между скал ветер стихал, и дым щекотал ноздри. В лагере было голодно, а вокруг – белым-бело. И все же имассы продолжали петь свои песни.

– Не поможет, – пробормотал Удинаас, выдохнув пар. – Нет, друзья. Смиритесь, она умирает, наше дорогое маленькое дитя.

Интересно, знал ли Силкас Руин все заранее. Знал ли о неминуемом поражении.

– В итоге умирают все мечты. Уж мне-то должно быть известно. Мечтай о сне, мечтай о будущем; рано или поздно приходит холодный, жестокий рассвет.

Пройдя мимо засыпанных снегом юрт, хмурясь от песен, доносящихся из-за кожаных пологов, Удинаас двинулся по тропе, ведущей к пещере.

Грязный лед покрывал зев пещеры, как застывшая пена. Воздух внутри был теплый, влажный и пах солью. Удинаас потопал ногами, стряхивая снег с мокасин, и пошел по извилистому коридору, касаясь каменных стен пальцами расставленных рук.

– Ох, – произнес он еле слышно, – да ты холодная утроба, да?

Впереди он услышал голоса – или, вернее, один голос. Прислушивайся к своим чувствам, Удинаас. Она остается непреклонной, всегда непреклонной. Полагаю, вот на что способна любовь.

На каменном полу остались старые пятна – вневременное напоминание о пролитой крови и утерянных в этом несчастном зале жизнях. Удинаас почти слышал звон мечей и копий, последний отчаянный вздох. Фир Сэнгар, я готов поклясться, что твой брат стоит там спокойно. Силкас Руин мало-помалу отступает; на лице – выражение недоверия, словно маска, которую он никогда прежде не надевал и которая совсем ему не подходит.

Онрак Т’эмлава стоял справа от жены. Улшун Прал присел на корточки в нескольких шагах слева от Килавы. Перед ними возвышалось усохшее болезненное здание. Умирающий Дом, твой котелок оказался с трещинкой. Она была дурным семенем.

Килава повернулась к появившемуся Удинаасу; ее темные звериные глаза сузились, как у кота, готового прыгнуть на добычу.

– А я думала, ты уплыл, Удинаас.

– Карты никуда не ведут, Килава Онасс, как наверняка убедился лоцман. Что может быть печальнее, чем пошедший ко дну корабль? – заговорил Онрак. – Друг Удинаас, я рад твоему мудрому решению. Килава говорит о пробуждении яггутов, о голоде Элейнтов и о руке форкрул ассейлов, которая не дрогнет. Руд Элаль и Силкас Руин исчезли – она не чувствует их и опасается худшего.

– Мой сын жив.

Килава подошла ближе.

– Откуда тебе знать?

Удинаас пожал плечами.

– Он получил от матери больше, чем могла представить сама Менандор. Когда она столкнулась с тем малазанским волшебником, когда пыталась собрать все силы; да, в тот день было много смертельных сюрпризов.

Его взгляд упал на черные пятна.

– Что случилось с нашей героической победой, Фир? Со спасением, ради которого ты отдал жизнь? «Если бы не моя преданность делу и полная самоотдача, стоять бы мне со склоненной головой перед судом всего света». Но мир судит жестоко.

– Мы собираемся покинуть эти края, – сказал Онрак.

Удинаас бросил взгляд на Улшуна Прала.

– Ты согласен?

Воин в ответ неопределенно помахал рукой. Удинаас хмыкнул. Рука говорит невнятно. Смысл тут в его позе – сидящий на корточках кочевник. Никто не боится идти открывать новые миры. Странник меня побери, такое простодушие колет прямо в сердце.

– Вам не понравится то, что вы найдете. Самый злобный зверь этого мира не устоит против моего рода.

Он взглянул на Онрака.

– Как думаешь, что это был за ритуал? Тот, что украл смерть у вашего народа?

– Его слова больно ранят, – прорычала Килава, – но Удинаас говорит правду. – Она снова повернулась к Азату. – Мы можем защитить врата. Можем остановить их.

– И умереть, – отрезал Удинаас.

– Нет, – возразила Килава, поглядев на него. – Ты уведешь отсюда моих детей, Удинаас. Уведешь в свой мир. А я останусь.

– Килава, мне показалось, ты сказала «мы».

– Призови своего сына.

– Нет.

Ее глаза вспыхнули.

– Найди кого-нибудь другого для своей последней битвы.

– Я останусь с ней, – сказал Онрак.

– Нет, не останешься, – зашипела Килава. – Ты смертный…

– А разве ты – нет, любимая?

– Я – заклинательница костей. Я принесла Первого Героя, который стал богом. – Ее лицо исказилось, хотя глаза оставались стальными. – Муж мой, я, конечно, соберу союзников для этой битвы. Но ты… ты должен уйти с нашим сыном и с Удинаасом. – Она ткнула когтистым пальцем в летерийца. – Веди их в свой мир. Найди им место…

– Место? Килава, они как звери моего мира – мест не осталось!

– Найди.

Ты слышишь, Фир Сэнгар? Я все-таки не стану тобой. Нет, я стану Халлом Беддиктом – другим обреченным братом. «Иди за мной! Слушай мои посулы! Умри».

– Места нет нигде, – сказал он, и его горло сдавило горем. – Мы никогда ничего не оставляем в покое. Никогда. И пусть имассы заявляют, что освобождают земли, да – это только до тех пор, пока кто-нибудь не положит на них жадный глаз. И начнет вас убивать. Сдирать кожу и скальпы. Отравлять вашу пищу. Насиловать дочерей. И все – во имя умиротворения, переселения и прочего бхедеринового дерьма иносказаний, какое им придет в голову. И чем быстрее они вас всех укокошат, тем лучше для них, причем они мигом забудут, что вы вообще существовали. Чувство вины – сорняк, который мы выдергиваем первым делом, чтобы милый сад цвел и благоухал. Так и есть, и нас не остановить – ни за что и никому.

Взгляд Килавы оставался спокойным.

– Вас можно остановить. И вас остановят.

Удинаас покачал головой.

– Веди их в свой мир, Удинаас. Сражайся за них. Я не собираюсь здесь пасть. А если ты воображаешь, что я не в состоянии защитить своих детей, значит, ты меня не знаешь.

– Ты осуждаешь меня, Килава.

– Призови своего сына.

– Нет.

– Тогда ты сам осуждаешь себя, Удинаас.

– Будешь ли ты так же хладнокровна, когда моя судьба распространится и на твоих детей?

Когда стало ясно, что ответа не последует, Удинаас вздохнул и, повернувшись, пошел на выход, в холод и снег, в белизну и застывшее время. И к его ужасу, Онрак двинулся следом.

– Друг…

– Прости, Онрак, я не скажу ничего полезного – ничего, что могло бы поднять настроение.

– И все же, – пророкотал воин, – ты считаешь, что знаешь ответ.

– Это вряд ли.

– И тем не менее.

Смотрите, с какой решимостью я иду. Вести вас всех, конечно. Вернулся крутой Халл Беддикт, чтобы повторить все свои преступления.

Все еще ищешь героев, Фир Сэнгар? Лучше брось.

– Ты поведешь нас, Удинаас.

– Похоже на то.

Онрак вздохнул.

За устьем пещеры валом валил снег.

Он нашел выход. Он избежал огня. Но даже сила Азата не в состоянии справиться с Акраст Корвалейном, так что он был повержен, его разум разбит, а куски тонули в море чужой крови. Воспрянет ли он? Тишь не знала наверняка и рисковать не хотела. Кроме того, скрытая в нем сила оставалась опасной, оставалась угрозой для их планов. Она могла быть использована против них, а этого допустить нельзя. Нет, лучше обратить это оружие, взять его в свои руки и применить против врагов, которые, я знаю, скоро встретятся на моем пути.

Прежде, однако, ей придется вернуться сюда. И сделать то, что нужно. Я бы сделала это сейчас, если бы не риск. Если он проснется, если завладеет моей рукой… нет, еще рано. Мы пока не готовы.

Тишь стояла над телом, вглядываясь в угловатые черты, клыки, легкий румянец – признак лихорадки. А потом обратилась к предкам:

– Возьмите его. Свяжите. Скуйте волшебством: он должен оставаться без сознания. Если очнется – это слишком опасно. Я скоро вернусь. Свяжите его.

Цепи костей заскользили словно змеи, вонзаясь в жесткую почву, оплетая руки и ноги лежащего, обвиваясь вокруг шеи и туловища, распиная на холме.

Тишь видела, как дрожат цепи.

– Да, понимаю. Его сила слишком велика – вот почему он должен оставаться без сознания. Но я могу сделать кое-что еще.

Она подошла и наклонилась. Пальцами правой руки, крепкими, как лезвия, пробила дыру в боку лежащего. Тишь сама ахнула и чуть не откатилась прочь: не слишком ли? Не разбудила ли?

Из раны потекла кровь.

Но Икарий не пошевелился.

Тишь протяжно и нервно вздохнула.

– Пусть кровь сочится, – сказала она предкам. – Кормитесь от его силы.

Выпрямившись, она обвела взглядом горизонт. Древние земли Элана. С ними покончено, остались лишь валуны, которые когда-то прижимали бока палаток, да норы и землянки из еще более древних времен; и от громадных животных, обитавших когда-то на здешних равнинах, и диких, и одомашненных, не осталось ни стада. Тишь заметила, как восхитительно идеален новый порядок вещей. Без преступников не может быть преступлений. Нет преступлений – нет жертв.

Ветер выл, и никто не вставал на его пути, чтобы дать ответ.

Идеальное свершение, несущее привкус Рая.

Рай возродится. Из пустой равнины – целый мир. Из обещания – будущее.

Скоро.

Тишь пошла, оставив за спиной холм и тело Икария, прикованное к земле костяными цепями. Она вернется сюда, сияя от торжества. Или в крайней нужде. Если второе – разбудит его. Ну а если первое – обхватит его голову ладонями и одним резким поворотом сломает мерзостную шею.

И неважно, какое решение ее ждет, в тот день предки будут петь от радости.

На горе мусора посреди двора горел трон крепости. Серый и черный дым столбом поднимался до края крепостного вала, а там ветер раздирал его и нес клочья, как знамена, над опустошенной долиной.

Полуголые дети бегали по крепостным стенам; их крики пробивались через грохот и ворчание у главных ворот, где каменщики исправляли вчерашние повреждения. Сменялись часовые, и Первый Кулак прислушивался к командам, звучащим за его спиной. Смаргивая с глаз пот и пыль, он с некоторой осторожностью нагнулся над разбитым зубцом стены и внимательно осмотрел прекрасно организованный вражеский лагерь, раскинувшийся в долине.

На верхней платформе квадратной башни справа от него мальчишка лет девяти-десяти сражался с тем, что было когда-то сигнальным воздушным змеем: старался удержать его над головой, пока с неожиданным порывом ветра потрепанный шелковый дракон не взвился внезапно в воздух, кувыркаясь и крутясь. Ганос Паран уставился на змея. Длинный хвост дракона поблескивал серебром в полуденном солнце. Этот хвост, припомнил Паран, сверкал в небе над крепостью в день захвата.

О чем тогда сигналили обороняющиеся?

Беда. Помогите.

Паран глядел, как воздушный змей поднимается все выше, пока не потонул в несомом ветром дыме.

Услышав знакомое проклятие, Паран повернулся и увидел Высшего мага войска, который продирался через кучку детей на верхней площадке лестницы, морщась, как будто протискивался через прокаженных. Рыбий хребет, зажатый в его зубах, сердито прыгал вверх-вниз, пока маг шагал к Первому Кулаку.

– Могу поклясться: их больше, чем было вчера. Как такое возможно? Они же не выпрыгивают из чьего-то бедра сразу подросшие?

– Выползают из пещер, – сказал Ганос Паран, снова взглянув на вражеские ряды.

Ното Бойл хмыкнул.

– И кстати. Кто бы подумал, что пещера – пригодное место для жилья? Грязь, сырость, паразиты. Начнется эпидемия, помяните мое слово, Первый Кулак, а войску и без того уже досталось.

– Дай команду: пусть кулак Буд соберет бригаду зачистки, – сказал Паран. – Какие взводы залезли в склад рома?

– Седьмой, десятый и третий – из второй роты.

– Саперы капитана Речушки.

Ното Бойл вытащил изо рта хребет и пригляделся к розовому пятнышку. Потом перегнулся через стену и сплюнул что-то красное.

– Так точно, сэр. Ее.

Паран улыбнулся.

– Вот и ладно.

– Так точно, будет им урок. Только если они растревожат новых паразитов…

– Это дети, маг, а не крысы. Осиротевшие дети.

– В самом деле? От этих бледнокожих у меня мурашки. – Он снова взял в рот хребет, который закачался вверх-вниз. – Скажите еще раз, чем тут лучше Арэна.

– Ното Бойл, как Первый Кулак, я отвечаю лишь перед императрицей.

Маг фыркнул.

– Вот только она мертва.

– Стало быть, я не отвечаю ни перед кем, даже перед тобой.

– В том-то и проблема, сэр. – Ното Бойл кивнул в сторону вражеского лагеря, мотнув рыбьим хребтом. – Суетятся. Будет новая атака?

Паран пожал плечами.

– Они еще… не пришли в себя.

– Знаете, если они попробуют разоблачить наш блеф…

– А кто сказал, что я блефую, Бойл?

Маг что-то укусил, от чего поморщился.

– Я хочу сказать, сэр, никто не станет спорить, что у вас талант и прочее, но если вон тем двум командирам надоест бросать на нас Водянистых и Покаянных… если они поднимутся и пойдут сюда сами, то… Я только об этом, сэр.

– Кажется, я недавно отдал тебе приказ.

Ното нахмурился.

– Кулак Буд, так точно. Пещеры. – Он собрался уходить, но помедлил и обернулся. – Знаете, а они видят. Как вы стоите здесь день за днем. Насмехаетесь над ними.

– Интересно… – задумчиво пробормотал Паран, снова обратив взор на вражеский лагерь.

– Сэр?

– Осада Крепи. Семя луны висело над городом. Месяцы, годы. И его повелитель никогда не показывался на глаза до того дня, как Тайшренн решил, что готов сразиться с ним. Но что, если бы он показался? Если бы каждый проклятый день выходил напоказ? Чтобы Однорукий и остальные могли остановиться, взглянуть вверх и увидеть, что он стоит там? Серебряные волосы вьются на ветру, Драгнипур черным зловещим пятном расплывается за спиной.

Ното Бойл помусолил зубочистку.

– А если бы он показывался, сэр?

– Страх, Высший маг, требует времени. Настоящий страх, от которого тает мужество, от которого слабеют ноги. – Он покачал головой и взглянул на Ното Бойла. – Впрочем, это ведь не в его стиле. Знаешь, а я скучаю по нему. – Он хмыкнул. – Только представь.

– По кому, по Тайшренну?

– Ното, ты вообще понимаешь хоть что-нибудь из того, что я говорю?

– Стараюсь не понимать, сэр. Без обид. Вы говорили о страхе.

– Не растопчите ни одного ребенка внизу.

– Как получится, Первый Кулак. И потом, их слишком много.

– Ното!

– Мы – армия, а не детский приют, я только об этом. Осажденная армия. Малочисленная, окруженная, растерянная, – кроме тех случаев, когда помирает от ужаса. – Он снова вынул изо рта рыбий хребет, выдохнул со свистом через зубы. – Пещеры полны детей – что с ними со всеми делали? Где их родители?

– Ното!

– Их надо вернуть обратно, я только об этом, сэр.

– А ты не заметил – сегодня первый день, когда они наконец ведут себя как обычные дети. О чем это говорит?

– Мне – ни о чем, сэр.

– Кулак Рита Буд. Немедленно.

– Есть, сэр. Уже бегу.

Ганос Паран снова обратился к осаждающей армии; аккуратные ряды палаток казались костями мозаики на волнистом полу; фигурки, крохотные как блохи, шевелились у катапульт и больших фургонов. Смрадный воздух битвы, похоже, никогда не покинет долину. Похоже, они готовы снова двинуться на нас. Предпринять еще одну вылазку? Маток так и сверлит меня жадным взглядом. Рвется на них. Паран поскреб лицо. И снова, поразившись ощущению бороды, поморщился. Ну что ж, никто не любит перемен. А я – особенно.

На глаза попался шелковый дракон, вынырнувший из дымной тучи. Паран нашел взглядом мальчика на башне – тот с трудом держался на ногах. Тощий, из тех, что с юга. Покаянный. Когда станет совсем плохо, парень, отпусти.

В далеком лагере началась суета. Сверкали пики, скованные рабы шагали к упряжкам больших фургонов; появились Старшие Водянистые в окружении гонцов. К небу медленно поднималась пыль, поднятая катапультами, которые рабы толкали вперед.

Да, они и в самом деле еще не пришли в себя.

– Я знавал одного воина, который, очнувшись после ранения в голову, решил, что он собака, а что есть собака, как не бездумная преданность? И вот, женщина, я стою здесь, и мои глаза полны слез по этому воину, по моему другу, который умер, считая себя собакой. Слишком преданный, чтобы отправить его домой, слишком полный веры, чтобы уйти самому. Вот павшие мира. Во сне я вижу тысячи их, кусающих свои раны. Так что не говори мне о свободе. Он был совершенно прав. Мы живем в цепях. Верования сковывают, клятвы душат; клетка смертной жизни – вот наш удел. Кого винить? Я обвиняю богов. И кляну их с пылающим сердцем.

Что касается меня, когда она скажет «пора», я возьмусь за меч. Ты говоришь, что я слишком немногословен, но против моря потребностей слова бесполезны, как песок. И теперь, женщина, снова расскажи, как тебе скучно, как тянутся дни и ночи за пределами города, охваченного скорбью. Я стою перед тобой, глаза полны слез от горя по мертвому другу, и все, что я получаю от тебя, – осада молчания.

Она ответила:

– Жалкий способ залезть ко мне в постель, Карса Орлонг. Ладно, иди. Только не сломай меня.

– Я ломаю только то, что хочу сломать.

– И что, если дни наших отношений сочтены?

– Дни сочтены, – ответил он и вдруг улыбнулся. – Но не ночи.

С наступлением темноты далекие городские колокола печально зазвонили, и на залитых голубым светом улицах завыли псы.

Она притаилась в тени во внутреннем покое дворца повелителя города, наблюдая, как он отходит от очага, отряхивая с рук пепел. Невозможно было не признать кровное родство; и то бремя, которое носил отец, теперь угнездилось на неожиданно широких плечах сына. Невозможно понять таких созданий. Их готовность к мученичеству. Их ношу, по которой они оценивают, чего стоят. Верность долгу.

Он уселся на трон с высокой спинкой, вытянул ноги; в свете пробуждающегося очага заблестели заклепки на кожаных сапогах по колено. Откинув голову на спинку трона и закрыв глаза, он заговорил:

– Худ знает, как ты пробралась сюда – представляю, как встрепенулась Силана, – но если ты не собираешься меня убивать, то вон на столе осталось вино. Угощайся.

Нахмурившись, она вышла из тени. Зала сразу показалась маленькой, словно стены собрались ее сдавить. По своей воле поменять небо на тяжелый камень и черные доски – нет, этого ей никак не понять.

– Кроме вина ничего нет? – Голос прозвучал надтреснуто, напомнив, как давно она им не пользовалась.

Его продолговатые глаза открылись, и он посмотрел с неподдельным любопытством.

– А что предпочитаешь?

– Эль.

– Прости. Тебе пришлось бы спуститься на кухню.

– Тогда кобылье молоко.

Его брови полезли вверх.

– Тогда вниз, к воротам дворца, там налево и пройти полтысячи лиг. И то не наверняка, учти.

Пожав плечами, она придвинулась к очагу.

– Дар старается.

– Дар? Не понимаю.

Она показала на огонь.

– А… Что ж, ты стоишь в дыхании Матери Тьмы… – Он замолчал. – Ей известно, что ты здесь? Впрочем, как же иначе…

– Ты знаешь, кто я? – спросила она.

– Имасска.

– Я Апсал’ара. После ночи в царстве Меча, единственной ночи, он освободил меня. Выкроил время. Для меня. – Она почувствовала, что дрожит.

– И ты пришла сюда.

Она кивнула.

– Не ожидала от него такого?

– Нет. Твой отец… ему не о чем сожалеть.

Тогда он поднялся, подошел к столу и налил себе вина. Взял в руку кубок.

– Знаешь, – пробормотал он, – а я ведь его вовсе не хочу. Просто… чтобы сделать хоть что-нибудь. – Он фыркнул. – «Не о чем сожалеть», да…

– Его ищут – в тебе. Разве нет?

Он зарычал.

– Да его можно найти даже в моем имени. Нимандр. Нет, я не единственный его сын. И даже не любимый. Если подумать, вряд ли у него были любимчики. И все же, – он повел кубком, – я сижу здесь, на его троне, у его очага. Это место – словно… словно…

– Его кости?

Нимандр поежился и отвернулся.

– Слишком много пустых комнат.

– Мне нужна одежда, – сказала она.

Он рассеянно кивнул.

– Я заметил.

– Мех. Кожа.

– Ты намерена остаться, Апсал’ара?

– При тебе, да.

Он впился взглядом в ее лицо.

– Но… – добавила она. – Я не буду ему обузой.

Нимандр сухо улыбнулся.

– Значит, мне?

– Кто твои ближайшие советники, повелитель?

Он выпил половину вина и поставил кубок на стол.

– Высшая жрица. Непорочная – и, боюсь, это ей не на пользу. Клещик, брат. Десра, сестра. Корлат, Спиннок – самые преданные слуги отца.

– Тисте анди.

– Разумеется.

– А тот, что внизу?

– Тот?

– Он был когда-то советником, повелитель? Теперь стоишь у зарешеченного окошка в двери и смотришь, как он шагает, что-то бормоча? Пытаешь его? Я хочу знать того, кому буду служить.

Его лицо полыхнуло гневом.

– Ты что, будешь у меня шутом? Я слышал – такое бывает при дворе у людей. Будешь резать мне сухожилия на ногах и смеяться, что я спотыкаюсь и падаю? – Он оскалился. – Если ты хочешь стать лицом моей совести, Апсал’ара, почему бы тебе не быть посимпатичнее?

Она склонила голову набок и ничего не ответила.

Его ярость вдруг испарилась.

– Он сам выбрал такую ссылку. Ты проверила замок на его двери? Она заперта изнутри. Так дай мне совет. Я повелитель, и в моей власти прощать приговоренных. Ты же видела казематы внизу. Сколько пленников съежились под моей железной рукой?

– Один.

– И я не могу освободить его. Тут точно можно отпустить пару шуточек.

– Он безумен?

– Чик? Возможно.

– Тогда нет, даже ты не в силах его освободить. Твой отец многих заковал в цепи Драгнипура, и многих таких, как этот Чик.

– Сомневаюсь, что он называл это свободой.

– Или милосердием. Они неподвластны повелителям и даже богам.

– Тогда мы подводим всех. И повелителей, и богов. Подводим наших несчастных детей.

«Служить такому, – поняла она, – будет непросто».

– Он привлек к себе других, твой отец. Других – не тисте анди.

Нимандр прищурился.

Она неуверенно помедлила, затем продолжила:

– Вы слепы ко многому. А тебе нужны близкие, повелитель. Слуги – не тисте анди. Я не из этих… шутов, о которых ты говорил. И, видимо, я не твоя совесть, раз, на твой взгляд, я слишком уродлива…

Он поднял ладонь.

– Прости меня за эти слова, прошу. Я хотел обидеть тебя и потому сказал неправду. Чтобы уколоть.

– Вроде бы я уколола первая, мой повелитель.

Нимандр повернулся к пылающему очагу.

– Апсал’ара, Госпожа воров. Ты хочешь бросить эту жизнь и стать советником повелителя тисте анди? И все лишь потому, что в самом конце мой отец проявил к тебе милосердие?

– Я никогда не порицала его за то, что он сделал. Я не дала ему выбора. Он освободил меня не из милосердия.

– А почему же тогда?

Она покачала головой.

– Не знаю. Но собираюсь выяснить.

– Погоня за правдой – за ответом – привела тебя сюда, в Черный Коралл. Ко мне.

– Да.

– И как долго ты будешь оставаться рядом со мной, Апсал’ара – пока я буду править городом, подписывать приказы, обсуждать политику? Пока буду медленно гнить в тени отца, которого толком не знаю, и в тени наследия, которого недостоин?

Ее глаза распахнулись.

– Повелитель, не такая судьба тебя ждет.

Он повернулся к ней.

– Правда? Почему же? Пожалуйста, разъясни.

Она вновь склонила голову набок, глядя на высокого воина глазами, полными безнадежной горечи.

– Как долго вы, тисте анди, молили о любящем взгляде Матери Тьмы. Как долго вы мечтали возродиться ради цели, ради самой жизни. И он вернул вам все. Все. Он сделал то, что требовалось сделать – ради вас. Ради тебя, Нимандр, и всех остальных. А теперь ты сидишь на его троне, в его городе, среди его детей. И ее святое дыхание обнимает вас всех. Сказать тебе, что мне известно? Ладно. Повелитель, даже Мать Тьма не в силах сдерживать дыхание вечно.

– Но она не…

– Когда рождается ребенок, он должен кричать.

– Ты…

– С криком дитя входит в мир, так должно быть. А теперь, – она сложила руки на груди, – ты так и будешь прятаться в этом городе? Я – Госпожа воров, повелитель. Я знаю каждую тропинку. Я прошла их все. И видела все, что стоит видеть. Если ты и твой народ будете прятаться здесь, повелитель, вы все умрете. А с вами и Мать Тьма.

– Но мы живем в этом мире, Апсал’ара!

– Одного мира мало.

– Что же нам делать?

– То, чего хотел твой отец.

– А чего он хотел?

Она улыбнулась.

– А вот и выясним.

– Ты бесстрашен, Господин Драконов.

Где-то на лестнице завизжал ребенок. Ганос Паран, не оборачиваясь, вздохнул.

– Опять детишек пугаешь.

– Да нисколько. – Подбитый железом наконечник трости тяжело ткнулся в камень. – Разве это не здорово, хи-хи!

– Мне, пожалуй, не нравится титул, которым ты меня величаешь, Престол Тени.

Темным размытым пятном бог оказался рядом с Параном. Блестящий набалдашник трости сверкнул серебряной молнией на всю долину.

– Слишком долго выговаривать «Господин Колоды драконов». Это тебя оскорбляет? Терпеть не могу предсказуемых людей. – Он снова хихикнул. – Людей. Взошедших. Богов. Твердолобых псов. Детей.

– Престол Тени, где Котильон?

– Ты не устал повторять этот вопрос?

– Я устал ждать ответа.

– Так перестань спрашивать! – Дикий крик бога пронесся по всей крепости, прогремел по коридорам и переходам – и вернулся эхом к ним на стену.

– Это уж точно привлечет их внимание, – заметил Паран, кивнув на далекий холм, где появились две высокие, подобные скелетам фигуры.

Престол Тени фыркнул.

– Они ничего не видят. – Он зашипел от смеха. – Справедливость их ослепляет.

Ганос Паран поскреб подбородок.

– Чего ты хочешь?

– Как велика твоя вера?

– Прошу прощения?

Трость, стукнув, заскользила по камню.

– Ты сидишь с войском в Арэне, отметая все призывы императора. А потом атакуешь Пути с этим. – Он внезапно хохотнул. – Видел бы ты лицо императора! А какими словами он тебя крыл… ух, даже придворные писцы содрогались!

Он помолчал.

– Так о чем я? Да, я поносил тебя, Господин Драконов. Ты гений? Сомневаюсь. И не остается ничего другого, как счесть тебя идиотом.

– Это все?

– Она там?

– А ты не знаешь?

– А ты?

Паран медленно кивнул.

– Теперь понятно. Все дело в вере. Понятие, очевидно, тебе незнакомое.

– Эта осада бессмысленна!

– Разве?

Престол Тени зашипел, призрачная рука потянулась, словно чтобы вцепиться в лицо Парану. Но вместо этого она зависла и свернулась в смутное подобие кулака.

– Ты ничего не понимаешь!

– Я понимаю вот что, – ответил Паран. – Драконы – существа хаоса. И не может быть Господина Драконов, так что этот титул бессмыслен.

– Именно. – Престол Тени, протянув руку, достал клубок паутины из-под обшивки стены. Подняв его, принялся изучать спеленатые останки высохшего насекомого.

Долбаный засранец.

– Вот что я знаю, Престол Тени. Конец начинается здесь. Будешь спорить? Нет, не будешь, иначе ты бы не доставал меня…

– Даже ты не в состоянии прорвать силу, окружившую эту крепость, – сказал бог. – Ты ослепил сам себя. Открой снова ворота, Ганос Паран, найди другое место, где приютить армию. А это бессмысленно. – Он выпустил паутину и повел набалдашником трости. – Ты не можешь победить этих двоих, нам обоим это известно.

– Но им-то – нет, правда?

– Они нападут на тебя. Рано или поздно.

– До сих пор жду.

– Может быть, прямо сегодня.

– Готов поспорить, Престол Тени?

Бог фыркнул.

– У тебя нет ничего, что мне нужно.

– Лжец.

– Ну, или у меня нет ничего, что нужно тебе.

– Вообще-то, раз уж разговор пошел…

– Что, у меня в руке поводок? Нет его здесь. Он занят другими делами. У нас союз, ты понимаешь? Союз. А не проклятый брак!

Паран улыбнулся.

– Вот странно, я ведь про Котильона и не думал.

– В любом случае спор дурацкий. Если ты проиграешь, то умрешь. Или бросишь свою армию умирать, а такого я даже представить не могу. Ты и близко не такой хитрый, как я. Хочешь поспорить? Серьезно? Даже когда я проигрываю, я выигрываю. Даже когда я проигрываю, я побеждаю!

Паран кивнул.

– Твоя игра всегда была такова, Престол Тени. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Да, я заключаю с тобой пари. Они не возьмут меня сегодня. Мы отобьем их атаку… снова. И снова будут умирать Покаянные и Водянистые. Мы останемся для них больным местом, до которого не дотянуться.

– И все из-за того, что ты веришь? Дурачина!

– Таковы условия пари. Согласен?

Бог начал расплываться, даже почти исчез на какое-то мгновение, однако снова появился, и трость высекла крошки из побитого зубца крепостной стены.

– Согласен!

– Если ты выиграешь, а я останусь жив, – подвел итог Паран, – ты получишь от меня что пожелаешь, что угодно, разумеется, если это будет в моих силах. Если выиграю я, я получу что пожелаю от тебя.

– Если это будет в моих силах…

– Именно.

Престол Тени что-то еле слышно пробормотал и прошипел:

– Ладно, расскажи, что ты хочешь.

И тогда Паран рассказал.

Бог закудахтал.

– Думаешь, это в моих силах? Думаешь, Котильон не имеет права голоса в этом деле?

– Если так, лучше тебе пойти и спросить у него. Разве что, – добавил Паран, – выяснится, как я и подозреваю, что ты понятия не имеешь, куда делся твой союзник. Тогда, Повелитель Теней, сделаешь как я попросил, а держать ответ перед ним будешь позже.

– Я ни перед кем не держу ответ! – И снова крик разнесся дальним эхом.

Паран улыбнулся.

– Что ж, Престол Тени, прекрасно понимаю твои чувства. Ну а что ты хочешь от меня?

– Я ищу источник твоей веры. – Трость качнулась. – Веры в то, что она там. Что ищет того же, что и ты. Что на Равнине Крови и Цепей ты окажешься с ней лицом к лицу – как будто вы двое все это спланировали, а я ведь знаю – проклятье! – что это не так! Вы даже не нравитесь друг другу!

– Престол Тени, я не могу продать тебе веру.

– Так солги, будь ты проклят, но солги убедительно!

Он слышал хлопанье шелковых крыльев, звук рвущегося ветра. Мальчик с воздушным змеем. Господин Драконов. Властитель того, над чем властвовать нельзя. Скакать верхом на воющем хаосе и считать, что управляешь – кого ты пытаешься надуть? Парень, отпусти. Нет, не отпустит, он не знает как.

Он посмотрел налево, но тень уже исчезла.

Треск во дворе крепости заставил его обернуться. Трон, объятый пламенем, проломил груду мусора под собой. К небу взметнулся дым, словно сорвавшийся с привязи зверь.

Глава вторая

Я оглядываю живущих.

Они навсегда припали

Ладонями и коленями к камню,

Который мы отыскали.

Бывала ли ночь такой утомительной,

Как минувшая только что?

Был ли рассвет более жестокий,

Чем тот что настал потом?

По своей воле ты остаешься,

И так будет впредь.

Но твои слова крови

Слишком горьки, чтобы их терпеть.

«Песнь печалей без свидетелей»

Напан Блайт

Впредь он не мог доверять небу. То, что осталось, заметил он, изучая высохшие, гниющие конечности, ввергает в уныние. Тулас Остриженный огляделся, отметив с легким испугом, как многое закрывает обзор – печальное проклятие для всех, кто вынужден ходить по неровной поверхности. Шрамы, на которые он совсем недавно взирал с громадной высоты, превратились в труднопроходимые препятствия, в глубокие рвы, неровными бороздами пересекающие его путь.

Она ранена, но не истекает кровью. По крайней мере, пока. Нет, теперь ясно. Эта плоть мертва. И все же я притянут сюда. Почему? Он подошел, прихрамывая, к краю ближайшей расселины. Заглянул вниз. Тьма, холодное и кисловатое от разложения дыхание. И… что-то еще.

Тулас Остриженный помедлил, а потом шагнул в воздух – и нырнул вниз.

Ветхая одежда рвалась и хлопала, пока его тело билось о грубые стенки, скользило и отскакивало, гремя иссохшими конечностями, вертелось в шуршащих каменных осколках и песке, в колючих кустах и цеплялось за корни; следом летели камни.

Кости хрустнули, когда он рухнул на покрытое булыжниками дно расселины. Песок продолжал сыпаться со всех сторон со змеиным шуршанием.

Какое-то время Тулас не двигался. Пыль, взвившаяся в сумерках, медленно оседала. Наконец он сел. Одна нога была сломана чуть выше колена. Нижняя часть держалась на нескольких полосках кожи и сухожилий. Тулас прижал сломанные кости друг к дружке и подождал, пока они срослись. Четыре ребра, сломанные концы которых торчали с правой стороны груди, не слишком беспокоили его, и он не стал их трогать – берег силы.

Вскоре он мог встать, царапнув плечами по стенам. На неровной земле виднелись обычные расщепленные кости, совсем не интересные – цепляющиеся за них осколки звериных душ копошились, как призрачные черви, потревоженные новыми потоками воздуха.

Тулас пошел вперед – на запах, который ощутил еще наверху. Здесь аромат, конечно, стал сильнее, и с каждым неловким шагом по извилистой тропе в Туласе росло предчувствие, похожее на возбуждение. Уже совсем близко.

Череп был укреплен на древке копья из позеленевшей бронзы примерно на высоте плеч прямо посреди тропы. Все остальные кости скелета, аккуратно раздробленные, лежали под копьем.

Тулас Остриженный остановился в двух шагах от черепа.

– Тартено?

Ответ пророкотал у Туласа в голове, однако на языке имассов:

– Бентракт. Скан Аль приветствует тебя, Вернувшийся.

– Твои кости велики для т’лан имасса.

– Да, но это не помогло.

– Кто такое с тобой сделал, Скан Аль?

– Ее тело лежит в нескольких шагах позади меня, Вернувшийся.

– Если ты так ранил ее в сражении, что она умерла, как же она смогла разбить твое тело?

– А я не говорил, что она мертва.

Тулас Остриженный насторожился.

– Нет, тут живых нет. Она или мертва, или ушла.

– С тобой трудно спорить, Вернувшийся. Сделай кое-что: обернись.

Озадаченный, Тулас обернулся. Солнечный свет начал пробиваться сквозь тучу пыли.

– Я ничего не вижу.

– Тебе повезло.

– Не понимаю.

– Я видел, как она прошла мимо меня. Слышал, как сползла на землю. Слышал, как кричала от боли, плакала, а когда рыдания затихли, осталось только ее дыхание, оно все замедлялось. Но… я все еще слышу ее. Ее грудь поднимается и опадает с каждым восходом луны – когда слабый свет попадает сюда, – сколько уже раз? Много. Я со счета сбился. Почему она остается? Чего хочет? Не отвечает. Она не отвечает.

Ничего не сказав, Тулас Остриженный прошел мимо черепа на колу. Через пять шагов он остановился и посмотрел вниз.

– Вернувшийся, она спит?

Тулас медленно наклонился и притронулся к изящной грудной клетке, лежащей в углублении под его ногами. Окаменевшие кости новорожденной, прилепленные к камню известковыми натеками. Родилась на полной луне, малышка? Сделала ли ты хоть единый вздох? Вряд ли.

– Т’лан имасс, это был конец твоей погони?

– Она была чудовищна.

– Яггутка.

– Я был последним на ее пути. Я проиграл.

– Мучаешься от поражения, Скан Аль? Или оттого, что она теперь преследует тебя из-за спины, всегда недоступная твоему взгляду?

– Разбуди ее! А еще лучше – добей, Вернувшийся. Уничтожь. Насколько нам известно, она – последняя из яггутов. Убей ее, война кончится, и я познаю мир.

– В смерти мало мира, т’лан имасс.

– Вернувшийся, поверни мой череп, чтобы я увидел ее вновь.

Тулас Остриженный выпрямился.

– Я не буду вставать между вами в этой войне.

– Ты можешь остановить эту войну!

– Не могу. И ты, ясное дело, не можешь. Скан Аль, теперь я тебя оставлю. – Он опустил взгляд на маленькие кости. – Вас обоих.

– С самого моего поражения, Вернувшийся, я не видел ни единого гостя. Ты первый нашел меня. И настолько жесток, что проклянешь навеки оставаться в таком состоянии? Она меня победила. Я примирился. Но умоляю, позволь мне с достоинством стоять лицом к лицу с моим убийцей.

– Ты обрекаешь меня на выбор, – ответил Тулас Остриженный, немного подумав. – То, что ты считаешь милосердием, может оказаться чем-то иным, если я соглашусь. И еще: я не очень-то настроен на милосердие, Скан Аль. При всем уважении. Начинаешь понимать мои трудности? Я, конечно, могу повернуть твой череп – и ты будешь вечно проклинать меня. А могу не делать ничего и оставить все как было – словно и не приходил, – и ты всерьез обидишься на меня. В любом случае ты сочтешь меня жестоким. Хотя мне, в общем-то, все равно. Как я сказал, я не склонен к доброте. Так что выбираю лишь из двух жестокостей.

– Подумай о своем преимуществе, о котором я упомянул, Вернувшийся. О простом даре: ты в состоянии обернуться, увидеть, что скрывается позади. Мы оба знаем: то, что увидишь, может оказаться нежеланным.

Тулас Остриженный фыркнул.

– Т’лан имасс, я прекрасно знаю, что такое оглядываться. – Он снова подошел к черепу. – А допустим, я порыв ветра? Один поворот, и открывается новый мир.

– Она проснется?

– Думаю, нет, – ответил Тулас и прикоснулся высохшим пальцем к громадному черепу. – Но можешь попробовать.

Он нажал посильнее, и череп со скрипом повернулся.

Т’лан имасс завыл за спиной Туласа Остриженного, который пошел прочь по тропе.

Дары всегда не такие, какими кажутся. А карающая рука? То же самое. Да, эти две мысли нужно повторять громко, чтобы эхо тянулось в жалкое будущее.

Как будто кто-то будет слушать.

Отмщение, крепко зажатое в кулаке, как кованое копье, жарко горело. Ралата ощущала этот жар, а боль теперь была подарком, пищей, как добыча для охотника. Ралата потеряла коня. Потеряла соплеменниц. Не осталось ничего – кроме последнего дара.

Разбитая луна мутным пятном почти совсем терялась в зеленом свечении Небесных Странников. Баргастка из Ссадин стояла лицом к востоку, спиной к тлеющим уголькам очага, и смотрела на равнину, которая словно бурлила в нефритово-серебряном свете.

Позади черноволосый воин по имени Драконус тихо разговаривал с гигантом теблором. Они часто говорили на каком-то чужеземном языке – она полагала, что летерийском; хотя учить языки она и не собиралась. Даже от более простого торгового наречия у нее башка трещала; но время от времени она улавливала летерийское слово, пролезшее в другие языки, так что понимала, что они обсуждают предстоящее путешествие.

На восток. Пока что ей удобно идти в их компании, хоть и приходится постоянно отшивать теблора с его неуклюжими ухаживаниями. Драконус умел находить дичь там, где, казалось, нет ничего. Умел добывать воду из растрескавшегося русла. Он не просто воин. Шаман. А за спиной у него, в ножнах из полночного дерева, волшебный меч.

Она хотела этот меч. Действительно хотела. Оружие в самый раз для мести, которой она жаждет. С таким мечом она сможет уничтожить крылатого убийцу ее сестер.

В уме она прокручивала, как все будет. Нож по горлу воину, когда он заснет, а потом – в глаз теблору. Просто, быстро, и она получит что хочет. Если бы только не безжизненная земля вокруг. Если бы не жажда и голод, которые ее ждут… Нет, Драконус пусть пока живет. А вот Ублала… Если устроить несчастный случай, не нужно будет его опасаться в ночи, когда она пойдет за мечом. Невозможность подстроить смерть дураку на плоской равнине ее угнетала. По счастью, время еще есть.

– Иди к огню, любимая, – позвал теблор, – и попей чаю. В нем настоящие листья и еще что-то для аромата.

Ралата потерла виски и только потом обернулась.

– Я не твоя любимая. И вообще ничья. И никогда не буду.

Заметив тень улыбки на губах Драконуса, который подбросил еще одну навозную лепешку в огонь, Ралата нахмурилась.

– Очень грубо, – объявила она, подойдя ближе и присев на корточки, чтобы принять кружку из рук Ублалы, – говорить на языке, которого я не понимаю. А вдруг вы сговариваетесь изнасиловать меня и убить…

Брови воина задрались.

– Да зачем нам такое, баргастка? И потом, – добавил он, – Ублала ухаживает за тобой.

– Он может прекратить прямо сейчас. Я его не хочу.

Драконус пожал плечами.

– Я объяснил ему: все так называемое ухаживание сводится к тому, чтобы просто быть рядом. Куда ни повернешься, ты видишь его; и постепенно привыкаешь к его компании. «Ухаживание – искусство прорастать, как плесень, на объекте твоего воздыхания». – Драконус помолчал, поскреб щетину на подбородке. – Не помню, кто первый сформулировал это наблюдение.

Ралата с отвращением плюнула в огонь.

– Мы ведь не все такие, как Хетан. Она обычно говорила, что привлекательность мужчины оценивает, представляя его с багровым лицом и выпученными глазами. – Она снова плюнула. – Я Ссадина, убийца, охотница за скальпами. И когда я смотрю на мужчину, то представляю, как он будет выглядеть, если срезать всю кожу с его лица.

– Не очень-то милая, правда? – спросил Ублала Драконуса.

– То есть ты пытался изо всех сил, – ответил Драконус.

– И от этого мне хочется секса с ней больше чем прежде.

– Так оно и работает.

– Это просто пытка. И мне не нравится. Нет, нравится. Нет, не нравится. Нет… Ох, пойду натру палицу.

Ралата уставилась на Ублалу, который поднялся на ноги и потопал прочь.

Негромко, на языке белолицых Драконус пробормотал:

– Кстати, это он в прямом смысле.

Она бросила на него взгляд и фыркнула.

– Я поняла. У него мозгов не хватит думать о чем-то еще. – Она помолчала и добавила: – Доспехи у него, похоже, дорогие.

– Да, Ралата, дорогие. И как раз по нему.

Он кивнул – она подозревала, что по большей части самому себе, – и сказал:

– Думаю, он покажет себя молодцом, когда придет время.

Ралата припомнила, как этот воин убил Секару Злобную, скрутив женщине шею. Простым жестом, чуть приобняв ее, чтобы не упала, словно в безжизненном теле оставалось какое-то достоинство. Этого воина понять не просто.

– Чего вы двое ищете? Вы идете на восток. Зачем?

– В мире происходит много печального, Ралата.

Она нахмурилась.

– Не понимаю.

Драконус вздохнул, пристально глядя на огонь.

– Случалось тебе наступить на какое-то существо? Выходишь за дверь, и вдруг под ногами – хрусть! Что там было? Насекомое? Улитка? Ящерица? – Он поднял голову и уставился на Ралату черными глазами, в которых бледно мерцали угли. – Да какая разница, верно? Превратности жизни. Муравей мечтает о войне, оса пожирает паука, ящерица преследует осу. Кругом такие драмы, и вдруг хрусть – и все кончено. Что поделать? Полагаю, ничего. Если у тебя есть сердце, ты почувствуешь малую долю сожаления и раскаяния и пойдешь себе дальше.

Ралата озадаченно покачала головой.

– Ты на кого-то наступил?

– Можно и так сказать. – Он пошевелил угли и смотрел, как понеслись к небу искры. – Неважно. Несколько муравьев выжили. Да этим мелким ублюдкам нет конца. Я могу растоптать тысячу гнезд, и ровным счетом ничего не изменится. Вообще-то, лучше так и думать. – Он снова посмотрел ей в глаза. – В последнее время мне снятся странные сны.

– Мне снится только отмщение.

– Чем дольше тебе снится что-нибудь приятное, Ралата, тем быстрее оно приедается. Стирается и тускнеет. Чтобы избавиться от одержимости, мечтай о ней почаще.

– Ты говоришь как старик, как баргастский шаман. Одни загадки и дурные советы; правильно Онос т’лэнн никого не слушал. – Ралата чуть было не взглянула на запад, за плечо Драконуса, словно могла увидеть своих сородичей с Военным вождем во главе, шагающих прямо к ним.

– Онос Т’лэнн, – пробормотал Драконус, – имасское имя. Странный вождь для баргастов… Расскажи мне эту историю, Ралата.

Она хмыкнула.

– Я не мастерица истории рассказывать. Хетан взяла его в мужья. Он был на Собирании, когда все Т’лан имассы явились на зов Серебряной Лисы. Она вернула ему жизнь, забрав бессмертие, тогда-то Хетан его и нашла. Когда кончилась Паннионская война. Отцом Хетан был Хумбралл Таур, объединивший племена Белолицых, но он утонул при высадке на берег этого континента…

– Постой-ка. Разве ваши племена не жили изначально на этом континенте?

Она пожала плечами.

– На беду пробудились боги баргастов. И наполнили мозги шаманов своей паникой, будто кислой мочой. Мы должны вернуться сюда, на родную землю, чтобы сразиться с древним врагом – так нам говорили, ничего не объясняя. Мы думали, что враги – тисте эдур. Потом – что летерийцы, а потом – акриннаи. Но все это были не они, а мы теперь уничтожены; и если Секара говорила правду, то Онос Т’лэнн мертв, как и Хетан. Они мертвы. Надеюсь, что баргастские боги умерли вместе с ними.

– Ты можешь рассказать о т’лан имассах?

– Они склонили колени перед смертным. В разгар битвы повернулись спиной к врагу. И больше я не хочу о них говорить.

– И все же ты пошла за Оносом Т’лэнном…

– Его не было с ними. Он стоял один перед Серебряной Лисой, костлявый, и требовал…

Но тут Драконус наклонился вперед, почти повиснув над огнем.

– «Костлявый»? Т’лан – Теллан! Бездна под нами! – Он вдруг вскочил, еще больше напугав Ралату, и пошел вперед, а она смотрела, как ножны на его спине словно сочатся тьмой.

– Вот сука! – взревел он. – Эгоистичная, злобная ведьма!

Ублала услышал крик и внезапно возник в неярком свете костра с громадной палицей на плече.

– Чего она сделала, Драконус? – Он сверкнул глазами на Ралату. – Убить ее? Если она… а кстати, что значит изнасилование? Это про секс? Можно я…

– Ублала, – прервал его Драконус, – я говорил не про Ралату.

Теблор огляделся.

– Я никого больше не вижу, Драконус. Она прячется? Кем бы она ни была, я ее ненавижу, если только она не хорошенькая. Она хорошенькая? Хорошеньким можно и сподличать.

Воин уставился на Ублалу.

– Лучше завернись в меха, Ублала, и поспи. Я буду дежурить первым.

– Ладно. Хотя я не устал. – Он развернулся и пошел к своей лежанке.

– Осторожнее с ругательствами, – тихо прошипела Ралата, поднимаясь на ноги. – Что, если он сначала ударит, а спрашивать будет потом?

Драконус покосился на нее.

– Т’лан имассы были немертвыми.

Ралата кивнула.

– И она не отпустила их?

– Серебряная Лиса? Нет. Думаю, они просили, но – нет.

Он, казалось, вздрогнул. И, отвернувшись от Ралаты, медленно опустился на одно колено. Она не понимала, что выражала эта поза – смятение или горе. Ралата нерешительно шагнула к нему, но тут же остановилась. Он что-то говорил на неизвестном ей языке. Повторял одну и ту же фразу хриплым, густым голосом.

– Драконус…

Его плечи тряслись, и тут она услышала раскат хохота – смертельного, вовсе не веселого.

– А я-то думал, что мое покаяние было долгим. – Не поднимая головы, он спросил: – Ралата, этот Онос Т’лэнн… действительно мертв?

– Так Секара говорила.

– Тогда он обрел покой. Наконец-то. Покой.

– Сомневаюсь, – сказала Ралата.

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее.

– Почему ты так говоришь?

– Его жену убили. Убили его детей. Будь я Оносом Т’лэнном, даже смерть не помешала бы мне отомстить.

Драконус резко вдохнул и вновь отвернулся.

Из ножен, словно из открытой раны, капала тьма.

Ох, как же я хочу этот меч.

Желания и нужды могут хиреть и умирать – совсем как любовь. Все пышные жесты чести и безграничной преданности ничего не значат, если единственные их свидетели – трава, ветер и пустое небо. Маппо казалось, что лоза его благородных доблестей засохла, что в саду его души, прежде цветущем, лишь голые ветки, как скелеты, стучат о каменные стены.

Где его будущее? Что с клятвами, которые он приносил – так торжественно и серьезно в юности, так ярко и искренне, будучи широкоплечим храбрецом? Маппо чувствовал в груди страх, словно опухоль размером с кулак. От страха болели ребра, и с этой болью он жил уже долго, она стала частью его, шрамом куда больше размером, чем рана, которую он закрывал. И так слова обретают плоть. Так наши кости становятся дыбой для покаяния, мышцы скручиваются в скользкой от пота коже, а голова болтается – я вижу тебя, Маппо, – свисая в жалкой капитуляции.

Его забрали у тебя, будто стащили побрякушку из кошелька. Кража ударила больно, боль так и не прошла. Чувствуешь себя оскорбленным, обиженным. Гордость и негодование, да? Вот что начертано на твоем боевом знамени: жажда мести. Взгляни на себя, Маппо, в твоих устах доводы тиранов, и все уходят с твоего пути.

Но я хочу его вернуть. Чтобы был рядом. Я жизнью поклялся его защищать, укрывать. Как можно отнять это у меня? Ты разве не слышишь глухой вой в моем сердце? Я в темной яме, и на ее тесных стенах я чувствую только царапины, оставленные моими когтями.

Зеленое сияние, от которого болели глаза, заливало разбитую землю – неестественное, зловещее предзнаменование, рядом с которым разрушенная луна казалась почти ерундой. Миры исцеляются, а мы – нет. В ночном воздухе висела затхлость, словно от брошенных где-то гнить трупов.

Как много смертей было на этой пустоши. Не понимаю. Они погибли от меча Икария? От его ярости? Я бы почувствовал, но сама земля здесь едва дышит; будто старуха на смертном одре, она только дрожит в ответ на далекие звуки. В небе – гром и тьма.

– Там идет война.

Маппо зарычал. Они так долго молчали, что он почти забыл про Остряка, стоящего рядом.

– Да что ты об этом знаешь? – спросил Маппо, отводя взгляд от восточного горизонта.

Татуированный караванный охранник пожал плечами.

– А что тут знать? Смерти – без счета. Бойня, так что слюнки текут. Волосы дыбом – даже в сумерках я вижу на твоем лице тревогу, трелль, и я разделяю ее. Война – она была всегда и всегда будет. Что еще тут скажешь?

– Спишь и видишь, как присоединиться к драке?

– У меня другие сны.

Маппо оглянулся на лагерь. Неровные силуэты спящих попутчиков, ровная погребальная пирамида. Иссушенная фигура Картографа, сидящего на груде камней, потрепанная волчица у него в ногах. Две лошади, разбросанные в беспорядке багаж и припасы. Запах смерти и горя.

– Если идет война, – снова повернулся Маппо к Остряку, – кому она выгодна?

Тот повел плечами – Маппо уже привык к его привычке, словно Смертный меч Трейка пытался поправить ношу, которую никто не видит.

– Вечный вопрос; причем ответы ничего не значат. Солдат загоняют в железную глотку, земля превращается в красное месиво, и на ближнем холме кто-то торжественно вздымает кулак, а кто-то мчится с поля боя на белом коне.

– Уверен: Трейку не слишком приятно, что у его избранного воина такие взгляды.

– И будь уверен: мне все равно, Маппо. Одиночник – тигр, а ведь такие звери не держатся в компании, так с чего бы Трейку ждать чего-то иного? Мы – одинокие охотники; какую войну мы хотим найти? Вот ирония всей этой неразберихи: Тигр Лета обречен искать идеальную войну, но никогда не найдет. Смотри, как он хлещет хвостом.

Нет, я понимаю. Чтобы увидеть настоящую войну, лучше обратиться к оскаленным пастям волков.

– Сеток, – пробормотал Маппо.

– У нее наверняка собственные сны, – сказал Остряк.

– Традиционные войны, – рассуждал Маппо, – начинаются зимой, когда стены давят, а свободного времени полно. Бароны вынашивают планы, короли рисуют схемы, разведчики ищут тропы через границы. Зимой воют волки. Но вот меняется время года, рождается лето, навстречу ярости клинков и копий – ярости тигра. – Он пожал плечами. – Не вижу здесь противоречий. Ты и Сеток, и стоящие за вами боги – вы дополняете друг друга.

– Все гораздо сложнее, трелль. Холодное железо принадлежит Волкам. Трейк – горячее железо, и, на мой взгляд, это смертельный недостаток. Да, мы прекрасно забриваем в солдаты, но тогда можно спросить: как, во имя Худа, мы влипли в такую передрягу? Потому что не думаем. – Остряк говорил увлеченно и горько.

– Так в снах к тебе приходят видения, Смертный меч? Тревожные?

– А хороших ведь никто не запоминает? Да, тревожные. Старые друзья, давно погибшие, пробираются через джунгли. Идут неуверенно, ощупью. Губы шевелятся, но до меня не доносится ни звука. И еще вижу в снах пантеру, мою госпожу охоты, – она лежит израненная, в крови, тяжело дышит от потрясения, с немым страданием в глазах.

– Израненная?

– Клыками вепря.

– Фэнер?

– Как бог войны, он не знал соперников. Ярый, как тигр, и хитрый, как целая волчья стая. С Фэнером во главе, мы опустились на колени, склонив головы.

– Твоя госпожа лежит и умирает?

– Умирает? Возможно. Я вижу ее, и ярость заливает мои глаза красным светом. Израненная, изнасилованная – и кто-то заплатит за все. Кто-то заплатит.

Маппо молчал. Изнасилованная?

Остряк зарычал, совсем как его бог, и у Маппо поднялись дыбом волосы на затылке. Трелль сказал:

– Утром я уйду.

– Ищешь поле боя.

– И думаю, никому из вас не нужно быть свидетелем. Понимаешь, он был там. Я чувствовал его и его силу. Я найду след. Надеюсь. А ты, Остряк? Куда поведешь компанию?

– На восток, и чуть южнее твоего пути, но я больше не хочу идти рядом с Волками. Сеток говорит о ребенке в ледяном городе…

– Хрустальном. – Маппо ненадолго прикрыл глаза. – Хрустальный город.

– А Наперсточек считает, что там есть сила, которую она сможет использовать, чтобы вернуть пайщиков домой. У них есть предназначение, но оно не для меня.

– Ищешь госпожу? На востоке нет джунглей, разве что на дальнем берегу найдутся.

Остряк замер.

– Джунгли? Нет. Ты слишком буквально понял, Маппо. Я хочу занять место рядом с ней, сражаться. Если меня не будет рядом, она действительно умрет. Так говорят преследующие меня духи. Негоже прийти слишком поздно, увидеть мучение в ее глазах и знать, что остается только отомстить за все, что с ней сделали. Этого недостаточно, трелль. Совсем недостаточно.

Мучение в ее глазах… ты все это делаешь ради любви? Смертный меч, болят ли твои ребра? Она – кто бы она ни была – преследует тебя, или Трейк просто кормит тебя самым свежим мясом? Негоже появиться слишком поздно. О, я знаю, как это верно .

Израненная.

Изнасилованная.

И возникает темный вопрос. Кому это выгодно?

Фейнт свернулась под мехами, чувствуя себя так, будто ее волокли за телегой лигу-другую. Нет ничего хуже треснувших ребер. Ну, если она сядет и обнаружит свою оторванную голову на своих же коленях, это, конечно, хуже. Но, наверное, не будет больно, если разобраться. Не так, как сейчас. Жуткая боль, тысячи приступов, обгоняющих друг друга, пока все вокруг не окрасится белым, потом красным, багровым – и наконец наступает благословенная чернота. Где чернота? Я жду, жду уже всю ночь.

В сумерках Сеток подобралась поближе, чтобы сообщить, что утром трелль покинет их. Как она узнала – можно было только догадываться, ведь Маппо был не в настроении разговаривать; только с Остряком – тот был из тех, с кем легко говорить, который просто вызывал на откровения, как будто от него исходил какой-то аромат или что-то. Видит Худ, ей нужно…

Приступ. Фейнт подавила вздох, переждала биение пульса и попыталась снова найти удобное положение, хотя такого не было. Тут, скорее, дело было во времени. Двадцать вдохов на этом боку, пятнадцать – на другом, а на спине вообще невозможно – она и не представляла, что собственные сиськи могут давить так, что дышать невозможно, а нежный мех сжимал руки тисками. Все это ужасно, и к рассвету она будет готова отрывать головы.

– Тогда и Остряк тоже уйдет. Не сейчас. Но он не останется. Не сможет.

Сеток интересно обращалась со словами, и добрые вести она складывала стопкой, как монеты в тайной сокровищнице. Может, ей трава на ухо нашептала, пока она тихонько спала – или сверчки, – нет, это трещал позвоночник Фейнт. Она еле сдержалась, чтобы не застонать.

Значит, вскоре останутся пайщики и варвар, Торант, да еще три недорослика и сама Сеток. Она не считала Картографа, волчицу и коней. Непонятно по какой причине, даже хотя из всех них только кони были действительно живыми. Я их не считаю, и все. Значит, только они; и кто среди них так крут, чтобы отбить следующую атаку крылатой ящерицы? Торант? На вид он слишком молод, и глаза как у загнанного зайца.

И остался только один Валун, это плохо. Бедный мальчик несчастен. Знаете что, давайте больше не хоронить друзей, ладно?

Но Наперсточек остается стойкой. Мощная сила ждет на востоке. Она думает, что сможет ее применить. Открыть Путь, прогнать Худа. Не могу с ней спорить. Да и не хочу. Правда, она просто наша находка, эта Наперсточек. И если она сожалеет о своей браваде, что ж, она теперь станет осторожней, что совсем не плохо.

Покувыркаться с Остряком было бы прелестно. Но это меня убьет. Да еще я вся в шрамах. И кособокая, ха. Кто захочет уродку – разве только из жалости. Будь разумна и не прячься от суровой правды. Прошли те дни, когда тебе достаточно было пальчиком поманить, чтобы было с кем покувыркаться. Найди другое хобби, женщина. Начни прясть. А масло сбивать – хобби? Наверное, нет.

И с утра ничего не изменится. Смирись. Еще долгие месяцы тебе не дождаться спокойной ночи. Или наоборот.

– Остряк думает, что найдет, где умереть. И не хочет, чтобы мы умерли с ним.

Хорошо, Сеток, спасибо.

– В Хрустальном городе есть ребенок… берегитесь, если он откроет глаза.

Слушай, милочка, здесь есть мелкий, которому надо задницу подтереть, а близняшки как будто не замечают, но вонь уже отвратительная, правда? Возьми вот пучок травы.

Насколько лучше было в экипаже доставлять что угодно.

Фейнт зарычала и вздрогнула от боли. Боги, да ты совсем свихнулась, женщина.

Пусть мне приснится таверна. Дым, толпа, прекрасный стол. И мы все сидим, потягиваем коктейли. Квелл вперевалочку топает в сортир. Валуны корчат друг другу рожи и хохочут. Рекканто сломал большой палец и вправляет его. Гланно не видит бармена. Он не видит даже стола перед собой. Сладкая Маета похожа на жирную кошку, у которой из пасти свисает мышиный хвост.

Приносят еще кувшин.

Рекканто поднимает взгляд.

– А кто за все заплатит? – спрашивает он.

Фейнт осторожно поднимает одну руку, чтобы погладить себе щеку. Благословенная чернота, ты где-то далеко-далеко.

На бледном рассвете Торант открыл глаза. Какая-то жестокость еще рокотала в черепе – однако подробности страшного сна уже стирались. Моргая, Торант сел. Холодный воздух хлынул под одеяло из шерсти родара, пощипывая капельки пота на груди Торанта. Он взглянул на коней, но те стояли спокойно, подремывая. В лагере неподвижные фигуры спящих были еле видны в мутном утреннем свете.

Торант отбросил одеяло и поднялся. Зеленое свечение на востоке начинало бледнеть. Воин подошел к своему коню, поздоровался тихим бормотанием и положил ему руку на теплую шею. Рассказы о городах и империях, о газе, который горит голубым пламенем, о тайных путях через мир, которые не увидишь глазами, – все это беспокоило его, тревожило, хотя он и сам не понимал почему.

Он знал, что Ток явился из такой империи, из-за огромного океана, и что его одинокий глаз видел такое, чего Торант и представить не может. Впрочем, сейчас вокруг оул’данского воина гораздо более привычный пейзаж – да, грубее, чем в Оул’дане, но такой же открытый, и земля под огромным небом такая же ровная. Что еще нужно достойному человеку? Есть простор для глаз, есть простор для мыслей. Места хватит для всего. Палатка или юрта для ночлега, круг камней для костра, пар поднимается над стадами на рассвете.

Он мечтал о таком, жаждал привычного утра. Собаки поднимаются с травяных подстилок, из какой-то юрты доносится тихий плач голодного младенца, разносится запах дыма от просыпающихся очагов.

Внезапно чувства так нахлынули на него, что он чуть не всхлипнул. Все ушли. Почему же я еще жив? Зачем влачу жалкое, пустое существование? Когда ты последний, то и жить бессмысленно. Вены уже перерезаны, кровь течет и течет, и нет этому конца.

Красная Маска, ты убил нас всех.

Ждут ли его сородичи в мире духов? Как бы ему хотелось верить. И как жаль, что его судьба разбита, раздавлена пятой летерийской армии. Если бы дух оул’данов был крепче, если бы они все были такими, как утверждали шаманы… мы бы не умерли. Не проиграли. Не пали бы. Но они были слабы, невежественны и беззащитны перед переменами. Балансировали на тетиве, и, когда тетива зазвенела, их мир сгинул навеки.

Торант увидел, что проснулась Сеток. Она встала и начала чесать колтуны в волосах. Вытерев глаза, Торант повернулся к коню и уперся лбом в его гладкую шею. Я чую тебя, друг. Ты не заморачиваешься о жизни. Ты просто живешь в ней и не знаешь ничего за ее пределами. Как я тебе завидую.

Сеток подошла к нему – легкий хруст камней под ногами, медленное дыхание. Она подошла слева и погладила мягкий нос коня, между ноздрей, чтобы он вдохнул ее запах.

– Торант, – прошептала она, – кто здесь?

Он хмыкнул.

– Твои волки-призраки беспокойны? От любопытства и испуга…

– Они чуют смерть – и силу. Огромную силу.

На лбу между бровей у него выступил пот.

– Она называет себя заклинательницей костей. Шаманкой. Ведьмой. Зовут ее Олар Этил, и в ее теле не осталось жизни.

– Она приходит перед рассветом, уже третий день подряд. Но близко не подходит. Прячется как заяц и, когда наконец появляются лучи солнца, исчезает. Как пыль.

– Как пыль, – кивнул Торант.

– Чего она хочет?

Торант отступил от коня, провел тыльной стороной запястья по лбу и отвел взгляд.

– Ничего хорошего, Сеток.

Она какое-то время молчала, стоя рядом с ним, плотно завернув плечи в мех. Потом будто вздрогнула и сказала:

– У нее в каждой руке извивается по змее, но они смеются.

Телораст. Кердла. Они танцуют в моих снах.

– Они тоже мертвы. Они все мертвы, Сеток. Но все же жаждут… чего-то. – Он пожал плечами. – Мы тут все потерянные. Я ощущаю это, как гниль в моих костях.

– Я говорила Остряку о своих видениях, Волках и троне, который они охраняют. Знаешь, о чем он спросил?

Торант покачал головой.

– Он спросил меня, видела ли я, как Волки задирают лапу у этого трона.

Торант весело фыркнул, но сам неожиданно поразился. Когда я смеялся в последний раз? Нижние духи…

– Так они метят свою территорию, – сухо продолжала Сеток. – Вступают во владение. Меня это потрясло, но ненадолго. Они же звери. Так чему же мы поклоняемся, когда поклоняемся им?

– Я больше никому не поклоняюсь, Сеток.

– Остряк говорит, что, поклоняясь, просто подчиняешься тому, чем не можешь управлять. Говорит, получаешь только фальшивый уют, потому что нет никакого уюта в борьбе за жизнь. Он ни перед кем не преклоняет колени – даже перед своим Тигром Лета, даже если бы тот вздумал настаивать.

Она помолчала и со вздохом добавила:

– Я буду скучать по Остряку.

– Он хочет уйти от нас?

– Тысячам людей снится война, но нет двух одинаковых снов. Скоро он нас покинет, и Маппо тоже. Мальчик расстроится.

Два стреноженных коня внезапно встрепенулись в путах. Проходя мимо них, Торант нахмурился.

– На рассвете, – прорычал он, – заяц смелый.

Наперсточек удержалась от крика, прикусив язык, и заставила себя проснуться. По жилам словно еще бежал огонь. Отшвырнув одеяло, она вскочила.

Торант и Сеток стояли рядом с конями и глядели на север. Оттуда кто-то приближался. Земля под ногами словно ходила волнами, текущими рябью под самой поверхностью. Наперсточек пыталась унять учащенное дыхание. Она двинулась к воину и девочке, как будто преодолевая встречное течение. Услышав за спиной тяжелые шаги, она обернулась и увидела Остряка и Маппо.

– Осторожнее, Наперсточек, – сказал Остряк. – Против нее… – Он покачал головой. Зигзагообразные татуировки, покрывающие его кожу, стали заметно ярче, а в глазах не было ничего человеческого. Но он еще не достал свои секиры.

Наперсточек взглянула на трелля, но по его виду ничего нельзя было понять.

Я не убивала Юлу. Я не виновата.

Она отвернулась и снова пошла вперед.

К ним шагала иссушенная фигура – карга, обернутая в змеиную кожу. Постепенно Наперсточек смогла разглядеть изуродованное широкое лицо, пустые глазницы. За спиной Остряк зашипел по-кошачьи.

– Т’лан имасска. Оружия нет, значит – заклинательница костей. Наперсточек, не заключай с ней сделок. Она предложит тебе силу, только чтобы получить то, что ей нужно. Откажись.

Сквозь стиснутые зубы она ответила:

– Нам нужно вернуться домой.

– Но не такой ценой.

Она покачала головой.

Карга остановилась в десяти шагах от них; к удивлению Наперсточка, первым заговорил Торант.

– Оставь их в покое, Олар Этил.

Ведьма удивленно склонила голову набок, пряди волос развевались, как обрывки паутины.

– Только одного, воин. И это не твое дело. Я пришла забрать сородича.

– Ты… что? Ведьма, есть…

– Ты не получишь его, – пророкотал Остряк, шагнув мимо Торанта.

– Не лезь, щенок, – предупредила Олар Этил. – Посмотри на своего бога, как он дрожит передо мной. – Потом она показала кривым пальцем на Маппо. – А ты, трелль, учти: это не твоя битва. Стой на месте, и я расскажу тебе все, что захочешь, о том, кого ты ищешь.

Маппо словно споткнулся и с искаженным от гнева лицом шагнул назад.

Наперсточек ахнула.

Заговорила Сеток:

– Ведьма, и кто этот сородич?

– Его зовут Абси.

– Абси? Но тут нет…

– Мальчик, – отрезала Олар Этил. – Сын Оноса Т’лэнна. Приведите его.

Остряк обнажил клинки.

– Не дури! – рявкнула заклинательница костей. – Твой собственный бог остановит тебя! Трич просто не даст тебе потратить на это свою жизнь. Думаешь обратиться? Не выйдет. Я убью тебя, Смертный меч, можешь не сомневаться. Мальчика. Отдайте мальчика.

Все остальные уже проснулись, и Наперсточек, обернувшись, увидела, что Абси стоит между близняшками и его большие глаза блестят. Баалджагг медленно, опустив большую голову, подбиралась туда, где стояла Сеток. Амба Валун оставался рядом с могилой брата, неподвижный и молчаливый; его когда-то юное лицо состарилось, и любовь, светившаяся в его глазах, исчезла. Картограф стоял одной ногой в углях очага, глядя куда-то на восток – может быть, на восход солнца, – а Сладкая Маета помогала Фейнт подняться. Надо ее еще подлечить. Я докажу Амбе, что не всегда проигрываю. Я могу… нет, думай о том, с чем мы столкнулись сейчас! Она дала Маппо то, чего он хотел, дала запросто. Она торгуется быстро и говорит правду. Наперсточек повернулась к заклинательнице костей.

– Древняя, мы, тригалльцы, застряли здесь. Мне не хватает силы, чтобы вернуть нас домой.

– И не будешь вмешиваться, если получишь, что хочешь? – кивнула Олар Этил. – Хорошо. Давай ребенка.

– Даже не думай, – предупредил Остряк, и от взгляда его нечеловеческих глаз Наперсточек застыла на месте. Зигзаги на голых руках Остряка словно расплылись на мгновение и снова стали четкими.

Заклинательница костей сказала:

– Мальчик мой, щенок, потому что его отец принадлежит мне. Первый меч снова служит мне. Ты правда захочешь воспротивиться тому, чтобы сын присоединился к отцу?

Стави и Стори подскочили ближе и хором воскликнули:

– Отец жив? Где он?

Остряк преградил им путь, подняв меч.

– Погодите, обе. Здесь что-то не так. Подождите, прошу вас. Охраняйте брата. – Он снова повернулся к Олар Этил. – Если отец мальчика теперь служит тебе, то где он?

– Недалеко.

– Так давай его сюда, – сказал Остряк. – Пусть сам заберет своих детей.

– В девочках не его кровь, – ответила Олар Этил. – Мне они не нужны.

– Тебе? А как же Онос Т’лэнн?

– Ну, давай их мне, я придумаю, что с ними делать.

Торант повернулся.

– Остряк, она имеет в виду, что перережет им горло.

– Этого я не говорила, воин, – возразила заклинательница костей. – Заберу троих, такое мое предложение.

Баалджагг подбиралась все ближе, и Олар Этил обратилась к ней:

– Благословенная айя, приветствую тебя и приглашаю в свою камп… – Громадная волчица прыгнула, массивные челюсти с хрустом сомкнулись на правом плече заклинательницы костей. Затем айя крутнулась, свалив Олар Этил с ног. В разные стороны полетели полоски змеиной кожи, украшения из кости и ракушек. Гигантская волчица, не ослабляя хватки, встала на дыбы и швырнула Олар Этил на землю. Кости трещали в пасти зверя, тело еле шевелилось, как слабая жертва.

Баалджагг отпустила раздавленное плечо и, вонзив клыки в голову жертвы, подбросила ее в воздух.

Левая рука Олар Этил внезапно ударила айю в горло и, пробив иссушенную кожу, вцепилась в хребет. Даже когда волчица подбросила ведьму вверх, та держалась. Бросок Баалджагг добавил силы и Олар Этил. Внезапно раздался ужасный треск, и из горла айи, словно змея, выполз позвоночник, все еще крепко зажатый в костлявой руке.

Заклинательница костей откатилась от волчицы, гремя костями.

Баалджагг рухнула, ее голова откинулась в сторону, как камень в мешке.

Абси заревел.

Олар Этил попыталась встать, а Остряк двинулся к ней, с клинками наготове. Увидев его, она отшвырнула позвоночник.

И начала обращаться.

Когда Остряк достиг ее, она была всего лишь размытым облаком, готовым превратиться во что-то огромное. Остряк ударил в то место, где мгновениями раньше была ее голова, и круглая гарда секиры тяжело ударилась обо что-то. Обращение прекратилось. Олар Этил, снова появившись, повалилась на спину с разбитым лицом.

– Плевать на бога-тигра, – сказал Остряк, нависая над ней. – К Худу твое тупое обращение, да и мое! – Он скрестил клинки под челюстью Олар Этил, прижав ее к земле. – Так вот, заклинательница костей, я слыхал, что, если как следует ударить в кость т’лан имасса, она сломается.

– Ни один смертный…

– Плевать. Порублю тебя на кусочки, поняла? На кусочки. И как тогда соберешься снова? А голову – в нишу? На кол? На ветку? Тут нет деревьев, ведьма, но ямка в земле найдется.

– Ребенок мой.

– Он к тебе не захочет.

– Это почему?

– Ты только что убила его собачку.

Наперсточек бросилась вперед, словно в лихорадке, с дрожащими коленями.

– Заклинательница костей…

– Я подумываю отменить свои предложения, – сказала Олар Этил. – Все. Ну что, Смертный меч, уберешь оружие и дашь мне встать?

– Я еще не решил.

– И что я должна пообещать? Оставить Абси на твое попечение? Ты сможешь защитить его жизнь, Смертный меч?

Наперсточек видела, что Остряк колеблется.

– Я пришла договориться с вами, – продолжала Олар Этил. – По-хорошему. Немертвая волчица была рабой древних воспоминаний, древних предательств. Я не держу зла против кого-то из вас. Смертный меч, посмотри на своих друзей: кто из них способен защитить детей? Ты – нет. Трелль только и ждет, когда я прошепчу у него в голове, и сразу покинет вас. Оул’данский воин – щенок, и препаршивый. Яггское отродье Валунец сломался внутри. Я хочу привести Оносу Т’лэнну его детей…

– Он ведь т’ланн имасс?

Заклинательница костей промолчала.

– Только так он продолжит служить тебе, – сказал Остряк. – Он умер, как и считали его дочери, а ты вернула его. Хочешь проделать то же самое с мальчиком? Одарить его своим смертным прикосновением?

– Разумеется, нет. Он должен жить.

– Зачем?

Она помедлила, а потом сказала:

– Потому что он – единственная надежда моего народа, Смертный меч. Он нужен мне – для моей армии и для Первого меча, который ею командует. Ребенок, Абси, станет для них смыслом, причиной сражаться.

Наперсточек увидела, как Остряк побледнел.

– Ребенок? Причиной?

– Да, их стягом. Ты не понимаешь: я не могу рассчитывать только на его ярость… Ярость Первого меча. Это тьма, зверь, сорвавшийся с цепи, чудовище… его нельзя выпускать на волю, нельзя. Сон Огни, Смертный Меч, дай мне подняться!

Остряк убрал оружие и отступил на шаг. Он что-то еле слышно бормотал. Наперсточек уловила только несколько слов. На даруджийском. «Стяг… детская рубашка, так вот что это было? Цвета… сначала красный, потом черный».

Олар Этил с трудом встала на ноги. Лицо изменилось до неузнаваемости: разбитый, растрескавшийся узел костей и кусочков кожи. Клыки Баалджагг оставили глубокие борозды на висках и по бокам нижней челюсти. Бесполезная рука болталась на раздробленном плече.

Когда Остряк отступил еще на шаг, Сеток гневно воскликнула:

– Значит, она победила вас всех? И никто не защитит его? Прошу вас! Пожалуйста!

Близняшки плакали. Абси стоял на коленях у растерзанного тела Баалджагг и стонал в каком-то странном ритме.

К мальчику подковылял Картограф; одна его нога почернела и дымилась.

– Пусть он прекратит. Кто-нибудь. Заставьте его прекратить.

Наперсточек нахмурилась, но остальные не обращали внимания на жалобы немертвого. Да что он имеет в виду? Наперсточек повернулась к Олар Этил.

– Заклинательница костей…

– На восток, женщина. Там найдешь все, что тебе нужно. Я коснулась твоей души. И сделала тебя Махиби – сосудом, который ожидает. На восток.

Наперсточек сложила руки на груди и прикрыла глаза. Хотелось посмотреть на Фейнт и Сладкую Маету и увидеть в их глазах удовлетворение и облегчение. Хотелось, однако она знала, что ничего подобного не увидит в их глазах. Они, в конце концов, женщины, а тут отдают трех детишек. Бросают в руки немертвой. Потом они скажут мне спасибо. Когда воспоминания об этом моменте потускнеют, когда мы все окажемся в безопасности, дома.

Ну… не все. Но что тут поделаешь?

Только Сеток и Торант остались между Олар Этил и тремя детьми. По щекам Сеток катились слезы, а оул’данский воин был похож на человека, идущего на казнь. Он обнажил саблю, но глаза были унылыми. И все же он не дрогнул. Из всех них только этот юный воин не отвернулся. Проклятье, Сеток, ты хочешь смерти этого отважного мальчишки?

– Мы не можем ее остановить, – обратилась Наперсточек к Сеток. – Пойми. Торант, объясни ей.

– Я отдал последних детей Оул’дана баргастам, – сказал Торант. – И все они мертвы. Их нет. – Он покачал головой.

– Думаешь, этих ты сможешь защитить лучше? – сурово спросила Наперсточек.

Торант словно получил пощечину. Он отвел взгляд.

– Отдавать детей – похоже, только это я и умею. – Он убрал оружие в ножны и ухватил Сеток за руку выше локтя. – Пойдем. Поговорим там, где нас никто не услышит.

Сеток посмотрела на него диким взглядом, начала вырываться, но внезапно затихла.

Наперсточек смотрела, как Торант уводит Сеток прочь. Сломала его, как хрупкую веточку. Теперь гордишься собой, Наперсточек?

Но путь теперь свободен.

Олар Этил подошла неровной походкой, которой прежде не было, скрипя и щелкая суставами, к месту, где стоял на коленях мальчик. Целой рукой она ухватила его за воротник баргастской рубашки. Подняла, чтобы рассмотреть лицо; а он в ответ глядел на нее сухими глазами. Заклинательница костей хмыкнула.

– Точно, сын своего отца, во имя Бездны.

Она повернулась и пошла на север, не отпуская мальчика. Через мгновение и близняшки двинулись следом, не оглядываясь. Так и будут все терять? Без конца. Мать, отца, народ. Нет, они не будут оглядываться.

Да и с какой стати? Мы подвели их. Она пришла, разбила нас и купила, как императрица, швырнувшая горсть монет. Купила их. Их и наше бездействие. Легко, потому что такие мы есть.

Махиби? Да что это, во имя Худа, значит?

С ужасом в сердце Маппо вышел из лагеря, оставив всех, оставив позади ужасный рассвет. Он изо всех сил удерживался, чтобы не броситься бежать – все равно не поможет. И потом, если даже все за ним наблюдают, то с такой же нечистой совестью, как и у него. Утешает? А должно? Мы – только наши потребности. А она всего лишь показала каждому его лицо, которое мы прячем от себя и от других. Она пристыдила нас, открыв каждому правду о себе самом.

Он заставил себя вспомнить о своем предназначении, обо всем, чего требовала его клятва, об ужасных вещах, которые придется делать.

Икарий жив. Помни об этом. Сосредоточься на этом. Он ждет меня. Я найду его. Я сделаю, чтобы все снова стало правильно. Где маленький мирок, закрытый и недоступный ничему извне? Мир, где никто не бросит нам вызов, где никто не осудит наши деяния и принятые когда-то ужасные решения.

Верните мне этот мир, умоляю.

Моя самая милая ложь – она украла все. На глазах у всех.

Сеток… о боги, предательство на твоем лице!

Нет. Я найду его. Чтобы защитить его от мира. Чтобы защитить мир от него. А от прочего: от больных глаз и разбитых сердец – я защищу себя. И вы все называете это моей жертвой, душераздирающей преданностью – там, на Тропе Ладоней, у вас захватило дух.

Заклинательница костей, ты украла мою ложь. Так смотри же.

Он знал, что его предки далеко, очень далеко. Их кости смололись в пыль в залах под курганами земли и камней. Он знал, что бросил их давным-давно.

Так почему он еще слышит их вой?

Маппо похлопал ладонями по ушам, но это не помогло. Вой не прекращался. И на огромной пустой равнине он вдруг почувствовал себя маленьким и уменьшался с каждым шагом. Мое сердце. Моя честь… съеживается, усыхает… с каждым шагом. Он просто ребенок. Да и все они. Он свернулся в руках Остряка. А девочки держались за руки Сеток и пели.

Разве не естественная обязанность взрослого – беречь и защищать ребенка?

Я не такой, каким был прежде. Что же я наделал?

Воспоминания. Прошлое. Там все прекрасно… Я хочу его вернуть, я хочу вернуть все. Икарий, я найду тебя.

Икарий, прошу тебя, спаси меня.

Торант забрался в седло. Опустив глаза, он встретился взглядом с Сеток и кивнул.

Он видел в ее лице страх и сомнения и пытался найти нужные слова – но он уже потратил их все. Разве поступка не достаточно? От этого вопроса, храбро и праведно прозвучавшего у него в голове, он чуть не расхохотался в голос. И все же он должен сделать. Должен попробовать.

– Я буду охранять их, обещаю.

– Ты им ничего не должен, – сказала она, обхватив себя с такой силой, что казалось, будто ребра сейчас хрустнут. – Это не твоя забота, а только моя. Почему ты так делаешь?

– Я знал Тока.

– Да.

– И думаю: как бы он поступил? Вот и ответ, Сеток. – По ее лицу текли слезы. Она крепко сжала губы, словно любые слова выдали бы ее горе, стенающего демона, которого уже не сдержать и не победить.

– Однажды я бросил детей умирать, – продолжал Торант. – Подвел Тока. Но на этот раз, – он пожал плечами, – надеюсь, получится лучше. И потом, она меня знает. И использует меня, как бывало и прежде.

Он посмотрел на остальных. Лагерь собирался в дорогу. Фейнт и Сладкая Маета уже шагали как две разбитые беженки. Наперсточек шла в нескольких шагах позади, как ребенок, не знающий, примут ли его в компанию. Амба шагал отдельно, правее остальных; он смотрел вперед и шел неуклюжими хрупкими шагами. Остряк тоже, перекинувшись несколькими словами с Картографом, сидящим на могиле Юлы, пошел, сгорбившись как от сильной боли. Картограф, похоже, решил остаться. Собрались вместе, только чтобы разбежаться.

– Сеток, твои призрачные волки ее испугались.

– До ужаса.

– Ты ничего не могла поделать.

Ее глаза сверкнули.

– Ты меня утешить пытаешься? Такие слова роют глубокие ямы и зовут прыгнуть.

Он отвел взгляд.

– Прости.

– Давай, догоняй их.

Он подобрал поводья, развернул коня и хлопнул по крупу пятками.

Ты тоже рассчитывала на это, Олар Этил? Встретишь меня с самодовольством?

Ну, ликуй пока, не вечно тебе радоваться. Недолго – если у меня есть право голоса в этом вопросе. Не беспокойся, Ток, я не забыл. И ради тебя сделаю как надо – или умру.

Он скакал по ровной земле, пока не оказался на виду у заклинательницы костей и трех ее подопечных. Когда близняшки, обернувшись, облегченно закричали, у него чуть не разорвалось сердце.

Сеток наблюдала, как юный воин-оул’дан скачет вслед за Олар Этил, как поравнялся с ними. Короткий разговор – и все двинулись дальше, и вскоре коварные складки местности скрыли их. Сеток повернулась к Картографу.

– Мальчик плакал от горя. По своей убитой собаке. А ты велел ему прекратить. Почему? Что тебя так растревожило?

– Как так вышло, – сказал немертвый, поднимаясь с холмика и шаркая к Сеток, – что только самый слабый из нас готов отдать жизнь, чтобы защитить этих детей? Я не хочу ранить тебя своими словами, Сеток. Я только изо всех сил пытаюсь понять. – Иссушенное лицо склонилось набок, пустые глазницы словно изучали ее. – Может быть, дело в том, что ему терять почти нечего – не то что другим? – Он неловкими шажками добрался до трупа айи.

– Конечно, нечего, – отрезала Сеток. – Как ты и сказал: у него осталась только жизнь.

Картограф посмотрел на тело Баалджагг.

– А у этой и еще меньше.

– Ступай в свой мир мертвых, ладно? Я уверена: там все намного проще. И тебя не будет беспокоить все, с чем сталкиваемся мы, жалкие смертные.

– Я знаток карт, Сеток. Послушай меня. Стеклянную пустыню не перейти. Когда доберешься до нее, поверни к югу, в Южный Элан. Там ненамного лучше, но там хватит, по крайней мере, чтобы у тебя появился шанс.

Хватит чего? Еды? Воды? Надежды?

– Ты остаешься здесь. Почему?

– На этом месте, – показал рукой Картограф, – появился мир мертвых. А ты здесь непрошеный путник.

Неожиданно потрясенная, с необъяснимым смущением Сеток покачала головой.

– Остряк говорил, что ты с ними почти с самого начала. А теперь вдруг остановился. Здесь?

– А у каждого должна быть цель? – спросил Картограф. – У меня была когда-то, но больше ее нет. – Его голова повернулась лицом на север. – Ваша компания была… восхитительной. Но я забыл.

Он замолчал, и Сеток уже хотела спросить, о чем он забыл, но он добавил:

– Вещи ломаются.

– Да, – прошептала она тихо, так что он не мог услышать. Нагнувшись, подобрала узелок с вещами. Выпрямилась и пошла было, но остановилась и оглянулась.

– Картограф, а что тебе сказал Остряк, у могилы?

– «Прошлое – это демон, которого даже смерть не может потрясти».

– Что он имел в виду?

Картограф пожал плечами, все еще глядя на труп Баалджагг.

– А я сказал ему: я нашел живых в своих снах, и им плохо.

Она снова повернулась и пошла прочь.

Справа и слева крутились пыльные вихри. Масан Гилани знала о них все. Она наслушалась старых историй про кампанию в Семи Городах: как логросовы т’лан имассы могли просто исчезать и уноситься по ветру или плыть по течению реки. Запросто. И в конце поднимались, даже не запыхавшись.

Она фыркнула. Запыхавшись, неплохо сказано.

Конь с утра капризничал. Мало воды, мало фуража, вот уже целый день и всю ночь конь даже не опорожнялся. Пожалуй, он так долго не протянет, если только ее компаньоны не извлекут из ниоткуда источник воды и стог сена или мешок-другой овса. Способны они на такое? Масан понятия не имела.

– Посерьезнее, женщина. У них такой вид, как будто по ним спящий дракон катался. Если бы они умели наколдовывать что-то из ничего, то давно бы уже так и сделали. – Она была голодна, страдала от жажды и готова уже была взрезать коню горло и пировать, пока живот не лопнет. «Вы не могли бы живот починить? Спасибо».

Но теперь недолго. По ее расчетам, она должна выйти на след Охотников за костями до полудня, а к закату догонит их – армия такого размера не может передвигаться быстро. Они везут столько припасов, что хватит кормить немаленький городок полгода. Она посмотрела на север – и поймала себя на том, что в последнее время поступает так очень часто. Впрочем, что тут удивительного? Не каждый день на пустом месте вырастает гора, да еще с таким грохотом! Она нагнулась было вбок, чтобы смачно сплюнуть – подчеркнуть сардоническое удивление. Но слюну лучше экономить.

«Придержи один плевок, – говаривала ее мать, – для рожи самого Худа». Благословение ей, безумной жирной корове. Уж она-то наверняка приготовила драному Жнецу пузырящуюся ванну, когда настал ее день, головомойку, поток черной вонючей слизи, да уж. Большие женщины умели, да? Особенно после сорока-пятидесяти лет, когда их мнение становится непоколебимым и они готовы кровь пустить любому одним взглядом или насмешкой.

Ее мать двигалась как дерево да и на вид была так же страшна. Деревья-то не часто ходят по трезвяку, как и земля не шевелится, если только Огнь не ворочается; или если человек не набрался больше, чем думает (а такое разве часто бывает?). Она нависала, старая мамаша, как полуночная гроза. Смерть для таких женщин – набитая комната; и все расступаются, стоит ей только войти.

Масан Гилани провела ладонью по лицу; ни капли пота. Это плохо, особенно поутру. «Я хотела быть большой, мам. Дорасти до зрелости. До пятидесяти. Прожить пять сраных, вонючих, наводящих ужас десятилетий. Хотела нависать. Чтобы в глазах – гром, в голосе – гром. Чтобы быть тяжелой и неумолимо громадной. Это нечестно, что я высыхаю тут. Дал-Хон, ты скучаешь по мне?

В тот день, когда я ступлю на густую зеленую траву, когда смахну первый мушиный рой с губ, ноздрей и глаз, вот только тогда в мире снова настанет порядок. Нет, не бросай меня умирать здесь, Дал-Хон. Это нечестно».

Она кашлянула и посмотрела вперед. Что-то там неладное: два холма, долина между ними. Дыры в земле. Кратеры? А склоны как будто кипят. Масан поморгала, не понимая, не привиделось ли ей. Усталость играет в коварные игры. Нет, все-таки кипит, на самом деле. Крысы? Нет.

– Ортены.

Поле битвы. Масан заметила блеск обглоданных костей, увидела на дальнем гребне холмики золы – явно от погребальных костров. Сжигать мертвых – правильная практика. Так болезни меньше распространяются. Масан пустила коня галопом.

– Знаю, знаю, уже недолго, милый.

Пыльные вихри пронеслись мимо нее к утесу, нависающему над долиной.

Масан Гилани поднялась вслед за ними на гребень. Там она натянула поводья и начала осматривать долину, заваленную обломками, развороченные траншеи на противоположном хребте, за которыми были навалены груды обгорелых костей. Ужас медленно пробирался по жилам, пронизывая насквозь, несмотря на жаркий день.

Т’лан имассы из Развязанных, обретя форму, стояли справа от нее неровной шеренгой и тоже изучали пейзаж. Их внезапное появление после стольких дней одной пыли странным образом успокоило Масан Гилани. Слишком долго ее компанией был только конь.

– Ну, не то чтобы я кого-то из вас расцеловала… – пробормотала она.

Головы повернулись к ней, но никто не заговорил.

И слава Худу.

– Мой конь умирает, – объявила она. – И что бы тут ни случилось, это случилось с моими Охотниками за костями, и что-то плохое. Так вот, – добавила она, в упор глядя на пятерых немертвых воинов, – если у вас есть хорошие новости или, нижние боги, хоть какое-то объяснение этому всему, я, может быть, и вправду вас поцелую.

Тот, кого звали Берок, заговорил:

– Бедам твоего коня мы можем помочь, человек.

– Хорошо, – отрезала она, спешиваясь. – Займитесь. И немного воды и еды для вашей покорной слуги не помешало бы. Ортенов я уже больше есть не могу, чтоб вы знали. Кому же показалось забавным скрестить ящерицу с крысой?

Еще один т’лан имасс вышел из шеренги. Имени его Масан вспомнить не могла, но этот был больше остальных и, похоже, составлен из частей тела трех-четырех других т’лан имассов.

– К’чейн на’руки, – сказал он негромко. – Битва и сбор урожая.

– Какого урожая?

Т’лан имасс показал на далекие груды.

– Они разделывали и ели поверженных врагов.

Масан Гилани задрожала.

– Каннибалы?

– На’руки – не люди.

– А какая разница? Для меня это все равно каннибализм. Только белокожие варвары с гор Фенн дошли до того, чтобы есть людей. Так я слышала.

– Они не закончили пир, – сказал большой т’лан имасс.

– О чем ты?

– Видишь новорожденную гору на севере?

– Нет, – процедила она, – я ее и не замечала.

Они снова уставились на нее.

Вздохнув, Масан сказала:

– Ладно, гора. Буря.

– Еще одна битва, – сказал Берок. – Родился Азат. И можно заключить, что на’руки были побеждены.

– Да ну? Значит, мы снова разбили их? Хорошо.

– К’чейн че’малли, – поправил Берок. – Это гражданская война, Масан Гилани. – Воин повел кривой рукой. – А твоя армия… Не думаю, что погибли все. Твой командир…

– Значит, Тавор жива?

– Ее меч жив.

Ее меч – да, отатараловый клинок.

– Я могу отправить вас вперед? Найти след, если возможно.

– Теник будет разведывать дорогу впереди, – ответил Берок. – Очень опасно. Чужаки не встретят нас с радостью.

– Да с чего бы это?

Снова непонимающий взгляд. Потом Берок заговорил:

– Если наши враги, Масан Гилани, найдут нас до нашего окончательного воскрешения, то все, чего мы добиваемся, будет потеряно.

– А чего вы добиваетесь?

– Освобождения нашего хозяина.

Она хотела было задать еще несколько вопросов, но передумала. Нижние боги, так вы не те, кого меня отправили искать? Но вы хотели найти нас? Уголек, жаль, что тебя здесь нет – объяснила бы, что происходит. Но я нутром чую – дело плохо. Вашего хозяина? Только не говорите…

– Ладно. Давайте уберемся отсюда, а потом накормите нас, как обещали. Но нормальной едой, ясно? Я из цивилизованной страны. Дал-Хон, Малазанская империя. И сам император родом из Дал-Хона.

– Масан Гилани, – сказал Берок, – нам ничего не известно об империи, о которой ты говоришь. – Т’лан имасс помедлил и добавил: – Но того, кто был когда-то императором… его мы знаем.

– Серьезно? До или после того, как он умер?

Пять имассов снова уставились на нее. Берок спросил:

– Масан Гилани, в чем смысл этого вопроса?

Она заморгала и медленно покачала головой.

– Ни в чем, думаю, – совсем никакого смысла.

Заговорил другой т’лан имасс:

– Масан Гилани…

– Что?

– Твой старый император…

– Что с ним?

– Он был лжецом?

Масан Гилани почесала затылок и, подобрав поводья, повернулась к коню.

– Это зависит…

– От чего?

– От того, верить ли всему, что врут о нем люди. Все, убираемся отсюда, поедим-попьем – и найдем меч Тавор; и если Опонны улыбнутся, она окажется при нем.

Ее необычайно поразило, когда имассы поклонились. Потом рассыпались в пыль и унеслись по ветру.

– И где тут достоинство? – спросила она и снова посмотрела на поле битвы и кипящие стаи ортенов. А где достоинство хоть в чем-нибудь, женщина?

Пока держи все в себе. Ты не знаешь, что тут произошло. Ничего не знаешь наверняка. Пока не знаешь. Просто потерпи.

Достоинство в том, чтобы просто терпеть. Как мама.

Запах горелой травы. Одна щека прижата к чему-то мокрому, вторую овевает холодный воздух, неподалеку щелкает жук. Солнечный свет пробивается сквозь веки. Пыльный воздух просачивается в легкие и выходит обратно. Части его тела лежат рядышком. По отдельности. По крайней мере, так кажется, хотя такое представляется невозможным, так что он отбрасывает эту мысль, что бы ни говорили ему чувства.

Мысли; хорошо, что они хоть есть. Это просто триумф. И если бы только суметь сложить свои кусочки воедино – те, которых не хватает. Но это может подождать. Сначала нужно найти какие-то воспоминания.

Его бабушка. Ладно, по крайней мере, старая женщина. Предположения могут быть опасными. Возможно, это ее поговорка. А родители? Что там с ними? Попробуй вспомнить, разве сложно? Его родители. Не слишком блестящие. На удивление тупые… он всегда задавался вопросом: не прячут ли они что-то. Должно же было что-то быть? Скрытые интересы, тайные страстишки. В самом ли деле маму так волновало, что наденет сегодня вдова Тридли? Этим и ограничивался ее интерес к внешнему миру? У бедной соседки и было-то всего две рубахи и одно платье до лодыжек, совсем истрепанное; а как еще быть женщине, муж которой остался высохшим трупом в песках Семи Городов, – а на пособие по утере кормильца не особо разгуляешься. А тот старик дальше по улице, который все пытался подкатить к ней, что ж, ему просто практики не хватало. И не стоило насмехаться над ним, мама. Он делал все, что мог. Мечтал о счастливой жизни, мечтал пробудить что-то в печальных глазах вдовы.

Без надежды мир пуст.

А если папа постоянно насвистывал какую-то бесконечную песенку, если не прерывался, как будто отвлеченный какой-то мыслью или пораженный самим ее наличием, так человеку преклонных лет есть о чем подумать, так? Было похоже, что так. И если он норовил нырнуть в толпу, не глядя никому в глаза, так что ж: был целый мир мужчин, позабывших, как быть мужчиной. Или никогда не знавших. И это были его родители? Или чьи-то еще?

Откровения обрушились внезапно. Одно, три, десятки, целая лавина… сколько ему тогда было? Пятнадцать? Улицы Джакаты внезапно стали тесны перед глазами, домишки съежились, здоровяки квартала превратились в хвастливых карликов с жалкими глазками.

Оказалось, что где-то существует целый другой мир.

Бабушка, я видел блеск в твоих глазах. Ты выбила пыль из золотого ковра и развернула его передо мной, как дорогу. Для моих нежных ножек. Где-то там целый другой мир. Он называется «учение». Называется «знания». Называется «магия».

Корни, личинки и завязанные пряди чьих-то волос, маленькие куклы и фигурки из ниток с измазанными лицами. Паутина кишок, пучки выпавших, ощипанных вороньих перьев. Рисунки на глиняном полу, капельки пота стекают со лба. Грязь требовала усилий, вкус на языке напоминал об облизанном стилусе; и как мерцали свечи и прыгали тени!

Бабушка? Твой драгоценный мальчик разодрал себя на части. Его плоть терзали клыки – его же клыки, терзали без конца. Сам кусал, рвал и шипел от боли и ярости. Падал с затянутого дымом неба. Снова взлетал, на новых крыльях, скрипя суставами, – скользящий ночной кошмар.

Нельзя вернуться от этого. Нельзя.

Я ощупывал собственную бесчувственную плоть, и она была погребена под другими телами. И текла кровь. Я замариновался в крови. То есть вот это тело. Бывшее прежде моим. Вернуться нельзя.

Мертвые конечности шевелились, вялые лица поворачивались, словно глядя на меня… но я не настолько груб, чтобы таскать их за собой. Не нужно обвинять меня такими блеклыми глазами. Какой-то дурак спускается сюда – может, моя пропитанная кожа кажется теплой, но это тепло она впитала от всех этих других трупов.

Я не вернусь. Не вернусь отсюда.

Отец, знал бы ты все, что я повидал. Мать, если бы ты приоткрыла собственное сердце настолько, чтобы благословить несчастную вдову по соседству.

Объясните этому дураку, ладно? Мы лежали в куче тел. Нас собрали. Друг, тебе не стоило вмешиваться. Может, они не обращают на тебя внимания, хотя не понимаю почему. И руки у тебя холодные, боги, такие холодные!

Крысы, утыкаясь носами, откусывали кусочки меня из воздуха. В мире, где каждый – солдат, не замечают тех, кто под ногами, но даже муравьи бьются между собой. Мои крысы. Они так старались, а теплые тела для них как гнезда.

Но не всего же меня они съели. Это невозможно. Может, ты меня и вытащишь, хотя не целиком.

Хотя, кто знает. Бабуля, кто-то привязал ко мне ниточки. Когда все вокруг рушилось, он привязал ниточки. К моим Худом проклятым крысам. Ох, и умный ублюдок, Быстрый. Ох, и умный. Весь, весь, я целиком тут. А потом кто-то выкопал меня, вытащил. А короткохвостые только поглядывали и мялись, как будто хотели возразить, но не стали.

Он отнес меня в сторону; и таял на ходу.

Забой скота продолжался. Они постоянно насвистывали какую-то бесконечную песенку, если не прерывались, как будто отвлеченные какой-то мыслью или пораженные самим ее наличием.

Да, он отнес меня в сторону, но где же все?

Кусочки собрались воедино, и Флакон открыл глаза. Он лежал на земле, солнце висело над самым горизонтом, желтая трава у лица была мокрой от росы и пахла прошедшей ночью. Утро. Он вздохнул, медленно сел; тело словно покрылось трещинами. Он поглядел на человека, пригнувшегося к костру из навозных лепешек. Его руки были холодны. И он таял.

– Капитан Рутан Гудд, сэр…

Человек посмотрел, кивнул, не переставая расчесывать пальцами бороду.

– Думаю, это птица.

– Сэр?

Капитан показал на круглый кусок подгорелого мяса на вертеле над углями.

– Вроде как с неба упала. И перья были – они уже сгорели. – Он покачал головой. – Правда, и зубы были. Птица. Ящерица. Два пучка соломы в двух руках, как говаривали на острове Бей.

– Мы одни.

– Пока что. Не удалось их догнать – ты становился все тяжелее и тяжелее.

– Сэр, вы несли меня? – Он таял. Кап-кап. – И долго? Сколько дней?

– Нес? Тебя? Я что, похож на тоблакая? Нет, тянул на салазках… вон, у тебя за спиной. Тянуть легче, чем нести. Немного. Жалко, нет собаки. В детстве я… ладно, проще говоря, я знаю, что значит хотеть собаку. Но вчера я за собаку богу глотку перегрыз бы.

– Я уже в состоянии идти, сэр.

– А салазки тянуть сможешь?

Нахмурившись, Флакон повернулся к волокуше. Два длинных копья и куски еще двух-трех. Все перевязано обрывками ремней от кожаных почерневших доспехов.

– Так, похоже, на них нечего везти, сэр.

– Я-то думал – меня, морпех.

– Ну, я могу…

Рутан поднял вертел и помахал им.

– Шучу, солдат. Ха-ха. Ну вот, вроде готово. Жарка – процесс превращения знакомого в неузнаваемое, а значит, вкусное. Когда возник разум, первым вопросом было: «А можно это пожарить?» В конце концов, попробуй коровью морду… ну, люди в самом деле едят… а, неважно. Ты наверняка голоден.

Флакон подошел ближе. Рутан снял птицу с вертела и, разорвав пополам, протянул морпеху его долю.

Ели молча.

Наконец, обсосав и выплюнув последнюю косточку, слизав жир с пальцев, Флакон вздохнул и посмотрел на сидящего напротив.

– Сэр, я видел, как вас завалило примерно сотней короткохвостых.

Рутан прочесал пальцами бороду.

– Точно.

Флакон отвел взгляд, потом начал снова:

– Полагали, что вы мертвы.

– Доспехи они не пробили, но я весь в синяках. Словом, они втоптали меня в землю и, ну, сдались. – Он поморщился. – Выкапываться пришлось долго. И, не считая мертвых, которых они собрали в кучу, не было видно ни Охотников за костями, ни союзников. С хундрилами, похоже, покончено – я никогда не видел столько мертвых коней. Траншеи захвачены. Летерийцы нанесли врагу урон и сами пострадали… и трудно сказать, сколько погибло с обеих сторон.

– Похоже, кое-что я видел, – сказал Флакон.

– Но я смог учуять тебя, – сказал капитан, не глядя Флакону в глаза.

– Как?

– Вот так. Тебя почти не было, но осталось достаточно. И я вытащил тебя.

– А они только смотрели.

– Они? Не обратил внимания. – Рутан вытер ладони о бедра и встал. – Готов идти, солдат?

– Думаю, да. И куда мы идем, сэр?

– Искать тех, кто еще остался.

– Сколько прошло времени?

– Четыре дня – или пять.

– Сэр, вы – буревсадник?

– Волна-убийца?

Флакон нахмурился еще больше.

– Опять шучу, – сказал Рутан Гудд. – Давай заберем, что есть на салазках… найди себе меч. И прочее, что может понадобиться.

– Все это было ошибкой, да?

Капитан взглянул на Флакона.

– Ошибкой становится все, солдат, рано или поздно.

Далеко внизу пенился бурлящий водоворот. Он стоял на самом краю обрыва и смотрел вниз. Справа покосившийся камень отмечал край почти ровной вершины, а в стороне узловатая черная Скала, похожая на торчащий гигантский палец, словно испускала мутный белый туман.

В конце концов он повернулся, пересек ровный участок – двенадцать шагов до отвесной стены – и вошел в туннель с разбросанными по сторонам булыжниками. Перебравшись через ближайшую кучу камней, он нашел пыльную промасленную накидку, застрявшую в расщелине. Откинув ткань в сторону, он достал подранную сумку. Она настолько сгнила, что швы на дне начали расползаться; пришлось быстро поставить ее на ровную землю, чтобы содержимое не вывалилось.

Звякнули монеты, перестукивались какие-то мелкие безделушки. И два предмета покрупнее, каждый с предплечье человека, завернутые в кожу, упали на камень – но совершенно беззвучно. Он поднял только эти два предмета; один заткнул за пояс, а другой развернул.

Это был скипетр из простого черного дерева, отделанный на концах потускневшим серебром. Рассмотрев скипетр, он подошел к основанию Скалы анди. Порывшись в кисете на поясе, он достал завязанный узлом пучок конских волос, бросил его к ногам и размашисто начертил скипетром круг над черным камнем. Потом отступил назад.

Через мгновение он, затаив дыхание, наполовину обернулся. И заговорил извиняющимся тоном:

– Да, Мать, это старая кровь. Старая и жидкая. – Он помедлил и добавил: – Скажи Отцу, что я не прошу прощения за свой выбор… да с чего бы мне? Неважно. Мы оба сделали все, что я мог. – Он весело хмыкнул. – И ты могла бы сказать то же самое.

Он обернулся.

Тьма перед ним сгустилась во что-то плотное. Он глядел молча, хотя присутствие было вполне ощутимым, огромным во мраке за его спиной.

– Если бы он хотел слепого подчинения, так и держал бы меня закованным. А ты, Мать, могла бы оставить меня ребенком навсегда и прятать под своим крылышком. – Он неуверенно вздохнул. – И мы все еще здесь, но мы сделали то, чего вы оба желали. Мы почти всех победили. Только одного никто из нас не ожидал: как все это нас изменит. – Он бросил короткий взгляд за спину. – Мы изменились.

В круге позади него темный силуэт открыл алые глаза. Копыта стукнули по камню, как лезвия железного топора.

Он ухватил полночную гриву и запрыгнул на спину призрачного коня.

– Храни свое дитя, Мать. – Он развернул коня, проехал вдоль края обрыва и обратно – к выходу из туннеля. – Я так долго был среди них; все, что ты дала мне, осталось лишь тихим шепотом в закоулках моей души. Ты с презрением относилась к людям, и теперь все рушится. Но я даю тебе это. – Он развернул коня. – Теперь твоя очередь. Твой сын открыл дорогу. А его сын… если он захочет получить скипетр, пусть придет и заберет.

Бен Адаэфон Делат крепче вцепился в гриву коня.

– Ты сделала свой ход, Мать. Пусть Отец сделает свой, если захочет. Но теперь это наше дело. Не вмешивайся. Прикрой глаза, потому что, клянусь, мы сверкнем! Когда мы прижаты к стене, Мать, ты не представляешь, на что мы способны.

Он ударил пятками в бока коня. Скакун понесся вперед.

А теперь, милый призрак, может получиться не слишком просто.

Конь доскакал до края. И понесся дальше, по воздуху. А потом – вниз, вонзаясь в кипящий водоворот.

Привидение, выдыхающее тьму, осталось в огромной пещере. Рассыпавшиеся монеты и безделушки блестели на черном камне.

А потом послышался стук трости по камню.

Глава третья

«Пора идти в стылую ночь», —

И сам голос очень холодный.

Чтобы пробудить меня к тишине,

Крики звали меня в небо.

Но земля держала крепко…

Все это было так давно,

И в это блеклое утро крылья

Горбатой тенью на моей спине,

И звезды ближе, чем прежде.

Приходит время, боюсь, отправляться на поиски

Этого голоса, и я ближе к краю.

«Пора идти в стылую ночь», —

Говорит усталый голос.

Я ничего не могу поделать,

Если мечты о полете – последняя надежда на свободу.

Буду на последнем вздохе молить о крыльях.

«Стылая ночь»

Билигер

В каюте висел густой дым. Все иллюминаторы были распахнуты, шторы раздвинуты, но в неподвижном воздухе изнуряющий жар ласкал обнаженную плоть, как лихорадочный язык. Прокашлявшись, чтобы избавиться от зуда в верхней части груди, Фелаш, четырнадцатая дочь королевы Абрастал, откинулась головой на мягкую, пусть грязную и влажную, подушку.

Ее камеристка набивала кальян.

– Точно сегодня? – спросила Фелаш.

– Да, ваше высочество.

– Ладно, полагаю, я должна быть в восторге. Я дожила до пятнадцати, да взовьются знамена. Хотя здесь вообще ничего не колышется. – Она прикрыла глаза и тут же распахнула их. – Это что, волна?

– Я ничего не почувствовала, ваше высочество.

– Терпеть не могу жару. Отвлекает. Нашептывает мысли о смертности, внушая одновременно уныние и странное нетерпение. Если мне суждено вскорости умереть, слушайте, давайте покончим с этим.

– Легкий застой крови, ваше высочество.

– А боль в заднице?

– Недостаток упражнения.

– А сухость в горле?

– Аллергия.

– А то, что вообще все болит?

– Ваше высочество, – сказала камеристка, – а бывает так, что все симптомы сами собой исчезают?

– Хм. При оргазме. Или если я вдруг э… чем-то занята. – Камеристка оживила водяную трубку и подала принцессе серебряный мундштук.

Фелаш посмотрела на него.

– Когда я начала?

– Растабак? Вам было шесть.

– А почему, напомни?

– А иначе вы сгрызли бы ногти до основания, насколько помню, ваше высочество.

– Ах да, детские привычки, слава богам, я излечилась. Как думаешь, выбраться на палубу? Клянусь, я почувствовала волну, а это внушает оптимизм.

– Положение опасное, ваше высочество, – предупредила камеристка. – Экипаж устал работать с насосами, а судно все равно сильно кренится. Земли не видно, и ни дуновения ветерка. Риск утонуть очень велик.

– И выбора у нас не было?

– Капитан и старший помощник не согласны с такой оценкой, ваше высочество. Есть погибшие, мы еле держимся на плаву…

– Это все Маэль, – отрезала Фелаш. – Не представляла, насколько голоден ублюдок.

– Ваше высочество, мы никогда прежде не заключали таких сделок со Старшим богом…

– И никогда впредь! Но ведь мама услышала, так ведь? Услышала. Разве это не стоит жертв?

Камеристка ничего не ответила и, откинувшись назад, приняла позу для медитации.

Фелаш, прищурившись, рассматривала старшую женщину.

– Прекрасно. У каждого свое мнение. Неужели хладнокровие наконец одержало верх?

– Не могу сказать, ваше высочество. Прикажете…

– Нет. Ты сама сказала, что мне надо больше двигаться. Выбери подходящий наряд, откровенный и чтобы стройнил, как и подобает моей внезапной зрелости. Пятнадцать! Боги, вот и началось увядание!

Шурк Элаль видела, с каким трудом старший помощник передвигается по накренившейся палубе. Она понимала, что нехватка частей тела не добавляет уверенности, но при всей неуклюжести он двигался достаточно быстро, хоть и морщась и вздрагивая при каждом шаге. Очень неприятно жить с болью, день за днем, ночь за ночью, с каждым проклятым вдохом.

– Я восхищаюсь тобой, Скорген.

Он, появившись на косой палубе, уставился на Шурк.

– Капитан?

– Ты только морщишься, и все. Думаю, есть много видов мужества, и многие из нас его даже не замечают. И не всегда нужно смотреть смерти в лицо, так ведь? Иногда дело в том, чтобы смотреть в лицо жизни.

– Как скажете, капитан.

– Что доложишь? – спросила она.

– Мы тонем.

Ясно. Она представила, как проплывет немного, а в конце концов опустится, как раздутый мешок с намокшими травами, на самое дно. Тогда пешком, но куда?

– Думаю, на север.

– Капитан?

– «Бессмертная благодарность» не заслужила такой участи. Готовь шлюпки. Сколько у нас времени?

– Трудно сказать.

– Почему?

Глаз Скоргена уставился на нее.

– Я имел в виду, что говорить не хочется. Плохо дело, да?

– Скорген, мне пора упаковывать сундучок?

– Хотите сундучок взять? А он поплывет? Ну, на веревке за шлюпкой? У нас их только две на плаву, и то потрепанные. Двадцать девять человек экипажа, вы, я и наши гостьи. Если в шлюпке будет десять человек, нас опрокинет первым же буруном. Я плохо считаю, но, кажется, мест не хватит. Человек может продержаться в воде, но недолго – акулы так и шныряют вокруг. На лодку лучше всего человек восемь. И довольно быстро столько и останется. Но ваш сундучок путает все мои расчеты.

– Скорген, ты помнишь, как грузил мой сундучок?

– Нет.

– Потому что у меня его нет. Это просто выражение такое.

– Так легче. И потом, – добавил он, – у вас, наверное, не будет времени собираться. Мы вот-вот перевернемся – так мне сказали.

– Странник меня побери, зови гостий!

Он показал ей за спину.

– А вот высокорожденная сама идет, капитан. Она на воде прекрасно продержится, пока…

– Спускай шлюпки и собирай экипаж, – скомандовала Шурк и пошла мимо старшего помощника навстречу принцессе.

– А, капитан, я должна…

– Нет времени, ваше высочество. Берите камеристку и какую-нибудь одежду – чтобы не замерзнуть. Корабль тонет, и нужно садиться в шлюпки.

Заморгав по-совиному, Фелаш огляделась.

– Выглядит критично.

– В самом деле?

– Да. Полагаю, покинуть корабль – последнее, чего захочется, если ты в море.

Шурк Элаль кивнула.

– Именно так, ваше высочество. Особенно в море.

– И другого выхода нет? Паниковать – это совсем на вас не похоже.

– А я, по-вашему, паникую?

– Ваш экипаж…

– Это мягко говоря, ваше высочество, поскольку у нас не хватает места, чтобы забрать всех, значит, некоторые погибнут в акульей пасти. Думаю, это довольно неприятная смерть, так сказать.

– Ого. Так что можно сделать?

– Готова выслушать любые предложения, ваше высочество.

– Может, ритуал спасения…

– Чего?

Пухлые пальчики зашевелились.

– Давайте оценим ситуацию. Шторм повредил корпус, верно?

– Мы на что-то наткнулись, ваше высочество. Надеюсь, на голову Маэля. Мы не можем провести ремонт, а насосы не справляются. Как вы можете заметить, правый борт посередине почти затоплен. И если бы не штиль, мы уже перевернулись бы.

– Полагаю, трюм полон воды.

– Совершенно верное предположение, ваше высочество.

– И его нужно…

Ужасный стон прокатился по палубе под их ногами.

Глаза Фелаш округлились.

– Ох, что это?

– Это мы, ваше высочество. Тонем. Вы упомянули ритуал. Если в нем участвует некий бог морей, должна предупредить: узнай экипаж об этом, я не смогу гарантировать вам жизнь.

– Правда? Какая неприятность. Что ж, ритуал, который я предлагаю, не обязательно включает этого решительно неприятного типа. На самом деле…

– Простите, что перебиваю, ваше высочество, но я только что поняла, что наш обмен недоговоренностями вот-вот прервется. И хотя мне очень приятен наш разговор, я считаю, вы не все поняли. Вы хорошо плаваете? Похоже, мы не успеем добраться до шлюпок…

– Да ради всего святого. – Фелаш оглядела корабль. Потом начала жестикулировать.

«Бессмертная благодарность» вздрогнула. Вода хлынула из люка. Снасти хлестали как в бурю, обрубки разбитых мачт дрожали. Корабль со стоном выпрямился. С обоих бортов лилась вода. Из шлюпок неслись испуганные крики, и Шурк Элаль услышала, как кто-то скомандовал рубить концы. Через мгновение обе шлюпки, даже не до конца заполненные, отошли от корабля, а остальной экипаж, вместе со Скоргеном Кабаном, вцепившись в левый планшир, сыпал громогласными проклятиями. Вода залила среднюю палубу.

Принцесса Фелаш изучала положение корабля, приложив пальчик к пухлым накрашенным губам.

– Нужно осушить трюм, – сказала она, – прежде чем поднимать выше. Согласны, капитан? А то вес воды разорвет корпус.

– Что вы делаете? – строго спросила Шурк.

– Ну как же, спасаю нас. И ваш корабль, который нам еще понадобится, несмотря на его плачевное состояние.

– Плачевное? Да он в полном порядке, чтоб вас! Или был бы, если бы вы не…

– Тише, тише, капитан, прошу вас, где ваши манеры? Я же все-таки благородная.

– Разумеется, ваше высочество. А теперь, пожалуйста, спасите мой бедный корабль, а потом мы сможем обсудить прочие вопросы на досуге.

– Великолепное предложение, капитан.

– А если вы могли сделать это в любой момент, ваше высочество…

– Могла, да. Должна была? Наверняка нет. Мы снова заключили сделку с ужасными силами. И снова придется платить. Вот вам и «никогда впредь»!

Шурк Элаль оглянулась на старшего помощника и экипаж. Они уже стояли на палубе, свободной от воды, а корпус корабля подрагивал от шума сотни насосов. Но у нас нет сотни насосов, да внизу и не осталось никого.

– Это снова Маэль, да?

Фелаш обернулась, хлопая ресницами.

– Увы, нет. Те беды, которые мы в настоящее время терпим, напрямую связаны с тем, что мы отвернулись от него. В конце концов, это его владения, а он не любит соперников. Так что мы должны задействовать стихию, противостоящую силе Маэля.

– Ваше высочество, вы говорите «мы» – так по-королевски?

– Ах, капитан, это так заметно?

Теперь над кораблем поднимались клубы густого тумана – в нем скрылись две шлюпки; и крики их экипажей внезапно стихли, как будто все внезапно сгинули. В наступившей зловещей тишине Шурк Элаль увидела, что Скорген и дюжина оставшихся моряков сгрудились на палубе; изо ртов вырывается пар, со всех сторон поблескивает иней.

– Ваше высочество…

– Как приятно – после такой жары, вы не находите? Но в нашем положении следует сохранять серьезность. Можно слишком много потерять.

– Ваше высочество, – снова начала Шурк, – с кем мы заключили сделку теперь?

– Большинство уже почти не помнит про Обители, особенно про давно спящие. И представьте наше удивление, когда замерзший труп вдруг проснулся и снова объявился в царстве живых, после бесчисленных веков. Ну да, они древняя банда, эти яггуты, но, знаете, я все еще с нежностью к ним отношусь, несмотря на все их причуды. Так вот, в горах Северного Болкандо есть могилы, а что касается стражников…

– Яггуты, ваше высочество? Вы сказали – яггуты?

– Ну точно, капитан, это из-за паники вы меня постоянно и все чаще перебиваете…

– Вы заперли нас всех во льду?

– Омтоз Феллак, капитан. Престол льда, понимаете? Он снова пробудился…

Шурк шагнула к Фелаш.

– И какова цена, принцесса?

– Об этом будем беспокоиться после…

– Нет! Мы побеспокоимся об этом прямо сейчас!

– Не могу сказать, что одобряю подобный приказной тон, капитан Элаль. Поглядите, как ровно стоит корабль. Лед заморозил трещины в корпусе, и в трюме сухо, хотя и довольно холодно. Без тумана, к сожалению, не обойтись, поскольку мы охладили воду вокруг почти до точки замерзания. И теперь, как я понимаю, течение понесет нас на север; и до земли доберемся дня за три. Берег там ничейный, есть надежная естественная гавань, и там мы проведем ремонт…

– Ремонт? Я потеряла половину экипажа!

– Они нам не понадобятся.

Подковылял Скорген Кабан.

– Капитан! Мы померли? Это проклятие Маэля? Мы плывем по морю Смерти? Или по Безжизненной реке? Океан черепов? Мы промеж Рогов Страха и Потери? В Агонии…

– Нижние боги! Когда-нибудь кончатся эти смертельные эвфемизмы?

– Точно, и Эфемерные Глубины! Простите, у экипажа есть вопросы…

– Скажи им, что удача за нас, Скорген, а торопыги в шлюпках… вот что бывает с теми, кто не верит капитану и старшему помощнику. Ясно?

– Да, это им понравится, капитан, ведь только что они кляли себя за то, что промедлили.

– А оказалось, все наоборот, старший помощник. Теперь ступай.

– Слушаюсь, капитан.

Шурк Элаль снова повернулась к принцессе.

– Прошу вас в мою каюту, ваше высочество. По поводу сделки.

– Сделки? А, ну да. Про это. Как желаете, только сначала я хотела бы переодеться, а то простужусь.

– Да отвернется Странник, ваше высочество.

– Он уже, дорогая, уже.

Шурк посмотрела вслед молодой женщине, идущей к люку. «Дорогая»? А она, возможно, старше, чем кажется.

Нет, просто она снисходительная, избалованная принцесса. Эх, был бы на борту Ублала, он бы мигом ее построил. От этой мысли Шурк весело фыркнула.

– Осторожно! – напомнила она сама себе и нахмурилась. Ну, ясно. Замерзаю. Видимо, в ближайшее время никаких протечек. Двигаться надо. И побольше. Она огляделась, с некоторым трудом поворачивая шею.

Да, корабль на ходу, течение несет его в глыбе льда. Их обнимает туман, персональная туча. Мы идем вслепую.

– Капитан! Экипаж интересуется: это Белая Дорога?

– Провиант.

Дестриант Калит бросила взгляд на Кованого щита.

– Есть личинки. И фургоны, где растет еда. Матрона Гунт Мах нас готовит. Мы будем бродить, как бродили великие стада.

Рыжебородый воин привстал в стременах Ве’гата из кожи и костей.

– Великие стада? Где они?

– Ну… вымерли.

Ураган нахмурился.

– Вымерли? Как?

– Почти всех убили мы, Кованый щит. Эланы не только разводили миридов и родара. Мы и охотились тоже. Мы сражались за обладание дикими стадами и переправами, а когда проиграли, что ж, почему бы не отравить животных, назло врагу. Или не разрушить переправы, чтобы животные утонули во время миграции. Мы были едины с землей.

Геслер, с другой стороны Калит, фыркнул.

– И кто раскрыл вам глаза, Калит?

Она пожала плечами.

– Наши божественные духи голодали. Что мы делали неправильно? Да ничего, и ничего не меняли. И это оказалось губительно. Дикие звери пропали. Земля высохла. Мы сражались друг с другом, а потом пришли Вершители. Откуда-то с востока.

– А кто они такие?

Она с горечью ответила:

– Наши судьи, Кованый щит. Они воззрились на наши деяния. Они проследили наши жизни, нашу бесконечную тупость. И решили, что нашему царству насилия следует положить конец. – Она бросила взгляд на Геслера. – Мне нужно было умереть со своими сородичами. А я вместо этого сбежала. И оставила их умирать. Даже своих детей.

– Ужасно, – пробормотал Ураган, – но преступники тут Вершители. Вам всем пришлось бы рано или поздно измениться. Нет, кровь на их руках.

– Расскажи про них побольше, – сказал Геслер.

Они втроем ехали на спинах Ве’гатов. Топот громадных когтистых лап че’маллей звучал далеко внизу. До Калит этот звук доносился еле-еле. Скучное небо над серым пейзажем было затянуто облаками. Позади двое детей, Синн и Свищ, ехали на другом Ве’гате. Они почти не разговаривали; собственно, Калит не могла припомнить, слышала ли хоть раз голос Синн, хотя Свищ дал понять, что причина ее немоты в привычке, а не в болезни.

Создания огня. Отродье демонов. Геслер и Ураган их знают, но все равно чувствуют себя неуютно в компании этих детишек. Нет, эти дети мне не нравятся.

Калит какое-то время собиралась с мыслями.

– Сначала вершители пришли к власти в Колансе, – наконец сказала она. Вспоминать не хотелось, не хотелось даже думать об этом, но она заставила себя продолжать. – Впервые мы услышали о них у себя в лагерях – нам рассказывали охранники караванов и торговцы. Рассказывали нервно, а в глазах метался страх. «Не люди», – говорили они. Жрецы. Их культ появился в Шпиле – на мысу в заливе Коланса; там они поселились, построили храм, а потом – крепость.

– Значит, они пришлые? – спросил Геслер.

– Да. Из какого-то места под названием Жалкий берег. И о нем я слышала только через вторые руки. Они появились на кораблях из кости. Шпиль был не занят – кто захочет жить на проклятой земле? Сначала пришел один корабль, на нем экипаж из рабов и двенадцать или тринадцать жрецов и жриц. Трудно назвать такое вторжением – так полагал король Коланса. И когда ко двору явилась посланница, ее приняли тепло. Местные жрецы были не так довольны и предостерегали короля, но он их не слушал.

Состоялась аудиенция. Вершительница оказалась грубой. Она говорила о справедливости так, будто только ее народ насаждает ее железной рукой. Посланница ткнула пальцем в самого короля и объявила, что он низложен.

– Могу поспорить, ему было уже не так приятно, – хмыкнул Ураган. – Надеюсь, он снес голову с плеч идиотке.

– Попытался, – ответила Калит. – Солдаты, потом маги… тронный зал превратился в бойню, а когда битва закончилась, из дворца вышла только она. А в гавани была уже сотня кораблей из кости. Тогда и начался кошмар.

Геслер обернулся в седле и посмотрел на двух детей, потом снова повернулся к Калит.

– Дестриант, как давно это было?

Она пожала плечами.

– Пятьдесят лет назад или шестьдесят. Вершители извели всех остальных жрецов. С каждым годом у них появлялось все больше поклонников. Их называли Водянистыми – теми, у кого в жилах текла и человеческая кровь. А первую дюжину называли Чистыми. Из провинции Эстобанс – самой богатой земли Коланса – они расширяли власть, насаждая свою волю. Им не нужно было воевать с обычными людьми: одним только голосом они могли поставить на колени целые армии. Из Коланса они начали валить одну династию за другой – в южных королевствах, по берегу Пеласийского моря, пока все они не оказались под их управлением. – Она вздрогнула. – Они были жестокими хозяевами. Началась засуха. Голод. Они называли это Веком справедливости и позволяли людям умирать. Тех, кто возражал, они казнили, тех, кто пытался им противостоять, уничтожали. Вскоре они достигли земель моего народа. И давили нас как блох.

– Гес, – сказал, помолчав, Ураган, – если не люди, то кто это?

– Калит, у этих Вершителей торчат клыки?

– Клыки? Нет.

– Опиши их.

– Высокие, худые. Кожа белая как алебастр, а конечности двигаются не как у людей. В локтях руки сгибаются во всех направлениях. Говорят, будто тела у них на шарнирах, будто у них два таза – один над другим. И ноги они могут ставить как мы, а могут – как лошади. Никакое оружие их не берет, а они могут прикосновением пальца переломать воину все кости. Боевая магия стекает с них как вода.

– А у Водянистых так же, – спросил Геслер, – или только у Чистых?

– Не знаю.

– А ты хоть одного Вершителя своими глазами видела?

Она помедлила и покачала головой.

– Но твое племя…

– Мы услышали, что они идут, и знали, что они убьют всех. Я убежала.

– Худов дух! – рявкнул Ураган. – Так ты даже не знаешь, правда ли вообще…

– Я пробралась обратно через несколько дней, Кованый щит. – Она с трудом говорила пересохшим ртом; мысли застыли как мертвецы. – Они ничего не упустили.

Я вернулась. Но правда ли это? Или мне просто приснилось? Разбитые лица моих детей – такие покойные. Мой муж… позвоночник неестественно вывернут, глаза распахнуты. Мертвые псы, головы шаманов на столбах. И кровь повсюду – даже в моих слезах…

– Я убежала. Я последняя из нашего народа.

– А засуха, про которую ты сказала, – спросил Геслер, – началась до появления Вершителей или после?

– Эстобанс процветает на источниках. Долину закрывают громадные горы с севера и другой хребет – с юга. На востоке – море, к западу – равнина. Засухи были в южных королевствах и в других местах Коланса. Не знаю, когда они начались, Смертный меч, но даже в детстве слышала сказки о том, какое горе обрушивалось на оседлые земли.

– А равнины Элана?

Калит покачала головой.

– Там всегда сухо, всегда беда – потому-то кланы так и воевали. Нам не хватало всего. Я была ребенком, а ребенок ко всему привыкает, считает… нормальным; так и было все годы, что я жила среди своего народа.

– Так чем привлекло Вершителей это место, – поинтересовался Геслер, – если люди там и так страдали?

– Слабость, – сказал Ураган. – Возьми любую голодающую землю и найдешь там жирного короля. Никто не заплачет по бойне в тронном зале. А жрецы болтают о справедливости. Хотя бы звучит сладко.

– Точно, – согласился Геслер. – И все же, этот Шпиль, где они построили свой храм, – Калит, ты назвала землю проклятой. Почему?

– Там звезда упала с неба, – объяснила она.

– Недавно?

– Нет, давным-давно, но вода вокруг мыса теперь красная как кровь – и в этой воде ничто не живет.

– А что-то изменилось после того, как Вершители построили свой храм?

– Не знаю. Даже никогда не видела этого места… простите, просто не знаю. Даже не понимаю, зачем мы идем в этом направлении. На востоке ничего нет… только кости. – Она взглянула на Геслера. – Где армия ваших союзников? Они мертвы! Нужно идти куда-то еще. Нам нужно…

Где-то спрятаться. Простите меня, предки. Нет, ее страхи проявляются слишком явно. Десятки вопросов готовы прорваться сквозь ее тонкую кожу… Немного времени потребовалось?

– Мы этого не знаем, – сказал Ураган, кусая ус и стараясь не встречаться глазами с Калит.

Простите. Я знаю.

– Когда вернется Гу’Рулл, – негромко сказал Геслер, – будем знать больше. А пока – идем вперед, Дестриант. Больше ничего не остается.

Она кивнула. Я знаю. Простите. Простите нас всех.

Их сила была темным, клубящимся пятном, извивающимся, словно река, во главе огромной змеящейся колонны. Гу’Рулл изучал шествие с неба, где скользил под густыми облаками, плывущими с северо-запада. Раны заживали, и Гу’Рулл летел высоко над Пустошью.

Он видел остатки побитых человеческих армий, с громадными обозами. А с юга за ними – каждый день все ближе – двигалась другая армия; стройными рядами, неокровавленная и, похоже, опасная. Несмотря на предупреждения Смертного меча, ни тех ни других не интересовал убийца Ши’гал. Нет, узлы силы, которые он ощущал повсюду, были гораздо привлекательнее, но ни один не мог сравниться с силой, исходящей от двух человеческих детенышей – Синн и Свища. И они ехали прямо во главе гнезда Гунтан.

Разумеется, теперь уже неправильно говорить «гнездо», так? Не осталось места, нет крепкого, надежного насеста для последнего клана к’чейн че’маллей.

И даже лидерство они отдали. Трем людям. Нет сомнений, что без них на’руки разбили бы че’маллей. Три человека, носящие странные титулы, и два ребенка в каком-то тряпье.

Очень многие жаждали власти. Такое приводит к краху в любой цивилизации. И Гу’Руллу это не нравилось. Лучше, если бы за троном было больше таких, как он, чтобы перерезать горло при первом намеке на безумные амбиции. Пусть головы катятся веками, и урок в конце концов будет усвоен… хотя и сомнительно.

Убийцы не должны умирать. Тени не должны исчезать. Мы сдерживаем мир. Мы – арбитры разума. Это наш долг, наша цель.

Я видел их. Видел, что они могут, и видел, как загораются радостью их глаза при виде причиненных ими разрушений. Но их глотки мягки. Если надо, я избавлю мир от них. Их сила – болезнь, средоточие подлости. Она течет из их равнодушных мозгов и портит сладкие ароматы его сородичей – радости победы, благодарности Смертному мечу и Кованому щиту, любви к Калит, Дестрианту к’чейн че’маллей. Их веры в новое будущее.

Но вот эти дети. Они должны умереть. Скоро.

– Форкрул ассейлы, – прошептал Свищ на ухо Синн. – Хрустальный город знал их, даже Водянистых. Он хранит память о них. Синн, они в самом центре этой войны – именно на них охотится адъюнкт.

– Хватит, – зашипела она на него. – Замолчи. Если тебя услышат?

Он хмыкнул.

– Думаешь, они не знают? Геслер и Ураган? На форкрул ассейлов, Синн, но теперь она ранена. Тяжело ранена. Нужно остановить их, или Охотников за костями ждет бойня…

– Если хоть кто-то из них еще остался жив.

– Остались. Распахни разум…

– Это ее меч – он не пускает нас внутрь. Ее отатараловый меч.

– А значит, она жива…

– Нет, значит, кто-то носит меч. Может быть, Брис Беддикт, может – Военный вождь Голл. Мы не знаем, потому что не можем подобраться ближе.

– Гу’Рулл…

– Хочет, чтобы мы умерли.

Свищ поежился.

– Да что мы ему сделали? Только спасли его шкуру.

– И его, и всех остальных ящериц. Не важно. Мы можем наброситься на всех них и кто нас остановит?

– Можешь сама набрасываться на них. А я не буду. И тебя остановлю. Даже не пытайся, Синн.

– Мы оба в этом деле, – сказала она. – Партнеры. Я просто к слову сказала. Вот почему убийца нас ненавидит. Никто не управляет нами, кроме нас самих. А взрослые терпеть такого не могут.

– Форкрул ассейлы. Геслер хочет соединить нашу армию с армией адъюнкта – он ведь это планирует, да?

– Откуда мне знать? Возможно.

– Значит, будем сражаться с форкрул ассейлами.

Она лукаво улыбнулась.

– Я им, как мухам, ноги пообрываю.

– Что это за девчонка?

Синн закатила глаза.

– Ну опять. Меня уже тошнит от разговоров о ней.

– Она в Хрустальном городе. И ждет нас.

– Сумасшедшая она, вот что. Ты же почувствовал это, наверняка. Мы оба почувствовали. Нет, давай не будем про нее больше.

– Ты боишься ее, – сказал Свищ. – Потому что она, возможно, сильнее нас обоих.

– А ты не боишься? А должен бы.

– По ночам, – сказал Свищ, – мне снятся красные глаза. Открываются. Просто открываются, и все.

– Забудь про этот сон, – сказала она, глядя в сторону.

Он чувствовал все ее напряженные крепкие мышцы; и знал, что такого объятия он долго не выдержит. Она страшнее убийцы. Ты, в Хрустальном городе, ты боишься так же, как я?

– Дурацкий сон, – сказала Синн.

Настал полдень. Геслер объявил привал. Громадная колонна остановилась, и вперед вышли личинки – готовиться к кормлению. Морщась и выбираясь из чешуйчатого седла Ве’гата, с облегчением отметив, что бока зверя заживают, Смертный меч спрыгнул на землю.

– Ураган, давай ноги разомнем…

– Я сумею помочиться и без посторонней помощи.

– Да потом, идиот.

Разминая ноющую задницу, он покинул колонну, подчеркнуто не обращая внимания на слезающих на землю Синн и Свища. Каждое проклятое утро он надеялся, что они исчезнут. Он был не дурак и понимал, что не может ими управлять. Сжечь небесные крепости, как сосновые шишки, спаси Худ всех нас.

Появился Ураган и поплевал на руки – вроде как помыл.

– Этот драный убийца не собирается спускаться. Дурные вести?

– Он не стал бы мешкать, Ураган. Нет, он просто выражает свое мнение.

– Когда спустится, – прорычал Ураган, – мой кулак сообщит ему дурную весть.

Геслер рассмеялся.

– Да ты не дотянулся бы до его оскаленной морды даже с лестницы. Так что, ударишь его по коленке?

– А почему бы нет? Спорю, будет больно.

Геслер стянул шлем.

– Форкрул ассейлы, Ураган. Худова волосатая мошонка…

– Если она еще жива, она наверняка передумала. Кто знает, скольких съели на’руки? Насколько нам известно, Охотников за костями осталась лишь горстка.

– Сомневаюсь, – сказал Геслер. – Когда нужно, стоишь и терпишь. А потом рвешь задницу. Она не хотела этой битвы. Это они напали на нее. Она сделала бы что угодно, чтобы уберечь своих солдат. Наверное, было страшно, но все же не полное уничтожение.

– Как скажешь.

– Слушай, это боевое отступление, пока не появится возможность драпать. Сужаешь фронт. Выставляешь тяжей стеной и отходишь, шаг за шагом, пока не настанет пора повернуться и бежать. А если летерийцы чего-то стоили, они приняли часть удара на себя. И в лучшем случае наши потери составили тысячу…

– Именно тяжи и морпехи – сердце армии, Гес…

– Наберешь новых. Тысячу.

– А в худшем? Тяжей не осталось, морпехов не осталось, пехотинцы разбиты и разбежались как зайцы.

Геслер взглянул на Урагана.

– Я думал, тут я пессимист, а не ты.

– Скажи Матроне: пусть велит своему убийце спуститься.

– Скажу.

– Когда?

– Когда нужно будет.

Лицо Урагана побагровело.

– Ты все тот же Худом драный сержант, понял? Смертный меч? Скорее, Смертный зад! Боги, только подумать: сколько я выполнял твои приказы?

– Ну да, а кто же станет лучшим Кованым щитом, как не мужик с наковальней вместо башки?

Ураган фыркнул и сказал:

– Есть хочу.

– Ага, – сказал Геслер. – Пойдем поедим.

Они направились в зону кормления.

– А помнишь, когда мы были молодые – совсем юные? Тот утес…

– Не говори про этот проклятый утес, Ураган. До сих пор в кошмарах снится.

– Ты просто чувствуешь вину.

Геслер остановился.

– Вину? Дурак проклятый. Я там тебе жизнь спас!

– Только сначала чуть не убил! Если бы камень попал мне в голову…

– Так не попал же? Нет, только в плечо. Тюк, немного пыли, а потом я…

– Я про то, – прервал Ураган, – что мы тогда творили идиотские вещи. Могли бы извлечь уроки, только выяснилось, что мы ни хрена ничему не учимся.

– Не в том дело, – возразил Геслер. – Каждый раз мы проигрывали не случайно. Мы не годимся, вот что. Начинаем ссориться… ты начинаешь думать, а это хуже всего. Перестань думать, Ураган, – это приказ.

– Ты не можешь мне приказывать, я – Кованый щит, и если сочту нужным думать, то и буду.

Геслер пошел дальше.

– Тогда дай знать, когда начнешь. А пока перестань ныть по каждому поводу. Это утомляет.

– Утомляет то, как ты расхаживаешь, словно великий король вселенной.

– Только глянь: опять овсянка. Худов дух, Ураган, я уже набился под завязку, и стоит нажать на нос…

– Это не овсянка. Это плесень.

– Грибы, идиот.

– И какая разница? Знаю только, что личинки выращивают их в своих подмышках.

– Ну все, Ураган. Я говорил, чтоб ты перестал жаловаться.

– Ладно, как только придумаю причину перестать. Но мне же думать не положено? Ха!

Геслер нахмурился.

– Нижние боги, Ураган, я чувствую себя старым.

Рыжебородый подумал и кивнул.

– Точно. Просто жуть. Такое чувство, будто через месяц помру. Все болит, ноет и прочее. Я хочу женщину. Я хочу десять женщин. Сальцо и Бутыли – вот кто мне нужен; почему убийца не утащил их тоже? Я был бы счастлив.

– Так есть Калит, – сказал еле слышно Геслер.

– Я не могу дрючить Дестрианта. Не положено.

– Она довольно милая. И уже рожала…

– А при чем тут это?

– У них титьки разработаны, понял? И бедра пошире. Настоящая женщина, Ураган. Она знает, что делать под мехами. И потом, ее взгляд… не хлопай глазами, ты прекрасно понял. У женщин, потерявших ребенка, такой взгляд – они пережили самое страшное и выжили. Они делают вжик-вжик, и ты понимаешь: они знают, что могут превратить тебя в дрожащий кусок мяса, если захотят. Матери, Ураган. Всегда выбирай мать, вот я про что.

– Да ты больной.

– Да если бы не я, ты до сих пор висел бы на середине того утеса грудой костяшек, и птицы гнездились бы в твоих волосах, а пауки – в глазницах.

– Если бы не ты, я в жизни туда не полез бы.

– Полез бы.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что, Ураган, ты никогда не думаешь.

Он собирал всякую всячину. Мелочи. Блестящие камешки, осколки хрусталя, веточки фруктовых деревьев; все носил с собой и, когда удавалось, садился на пол и раскладывал все в причудливые узоры или просто случайным образом. А потом смотрел, смотрел…

Весь ритуал, хотя она наблюдала его десятки раз, очень тревожил Бадаль, но она сама не понимала почему.

– У Сэддика в сумке всякое

Этот мальчик пытается вспомнить

Хоть я говорила не надо

Воспоминания мертвы

Воспоминая это камни и ветки

В сумке и каждый раз как они появляются

Я вижу пыль на его руках

Мы решили не вспоминать

Чтобы сохранить мир в головах

Когда-то мы были юными

Но теперь стали призраками

В снах живых

Рутт несет крошку в сумке

А Ноша помнит все

Но не заговорит – с нами.

Грезит Ноша о веточках и камнях

И знает кто мы такие.

Она подумывала отдать эти слова Сэддику, зная, что он спрячет их в историю, которую рассказывает в уме; а потом ей пришло в голову, что ему не нужно слышать, чтобы и без того знать, и что история, которую он рассказывает, недоступна никому. Я поймана в его историю. Я плыла по небу, но небо – свод черепа Сэддика, и вырваться невозможно. Глянь, как он изучает свои штуки, какое замешательство у него на лице. Худое лицо. Впалое лицо. Лицо, которое ждет, чтобы его наполнили, но никогда не наполнится.

– Икария набивает наши животы, – сказала она, – а все остальное морит голодом.

Сэддик поднял глаза, встретился взглядом с Бадаль и отвернулся. Звуки из окна, голоса на площади внизу. Семьи укоренялись, проскальзывая в хрустальные стены и потолки, полы и комнаты. Старшие мальчики стали будто-папами, старшие девочки стали будто-мамами, младшие разбежались, но ненадолго: прыснули в восторге, а через несколько шагов, словно споткнувшись, с лицами, омраченными смущением и страхом, помчались обратно, искать защиты в объятиях родителей.

Вот оно – зло воспоминаний.

– Мы не можем здесь оставаться, – сказала Бадаль. – Кто-то ищет нас. Мы должны пойти и сами найти их. Рутт знает. Вот почему он уходит на край города и глядит на запад. Он знает.

Сэддик принялся укладывать свои сокровища в сумку. Как будто уловив что-то краешком глаза, он обернулся, но не увидел ничего.

Если не вспоминается, то только потому, что у тебя никогда не было того, что пытаешься вспомнить. Сэддик, у нас не осталось даров. Не лги, чтобы наполнить прошлое.

– Сэддик, мне не нравятся твои штуки.

Он как будто съежился внутри себя и не смотрел ей в глаза, завязывая сумку и пряча ее под рубаху.

Не нравятся. Они делают больно.

– Пойду искать Рутта. Нужно собираться. Икария убивает нас.

– Я знавала одну женщину у нас в деревне. Замужняя. А муж у нее был такой, какого хочется до боли в животе. А она ходила на шаг позади него по главной улице между хижинами. Ходила и пялилась на меня не отрываясь. Знаешь, зачем? Она пялилась на меня, чтобы я не пялилась на него. Мы на самом деле всего лишь обезьяны, голые обезьяны. Когда она не будет смотреть, я помочусь в ее гнездо из травы – так я решила. И даже больше. Соблазню ее мужа. Сломаю его. Его гордость, чистоту, честь. Сломаю его у себя между ног. Так что она, идя с ним по деревне, уже не будет смотреть мне в глаза. Ни за что.

С этими словами Целуй потянулась за кружкой.

Вождь гилков Спакс изучал ее из-под нахмуренного лба. Потом рыгнул.

– Опасная штука – эта любовь, а?

– А кто говорил о любви? – возразила она, слабо махнув рукой с кружкой. – Дело в обладании. И воровстве. Вот от чего женщина мокнет, вот от чего начинают сиять ее глаза. Бойся темных потоков женской души.

– У мужчины и своих хватает, – пробормотал он.

Целуй сделала глоток и сунула кружку в его ждущую руку.

– Это другое.

– Да, по большей части. А может, и нет. – Он выпил и вытер бороду. – Обладание очень важно, только если мужчина боится потерять что-то, что у него есть. Если он вполне устроен, ему не нужно обладать, но кто из нас вполне устроен? Могу поспорить, очень немногие. Мы постоянно беспокойны, и с годами все беспокойнее. Беда в том, что единственное, чем больше всего мечтает обладать старик, ему-то и недоступно.

– И что это?

– Добавь два десятка лет тому мужику в деревне, и его жене не придется пялиться в глаза соперницам.

Она хмыкнула, подняла палку и сунула под повязку на ноге. И яростно зачесала.

– Да куда подевалось приличное целительство?

– Говорят, магия в этих проклятых землях почти загнулась. Насколько ты ловка?

– Достаточно ловка.

– А насколько пьяна?

– Достаточно пьяна.

– Именно то, что хочет услышать от женщины мужчина вдвое старше нее.

В свете костра появилась фигура.

– Вождь, королева зовет тебя.

Вздохнув, Спакс поднялся и сказал Целуй:

– Мысль запомни.

– Не получится, – ответила она. – У нас, цветочков, короткое цветение. Упустишь, что ж, сам виноват. По крайней мере сегодня.

– Проклятье, ты умеешь соблазнять, малазанка.

– Так быстрее вернешься.

Он подумал и фыркнул.

– Может быть, но не очень рассчитывай.

– То, чего не узнаешь, будет преследовать тебя до конца жизни, баргаст.

– Думаю, свой шанс не упущу, Целуй. Да, в конце концов, как быстро ты бегаешь?

– А как остер мой нож?

Спакс рассмеялся.

– Лучше не заставлять королеву ждать. Оставь мне немного рома, ладно?

Она пожала плечами.

– Не люблю давать обещания.

Когда он ушел, Целуй осталась одна. Ее собственный костер за переделами бесполезных пикетов, ее собственное обещание волдырей и жгучей вины, если захочет. А я хочу? Может быть. Так они не все мертвы. Хорошо. А мы появились слишком поздно. Плохо или нет. А нога, ну, вряд ли это уловка труса, нет ведь? Я же пыталась не отставать от хундрилов. Думаю, что пыталась. Выглядит именно так. Хорошо.

Она еще глотнула болкандского рома.

Спакс любит женщин. Она всегда предпочитала компанию именно таких, а не робких болтунов, считающих, что хлопать глазами – нижние боги – привлекательно. Нет, наглецы лучше. В застенчивость, по ее мнению, играют только жалкие трусы. Все это заикание, виляние – к чему? Хочешь меня, так приди и возьми. И я, может быть, даже соглашусь.

Хотя, скорее, просто посмеюсь. Зубки показать.

Они шагали к тому, что осталось от Охотников за костями. Никто, похоже, не знал, насколько все ужасно – или не хотели ей говорить. Она видела и слышала, как колдовство раздирает горизонт, при том что над ухом грохотал подкованными сапогами Эвертинский легион. Она видела Семя луны – объятую тучами и пламенем гору в небе.

Было ли предательство? Этого ли боялась Уголек? Сестричка, жива ли ты?

Конечно, я не хочу возвращаться. Не хочу знать. Нужно было сразу сказать, что я чувствую. «Иди к Худу, королева. И ты, Спакс. Я скачу на юг». Не желаю видеть их лица, этих жалких выживших. Их шок, ужас, все, что видишь в лицах тех, кто не понимает, почему остался в живых, когда столько их товарищей погибли.

Любая армия – это котел, который пламя лижет со всех сторон все сильнее и сильнее. Мы варимся, мы кипим, мы превращаемся в серые куски мяса. «Королева Абрастал, это вы и вам подобные никогда не насытитесь. В ваши разинутые глотки падаем мы, и меня уже тошнит».

Когда три дня назад появились три хундрильских всадника, Целуй уже сдалась. Мысленно она прикончила любопытство кинжалом: быстрый разрез, брызги – и тишина. Какой смысл знать, если знание – всего лишь привкус соли и железа на языке?

Целуй хлебнула еще рому, чувствуя приятное онемение в горле. Глотать огонь легко и становится все легче.

Всплыло внезапное воспоминание. Они впервые встали в неровную шеренгу, первый день в морпехах. Какой-то скрюченный мастер-сержант подошел к ним с улыбкой гиены, подбирающейся к хромой газели. Уголек вытянулась рядом с Целуй, пытаясь изобразить стойку смирно. Бадан Грук, как заметила мельком Целуй, стоял с несчастным видом, с лицом человека, осознавшего, куда завела его любовь.

Проклятый придурок. Я-то готова к их играм. А вы оба – нет, потому что игр для вас тут нет. Их не существует в вашем Худом обосранном мире чести и долга.

– Двенадцать, да? – спросил тогда мастер-сержант, улыбнувшись еще шире. – Могу спорить, вы трое потянете. А остальные… что ж, половину мы похороним, а оставшуюся половину отправим в регулярную пехоту, где держат всех неудачников.

– И какую же половину? – спросила Целуй.

Прищуренные глаза уставились на нее.

– Это еще что, милая глиста?

– Какую половину одного несчастного, разрезанного пополам, вы похороните, а какую отправите в пехоту? Половину с ногами – тогда можно будет маршировать. Но…

– Ты из этих, значит?

– Каких? Которые считать умеют? Три потянут, девять нет. Девять не делится пополам. Разумеется, – добавила она, тоже широко улыбнувшись, – возможно, морпехам не требуется уметь считать, а мастер-сержантам – точно. По крайней мере, я начинаю так думать.

Она не смогла выполнить тысячу отжиманий. Задница. У мужчины с такой улыбкой должно быть чувство юмора, впрочем, я в чудеса не верю.

Она снова почесалась своей палкой. Надо было его сломать, прямо между моих ног. Точно, чтобы Целуй смеялась последней. Она же всегда побеждает.

– Всегда, точно, разве не очевидно?

Спакс привык носить свой черепаховый доспех свободно; при ходьбе он наслаждался звуком болтающихся пластин и привязанных повсюду амулетов. Будь Спакс тощим коротышкой, такого эффекта не было бы; но огромный и громогласный, как целый взвод, он, словно боевой призрак, производил грозное впечатление, в каком бы роскошном обществе ни появлялся.

В данном случае командный шатер королевы походил на дворец, насколько это возможно на Пустоши; протиснувшись между шелковыми занавесями и шлепнув тяжелыми перчатками по столику с картами, Спакс получил немалое удовольствие.

– Величество, я тут.

Королева Абрастал, сидящая на украшенном троне, вытянув ноги, смотрела на Спакса из-под прикрытых век. Ее рыжие волосы были не убраны и свисали свободно, вымытые и расчесанные. При виде нее у баргаста засвербило в паху.

– Убери эту проклятую улыбку, – прорычала Абрастал.

Брови Спакса задрались.

– Что-то не так, Огневолосая?

– Только все твои мысли, которые у тебя сейчас в голове, Спакс.

– Величество, если бы ты родилась в переулке за баром, то все равно была бы королевой в моих глазах. Смейся над моим восхищением сколько угодно, это ничего не изменит в моем сердце.

Она фыркнула.

– От тебя несет ромом.

– Я преследовал тайну, величество.

– Да ну?

– Женщину с кожей цвета оникса. Малазанку.

Она закатила глаза.

– Нижние боги, да ты хуже крокодила в брачный период.

– Не эту тайну, Огневолосая, хотя и этой я займусь, если представится случай. Нет, в ней меня удивляет отсутствие рвения. Она не такой солдат, каких я привык видеть.

Абрастал махнула рукой.

– Тут нет тайны, Спакс. Она – трусиха. Такие есть в любой армии, так почему же малазанская должна отличаться?

– Потому что она – морпех, – ответил Спакс.

– И что?

– Проклятые морпехи чуть ли не голыми руками завоевали Летер, величество, и она была среди них. В Генабакисе целые армии разбежались бы, услышав, что на них надвигаются малазанские морпехи. Они воняют магией и морантской взрывчаткой, и никогда не сгибались – их нужно вырубить до последнего мужчины, до последней женщины.

– Даже самый сильный солдат достигает предела выносливости, Спакс.

– Ну, она побывала пленницей у летерийцев, так что, может, ты права. Ладно, величество, чего желаешь от верного вождя?

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной на переговоры.

– Разумеется.

– Трезвый.

– Если настаиваешь; но предупреждаю: то, что мучает меня, мучает и моих воинов. Мы жаждем боя – и нанялись к болкандцам только потому, что рассчитывали на вторжение-другое. А вместо этого маршируем, как проклятая солдатня. Если бы успели к Охотникам за костями…

– То, скорее всего, пожалели бы об этом, – сказала Абрастал, посерьезнев.

Спакс нахмурился.

– Ты веришь этим хундрилам?

– Верю. Особенно после предупреждения Фелаш… хотя начинаю подозревать, что предвидение моей четырнадцатой дочери относится к чему-то, что еще ждет нас.

– Снова двуногие гигантские ящерицы?

Она пожала плечами, а потом покачала головой.

– Нет, не думаю; к сожалению, это просто чутье. Посмотрим, что узнаем на переговорах.

– Малазанцы не завоевывали баргастских гилков, – сказал Спакс.

– Нижние боги, если ты явишься со вздыбленным загривком…

– Духи упасите, величество. Лицом к лицу с ними я буду чувствовать себя зайцем, ускользнувшим от орла. Или замру, или навалю в штаны.

Глаза Абрастал медленно раскрылись.

– Вождь, – удивленно произнесла она, – ты их боишься.

Он скривился, а потом кивнул.

Королева Болкандо резко поднялась, вдохнула полной грудью; Спакс не мог оторвать глаз от этой груди.

– Я встречусь с адъюнктом, – сказала Абрастал с неожиданной энергией. Ее глаза пригвоздили баргаста к месту. – Если действительно придется столкнуться с гигантскими двуногими ящерицами, с их жуткой магией… Спакс, а что теперь ты скажешь о храбрости своих воинов?

– Храбрость, величество? Будет. Но можно ли надеяться, что мы повторим то, что, по словам хундрилов, сделали малазанцы? – Он подумал и покачал головой. – Огневолосая, я тоже буду смотреть на этих солдат во все глаза; и боюсь, я уже знаю, что увижу. Они прошли горнило.

– И эту правду ты видеть не хочешь, так?

Он хмыкнул.

– Давай просто скажем: то, что запасы рома почти истощились – это и хорошо, и плохо.

– Это было наше предательство?

Танакалиан терпел взгляд задавшей вопрос железной женщины сколько мог и отвел глаза.

– Смертный меч, вы прекрасно знаете, что мы не могли добраться до них вовремя. И наша неудача вызвана обстоятельствами, а не отсутствием верности.

– В кои-то веки, – ответила она, – вы говорите мудро, сэр. Завтра мы отправляемся в лагерь Охотников за костями. Приготовьте эскорт – пятьдесят наших братьев и сестер – целителей и самых опытных бойцов.

– Понимаю, Смертный меч.

Она изучающе взглянула на него и снова перевела взгляд на залитый нефритовым светом южный небосклон.

– Даже если не понимаете, сэр, они поймут.

Ты загнала меня в угол, Смертный меч. Вынуждаешь меня. На твоем пьедестале только одно место – для тебя? А что будешь делать, когда окажешься лицом к лицу с адъюнктом? И с Брисом Беддиктом?

А главное, что ты знаешь о предательстве? Я вижу меч в нашем будущем. Вижу кровь на его лезвии. Вижу изморцев, в одиночестве противостоящих невероятным силам.

– И на переговорах, – сказала Кругава, – вы будете придерживаться нашей точки зрения, сэр.

Он поклонился.

– Как пожелаете.

– Она была ранена, – продолжала Кругава. – Мы окружим ее самой надежной стеной, чтобы защитить.

– Защитить, сэр?

– Как дикие киты, Кованый щит, если кто-то из них нездоров.

– Смертный меч, это ведь будут более-менее переговоры союзников. Наш, если можно так выразиться, клан не подвергался нападению. Никаких акул. Никаких дхэнраби, никаких гахрелитов. От кого ее защищать?

– Хотя бы от ее собственных темных сомнений. Не могу сказать точно, но боюсь, она из тех, кто готов грызть собственные шрамы, чтобы смотреть, как они кровоточат, чтобы почувствовать вкус крови.

– Смертный меч, как мы можем защитить ее от самой себя?

Кругава помолчала, а потом вздохнула.

– Обострите внимание до предела, изгоните все тени из разума, зажгите ярчайшим серебром уверенность. Мы возвращаемся на свой путь со всей решимостью.

Он снова поклонился.

– А теперь ступайте, – сказала она.

Танакалиан развернулся и пошел прочь с холма. Ровные ряды костров поблескивали в низине перед ним, играя на холсте палаток светом и тенями. В пяти тысячах шагов к западу виднелось другое свечение – лагерь болкандцев. Переговоры друзей, союз. А может, нет. Болкандо не укладывается в эту схему.

Говорят, она была контужена, но поправляется. Говорят, что-то невероятное произошло над ее бесчувственным телом на поле боя. Говорят – с какой-то свирепостью в глазах, – что в тот день Охотники за костями пробудились и сердцем заслонили бесчувственное тело адъюнкта.

Рождается легенда, но мы не принимали участия. Не играли роли. Имя изморских Серых Шлемов отстутствует в списке героев.

Такая несправедливость изводила его. Он – Кованый щит, но в его объятиях нет никого, между его руками – зияющая пропасть. Это изменится. Я все исправлю. И тогда посмотрим. Настанет наше время.

Кровь, кровь на мече. Боги, я буквально чувствую ее вкус.

Она крепко затянулась самокруткой, чувствуя, как напряглись мышцы челюсти и шеи. Выпустив дым изо рта и ноздрей, она посмотрела в темноту северной равнины. Дойдя до края лагеря легиона, можно было ясно видеть лагерь малазанцев. И ходили, и смотрели – совсем как паломники на святыню, неожиданно возникшую на пути. Ей представилось, как они в молчании пытаются вписать в свой мир эти унылые костры из навозных лепешек, движение смутных фигур, блеск знамен, похожих на рощицу побитых бурей деревьев. Казалось бы, найти всему этому место легко. Но нет.

Они вздрагивали от своих ран, думали о пустых местах в шеренгах и казались себе тенями чего-то большего, чем знали прежде. Этому даже есть название. Атри-седа Араникт еще раз затянулась, уставившись на огонек перед глазами.

Одна ученая когда-то сравнила эту привычку с мастерством управления огнем и всем, что оно символизирует. Ха. Эта ученая из кожи вон лезла, чтобы оправдать свое пристрастие. Тупая баба. Никого не волнует, так просто наслаждайся, а когда надо будет оправдываться, захлопни рот. Тоже мне, философия.

Спроси у солдата. Солдат про курение знает все. И что входит, и что выходит, и в чем, мать твою, разница в итоге.

Летерийцы проявили себя с честью на том жутком поле боя. Отвлекли врага. Кровью и болью успешно прикрывали отход малазанцев… нет, скажем прямо, разгром. Как только прозвучал сигнал, неприступная железная стена превратилась в тростник, снесенный порывом жестокого ветра.

И все равно. Летерийские солдаты выходили в сумерках или перед рассветом на край лагеря и смотрели через кусты на малазанцев. Они не думали о разгроме, об отступлении. А только обо всем, что было раньше.

И есть слово для чувства, которое они испытывали.

Смирение.

– Милая. – Он подошел сзади легким шагом, неуверенный как ребенок.

Араникт вздохнула.

– Я уже забываю, как спят.

Брис Беддикт подошел и встал рядом.

– Да. Я проснулся и почувствовал, что тебя нет, – и начал думать.

Когда-то она нервничала в его присутствии. Когда-то она представляла себе невозможные сцены – так человек вызывает в воображении желания, которые, как он понимает, никогда не осуществятся. А теперь она исчезла из его постели – и ему беспокойно. Несколько дней, и мир переменился.

– Думать о чем?

– Не знаю, стоит ли говорить.

В его голосе звучала печаль. Араникт наполнила легкие дымом, медленно выдохнула.

– Могу поспорить, Брис, уже слишком поздно.

– Я раньше никогда не влюблялся. Не влюблялся так. Никогда не чувствовал себя настолько… беспомощным. Как будто, сам того не заметив, отдал тебе всю свою силу.

– И в детских историях такого не рассказывают, – ответила Араникт. – Принц и принцесса, оба отважные и сильные, равные в великой любви, которую завоевали. Сказка кончается взаимным восхищением.

– Какой-то кисловатый привкус.

– Привкус самовосхваления, – сказала она. – Во всех этих сказочках прячется нарциссизм. Фокус – в зеркальном отражении героя; принцесса для принца, принц для принцессы, но на деле он один, сам с собой. Речь о любви благородного к себе. Герой получает прекраснейшую возлюбленную за свое мужество и достоинства.

– И эти возлюбленные – всего лишь зеркала?

– Из блестящего серебра.

Она чувствовала на себе его взгляд.

– Однако, – сказал он, помолчав. – У нас ведь не так, правда? Ты не мое зеркало, Араникт. Ты другая. Я не отражаюсь в тебе, как и ты не отражаешься во мне. Так что же такое мы нашли и почему я преклоняю колени перед этим?

Огонек самокрутки сверкнул как зарождающееся солнце, только чтобы угаснуть.

– Откуда мне знать, Брис? Я словно смотрю с такого угла, который никому больше недоступен, и ничто не разделяет нас; яркий свет – и твои защитные сооружения испаряются. Поэтому ты чувствуешь себя беззащитным.

Он хмыкнул.

– Но у Тегола и Джанат не так.

– Да, я слышала о них, и мне кажется, что, куда бы ни смотрел один, второй смотрит в другую сторону. Он – ее король, а она – его королева, а все остальное проистекает из этого. Думаю, такая любовь крайне редка.

– Но у нас не такая, Араникт?

Она не ответила. Да и что сказать? Я как будто раздулась, проглотив тебя живьем, Брис. И я чувствую в себе эту тяжесть, какой не чувствовала прежде никогда. Она отбросила окурок.

– Ты слишком беспокоишься, Брис. Я твоя возлюбленная. На этом и остановимся.

– Но ты еще и моя атри-седа.

Она улыбнулась во тьме.

– Потому-то, Брис, я здесь.

– То есть?

– Что-то прячется. Вокруг нас, неуловимое как дым. Оно проявилось пока только раз, во время боя, среди малазанцев – там, где адъюнкт лежала без сознания. За всем этим таится чья-то рука, Брис, и я ей не доверяю.

– Где лежала адъюнкт? Но, Араникт, то, что произошло там, спасло жизнь Тавор и, вероятно, жизни остальных Охотников за костями. На’руки бежали от этого места.

– И все же мне страшно, – настаивала она, вынимая новую самокрутку с растабаком. – Союзник должен открыться.

Она достала серебряную коробочку со смоляным запальником. Ночной ветер никак не давал ей разжечь пламя; она спряталась за Бриса и повторила попытку.

– У союзников, – сказал он, – есть собственные враги. И открыться, я думаю, рискованно.

Пламя вспыхнуло, и самокрутка зажглась. Араникт отступила на полшага.

– Пожалуй, это верное замечание. Что ж, полагаю, мы всегда подозревали, что война адъюнкта – не ее личная.

– Как бы ей ни хотелось, – сказал он с каким-то сдержанным уважением.

– Завтрашние переговоры могут оказаться очень неприятными, – заметила Араникт, – если она не смягчится. Нам нужно знать, что известно ей. Нам нужно понять, чего она ищет. И главное, мы должны разобраться, что случилось в бою с на’руками.

Она удивилась, когда Брис погладил ее щеку, а потом, наклонившись, поцеловал. Она гортанно рассмеялась.

– Опасность – самый соблазнительный наркотик, да, Брис?

– Да, – прошептал он, но все же отступил на шаг. – Обойду периметр, атри-седа, и встречу рассвет с солдатами. Ты сумеешь отдохнуть перед переговорами?

– Более-менее.

– Хорошо. Тогда до встречи.

Она смотрела ему вслед. Странник меня побери, он просто вылез обратно.

– Уж если растянулся, то и останется растянутым, – проворчала Ханават. – Что теперь толку?

Шелемаса продолжала втирать масло в дряблый живот женщины.

– Толк в том, чтобы чувствовать себя лучше.

– Ладно, верю, хотя думаю, что главное тут – внимание.

– Именно этого мужчинам и не понять, – ответила молодая женщина, наконец отодвигаясь и потирая ладони. – У нас стальные души. А как иначе?

Ханават напряженно посмотрела в сторону.

– Мое последнее дитя, – сказала она. – Мой единственный ребенок.

Шелемаса ничего не ответила. В бою с на’руками Ханават потеряла всех детей. Всех. Но если это жестоко, то все равно не сравнится с участью Голла. Там, где мать гнется, отец ломается. Их нет. Он повел их на смерть, а сам выжил. Духи, безумие – ваш дар.

Бой не прошел бесследно и для самой Шелемасы. Она скакала сквозь пронзительный шквал молний, справа и слева взрывались тела, обдавая ее шипящей кровью. Ржание коней, топот надвигающихся чудовищ, треск костей… даже сейчас эта ужасная мешанина звуков гудела в ее мозгу; поток звуков бился в уши изнутри. Она стояла на коленях в палатке Ханават, дрожа от воспоминаний.

Старшая из женщин, видимо, что-то почувствовала и положила шершавую ладонь на бедро Шелемасы.

– Пройдет, – пробормотала она. – Я вижу такое у всех выживших. Волна воспоминаний, ужас в глазах. Но это пройдет, говорю тебе.

– И у Голла тоже?

Ладонь задрожала.

– Нет. Он Военный вождь. У него не пройдет. Битва не осталась в прошлом. Он проживает ее снова и снова, каждый миг, днем и ночью. Я потеряла его, Шелемаса. Мы все его потеряли.

В живых – восемьсот восемьдесят воинов. Она была среди них, они вместе пережили разгромное отступление, и она видела то, что видела. Мы больше никогда не будем сражаться, со славой и весельем древних времен. Наша боевая эффективность, как написали бы в малазанских свитках, подорвана. Хундрильские «Выжженные слезы» уничтожены. И это не было славным поражением. Гораздо хуже. Мы стали лишними в одно мгновение. Ничто не может так сломить дух, как подобное осознание.

Нужен новый Военный вождь, но, скорее всего, не одобрят никого. Воля умерла. Нечего собирать в кулак.

– Я пойду на переговоры, – сказала Ханават, – и хочу, чтобы ты пошла со мной, Шелемаса.

– А твой муж…

– Лежит в палатке старшего сына. Не принимает ни пищи, ни питья. Собирается уйти. Очень скоро мы сожжем его тело на погребальном костре, но это всего лишь формальность. Мой траур уже начался.

– Я знаю… – Шелемаса помедлила, – у вас были трудности. Слухи о его увлечениях…

– Это самое горькое, – перебила Ханават. – Да, Голл постоянно смотрел на сторону. Я давно приучилась терпеть. Но больнее всего то, что мы снова обрели друг друга. Перед самой битвой. Наша любовь воскресла. Мы снова были… счастливы. Несколько мгновений… – Она замолкла, потому что из глаз потекли слезы.

Шелемаса подобралась ближе.

– Расскажи о ребенке, которого носишь, Ханават. Я же никогда не была беременна. Что ты чувствуешь? Наполненность, да? Он шевелится? Говорят, они то и дело шевелятся.

Улыбнувшись сквозь слезы, Ханават сказала:

– Ну ладно. Что чувствую? Как будто проглотила целиком свинью. Продолжать?

Шелемаса коротко рассмеялась и кивнула. Рассказывай о хорошем. Чтобы заглушить крики.

– Дети спят, – сказала Джастара, опускаясь рядом с ним на колени и глядя на его лицо. – Сколько же в нем было от тебя. Твои глаза, твои губы…

– Молчи, женщина, – сказал Голл. – Я не лягу с вдовой сына.

Она отодвинулась.

– Тогда хоть с кем-нибудь, ради Худа. – Голл повернулся лицом к стенке палатки.

– Почему ты здесь? – спросила она. – Ты пришел в мою палатку как призрак всего, что я потеряла. Мало мне своих призраков? Чего ты от меня хочешь? Посмотри на меня. Я предлагаю тебе свое тело, давай разделим горе…

– Остановись.

Она еле слышно зашипела.

– Лучше ударь меня ножом, – сказал Голл. – Сделай это, женщина, и я буду благословлять тебя на последнем издыхании. Нож. Причини мне боль, посмотри, как я мучаюсь. Сделай, Джастара, во имя моего сына.

– Ах ты, эгоистичный кусок навоза, с чего мне потакать тебе? Убирайся. Найди другую дыру, где спрятаться. Думаешь, твоим внукам будет приятно на все это смотреть?

– Ты не хундрилка по рождению, – сказал он. – Ты из гилков. И ничего не понимаешь в наших обычаях…

– Хундрилы были страшными воинами. И остались. Ты должен встать, Голл. Должен собрать своих духов – всех – и спасти свой народ.

– Мы не виканцы, – прошептал он, снова вцепившись когтями себе в лицо.

Она разразилась проклятием.

– Нижние боги, ты и вправду думаешь, что Колтейн со своими проклятыми виканцами справились бы лучше?

– Он нашел бы способ.

– Дурак. Ничего удивительного в том, что жена насмехается над тобой. И в том, что все любовницы отвернулись от тебя…

– Отвернулись? Да они все мертвы.

– Так найди новых.

– Кто полюбит труп?

– Вот ты и заговорил правильными словами, Военный вождь. Кто? Ответ лежит передо мной, тупой старик. Вот уже пять дней. Ты – Военный вождь. Встряхнись, будь ты проклят…

– Нет. Завтра я препоручу свой народ заботам адъюнкта. Хундрильских «Выжженных слез» больше нет. Все кончено. И я кончен.

Перед его глазами мелькнуло лезвие ножа.

– Ты этого хочешь?

– Да, – прошептал он.

– С чего начать?

– Решай сама.

Нож исчез.

– Ты сам сказал, я из гилков. Что я знаю о милосердии? Ищи сам путь к Худу, Голл. Виканцы погибли бы так же, как погибли твои воины. Точно так же. Бывают проигранные битвы. Так заведено. Но ты еще дышишь. Собери свой народ – они ждут тебя.

– Нет. Больше никогда я не поведу воинов на битву.

Она прорычала что-то неразборчивое и ушла, оставив его одного.

Он смотрел на стенку палатки, слушая собственное бессмысленное дыхание. Я знаю, что это такое. Страх. Всю мою жизнь он поджидал меня в холодной ночи. Я творил ужасные дела, и наказание близится. Прошу, поторопись.

Ведь ночь очень холодна и подбирается все ближе.

Глава четвертая

Мы раньше не знали ничего.

Теперь знаем все.

Убирайся с наших глаз.

Наши глаза пусты.

Посмотри в наши лица

и гляди, если посмеешь.

Мы – кожа войны.

Мы – кожа войны.

Мы раньше не знали ничего.

Теперь знаем все.

«Кожа»

Сежарас

Столько пота, что можно утонуть. Он дрожал под мехами, как и каждую ночь после битвы. Проснулся, дрожа, мокрый, сердце колотится. И перед глазами картинки. Кенеб, за мгновение до того как его разорвало на части, повернувшись в седле, смотрит на Блистига холодным понимающим взглядом. Глаза в глаза, в десяти шагах. Но это же невозможно. Я знаю – невозможно. Меня и близко не было. Он не поворачивался, не оглядывался. Он не видел меня. Не мог.

И не вой на меня из тьмы, Кенеб. Не гляди. Я вовсе ни при чем. Оставь меня в покое.

Но проклятая армия понятия не имела, как прорываться, как отступать перед превосходящим противником. Каждый солдат сам по себе – вот смысл отхода. А они вместо этого сохраняли порядок. «Мы с вами, Кулак Блистиг. Смотрите, как мы шагаем. Идем на север, да? Нас не преследуют, сэр, и это хорошо, то есть мы их не чувствуем. Ну, знаете, сэр, как Худов дух, прямо на загривке. Не чувствуем. Держим строй, сэр. Полный порядок…

– Полный порядок, – прошептал он в сумраке палатки. – Нужно было рассеяться по ветру. Искать свой путь домой. К цивилизации. К здравому рассудку.

Пот высыхал или впитывался в шкуру. Ему все еще было холодно, и живот свело от страха. Что случилось со мной? Они глядят. Из тьмы. Глядят. Колтейн. Дукер. Тысячи за стенами Арэна. Они смотрят на меня сверху вниз, как мученики. А теперь Кенеб, на своем коне. Рутан Гудд. Быстрый Бен. Мертвые ждут меня. И не понимают, почему меня еще нет. Я должен быть с ними.

Они знают, что я уже не здешний.

Когда-то он был отличным солдатом. Достойным командиром. Достаточно умным, чтобы сохранить жизнь солдатам гарнизона; герой, спасший Арэн от Вихря. Но потом появилась адъюнкт и все пошло кувырком. Она призвала его, оторвала от Арэна – а его могли сделать Первым Кулаком, Защитником Города. Он получил бы дворец.

Она украла мое будущее. Мою жизнь.

Малаз оказался еще хуже. Там он повидал гнилую сердцевину империи. Маллик Рэл, предатель Арэнского легиона, убийца Колтейна, и Дукера, и остальных – в этом нет ни малейшего сомнения. И этот жрец-джистал нашептывал на ухо императрице, и его месть виканцам еще не закончена. И нам тоже. Ты привела нас в то гнездо, Тавор, и большинство из нас мертвы. За все, что ты сотворила, я никогда тебя не прощу.

Стоя перед ней, он чувствовал поднимающуюся тошноту. Каждый раз ему до дрожи хотелось ухватить ее за горло и придушить, рассказать, что она с ним сделала, пока свет будет гаснуть в этих мертвых, пустых глазах.

Я был когда-то хорошим офицером. И честным солдатом.

А теперь живу в ужасе. Что она сделает с нами еще? И’Гхатана мало. Малаза мало. И Летера тоже мало. На’руки? Мало. Будь проклята, Тавор, я готов умереть за правое дело. Но это?

Никогда прежде он не испытывал такой ненависти. Она наполняла его своим ядом, а мертвые смотрели на него со своих мест на пустошах царства Худа. Мне убить ее? Этого вы все хотите? Скажите!

Стенки палатки посветлели. Переговоры сегодня. Адъюнкт, и вокруг нее Кулаки – новые и один выживший старый. Но кто на меня посмотрит? Кто пойдет рядом со мной? Не Сорт. Не Добряк. Даже не Рабанд или Сканароу. Нет, а новые Кулаки и их старшие офицеры смотрят сквозь меня. Я уже призрак, уже из забытых. И чем же я заслужил это?

Кенеба нет. А с самого Летераса Кенеб во всех отношениях командовал Охотниками за костями. Управлял передвижениями, занимался снабжением, следил за дисциплиной и организацией. Коротко говоря, делал все. Есть у некоторых такие умения. Управлять гарнизоном достаточно просто. У нас был толстый квартирмейстер, сующий руку во все карманы, улыбчивый болван с острым взглядом, под рукой были поставщики – только и нужно было написать требование. А порой достаточно было подмигнуть или кивнуть.

Патрули уходили и приходили. Часовые менялись, стражники на воротах хранили бдительность. Мы хранили мир, а мир делал нас счастливыми.

А вот армия на марше – совсем другое дело. Вопросы снабжения мучили его, выедали мозг. Слишком о многом нужно думать, слишком о многом беспокоиться. Ну, сейчас мы стали стройнее… ха, миленько сказал. Наша армия – пехота и горстка тяжей с морпехами. Так что провизии более чем достаточно, если так бывает.

И это ненадолго. Она хочет, чтобы мы пересекли Пустошь… а что ждет нас там? Пустыня. Пустота. Нет, нас ждет голод, пусть наши фургоны набиты провизией. Голод и жажда.

И я не буду терпеть. Не буду. Не просите.

И они ведь не будут. Потому что он не Кенеб. И у меня нет причин выпендриваться. Я в этой компании хуже Банашара. У того хоть хватает наглости являться пьяным и смеяться над негодованием адъюнкта. Своего рода мужество.

Близился рассвет, и лагерь оживал. Слышны тихие разговоры, оцепенелые пробуждаются к суровой правде, глаза промаргиваются, души съеживаются. Мы – ходячие мертвецы. Чего еще ты хочешь от нас, Тавор?

Много чего. Он знал это, чувствовал, как впившиеся в грудь клыки. Негромко зарычав, он отпихнул шкуру и сел. Палатка Кулака. Столько места – а для чего? Для сырого воздуха, который дожидается его героического возвышения, его богами данного блеска. Он натянул одежду, поднял холодные кожаные сапоги и потряс – не завелись ли там скорпионы и пауки. Потом натянул сапоги. Надо отлить. Я был когда-то хорошим офицером.

Кулак Блистиг откинул полог и вышел из палатки.

Добряк огляделся.

– Капитан Рабанд!

– Слушаю, Кулак!

– Найди Пореса.

– Мастер-сержанта Пореса, сэр?

– Да какой бы чин он ни выбрал с утра. Его. Узнаешь по черным глазам. – Добряк задумался и добавил: – Интересно, кто сломал ему нос. Я бы медаль дал.

– Слушаю, сэр. Уже бегу.

Добряк, услышав приближающийся топот сапог, повернулся. К нему шла Кулак Фарадан Сорт, а следом за ней держалась капитан Сканароу. Обе выглядели несчастными. Добряк нахмурился.

– И с такими лицами вы намерены показаться перед своими солдатами?

Сканароу виновато отвела взгляд, но Сорт упорно смотрела на него.

– Твои собственные солдаты, Добряк, готовы взбунтоваться… поверить не могу, что ты приказал…

– Провести полный личный досмотр? А почему нет? Хотя бы выскребут дерьмо из штанов, генеральную уборку долго откладывали.

Фарадан Сорт пристально смотрела на него.

– Это все не притворство?

– Дам совет, – сказал Добряк. – Крепость в огне, черная желудочная чума косит поваров, ужин и крысы есть не хотят. А услышав, что во дворе балаган, жена смазывает петли на двери спальни. И вот я вхожу и начинаю втирать по поводу твоих стоптанных сапог. Что будешь думать, когда я уйду?

Сканароу сказала:

– Буду думать, как половчее вас убить, сэр.

Добряк поправил пояс с оружием.

– Солнце залило небосклон, милые. Мне пора на утренний моцион.

– Хотите нескольких сопровождающих, сэр?

– Щедрое предложение, капитан, но со мной ничего не случится. Да, если вдруг вскоре объявится Рабанд с Поресом, повысьте доброго капитана. Думаю, подойдет звание Всемогущего смотрителя Вселенной. Дамы…

Глядя ему вслед, Фарадан Сорт вздохнула и потерла лицо.

– Да уж, – пробормотала она, – ублюдок в чем-то прав.

– Потому он и ублюдок, сэр.

Сорт посмотрела на нее.

– Ставишь под сомнение репутацию Кулака, капитан?

Сканароу выпрямилась.

– Никак нет, Кулак. Просто говорю, как есть. Кулак Добряк – ублюдок, сэр. И был им, будучи капитаном, лейтенантом, капралом и семилетним хулиганом.

Фарадан Сорт посмотрела на Сканароу. Та тяжело пережила смерть Рутана Гудда – так тяжело, что Сорт предположила: их отношения были не просто отношениями боевых товарищей, офицеров. А теперь она обращается «сэр» к той, кто всего несколько дней назад была таким же капитаном. Поговорить с ней об этом? Сказать, что мне это так же неприятно, как было бы ей? А есть смысл? Она ведь держится? Ведет себя как проклятый солдат.

А еще Добряк. Кулак Добряк, спаси нас Худ.

– Моцион, – сказала она. – Нижние боги. А теперь, полагаю, пора встретиться с моими новыми солдатами.

– Пехотинцы – простые ребята, сэр. В них нет особой жилки, как у морпехов. Сложностей не будет.

– Они отступили в бою, капитан.

– Таков был приказ, сэр. И они только поэтому остались живы.

– Я начинаю понимать, зачем еще Добряку личный досмотр. Сколько побросали оружия, пошвыряли щитов?

– Посланные солдаты собирали брошенное по пути отхода, сэр.

– Не в этом дело, – сказала Сорт. – Они бросили оружие. А это может войти в привычку. Говоришь, сложностей не будет, капитан? Не про то думаешь. Меня беспокоят другие сложности.

– Поняла, сэр. Тогда лучше их встряхнуть.

– Думаю, скоро я стану очень противной.

– Ублюдком?

– Только женского рода.

– Может быть, сэр, но слово то же самое.

Если бы он мог успокоиться. Если бы справился с запахом и осадком от вчерашнего вина, избавился от головной боли и от кислого привкуса на языке. Если задержать дыхание, лежа как мертвец, признавший поражение. Вот тогда можно ее почувствовать. Ее шевеление глубоко под грубой, потрескавшейся кожей земли. Червь ворочается, и ты действительно чувствуешь ее, о жрец. Это грызущая тебя вина. Твой лихорадочный позор, от которого пылает лицо.

Его богиня подбирается ближе. Несомненно, хочет выбраться. Перед ней все мясо мира, чтобы его жевать. Кости – чтобы хрустели в ее пасти, тайны – чтобы поглощать. Но горы стонут, качаются и сползают в ее глубокие туннели. Моря бурлят. Леса дрожат. Червь Осени близится. «Благослови опадающие листья, благослови серые небеса, благослови горький ветер и спящих зверей». Да, Святая Мать. Я помню молитвы, Восстановление Покрова. «И усталая кровь напоит почву, плоть их тел низвергнется в твой живот. И Темные Ветры Осени жадно набросятся на их отлетевшие души. Их голосами будут стонать пещеры. Мертвые отвернулись от твердой земли, камня и прикосновения неба. Благослови их путешествие, из которого никто не возвращался. Души никому не нужны. Только плоть кормит живых. Только плоть. Благослови наши глаза, Д’рек, ведь они открыты. Благослови наши глаза, Д’рек, ведь они видят».

Он повернулся на бок. Яд проникает в плоть задолго до того, как душа покидает тело. Д’рек – жестоко отмеряет время. Она – лик неизбежного увядания. Разве он не благословляет ее каждым днем своей прожитой жизни?

Банашар кашлянул и медленно сел. Невидимые костяшки молотили череп изнутри. Он знал – чей-то кулак заперт внутри и рвется наружу. Да, прочь из моей головы. И что тут удивительного?

Он растерянно огляделся. «Слишком все цивилизованно», – решил он. Правда, небрежность лукаво бормочет о распаде, о какой-то беспечности. Но ни намека на безумие. Ни шепотка ужаса. Обычный порядок насмехался над ним. Безвкусный воздух, бледный мучительный рассвет, просачивающийся через полотно палатки, вырисовывал силуэты насекомых; каждая деталь вопила об обыденной правде.

Но ведь так многие умерли. Всего пять дней назад. Шесть, уже шесть. И я все еще слышу их. Боль, ярость, дикие крики отчаяния. И если я выйду этим утром, то снова увижу их. Морпехов. Тяжей. Роятся перед наступающим противником, но эти шершни столкнулись с чем-то более ужасным, чем они сами, и один за другим были раздавлены, вмяты в землю.

И хундрилы. Нижние боги, бедные «Выжженные слезы».

Слишком все цивилизованно: груды одежды, на полу валяются пыльные пустые кружки, бледная примятая трава, страдающая без прямых солнечных лучей. Вернется ли свет или трава обречена засохнуть и погибнуть? Ни одна травинка не знала. Теперь оставалось только терпеть.

– Спокойнее, – пробормотал он. – Прорвемся. Ты найдешь свободный путь. Снова почувствуешь дыхание ветра. Обещаю.

Ах, Святая Мать, это твои слова утешения? Свет вернется. Сохраняй терпение, его сладкий поцелуй все ближе. Новый день. Успокойся, болезный.

Банашар фыркнул и принялся искать кружку, в которой хоть что-нибудь осталось.

Перед Мертвым Валом стояли пять хундрильских воинов. Вид у них был потерянный, но решительный, если такое возможно, а «Мостожог» не был в этом уверен. Они избегали смотреть ему в глаза, но стояли крепко.

– И что, во имя Худа, мне с вами делать?

Он бросил взгляд через плечо. За его спиной стояли две женщины – новые сержанты, а за ними собирались другие солдаты. Обе женщины были похожи на мешки, набитые дурными воспоминаниями. Болезненно серые лица словно забыли обо всех радостях жизни, как будто повидали другую сторону. Ну же, девочки, все не так плохо, хреново только попадать туда.

– Командир? – спросила Сальцо, кивнув в сторону хундрилов.

– Хотят в наши ряды, – хмуро ответил Вал. – Переводятся из «Выжженных слез»… или как-то так. – Он снова повернулся к пятерым мужчинам. – Могу поспорить, Голл назовет это предательством и явится за вашими головами.

Старший из воинов, с лицом почти черным от вытатуированных слез, как будто сдулся под широкими, покатыми плечами.

– Душа Голла Иншикалана мертва. Все его дети погибли в бою. И он видит только прошлое. Хундрильских «Выжженных слез» больше нет. – Он показал на своих спутников. – Только мы будем сражаться.

– А почему не к Охотникам за костями? – спросил Вал.

– Кулак Добряк прогнал нас.

Другой воин прорычал:

– Он назвал нас дикарями. И трусами.

– Трусами? – Вал нахмурился еще сильнее. – Вы были в том бою?

– Мы были.

– И хотите сражаться? И где тут трусость?

Старший ответил:

– Он хотел опозорить нас перед нашим народом, но мы уничтожены. Мы стоим на коленях в тени Колтейна, сломленные неудачей.

– Ты хочешь сказать, что остальные просто… растают?

Воин пожал плечами.

За спиной Вала раздался голос алхимика Баведикта:

– Командир, у нас ведь потери. А эти воины – ветераны. И они выжили.

Вал снова обернулся и пристально посмотрел на летерийца.

– Как и мы все, – ответил он.

Баведикт кивнул.

Вал со вздохом снова повернулся к воинам. Кивнул старшему:

– Как тебя зовут?

– Беррах. А это мои сыновья. Слег, Гент, Пахврал и Райез.

Твои сыновья. Что ж удивляться, что тебе было неуютно в лагере Голла.

– Теперь вы наши всадники, разведчики, а если понадобится – конница.

– «Мостожоги»?

Вал кивнул.

– «Мостожоги».

– Мы не трусы, – прошипел младший, видимо Райез, с неожиданной яростью.

– Будь вы трусы, – сказал Вал, – я отправил бы вас восвояси. Беррах, ты теперь капитан нашей кавалерии; есть лишние лошади?

– Больше нет, командир.

– Ладно, не важно. Мои сержанты вас пристроят. Разойдись.

В ответ пять воинов обнажили сабли и изобразили нечто вроде салюта; Вал никогда прежде такого не видел: лезвия клинков наискосок замерли у каждого перед открытым горлом.

Баведикт за спиной Вала хмыкнул.

А если я скажу «режь», они что, так и сделают? Нижние боги…

– Достаточно, солдаты, – сказал он. – Мы, «Мостожоги», не боготворим Колтейна. Просто еще один малазанский командир. Хороший, сомнений нет, и прямо сейчас он стоит в тени Дассема Ультора. И у них большая компания. И, может, скоро и Голл тоже там будет.

Беррах нахмурился.

– Мы не чтим их память, сэр?

Вал оскалился – на улыбку было непохоже.

– Чти кого угодно, капитан, в свободное время; только свободного времени у тебя больше нет, потому что ты теперь «Мостожог», а мы, «Мостожоги», чтим только одно.

– Что же, сэр?

– Смерть врагов, капитан.

Что-то блеснуло на лицах воинов. Как один, они убрали клинки в ножны. Беррах, казалось, не решался что-то сказать, но в конце концов спросил:

– Командир Вал, а как «Мостожоги» салютуют?

– Друг другу – вообще никак. А другим всяким прочим – вот так.

Беррах выпучил глаза на непристойный жест Вала, а потом улыбнулся.

Когда Вал повернулся, чтобы позвать сержантов, он увидел, что женщины уже непохожи на раздутые серые мешки, какими были только что. Ужас исчез с их лиц, и теперь очевидной стала усталость – но вовсе не страшная. Сальцо и Бутыли снова выглядели почти красавицами.

«Мостожогов» постоянно топчут. А мы просто снова встаем. Без бахвальства, просто встаем.

– Алхимик, – обратился Вал к Баведикту, – покажи мне свое изобретение.

– Ну наконец-то, – отозвался летериец. – Правда, забавно?

– Что именно?

– Как горстка хундрильских воинов вас всех встряхнула.

– Сержанты были раздавлены…

– Командир, вы выглядели хуже их.

Ох, Худ меня побери, кажется, тут и не возразишь.

– Ладно, скажи, что за новая «ругань»?

– Так вот, сэр, вы рассказывали о «барабане»…

– Я? Когда?

– Вы были пьяны. Тем не менее я задумался…

Когда двое вновь прибывших шли по расположению взвода, вокруг поднимались лица с сердитыми глазами. Никому не нравилось, что какие-то придурки прервали их личные страдания. Сейчас не время. Бадан Грук помедлил, а потом все-таки поднялся.

– Восемнадцатый, да?

Сержант, генабакец, оглядел остальных солдат.

– Который тут остался от десятого?

Бадан Грук похолодел. Он буквально чувствовал, что весь лагерь смотрит на него. И понимал почему. Всем известно, что Бадан не кремень – так что, он сразу сдастся? Если бы у меня что-то оставалось, сдался бы.

– Не знаю, в каких траншеях вы были, а мы приняли первый удар. И просто гребаное чудо, что кто-то из нас остался жив. От десятого только два морпеха; и, как я понимаю, вы сами – ты, сержант, и твой капрал – здесь, потому что остались вдвоем из всего взвода, а всех солдат потеряли.

Высказавшись, Бадан замолчал, пытаясь понять, какой эффект произвели его слова. Никакого. И что это значит? Ничего хорошего. Он наполовину обернулся и махнул рукой.

– Вот, эти из взвода Аккурата. Но сержант Аккурат мертв. И Охотник, и Неллер, и Мулван Трус, и капрал Целуй… пропала. Вам остались Мертвоголов и Молния.

С капралом за спиной сержант подошел ближе.

– Встать, морпехи, – скомандовал он. – Я – сержант Суровый Глаз, а это – капрал Ребро. Десятого больше нет. Теперь вы в восемнадцатом.

– Чего? – спросила Молния. – Взвод из четверых?

Капрал ответил:

– Еще возьмем двоих из седьмого и двух – из пятого, девятой роты.

К Бадану Груку, прихрамывая, подошла Драчунья.

– Сержант, Уголек вернулась.

Бадан вздохнул и отвернулся.

– Хорошо. Пусть она и разбирается.

Он проявил волю. Больше никто не будет смотреть на него, ожидая… а чего ожидая? Худ его знает. Просто собирают остатки. Чтобы сплести коврик. Он вернулся к догорающему костру и сел спиной к остальным.

Все, нагляделся. Даже морпехи идут на это не ради заработка. Нельзя зарабатывать на жизнь умирая. Так что перекраивайте новые взводы как угодно. Но в самом деле, сколько осталось морпехов? Пятьдесят? Шестьдесят? Нет, лучше влить нас в пехоту, как прокисшую старую кровь. Видит Худ, меня уже тошнит от этих лиц и от того, что я не вижу тех, кого нет и больше никогда не будет. Мелкий. Шелковый Шнурок. Худышка, Охотник – все…

Уголек беседовала с Суровым Глазом – негромко, спокойно; и через несколько мгновений подошла и присела рядом с Баданом.

– Всадник от «Выжженных слез». Целуй еще поправляется. Нога переломана вдрызг.

– Увел их?

– Кто?

– Да сержант этот.

– Так точно, только не то чтобы «увел», а «забрал», Бадан. Нас не так много, чтобы расползаться.

Бадан подобрал ветку и пошевелил угли.

– И что она собирается делать, Уголек?

– Кто, Целуй?

– Адъюнкт.

– Откуда мне знать? Я с ней не разговаривала. И вообще никто, насколько я знаю… по крайней мере, похоже, всем сейчас командуют Кулаки.

Бадан бросил ветку и потер лицо.

– Нам надо возвращаться, – сказал он.

– Не выйдет, – ответила Уголек.

Он бросил на нее взгляд.

– Мы не можем просто взять и пойти дальше.

– Спокойнее, Бадан. Мы сохранили больше солдат, чем могло быть. Мы не так потрепаны, как могли быть. Рутан Гудд, Быстрый Бен и то, что случилось с авангардом… Все это их задержало. Не говоря о Скрипаче, который заставил нас окапываться – без этих траншей тяжи не смогли бы…

– Умереть?

– Держаться. Достаточное время, чтобы летерийцы сдержали натиск. Достаточно, чтобы мы, остальные, совершили отход.

– Отход, точно, хорошее слово.

Она наклонилась ближе.

– Слушай меня, – прошипела Уголек. – Мы не погибли. Никто из нас, кто еще здесь…

– Ты говоришь очевидные вещи.

– Нет, ты не понимаешь. Нас задавили, Бадан, но мы все равно сумели выкарабкаться. Да, может, это Госпожа впала в безумие, может, все другие встали на пути обрушившихся на нас клинков. Может, дело в том, как они были оглушены к тому времени… как я слышала, Лостары Йил почти не было видно в туче кровавых брызг – и кровь была не ее. Тут они и остановились. Застыли в нерешительности. Так или иначе, правда проста: когда мы начали отступать…

– Они нас оставили.

– Суть в том, что могло быть гораздо хуже, Бадан. Посмотри на хундрилов. Шесть тысяч вступили в бой, а осталось меньше тысячи. Я слышала, что некоторые выжившие пришли в лагерь. Чтобы присоединиться к «Мостожогам» Мертвого Вала. И говорят, что Военный вождь Голл сломался. Ты знаешь, что бывает, если командир ломается? Остальных просто стирают в порошок.

– Может, настал и наш черед.

– Сомневаюсь. Вспомни, она была ранена, а Денул на нее не действует. Ей нужно найти собственный путь излечения. Но ты все еще не понимаешь. Не развались на части, Бадан. Не замыкайся в себе. Твой взвод потерял Худышку, но больше никого.

– Неп Хмурый болен.

– Он всегда болен, Бадан. По крайней мере с тех пор, как мы вступили на Пустошь.

– Релико просыпается с криком.

– И не он один. Он и Большой стояли с другими тяжами, так? Ну вот.

Бадан Грук посмотрел на погасший костер и вздохнул.

– Ладно, Уголек. Чего ты хочешь от меня? Как мне все исправить?

– Исправить? Идиот, даже не пытайся. Это не наше дело. Мы не спускаем глаз с офицеров и ждем приказов.

– Я что-то не вижу капитана Сорт.

– Это потому, что ее только что произвели в Кулаки – ты где был? Ладно. Ждем Скрипа, вот и все. Во время переговоров он соберет нас всех – последних морпехов и тяжей.

– Он же всего лишь сержант.

– Ошибаешься. Теперь капитан.

Сам того не ожидая, Бадан Грук улыбнулся.

– Могу поспорить, он в восторге.

– Точно, плясал все утро.

– Значит, все собираемся. – Он поднял взгляд и встретился с Угольком глазами. – И послушаем, что он хочет сказать. И тогда…

– И тогда… видно будет.

Бадан недоверчиво посмотрел на нее; холодным душем вернулась тревога. Не такого ответа я ждал.

– Уголек, может, поедем, заберем Целуй?

– Да, ей бы понравилось. Нет, пусть корова томится.

– Мы были коротышки, – сказала Драчунья.

– И чо?

– Ты слышал, Неп. Эти короткохвостые были слишком высоки. И нагибаться им было тяжело – доспехи мешали. А нас ты видел? Мы быстро приспособились. Воевали с их голенями. Кололи в пах. Резали поджилки. Протыкали проклятые ступни. Мы были армией шавок, Неп.

– А я не шавк, Дрчунь. Я прям волк. Неп Волк!

Вмешался Релико:

– Думаю, ты дело говоришь, Драчунья. Мы начали сражаться жуть как низко, да? Прямо им по ногам, в упор, и делали нашу работу. – На его эбонитовом лице появилось нечто вроде улыбки.

– Я так и говорю, – кивнула Драчунья, зажигая очередную самокрутку с растабаком – шестую с утра. Руки дрожали. Правая нога была изрезана. И кое-как зашитая рана болела. И вообще болело все.

Уголек уселась рядом с Милым и негромко сказала:

– Им пришлось взять оружие.

Милый посерьезнел.

– Боевое оружие.

Остальные подались вперед, слушая. Уголек нахмурилась.

– Точно. Капрал Рим решил пока не торопиться.

– Так что, сержант, – сказал Затылок, – нас тоже запихнут в другой взвод? Или дадут другой, где осталась только парочка морпехов?

Уголек пожала печами.

– Это еще решается.

Милый сказал:

– Не нравится мне, что случилось с десятым, сержант. Вот они здесь – и вот их нет. Как дым. Это неправильно.

– Суровый Глаз – грязная скотина, – сказала Уголек. – Бесчувственная.

– И позволил всем своим солдатам погибнуть, – добавил Затылок. – Хватит. Невозможно думать об этом, не сейчас. Головы отрывались, летели и падали на нас сверху. Каждый был сам за себя.

– А Скрип не такой, – сказал Милый. – И капрал Битум. И Корабб, Урб или даже Хеллиан. Они сплачивали морпехов, сержант. Берегли их головы, и люди оставались живы.

Уголек отвернулась.

– Думаю, многовато разговоров. Вы все ковыряетесь в болячках, и это отвратительно. – Она встала. – Нужно словечком перекинуться со Скрипом.

Сержант Урб подошел к Лизунцу.

– Взвод, встать.

Лизунец с ворчанием поднялся.

– Собери вещи.

– Есть, сержант. Куда направляемся?

Не отвечая, Урб пошел прочь, слыша тяжелый топот в двух шагах за собой. К такому Урб вовсе не стремился. Он знал в лицо почти всех морпехов армии. Тут память его не подводила. Лица. Легко. А вот люди, которые за ними скрываются – сложнее. Имена – невозможно. Впрочем, теперь-то, конечно, лиц осталось немного.

Лагерь морпехов и тяжелой пехоты выглядел ужасно – неорганизованно и безалаберно. Взводы располагались поодаль, оставляя пустоты там, где прежде стояли другие взводы. Палатки провисали на небрежно закрепленных кольях. Оружейные ремни, побитые щиты и поцарапанные доспехи валялись прямо на земле, вперемешку с костями родара и вываренными хребтами миридов. Повсюду воняли неглубокие ямы, куда рвало солдат – бойцы жаловались на желудочную инфекцию, но дело, скорее всего, было в нервах – последствиях битвы. Желчь у выживших все еще подкатывала к горлу.

А вокруг разливалось в своем размеренном безумии утро, как всегда бессмысленное. Светлеющее небо, жужжание туч насекомых, блеяние животных, ведомых на убой. Не было только одного. Никто почти не разговаривал. Солдаты сидели опустив головы, только иногда поглядывали пустыми глазами куда-то вдаль.

Словно осажденные. Среди пустот, среди сложенных палаток с привязанными кольями и колышками. Мертвым тоже нечего было сказать, но солдатыы сидели молча, прислушиваясь к ним.

Урб подошел к такому разорванному кругу сидящих солдат. Они поставили на угли котелок; запах от варева исходил тяжелый, алкогольный. Урб присмотрелся. Две женщины, два мужчины.

– Двадцать второй взвод?

Старшая из женщин кивнула, не поднимая взгляд. Урб видел ее прежде. Живое лицо, припомнил он. Острый язычок. Родом, наверное, из Малаза или из Джакаты. Явно островитянка.

– Всем встать.

На лицах, обратившихся к нему, читалась несомненная обида. У второй женщины, помоложе, смуглой и темноволосой, ярко-синие глаза блеснули гневом.

– Прекрасно, сержант, – произнесла она с незнакомым Урбу акцентом, – вы только что пополнили свой взвод. – Увидев за спиной Урба Лизунца, она сменила тон. – Тяж. – И уважительно кивнула.

Вторая женщина бросила на подругу тяжелый взгляд.

– Вы смотрите на тринадцатый, мальчики и девочки. Это они и взвод Хеллиан пили тогда кровь ящериц. Так что ну-ка все встали и живо, вашу мать. – И сама поднялась первой. – Сержант Урб, я – Пряжка. Вы пришли нас собрать; хорошо. Нам пора собраться.

Остальные встали, хотя молодая женщина все еще хмурилась.

– Мы потеряли хорошего сержанта…

– Который не слушал, когда кричали «ложись», – возразила Пряжка.

– Все время лез куда-нибудь, – сказал мужчина, картулианец с намасленной бородой.

– Любопытство, – добавил другой – невысокий широкоплечий фаларец с волосами цвета забрызганного кровью золота. Кончик носа был обрублен, уродуя лицо.

– Закончили с элегиями? – спросил Урб. – Хорошо. Это Лизунец. Лица я помню, так что всех вас знаю. Только назовитесь.

Начал картулианец:

– Фитиль, сержант. Сапер.

– Вертун, – сказал фаларец. – Костоправ.

– Целитель?

– На это не рассчитывайте – на здешней земле.

– Печалька, – назвалась молодая женщина. – Взводный маг. Сейчас почти так же бесполезна, как и Вертун.

– Арбалеты сохранили? – спросил Урб.

Никто не ответил.

– Значит, первым делом – в оружейную. Потом возвращайтесь сюда и приберите свинарник. Двадцать второй распущен. Добро пожаловать в тринадцатый. Лизунец, составишь им компанию. Пряжка, теперь ты капрал. Поздравляю.

Когда все ушли, Урб долго стоял неподвижно и, никем не замечаемый, смотрел непонятно на что.

Кто-то ткнул ее в плечо. Она застонала и повернулась на бок. Снова тычок, посильнее.

– Проваливай. Еще темно.

– Темно, сержант, потому что вы надели повязку.

– Я? Ну так и ты надень, и все будем спать дальше. Убирайся.

– Уже утро, сержант. Капитан Скрипач хочет…

– Он все время хочет. Как только они становятся офицерами, тут и начинается – делай то, делай это, без конца. Кто-нибудь, дайте кружку.

– Все кончилось, сержант.

Она нащупала плотную повязку на глазах и чуть сдвинула край – так, чтобы открыть один глаз.

– Этого не может быть. Давай найди еще.

– Найдем, – пообещал Дохляк. – Как только встанете. Кто-то ходил по взводам и считал. Нам это не нравится. Заставляет нервничать.

– Почему? – Глаз мигнул. – У меня восемь морпехов…

– Четыре, сержант.

– Пятьдесят процентов потерь – не так уж плохо для вечеринки.

– Вечеринки, сержант?

Она села.

– Вчера вечером у меня было восемь.

– Четыре.

– Правильно, четыре на два.

– Вечеринки не было, сержант.

Хеллиан потянула повязку, чтобы открыть второй глаз.

– Не было, ха! Вот что бывает, когда бродишь неизвестно где, капрал. Пропустил веселье.

– Видимо, так и есть. Мы растопили шоколад в котелке; подумали, вам понравится.

– Эта фигня? Вспоминаю. Болтанский шоколад. Ладно, вали из моей палатки, чтобы я привела себя в порядок.

– Вы не в своей палатке, сержант, вы в канаве латрины.

Она огляделась.

– Тогда понятно, откуда запах.

– Туалетом никто еще не пользовался, сержант, раз вы тут оказались.

– А…

Его желудок снова скрутило, но тошнить было уже нечем; он справился, подождал, тяжело дыша, и медленно опустился на корточки.

– Ханжеские соски Полиэль! Если я ничего не смогу удержать внутри, я зачахну!

– Да ты уже зачах, Непоседа, – заметил Горлорез хриплым голосом, стоя с наветренной стороны. Старые шрамы на шее горели; от сильного удара смятые ряды звеньев кольчуги вдавились в грудину, и эта травма повредила горло.

Они вышли из лагеря, шагов за двадцать за восточные пикеты. Непоседа, Горлорез, Смрад и сержант Бальзам. Выжившие девятого взвода. Пехотинцы, скорчившиеся в своих норах, молча провожали их красными глазами. Со злобой? С жалостью? Взводный маг не знал, да сейчас было не до того. Вытерев губы тыльной стороной предплечья, он посмотрел мимо Горлореза на Бальзама.

– Ты позвал нас сюда, сержант. Что дальше?

Бальзам снял шлем и энергично поскреб макушку.

– Просто подумал, что нужно сказать вам: мы не распускаем взвод и не набираем новеньких. Теперь только мы.

Непоседа фыркнул.

– И вся прогулка ради этого?

– Не будь идиотом, – прорычал Смрад.

Бальзам повернулся к своим солдатам.

– Говорите, все. Горлорез, ты первый.

Великан как будто вздрогнул.

– А что говорить? Нас разжевали на куски. Но Добряк повязал Скрипа так, что… гений разнесчастный. Теперь у нас есть капитан…

– Ничего плохого в Сорт не было, – вмешался Смрад.

– Да я и не говорю, что было. Она – настоящий офицер. Но, может, в том-то и дело. Скрип с самого начала был морпех, до мозга костей. Он был сапером. Сержантом. А теперь он капитан над теми из нас, кто остался. И я доволен. – Он пожал плечами, повернувшись к Бальзаму. – Больше и сказать нечего, сержант.

– А когда он скажет – пора идти, не будешь блеять и скулить?

Горлорез поднял брови.

– Идти? Куда?

Бальзам прищурился и сказал:

– Твоя очередь, Смрад.

– Худ мертв. Серые всадники охраняют врата. Во сне я вижу лица, размытые, но спокойные. Малазанцы. «Мостожоги». Вы и не представляете, как это успокаивает, не представляете. Они все там, и думаю, благодарить нужно Мертвого Вала.

– Это ты про что? – спросил Непоседа.

– Просто чувство такое. Как будто, возвращаясь, он проложил путь. А шесть дней назад, клянусь, они были так близко – рукой подать.

– Потому что мы все чуть не погибли, – отрезал Горлорез.

– Нет, они были как осы, и лучше всего было не то, как мы умирали и не как умирали ящерицы. Все случилось в авангарде. Там была Лостара Йил. – Горящими глазами он оглядел всех. – Я ведь видел мельком. Видел ее танец. Она сделала то же, что и Рутан Гудд, только не совалась под их клинки. Ящерицы оторопели – не знали, что делать. Подойти ближе не могли, а кто пытался, падал, порубленный на куски. Я видел ее, и у меня сердце чуть не разорвалось.

– Она спасла жизнь адъюнкту, – сказал Горлорез. – А хорошо ли это?

– Не тебе даже спрашивать, – сказал Бальзам. – Скрип нас собирает. Хочет что-то сказать. Думаю, как раз об этом. Про адъюнкта. О том, что она ждет. Мы все еще морпехи. Мы – морпехи, и среди нас есть тяжи, самые упертые быки, каких я видел.

Он повернулся: к ним приближались два пехотинца из пикета. Они несли две буханки хлеба, завернутую головку сыра и глиняную семиградскую бутыль.

– Это еще что? – поинтересовался Смрад.

Два солдата остановились в нескольких шагах; тот, который был справа, заговорил:

– Смена караула, сержант. Нам принесли завтрак. А мы не так уж голодны. – Солдаты положили еду на чистое место и, кивнув, отправились обратно в лагерь.

– Худово розовое пузо, – пробормотал Смрад.

– Не трогайте пока, – сказал Бальзам. – Мы еще не закончили. Непоседа?

– Пути больны, сержант. Ну вы видели, что они делают с нами, магами. И еще есть новые – новые пути, я имею в виду, и они совсем нехорошие. Все же я могу отправиться по ним – очень уж надоело быть совершенно бесполезным.

– Ты лучший из нас арбалетчик, Непоседа, так что ты совсем не бесполезный даже без магии.

– Может, и так, Горлорез, но я этого не чувствую.

– Смрад, – сказал Бальзам, – у тебя ведь получалось исцелять.

– Да, но Непоседа прав. Веселого мало. Беда в том – про себя говорю, – что я по-прежнему каким-то образом привязан к Худу. Хоть он даже… ну, мертв. Не знаю, как такое может быть, но магия, приходящая ко мне, холодна как лед.

Непоседа хмуро посмотрел на Смрада.

– Лед? Это бессмыслица.

– Худ был долбаным яггутом, так что смысл есть. Или нет, потому что он… ну, его нет.

Горлорез плюнул и сказал:

– Если он, как ты говоришь, мертв, то он что – отправился в собственное царство? И разве он уже не был мертв как Бог смерти и прочее? А это, как ты сам сказал, Смрад, не имеет смысла.

Колдун с несчастным видом сказал:

– Знаю.

– Когда в следующий раз будешь пробовать исцелять, – сказал Непоседа, – дай мне принюхаться.

– Тебя опять стошнит.

– И что?

– Что думаешь, Непоседа? – спросил Бальзам.

– Я думаю, Смрад больше не использует путь Худа. Думаю, теперь это Омтоз Феллак.

– Я об этом думал, – пробурчал Смрад.

– Проверить можно только одним способом, – сказал Бальзам.

Непоседа выругался.

– Точно. Мы не знаем подробностей, но поговаривают, что у нее сломанные ребра, может, даже кровохарканье, и сотрясение мозга. Но из-за отатарала никто не может ничем помочь.

– Но Омтоз Феллак – Старший путь, – кивнул Смрад. – Значит, надо идти. Стоит попробовать.

– Попробуем, – сказал Бальзам. – Но сначала поедим.

– А адъюнкт пусть мучается?

– Поедим и попьем здесь, – спокойно сказал Бальзам. – Ведь мы морпехи и не плюем грязью в лица однополчан.

– Именно, – сказал Непоседа. – К тому же, – добавил он, – очень жрать хочется.

Курнос потерял четыре пальца на руке, держащей щит. Чтобы остановить кровотечение, которое продолжалось даже после того, как культи зашили, он прижал их к котелку, стоящему на огне. Теперь обрубки пальцев выглядели, будто расплавленные, а на костяшках появились волдыри. Но кровь больше не текла.

Он был уже готов заявить Молнии о своей вечной любви, но тут явился сержант из восемнадцатого и забрал Молнию и Поденку; и Курнос остался один – последний из старого взвода Геслера.

Он какое-то время посидел в одиночестве, вскрыл шипом волдыри и высосал их досуха. Потом посидел еще, глядя, как догорает костер. В бою отрубленный палец ящерицы упал ему за шиворот, между доспехом и рубахой. Когда потом палец достали, Курнос с Поденкой и Молнией сварили его и поделили жалкие полоски мяса. Потом, разобрав косточки, вплели их в волосы. Так поступали Охотники за костями.

Курноса уговорили взять самую длинную кость – за порубленную руку, – и теперь она висела у него на бороде, затмевая другие косточки – из пальцев летерийских солдат. Новая кость, тяжелая и длинная, стучала по его груди при ходьбе; он и решил идти, когда осознал, что остался совсем один.

Собрав вещи, он закинул ранец через плечо и пошел. Через тридцать два шага Курнос очутился в расположении старого взвода Скрипача, нашел место для своей палатки, оставил там ранец и пошел к остальным солдатам, сидящим у костра.

Милая маленькая женщина справа от него протянула оловянную кружку с каким-то дымящимся напитком. Когда он благодарно улыбнулся, женщина не ответила; тогда-то он и вспомнил, что ее зовут Улыбка.

«Так лучше, – решил он, – чем одному».

– Конкуренты, Корабб.

– Не вижу, – ответил семиградский воин.

– Курнос хочет быть нашим новым силачом, – объяснил Спрут. – Что же получается, четыре силача во взводе? Я, капрал Битум, Корик, а теперь и Курнос.

– Я был капралом, а не силачом, – сказал Битум. – И потом, я не бью, я их просто делаю.

Спрут фыркнул.

– Ну не знаю. Ты шел первым, совсем как все силачи, каких я знал.

– Я шел первым и спокойно стоял, сапер.

– Хорошо сказано, – согласился Спрут. – Значит, и я стоял правильно.

– Я вдруг поняла кое-что, – сказала Улыбка. – У нас больше нет сержанта, разве что ты, Битум. А в таком случае понадобится новый капрал, а поскольку мозги тут остались только у меня, значит, это буду я.

Битум поскреб седеющую бороду.

– Вообще-то я думал про Корабба.

– Для него нужен отдельный фургон с оружием!

– Я сохранил свой летерийский меч, – возразил Корабб. – На этот раз я ничего не терял.

– Давайте проголосуем.

– Давайте не будем, Улыбка, – сказал Битум. – Корабб Бхилан Тену’алас, отныне ты – капрал четвертого взвода. Поздравляю.

– Да он же еще почти зеленый рекрут! – Улыбка, нахмурившись, оглядела всех.

– Сливки всегда поднимаются, – сказал Спрут.

Корик оскалился на Улыбку.

– Живи теперь с этим, солдат.

– Я теперь капрал, – сказал Корабб. – Слыхал, Курнос? Я теперь капрал.

Тяжелый пехотинец поднял глаза от своей кружки.

– Слыхал что?

Потеря Флакона оглушила их; Спрут ясно читал это по их лицам. Первая потеря во взводе, по крайней мере на его памяти. Ну, среди тех, кто был с самого начала. Впрочем, потеряв всего одного солдата, они еще неплохо отделались. Некоторые взводы заплатили куда дороже. Некоторые? Да почти все.

Спрут, прислонившись к складкам свободной палатки, исподтишка наблюдал за остальными. Слушал их жалобы. Корик был просто раздавлен. Как бы ни был прежде крепок его хребет, позволявший держаться прямо, он сломался. Теперь Корик носил внутри цепи, сковывающие мозг, и, похоже, не скинет их никогда. Он испил из колодца страха и постоянно возвращался к нему.

Удар был ужасный, но Корик и прежде спотыкался. Спрут пытался понять, что осталось от прежнего воина. Племена привыкли преклонять колени перед худшими превратностями цивилизации; и даже умнейшие из самых умных часто не понимают, что убивает их.

Может, все как и у обычных людей, но, на взгляд Спрута, в чем-то более трагично.

Даже Улыбка постепенно отдалялась от Корика.

Она-то сама ничуть не изменилась, решил Спрут. Ни на йоту. Улыбка оставалась такой же сумасшедшей и кровожадной, как и прежде. Ножом она орудовала яростно, под мелькающим оружием ящериц. В тот день она повергла гигантов. И при всем при том из нее получился бы ужасный капрал.

А Битум есть Битум. Тот же, каким был и каким будет всегда. Получится настоящий сержант. Может, ему не хватает воображения, но этому взводу уже ни к чему всякие потрясения. И мы без колебаний пойдем за ним. Битум – неприступная стена; когда он надвинет шлем на лоб, его не сдвинет с места даже стадо разъяренных бхедеринов. Да, Битум, ты прекрасно справишься.

Корабб. Капрал Корабб. Идеально.

И еще Курнос. Сидит как пень, руки в волдырях. Потягивает пойло, сваренное Улыбкой, и кривая улыбка на побитом лице. Не морочь мне голову, Курнос. Я слишком давно в армии. Ты любишь тупить, как и все тяжи. Но я вижу, как сверкают глазки под веками.

«Слыхал что?» – миленько, но от меня не скроешь искорку в глазах. Ведь рад быть здесь? Хорошо. И я рад, что ты здесь.

А сам я что узнал? Ничего нового. Мы прорвались, но еще предстоит прорываться много раз. Тогда и спросите. Тогда и спросите.

Он увидел, что к ним подходит Скрипач. От скрипки остался только гриф, свисающий с плеча; перекрученные струны торчали как непослушные волосы. Рыжина в бороде почти исчезла. Ножны короткого меча пусты – клинок так и торчит в глазнице ящерицы. Голубые глаза смотрят спокойно, почти холодно.

– Сержант Битум, через полколокола выводи всех на место.

– Есть, капитан.

– С юга прибыли всадники. Изморцы, несколько хундрилов и другие. Много других.

Спрут нахмурился.

– Кто?

Скрипач пожал плечами.

– Переговорщики. Очень скоро все узнаем.

– Говорила же, что выживешь.

Хенар Вигульф улыбнулся ей со своей койки. Только улыбка вышла неуверенная.

– Я сделал так, как ты сказала, Лостара. Я смотрел.

Ее взгляд дрогнул.

– Кто ты? – спросил Хенар.

– Не спрашивай. Я читаю этот вопрос в каждом взгляде. Все смотрят на меня и молчат. – Она помедлила, глядя на свои руки. – Это был Танец Тени. – Она внезапно взглянула ему в глаза. – Это была не я. Я просто скользнула внутрь и, как и ты, только смотрела.

– Если не ты, то кто?

– Узел. Котильон, бог – покровитель убийц. – Она поморщилась. – Он управлял мной. Думаю, он и раньше проделывал подобное.

Глаза Хенара расширились.

– Бог…

– Яростный бог. Я… я никогда раньше не чувствовала такого гнева. Он прожигал меня насквозь. И полностью очистил. – Она расстегнула пояс, сняла нож в ножнах и положила на одеяло, укрывающее израненную грудь Хенара. – Тебе, любимый. Но будь осторожен, он очень-очень острый.

– На твоем лице не осталось морока, Лостара, – сказал Хенар. – Ты и прежде была прекрасна, но теперь…

– Наверняка непреднамеренный дар, – неуверенно сказала она. – Боги не ведают милосердия. Или сострадания. Но любой смертный в таком огне или сгорит дотла, или возродится.

– Да, возродится. Очень точно сказано. Моя решимость, – добавил он, печально поморщившись, – отступает теперь перед тобой.

– Не надо, – отрезала она. – Мне не нужен в постели мышонок, Хенар Вигульф.

– Тогда я постараюсь вспомнить, каким был прежде.

– И я помогу, только не сейчас: целители еще не закончили с тобой. – Она поднялась. – А теперь я должна уйти. К адъюнкту.

– Кажется, Брис забыл про меня. Или считает мертвым.

– И не жди, что я ему напомню, – сказала она. – Отныне ты будешь ехать верхом рядом со мной.

– Но Брис…

– Вряд ли. Словечко наедине с Араникт – и все решится.

– Брат короля надел ошейник?

– Когда встретитесь, можете померяться кандалами.

– Я думал, тебе не нужен мышонок, Лостара Йил.

– Ну, я надеюсь, ты будешь бороться с цепями изо всех сил, Хенар. Ведь мы приковываем тех, кого не в силах приручить.

– Ясно.

Она повернулась к выходу из лекарской палатки и увидела, как все таращатся на нее, даже лекари.

– Худов дух… – пробормотала она.

Чувствуя приятное опьянение, Банашар шел к командирскому шатру. У входа он увидел Кулака Блистига – тот стоял как приговоренный перед пыточной камерой. Ох, бедняга. Не тот мертвый герой остался там. А ведь, полагаю, у тебя был шанс. Мог быть таким же безмозглым, как Кенеб. Мог бы оставаться в его тени до конца, раз прятался в этом безопасном убежище в последние месяцы.

А теперь никем не заслоненное солнце ярко тебя освещает и каково это? У Блистига был больной вид. Да ты же не пьешь? И на твоем лице нет печати вчерашней отравы, так тем хуже для тебя. Значит, его мутит от страха, и Банашар всерьез посочувствовал. Ему бы глоточек-другой, сглаживающий острые грани праведного удовлетворения.

– Какое прекрасное утро, Кулак, – сказал он, подходя.

– Скоро вам будет нерадостно, Высший жрец.

– Это как?

– Когда закончится вино.

Банашар улыбнулся.

– Храмовые подвалы остаются полны, могу вас уверить.

В глазах Блистига мелькнула алчность.

– Вы можете туда попасть? В любое время?

– В каком-то смысле.

– Так почему вы остаетесь? Почему не бежите от этого безумия?

Потому что Святая Мать хочет, чтобы я остался. Я – ее последний жрец. Она что-то задумала для меня, это точно.

– Ужасно жаль вас огорчать, Кулак, но эта дверь – частная, для избранных.

Лицо Блистига потемнело. У входа в шатер, всего в нескольких шагах, стояли два охранника, которые все слышали.

– Я предлагал, чтобы вы покинули нас, Высший жрец. Вы – бесполезный пьяница и дурно влияете на армию. Почему адъюнкт настаивает на вашем гребаном присутствии на переговорах, мне недоступно.

– Ну разумеется, Кулак. Но не представляю себя таким темным искушением для ваших солдат. В конце концов, я же не делюсь личными запасами. В самом деле я подозреваю, что мой вид отвращает людей от беды алкоголя.

– Хотите сказать, что внушаете им отвращение?

– Именно так, Кулак.

Только зря мы завели эту беседу, да? Потому что если бы мы поменялись местами, то, не считая выпивки, ни слова не изменилось бы. Единственная разница в том, что мне по барабану их отвращение, а вот тебе…

– Ожидаем летерийцев, Кулак?

– Простая вежливость, Высший жрец.

Понравилась идея? Готов ухватиться за нее. Хорошо.

– Тогда я пока составлю вам компанию – по крайней мере до их прихода.

– Не заставляйте себя ждать, – сказал Блистиг. – Произведете дурное впечатление.

– Несомненно, затягивать не стану.

– А вот, я вижу, – продолжил Блистиг, – идут другие Кулаки. Если хотите выбрать место в шатре, Высший жрец, лучше идите сейчас.

Ну что ж, я-то с радостью ухвачусь.

– Да, это тактика, Кулак. Прислушаюсь к вашему совету.

Поклонившись, повернулся и пошел между двумя часовыми, подмигнув одному из них.

И не получил никакого ответа.

Лостара Йил повернулась на крик и увидела, что к ней приближаются четыре морпеха. Сержант-далхонец, как там его? Бальзам. За ним три солдата – видимо все, что осталось от взвода.

– Что-то нужно, сержант? Только недолго – я иду в командный шатер.

– Мы тоже, – сказал Бальзам. – У нас есть целитель, который, возможно, сможет ей помочь.

– Сержант, так это не работает…

– Может, – сказал высокий солдат с пораненной шеей. Тихий голос звучал как будто клинок точили о камень.

– Объясни.

Заговорил другой солдат:

– Мы думаем, капитан, что он использует Старший путь.

– Использует что? Как, во имя Худа, такое возможно?

Целитель как будто поперхнулся, а потом шагнул вперед.

– Мне стоит попробовать, сэр. Думаю, на этот раз Непоседа прав, для разнообразия.

Лостара немного поразмыслила и кивнула.

– За мной.

Морпехи не привыкли заставлять людей ждать, и для большинства из них приглашение к адъюнкту вовсе не было пределом мечтаний. Значит, они считают, что придумали что-то. Стоит поглядеть, правы ли они. Голова у нее болит все сильнее – это сразу видно.

Подходя к командному шатру, она увидела, что у входа собираются Кулаки. При ее появлении какая-то отрывочная беседа совсем прервалась. Так-так, и вы туда же. Ну, валяйте.

– Кулаки, – сказала она, – будь любезны, позвольте пройти. Этим морпехам назначена встреча с адъюнктом.

– Впервые слышу, – сказал Добряк.

– Ну, насколько я помню, – возразила Лостара, – оставшиеся тяжи и морпехи теперь под командованием капитана Скрипача, а он подчиняется только адъюнкту.

– Я хочу обсудить это с адъюнктом, – сказал Добряк.

Нет смысла.

– Придется подождать до конца переговоров, Кулак. – Махнув рукой, она повела морпехов между ротными командирами. Может, хватит пялиться? От их взглядов сводило мышцы шеи; Лостара с облегчением нырнула в тенистый вход шатра.

Большинство внутренних перегородок были сняты; получилось огромное пространство. Только в глубине тяжелыми занавесками было отгорожено спальное место для адъюнкта. В зале Лостара увидела только Банашара; он сидел на длинной скамье, спиной к наружной стене, сложив руки, и, похоже, дремал. В зале – только стол и еще две скамьи. Больше нет ничего, даже лампы. Нет, лампы не надо. Свет бьет ее по глазам, словно ножом.

Когда вслед за Лостарой вошли морпехи, одна из занавесок колыхнулась.

Появилась адъюнкт Тавор.

Даже с десяти шагов Лостара видела, как блестит пот на бледном лбу. Боги, если армия увидит такое, все испарятся, как снег в пламени очага. Развеются по ветру.

– Что здесь делают морпехи, капитан? – Голос звучал слабо, неровно. – Мы ждем официальных гостей.

– Этот взводный целитель думает, что может помочь вам, адъюнкт.

– Значит, он идиот.

Солдат, о котором шла речь, шагнул вперед.

– Адъюнкт, я – капрал Смрад, девятый взвод. Я пользовал Путь Худа.

Ее бледные глаза дрогнули.

– Насколько я понимаю ситуацию, капрал, могу только посочувствовать.

Он словно оторопел.

– Э… спасибо, адъюнкт. Дело в том… – Он поднял руки, и Лостара ахнула, когда целителя окутал поток ледяного воздуха. Островерхий потолок зала покрылся инеем. Смрад выдыхал клубы пара.

Маг Непоседа сказал:

– Это Омтоз Феллак, адъюнкт. Старший путь.

Тавор не шевелилась, словно застыла на месте. Прищурившись, она посмотрела на целителя.

– Нашел в покровители яггута, Смрад?

Целитель словно не знал, что ответить.

– Бога Смерти больше нет, – сказал Непоседа, клацая зубами от наступившего в зале холода. – Но, возможно, сам Худ не так мертв, как мы все считали.

– А мы так считали? – Тавор сжала губы, разглядывая Смрада. – Целитель, проходи.

Крепко обхватив Смрада, чтобы удержать на ногах, Бальзам вывел его наружу. Горлорез и Непоседа прикрывали их по бокам, с такими яростными лицами, словно готовы в любой миг выхватить оружие, попытайся кто-то приблизиться.

Кулаки, как один, подались назад, и сержант хмуро оглядел их.

– Позвольте пройти, если не возражаете, сэры. А, и теперь она готова вас принять.

Не дожидаясь ответа, Бальзам потащил Смрада дальше; целитель пошатывался, его одежда промокла от растаявших на утренней жаре инея и льда. Шагов через двадцать, за провисшей палаткой с припасами, сержант наконец остановился.

– Садись, Смрад. Нижние боги, скажи мне, что это пройдет.

Целитель рухнул на землю. Голова поникла, и остальные решили, что сейчас его стошнит. Но вместо этого они услышали нечто вроде рыдания. Бальзам вылупился на Горлореза, потом на Непоседу, но, судя по их лицам, они тоже ничего не понимали. Бальзам пригнулся и положил ладонь на спину Смраду – и ощутил содрогания.

Какое-то время целитель плакал.

Никто не проронил ни слова.

Когда рыдания начали стихать, Бальзам нагнулся ниже.

– Капрал, что, во имя Тогга, с тобой происходит?

– Я… я не могу объяснить, сержант.

– Исцеление сработало, – сказал Бальзам. – Мы все видели.

Смрад кивнул, все еще не поднимая головы.

– Ну так… что?

– Она сняла защиту, всего на мгновение. Впустила меня, сержант. Ей пришлось, чтобы я смог исправить повреждения… боги, какие повреждения! Да чтобы просто показаться на людях – ей наверняка требовались все силы. Стоять, говорить… – Он покачал головой. – Я был внутри. Я видел…

Не в силах продолжать, он снова громко зарыдал.

Бальзам застыл, склонившись над ним. Непоседа и Горлорез отвернулись и стояли неприступной стеной. Оставалось только ждать.

Несколько мгновений до появления Кулаков, Лостара Йил стояла перед Тавор. Стараясь говорить ровно и спокойно, она произнесла:

– С возвращением, адъюнкт.

Тавор медленно вздохнула.

– Что думаете, Высший жрец?

Банашар поднял голову.

– Слишком холодно, чтобы думать, адъюнкт.

– Омтоз Феллак. Вы слышали шаги яггутов, Банашар?

Бывший жрец пожал плечами.

– Значит, у Худа был запасной выход. Нужно ли, в самом деле, удивляться? Этот коварный дерьмовый бог никогда не играл напрямик.

– Лукавите, Высший жрец.

Он поморщился.

– Хорошенько думайте, от кого вы принимаете дары, адъюнкт.

– Ну наконец-то, – ответила она, – разумный совет от вас, Высший жрец. Почти… трезвый.

Если он и собирался ответить, то прикусил язык, когда в зал вошли Добряк, Сорт и Блистиг.

Воцарилось молчание, потом Фарадан Сорт хмыкнула и сказала:

– А я вот всегда считала, что холодный прием – просто…

– Мне сообщили, – прервала ее адъюнкт, – что наши гости уже на подходе. И до их появления я хочу, чтобы каждый доложил о состоянии своих солдат. Кратко, пожалуйста.

Кулаки уставились на нее.

Лостара Йил бросила взгляд на Банашара; что-то блеснуло в его глазах, устремленных на адъюнкта.

Им пришлось ехать по тропе с севера малазанского лагеря, петляя среди палаток забойщиков скота, где в воздухе, пропитанном запахом убитых животных, жужжали мухи. Атри-седа Араникт ехала в молчании рядом с командиром Брисом, ежась от блеяния миридов и мычания родара, визга перепуганных свиней и стона коров. Животные, обреченные на забой, прекрасно понимали свою судьбу, и слушать их крики, наполняющие воздух, было мучением.

– Неудачный путь выбрали, – пробормотал Брис. – Мои извинения, атри-седа.

Дорогу им перешли два солдата в пропитанных кровью фартуках. Лица были безучастны. С рук капала кровь.

– Армии купаются в крови, – сказала Араникт. – Вот и вся правда, да, командир?

– Боюсь, мы все купаемся в крови, – ответил Брис. – Просто, на мой взгляд, города позволяют нам прятаться от голой правды.

– А вот интересно, что было бы, питайся мы только растениями?

– Мы бы распахали всю землю, и диким зверям негде было бы жить, – ответил Брис.

– Значит, можно считать, что домашних животных приносят в жертву во имя диких зверей.

– Да, так можно считать, – сказал Брис, – если поможет.

– Что-то я не уверена.

– И я тоже.

– Думаю, я слишком мягка для такого, – заключила Араникт. – Слишком сентиментальна. Даже если можно закрыть глаза на саму бойню, воображение не позволит спрятаться от нее по-настоящему, да?

Они подъехали к широкому перекрестку; навстречу им, по южной дороге, двигался большой конный отряд.

– Так-так, – сказал Брис, – это болкандские знамена?

– Похоже, королева решила продолжать движение далеко за пределами своего королевства.

– Да, очень любопытно. Подождем их?

– А почему бы и нет?

Они выехали на перекресток.

Окружение королевы было велико, но Брис нахмурился.

– Это эвертинские солдаты, – сказал он. – Но ни одного офицера.

Помимо закаленных воинов, рядом с Абрастал ехали три воина-баргаста, а справа – две хундрильских женщины, одна из которых была на седьмом или восьмом месяце беременности. Слева – два облаченных в доспехи иноземца; наверное, изморцы.

Араникт шумно вздохнула.

– Видимо, это Смертный меч Кругава. Она одна могла бы стать героем дворцового гобелена.

Брис хмыкнул.

– Понимаю. Я повидал жестких женщин в свое время, но эта… действительно пугает.

– Я даже вряд ли смогла бы поднять меч, который она носит на поясе.

Королева Абрастал, подняв руку, остановила отряд. Она что-то сказала одному из солдат, и внезапно все ветераны спешились, сняли с седельных лук ранцы и устремились в малазанский лагерь. Араникт наблюдала, как солдаты рассыпались веером, явно в поисках расположения взводов.

– Что они делают?

Брис покачал головой.

– Не пойму.

– Они привезли… бутылки.

Брис Беддикт хмыкнул и хлопнул пятками по бокам коня. Араникт двинулась следом.

– Командир Брис Беддикт, – произнесла королева Абрастал, выпрямившись в седле. – Наконец-то мы встретились. Скажите, ваш брат знает, где вы сейчас?

– А ваш муж, ваше величество?

Ее зубы блеснули в улыбке.

– Сомневаюсь. Но так ведь лучше, чем встреча в гневе?

– Согласен, ваше величество.

– Поглядите-ка: не считая этого олуха гилка рядом со мной – и, разумеется, вас, – здесь собрание женщин. Дрожите, принц?

– Когда я дрожу, я, как мужчина, ни за что не признаюсь, ваше величество. Не будете ли любезны представить нас?

Абрастал, сняв тяжелые перчатки, показала направо.

– От хундрилов – Ханават, жена Военного вождя Голла, и с ней Шелемаса, охранница и участница битвы.

Брис поклонился обеим женщинам.

– Ханават. Мы были свидетелями битвы. – Он мельком взглянул на Шелемасу и снова посмотрел на Ханават. – Прошу вас, если можно, передайте мужу, что я был пристыжен его мужеством и мужеством «Выжженных слез». Увидев хундрилов, я не мог оставаться в стороне. Пусть знает: все, что совершили летерийцы, помогая Охотникам за костями, я бы смиренно положил к ногам Военного вождя.

Широкое, мясистое лицо Ханават ничего не выражало.

– Очень великодушно, принц. Мужу передадут.

Неуклюжий ответ повис в пыльном воздухе, потом королева Абрастал показала на изморцев.

– Смертный меч Кругава и Кованый щит Танакалиан, из Серых шлемов.

Брис снова склонил голову.

– Смертный меч. Кованый щит.

– Шесть дней назад вы были на нашем месте, – сказала Кругава почти сердито. – На душе моих братьев и сестер – открытая рана. Мы скорбим о жертве, которую вы принесли вместо нас. В конце концов, это не ваша война, но вы стояли крепко. Сражались бесстрашно. Если возникнет случай, сэр, мы встанем на ваше место. Это клятва Серых шлемов.

Брис Беддикт выглядел растерянным.

Араникт кашлянула и сказала:

– Вы смутили принца, Смертный меч. Наверное, настала пора представиться адъюнкту?

Королева Абрастал подобрала поводья и развернула коня на дорогу, ведущую в центр лагеря.

– Поедете рядом со мной, принц?

– Благодарю, – выдавил Брис.

Араникт направила коня вслед за ними и оказалась рядом с «олухом гилком».

Он искоса взглянул на нее, и его широкое, покрытое шрамами лицо было серьезным.

– Ах, эта Смертный меч, – негромко проворчал он. – Говорит так ласково, будто горсть кварца сыплет. Поздравляю, что ваш командир поправился.

– Спасибо.

– Не поворачивайтесь, но если бы повернулись, увидели бы слезы на глазах Ханават. Пожалуй, ваш командир мне нравится. Я – Спакс, Военный вождь баргастских гилков.

– Атри-седа Араникт.

– Это ведь значит Высший маг Араникт, да?

– Кажется, да. Вождь, эти эвертинские солдаты, которые отправились к малазанцам… что им нужно?

Спакс поднял руку и царапнул щеку под глазом.

Что надо, атри-седа? Нижние духи, они просто люди.

Книга вторая

Все похитители моих дней

Хорошо, что она отворачивается,

Проходя мимо этих мокрых тронов.

Никто не знает, куда ступит следующий

Шаг,

Когда мы спотыкаемся в тени.

Наши знамена склоняются под сухими ветрами.

Я видел этот взгляд под ободком

Из щербатого железа.

Он выл стоящим на коленях людям

На площади и спящим собакам

У прохладного подножия лестницы, без дураков.

Она всегда смотрела в сторону,

Как разочарованная дама,

Движением плеча

Оставляя трупы за своей спиной.

Неважно.

В детстве снился сон.

Ты помнишь его.

Была ли она матерью или сиська

Сочилась соблазном?

Все эти троны я построил своими

Руками.

Усилия любви над обломанными ногтями.

Я хотел благословения или избавления

От одежд – как повернется.

У нее за спиной

Мы были стражниками, суровыми часовыми,

И решетчатые забрала пахли кровью,

А теперь только старым по`том.

Мы не знали, что охраняем,

Не знаем и никогда не узнаем,

Но клянусь вам всем:

Я скорее умру у подножия, чем войду.

Зови меня обязательным и покончим с этим,

Или пусть скатится с языка сладкое слово

«Доблесть».

Пока собаки дергаются во сне,

Как дети, оставленные лежать

Под ногами.

«Адъюнкт»

Хейр Равадж

Глава пятая

«Она умирала, но мы принесли ее на берег. Свет растянулся, словно кожей укрывая ее боль, но он истончался и быстро таял. Никому и в голову не пришло бы хоть шепотом пошутить, что та, кого звали Пробуждающая Заря, теперь угасает с наступлением утра.

Ее слабые жесты привели ее сюда, где серебряные волны падали дождем, а пена у сломанной ступни искрилась алым. Раздутые бледные тела шевелили руками и ногами на мелководье, и мы поражались, как точна была ее последняя команда.

Стоит ли смотреть в лицо своему убийце? Очень скоро я узнаю ответ для себя. Мы слышим, как за текучей стеной снова собираются легионы, а другие отходят, чтобы построиться в неровные шеренги. Выжило так мало. Может, это она и хотела увидеть здесь, прежде чем убийственный свет осушит ее глаза».

Фрагмент «Шайхов», «Харканас»

Автор неизвестен

Покрытая черным лаком амфора не выкатилась, а скользнула из боковой двери по коридору наискосок. Она ткнулась в мраморные перила на верхней площадке лестницы; треск, словно от расколотого черепа, разнесся эхом, прежде чем громадный сосуд наклонился и покатился по ступенькам. Осколки разлетались брызгами по каменному пролету до самого нижнего этажа. Блестящая пыль покружилась и осела инеем.

Вифал подошел к ступенькам и посмотрел вниз.

– Это было, – сказал он еле слышно, – весьма эффектно, – и обернулся, услышав звук за спиной.

Капитан Коротышка высунулась из двери, огляделась и заметила Вифала.

– Вам лучше зайти внутрь, – сказала она.

– Я ровно так и делал, – ответил он. – Еще пять шагов, и она осталась бы вдовой.

Коротышка изобразила гримасу, которую он не понял, и посторонилась, пропуская его.

Тронный зал оставался палатой привидений. Черный камень и черное дерево, ониксово-алая мозаика на полу, покрытая пылью и сухими листьями, залетевшими в какое-то высокое окно. Казалось, тут не осталось ничего от силы Терондераи, святой гробницы Матери Тьмы, однако Вифал чувствовал себя униженным, пройдя через боковой вход к центру зала.

Трон стоял справа, на помосте высотой по колено – Вифал понял, что помост – громадный пень черного дерева. Корни впивались в пол. Сам трон, вырезанный прямо из ствола, был простым, аскетичным, как обыкновенный стул. Возможно, когда-то он был обит мягким плюшем и богато отделан, но теперь не осталось даже гвоздей.

Жена Вифала стояла за троном, сложив руки, и перевела взгляд с Йан Товис, стоявшей перед троном с видом просительницы, на Вифала.

– Наконец-то, – отрезала Сандалат, – мой эскорт. Забери меня отсюда, муж.

Йан Товис, королева шайхов, кашлянула.

– Бегство ничего не решает…

– Неправда. Оно решает все.

Женщина, стоявшая перед Сандалат, вздохнула.

– Это трон тисте анди, а Харканас – столица Обители Тьмы. Вы дома, ваше величество…

– Хватит меня так называть!

– Я обязана: в вас течет королевская кровь…

– В нас всех текла королевская кровь в этом проклятом городе! – Сандалат Друкорлат ткнула пальцем в сторону Йан Товис. – Как и в шайхах!

– Но нашим царством был и остается берег, ваше величество, а Харканас ваш. Но если необходимо, чтобы оставалась только одна королева, я охотно отрекусь…

– Нет, не отречешься. Это твой народ! Ты привела их сюда, Йан Товис. Ты – их королева.

– На этот трон, ваше величество, может претендовать только одна особа королевской крови. И как мы обе знаем, в этом царстве есть только одна тисте анди. Вы.

– Прекрасно, и кем мне править? Горстками пыли? Сгнившими костями? Пятнами крови на полу? И где моя Высшая жрица, в чьих глазах сияет Мать Тьма? Где мой Слепой Галлан – блестящий, замученный придворный шут? Где мои соперницы, мои заложницы, слуги и солдаты? Служанки и… А, неважно. Это бессмысленно. Мне не нужен этот трон.

– И тем не менее, – сказала Йан Товис.

– Очень хорошо, я принимаю сан, и первым же актом отрекаюсь и уступаю трон и весь Мудрый Харканас вам, королева Йан Товис. Капитан Коротышка, найдите нам королевскую печать – она где-то тут валяется, – пергамент, чернила и воск.

Королева шайхов улыбнулась, но невеселой улыбкой.

– «Мудрый Харканас». Я уж и забыла это почетное имя. Королева Сандалат Друкорлат, я со всем уважением отклоняю ваше предложение. Мой долг – на Берегу. – Она кивнула на Коротышку. – До тех пор пока в Харканасе не появятся другие тисте анди, я смиренно предлагаю: пусть капитан Коротышка действует в качестве вашего канцлера, командира дворцовой стражи и выполняет остальные обязанности, необходимые для того, чтобы вернуть дворцу былой блеск.

Сандалат фыркнула.

– О, разумно. И, полагаю, сотни ваших шайхов ожидают снаружи с ведрами и швабрами.

– Вообще-то, летерийцев. Островитяне и прочие беженцы. Они познали большую нужду, ваше величество, и примут честь работать во дворце со смирением и благодарностью.

– А если я их прогоню? Вижу, вижу, какие ловушки вы расставили вокруг меня, Йан Товис. Собрались приковать меня к этому проклятому трону. Но вдруг я крепче вас?

– Бремя правления закаляет нас обеих, ваше величество.

Сандалат бросила на Вифала умоляющий взгляд.

– Отговори ее, муж мой.

– Попробовал бы, если б думал, что могу хоть чуть поколебать ее, милая. – Вифал подошел к помосту, разглядывая трон. – Нужно, пожалуй, пару подушечек положить, чтобы можно было просидеть какое-то время.

– А ты будешь моим консортом? Боги, ты не думаешь, что я могла бы придумать и получше?

– Несомненно, – ответил Вифал. – Однако сейчас ты привязана ко мне и, – добавил он, махнув рукой на трон, – вот к нему. Так что усаживайся и посолиднее, чтобы Йан Товис могла преклонить колено или сделать реверанс – что там ей положено, – а Коротышка начала скрести полы и выбивать гобелены.

Женщина тисте анди огляделась, словно ища еще одну амфору; ближайшая стояла на каменной круглой чаше у боковой двери – стояла сиротливо, как заметил Вифал, бросив взгляд на пустую каменную подставку с другой стороны двери. Он подождал, не зашагает ли жена в ярости, чтобы повторить свой гневный жест, но она разом как будто сдулась. Слава Маэлю. Она бы выглядела смешно. Этикет, любимая, как подобает Королеве Тьмы. Да, есть что-то, от чего не убежишь.

– В этом царстве будут две королевы, – сказала Сандалат, усаживаясь на трон. – И чтобы никаких реверансов, Товис. – Она смотрела на женщину из шайхов почти сердито. – Говоришь, другие тисте анди.

– Они несомненно ощутили возвращение Матери Тьмы, – ответила Йан Товис. – И наверняка понимают, что рассеянию пришел конец.

– И сколько, по-твоему, осталось тисте анди?

– Не знаю. Знаю одно: те, кто жив, вернутся сюда. Как вернулись шайхи. Как и вы.

– Хорошо. Первый, кто появится, получит трон и все, что прилагается. Муж мой, начинай строить домик в лесу. Где-нибудь подальше. Совершенно недосягаемый. И никому, кроме меня, не говори, где он.

– Домик.

– Да. С подъемным мостом и рвом, с ловушками и капканами.

– Начну чертить планы.

Йан Товис сказала:

– Королева Сандалат, прошу разрешения удалиться.

– Да, и чем скорее, тем лучше.

Йан Товис, бывший летерийский офицер, поклонилась, повернулась и зашагала прочь из зала.

Капитан Коротышка подошла к трону и опустилась на одно колено.

– Ваше величество, мне собрать дворцовый персонал?

– Здесь? Бездна меня забери, нет. Начни с остальных комнат. Ступай. Ты… э… свободна. Муж мой! А ты даже не думай уходить.

– Даже в голову не пришло. – Ему удалось сохранить серьезное выражение лица под ее строгим скептическим взглядом.

Когда они остались одни, Сандалат соскочила с трона, как будто наткнулась на оставшийся древний гвоздь.

– Ах, эта сучка!

Вифал вздрогнул.

– Йан?..

– Да не она… она-то, конечно, корова. Я просто оторопела на мгновение. И потом, с чего ей одной страдать от бремени правления, как она изящно выразилась?

– Если так выражаться, то легко понять, как она нуждается в друге.

– В ком-то равном, да. Беда в том, что я не подхожу. Я ей неровня. Я не приводила десять тысяч сородичей в это царство. А только тебя.

Он пожал плечами.

– Но все же мы здесь.

– А она знала.

– Кто?

– Эта сучка Тавор. Она каким-то образом знала, что так и будет…

– Ты не можешь этого доказать, Санд, – возразил Вифал. – Чтение проводил Скрипач, а не она.

Сандалат нетерпеливо махнула рукой.

– Это мелочи, Вифал. Она поймала меня, вот в чем дело. Меня там и быть не должно было. Нет, она знала, что для меня заготовлена карта. Другого объяснения нет.

– Да это вообще не объяснение, Санд.

Она посмотрела на него несчастными глазами.

– Думаешь, я не знаю?

Вифал помедлил.

– Слушай, – сказал он, – идут твои сородичи. Ты уверена, что хочешь, чтобы я стоял здесь рядом с тобой, когда они придут?

Сандалат прищурилась.

– На самом деле ты думаешь: хочу ли я стоять рядом с ней, когда они появятся? Просто человек, временная игрушка для Королевы Тьмы. Ты ведь думаешь, они так посмотрят на тебя?

– Ну…

– Ты ошибаешься. Может быть совсем наоборот – но все равно недобро. Они увидят в тебе того, кто ты и есть: угрозу.

– Кого?

Она лукаво посмотрела на него.

– Ваш вид унаследует – все. И вот ты тут, как и летерийцы, и шайхи с их жидкой кровью, осевшие в Харканасе. Осталось ли место, где вы, проклятые ублюдки, рано или поздно не окажетесь? Вот что они подумают.

– Видит Маэль, у них есть основания, – ответил он, глядя в сторону и представляя в тронном зале десятка два величавых тисте анди, стоящих с суровыми глазами на каменных лицах. – Лучше я пойду.

– Нет, не пойдешь. Мать Тьма… – Она внезапно захлопнула рот.

Повернув голову, он изучал жену.

– Твоя богиня что-то нашептывает тебе на ухо, Санд? Обо мне?

– Ты будешь нужен, – сказала она, снова взглянув на одинокую амфору. – Все вы. Летерийские беженцы. Шайхи. И это несправедливо. Это несправедливо!

Он взял ее за руку, не позволив бить посуду. И развернул, так что она оказалась в его объятиях. Удивленный, перепуганный, он обнимал ее, рыдающую. Маэль! Что ждет нас здесь?

Но ответа не было, а его бог казался бесконечно далеким.

Йедан Дерриг острием Хустова меча прочертил линию на осыпавшихся костях Берега. Текущая стена света отражалась на древнем клинке молочными слезами.

– Мы здесь просто дети, – пробормотал Йедан.

Капитан Умница отхаркнула мокроту, шагнула вперед и плюнула на стену; потом повернулась к Йедану.

– Что-то подсказывает мне, что нам лучше быстро повзрослеть, Дозорный.

Йедан стиснул зубы, попытался найти ответ на ее жестокое замечание и сказал только:

– Да.

– Умываются, – сказала Умница, кивнув на стену нескончаемого потока света. – И лиц все больше. И как будто приближаются, словно прогрызают себе дорогу. Так и жду, что вот-вот оттуда высунется рука. – Умница запихнула большие пальцы за оружейный ремень. – Ну так, сэр, что дальше?

Йедан посмотрел на Светопад. Попытался вызвать воспоминания – не свои, чужие. Скрежет зубов звучал в голове как отдаленный гром.

– Будем сражаться.

– И потому вы набрали в свою армию всех, у кого остались руки-ноги.

– Не всех. Летерийские островитяне…

– Чуют неприятности получше прочих. Почти все – приговоренные. Тут вопрос мужества, сэр, – как только разберутся, сразу начнут действовать.

Йедан посмотрел на женщину.

– Откуда такая уверенность, капитан?

– Я ж сказала: как только разберутся.

– В чем?

– В том, что бежать некуда, это первое, – ответила она. – И в том, что никто не сможет остаться в стороне, не будет… как их? Гражданских. Сражаться мы будем за свою жизнь. Спорить не будете?

Он покачал головой, продолжая изучать игру света на клинке.

– Мы будем стоять на костях наших предков. – Он взглянул на Умницу. У нас есть королева, которую мы будем защищать.

– А вы не думаете, что ваша сестра будет прямо здесь, в первых рядах?

– Моя сестра? Я не про нее. Про королеву Харканаса.

– И мы будем умирать, защищая ее? Не понимаю, сэр. Почему ее?

Он поморщился, поднял меч и медленно убрал в ножны.

– Мы с Берега. Кости у нас под ногами – наши. Это наша история. Наш смысл. Здесь мы будем стоять. В этом наше предназначение. – Воспоминания, хоть и чужие, все еще будоражили. – Наше предназначение.

– Ваше – может быть. А нам, остальным, хочется просто пожить еще. Заниматься делами. Рожать детей, пахать землю, богатеть – и прочее.

Он пожал плечами, глядя на стену.

– Такого, капитан, мы пока себе позволить не можем.

– Не радует меня мысль умирать за королеву тисте анди, – сказала Умница, – и вряд ли я тут одинока. Так что, пожалуй, заберу назад свои слова. Наверное, неприятности будут.

– Нет. Не будет.

– Собираетесь срубить несколько голов?

– Если придется.

Она вполголоса выругалась.

– Надеюсь, что нет. Как я уже говорила, пока им нужно осознать, что деваться некуда. Думаю, для начала хватит? – Не дождавшись ответа, она кашлянула и добавила: – Да, достаточно сказать нужные слова в нужное время. Может быть, Дозорный Дерриг, вы и Странником меченый боец и достойный солдат, но вы не улавливаете тонкостей командования…

– В командовании нет тонкостей, капитан. Ни моя сестра, ни я не любим вдохновляющих речей. Мы просто объясняем свои требования и ждем, что их выполнят. Без жалоб. Без промедления. Чтобы выжить, недостаточно сражаться. Мы должны нацелиться на победу.

– Люди не дураки… э, забудьте, что я это сказала. Очень многие. Но что-то подсказывает мне, что есть разница – сражаться за свою жизнь или сражаться за что-то гораздо большее, чем твоя жизнь или даже жизнь любимых и товарищей. Разница есть, но про себя не могу сказать, в чем она.

– Ты всегда была солдатом, капитан?

Умница фыркнула.

– Ну уж нет. Я была воровкой, которая считала себя умнее, чем была на самом деле.

Йедан поразмыслил. Перед ним размытые лица, разинув рты, проталкивались через свет, словно гневные маски. Руки тянулись к его горлу и хватали пустоту. Он мог бы дотронуться до стены, если б захотел. Но он только разглядывал врага перед собой.

– И за какое дело, капитан, ты стала бы сражаться? С учетом того, что ты описала – превыше собственной жизни или жизни любимых?

– Вот в том-то и вопросик, да? Для нас, летерийцев, это не дом. Может быть, мы и захотели бы жить на этой земле, со временем, если бы несколько поколений пропитывали бы ее своей кровью. Но времени на это нет. Не хватит.

– Если это и есть твой ответ…

– Да нет. Я просто решаю. Это называется обдумывать. Значит, за какое дело. Точно не за королеву тисте анди, и не за ее проклятый трон, и даже не за ее проклятый город. Не за Йан Товис, хоть она и привела всех сюда, спасая им жизнь. Память умирает, как вытащенная на берег рыба, и очень скоро их от одного запаха будет воротить. Да и не за вас.

– Капитан, – сказал Йедан Дерриг, – если враги уничтожат нас, они пойдут по Дороге Галлана. Они беспрепятственно пробьют врата в ваш мир и будут уничтожать любую человеческую цивилизацию, пока не останется ничего, только пепел. А затем убьют богов. Ваших богов.

Йедан кивнул на Светопад.

– Если они такие ужасные, как мы можем надеяться удержать их тут? Дело в том, капитан, что это единственный путь. Вот эта полоска берега. Шириной в тысячу шагов. Только здесь стена процарапана и ослабела от прошлых ран. Мы удерживаем дверь, капитан, и спасаем ваш мир.

– И сколько мы сможем их сдерживать?

Он мгновение помедлил и сказал:

– Столько, сколько понадобится, капитан.

Она почесала затылок, какое-то время смотрела на Йедана, потом отвела взгляд.

– Как вы можете, сэр?

– Могу что?

– Стоять тут, совсем рядом, просто смотреть на них – вы что, не видите их лица, не чувствуете их ненависти? И того, что они хотят с вами сделать?

– Конечно, вижу.

– И все равно стоите.

– Они служат мне напоминанием, капитан.

– О чем?

– О том, ради чего я живу.

Она с шипением выдохнула сквозь зубы.

– От вас у меня мороз по коже.

– Я спрашивал о достойном деле.

– Ну да, спасти мир. Может сработать.

Он бросил на нее взгляд.

– Может?

– Ну конечно, вы думаете, спасать мир – хорошая причина делать что-то… делать хоть что-нибудь, да?

– А разве нет?

– Люди такие, какие есть… поглядим.

– Тебе не хватает веры, капитан.

– Мне не хватает доказательств обратного, сэр. Никогда не видела, за всю жизнь. Что делает человека преступником, по-вашему?

– Тупость и жадность.

– А помимо того? Я скажу вам. Смотришь вокруг, очень внимательно. Видишь все, что вокруг, видишь, кто всегда побеждает, и решаешь, что отчаяние – вонючее дерьмо. Решаешь любым путем пролезть, чтобы урвать для себя что сможешь. И осуждаешь других за все беды, которые на них свалились – даже если эти беды – твоих рук дело. Причиняя боль другому, ты объявляешь о своей ненависти к человечеству; но главное – возненавидеть то, что уже ненавидит тебя. Воровка крадет и уверяет себя, что просто выравнивает перекошенные весы. Вот так-то мы спим по ночам.

– Прекрасная речь, капитан.

– Я старалась сделать ее как можно короче, сэр.

– Значит, у тебя действительно не хватает веры.

– Я верю: нетрудно определить, что в человечестве самое худшее – оно вокруг нас, кислое, как протекающий день за днем мочевой пузырь. И к вони мы уже привыкли. А лучшее… может быть, что-то и есть, но я не поставлю на это все свое состояние. – Она помолчала и добавила: – Если подумать, у вас только один способ купить их души.

– И какой же?

– Выгребите все из дворцовой казны и закопайте в десяти шагах от берега. Причем прилюдно. Можно даже назвать это, скажем, «Награда Золотого Меча». И ее поделят в конце дня.

– А они будут сражаться за жизнь бойца, который рядом? Сомневаюсь.

– Хм, верное замечание. Тогда объявите долю каждому – а то, что не будет востребовано из-за гибели солдата, вернется в казну.

– Что ж, капитан, можно обращаться с петицией к Королеве Тьмы.

– Да я могу проще. Сестра Коротышка сейчас казначей.

– А ты циничная женщина, капитан Умница.

– Это ж только если спасение мира не сработает. Назначьте награду, и они сожрут собственных детей, прежде чем отступят на шаг.

– А за какую из этих двух причин ты готова отдать жизнь, капитан?

– Ни за какую, сэр.

Йедан задрал брови.

Она снова плюнула.

– Прежде я была воровкой. А значит, море ненависти, и от меня, и ко мне. Но потом я шла в шаге позади вашей сестры и смотрела, как она истекает кровью ради всех нас. Да еще и вы. Все, что случилось в арьергарде, спасло нашу шкуру. Так вот, – она хмуро взглянула на Светопад, – да, я буду стоять здесь и буду сражаться, пока дух не покинет их или не покинет меня.

Йедан уже откровенно разглядывал ее.

– И почему ты поступишь так, островитянка Умница?

– Потому что так поступать правильно, Йедан Дерриг.

Праведность. Это слово застряло в горле Йан Товис, как осколки стекла. Она словно чувствовала во рту вкус крови, а все, что стекало в желудок, будто густело и затвердевало, превращаясь в камень размером с кулак.

Берег звал ее, тянулся и впивался в нее своими нуждами. Эти нужды он хотел разделить с ней. Ты останешься со мной, королева. Как ты сделала однажды, ты сделаешь вновь. Ты из шайхов, а шайхи принадлежат Берегу, и я чувствовал вкус твоей крови всегда.

Королева, я снова чувствую жажду. Против этого врага на Берегу встанет Праведность и встанешь ты – и не отступишь ни на шаг.

Но ведь давным-давно случилось предательство. Как лиосан могли забыть? Как могли все оставить? Наказание, грубые, шипастые колючки возмездия могли унести целый народ, и пока струилась кровь, каждое тело поднималось все выше, оторвавшись от земли. Злая ловушка унесла их в праведное небо.

Разум не достигнет таких высот, и в небесах бушевало неукротимое безумие.

Праведность ярится по обе стороны стены. Кто сможет остановить грядущее? Ни Королева Тьмы, ни королева шайхов. И не Йедан Дерриг… нет, мой брат с нетерпением ждет. Он то и дело обнажает свой жалкий меч. Улыбается, глядя на отражение Светопада на лезвии. Стоит перед безмолвно кричащей безумной ненавистью, не дрогнув.

И все же – невероятное противоречие – ее брат ни разу в жизни не испытывал ни малейшего приступа ненависти; его душа совершенно не способна на такие чувства. Он может стоять в огне – и не сгорит. Может стоять перед этими искаженными лицами, тянущимися руками – и… и… ничего.

Ах, Йедан, что таится внутри тебя? Ты окончательно сдался нуждам Берега? Целиком? Есть ли у тебя хоть тень сомнения? А у него?

Она могла понять соблазнительную привлекательность этого зова. Отпущение грехов через полное самоотречение. Могла понять, но не доверяла ему.

Когда кто-то предлагает благословение в обмен на полное подчинение… требует, по сути, добровольного рабства души… нет, как может такая сила обладать высокой моралью?

Берег требует от нас подчиниться ему. Требует стать рабами его славной любви, сладкой чистоты его вечного благословения.

Здесь что-то не так. Что-то… чудовищное. Ты предлагаешь нам свободу выбора, но предупреждаешь, что отказаться – значит потерять любую надежду на славу, на спасение. Что же это за свобода?

Она считала, что ее вера в Берег ставит ее выше остальных поклонников, дрожащих смертных, преклоняющих колени перед капризными богами из плоти. У Берега нет лица. Берег – не бог, а только идея, вечный разговор стихий. Меняющийся, но остающийся неизменным, связующий жизнь и смерть. С ним невозможно торговаться, у него нет личности – переменчивой и склонной к злобе. Берег, считала она, не выдвигает требований.

Но вот она здесь, чувствует сухой ветер с костяного берега, смотрит, как ее брат говорит с Умницей, стоя всего в шаге от дикой ярости Светопада, то и дело доставая меч. А Первый Берег воет в ее душе.

Послушай! Благословенная Дочь, я здесь, а ты принадлежишь мне! Взгляни на эту рану. Мы с тобой исцелим ее. Моими костями, твоей кровью. Смерть под ногами, жизнь с мечом в руке. Ты будешь моей плотью. Я стану твоей костью. Вместе мы выстоим. Меняющиеся и неизменные.

Свободные и порабощенные.

Справа от нее появилась фигура, слева – еще одна. Она не взглянула на них.

Та, что справа, мурлыкала что-то мелодичное без слов, а потом сказала:

– Порешали мы, королева. Сквиш остается с Дозорным, ну а я – с вами.

– Да, с Берегом и с днем, – добавила Сквиш. – Слышьте, как он поет!

Пулли снова замурлыкала.

– Вы не преклонили колени пред Берегом, ваше величие. По сю пору. А это нужно, чтоб не появился разрыв.

– Даж королева должна подчиниться, – сказала Сквиш. – Берегу.

Раскрошенные кости – в цепи. Свободу – в рабство. Да как мы вообще согласились на эту сделку? Она изначально несправедлива. Кровь наша, а не Берега. Странник спаси, ведь даже кости остались от нас!

Во имя Пустого Трона, моя уверенность… пропала. Моя вера… крошится.

– Разве мой народ не заслужил лучшей доли?

Пулли хмыкнула.

– У кого есть хоть капелюшечка шайхской крови, тот слышит эту песню. Тот придет, тот встанет…

– И бороться будет, – закончила Сквиш.

– Но… – Они заслуживают лучшего.

– Ступайте на Берег, ваше величие. Даж вы не выше Первого Берега.

Йан Товис поморщилась.

– Думаешь заставить меня, Пулли? Сквиш?

– Коли бы ваш брат…

– Не убил всех ваших союзников, – кивнула Йан Товис. – Да. Как ни странно, не думаю, что он полностью понимал последствия. Так ведь? Сто с лишним ведьм и колдунов… да, возможно, им удалось бы меня заставить. Но вы две? Нет.

– Ошибаетесь, величие.

– Это ведь не помешало вам напиться моей крови? Снова помолодеть; и теперь суетесь, как шлюхи, в палатку ко всем мужикам.

– Даже ведьмоубивец говорит…

– Да, вы все говорите. «Преклони колени, королева». «Подчинись Берегу, сестра». Знаете, та единственная, кто почти поняла меня, даже не человек. А я что сделала? Оттолкнула возможного друга, привязав ее к Престолу Тьмы. Боюсь, она никогда мне не простит.

Йан Товис вдруг махнула рукой.

– Обе, оставьте меня.

– Мы, как есть ведьмы, должны были предупредить…

– Предупредили, Пулли. А теперь убирайтесь, пока я не позвала Йедана закончить то, что он начал месяцы назад.

Она услышала, как их шаги протопали по песку, затем по траве.

Внизу, на берегу, капитан Умница пошла влево, видимо направляясь в летерийский лагерь. Йедан остался, только теперь принялся расхаживать по полоске берега. Как дикий кот в клетке.

Но помни, милый братец. Хустов меч был сломан.

Она подняла взгляд на шипящую бурю света, выше размытых фигур воинов лиосан. Она не была уверена, но в последнее время ей то и дело казалось, что она видит над их головами громадные кружащиеся пятна.

Тучи. Грозовые тучи.

Праведность – порочное слово. Правильно ли требовать ее от нас? Правильно ли призывать нас и тут же угрожать? Разве я не королева шайхов? Разве они не мои подданные? Хочешь, чтобы я вот так запросто отдала их тебе? Их кровь, их жизнь?

Подталкивание Странника, как же я завидую Сандалат Друкорлат, королеве без подданных.

Жидкое небо Светопада закручивалось плотным водоворотом. Сегодня никаких грозовых туч. Это должно было радовать Йан Товис, но не радовало.

На Великом Шпиле, возносящемся над заливом Коланса, пять Чистых поднимались по крутым ступенькам, вырезанным в склоне разрушенного кратера. Они шли к Судному Алтарю; справа от них склон обрывался отвесно, а внизу бурлящее море покрылось пеной цвета кобыльего молока. За долгие века яростные волны прогрызли Шпиль до самых корней – за исключением узкого, предательского перешейка со стороны суши.

Сверху к волнам тянулись бесконечные зловонные ветры. Они то и дело отравляли Покаянных паломников на этих потрепанных ступеньках из пемзы, но Чистые, не обращая на ветры внимания, просто перешагивали через сморщенные трупы на ступеньках.

Чистая по имени Преподобная шла впереди. Она была старшей среди тех, кто остался поблизости от Великого Шпиля. Высокая даже по меркам форкрул ассейлов, очень худая – почти скелет. Тысячи лет в этом мире превратили когда-то белую кожу в грязно-серую, с синяками вокруг суставов, включая складную челюсть и вертикальный сустав, разделяющий пополам лицо от подбородка до лба. Один глаз она потеряла сотни лет назад в схватке с яггутом; яростный удар клыка, когда они пытались перегрызть друг другу горло, повредил глазницу, пробив надбровную дугу.

Она берегла правую ногу: каждый шаг при подъеме пронзал болью левое бедро. Однажды меч т’лан имасса чуть не выпотрошил ее – на других ступеньках, на другом континенте, давным-давно. Когда кремневое лезвие ткнулось в нее, она уже сорвала голову с плеч воина. «Свершение – не для слабых», – повторяла она время от времени, шептала, словно мантру, закаляя сталь своей воли.

Да, подъем был долгим – для всех, – но уже скоро покажется вершина, чистая и ощетинившаяся, и будут нанесены последние смертельные удары. Суд над человечеством. Суд над этим разбитым, израненным миром. Мы очистимся. Не такого мы хотели для себя. Это не наше бремя, но кто станет на защиту этого мира? Кто, кроме форкрул ассейлов, может уничтожить всех людей в этом владении? Кто, кроме форкрул ассейлов, может убить их продажных богов?

Древнейшая справедливость – справедливость возможного. Охотник и жертва, смерть или спасение, есть или голодать. Каждый играет в возможное, и жертвы пытаются удовлетворить свои нужды. Вот и все. И так всегда должно быть.

Я помню траву под ветром. Я помню небеса, полные птиц – от горизонта до горизонта. Я помню плач в тишине в последующие годы – когда тайные убийцы, явившиеся в этот мир, убивали все, что могли. Когда шли по древним берегам и вонзали свою жадность, словно костяные ножи, в эти земли.

Мы наблюдали. Мы горевали. Мы превратились в сталь гнева, а потом и ярости. И вот теперь мы холодны и уверены: грядет смерть.

Ровное дыхание за спиной придавало ей сил, помогало совершить восхождение, забыть о боли, о мучениях тела, истерзанного, как сама земля. Она помнила день, когда мир был объявлен мертвым. День, когда форкрул ассейлы встали в полный рост в первый раз и увидели свое будущее, увидели то, что обязаны сделать.

С тех пор… появилось так много неожиданных союзников.

На вершине, в семи шагах от них, поблескивает край алтаря – кварцитовая платформа. Набравшись сил для последних шагов, Преподобная двинулась вверх. И вот наконец она вышла на расчищенную ветром площадку. Судный Алтарь, белый, как свежевыпавший снег, поблескивающие на солнце, глубоко прорезанные кровостоки, уходящие от центра в густую тень.

Преподобная шагнула вперед, расстегивая плотный плащ, – из жерла кратера, окружающего шпиль, поднимался горячий воздух с запахом серы. Остальные четверо Чистых разошлись, подходя каждый со своей стороны к центральному камню.

Одинокий глаз уставился на почерневшую мерзость, булыжник, который был – или, возможно, содержал – сердце чуждого бога. Пятнистый булыжник был неподвижен, но, положив ладонь на него, можно было ощутить его упорную жизнь. Небо разорвало его на части. Разлетевшись на полмира, куски его тела падали и падали на все континенты. В потрясенные моря. Ах, если бы их было больше! Столько, чтобы хватило уничтожить каждого человека в этом мире, а не только тех, чье высокомерие достигло предела, перешагнув Бездну, и кто вознамерился забрать его.

Скоро они пронзят центральный камень, Сердце, и кровь этого чуждого бога потечет, и сила… накормит нас. С этой силой они смогут полностью открыть врата Акраст Корвалейн; смогут развязать очищающую бурю, которая сметет мир. Захлебнитесь своим высокомерием, людишки. Это все, чего вы заслуживаете. В самом деле, только так завершится то, что начали в своем безумии Призыватели.

Вы заковываете то, что может оказаться полезным. Так и боги поступили с ним. Но когда польза кончится… что тогда? Просто убьете? Или выжмете из трупа все до последней капельки крови? Чтобы набить себе брюхо?

Может ли принести пользу бесконечная боль? Посмотрим?

– Сестра Преподобная…

Она повернулась и посмотрела на младшую сестру. Несколько шагов между ними являли пропасть, безнадежно непреодолимую.

– Сестра Тишь?

– Если мы хотим всего лишь услышать доклады о состоянии наших армий, сестра, была ли нужда в этом восхождении?

– «Нужда». Какое интересное слово, правда?

Тишь не поднимала глаз.

– Осада истощает нас, сестра. Водянистые, которые осуществляют командование, не справляются.

– И кого вы предлагаете послать, сестра Тишь?

– Брата Усерда.

Да, второй по старшинству после меня. Мой ближайший соратник. Разумеется. Она повернулась к стоящему ближе всех к Сердцу.

– Брат Усерд?

Он взглянул на нее глазами, холодными, как море внизу.

– Я разобью защитников, сестра Преподобная. Никто не сможет устоять передо мной.

– Это возможный вариант, – пробормотала Преподобная.

Тишь снова не отреагировала.

Преподобная обратилась к остальным.

– Брат Покорный?

– Известно, что там, где песок пропитан кровью, – сказал мистик, – другие силы собираются против нас. За Стеклянной пустыней.

– У нас есть другие армии, – сказала Тишь. – Хватит, чтобы встретить и уничтожить всех.

– Сестра Тишь права, – добавила сестра Доля. – Брат Усерд может уничтожить людишек, предательски завладевших Северной Крепостью, и вернется к нам вовремя, чтобы встретить новую угрозу с запада.

– Но только если мы не затянем надолго принятие решения, – сказала Тишь.

И вот он – раскол.

– Брат Усерд?

– Остается риск, – ответил воин, – что мы недооцениваем командира захватчиков. В конце концов, они появились, словно ниоткуда, и их успехи… впечатляют.

– Словно ниоткуда, да, – пробормотал брат Покорный. – Повод для беспокойства. Пути? Весьма вероятно. Но провести целую армию? Сестра Тишь и сестра Доля, нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что сидящие в крепости могут просто исчезнуть тем же путем, что пришли, если их прижмет. И тогда – где и когда они появятся вновь?

– Верное замечание, – сказал Усерд. – Ведь пока они сидят на месте, они не представляют для нас угрозы.

– Тем не менее, – возразила Тишь, – ваше присутствие и командование нашей осаждающей армией дает уверенность, что вы сможете ответить на любую неожиданность. Настанет время – оно обязательно настанет, – когда будет необходимо выбить их из крепости и, если получится, уничтожить.

– Обязательно настанет, – согласилась Преподобная. – Но как уже заметил брат Покорный, у нас нет уверенности, что мы учитываем все возможные угрозы. – Она повела рукой. – Великий Шпиль, Судный Алтарь – именно здесь мы наиболее уязвимы. Командуя армией Шпиля, Усерд обеспечит безопасность Шпиля и Сердца. – Она помолчала, уставившись единственным глазом на сестру Тишь. – Наши остальные Чистые командуют армиями на равнинах. Вы полагаете, что они могут не справиться? Сестра Скрытница? Сестра Воля? Братья Серьез, Безмятежный и Небесный? Кто, по-вашему, лишен уверенности?

Тишь отвела взгляд.

– Я считаю, лучше всего справляться с угрозами по мере их появления, сестра Преподобная.

Преподобная нахмурилась.

– А если враг в крепости исчезнет так же таинственно, как и появился? Возможно, только для того, чтобы оказаться прямо здесь, у подножия Великого Шпиля? А брат Усерд будет в дальнем конце долины Эстобанс? Что тогда? – спросила она. Да, лучше спорить здесь, вдали от ушей слуг – Водянистых и Покаянных. Она продолжила, обращаясь ко всем: – Весь Коланс очищен; мы не могли поступить иначе, когда, достигнув этих берегов, обнаружили ужасный урон, нанесенный этой земле. Остался Эстобанс – мы были вынуждены так поступить. Чтобы кормить Покаянных и Водянистых. Когда Сердце будет принесено в жертву на этом алтаре, братья и сестры, отпадет даже необходимость в людских армиях. Конец мира людей начнется здесь; и мы должны защищать это место пуще прочих, даже Эстобанса. Кто-то хочет возразить?

Молчание.

Преподобная встретилась взглядом с Тишью.

– Сестра Тишь, во имя ваших предков, терпение. – И наконец получила ответ. Тишь с напряженным лицом покачнулась, как от удара. Преподобная удовлетворенно продолжила: – Все необходимое уже делается, пока мы здесь разговариваем. Перед бурей будет дождь. Должен быть. Прошу вас снова отправиться на эти мертвые земли; вы будете нашими глазами и предупредите о неожиданной угрозе с любой стороны. – Она повела рукой. – И возьмите с собой сестру Долю.

– Разумная тактика, – сказал брат Усерд с ухмылкой.

Тишь скованно поклонилась.

– Как пожелаете, сестра Преподобная.

Уловив алчную искорку в глазах молодой женщины, Преподобная нахмурилась – что-то не так. Она ждала этого? Я не глядя наступила в ловушку? Ты хочешь, чтобы тебя послали на Пустошь, Тишь. Зачем? Что я выпускаю на волю?

– В каком направлении, сестра Преподобная?

Она озадаченно кивнула.

– Как пожелаете.

– Сестра Доля возьмет южные земли, а я отправлюсь на запад.

Снова? И что ты делала там в первый раз? Что нашла там?

– Очень хорошо, – сказала Преподобная вслух. – Что ж, мы стоим у Судного Алтаря, и мы едины в своих устремлениях. Смиренно…

– Благословенные Чистые!

Крик раздался от ступенек, и Чистые, повернувшись, увидели Водянистого Амисса, раскрасневшегося от напряжения. Его оставили ожидать на третьей площадке, с восточной стороны Шпиля.

Преподобная подошла к нему.

– Брат, какое сообщение вы доставили нам столь торопливо?

Он неровным шагом приблизился к алтарю и показал на восток.

– Благословенные Чистые! В гавани – корабли! Множество, множество кораблей!

Преподобная заметила тревогу и испуг на лицах сородичей и почувствовала прилив удовлетворения. Да, невидимая угроза прижала вас всех.

– Брат Усерд, собирайте защитников и пробудите наш Путь в командирах Водянистых. Акраст Корвалейн станет сегодня нашей неприступной стеной.

А сестра Преподобная? Ну ладно, возможно, будет Вратами.

Тишь и Доля торопливо подошли к восточному краю алтаря. Какое-то время всматривались, затем Доля обернулась.

– Боевые корабли, братья и сестры. Серые, как волки над водой.

– Спустимся и поприветствуем их? – спросила Преподобная.

Брат Усерд улыбнулся жесткой и злой улыбкой.

Он стоял на коленях посреди хаоса. Что-то давило на него, словно пытаясь переломать кости. Обжигающие ветры терзали его, пытаясь вырвать душу. Но он пришел сюда по своей воле. Он был готов заглянуть в саму Бездну.

Не может быть все предначертано. Не должно.

И не вырезано в камне, скрытом далеко от взглядов смертных.

Есть еще что-то. Во всех мирах непреложные законы – это тюрьма; и я освобожу нас!

Он встретил хаос всей яростью своего существа, ощетинившись броней гнева, защищавшей от любых атак. Он пришел в бурные моря безумия, крепко держась за свой разум. И вот он наконец стоит один, непокорный, и спорит с самим мирозданием. Законы лгут, доказательства фальшивы. Камень, через который проходит рука. Вода, в которой можно дышать. Воздух, непробиваемый как стена. Огонь, утоляющий смертельную жажду. Свет, который не дает видеть, темнота, которая освещает. Зверь внутри – сердце достоинства. Разумное «я» – средоточие дикости. Жизнь содержит коды смерти. В смерти – семена жизни.

Он говорил с первичными стихиями природы. Спорил непоколебимо. Защищал свое право на существование без этих грозных, непостижимых ужасов.

За это его поглотила слепая неопределенность Хаоса. Надолго? На века? Тысячелетия? Теперь он стоял на коленях, раздавленный, с разбитыми доспехами, покрытый кровоточащими ранами. И Хаос все еще не отпускал его, стараясь разорвать на части.

Трещина возникла в голове вспышкой серебристого огня, в которой ему слышался маниакальный смех. С ужасным рвущимся звуком дыра пронзала его тело, разрывала горло. Грудина треснула надвое, ребра свободно разлетелись. Из разорванного живота полилась горькая жидкость.

Потом наступило Ничто. Сколько времени прошло, он не знал. Когда сознание вернулось к нему, он был на том же месте, а перед ним стояли на коленях, склонив головы, две обнаженные фигуры – мужчина и женщина.

Дети мои, рожденные в муках и нужде. Мои вечно легкомысленные близнецы. Мои несчастные лица свободы. Хаос отвечает своей самой очаровательной шуткой. Тяните и толкайте, божки, вы ни за что не узнаете, что я потерял, создавая вас, в этой злобной сделке с неопределенностью.

Я подарю вам миры. Но ни один не станет для вас домом. Вы прокляты пронзать их насквозь, обречены на свои вечные игры. Господин и Госпожа Удачи. На языке Азатов – Опонны.

Дети мои, вы никогда не простите меня. Да я и не заслужил прощения. Законы не такие, какими кажутся. Порядок – лишь иллюзия. И скрывает свою ложь прямо в ваших глазах, искажая все, что они видят. Потому что видеть – значит изменять увиденное.

Нет, никто из нас никогда не увидит правды. Мы не сможем. Это просто невозможно. Я даю вам жизнь без ответов, дети мои. Ступайте в миры, несите слово, как умеете, Опонны. Кто-то примет вас. Другие нет. И в этом, дорогие мои, насмешка над ними. И над нами.

У меня была мысль.

И поглядите, к чему она привела.

– Это уже старость?

В сырой пещере было слышно, как текут струйки и падают капли. Пахло болью.

Сечул Лат поднял взгляд.

– Ты что-то сказал, Эстранн?

– Ты был далеко. Воспоминания преследуют тебя, Сеш?

Они оба сидели на валунах, пар от дыхания вился как дымок. Откуда-то из глубин пещеры доносился звук текущей воды.

– Да вряд ли. В конце концов, ты всегда любишь называть меня человеком скромных достижений.

– Не человеком. Богом. Что делает твои жалкие деяния еще более постыдными.

– Да, – согласно кивнул Сечул Лат. – Мне есть о чем сожалеть.

– Сожалеют только дураки, – сказал Эстранн и тут же, опровергая собственные слова, непроизвольно потянулся к зияющей глазнице; пальцы скользнули, щека дернулась.

Сечул Лат, пряча улыбку, отвернулся.

Кильмандарос по-прежнему сидела нахохлившись, почти сложившись пополам, под каплями крови отатаралового дракона. Когда она доходила до изнеможения, то восстанавливалась долго – бесконечно долго, по мнению Странника. Хуже того, она ведь не довела дело до конца. Подняв взгляд, Сечул Лат изучал дракона, Корабас. Она – единственный закон среди хаоса Элейнтов. Она отрицает их власть. Она – воля, ставшая свободной. Недостаточно пустить ей кровь. Она должна умереть.

И даже Кильмандарос не может этого сделать. С Корабас не сможет. По крайней мере сейчас, пока врата еще запечатаны. Корабас должна умереть, но сначала ее нужно освободить.

Против безумия таких противоречий я поставил на кон свою жизнь. Я пришел в сердце Хаоса, чтобы бросить вызов абсурдности существования. И для этого разорвался пополам.

Мое скромное достижение.

– Форкрул ассейлы, – пробормотал он, снова посмотрев на Эстранна. – Им нельзя позволить свершить то, что они задумали. Ты же и сам понимаешь. Ассейлы не преклоняют колени перед богами, даже перед Старшими.

– Их высокомерие безгранично, – сказал, оскалившись, Странник. – И мы этим воспользуемся, дорогой Кастет. Даже если они перережут глотки богам. Мы-то – другое дело.

– Думаю, чтобы положить этому конец, нам понадобится К’рул.

– Из нас всех он лучше понимает целесообразность, – согласился Эстранн.

Целесообразность?

– И Маэль. И Олар…

– У ведьмы свои планы, но у нее ничего не получится.

– Из-за подталкивания?

– Это будет несложно, – ответил Странник. – Подталкивание? Скорее легчайшее нажатие.

– Но не торопись с этим. Пусть она отвлекает внимание на себя – сколько возможно.

Странник снова коснулся глазницы. Ищет благословения? Вряд ли.

– А вот с Азатами, – сказал Сечул Лат, – вышло неожиданно. Ты сильно пострадал, Эстранн?

– Потерял больше достоинства, чем крови, – поморщился Странник. – Меня жестоко использовали.

– Похититель Жизни?

– Ах, Кастет, считаешь меня дураком? Бросить вызов ему? Нет. Кроме того, там были дети. Человеческие дети.

– Значит, легкая мишень.

Эстранн, видимо, уловил что-то в тоне Сечула, и его лицо потемнело.

– Даже не смей считать их невинными!

– Я и не считаю, – ответил Сечул, думая о собственном нечестивом отродье. – Но ведь это Пернатая Ведьма проглотила твой глаз, разве нет? И ты говоришь, что убил ее собственными руками. Тогда как же…

– Все из-за тупой игры Икария в Летерасе. Вот из-за чего я так и не нашел ее душу. Нет, грязная сучка отнесла мой глаз прямо ему. А он выплюнул оперяющиеся Пути и сделал из моего глаза финнэст для Азатов. Икарий остается единственной действительно непредсказуемой силой в этой схеме.

– А Тишь уверяет нас в обратном.

– Я ей не доверяю.

Наконец-то, друг, ты начинаешь мыслить здраво.

– Понятно, – сказал Сечул Лат.

Эстранн взглянул на Кильмандарос.

– Может, ее не кормить, например? Так выздоровление не пойдет быстрее?

– Нет. Рейк и остальные установили серьезные заклятия. Срывая их, она сама очень пострадала, и колдовством ее не вылечить. Оставь ее в покое.

Эстранн зашипел.

– И потом, – продолжил Сечул Лат, – еще не все на месте. Ты знаешь.

– Я слишком долго ждал. Я хочу, чтобы мы были готовы, когда настанет пора.

– Мы все хотим, Эстранн.

Единственный глаз Странника уставился на Сечула Лата.

– Тишь не единственная, кому я не доверяю.

– Будут прах и смерть, но останутся выжившие. Так всегда. Они поймут необходимость крови. Нам никто не бросит вызов, Эстранн.

– И все же вы хотели предать меня. Ты и Кильмандарос.

– Предать? Нет.

Мы тебя отпустили.

– А на мой взгляд, да. Как еще понимать?

– Ты не хочешь понять одного, старый друг, – сказал Сечул Лат. – Меня не волнуют чьи-то вызовы. Не волнует новый мир, возникающий на обломках старого. Мне нравится бродить по развалинам. Путать смертных, которые пытаются начать заново. – Он махнул рукой. – Пусть мир прозябает в своем диком невежестве – по крайней мере, прежде жизнь была проста. Я отвернулся от своих почитателей, потому что они мне надоели. Стали отвратительны. Я не хочу того, что было, Эстранн.

– А я хочу, Сеш.

– Ну и на здоровье.

– А что насчет твоих детей?

– А что с ними?

– Где ты видишь Опоннов в новом мире?

– Я их вообще нигде не вижу, – сказал Сечул Лат.

Эстранн резко вздохнул.

– Ты убьешь их?

– Сделанного не воротишь.

– Мне нравятся твои слова, Кастет. Даже полегчало.

Разве это была жизнь, дети мои? Вряд ли вы станете спорить. Тянуть и толкать – да, но в конце – после тысяч и тысяч лет этой жалкой игры – чего достигли? Чему научились? Хоть кто-нибудь?

Удача – жалкая сука, жестокий зверь. Она улыбается, но улыбка волчья. Чему научились? Только тому, что любые замыслы склоняются перед тем, чего никто не мог ожидать. Можно уклоняться и уворачиваться, но не вечно. В конце концов тебя ждет погибель.

Человек выскальзывает из петли. Цивилизация сходит с пути собственного высокомерия. Раз. Второй. Даже третий. Но если двадцатый? Пятидесятый? Триумфы недолговечны. Равновесия не было никогда.

В конце концов здравый смысл подсказывает, что толкать гораздо легче, чем тянуть.

– А что чувствует Кильмандарос, – спросил Эстранн, – по поводу убийства своих детей?

Сечул Лат посмотрел на мать, а потом снова взглянул на спутника.

– Ты совсем ничего не понимаешь, Эстранн? Она вообще ничего не чувствует.

Через мгновение одинокий глаз потупился.

Теперь, думаю, ты понял.

Что хочет ребенок, чего у тебя нет? Что есть у тебя, чего ребенок не хочет? Когда Бадаль утром проснулась, эти вопросы эхом носились у нее в голове. Голос был женский, а потом мужской. И в обоих звучало отчаяние.

Бадаль грелась в солнечном свете, сочившемся из окна, изгоняя из ее костей холод, словно ящерицу или змею, и пыталась разобраться в ночных видениях, в странных тревожных голосах, произносящих такие странные вещи.

Видимо, это заразно. Похоже на то.

Она взглянула туда, где на полу сидел Сэддик, разложив свою коллекцию бесполезных предметов; на его странно морщинистом лице застыла потерянность. Как старик над скопленным за всю жизнь сокровищем. Вот только считать разучился.

Но то, что у них есть, чем они владеют, не обязательно хорошо и ценно. Порой им предлагают яд, а детский голод не разбирает. Да и с чего бы? Так что порой передаются и преступления – из поколения к поколению. Пока не уничтожат нас. Да, теперь я понимаю. Мои сны мудры. Мудрее меня. Мои сны поют песню Визитеров, умных в спорах, тонких в убеждениях.

Сны предупреждают меня.

Она отвернулась от солнечного света и оглядела палату.

– Все готовы?

Сэддик с виноватым видом кивнул.

Бадаль повернулась, оперлась о подоконник и оглядела западный край площади. Там стоял Рутт, держа на руках Ношу. Остальные ждали в тени окружающих зданий, как фигуры, сошедшие с каменных фризов.

Все понятно. Они съели все плоды с деревьев города.

А хрусталь пожирал наши души.

– Пора. Оставь все эти штуки, Сэддик.

Однако он принялся собирать свои сокровища.

Бадаль накрыла волна гнева, а потом страха. Она не поняла ни того ни другого.

– Будут осколки. Брильянты, рубины и опалы. Мы вновь начнем умирать.

Мальчик посмотрел на нее понимающим взглядом.

Она снова вздохнула.

– Среди нас теперь есть отцы. Нужно внимательно следить за ними, Сэддик, не появятся ли у них отцовские мысли.

В ответ он покачал головой, словно не соглашаясь с ее словами.

– Нет, Бадаль, – сказал он надтреснутым голосом. – Они просто заботятся о младших.

Немного же слов от тебя, Сэддик. Я уж думала, ты немой. Что еще проснулось внутри тебя, за глазами и лицом старика?

Бадаль вышла из комнаты. Сэддик пошел за ней, держа на руках мешочек с бесполезными предметами как новорожденного. Вниз по ровным ступенькам, через прохладу из скрытых коридоров и наружу, в ослепляющую жару. Бадаль немедленно пошла туда, где стоял Рутт, который поджидал ее, полуприкрыв глаза. Пока она подходила, остальные дети начали выходить на солнечный свет, держась своих новообретенных семей. Держались за руки, сжимали тряпки, цеплялись за ноги. Бадаль остановилась. Она и забыла, сколько их еще живы.

Заставив себя идти дальше, она дошла до Рутта, повернулась и раскинула руки в стороны.

– Город нас выплевывает —

Мы кислые и горькие

На вкус.

Наши слепые кормильцы отворачиваются,

Пожирая

И поглощая все, что предназначалось нам.

Все, что мы думали унаследовать,

Потому что хотели то, что было у них,

Потому что думали, это принадлежит нам,

Как принадлежало им.

Они отворачивались, поедая наше будущее,

А теперь городские стены

Похищают наши желания

И выплевывают, что осталось.

Это немного —

Оно кислое и горькое

На вкус.

И этот вкус вы ощущаете

На языке.

Что-то кислое, что-то горькое.

Рутт долго смотрел на нее, потом кивнул и пошел по широкому центральному проспекту. На запад, в Стеклянную пустыню. За его спиной Змейка разворачивалась после месяца спячки.

Змейка что-то поняла, Бадаль ясно это видела. Видела по ровным, неторопливым шагам проходящих детей, по их застывшим лицам, по мрачности в знакомых бледных чертах. Мы знаем. Мы научились это любить.

Шагать. Ускользать от кулаков мира.

Мы – Змейка возрожденная.

Со временем они достигли границы города и взглянули на сверкающую пустыню.

Страдания утешают. Как объятия мертвой матери.

Глава шестая

«Среди древних рас доминирующими мы рассматриваем четыре: имассы, яггуты, к’чейн че’малли и форкрул ассейлы. Прочие, обитавшие в те былинные времена, или были крайне малочисленны, или их наследие совсем исчезло из мира.

А мы, немногие жившие тогда люди, таились, словно крысы, в стенах и укромных местах.

Но разве не мы должны доминировать по праву рождения? Разве не подобны мы резным идолам и пророкам? И разве эти идолы не служат нам? А пророки не предсказывают наше владычество над всеми другими тварями?

Вы можете, хитро подмигнув, возразить, что этих идолов вырезали наши собственные руки; что благословенные пророки, так уверенно заявляющие о праведной славе, вышли из человеческой массы. И еще можете заметить, что наши громкие заявления не могут не быть откровенно эгоистичными и служат самооправданию.

И кто так скажет, тот нам не друг. И для вас у нас найдется кинжал, костер и железный пыточный язык. Откажитесь от своих претензий к нашему заурядному «я», нашей великой банальности профанов.

Как вид, мы недовольны идеей о мирской оторванности от судьбы и будем держаться смертельного недовольства, пока не обратимся в прах и пыль.

Ведь, как сказали бы Старшие расы, окажись они поблизости, у мира есть свой кинжал, свой железный пыточный язык, свой костер. И от его пламени укрыться негде».

Предположительно, отрывок из примечаний переводчика к утерянному изданию «Блажи Готоса»

Генабарис, 835-й год Сна Огни

Три дня и две ночи стояли они среди мертвых тел. Кровь засохла на потрепанных шкурах, на оружии. Стояли неподвижно, лишь ветер трепал пряди волос и полоски кожи.

Стервятники, ящерицы и накидочники, спустившиеся на поле брани, безбоязненно пировали, не спеша набиваясь гниющей плотью. Их не привлекали стоящие вокруг неподвижные фигуры – не больше, чем сухие стволы потрепанных ветром, растерявших листья мертвых деревьев.

Мелкие существа не ведали о том, какой безмолвный стон издавали души убийц, какие бесконечные волны горя терзали высохших призраков, какой ужас бурлил под слоями почерневшей, высохшей крови. И не чувствовали, какая буря разразилась за обтянутыми кожей лицами, в пещерах черепов, в дырах глазниц.

Когда солнце скрылось за горизонтом на третью ночь, Первый Меч Онос Т’лэнн повернулся лицом на юго-восток и двинулся вперед тяжелыми, но ровными шагами; острие меча в его руке прорезало дорожку в спутанной траве.

За ним потянулись остальные – армия потерянных, обездоленных т’лан имассов с полностью уничтоженныи душами.

Убийцы невинных. Губители детей. Каменные клинки ходили вверх-вниз. На лицах были начертаны мутные истории ужаса. Маленькие черепа раскалывались, как страусиные яйца. Души вспархивали крохотными птичками.

Когда остальные ушли, остались только двое. Кальт Урманал из оршайновых т’лан имассов не откликнулся на зов клана, не поддался его воле. Дрожа, он противился приливу, настойчиво тянущему в тень Первого Меча.

Он так и не поклонился Оносу Т’лэнну. И как ему ни хотелось рассыпаться бесчувственной пылью, отпустив навеки измученный дух, он остался на месте, окруженный полуобъеденными трупами – совершенно пустые глазницы, мягкие губы и щеки исполосованы жадными клювами, – и двумя руками загребал крошащееся безумие, которое жизнь и смерть преподнесли ему.

И все же он знал, с отчаянием, столь же жалким, как и все, что он чувствовал прежде, что не будет дарован покой ни ему, ни другим и что даже рассыпаться в пыль – не способ очистить душу.

Кремневый меч в руке был тяжел, словно обмазанный грязью. Если бы. Кости, отвердевшие словно камень, сжимали его небывало тяжелой клеткой.

Когда занялся рассвет четвертого дня, когда крики в его черепе рассыпались как песок на ветру, он поднял голову и посмотрел на ту, которая тоже не поддалась молчаливому зову Первого Меча.

Заклинательница костей клана Брольдов. На втором ритуале, неудачном ритуале. И если бы он просто закончился неудачей. Обагренный Нож – какое милое имя, какое пророческое имя.

– Вот, – сказал Кальт Урманал, – тот ритуал, которого ты хотела, Ном Кала. Этого бегства вы ждали. – Он махнул свободной рукой. – Вы бежали от этих… детей. Ведь они в будущем – которого у них больше нет – могли бы преследовать твоих сородичей. Твоего супруга, твоих детей. И убили бы всех вас, не раздумывая. В их глазах вы были просто звери. Вы были хуже их и заслуживали худшей доли.

– Зверь, – сказала она, – умерший от руки человека, остается невинным.

– А тот человек не может сказать такое о себе.

– Не могут?

Кальт Урманал наклонил голову, изучая завернутую в белые меха женщину.

– Нужда заставила.

– А убийца?

– Нужда заставила.

– Тогда мы все обречены совершать бесконечные преступления, такова наша вечная судьба. А наш дар – оправдывать все свои деяния. – Только это не дар. – Скажи мне, Ном Кала, ты чувствуешь себя невинной?

– Я ничего не чувствую.

– Не верю.

– Я не чувствую ничего, потому что ничего не осталось.

– Ясно. Теперь я верю тебе, Ном Кала. – Он оглядел поле бойни. – Я думал оставаться здесь, пока сами кости не исчезнут под тонким слоем почвы, не станут кустами и травой. Пока и следа не останется от случившегося здесь. – Он помолчал и повторил: – Так я думал.

– Ты не найдешь искупления, Кальт Урманал.

– А, вот слово, которое я искал. Только позабыл.

– Как угодно.

– Как угодно.

Никто не произнес ни слова, пока солнце снова не зашло, уступив небо нефритовым странникам и разбитой луне, которая судорожно поднималась на северо-востоке. Тогда Кальт Урманал поднял оружие.

– Я чую кровь.

Ном Кала встрепенулась.

– Да.

– Бессмертная кровь, она еще не пролита, но… скоро.

– Да.

– В моменты убийства, – сказал Кальт Урманал, – мир смеется.

– Твои мысли неприятны, – отозвалась Ном Кала, поправив палицу с налипшими волосами на перевязи. Потом подобрала гарпуны.

– В самом деле? Ном Кала, а ты знала когда-нибудь мир без войны? Я знаю ответ. Я существую гораздо дольше тебя, и за все время мирных дней не было. Никогда.

– Я знавала мгновения мира, – сказала она, глядя ему прямо в лицо. – Глупо ждать чего-то большего, Кальт Урманал.

– И ты надеешься на такое мгновение сейчас?

Она помедлила и ответила:

– Возможно.

– Тогда я с тобой. Пойдем искать вместе. Это единственное, самое прекрасное мгновение.

– Не цепляйся за надежду.

– Нет, я уцеплюсь за тебя, Ном Кала.

Она поежилась и прошептала:

– Не делай так.

– Я вижу, что ты когда-то была красавицей. И теперь, из-за тоски в пустом сердце, ты снова прекрасна.

– Будешь меня мучить? Если так, не ходи за мной, умоляю.

– Я буду идти молча, если только ты не передумаешь, Ном Кала. Взгляни: нас осталось двое. Бессмертных, а значит, готовых искать то самое мгновение мира. Начнем?

Ничего не ответив, она пошла вперед.

Пошел и он.

Помните, как танцевали те цветы на ветру? Три женщины, стоя на коленях в мягкой глине у реки, черпали ладонями чистейшую воду и брызгали на размягченную кожу пран’агов, прежде чем сворачивать ее. Миграция шла полным ходом, рога покрылись бархатом, и насекомые вились радужными тучами, порхая, словно сладостные мысли.

Солнце в тот день грело вовсю. Помните?

Юнцы доставали из мешков пропитанные жиром камни, со смехом раздавали по кругу, подавали вареное мясо, и все собирались на пир. Прекрасная картина, самый обычный день.

Окрик на границе лагеря никого особенно не встревожил. С юга приближались трое незнакомцев.

Кто-то из другого клана, наверняка знакомые, все улыбались, приветствуя сородичей.

От второго крика все замерли.

Я пошел с остальными. В руке – лучшее копье, рядом – мои воины, и я чувствовал уверенность и отвагу. Пришельцы вблизи оказались не сородичами. Действительно незнакомцы. Если придется, мы прогоним их.

Прошу, вспомните со мной то мгновение. Мы стояли в ряд, а они подошли на шесть шагов, и мы увидели их лица.

Такие же, как мы, но не совсем. Немного другие. Они были выше, кости тоньше. Увешаны амулетами, ракушками и янтарными бусами. Лица не такие безмятежно круглые, как у имассов. Черты тонкие, заостренные. Нижняя челюсть выпирает под темными бородами. Их оружие смутило нас. Одежда из отлично выделанной кожи и меха унизила нас.

Они смотрели высокомерными глазами цвета земли, а не неба.

Жестами эти трое приказали нам убираться. Теперь они будут охотиться на этой земле. А мы – самозванцы. Помните это чувство? Я смотрел на их лица, смотрел им в глаза и видел правду.

Для этих высоких чужеземцев мы были ранагами, бхедеринами, пран’агами.

Их убийство ничего не могло изменить, а кровь на нашем оружии сковала нас ужасом. Прошу, умоляю, вспомните. В тот день мир начал умирать. Наш мир.

Скажите, что помните – вы, кто стоял перед неотесанными дикарями с грубыми лицами, с приземистыми фигурами, с рыжими и светлыми волосами. Расскажите, что вы чувствовали, как негодовали, когда мы не струсили, как гневались, когда мы убивали вас.

Вы знали, что еще вернетесь числом, превосходящим воображение. И будете охотиться на нас, загонять в холодные долины и пещеры в скалах над рокочущим морем. Пока мы не исчезнем. А тогда, без сомнения, вы обратились бы друг против друга.

Если осмелитесь вспомнить все, то поймете. Я – убийца детей, ваших детей… нет! Не ужасайтесь так! Ваши руки обагрены кровью моих детей! Вы больше не можете убивать нас, а мы можем убивать вас; и будем. Мы – меч древней памяти. Воспоминаний о пламени, воспоминаний о льде, о той боли, которую вы принесли нам. Я отвечу на ваше преступление. Моя рука принесет вам полное уничтожение. До последнего ребенка.

Я – Онос Т’лэнн, и когда-то я был имассом. Когда-то я любовался цветами, танцующими на ветру.

Видите мою армию? Она пришла убить вас. Заставить искать холодные долины. Искать пещеры в скалах над рокочущим морем. Не важно. Нас не могло спасти никакое убежище, не спасет и вас.

Я вижу правду: вы не ожидали нашего возвращения.

Зря.

Да, мысли правильные – гневное, праведное доказательство того, что месть заслужена и отмерена. А невинность юных – ложь, ведь они становятся наследниками и жиреют на злодеяниях предков.

Однако он знал, что это мысли Олар Этил, нашептанные ему в тайные уголки души. И ее он прекрасно понимал. Как и всегда.

Баргасты заслужили такую судьбу. Они убили его жену, его детей. И ему не забыть высокомерие в глазах убийц его семьи… но как же мог он их видеть? Невозможно. Он уже был мертв. Она пробирается внутрь меня. Олар Этил, ты мне не нужна. Ты хочешь, чтобы я служил тебе. Хочешь… да, я знаю, чего ты хочешь; и смеешь называть это целительством.

У тебя внутри мертвый росток, заклинательница костей. Сморщенный, безжизненный. У других он живет, иногда хрупкий и прозябающий, иногда изнемогающий от сладкой муки. У этого ростка, Олар Этил, есть имя, и даже от него твои губы кисло скривились бы. Имя это – сострадание.

Однажды я встану перед тобой и поцелую, Олар Этил, и ты узнаешь вкус того, чего у тебя никогда не было. И я увижу, как ты задыхаешься. Как плюешься горькой яростью. И даже тогда, чтобы объяснить смысл этого слова, я заплачу о тебе.

Мы сбежали от него слишком давно. Наш народ, наш благословенный, обреченный народ. Ты не можешь пролить ни слезинки о нем, заклинательница костей? О своих предполагаемых детях? Они жили хорошо в своем угасании – достаточно хорошо; скажи, чего я не видел, чего не знал, стоя перед первыми людьми? Расскажи о крови, которую я пролил, чтобы вспомнить о моем последнем преступлении, слить их воедино, как будто праведность – это маска, которую нужно надевать вновь и вновь.

Считаешь меня глупцом?

Ток, брат мой отправил меня прочь. Но теперь я думаю, что он был вынужден. Думаю, Олар Этил, ты крепко держала его. Я потерял брата и знаю, что он не вернется. О его судьбе я хотел бы плакать.

Если бы только мог.

На востоке собирались силы. Древний путь Телланн был объят яростным пламенем, словно равнина, горящая со всех сторон. Он мог чувствовать жар, ощущал вкус горького дыма. Где-то – недалеко – ворочался Омтоз Феллак с грохотом крошащегося льда. Трещали моря, стонали долины. А еще ветер доносил вонь к’чейн че’маллей – едкую, как змеиное брюхо. А вот еще… да. Акраст Корвалейн. Бледные духи древности снова шагают по земле. Старшие пути снова поднимаются. О, духи земли и воды, что тут затевается?

Олар Этил, в том, что грядет, т’лан имассы будут лишь горстками пыли в громадном водовороте. А то, чего ты ищешь… нет, цена слишком высока. Слишком.

И все же он шел вперед, словно у его народа еще существует предназначение, словно сама смерть не остановит их на пути к ждущей славе. Мы сошли с ума. Ток Младший, что за зимний буран влечет нас вперед? Скачи ко мне, давай снова поговорим, как прежде. Ток Младший, я прощаю тебя. За нанесенные тобой раны, за все, в чем ты отказал мне, я могу лишь простить тебя.

Значит, последнее путешествие в бурю. Он впереди. Его потерянные сородичи идут следом. Это ему понятно. Может, они и меньше, чем горстки пыли, но т’лан имассы будут там. Нас не забудут. Мы не заслуживаем забвения.

Мы были вами еще до вашего рождения. Не забывайте нас. И в памяти, умоляю, пусть мы стоим высоко и гордо. Оставьте нам наши следы на песке, отмечающие дороги, по которым вы теперь ходите, чтобы понять: куда бы вы ни направились, мы были там первыми.

За Оносом Т’лэнном следовали три тысячи т’лан имассов. Оршайны, брольды и с десяток забытых кланов – павших в войнах, сдавшихся отчаянию.

Ристаль Эв подозревала, что Онос Т’лэнн и сам не понял, что открыл им свой разум, что ужасные чувства, бушующие в его душе, вырвались и затянули всех. Древние барьеры рухнули; Ристаль и все остальные терпели бурю в молчании, несчастные, оцепеневшие.

На поле бойни его стон сливался с их воем, но сейчас они стали для Первого Меча ужасными цепями.

Они встанут рядом с ним. Выбора нет. И когда в конце концов он неизбежно падет, они тоже падут с ним.

И это… приемлемо. Это на самом деле справедливо. Убийцы детей недостойны славы. Пещеры теперь свободны, но мы не можем жить там. Воздух пропитан кровью, которую мы пролили. И даже огонь очага не согреет нас.

Она чувствовала, что Кальт Урманал больше не с ними. Это ее не удивило, хотя боль от его отсутствия не шла ни в какое сравнение с мучениями Первого Меча. А ее любовь всегда была потерянной: он ее не замечал.

Осталась ревность, отравляя ее саму и ее любовь к нему. Его надломили давным-давно к’чейн че’малли, убив его жену и детей. Она любила память, а память была испорчена.

Нет, даже лучше, что его нет. Значит, он решил, что не может продолжать. Честно говоря, меня восхищает его сила воли, то, что он бросил вызов власти Первого Меча. Остался ли еще кто-то? Она не знала; но если кто-то есть, пусть их присутствие будет приятно Кальту Урманалу.

Каково это: терять любовь, которой у тебя и не было?

Улаг Тогтил, пришедший с оршайновыми имассами, как чужак, чья кровь была наполовину трелльской, теперь шел за Первым Мечом нетвердой походкой на непослушных ногах. Трелльская грубость помогла ему продержаться в день бойни, но теперь она сама барахталась в глубине потока имасской чувствительности.

Слишком глубокие чувства… о, как жестоко над ними издеваются черствые. Смотрят ровно, оценивающе, как стервятники на умирающего. Забавно, но даже деревья дрожат от холодного ветра; а ты так пуст, друг, что не решишься сделать то же самое?

Онос Т’лэнн дал нам свою боль. Он и сам того не знает, но это дар. Мы подчинялись приказам Первого Меча, ничего не зная о его душе. Мы думали, что нашли тирана, который разобьет даже яггутов. А он был так же потерян, как и все мы теперь.

Но будь там невидимые свидетели, а среди них и те черствые, что же ты боишься открыть? В слезах, в тихих всхлипываниях? Ты улыбаешься с видом превосходства, но в чем природа твоего торжества? Я хочу знать. Тесные цепи, в которые ты сам себя заковал, не повод для гордости. Невозможность чувствовать – не доблесть.

И твоя улыбка с трещинкой.

Улаг играл в эту игру всю жизнь, продолжал и теперь, среди пепла Телланна, в безумном бурлящем потоке пути Первого Меча. Представляя невидимых слушателей, море расплывчатых лиц, бездну неизвестных мыслей, спрятанных за завесой глаз.

И то и дело говорил с ними.

Я волк, который умрет от одиночества, если его изгонят из стаи. И даже если я одинок, предпочитаю не верить в это.

Среди т’лан имассов не было настоящего единства, ведь мы отбросили воспоминания о жизни. И все равно я не желал быть один. Ах, я дурак. Мои слушатели – будущие суждения, суровые, и когда наконец они заговорят множеством голосов, я не услышу их, меня там не будет.

Смиришься ли ты с этим, Улаг? Готов ли услышать сухой смех треллей? И глумление людей?

Но даже сейчас это сгибает тебя. Валит с ног.

Против будущего, Улаг, ты бессилен, как младенец, лежащий на камне. И тень орла скользит по налитым слезами глазам, по мягкому личику. Младенец молчит, понимая, что опасность близка. Но, увы, он даже ползать не умеет. А рук матери уже давно нет рядом.

Об этой судьбе, Онос Т’лэнн, мы бы заплакали. Если бы могли.

Кованый щит Ураган поднялся с земли, смаргивая воду с ресниц и ощупывая разодранную щеку.

– Ладно, – сказал он, сплюнув кровь, – полагаю, я это заслужил. По крайней мере, – добавил он, взглянув на Геслера, – ты хочешь это сказать. Так ведь? Скажи, что да, помоги мне, Гес, я собираюсь оторвать твою башку и швырнуть в первую попавшуюся помойную яму.

– Я хотел, чтобы ты обратил на меня внимание, – ответил Смертный меч. – А всякие тонкости на тебя не действуют.

– Откуда ты знаешь? Ты ж не пробовал. Ни разу – за все годы, что я был проклят терпеть твою компанию.

– Ну что ж, – сказал Геслер, провожая взглядом массу топающих мимо че’малльских фурий. – Выходит, у меня есть решение. Положу конец твоему проклятию.

– Ты не можешь сбежать! Не можешь бросить меня здесь…

– Да нет, это тебя я отправляю прочь, Ураган.

– Что?

– Я – Смертный меч. Я имею право.

– И куда ты меня пошлешь?

– К ней, к тому, что от нее осталось.

Ураган отвернулся, посмотрел на юг – через пустую, унылую равнину и снова плюнул.

– Ты меня настолько не любишь?

– Надо будет выяснить, Ураган. Да, я мог бы пойти сам, но ведь ты – Кованый щит. Там вьются души друзей, как дурной запах. Бросишь их вечно бродить, Ураган?

– А что мне с ними делать?

– Откуда мне знать? Наверное, благословить… или что там тебе положено.

Дестриант Калит подъехала к месту, где они спешились. Она смотрела то на одного, то на другого; нахмурилась, увидев красный рубец и разодранную щеку под левым глазом Урагана. Потом остановила своего Ве’гата.

– Вы же не просто разговаривали? Нижние духи, мужчины не меняются. Что произошло?

– Ничего, – ответил Ураган. – Я должен уехать.

– Уехать?

– На время, – вмешался Геслер, взбираясь на спину своего скакуна, в костяное чешуйчатое седло. – Он, как паршивый щенок, объявится очень скоро.

– Куда он едет? – строго спросила Калит.

– Туда, откуда явился, – ответил Геслер. – Обратно к Охотникам за костями. Они сильно пострадали. И нужно выяснить насколько.

– Зачем?

Ураган взглянул на Геслера: пусть ублюдок отвечает на такой вопрос, но Смертный меч только тихонько зарычал и ударил пятками скакуна, посылая его вперед.

Когда он уехал, Калит перевела взгляд на Урагана.

– Ну?

Он пожал плечами.

– Когда впереди неприятности, Дестриант, полезно знать, как поживают союзники.

Его ответ обеспокоил ее, хотя она, похоже, не могла бы объяснить почему.

– Тебе понадобится сопровождение.

– Не понадобится.

– Да, понадобится, Кованый щит. Твоему Ве’гату нужно есть. Я скажу, чтобы Саг’Чурок отправила с тобой трех охотников К’елль и двух личинок. Когда ты отправляешься?

Он поднялся в седло.

– Сейчас.

Калит прошипела какое-то эланское проклятие и послала своего Ве’гата вперед.

Ураган, улыбнувшись, забрался в седло. Вот тебе классическая малазанская военная система в действии, женщина. Короткий яростный спор – и все. Мы не теряем время. А Геслер? Челюсть я тебе еще сломаю.

Свищ посмотрел вслед Урагану и нахмурился.

– Что-то происходит.

Синн фыркнула.

– Спасибо. Я уже почти заснула, а ты меня опять будишь. Кому какое дело, куда отправился Ураган?

– Мне.

– Там почти все мертвы, – сказала она. – И он едет убедиться. Хочешь с ним, Свищ? Посмотреть на труп Кенеба? Поехать с тобой? Чтобы поглядеть, что сделали с моим братом стервятники? Правда в твоем сердце, Свищ. Ты же чувствуешь, как и я. Они мертвы.

От ее суровых слов Свищ сгорбился и отвернулся. Дядя Кенеб, для тебя все кончено. Навсегда. А ты ведь никогда не хотел ничего подобного, правда? Жена оставила тебя. Все, что было у тебя, – только армия, с ней ты и умер. Хотел ли ты чего-то еще?

Но он на самом деле ничего в этом не понимал. Он жил слишком мало. Он пытался пробраться в головы таких людей, как Кенеб – проживших много лет, – и не мог. Он мог только на словах рассказать, что знает о них. Водоворот. Бойня и бегство. Пропавшие любимые, но что я знаю об этом?

Кенеб, тебя нет. Никогда больше не увижу твое лицо – с какой болью ты смотрел на меня; и даже тогда я знал, что ты никогда не бросишь меня. Ты просто не мог – и я это знал. Вот что я потерял, правда? Я даже не знаю, как все это назвать, но оно ушло навсегда.

Свищ посмотрел на Синн. Закрыв глаза, она свернулась на спине Ве’гата, упираясь подбородком в его лопатку. Твой брат умер, Синн. А ты спишь себе. Магия опустошила тебя, да? Ты только носишь лицо той девочки, ее кожу, а внутри ты кто угодно, но не человек, так?

И ты хочешь, чтобы я присоединился к тебе.

Что ж, если это значит больше не чувствовать боль, я готов.

Кенеб, зачем ты меня оставил?

Закрыв глаза, она мысленно оказалась среди пыли и песка, где свет угасающего солнца превращал скалы в огонь. Мир был ей знаком. Она видела его много раз, гуляла по нему.

А где-то в туманной дали ждали знакомые лица, фигуры, мельтешащие на горячих базарах Г’данисбана, прохладные коридоры и топот босых ног. А потом – ужас, слуги с окровавленными ножами, ночь дыма и пламени. И по всему городу безумие пронзают крики.

Ввалилась в комнату, прекрасную комнату… это была ее мать? Сестра? Или просто какая-то гостья? Два мальчика-конюших и служанка – та, помнится, все время смеялась, смеялась и сейчас; кулак и почти все предплечье были внутри матери, которую крепко держали мальчики. Что бы ни искала смешливая девушка, найти, похоже, не удавалось.

Мутная паника, бегство, один из парней бросился следом.

Босые ноги шлепают по камню, тяжелое, неровное дыхание. Он нагнал ее в коридоре, и в прохладной тени сунул в нее вовсе не кулак; и, судя по его крикам, нашел, что искал – за мгновение до того, как странный барьер в ее мозгу рухнул и колдовство выплеснулось, подкинув парня вверх и прижав в нелепой позе к сводчатому потолку коридора. Его глаза вылезли из орбит, лицо потемнело, а штука между ног сморщилась и почернела, когда жилы начали лопаться.

Она уставилась на его выпученные глаза, из которых начала брызгать кровь. И все же продолжала давить. Его кости затрещали, полилась моча, повалился кал – к ее ногам, в лужу натекшей крови. А парень расплющивался, пока не стал частью потолка, смутным рисунком, похожим на человека, из кожи, штукатурки и грязи.

Однако к тому времени он был, пожалуй, уже мертв.

Уползая прочь, она чувствовала себя переломанной, словно он еще внутри нее и будет там всегда, словно ничего не осталось от нее самой, чистой и нетронутой.

А потом, гораздо позже – лицо убийцы, ночь пещер, демонов и убийства. Она мечтала о яде, да, и вокруг раздутые тела, но очиститься она уже не могла, как ни старалась.

За городом она смотрела на разгорающееся пламя. Умирали солдаты. Мир оказался ловушкой, и все, похоже, удивлялись, хотя она сама-то всегда знала об этом. Огонь желал ее, что ж, она впустила его внутрь. Чтобы выжег ее дотла.

Она хотела верить, что сработает. Тогда она хотя бы наконец очистится. Но уже вскоре почувствовала, что тот парень снова вернулся, где-то глубоко внутри нее. Нужно было еще что-то. Еще огонь, потому что огонь приносит смерть. И посреди пожара, снова и снова, чей-то голос нашептывал:

Ты – мое дитя. Дева Смерти вовсе не то, что думают. Умирает сама девственность, чистота ее души. Или его души. Почему всегда считают, что Дева – обязательно девочка? Я показываю, кем ты была, а теперь покажу, кто ты есть. Почувствуй мое тепло; это удовольствие ты потеряла навсегда. Почувствуй на губах мой поцелуй: этой любви ты не познаешь никогда. Смотри на мою жажду: это твое стремление к покою, которого ты не обретешь никогда.

Ты – мое дитя. Ты убила его, прежде чем он оставил тебя. Раздавила его мозги в кашу. А остальное – показуха. Он так и остался внутри тебя, мертвый парень, и это дорожка Худа к твоей душе, а прикосновение Господина Смерти отнимает жизнь. Ты убила парня, но и он убил тебя, Синн. Что ты чувствуешь глубоко внутри? Представляй это как угодно, называй как хочешь, не важно. Важно одно: Оно мертво и ждет тебя, и будет ждать до твоего последнего вздоха.

Когда смерть уже внутри тебя, бежать некуда, спрятаться негде. Когда смерть уже внутри тебя, Синн, тебе нечего терять.

Ей нечего терять. Это правда. Нечего. Ни семьи, ни брата, никого. Даже Свищ, ее милый агнец, что ж, он никогда не дотянется до нее, как и она никогда не проникнет в него, чтобы испачкать все чистое. Моя драгоценная собственность, милый Свищ; его я уберегу от беды. Никто не тронет его. Не будет топота босых ног, не будет рваного дыхания. Я твой огонь, Свищ, и сожгу дотла любого, кто посмеет приблизиться к тебе.

Вот почему я направила молнию ящерицы, этот блестящий огонь. Направила прямо к Кенебу. Я не хотела, только понимала, что это необходимо, правильно – убрать единственного оставшегося, кто любит тебя.

Не горюй. У тебя есть я, Свищ. Мы есть друг у друга и разве может быть что-то лучше?

Знакомые лица в туманной дали. Ее разум блуждает по пустыне, пока опускается ночь; где-то на равнинах зажглись маленькие костры, и она улыбнулась. Мы мертвецы в утробе мира. И только нам дано разжечь огонь во тьме. Так вы узнаете нас. Только от этих огней задрожит земля.

Каково это – подвергнуться насилию? Я молчу, как весь мир, и мы не скажем ничего. Каково это – быть насильником?

Ночью в пустыне холодно – если бы не огонь. И темно – если бы не огонь.

– Она разлагает молодых, эта жажда найти всему причину. – Руд Элаль сгорбился, крепче натянув накидку, и подвинулся ближе к огню. Ледяной ветер ярился в этих высоких скалах. Далеко внизу, на горных склонах виднелся плотной темной массой край леса, редея на подъемах, – и все равно очень далеко.

Руд Элаль поежился.

– Можно хотя бы пещеру какую найти?

Силкас Руин стоял, глядя на высокие перевалы на севере, и как будто вовсе не чувствовал холода.

– Очень хорошо, утром так и сделаем. А вот если бы оставались элейнтами…

– Мне было бы лучше, знаю. – Руд глядел на язычки пламени костра, доедавшего последние дрова, которые он принес снизу. Будь он в виде дракона, ярящийся хаос согревал бы его изнутри, делая бесчувственным к стихиям. Однако после обращения, когда кровь элейнтов начинала доминировать в его жилах, мысли начинали путаться. Он больше не ощущал себя разумным существом с ясными мыслями и четкой целью. Не то чтобы у него была четкая цель. Пока еще нет. Однако быть драконом небезопасно – это он понимал.

Мать, как ты жила с этим? И так долго? Что ж удивляться, что ты сошла с ума. И вы все. Он бросил взгляд на Силкаса Руина, но тот не шевелился. «И сколько еще?» – хотелось спросить. И все же… Тисте анди по-прежнему считал Руда ребенком. Да, таящим невероятную силу, но все же ребенком.

«И он, собственно, прав», – вынужден был признаться Руд. Они не понимали, что именно им предстоит совершить. Слишком мало зависит от них самих. Они нависают, словно мечи, но чья рука в стальной перчатке схватит их, когда придет время? Ответа, похоже, нет; по крайней мере, Силкас Руин, если и знал ответ, делиться не спешил.

А что с самим тисте анди, стоящим словно статуя из алебастра с глазами из рубинов, с поющими мечами за спиной? Он потерял последнего остававшегося в живых брата. И теперь совсем один, брошенный. Олар Этил сломала его – Руд не мог понять зачем, разве что просто по злобе. Однако Силкас Руин все же смог выпрямиться, прикусив рану, как пронзенный копьем волк, и с тех пор хромал – по крайней мере в человеческом обличье. Вполне возможно – почти наверняка, – что Силкас Руин предпочитал оставаться элейнтом, просто чтобы прижечь рану в душе огнем хаоса. Но вот он стоит. Потому что я слишком слаб, чтобы сопротивляться. Драконьи амбиции на вкус – горький яд. А они хотят, чтобы я сдался и завыл от желания.

– Как только найдем пещеру, – продолжил Силкас Руин, – я оставлю тебя на время. Твое каменное оружие не годится для того, что нас ждет. Хотя верно, что мы можем обойтись без мечей и прочего, все же думаю, тебе пора обзавестись настоящим клинком.

– Хочешь пойти и найти мне меч?

– Да.

– А где же искать? – спросил Руд. – В кузнях Летераса? В лагере торговцев рядом с полем недавней битвы?

– Вовсе нет, – ответил Силкас. – Для тебя я хочу найти что-то очень величественное.

Руд снова перевел взгляд на огонь.

– И на сколько ты уйдешь?

– Думаю, ненадолго.

– Хорошо, – отрезал Руд, – тогда к чему ждать? Пещеру я и сам найду.

Он чувствовал на себе взгляд Силкаса Руина, а потом ощущение исчезло; исчез и сам тисте анди – прыгнул с обрыва. Несколько мгновений спустя Руда ударил порыв ветра, и он увидел дракона, поднимающегося в небеса, затмевая звезды.

– Ах, Силкас, прости.

Руд уныло протянул ладони к огню. Ему очень не хватало отца. Удинаас нашел бы по такому случаю сухую улыбку и едкие слова – не слишком ранящие, конечно, но такие, чтобы пробудить в Руде самоуважение, которого ему, похоже, не хватает. Духи потока, я просто одинок. Я скучаю по дому. По сладким песням имассов, по огненной притягательности Килавы… ох, Онрак, понимаешь ли ты, как тебе повезло?

А где моя любовь? Где прячется? Руд огляделся, посмотрел на голые скалы, на летящие искры от костра, на утлое убежище среди камней. Уж точно не здесь.

И если есть мужчина, которому женщина нужна больше, чем ему, так это его отец. В каком-то смысле он так же одинок среди имассов, как я здесь. Он был рабом. Моряком. Летерийцем. Он жил в цивилизованном доме. Удобств было столько, что с ума сойдешь, какое выбрать. А теперь живет в хижине из кожи на костях тенага. И зима на подходе… да, имассам достался суровый мир. Нет, все это нечестно по отношению к Удинаасу, который считал себя настолько заурядным, что не стоил внимания. Заурядным? И нужна женщина, чтобы ты начал думать иначе? Здесь ты ее не найдешь – отправляйся домой, отец.

Можно попытаться перенести его. Заклинание воли и силы – а сработает ли на таком расстоянии?

– Стоит попробовать, – пробормотал Руд. – Завтра утром.

А пока попробует поспать. Если не сможет заснуть, есть кровь элейнта и ее смертоносный, жаркий зов.

Руд поднял голову и посмотрел на юг. Он знал, что на южном конце гряды склоны спускаются к громадной долине террасами, зеленеющими от растений. Дальше – городки и деревни, форты и высокие башни, охраняющие перекинутые через реки мосты. На узких полях трудились десятки тысяч работников.

Пролетая с Силкасом над долиной, на недосягаемой для человеческого глаза высоте, у северного хребта на западном конце долины, Руд обратил внимание на военный лагерь – армия осаждала крепость, высеченную в горе. Руд удивился. Гражданская война? Однако Силкас Руин не придал значения. «Пусть люди делают что заблагорассудится; они все равно будут это делать. Просто учти это, Риадд».

А в этой крепости сейчас, наверное, тепло.

Если, конечно, она еще сдерживает противника. Почему-то ему казалось, что сдерживает. «Да, люди будут делать все, что заблагорассудится, Силкас Руин, и упорно».

Он устроился поудобнее, защищаясь от ночного холода.

Его мысли были землей, и кровь медленно текла по ним, капала как летний дождь. Он видел, какие взгляды бросают на него, когда думают, что он не замечает. Крупнее любого из них, одетый в броню из кожи Дралка, с этиловской палицей, глядящей лицами на четыре стороны света, как и положено ведьминому дару с небес.

Слушая, как они готовят оружие, подгоняют ремешки на доспехах, закрепляют решетчатые нащечники на почерневших шлемах, он понимал, что за последние недели он стал горой, к которой они жмутся, скалой, которая прикрывает им спину и фланги, на острие атаки – там, где он нужнее, там и окажется.

Сколько врагов он убил? Да кто их считает. Десятки. Сотни. Они были Клыками Смерти, и число их было бесконечно – и он знал, что это вовсе не преувеличение.

Его соратники исчислялись когда-то десятками тысяч, а теперь поредели. Возможно, какие-то группы еще движутся севернее или южнее, но с ними нет воина Тел Акая. Нет убийцы драконов. С ними нет меня.

Земля медленно умирала. Почва была черным царством бесчисленных ртов, неутомимых пожирателей. В одной горсти кипел миллион войн. Смерть была врагом, но она же была источником пропитания. Требовалась яростная воля, чтобы убивать землю.

Один за другим его спутники – осталось едва ли два десятка – объявляли о готовности: поднимались, проверяли хватку на рукояти побитого, исцарапанного оружия. И какого оружия! О каждом можно сложить с дюжину эпических песен славы и боли, торжества и потерь. Если бы он сейчас, оторвав взгляд от земли, посмотрел на них, то увидел бы лица в тени решетчатых нащечников; увидел бы, как стоят гордые воины, устремив взгляд на восток, и как постепенно сжатые тонкие губы искривляются в усмешке.

Война, в которой им не победить.

Эпический марш, из которого не вернется ни один великий герой.

Землю внутри него внезапно охватил огонь. Он встал и поднял громадными руками палицу. Мы проживем, как никто не жил. Мы умрем, как никто другой не умирал. Ощущаете вкус этого мгновения? Клянусь Ведьмой, я ощущаю!

Он повернулся к соратникам и улыбнулся им.

Клыкастые рты открылись, как трещины, и холодный смех наполнил воздух.

Ублала Панг застонал и открыл глаза. Опять сны! Снова жуткие видения! Он перекатился на бок и посмотрел, моргая, через импровизированный лагерь на крупную фигуру баргастки. Его любимой. Его обожаемой. Нечестно же, что она ненавидит его. Ублала подтянул поближе к себе странную палицу с четырьмя главами синего железа. На вид та была тяжелой, ну, для кого-то, наверное, так и было. И у нее было имя, собственное имя. Только он его позабыл. Дюжина и еще четыре эпические песни. Песни сласти и были, торгов и похоти.

А может, она только делает вид, что спит? И снова попытается его убить. В прошлый раз явился, словно ниоткуда, Драконус и ухватил ее за запястье – острие кинжала замерло у самого правого глаза Ублалы. Потом шлепнул женщину так, что она рухнула.

«Лучше сразу ее убить, Ублала».

Он потер лицо, прогоняя сон. «Нет, пожалуйста, не надо. Я ее люблю. Просто мелкая ссора, Драконус, и как только я выясню, о чем мы спорили, я все исправлю, честное слово».

«Ублала…»

«Пожалуйста! Мы просто в чем-то не согласились».

«Она хочет нас убить и ограбить».

«У нее были жестокие родители, и в детстве над ней издевались, Драконус. Другие девочки дергали ее за косички и плевали в ухо. Это недоразумение!»

«Ладно, последний шанс. Ублала, я бы посоветовал избить ее до бесчувствия. Похоже, так мужчины-баргасты обходятся с опасными женщинами. Так велит необходимость».

«Я так не могу, Драконус. Лучше расчешу ей волосы».

Так он и сделал, когда она наконец пришла в себя. Гребня у них не было, так что пришлось воспользоваться веткой с шипами – не идеал, конечно, особенно для ее изящных бровей, но они приняли меры против заразы, а она хотя бы теперь выглядела почти нормально.

Так что она, может, и вправду спит, а без оружия она безобидна как мышонок, если не считать больших камней, которые она ночью держит под рукой.

По крайней мере, перестала жаловаться.

Ублала покрутил головой – нет ли рядом Драконуса; тот, похоже, вообще никогда не спал, хотя однажды прилег – когда Ралата пыталась заколоть Ублалу. Вот она удивилась!

Драконус стоял, глядя на север, как частенько в последнее время.

«У таких очень много мыслей, – решил Ублала. – Так много, что даже от себя самого отдохнуть не удается, а с этим так непросто жить. Нет уж, лучше вообще без мыслей». Как земля. Да, точно. Как грязь.

Но какие же страшные у них клыки, а смех еще страшнее!

Холодный бриз принес новый запах с востока. Похоже, он всколыхнул какие-то древние воспоминания, и вся стая пришла в возбуждение.

Она смотрела, как вожак, потянувшись, поднялся на возвышение. Была у него такая сила, как у любого вожака: он мог стоять, открытый всем ветрам, и ничего не бояться.

Остальные оставались в высокой траве; молодые самцы бродили, самки собрались в тени деревьев, где кувыркались щенки.

Животы набиты, но стада, мигрирующие с равнин на юг, в этом году гораздо меньше и очень спешат прочь от жары и жажды, словно их подгонял пожар или что похуже. Охотиться стало легко: животное, которое они загнали, было сильно измотано и его кровь на вкус отдавала древним ужасом.

Вожак стоял на краю обрыва. Он навострил уши, и вся стая немедленно поднялась – даже щенки прекратили играть.

Вожак пошатнулся. Теперь у него в боку торчали три палки, а с дальнего склона слышался странный отрывистый лай. По палкам текла кровь, а вожак оседал, тщетно пытаясь укусить стрелы. Потом повалился наземь и затих.

Со всех сторон началось мельтешение, новые палки летели через листву и траву, впивались в плоть. Стая зашлась в диком рычании.

Появившиеся фигуры передвигались на задних лапах. Их кожа блестела от масла, и пахли они раздавленными растениями и чем-то еще. Они метали новые палки. Вокруг глаз были белые пятна, а маленькие рты издавали тот самый дикий лай.

Она ахнула, когда бок обожгло огнем. Кровь хлынула в горло, потекла из ноздрей и из пасти. Она увидела, как один из нападавших ухватил за хвост щенка, раскрутил его и грохнул о ствол дерева.

Старый запах. Они снова среди нас. И спрятаться негде. И мы умрем.

Видение померкло, Сеток убрала руку с волчьего черепа, который они нашли в развилке сучковатого дерева, растущего у пересохшего источника. Грубая, измученная кора почти поглотила выцветшую кость.

Первое дерево, которое они нашли за несколько недель. Сеток вытерла глаза. И сразу такое.

Горевать недостаточно. Теперь ясно. Недостаточно испытывать муки от крови на руках. И сражаться за милосердие, молить о новом способе бродить по миру. Недостаточно чувствовать вину.

Она взглянула на лагерь. Фейнт, Наперсточек, Сладкая Маета и Амба Валун – они все стремятся домой. Туда, где уютно, где почти нет опасностей, нет угроз. Где покой на улицах охраняют патрули, где ровные поля и ровные ряды деревьев. Так она себе представляла – странные сцены, которые не могут быть воспоминаниями; помнит она только равнины и дикие земли. Но в городах животные служат человеку как рабы – или еда, если не живут в клетках, или их мех украшает плечи милых дам и аристократов-модников, или их кости свалены в кучу и ждут, когда их перемелют на удобрения для полей.

Вот их мир, куда они хотят вернуться.

Возвращайтесь. Для меня места там нет, правда? И ладно. Печаль в душе, кажется, не пройдет никогда. Она пошла прочь от лагеря, во тьму. Заклинательница костей забрала детей, за ними ушел и Торант. Долг позвал трелля и Остряка. Смерть забрала остальных. А я ничего вам не должна. Вас сторонятся мои призрачные волки. Они дрейфуют как далекие желания. Я уже забываю, что такое бегать свободной.

Я забываю, зачем я здесь.

Скучать по ней они не будут. В конце концов, у них свои убежища. Я не с вами. Я думаю… я думаю… вы меня уже оставили. Давным-давно. Интересно, ищет ли она свое предназначение, как Маппо и Остряк; но, пожалуй, они намного больше нее, так что для Сеток говорить о предназначении даже смешно. Но призраки волков – и все другие павшие звери – смотрят на меня. Чего-то ждут. Только не знаю, чего именно. И должна выяснить.

Это и есть предназначение? И только?

Оказалось на удивление просто бросить тех, с кем она шла так долго. Она давно уже могла вернуться и посмотреть город… все города и все разбитые земли, которые кормили их. Она могла бы принять свою человечность. А вместо этого… поглядите. Вот я иду.

Пусть Волки очистят этот мир. Пусть звери вернутся. Прежде всего пусть прекратятся бессмысленные убийства: мы устали убегать, устали умирать. Вы должны понять. Должны почувствовать. Как же холодны ваши души?

Вы опустошаете землю. Разбиваете ее и используете, пока она не умрет, и ваши дети голодают. Не вините меня. Не вините никого из нас за это.

У нее перехватило дыхание, и она остановилась. В мозгу полыхнула внезапная темная мысль. Нож в руке. Горла, распахнутые в ночь. Еще четверо убийц мертвы. В той войне, которой, как она знала, не будет конца. Но какая разница… мы проигрывали так долго. Сомневаюсь, что мы узнаем вкус победы, даже если она наполнит наши рты. Даже если она затопит нас своей славой.

Может она их убить? Может вернуться прямо сейчас и пробраться в лагерь? Это не щенку череп разбить, но все же. Мертвые внутри должны упорно стараться для своего удовольствия. Внезапный шок, неверие. Внезапный смех. Так ведь трудно почувствовать хоть что-то, да?

Мысль была соблазнительной, но она пошла дальше. Не ее судьба, решила она, убивать там и сям, по одному. Нет, если бы могла, убила бы всех. Такую войну искали Волки. Обитель должна возродиться. А я должна быть их вождем? Встать одной во главе громадной армии возмездия?

И тут все волки-призраки окружили ее плотным кольцом – и она побежала вприпрыжку, без усилий; сердце наполнилось силой. Свободу – теперь она ясно понимала – люди потеряли так давно, что даже позабыли, что она такое. Не отрывайся от своих трудов! Хватай монеты! Запирай двери и разжигай огонь, чтобы спастись от теней за спиной! Пусть братья и сестры преклонят перед тобой колени, пусть служат тебе. Ты свободен? Ты не помнишь правду, которая была когда-то, – все, от чего ты так охотно отказался.

Я покажу вам свободу. Клянусь. Покажу, что значит быть свободным.

Со всех сторон завыли призраки-волки.

– Она ушла.

Фейнт открыла глаза и заморгала от яркого утреннего солнца.

– Что? Кто?

– Девочка. Сеток, с волчьими глазами. Ушла.

Уставившись, на Амбу, Фейнт нахмурилась. Потом сказала:

– А…

– И не думаю, что вернется.

– Да, Амба, и я не думаю.

Он отшатнулся, когда она села. Ее грудь болела, шрамы чесались. Вся грязная, а во рту оставался вкус тухлого мяса, которое ели вчера вечером. Амба стоял с видом человека, которому не нужна ничья компания, кроме брата – от одного взгляда на него разрывалось сердце.

Фейнт посмотрела на остальных. Сладкая Маета еще спала, укрыв округлые формы одеялами. Наперсточек сидела перед углями ночного костра и безучастно смотрела на Амбу.

Ей доводилось слышать жуткие рассказы от пайщиков, вышедших из дела и теперь сидящих по тавернам в ожидании смерти. Напившись, они рассказывали о миссиях, закончившихся катастрофой. Погибший маг, сами посреди неведомых земель, домой нет пути. Тем, кому повезло, удавалось нанять транспорт, или их подбирала другая тригалльская экспедиция – подбирала голодающих и полубезумных; и возвращались они сломанные, с пустыми глазами.

Она поглядела в утреннее небо. Та крылатая ящерица все еще там? Смотрит ли насмешливо холодными глазами? Вряд ли. Если мы сумеем выбраться, это будет чудом. Самым небывалым подарком Госпожи Удачи, какой видел мир. И скажем прямо, так не бывает. Никогда.

– Я чуял дым, – сказал Амба.

– Когда?

Он пожал плечами.

– На рассвете. Ветер еще не переменился. Дул со стороны солнца.

С востока. Она встала и посмотрела на измятую Пустошь. Туман? Нет, завеса слишком плотная. Туча.

– Ладно, – сказала она, – примерно туда мы и направлялись.

Хочет нюхать, пусть нюхает. Разницы нет.

– Нам нужна вода, – сказал Амба.

Вздохнув, Фейнт повернулась и пошла к Наперсточку. Молодая ведьма прятала глаза. Фейнт подождала и сказала:

– Можешь добыть воду?

– Я говорила…

– Да, земля почти мертва. И все же. Можешь?

– Нет смысла и пытаться.

– Все равно попытайся.

Ее глаза полыхнули.

– А с какой стати ты командуешь?

– Ты пайщик Тригалльской компании. И я здесь главнее, Наперсточек.

– Но ведь я…

– Пока что, – прервала ее Фейнт, – ты никто. Покажи нам магию, и тогда поднимешься на пару рангов. Найди путь домой – и я собственноручно короную тебя в императрицы. Но до тех пор, Наперсточек, командую я.

– Это больно.

– Что именно? Послушай, люди умирают.

Но она покачала головой.

– Магия. Здесь. Земля… вздрагивает.

– Наперсточек, да по мне пусть хоть воет. Просто добудь нам воды.

– Она не хочет, чтобы мы были здесь. Не желает, чтобы здесь был хоть кто-то.

– Плохо.

Наперсточек поежилась.

– Тут есть что-то… словно дух… или даже призрак. Возможно…

– Приступай. – Фейнт пошла к Сладкой Маете. – Худов дух, просыпайся.

– Я не сплю, корова.

Выходит, всем так же хреново, как и ей.

– Голодный, – произнесла Наперсточек.

Нижние боги. Фейнт снова посмотрела на восток. Туча или дым? Рядом Амба странно застонал. Она повернулась к нему: с его лицом творилось что-то странное… потеки грязи? Слезы. Нет, темнее. Фейнт подошла ближе. Что это, кровь?

Поблизости вьючная лошадь сорвалась с привязи и понеслась прочь, гремя копытами.

Со стороны Сладкой Маеты раздался треск. Фейнт повернулась.

– Сладкая?..

Тело под одеялом трясло.

– Голодный, – повторила Наперсточек.

Судороги сотрясали Сладкую Маету, руки и ноги дергались. Она откинула одеяла, перекатилась на спину. Глаза были распахнуты и налились кровью. Лицо явно распухло. Кожа трескалась.

– Пришел? – спросила Наперсточек.

Фейнт повернулась к ведьме и увидела, как странно у той наклонилась голова, как течет по подбородку слюна. Глаза остекленели. Фейнт бросилась к ней.

– Прекрати! Наперсточек! Гони его!

Сладкая Маета подскочила, теперь кровь капала у нее с кончиков пальцев. Кожу лица прорывали кости, закрывая глаза и рот. Все тело содрогалось, словно кто-то пытался вырваться изнутри. Раздался треск – новые кости прорывали кожу под промокшей одеждой.

Земля под ногами женщины словно лопалась.

Оцепенев от ужаса, Фейнт отступила на шаг. Страх сковал ее волю.

– Наперсточек… пожалуйста…

Амба вдруг завыл, и от его страшного крика Фейнт очнулась. Снова повернувшись, она бросилась к Наперсточку. Ударила ее по лицу, зло, со всей силы. Голова молодой ведьмы дернулась. Амба снова закричал.

Фейнт снова повернулась к Сладкой Маете… но от той уже почти ничего не осталось, а на ее месте из трещины в земле торчала грязная кисть руки толщиной со ствол древнего дерева. Громадные пальцы пронзили тело женщины, словно перчатку не по размеру. Окровавленные ногти царапали воздух.

Земля под ногами Фейнт наклонилась, чуть не повалив ее.

Амба с залитым кровью лицом подошел, шатаясь, к Наперсточку и ударил кулаком в лицо; ее голова откинулась назад, и Наперсточек упала. Амба, зарычав, подхватил ее на руки и побежал.

Рука поднималась все выше, останки тела Сладкой Маеты свисали с пальцев. Текущая кровь, сгорая, чернела, осыпалась хлопьями, открывая конечность из чистого нефрита.

Фейнт отшатнулась. Холм продолжал расти, разрывая твердую землю. Дерево у источника задрожало, и на его давно засохших ветвях внезапно проклюнулись зеленые побеги, извиваясь, словно червяки. Появились грозди нефритовых плодов, от тяжести которых ветви гнулись.

С грохотом от края обрыва в пятидесяти шагах к югу оторвалась скала. Высокая трава колыхалась, как нефритовое пламя. Из земли появился громадный блестящий валун… это лоб… нижние боги, о Худ. Беру… пожалуйста…

Драконус повернулся, его глаза были черны, как озера из чернил.

– Жди здесь, – сказал он.

Ублала открыл было рот, но под ногами затряслась земля – словно волны шли откуда-то с севера, – и он забыл, о чем хотел спросить. И повернулся к своей любимой.

Ралата уже не спала и съежилась на корточках. С искаженным от ужаса лицом она смотрела куда-то мимо Ублалы.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Драконус достает меч. Из длинного лезвия сочилась, как потревоженная ветром саваны, тьма, прижимаясь к спине человека, будто сложенные крылья. Драконус пропал в этой тьме, а чернильная туча закручивалась и росла. За мгновения она поднялась над их головами, и тогда черные крылья распахнулись вновь.

Видение взмыло в небо, хлопая громадными крыльями чернильного дыма.

Ублала смотрел вслед. Каким-то образом палица оказалась в его руках, и от ее небесного цвета главы шел пар, будто в кузнице.

Ублала посмотрел на улетающую на север громаду. Не дракон. Крылатая тьма. Именно так. Крылатая тьма.

Он облизал губы.

– Драконус?..

Над разбитой горной породой поднимались надбровные дуги. Глаза сверкали, как изумрудные маяки. Шагах в тридцати к западу выпросталась вторая рука. Фейнт стояла, как приросшая к дрожащей земле, совсем как странное дерево. Мыслей не осталось. Голова гудела. Фейнт слышала голоса – тысячи, десятки тысяч голосов, говорящих на незнакомом ей языке. Говорили громко, в тревоге, в страхе, в панике. Она зажала уши ладонями – не помогло.

Они хотят выйти.

Они спрашивали. Но ответа не было. Просили. Умоляли. Мир в ответ молчал. Откуда я знаю? Их сердца стучат… я чувствую их. Чувствую, как они разбиваются.

Тоска рвала душу. Она не переживет. Это невозможно, боль слишком огромна.

Ледяной ветер окатил спину. Слева от нее по земле мелькнула громадная тень. Что-то закутанное во тьму спустилось на громадных крыльях туда, где появилась нефритовая голова.

Фейнт увидела, как блеснуло что-то длинное и черное, блестящий клинок, и когда тьма нахлынула приливной волной на голову гиганта, странное оружие рассекло ему лоб.

Прогремел гром. Удар повалил Фейнт с ног. Невероятный хор голосов взвыл – от боли, потрясения и чего-то еще. Сама земля под ногами словно застонала. Фейнт, с трудом поднявшись на ноги, начала откашливать кровь, наполнившую рот.

А что в криках? Облегчение? Наконец. Наконец получен ответ.

Лоб прямо перед ней и ладонь к западу внезапно замерли, нефритовое сияние поблекло, словно усыпанное пылью. Дерево, склоненное набок, больше не дрожало, как безумное; ветви свисали под грузом нефритовых листьев и огромных круглых плодов.

На холме тьма сгустилась, как медленный вдох, и на ее месте образовался высокий широкоплечий воин. В ладонях он сжимал двуручный меч, с лезвия которого в воздух струились черные потоки. Он с трудом потянул клинок из нефритового лба, возвышавшегося каменной стеной. И с кряхтением наконец вытащил лезвие. Меч скользнул в ножны на его левом боку. Воин повернулся и шагнул в сторону Фейнт. Бледная кожа, словно высеченные черты лица, черные волосы и бездонные глаза. Подойдя ближе, он сказал по-даруджийски:

– Там, откуда он явился, каждый бог – Кованый щит. Женщина, ты лишилась разума?

Она уже раскрыла рот, чтобы возразить, гневно запротестовать, но воин прошел мимо. Она, повернувшись, глядела вслед. На юг? Да что там? Куда ты направляешься? Нет, Фейнт, забудь.

Нижние боги, что же я сейчас видела?

Она снова перевела взгляд на разбитый лоб, возвышающийся над холмом. Широкую рану было видно даже с такого расстояния. Череп гиганта был расколот чуть ли не пополам.

Она медленно опустилась на колени. Бог. Это был бог. Они что – оба боги? И один убил другого? Она поняла, что обмочилась. Еще один повод схлестнуться с остальными. Дрожа, она глубоко вдохнула.

– Сладкая Маета, прости меня. Она ведь предупреждала меня. Прости, Сладкая. Пожалуйста, прости.

Надо будет отыскать Амбу и Наперсточка.

Только не сейчас. Не сейчас.

Ублала смотрел, как она сворачивает свое ложе.

– Куда собралась? Надо ждать. Он сказал ждать.

Она оскалилась, даже не глядя на него.

– Он демон. И если не сможет найти дичь, убьет и съест нас.

– Нет, не съест. Он хороший. Драконус хороший, любимая…

– Не называй меня так.

– Но…

– Тихо. Верни мне нож.

– Не могу. Ты меня можешь заколоть.

– Не буду. Я оставлю вас обоих. И отправлюсь домой.

– Домой? А где это? А можно к тебе?

– Только если умеешь плавать, – сказала она. – Отдай хотя бы нож. А если любишь меня, как говоришь, то отдашь и остальное мое оружие.

– Я не должен.

В ее глазах блеснул яд.

– Ты же не спишь. У тебя в руках твоя дубина. Я ничего не смогу тебе сделать. Ты же не трус, Ублала. Я не могу любить трусов – они мне отвратительны.

Он сгорбился.

– То, что ты меня пугаешь, не значит, что я трус. Однажды я бился с пятью теблорскими богами.

– Ну конечно, конечно. Трусы всегда врут.

– И я бился с Когтями Смерти, и все клыкастые воины меня любили… нет, это был не я. По крайней мере, думаю, это был не я. – Он поглядел на палицу. – Но я убил Дралка. Убил дракона. Это было просто… нет, не было. Это было трудно, наверное. Не могу вспомнить.

– Бесконечная ложь.

– Ты права, – сказал он, неожиданно помрачнев. – Бесконечная.

– Отдай мне оружие.

– Если отдам, ты умрешь.

– Что?

– Ты нас бросишь, а пищи здесь нет, кроме той, что Драконус нам добывает. Будешь голодать. А я не могу.

– Я твоя пленница? Так тебе нравится, Ублала? Хочешь рабыню?

Он взглянул на нее.

– А если будешь рабыней, я могу с тобой заниматься сексом в любое время?

– Это не любовь, – сказала она.

– Уже столько времени прошло, – ответил он, – что я, пожалуй, возьму секс вместо любви. Видишь, что со мной стало?

– Прекрасно. Я лягу с тобой, если потом отдашь мне оружие.

Ублала схватился за голову.

– Ох, ты меня путаешь!

Она наступала.

– Соглашайся, Ублала, и я твоя… – Она внезапно остановилась и отвернулась.

Он смотрел на нее.

– Ну так что? Я согласен! Согласен!

– Поздно, – ответила она. – Твой друг вернулся.

Ублала обернулся и увидел приближающегося Драконуса.

– Он мне не друг, – пробормотал он. – Больше не друг.

– Что-то слишком многолюдна эта Пустошь, – сказала она.

– Так брось нас, – ответил Торант. – Скучать не будем.

В ответ Олар Этил снова ухватила Абси за шкирку.

– Хватит, отдохнули, – сказала она.

– Перестань таскать его так, – сказал Торант. – Пусть едет со мной.

Она повернулась, хрустнув шейными позвонками.

– Попытаешься сбежать, щенок, так я тебя поймаю.

Торант взглянул на близняшек, прижавшихся друг к другу у каменного круга, где вчера пытались развести костер.

– Не сбегу.

– Твоя сентиментальность тебя прикончит, – сказала заклинательница костей. – Подойди. Забери мальчишку.

Торант подошел. Когда он потянулся к мальчику, костяная рука Олар Этил вцепилась в Торанта и подтянула ближе, так что его глаза оказались у ее разбитого лица.

– Не взывай ни к каким богам в этом месте, – прошипела она. – Здесь все слишком близко к поверхности. Ты понял? Даже призрак Тока Младшего не сможет противиться зову – и явится не один. – Она отпихнула Торанта. – Я предупредила – и только один раз. Услышу, как ты шепчешь молитву, Торант из Оул’данов, и убью.

Он отступил на шаг и нахмурился.

– Угроза такая же древняя, как и ты, карга. – Он взял Абси за руку и повел к ожидающему коню. – А еще нам нужна еда – ты хоть помнишь, что это такое, Олар Этил? И вода.

Он огляделся, но ни Телораст, ни Кердлы не было и следа, – когда он видел их в последний раз? И не вспомнить. Вздохнув, он махнул близняшкам. Стави и Стори вскочили на ноги и подошли к нему.

– Немного пройдете пешком? – спросил их Торант. – А потом поедете верхом, подольше, чем вчера. А я с удовольствием пройдусь.

– Ты слышал гром? – спросила Стави.

– Ну, гром и гром.

– Наш отец еще жив? – спросила Стори. – Правда?

– Врать не буду, – сказал Торант. – Если его дух снова ходит по земле, он такой же, как Олар Этил. Т’лан имасс. Боюсь, вам его и не узнать…

– Главное, что внутри, – ответила Стори. – Это не меняется.

Торант отвел взгляд.

– Надеюсь, ты права, ради всех нас. – Он помедлил и добавил: – В конце концов, противостоять этой заклинательнице костей сможет только ваш отец.

– Он заберет нас, – сказала Стави. – Всех троих. Вот увидишь.

Он кивнул.

– Ну что, готовы?

Нет, он не соврал им про их отца. Но кое-какими сомнениями делиться не стал. Он не ждал, что Олар Этил приведет их к Оносу Т’лэнну. Абси, да и близняшки, наверное, стали ее монетой, чтобы управлять рукой Первого Меча, и она не захочет лишиться такого богатства. Нет, она хорошенько припрячет живые монеты.

Торант поднял Абси; сердце дрогнуло, когда ручки мальчика обхватили его шею. Дети быстро приспосабливаются, но бывают раны, которые незаметны на поверхности, но проникают глубоко. И много лет спустя определяют всю жизнь. Брось ребенка – и взрослый мужчина не сумеет налаживать прочные связи. Отними у ребенка любовь – и женщина будет мотаться как лист на ветру. Так говорят старшие. И значительно добавляют, что жизнь – коварное путешествие. Вступив на путь, с него не свернешь, не пройдешь заново.

С улыбкой Абси примостился в седле и ухватился ручками за луку; Торант подобрал поводья. Он направил коня следом за Олар Этил, близняшки шли рядом.

Гром прекратился так же внезапно, как и начался, и небо оставалось безоблачным. Ужасные силы, играющие на Пустоши, могли потрясти даже бессмертную ведьму, так упорно шагающую впереди. «Не взывай к богам в этом месте». Любопытное предупреждение. А что – кто-то пробовал? Торант фыркнул. Это когда же молитва приносила что-то, кроме молчания? Кроме жалкого ничто в воздухе, кроме растущего в душе пузыря пустоты? С каких пор молитва оставляет хоть что-то, кроме грызущей тоски там, где пылали желания, где страсти кинжалом пронзали грудь?

Не взывай к богам в этом месте. Не призывай Тока Анастера, моего одноглазого стража, который может прорваться через завесу, который может говорить голосом самой смерти. Почему ты так его боишься, Олар Этил? Что он может с тобой сделать?

А ведь я знаю ответ, верно?

Впереди заклинательница костей остановилась и повернулась к Торанту.

Когда он улыбнулся, она отвернулась и пошла дальше.

Да, Олар Этил. На этой Пустоши и впрямь многолюдно. Шагай легко, карга, вряд ли тебе это поможет.

Абси странно хрюкнул и запел:

– Толлаллаллаллалла! Толлаллаллаллалла!

Каждое слово ребенка – само по себе молитва. Благословение. Посмеем ли мы ответить? Берегись маленького Абси, Олар Этил. Есть раны, уходящие вглубь. Ты убила его собачку.

Ты убила его собачку.

Ткань между путями разрывалась. Со всех сторон зияли дыры. Как и подобало его обращенной форме, Остряк передвигался в тени – скрытное существо; мышцы перекатываются под полосатой шкурой, глаза сияют, как угольки в ночи. Но опора под мягкими лапами была ненадежной. И перед глазами мелькали странные видения. Только отчаяние – да и безумие, пожалуй, – погнало его по этим тропам.

Вот он скользит по обледенелому склону из покрытых мхом валунов, а вот движется привидением по густому лесу, окутанному зловонным сумраком. Вот в ядовитом воздухе переплывает реку – густая вода покрыта коричневой пеной. Наверх по берегу – в деревню из тесаного камня, полную телег, едущих через кладбище; лиса завизжала страшным криком, учуяв его запах.

Он наткнулся на две фигуры – от внезапности пробудились инстинкты – рычание, вспышка, когти и клыки. Крики разорвали ночной воздух. Его челюсти перекусили шею человека. Удар когтистой лапы распорол бок собаке и отбросил животное в кусты – подыхать. А потом – прочь из этого мира, в сырые джунгли, освещенные вспышками молний; воздух пропитан запахом серы.

По грязному берегу, до ямы гниющих трупов, раздутых тел людей и лошадей; кто-то жалобно поет вдали.

Горящий лес.

Коридор то ли во дворце, то ли в храме – десятки людей в мантиях с криками спасаются бегством, – и он снова прорывается через них. Рот наполнила человеческая кровь, отвратительно сладкая. Прыгал на людей сзади, прокусывал черепа… слабые кулаки били его по бокам…

Где-то в глубине души он всхлипнул, освобождаясь… и мир снова изменился; теперь – голая тундра, кто-то стоит на коленях рядом с валуном, поднимает голову и встречается взглядом с ним.

«Прекрати. Сейчас же. Дитя Трича, ты сдался звериной крови».

Это женщина, черные густые волосы похожи на шерсть пантеры, лицо широкое, скулы острые и высокие, янтарные глаза наполнены пониманием. Из одежды – всего несколько обрывков оленьей кожи, несмотря на холодный воздух.

«Когда ты найдешь меня, – продолжала она, – будет не так, как ты представляешь. Мы встретимся не как любовники. Мы будем хотеть разного. Может, мы с тобой будем сражаться».

Он припал к земле, тяжело дыша; мышцы болели, но слепая ярость уже таяла.

Женщина сделала странный жест.

«Кот прыгает и отнимает жизнь у птицы. Другой нападает на ребенка, играющего в саду. Так поступает кот, разве нет? Было ли тут преступление? Возможно. Для птицы – беззаботность, неосторожность. А с ребенком? Невнимательные родители? Неправильный выбор места для жилья?

Птенцы в гнезде кричат – зовут мать, которая уже не вернется. Ее смерть означает их смерть. Мать горюет о потере, но у нее, возможно, будет другой ребенок, новая жизнь взамен утерянной. Скажи, Остряк, как измерить подобное? Как решить, чья жизнь ценнее? Раздают ли чувства в соответствии с умом и сознанием? Горе мелкого создания не так глубоко, как более… крупного?

А разве не естественно жаждать мести, расплаты? Не мечтает ли супруг мертвой птицы об убийстве?

Дитя Трича, ты убил не просто детей на своем жестоком пути. За твоей спиной кружится много горя. Твое появление было необъяснимо для их чувств, но его доказательством остались озера крови.

Будь орудием случая, если должен. Будь невероятной силой, которая наносит удар без причины, без цели. Будь похитителем жизней.

Я буду ждать тебя в конце пути. Поговорим об отмщении? О клыках и когтях?»

При этой угрозе тихий рык раздался в его груди.

Женщина печально улыбнулась. И снова махнула рукой…

Остряк заморгал, оказавшись на четвереньках на каменистой почве. Он откашлялся и сплюнул сгустки свернувшейся крови, вытер губы… на тыльной стороне ладони остались красные полосы и пряди человеческих волос.

– Нижние боги, – пробормотал он. – Это была ошибка.

Пути распадались. Куда я шел? От чего бежал? Но он помнил. Предательства. Слабости. Слабость человеческой натуры… он пытался ускользнуть. Нырнуть в бездумность, скрыться от любых угрызений совести и взаимных обвинений. Сбежать.

– Но зачем? – спросил он чуть слышно. Ведь забыть – значит потерять себя. Забыть, кто я и почему не должен сдаваться. И тогда от меня не останется ничего.

Но тогда… я буду невинен. Как кот над трупиком птицы. Над трупиком ребенка.

Невинен.

Но преследующим меня ублюдкам все равно. Ребенок умер. Матери скорчились в ужасном горе. Рука хватает оружие. Мир – опасное место, и они хотят это исправить. Им хочется умирать старыми и дряхлыми, на соломенных тюфяках, в конце долгой жизни, под картиной на стене, рассказывающей об их храбрости.

Ну что ж, приходите ко мне, если должны. В ваших глазах я чудовищный тигр. Но как по мне, у меня есть человеческая хитрость. И еще: о мщении я знаю все.

Теперь он понимал, куда ведет его тропа. Смертельный дар Трейка в его руках обретал новую, ужасную форму. «Хотите отстраниться? Не животные. Нечто другое. Хорошо же, значит, будет война».

Протерев глаза, он медленно поднялся на ноги. Восхищайтесь зверем. Он храбр. Даже если бьет твоим копьем. И стоя потом над моим трупом, хвали свое мужество, но в моих безжизненных глазах прочти правду: то, чем мы мерились в схватке, не имеет отношения к разуму, к мудрости. Умения и удача могут торжествовать, но они даны природой.

И не путай одно с другим.

– Послушай меня, Трич. Я вступлю в эту войну. Вижу, что она… неизбежна. Я ударю копьем. – Он оскалился. – Только пусть моя смерть не будет бессмысленна.

Где-то впереди его ждет она. И он так и не понимает, что это означает.

Завеса между человеком и зверем разорвана, и теперь он смотрел с двух сторон. Отчаяние и безумие. Ох, Скалла, я не смогу сдержать обещание. Прости. Мне бы только хоть раз еще взглянуть на твое лицо.

Он вздохнул.

– Да, женщина, по поводу твоего жестокого вопроса: супруг птицы мечтает об убийстве.

Слезы не унимались. Затуманивали взор, струились по щекам, покрытым шрамами. Но Маппо упрямо шел вперед, шаг за шагом. В нем боролись два желания: найти друга и сбежать от позора. И эта борьба приносила боль; а ведь давным-давно он не стыдился самоуважения и при всех обманах, что поджидали его в жизни, видел ясно и отчетливо свое предназначение.

Он стоял между миром и Икарием. Почему? Потому что мир заслуживал, чтобы его спасли. Потому что в нем есть любовь и мгновения покоя. Потому что существует сострадание, как цветок в трещине скалы, как яркая истина, как захватывающее дух чудо. А Икарий – разрушительное оружие, бесчувственное, слепое. Маппо отдал всю жизнь, чтобы это оружие не покидало ножен, было надежно заперто, позабыто.

Во имя сострадания и любви.

И все это он только что бросил. Повернулся спиной к детям, как будто не желая видеть в их глазах боль, ожесточенное равнодушие от нового предательства в их краткой жизни. Потому что, повторял он себе, их будущее не определено и все же полно возможностей. А вот если Икарий проснется и рядом никого не будет, никаких возможностей у них не останется. Разве в этом нет смысла? Ну да, в этом есть смысл.

И все равно неправильно. Я понимаю. И никуда не спрячешься. Если я отвернусь от сострадания, то что же я пытаюсь спасти?

И он плакал. По себе. Перед лицом позора горе выгорело. Перед лицом позора он начал терять себя, такого, каким всегда себя считал. Долг, гордая клятва, его жертва – все рушилось. Он пытался представить, как найдет Икария, своего самого старого друга. Пытался представить возвращение в прежние дни, к словам обмана во имя любви, к нежным играм с хитростями и уловками, призванными скрыть ужасную правду. Все это было когда-то, и главным была готовность Маппо отдать жизнь, только бы не видеть, как загорятся огнем глаза Похитителя Жизни.

Он не знал, как быть дальше. Сердце должно быть чистым для такой задачи, свободным от всех сомнений, готовым на смерть ради дела. Но твердые убеждения прошлых лет теперь рушились.

Он словно съежился внутри себя, словно закрывал старую рану, от которой кости стали хрупкими, готовыми рассыпаться от малейшего нажима.

Он почти не замечал Пустошь, окружавшую его. Дневной зной не мог сравниться с жаром в его голове.

Маппо заставлял себя идти вперед. Теперь необходимо найти Икария во что бы то ни стало. И молить о прощении. Молить прекратить все.

Мой друг. Я больше не гожусь. Я не тот воин, которого ты знал. Не та стена, о которую можно устало опереться. Я предал детей, Икарий. Посмотри в мои глаза и увидишь правду.

Прошу, отпусти меня.

– Прекрати, Икарий. Пожалуйста, прекрати.

Урагану казалось, что он различает на юго-востоке пыльную завесу. Как далеко – не понять: горизонт здесь шутил шутки. Ящерица, на которой он ехал, пожирала лигу за лигой, не зная устали. Обернувшись, Ураган посмотрел на личинок, плетущихся следом. Справа и слева передвигались охотники К’елль, то и дело пропадая в коварных складках местности.

Я еду на проклятом Ве’гате. Жутчайшее из оружий войны, что я знаю. Мне не нужен проклятый эскорт. Ладно, так их же надо вечером кормить. Надо подумать. Но я же человек. И ненавижу думать хоть о чем-то. И это тоже не проблема. Как правило.

Он хотел бы быть просто капралом. А от всей этой суеты с Кованым щитом во рту остался кисловатый привкус. Ага, есть во мне сентиментальная жилка. Что ж спорить, и Гес, может, прав, что жилка шириной с океан. Но мне этого не надо. Я плакал однажды над умирающей мышкой… а умирала она, потому что я хотел ее поймать, но неуклюжими руками сломал что-то у нее внутри.

Я стоял на коленях на камне и смотрел, как она умирает. У меня в руке. Боги, я готов разрыдаться заново, как вспомню. Сколько мне было? Двадцать?

Он нагнулся вбок и сморканулся – одной ноздрей и другой. Прочистил усы пальцами и вытер руку о штаны. Пыльная туча стала ближе, что ли? Непонятно.

Преодолев подъем, он выругался и остановил Ве’гата. Низина тянулась тысячи на три шагов, и примерно на середине с дюжину фигур стояли и сидели кружком. Когда он оказался в поле их зрения, стоящие повернулись к нему; сидящие поднялись и тоже смотрели на него.

Все высокие, худые и укрытые черной броней, черными кольчугами и черной кожей.

Охотники К’елль внезапно появились справа и слева от Урагана и приближались быстрыми прыжками, расставив клинки в стороны.

Ураган почувствовал на языке горький масляный привкус.

– Спокойно, ящерки, – произнес он еле слышно и послал Ве’гата вперед. – Они же не нападают.

Темные узкие лица под украшенными шлемами были обращены к приближающемуся Урагану. Высохшие лица. Ну и клыки у этих ублюдков. Яггуты? Должно быть – у старого бюста Готоса в Сером Храме Арэна были такие же клыки. Но выглядят ребята неважно. Т’ланы? А у яггутов бывают т’ланы? Да не забивай голову, идиот. У них и спросишь. Или нет.

В десяти шагах от воинов Ураган придержал скакуна. Охотники остановились у него за спиной, уперев острия клинков в твердую землю.

Ураган изучал стоящих воинов.

– Уроды, – пробормотал он.

Один из воинов заговорил, хотя Ураган не сразу понял, от которого исходит голос:

– Ты видишь, Болирий?

– Вижу, – ответил другой.

– Человек… более-менее. За всеми этими волосами точно сказать затруднительно. Но не будем придираться. Человек и к’чейны вместо домашних питомцев. А ведь только что, Болирий, ты храбро предположил, что этот мир стал лучше, чем был, когда мы его покинули в прошлый раз.

– Предположил, – признал Болирий и добавил: – Дурак был.

Раздался тихий смех.

Заговорил третий яггут:

– К’чейны как термиты, Гедоран. Одного найдешь…

– И знай, что в мебели еще сотня тысяч. Ты права, Варандас.

– И еще другой запах…

– Именно, – сказал Гедоран – Ураган узнал его, потому что тот кивнул головой. – Пыль.

– Грезы и кошмары, Гедоран, прячутся в одной яме. Сунь руку – и не знаешь, что вытащишь.

Они все говорили по-фаларски – просто смех. Ураган фыркнул и сказал:

– Слушайте. Вы загораживаете мне дорогу.

Вперед вышел Гедоран.

– А ты разве не нас искал?

– У меня такой тупой вид? Нет, конечно, зачем мне?

– А он грубиян.

– Дарифт, человек верхом на Ве’гате может грубить сколько ему угодно, – сказал Болирий.

Они засмеялись, запрокинув головы.

Ураган сказал:

– Вы посреди непонятно чего. Что вы затеяли?

– Ага, – сказал Гедоран, – наконец-то правильный вопрос. Мы отправили командира на поиск и ждем его возвращения.

– Вы отдаете приказы командиру?

– Именно, разве не замечательно?

Яггуты снова засмеялись. «От этой привычки, – подумал Ураган, слушая непрекращающийся смех, – можно свихнуться».

– Ладно, поеду себе.

Четырнадцать яггутов поклонились, и Гедоран сказал:

– До новой встречи, Кованый щит.

– Я не собираюсь возвращаться по этой дороге.

– Мудрость еще жива, – сказал Болирий. – Я ли не говорил вам?

– Может, и говорил – посреди потока идиотских заявлений.

– Варандас, в мире должно сохраняться равновесие. Кусочек солидной мудрости против рвотной лавины безмозглой тупости. Разве не так?

– Однако, Болирий, капелька духов не победит кучу дерьма.

– Все зависит от того, Варандас, куда сунуть нос, – возразил Гедоран. – И обязательно сообщи, Варандас, когда учуешь что-то сладкое.

– Не сдерживай дыхание, Гедоран.

Под хриплый смех Ураган послал Ве’гата вперед, обогнув слева кружок яггутов. Миновав их, он пустил скакуна размашистой рысью. Вскоре охотники К’елль догнали их.

Ураган чувствовал запах их беспокойства.

– Да уж, – пробормотал он.

Интересно, и кто же у них командир. Видимо, полный идиот. Ничего, лишь бы избавиться от этого смеха. Да, теперь ясно. Я бы, наверное, ускакал прямо Худу в задницу, лишь бы прочь от них.

А как только учую что-то сладкое, мальчики и девочки, так мигом прискачу обратно и расскажу.

А пыльная туча как будто приблизилась. Возможно.

Глава седьмая

«Жду возмещения убытков».

Эпитафия на могильном камне в Летере

– Я правильно понял? – спросил Брис Беддикт. – Судьба мира в руках трех женщин?

Атри-седа Араникт еще раз затянулась самокруткой и швырнула окурок в огонь. В пламя… Она держала дым в легких так долго, как только могла, словно сдерживала само время. Я видела пещеры. Я видела тьму… и дождь, нижние боги, дождь… Наконец выдохнула. Дыма она не увидела.

– Не трех женщин, – сказала она. – Есть еще мужчина. Ты.

Они спокойно сидели у огня. Солдаты спали. Крики животных, ждущих смерти, к ночи затихли. Кухонные очаги погасли, когда навоз догорел и ветер наполнил золой воздух. Придет рассвет… и мы уйдем. Расстанемся – каждому своя дорога. Можно ли было такое представить? А она знала? Наверняка. Ее меч разделяет нас.

– Так было надо, – сказал Брис.

– Ты как будто пытаешься убедить сам себя, – заметила она, вытащила из ножен фитиль и сунула один конец в пламя. Посмотрела, как фитиль занялся, и поднесла его к новой самокрутке.

– Думаю, я ее понял. – Брис хмыкнул. – Ну, насколько ее вообще можно понять.

Араникт кивнула.

– А лица у ее офицеров…

– Пораженные. Да.

Она вспомнила Кулака Блистига.

– Потрясенные.

Брис бросил взгляд на нее.

– Я беспокоился о тебе, любимая. А дочка Абрастал…

– Действительно способная девочка, если разыскала нас с такого расстояния. – Араникт затянулась. – Я была не готова. Видения бессмысленны. Они меня ошеломили.

– А теперь ты можешь понять их смысл?

– Нет.

– Опиши их мне, Араникт.

Она опустила глаза.

– Прости, что попросил, – спохватился он. – Не подумал; не нужно тебе заново переживать все ужасы. Ох, я устал, а завтра долгий день.

В его словах Араникт расслышала приглашение, но пламя очага не отпускало ее. Нечто. Обещание. Предупреждение. Надо подумать.

– Я приду, любимый. Скоро.

– Конечно. Если я засну мертвым сном…

Она вздрогнула, взяла себя в руки и сказала:

– Я буду осторожна, чтобы не разбудить тебя.

Он нагнулся, она повернулась к нему, и их губы соприкоснулись. Брис ласково улыбнулся и пошел.

Араникт осталась одна, и ее взгляд снова вернулся к пламени. Переговоры. Поединок разумов. Ладно.

Началось достаточно просто. Величественные всадники остановились у командного шатра, подбежавшие солдаты приняли коней. Приветствия малазанским офицерам, ожидавшим высоких гостей. Да, адъюнкт в шатре. Ранения? Она вполне здорова, спасибо. Боимся, что все будет не слишком официально, ваше величество… не лучше ли нам самим представиться? Смертный меч, Кованый щит, приятно познакомиться с вами обоими…

Кулак Фарадан Сорт придерживалась, по мнению Араникт, собственных стандартов официальности. Спокойствие и уважение.

А вот Кулаки Добряк и Блистиг не проронили ни слова – напряжение между ними ощущалось физически.

Араникт держалась поближе к командиру Брису. Непонятно было, куда смотреть. Хундрилки, Ханават и Шелемаса, держались в стороне, словно сомневались в собственной значимости. Пока Сорт, Кругава и Абрастал обсуждали, кто должен входить первой – все-таки вопрос старшинства, – Араникт отступила на шаг и направилась к хундрилкам.

Те смотрели на нее с тревогой. Араникт остановилась, достала кисет и отсчитала три самокрутки с растабаком. Держа их в руке, она вопросительно подняла бровь. Внезапно ей ответили две улыбки.

Они курили чуть в сторонке от остальных; Араникт иногда ловила взгляд Бриса и радовалась, с какой гордостью он смотрит на нее.

Наконец определились, что первой входит королева Абрастал, в сопровождении баргастского вождя Спакса, затем изморцы. Когда все повернулись к хундрилкам, Ханават махнула рукой – ясное дело, раз у нее есть чем заняться, она с удовольствием подождет. Шелемаса, похоже, была согласна.

Подошел Брис.

– Атри-седа Араникт, будьте добры, проводите хундрильских гостий в шатер, когда… э, закончите тут.

– Разумеется, – ответила она. – С удовольствием.

Через несколько мгновений три женщины остались одни, не считая двух солдат у входа в шатер.

Первой заговорила Ханават:

– Сил нет, как хочется к своим. Эта компания не для меня.

– Ты здесь вместо своего мужа, – напомнила Араникт.

Ханават поморщилась.

– Не я так решила.

– Это всем понятно. – Араникт старалась говорить как можно мягче. – Но если хочешь, я придумаю какое-нибудь оправдание…

– Нет, – отрезала Ханават. – Даже моего мужа доставали эти обязанности. «Выжженные слезы» посвятили себя полю битвы, в память о Колтейне из клана Ворона. – Она пустила струю густого дыма. – Но, похоже, неудачи преследуют нас, куда бы мы ни шли.

Она кивнула в сторону шатра.

– Я приму на себя их разочарование, раз уж мой муж не смеет. Повивальные бабки без устали повторяют, что дух женщины крепче мужского. И сегодня я это докажу.

– Если хочешь, я представлю тебя, Ханават.

– Не хочу формальностей, атри-седа. У адъюнкта есть дела поважнее.

– У меня голова кружится, – сказала Шелемаса.

– Пройдет, – успокоила ее Араникт.

Вскоре они докурили. Ханават жестом предложила Араникт следовать первой. Атри-седа повернулась ко входу в шатер, но Ханават позвала ее:

– Араникт…

– Да?

– Спасибо.

– Мой командир говорил с тобой совершенно искренне, Ханават. Хундрилам нечего стыдиться. Совсем наоборот.

Она повела их в шатер.

В прихожей стояли два малазанских капитана – Рабанд и Сканароу. Из-за занавеса доносились приглушенные голоса.

Сканароу напряженно улыбнулась.

– Мы решили не толпиться в зале.

Шелемаса замешкалась, и Ханават взяла младшую под руку.

Араникт отвела занавес в сторону. Хундрилки вошли в главный зал.

Беседа затихла.

Войдя, Араникт сразу почувствовала напряжение. Лицо Смертного меча Кругавы потемнело от гнева – или от стыда. В шаге от нее стоял Кованый щит – бледный, в явном замешательстве. Брис стоял справа, почти прислонившись спиной к занавесу. На его лице читалась тревога. Слева стояла королева, ее острые, внимательные глаза перебегали от Кругавы к адъюнкту и обратно. И кто говорил только что, Араникт не была уверена.

Кулаки стояли слева от адъюнкта, почти в углу зала. С другой стороны Банашар, сложив руки на груди и полуприкрыв глаза, прислонился к опорному столбу. Рядом, словно готовая подхватить бывшего жреца, если рухнет, стояла Лостара Йил.

Адъюнкт Тавор, по виду совершенно здоровая, с каменным лицом смотрела прямо в глаза Кругаве.

При появлении хундрилок Кулак Фарадан Сорт откашлялась и сказала:

– Адъюнкт, имею честь представить…

– Нет необходимости, – ответила Тавор, глядя на Шелемасу. Адъюнкт шагнула вперед, раздвинув Смертного меча и королеву. – Я полагаю, вы – Шелемаса, которая вывела выживших после атаки, организовав отступление и тем самым сохранив много жизней. Говорят, что вы последней ушли с поля боя. Ваше присутствие здесь – честь для нас.

Она повернулась к Ханават.

– Драгоценная мать, – сказала адъюнкт. – Я скорблю о ваших ужасных потерях. И меня также огорчает, что ваш муж в настоящее время занят лишь своими потерями. Очень надеюсь, что он скоро вспомнит о дарах, оставшихся в его жизни. – Тавор оглядела всех присутствующих. – Ханават и Шелемаса – из хундрильских «Выжженных слез», наших давнишних союзников. Их жертва в бою с на’руками спасла тысячи жизней. А сегодня, как и всегда, мне ценен их совет. Кулак Добряк, подайте Ханават кресло – негоже ей стоять, когда ребенок уже совсем на подходе.

Араникт видела, что Ханават еле сдерживает слезы, накатывающие от изумления, и две хундрилки словно стали выше ростом, чем мгновением раньше… Адъюнкт Тавор, ты продолжаешь нас удивлять.

Тавор вернулась на свое место.

– У Охотников за костями, – сказала она, – было достаточно времени, чтобы зализать раны. Мы должны продолжать марш.

Кругава заговорила резким голосом, стараясь сдерживать чувства:

– Мы поклялись…

– Служить мне, – отрезала адъюнкт. – Вы поклялись служить мне, и я жалею, что приходится об этом напоминать, Смертный меч.

– Нет необходимости. – Голос Кругавы звенел как отточенная сталь. – Ваша армия побита, адъюнкт. Мы стоим перед вами – все мы – и готовы посвятить себя вашему делу…

– Не совсем, – прервала ее королева Абрастал, – поскольку до сих пор не понимаю, что за дело, и по лицу принца Бриса догадываюсь, что он разделяет мое беспокойство.

Кругава прошипела ругательство на своем языке и начала снова:

– Адъюнкт. Настало время объединить силы, увеличив тем самым нашу мощь…

– Нет.

Слово вонзилось, словно нож в пол между ними.

Лицо Кругавы побледнело.

– Если вы сомневаетесь в нашей преданности или мужестве…

– Не сомневаюсь, – ответила Тавор. – На самом деле я на них очень рассчитываю.

– Но это же бессмыслица!

Адъюнкт повернулась к Абрастал.

– Ваше величество, ваше присутствие здесь весьма неожиданно, но очень ценно. У вашего королевства гораздо более давние, чем даже у короля Тегола, связи с территориями Коланса и южными королевствами Пеласийского побережья.

– Это так, адъюнкт.

– Что вы можете рассказать о тамошней ситуации?

Брови королевы поднялись.

– Я полагала, вы вполне представляете, куда направляетесь, адъюнкт. Если же нет, я озадачена. К какой войне вы стремитесь? В чем причина вашей воинственности?

Тавор, казалось, не желает отвечать. Молчание затянулось.

И зазвучавший голос поразил всех.

– Червь насытится. – Банашар медленно поднял голову. – Она попирует на поле брани. – Его мутный взгляд обвел присутствующих и уперся в болкандскую королеву. – Чего вы все стоите? – Он кивнул в сторону адъюнкта. – Она думает, что… много. Достаточно, чтобы биться в невозможной войне. Для вас, ваше величество. И для вас, принц Брис. И… – Он на мгновение запнулся, словно его мутит. – Даже для меня.

– Не понимаю, – сказала Абрастал, – но об этом потом. Чтобы ответить, адъюнкт, я должна сплести целую историю. И… – добавила она, – в горле пересохло.

Сорт выглянула за занавес и приказала капитанам раздобыть эля.

Королева хмыкнула и сказала:

– Да, полагаю, под эль истории идут лучше, чем под вино. Хорошо, начну. Они пришли с моря. Почему-то всегда так. Неважно. А беды на нашей земле начались задолго до их появления. Десятилетия засухи. Восстания, гражданские войны, перевороты… и богатые когда-то страны оказались на грани вымирания.

В такие времена процветают пророки. Бурные революции, головы королей и королев торчат на пиках, кровь течет по улицам. Но сухое небо без дождя непобедимо, ни один великий вождь из толпы не может предложить спасения, так что уже вскоре и его голова украшает пику.

Появилась Сорт с бочонком и дюжиной оловянных кубков и принялась разливать эль всем, начиная с королевы.

Абрастал быстро сделала большой глоток и продолжила:

– Можно представить, каково это было. Конец света. Сама цивилизация рушилась, обнажая собственную хрупкость, лишившись жалких подпорок. Вместо дождя на землю обрушилоь отчаяние. Во всем Колансе процветала только провинция Эстобанс. Питаемая ледниковыми потоками и реками, защищенная от горячих южных ветров, только эта провинция поддерживала Коланс… но ртов было слишком много, и напряжение росло. Если решение проблемы и существовало, то слишком жестокое, чтобы даже думать о нем. А пришельцы с моря не терзались сомнениями, и когда они свергли правителей Коланса, то сделали то, что считали необходимым…

– Отбраковка, – произнесла адъюнкт, и от этого слова глаза Тавор словно погасли.

Абрастал посмотрела на Тавор над краем кубка, выпила и кивнула.

– Именно так. За первый год они сократили население Коланса наполовину. Негодных, стариков, больных. Еще десятая часть пропала в следующем году; а вскоре, когда на больших кораблях прибыли еще их сородичи, они направили армии в южные королевства. Они называли это Свершение. Себя именовали инквизиторами и держали в руках правосудие для самой земли – и правосудие их было суровым.

Абрастал помолчала и пожала плечами.

– Тогда и прекратилась наша торговля с востоком. Мы – люди земли, а не моря, и отправили торговые караваны по южным трактам, но те немногие, кто вернулся, рассказывали только об опустошении. Мы нанимали торговые суда, и они по всему берегу Пеласийского моря находили только заиленные порты и заброшенные города. Не нашлось никого, с кем торговать.

– А до Коланса суда доходили? – спросила Тавор.

– Только несколько первых. И не без причины. Инквизиторы не жаловали гостей. – Она осушила кубок и протянула его за добавкой. – Мы думали о войне, адъюнкт. Хотя корабли были не наши, мы выдали им королевскую грамоту и были разгневаны убийством невинных. – Абрастал посмотрела на своего вождя баргастов. – Мы даже призвали армию наемников.

– Но войну не объявили, – заметил Брис.

– Нет. Я отправила агента, мою одиннадцатую дочь. Она не выжила, но смогла отправить мне… сообщение. Инквизиторы – вовсе не люди.

– Правосудие, – сказал Банашар, извлекая из-под мантии фляжку. – Они любят это сладкое противоречие, как… – он посмотрел на фляжку, – как вино. Нет настоящей справедливости, повторяют они, без главного права, возмездия. Эксплуатируйте мир на свой страх и риск, дорогие друзья. И однажды кто-то решит выступить от имени этого мира. Однажды кто-то придет и спросит. – Он фыркнул. – Но форкрул ассейлы? Нижние боги, даже лиосан были бы лучше.

Банашар наклонил фляжку, сделал глоток и вздохнул.

– Там когда-то стояли храмы Д’рек. В Колансе. – Он улыбнулся Тавор. – Горьки признания жреца, а, адъюнкт?

– Не люди, – повторила Абрастал. – Их власть неприступна и, похоже, только растет. Мы не объявляли войны, – она посмотрела в глаза адъюнкту, – но вот мы здесь.

Адъюнкт Тавор повернулась к Брису Беддикту.

– Принц, у меня еще не было возможности поблагодарить вас за вмешательство в день на’руков. Если Охотники за костями еще существуют, то благодаря вашему мужеству и храбрости ваших солдат. Без вас и без хундрилов мы не ушли бы из этого боя.

– Боюсь, адъюнкт, – сказал Брис, – мы сделали недостаточно, и я уверен, что вождь Голл и, наверняка, Ханават чувствуют то же самое. Ваша армия потрепана. Упорное сопротивление тяжей и морпехов лишило вас тех солдат, которые необходимы вам больше всего. – Он взглянул на Кругаву и продолжил: – Адъюнкт, я разделяю недоумение Смертного меча о ваших планах.

– Охотники за костями, – сказала Тавор, – отправятся дальше одни.

– Вы хотите сказать, – спросил Брис, – что мы вам больше не нужны?

– Нет, вы мне нужны как никогда прежде.

Королева Абрастал протянула кубок, чтобы Сорт наполнила его, и сказала:

– Значит, вы меня запутали, адъюнкт. Очевидно, вы знаете больше о враге – о форкрул ассейлах – и его целях больше нас всех. Вернее, – поправилась она, – думаете, что знаете. Должна сказать, что у инквизиторов больше нет захватнических намерений – видит Странник, у них было достаточно времени, чтобы продемонстрировать обратное.

Банашар негромко, но хрипло рассмеялся.

– Охотники за костями маршируют одни, истекая кровью. Кулаки, капитаны и кашевары задаются одним вопросом: что она знает? Откуда? Кто говорит с этой жесткой женщиной – отатараловый меч, украденный из ножен императрицы? Быстрый Бен, наш таинственный Высший маг, которого теперь с нами нет? Или Кулак Кенеб? А может, вовсе не императрица – повелительница предательства, как мы все полагаем, и имперский Высший маг Тайшренн крадется за нами по пятам, словно невидимая тень. – Он отсалютовал фляжкой. – Или она просто с ума сошла? Да нет, никто же из нас так не думает? Она знает. Знает что-то. Но что именно? И откуда? – Он сделал глоток, качнулся, как будто вот-вот рухнет, но выпрямился, прежде чем Лостара Йил успела его подхватить. Заметив ее, Банашар слабо улыбнулся.

– А может, это бывший жрец ей в ухо нашептал? – Этот вопрос задал Кулак Блистиг, напряженно и сухо.

Банашар задрал брови.

– У последнего жреца Д’рек нет времени нашептывать, дорогой бесхребетный Кулак Блистиг…

Кулак хрипло выругался и шагнул бы вперед, если бы Добряк стремительно не преградил ему дорогу.

Банашар с улыбкой продолжал:

– Все равно жевание оглушает его. Грызня со всех сторон. Пес ранен – не трогай! – Он махнул фляжкой в сторону адъюнкта. – Охотники за костями маршируют одиноко, о да, настолько одиноко, что и представить нельзя. Но поглядите-ка на Тавор… внимательно поглядите, друзья. Она настаивает на этом одиночестве, так что ж тут сложного. Разве вы все не командиры? Друзья, это просто. Называется… тактика.

В наступившем молчании Араникт взглянула на Бриса и увидела какой-то огонек в его глазах, как будто ему вдруг стал понятен незнакомый язык.

– Адъюнкт, – сказал Брис, – Летерийскую империю вы атаковали и по земле, и с моря. Нам пришлось бросаться из стороны в сторону.

– Вы сказали, что мы нужны вам больше чем прежде, – сказала Смертный меч Кругава, – потому что мы будет воевать не на один фронт. Адъюнкт?

– Прямо на востоке нас ждет Стеклянная пустыня, – сказала Тавор. – Хотя это самый короткий путь на территорию форкрул ассейлов, он не просто коварен, но, по общему мнению, армии там просто не пройти. – Она посмотрела на изморцев. – По этому пути пойдут Охотники за костями. Смертный меч, вы не можете сопровождать нас, потому что мы не сможем обеспечить вас ни едой, ни водой. За пределами Стеклянной пустыни, по мнению королевы Абрастал, положение чуть получше.

– Прошу прощения… – Болкандская королева смотрела на адъюнкта. – Единственный доступный путь по земле – южные караванные тропы. Стеклянная пустыня в самом деле непроходима. Если поведете в нее свою армию, потеряете всех оставшихся Охотников за костями – не выживет ни один.

– Мы перейдем Стеклянную пустыню, – сказала адъюнкт, – и появимся на юго-западе провинции Эстобанс. И пусть враги увидят нас как можно раньше. И соберут все силы против нас, и будет бой. Один бой.

Что-то в тоне Тавор заставило Араникт ахнуть; она похолодела от ужаса.

– А что с Серыми шлемами? – спросила Кругава.

– В заливе Коланс возвышается естественная твердыня, известная как Шпиль. На вершине расположен храм. И в этом храме кое-что заключено. Нечто раненое, что нужно освободить. Охотники за костями станут магнитом для войска форкрул ассейлов, Смертный меч, но именно изморцы нанесут смертельный удар врагу.

Араникт увидел, как сузились стальные глаза Кругавы.

– Мы идем южным трактом.

– Да.

Бой. Один бой. Она собирается пожертвовать собой и своими солдатами. Нет, во имя всех Путей, она не может…

– Вы добьетесь мятежа, – сказал побагровевший Кулак Блистиг. – Тавор… вы не можете требовать от нас подобного.

И тогда она повернулась к Кулакам и прошептала:

– Но я должна.

– Без свидетелей, – сказала бледная Фарадан Сорт пересохшими губами. – Адъюнкт, этой битвы вы ищете. Если мы выйдем на врага, веря только в собственную смерть…

Заговорил Банашар, и Араникт поразилась, что по его щекам текут слезы.

– Для топора палача есть те, кто стоит на коленях, склонив голову, и ожидает своей судьбы. А есть те, кто борется, напрягается, бросает вызов, даже когда лезвие уже скользит вниз. – Он ткнул пальцем в сторону Блистига. – И теперь скажи, Кулак: кто из них адъюнкт Тавор?

– Пьяный дурак говорит за нашего командира? – спросил Блистиг, злобно оскалившись. – Очень уместно, просто охренеть! А ты будешь там с нами, Банашар?

– Буду.

– Пьяный, – скривился Блистиг.

Ответная улыбка была ужасна.

– Нет. Трезвый как стекло, Блистиг. Как и положено вашему – единственному – свидетелю.

– Да к Худу твоего проклятого палача! Хватит с меня! – Блистиг обратился к другим Кулакам: – Зная то, что вы теперь знаете, поведете своих солдат на смерть? Если нас не убьет Стеклянная пустыня, прикончат ассейлы. И для чего все? Уловка? Драная уловка? – Он повернулся к адъюнкту. – Только на это мы и годимся, женщина? Ржавый кинжал для последнего удара, а если клинок сломается, что тогда?

Заговорила Кругава:

– Адъюнкт Тавор. То, что ранено, то, что заключено в Шпиле, – что вы хотите освободить?

– Сердце Увечного бога, – ответила Тавор.

Смертный меч словно пошатнулась. Танакалиан, стоящий за ее спиной с горящими глазами, спросил:

– Зачем?

– Форкрул ассейлы черпают силы из его крови, Кованый щит. Они хотят открыть Врата Правосудия в этом мире. Акраст Корвалейн. Чтобы высвободить силу в полной мере, они хотят пронзить это сердце клинком в нужный момент…

– Когда? – спросила Абрастал.

– Когда появятся Нефритовые Копья, ваше величество. Осталось меньше трех месяцев, если расчеты Банашара верны.

Бывший жрец фыркнул.

– Д’рек сворачивается вовремя, друзья.

Кашлянув, Брис спросил:

– А Нефритовые Копья, адъюнкт, что это такое?

– Души его поклонников, принц. Его любимых верующих. Они идут за своим богом.

Холодок пробежал у Араникт по спине.

– Если освободить сердце, – сказала Кругава, – он… сможет вернуться к ним.

– Да.

– От него все равно останутся куски, – сказал Банашар. – Сброшенный вниз, он разорвался на части. Но того, что здесь, хватит. А остальное, что ж, «о тухлом мясе Червь поет». – Он горько рассмеялся и посмотрел на Тавор. – Видите ее? Хорошенько смотрите, все. Она – безумие амбиций, друзья. Прямо из-под рук форкрул ассейлов и самих богов она собралась украсть сердце Увечного бога.

Королева Абрастал судорожно выдохнула.

– Моя четырнадцатая дочь сейчас приближается к Южным королевствам. Она – выдающаяся колдунья. Если мы собираемся продолжать разговор о тактике, я постараюсь открыть к ней путь…

Адъюнкт прервала ее.

– Ваше величество, это не ваша война.

– Простите, адъюнкт Тавор, но я считаю, что моя. – Она повернулась к своему вождю баргастов. – Спакс, твои воины рвутся в драку – что скажешь?

– Куда поведешь, величество, туда белолицые гилки и пойдут.

– Отатараловый меч, который я ношу…

– Еще раз прошу прощения, адъюнкт, но моя дочь черпает из силы, которая все-таки старше. Омтоз Феллак.

Тавор заморгала.

– Понимаю.

Заговорил Брис Беддикт.

– Смертный меч Кругава, если вы согласитесь на союз с королевой Абрастал, согласитесь ли на союз со мной?

Седая женщина поклонилась.

– Принц и ваше величество, это честь для изморцев. Но… – Она помедлила и продолжила: – Должна сказать всем: я неприятная компания. Зная, что ожидает Охотников за костями… с чем им предстоит столкнуться в одиночку, им, израненным, как сердце, которое они хотят освободить… У меня действительно мрачное настроение, и вряд ли оно изменится. Когда я в конце ударю по Шпилю, вам трудно будет со мной сравниться.

Брис улыбнулся.

– Достойный вызов, Смертный меч.

Адъюнкт снова подошла к Ханават.

– Драгоценная мать, – сказала она. – Хочу спросить: пойдут ли хундрилы с Охотниками за костями?

Ханават не сразу смогла ответить.

– Адъюнкт, нас мало.

– И тем не менее.

– Тогда… да, мы пойдем с вами.

Королева Абрастал спросила:

– Адъюнкт, мне вызывать Фелаш, мою четырнадцатую дочь? Нужно обсудить вопросы тактики и снабжения. С вашего позволения, я…

– С меня довольно! – заорал Блистиг и повернулся, чтобы уйти прочь.

– Стой на месте, Кулак. – Голос Тавор звучал как обнаженная сталь.

– Я увольняюсь…

– Запрещаю.

Он уставился на нее, разинув рот.

– Кулаки Блистиг, Добряк и Фарадан Сорт, нужно готовить роты к завтрашнему маршу. Завтра на рассвете я жду вас с отчетом. До тех пор свободны.

Добряк ухватил Блистига за руку и вывел наружу, Сорт последовала за ними с сухой ухмылкой.

– Омтоз Феллак, – пробормотал Банашар, как только они ушли. – Адъюнкт, я и в прошлый раз достаточно простыл. Вы меня извините?

Тавор кивнула.

– Капитан Йил, пожалуйста, проводите нашего жреца, чтобы не потерялся.

Потом она бросила взгляд на Араникт, словно спрашивая – готовы? В ответ Араникт кивнула.

Абрастал вздохнула.

– Хорошо. Начнем?

Араникт видела, что навоз в костре догорел до пепла. Она отбросила короткий окурок последней самокрутки и встала, подняв взгляд на Нефритовые Копья.

Сделаем, что сможем. Сегодня мы дали такое обещание. Что сможем.

Один бой. Ох, Тавор…

Как ни устала она, как ни намучалась, самым трудным было возвращение через лагерь Охотников за костями. Лица солдат, тихие разговоры, редкий смех – каждая сцена, каждый звук кололи ее сердце, словно острие кинжала. Я гляжу на мертвых мужчин, мертвых женщин. А они еще не знают. Не знают, что их ждет, что она хочет с ними сделать.

А может быть, знают.

Без свидетелей. Я слышала об этом, слышала, что она говорила им. Без свидетелей… это значит – не выживет никто.

Он хотел созвать их всех во время переговоров адъюнкта, но перетасовка взводов заняла больше времени, чем ожидалось – как ни глупо, это хороший знак. Даже при том, что в круге солдат у каждого костра зияли безмолвными завываниями пустые места, морпехи и тяжи будто приросли к земле. Приходилось их тянуть, пинать, тащить, чтобы сдвинуть со старого места.

Чтобы приспособиться к новому, нужно отказаться от старого; и сказать легче, чем сделать, ведь нужно признать, что старое умерло, ушло навсегда – как бы ты ни упрямился, как бы ни упирался.

Скрипач знал, что он такой же. Совсем как Вал, если на то пошло. Тяжи и морпехи были похожи на перемолотое месиво. Стоя наверху, как костоправ над изуродованным пациентом, пытающийся разобрать, на что же он смотрит – найти хоть что-то знакомое, – он наблюдал, как они медленно стекаются в низинку, где он назначил сбор. Солнце уже садилось, солдаты, посланные на розыски отсутствующих, возвращались, таща за собой хмурых найденных… да, сцена неприятная, и в пыльном воздухе копилось негодование.

Он ждал, испытывая их терпение, пока наконец в быстро сгущающихся сумерках не подтянулся последний непокорный – Корик.

Ясно. Вдалбливай сколько угодно; если череп стал твердокаменным, внутрь ничего не проникнет.

– Итак, – сказал Скрипач, – теперь я ваш капитан. – Он оглядел их – только половина вообще обращала на него внимание. – Если бы Скворец мог видеть меня сейчас, наверное, задохнулся бы… Никогда я не годился на что-то, кроме того, кем был в самом начале. Сапер…

– Так что, – раздался голос, – нам пожалеть тебя?

– Нет, Суровый Глаз. Вы все так жалеете себя, что на меня ничего и не останется, да? Гляжу я на вас и, знаете, о чем думаю? О том, что вы больше не «Мостожоги». Совсем.

Даже в сумерках было видно, с какой злобой все уставились на него.

– Ага, – сказал он. – Понимаете, еще в Чернопесье стало окончательно ясно, что мы – ходячие мертвецы. Нас хотели сровнять с землей, и, проклятье, этим почти и кончилось. В туннелях Крепи – в могилах «Мостожогов». Могилах, которые они выкопали собственными руками. Слыхал, что некоторые сбежавшие добрались до Черного Коралла, и их тела оказались в Семени луны в тот день, когда его покинули тисте анди. Конец истории, но, как я и говорил, мы видели конец заранее.

Скрипач замолчал от нахлынувших воспоминаний – миллион потерь добавился к тому, что он чувствовал сейчас. Потом встряхнулся и снова оглядел всех.

– Но вы… – Он покачал головой. – Вы слишком тупы, чтобы понять, что стучит вам в голову с самого И’Гхатана. Простодушные дураки.

Заговорил Спрут:

– Мы – ходячие мертвецы.

– Спасибо за добрые вести, Скрип, – сказал кто-то приглушенным голосом.

Послышались смешки, но довольно горькие.

Скрипач продолжил:

– Те ящерицы серьезно покусали нас. Почти прикончили. Оглядитесь. Мы – все, кто остался. Дым над Крепью тает, и вот они мы. Да, мое прошлое крутит меня, разворачивая не в ту сторону. Думаете, вам хреново… так встаньте на мое место, мальчики и девочки.

– Мы думали, что будем решать, что делать.

Скрипач отыскал глазами в толпе Сурового Глаза.

– Вот что ты думал, сержант? Действительно думал, что мы собираемся для этого? Будем за что-нибудь голосовать? Задирать ручки после того, как разругаемся до посинения? Выроем себе берлоги и заползем туда, как в мамкину утробу? Скажи, сержант, о чем именно нам спорить?

– О том, как свалить.

– Зовите похоронную команду – нам надо разобраться с сержантом.

– Вы сами созвали это проклятое собрание, капитан…

– Созвал. Но не руками махать. Адъюнкт хочет от нас чего-то особого. Когда окажемся по ту сторону Стеклянной пустыни. И сообщаю вам: мы сами станем маленькой армией. Никто не разбредается, это понятно? На марше держитесь настороже. Оружие наготове, и ждите моей команды.

– И это вы называете армией, капитан?

– Так ведь и должно быть, разве нет?

– И что же мы должны сделать?

– Я уверен, узнаете.

Снова раздались смешки.

– Капитан, нас ждут еще ящерицы?

– Нет, Релико, о них мы уже позаботились, забыл?

– Проклятье, я что-то пропустил?

– Никаких ящериц, – сказал Скрипач. – Кое-кто поуродливее и ужаснее.

– Ладно, – ответил Релико, – лишь бы не ящерицы.

– Уймись, – сказал капрал Ребро. – Капитан, и мы ради этого сидим тут полдня? Чтобы это услышать?

– Не моя вина, что некоторых пришлось разыскивать, капрал. Надо бы мне поучиться у Сорт или у Добряка. Капитан приказывает, солдаты выполняют. По крайней мере, так должно быть. Но вы же все теперь другие… особые, да? Будете выполнять только те приказы, которые вам понравятся. Вы же вроде заслужили. Чем? Тем, что остались живы, когда ваши приятели умирали. А почему они умерли? Верно. Выполняли приказы – нравились они или нет. Представьте себе. Вот вы решали, идти сюда или нет – как? Решили почтить память павших товарищей, видимо, тех, кто умер вместо вас.

– А может, мы сломались.

Скрипач опять не мог определить, кто это сказал. Он поскреб бороду и покачал головой.

– Вы не сломались. Ходячие мертвецы не ломаются. Все еще ждете, когда прояснится, да? Мы будем маленькой армией адъюнкта. Слишком маленькой – это всем понятно. И не то чтобы она желала нам смерти. Она не желает. На самом деле она, возможно, хочет спасти нам жизнь… в конце концов, откуда ей набирать пехоту? Думаю, где бы ни набирала, вы там оказаться не хотите. Так может, она считает, что мы заслужили перерыв. А может, нет. Кто знает, что и о чем думает адъюнкт. Она хочет, чтобы все оставшиеся тяжи и морпехи собрались в одной роте. Все просто.

– Ты знаешь больше, чем говоришь, Скрипач.

– Правда, Корик?

– Точно. У тебя есть Колода Драконов.

– Я знаю одно. В следующий раз, когда я отдам приказ, я не буду ждать целый день, выполните ли вы его. И любой солдат, который ослушается, вылетит в пехотинцы. Из элиты, навсегда.

– Мы свободны, капитан?

– Еще не решил. Вообще-то хочется заставить вас сидеть здесь всю ночь. Просто чтобы как следует уяснили, понятно? По поводу дисциплины, за которую умерли ваши друзья.

– Мы поняли с первого раза, капитан.

– Ты-то, может, и понял, Спрут. А готов то же самое сказать про остальных?

– Нет.

Скрипач сел на валун на краю низинки и устроился поудобнее. Взглянул в ночное небо.

– Правда, нефритовый свет очень красивый?

Все на самом деле было просто. Солдат в каждый момент времени может делать что-то одно и думать только об одном. Навалишь слишком много, и его колени задрожат, глаза остекленеют, и он начнет искать – кого убить. Потому что убийство все упрощает. Устраняет отвлекающие факторы.

Ее довольный конь наелся и напился вдоволь, так что то и дело оставлял по дороге ручейки и островок-другой. Счастливый конь – счастливая Масан Гилани. Все просто. Попутчиков снова не было видно. Да и компания так себе; не очень-то она и скучала без них.

И чувствовала себя вовсе не такой вялой и кислой, как день назад. Кто знает, где т’лан имассы нашли копченое мясо антилопы, мехи из дубленой кожи, наполненные до отказа чистой холодной водой, буханки жесткого хлеба и банку прогорклого маслянистого сыра. Возможно, там же, где и корм для коня. В любом случае это место в тысяче лиг отсюда… да скажи прямо, Масан. Они уходили по какому-то демоничекому пути. Да, я видела, как они рассыпаются в пыль, но все, возможно, не так, как кажется. Может, они просто шагают в другое место.

В какое-то милое место. Где на острие каменного меча фермеры протягивают лакомства с лучезарной улыбкой и желают всем доброго настроения.

Сгущались сумерки. Вскоре придется остановиться.

Они, должно быть, услышали, что она приближается; двое мужчин, стоящих на заднем конце склона, поглядели вверх, как только она преодолела подъем. Масан натянула поводья, пригляделась и снова послала коня вперед.

– Вы не все, кто остался, – сказала она, подъехав ближе. – Не может быть.

Капитан Рутан Гудд покачал головой.

– Они недалеко. Лиги две, могу поспорить.

– Мы думали, что скоро догоним, – добавил Флакон.

– И насколько все было плохо?

– Еще не знаем, – ответил капитан, разглядывая ее коня. – Скакун выглядит слишком бодро, Масан Гилани.

– Не бывает, – ответила она, спешившись, – слишком бодрого коня, сэр.

Он поморщился.

– Значит, ничего объяснять не будешь.

– Разве ты не дезертировала? – спросил Флакон. – Если так, Масан, то ты едешь не в том направлении, если только не желаешь, чтобы тебя повесили.

– Она не дезертировала, – сказал Рутан Гудд, продолжив путь. – Специальное задание адъюнкта.

– Откуда вы знаете об этом, сэр? – спросила Масан, догоняя мужчин.

– Я не знаю. Просто догадываюсь. – Он пригладил бороду. – Есть у меня такой талант.

– У капитана талантов много, – пробормотал Флакон.

Что бы ни происходило между этими двумя, Масан должна была признать, что рада их видеть.

– И как же вы отстали от армии? – спросила она. – Кстати, выглядите оба ужасно. Флакон, ты купался, что ли, в крови? Тебя не узнать.

– И ты бы так выглядела, – резко ответил он, – пролежи под пятью десятками трупов полдня.

– Ну, не так долго, – поправил капитан.

У Масан перехватило дыхание.

– Значит, вы были в бою, – сказала она. – Что за бой? Во имя Худа, что произошло?

– Кое-чего не хватает, – ответил Флакон, пожав плечами.

– Кое-чего?

Он уже хотел что-то сказать, но передумал и признался:

– Я не все помню. Особенно… э… во второй части. Ты же знаешь, Масан, о потерях среди офицеров малазанской армии? – Он ткнул большим пальцем в Рутана Гудда. – Его не касается.

Капитан сказал:

– Если в его голосе звучит обида, то потому, что я спас ему жизнь.

– А самодовольство в голосе капитана…

– Прекрасно, – отрезала она. – Да, адъюнкт посылала меня разыскать кое-кого.

– И у тебя явно не вышло, – заметил Флакон.

– Наоборот, – сказал Рутан Гудд.

– Но кожа у меня свербит, случаем, не от блох?

Рутан Гудд оскалился.

– Может, и так, солдат. Честно говоря, меня удивляет, что ты вообще можешь что-то чувствовать… знаю, знаю, ты – маг. Бритая костяшка Скрипача, да? Все равно, эти бестии умеют прятаться.

– Попробую догадаться: они внутри коня. Это связано с легендами про…

– И мораль этих легенд, – прервал его Рудд, – постоянно недооценивают. И это никак не связано с тем, о чем ты думаешь. На самом деле мораль этой сказки – «не доверяй коням». Иногда люди слишком пристально смотрят на подобное. А иногда, разумеется, недостаточно пристально. Но, как правило, вообще не смотрят.

– Если хотите, – сказала Масан Гилани, – я попрошу их показаться.

– Вот уж совсем не желаю…

– А я желаю, – перебил Флакон. – Прошу извинения, сэр, что прервал вас.

– Не могу принять извинения, солдат. А по поводу твоих гостей, Масан Гилани, твое предложение категорически…

Вокруг завихрились пыльные столбы.

И через несколько мгновений появились пять т’лан имассов.

– Нижние боги, – пробормотал Рутан Гудд.

Немертвые воины разом поклонились капитану, и один из них произнес:

– Приветствуем тебя, Старший.

Второе ругательство Гудд произнес на языке, которого Масан Гилани никогда не слышала.

«Все не так, как ты думаешь», – сказал он, когда седые фигуры склонились перед ним. И замолчал. Вскоре т’лан имассы снова пропали, и три воина двинулись дальше в сгущающуюся ночь.

Флакону хотелось заорать. Последние несколько дней в обществе капитана превратились в испытание на терпение и стойкость. Он был несловоохотлив. Рутан Гудд. Или как твое имя на самом деле. Не то, что я думаю? Откуда тебе знать, что я думаю? И потом, именно это я и думаю. У Скрипа есть бритая костяшка, и, похоже, есть и у адъюнкта.

Худом проклятый Старший бог – в конце концов, перед каким еще «Старшим» стали бы кланяться т’лан имассы? С каких это пор они вообще кланяются?

«Бесконечно торопливый град вопросов Масан Гилани иссушил т’лан имассов в пыль», – решил Флакон. Но секреты прошлого не желают выходить на свет. Как менгиры, они таят все глубоко внутри. И дело даже не в раздражающей стеснительности. Им просто все равно. Объяснения? Да с какой стати? Кому какое дело, что тебе якобы нужно знать? Если я камень, обопрись на меня. Если я развалины, пусть твоя усталая задница отдохнет на булыжниках. А если я – Старший бог, что ж, Бездна тебя забери, не жди от меня ничего.

Но он же скакал на на’руков, хотя мог умчаться в другую сторону. И пришел, и встал там. И кто он тогда? Еще один таинственный незнакомец на службе у адъюнкта Тавор Паран из Унты? Но почему? Даже императрица отказалась от нее в конце. Ян’тарь, Быстрый Бен, даже Скрипач – остались с ней, даже если это стоило им жизни.

Солдаты бормотали, что она не вдохновляет их. Солдаты ворчали, что она – не Дуджек Однорукий, не Колтейн, не Краст, не Дассем Ультор. Не знали, кто она. Да никто из нас не знал, если на то пошло. Но посмотрите: вот они мы, возвращаемся к ней. Далхонская всадница, которая может скакать как ветер… и мощный ветер. Старший бог… и я. Нижние боги, я потерял разум.

Точнее, он порвался на части. Только Быстрый Бен может собрать его обратно. Я чувствую себя другим? Я изменился? А как мне это понять?

Но я скучаю по Охотникам за костями. Скучаю по своему разнесчастному взводу. И по проклятому адъюнкту.

Мы – всего лишь меч в ее руке, но нам это нравится. Ладно, пользуйся нами. Только стильно.

– Впереди огни лагеря, – сказала Масан Гилани, которая уже снова забралась в седло. – И похоже, охренительно большого.

– Ее союзники подошли, – сказал Рутан Гудд и добавил: – Надеюсь.

Флакон фыркнул.

– Капитан, а она знает, что вы живы?

– Откуда?

– Ну, так ведь…

– Я капитан, солдат.

– Который один помчался навстречу легиону на’руков! Закованный в лед! С ледяным мечом! А конь…

– Ну хватит, Флакон. Ты не представляешь, как я сожалею о том, что сделал. Хорошо быть незаметным. Может, когда-нибудь вы, люди, поймете это и позабудете безумные амбиции, полную самообмана манию величия. Вас не высрал высший бог. Вы не нарисованы на божественной плоти, вы ничем не отличаетесь от других. Да что же с вами такое? Втыкаете палку себе в задницу и гордитесь, как высоко и прямо смотритесь. Солдат, ты думаешь, что перестал ползать в тот день, как тебя отлучили от мамкиной титьки? Так слушай: ты до сих пор ползаешь, парень. И наверное, не перестанешь никогда.

Ошарашенный тирадой, Флакон молчал.

– Ступайте вперед, – сказала Масан Гилани. – Мне надо отлить.

– А только что – это конь был? – спросил Рудд.

– Ах, как смешно. – Она натянула поводья.

– Так они поклонились вам, – сказал Флакон, когда они с капитаном двинулись дальше. – А что же на мне вымещать?

– Я не… а, не важно. И по поводу твоего вопроса: нет, адъюнкт ничего обо мне не знает. Но, как ты и сказал, моей драгоценной анонимности пришел конец – ну или придет, как только мы достигнем лагеря и ты побежишь к своему сержанту.

– Уж точно побегу, – ответил Флакон. – Но, если желаете, не для того, чтобы трепать, что вы – Старший бог.

– Бог? Да не бог, Флакон. Сказал же: все не так, как ты думаешь.

– Я сохраню ваш ужасный маленький секрет, сэр, если хотите. Но мы ведь все равно видели то, что видели в тот день, так ведь?

– Магия Буревсадников, да. Она.

– Она.

– Я позаимствовал ее.

– Позаимствовали?

– Да, – отрезал капитан. – Я не ворую, Флакон.

– Разумеется, сэр. Зачем бы вам?

– Именно.

Флакон кивнул в темноте, слушая, как Масан догоняет их.

– Позаимствовали.

– Буревсадников не понимают.

– Несомненно. Дикий ужас мешает.

– Интересно, – пробормотал Рутан Гудд, – цели каким-то образом совпали. А я слишком стар, чтобы верить в совпадения. Не важно. Мы делаем, что делаем, и все.

– Так Скрипач всегда говорит.

– Скрипач мудр, Флакон. И он лучший из вас, хотя вряд ли многие видят это так же ясно, как я.

– Скрипач, да? А не адъюнкт, капитан?

Рутан Гудд вздохнул, очень печально.

– Я вижу пикеты.

– И я вижу, – сказала Масан Гилани. – Не малазанские. Изморцы.

– Наши союзники, – Флакон уставился на Рутана Гудда, но тот в темноте, конечно, не видел. Хотя, что темнота для Худом проклятого ледоносного Старшего бога, почитаемого имассами?

Тот заговорил:

– Я просто догадался, Флакон. Честно.

– Ты забрала мой гнев.

Голос звучал из тени. Моргая, Лостара Йил медленно приподнялась; мех сполз на пол, и прохладный воздух окатил ее голые груди, спину и живот. Слева от нее, на единственной табуретке в палатке, сидел кто-то в сером шерстяном плаще с капюшоном. Ладони, лежащие на коленях, были белы как кость.

Сердце Лостары заколотилось в груди.

– Я чувствовала, – сказала она. – Словно потоп. – Она вздрогнула и прошептала: – И я утонула.

– Твоя любовь призвала меня, Лостара Йил.

Она нахмурилась.

– У меня нет любви к тебе, Котильон.

Голова под капюшоном чуть качнулась вперед.

– К мужчине, которого ты хотела защитить.

Его тон удивил Лостару. Усталый, да, но есть в нем что-то еще. Одиночество. Богу одиноко.

– Ты танцевала только для него и ни для кого больше, – продолжал Котильон. – Даже не для адъюнкта.

– Я думала, что умру.

– Знаю.

Она ждала. В лагере порой слышались голоса, иногда по тонкой стенке палатки скользил луч полуприкрытой лампы, топали сапоги.

Молчание затянулось.

– Ты спас нас, – сказала она наконец. – И за это, полагаю, я должна быть благодарна.

– Нет, Лостара Йил, не должна. В конце концов, я же просто использовал тебя. Ты об этом не просила, но… даже после стольких лет грация твоего танца… ошеломительна.

Она затаила дыхание. Что-то происходит, но непонятно что.

– Если ты не хотел услышать благодарность, Котильон, то зачем пришел? – Она сама подивилась своему грубому голосу. Нехорошо вышло…

Котильон не открывал лица.

– Вот были деньки. Наша плоть была настоящая, дыхание было… настоящим. Все было доступно, все было под рукой, и мы брали все, не задумываясь, как это ценно. Наша молодость, яркое и жаркое солнце, которое, казалось, будет всегда.

И тут она поняла, что он плачет. И не может остановиться. В чем дело?

– Ты сказал, я забрала твой гнев. – И да, она помнила, как сила заполняла ее. Умение работать с мечом было целиком ее заслугой, но вот стремительность – и глубокое понимание – принадлежали ему. – Я забрала твой гнев. Котильон, а что ты забрал у меня?

Он, похоже, покачал головой.

– Думаю, владеть женщиной уже не для меня.

– Что ты забрал? Мою любовь, да? И она затопила тебя так же, как твой гнев затопил меня.

Он вздохнул.

– Обмен всегда равный.

– Разве бог может не любить?

– Бог… забывает.

Она поразилась.

– Но тогда что заставляет тебя продолжать? Котильон, почему ты все еще сражаешься?

Внезапно он встал.

– Ты простыла. Я потревожил твой отдых…

– Возьми меня снова.

– Что?

– Мою любовь. Она нужна тебе, Котильон. Потому ты и пришел, разве нет? Ты хочешь снова… утонуть.

Его ответ прозвучал еле слышно.

– Я не могу.

– Почему? Предлагаю я. В качестве настоящей благодарности. Разве смертная общается со своим богом не на языке любви?

– Мои поклонники меня не любят, Лостара Йил. Кроме того, мне нечего предложить взамен. Я благодарен тебе за предложение…

– Слушай, поганец, я пытаюсь вернуть тебе хоть часть гуманности. Ты проклятый бог; если потеряешь страсть, где окажемся мы?

Вопрос явно потряс его.

– Я не сомневаюсь, какой путь меня ждет, Лостара Йил. Мне хватит сил выдержать его до горького конца…

– В этом я нисколько не сомневаюсь. Я чувствовала тебя, помнишь? Послушай, какого бы конца ты ни ожидал… то, что я предлагаю, сделает его чуть менее горьким. Разве не так?

Он покачал головой.

– Ты не понимаешь. Кровь на моих руках…

– Теперь она и на моих руках или ты забыл?

– Нет. Я владел тобой…

– Думаешь, это что-то меняет?

– Не надо было мне приходить.

– Может быть, но ты пришел, и твой капюшон не все скрывает. Прекрасно, откажись от моего предложения, но неужели ты и вправду думаешь, что любовь чувствуют только женщины? Если решишь никогда больше не чувствовать… ничего, тогда лучше тебе совсем отречься от владения, Котильон. Проникни в нас, смертных, и мы возьмем то, что хотим от тебя, а тебе взамен отдадим то, что есть у нас. Если тебе повезет, то любовь. А не повезет – Худ его знает, что ты получишь.

– Я знаю.

– Да, наверняка. Прости. Но, Котильон, ты дал мне больше, чем гнев. Неужели не видишь? Человек, которого я люблю, не скорбит по мне. И любит не призрак, не краткий миг в жизни, которого уже не вернешь. Ты дал нам обоим возможность жить и любить – и не важно, надолго ли.

– А еще я сберег адъюнкта да и всю армию.

Она наклонила голову набок, на мгновение смешавшись.

– И жалеешь об этом?

Он помедлил, и молчание окатило Лостару ледяным душем.

– Пока она жива, – сказал Котильон, – путь, ожидающий тебя и всю злосчастную, наполовину свихнувшуюся армию, так же горек, как и мой собственный. К страданию… ах, нет в этом никаких даров.

– Должны быть, Котильон. Есть. Они всегда существуют.

– Вы все готовы умереть во имя любви? – Вопрос словно вырвался из самых глубин его души.

– Если умирать, то за что же еще?

Он глядел на нее с дюжину ударов сердца, а потом сказал:

– Я подумал о поправке.

– Поправке? Не понимаю.

– Наша молодость… – пробормотал он, словно не слыша, – яркое солнце. Она решила покинуть его. Боюсь, что из-за меня, из-за того, что я сделал ей. Это было неправильно. Все было ужасно неправильно. Любовь… я забыл.

Тени сгустились, и через мгновение Лостара осталась в палатке одна. Она? Котильон, слушай мою молитву. Вопреки всем твоим страхам, любовь невозможно забыть. Но можно отвернуться от нее. Не делай так. Бог разыскал ее. Бог в отчаянной нужде. Но она не могла дать ему то, что ему нужно, – теперь она видела, что он, возможно, поступил мудро, отказавшись от предложенного. В тот раз – гнев за любовь. Но я видела, что в нем не осталось гнева.

Всегда равный обмен. Если бы я открыла ему свою любовь… что бы ни оставалось у него внутри, он не хотел давать это мне. И теперь она поняла, что он явил милосердие.

То, что сказано и что не сказано. Между словами. Среди тысячи слов.

Изморские сопровождающие – два неразговорчивых солдата в броне, шлемах и с оружием – остановились. Тот, что слева, ткнул пальцем и сказал Флакону:

– Морпех, ты найдешь своих вон там. Их собрал капитан.

А потом обратился к Масан Гилани и Рутану Гудду:

– Командный шатер адъюнкта в другом месте, но мы уже на краю лагеря Охотников за костями, и уверен, что вы без труда найдете дорогу.

– И будем скучать по вашему обществу, – сказал Рутан Гудд. – И уверен, что разберемся. Спасибо, что проводили нас так далеко, господа.

Солдаты – Флакон не мог определить, мужчины это или женщины, даже по голосу, – поклонились и, развернувшись, продолжили обход.

Флакон повернулся к попутчикам.

– Значит, расстаемся. Масан, надеюсь, скоро свидимся. Капитан! – Он энергично отсалютовал.

Рутан Гудд в ответ нахмурился. Махнув рукой Масан, он направился к центру лагеря.

Флакон повернулся в ту сторону, куда показывал изморец. Так что же им хочет сказать Сорт? Пожалуй, сейчас узнаю.

Пикетов они не выставили. Небольшая группа солдат сидели и стояли в низинке, а в дальнем конце, примостившись на валуне… это Скрипач? Нижние боги, не говорите, что это все, кто остался! Терзаемый сомнениями, он шел к ним.

Они шли через относительно тихий лагерь. Время было позднее, и Масан не горела желанием будить адъюнкта, но понимала, что Тавор не потерпит никаких отлагательств. Впрочем, мой доклад вряд ли впечатлит ее. Пять потрепанных т’лан имассов – все, что я могу показать. А вот Рутана Гудда ждут серьезные неприятности. Масан надеялась, что сможет хоть немного понаблюдать за разборками и порадоваться бедам капитана.

Старший! Вот уж не сказала бы! Зато все остальное, что ты сделал, капитан, звучало интересно. Жаль, что я пропустила.

Они миновали несколько групп солдат; Масан чувствовала, как напряженно поворачиваются в их сторону лица, но никто не приставал к ним. И ни один не сказал им ни слова. Странно, и чем дальше, тем больше.

Вскоре показался командирский шатер. У входа стояли два часовых, а полотняные стены подсвечивала изнутри лампа.

– Она вообще спит когда-нибудь? – пробормотал Рутан Гудд.

– Я на ее месте, – ответила Масан, – вряд ли смогла бы заснуть.

Часовые смотрели на них во все глаза и медленно вытянулись, глядя на капитана. Когда он остановился перед ними, оба отсалютовали.

– Видимо, она хочет нас видеть, – сказал Рутан.

– Можете пройти, сэр, – сказал один из часовых.

Когда капитан шагнул ко входу, тот же часовой позвал:

– Сэр…

– Да?

– С возвращением.

Масан двинулась следом за капитаном.

– Ну надо же… – пробормотал Рутан Гудд, увидев дремлющую Сканароу. И тут же протянул руку, останавливая Масан, и прошептал: – Пожалуйста, не буди ее.

– Трус, – ответила одними губами Масан.

Поморщившись, он прошел мимо спящей женщины. Масан, подойдя ближе, посмотрела на упрямо вытянутую ногу в сапоге и пнула ее.

Сканароу подскочила.

– Адъю… нижние боги!

Крик разнесся, как будто грохот разбитой посуды.

Уже на пороге главного зала Рутан Гудд обернулся. Если он и собирался что-то сказать, все равно не успел: Сканароу долетела до него в один миг и обхватила с такой силой, что капитан качнулся назад и, раздвинув занавес, оказался перед адъюнктом.

Сканароу не отлипала от губ капитана.

Улыбаясь, Масан Гилани вошла за ними и поймала удивленный взгляд адъюнкта.

Тавор стояла у складного столика с картами. Стояла в одиночестве, судя по полуодетому состоянию: торс прикрывала только стеганая поддевка под доспех, а снизу – свободные льняные штаны с коленями такими грязными, что смутили бы и земледельца. На лицо падали странные полосатые тени от единственной в зале масляной лампы.

– Адъюнкт, – сказала, отсалютовав, Масан Гилани. – На обратном пути мне повезло встретить капитана и морпеха по имени Флакон из взвода Скрипача…

– Сканароу! – Слово прозвучало, как удар клинка. – Отцепитесь от капитана. Думаю, он пришел поговорить со мной… а с остальным придется подождать.

Сканароу оторвалась от Рутана Гудда.

– П-прошу прощения, адъюнкт. Я… с вашего позволения, я буду ждать снаружи…

– Не будете. Вернитесь в свою палатку и ждите там. Уверена, капитан найдет ее без труда.

Сканароу заморгала, а потом, с трудом сдерживая улыбку, отсалютовала еще раз и, взглянув в последний раз на Рутана – взгляд был полон свирепого или мрачного обещания, – вышла.

Рутан Гудд вытянулся перед адъюнктом и кашлянул.

– Адъюнкт…

– Ваши действия, капитан, в бою с на’руками нарушили достаточно пунктов устава, чтобы гарантировать трибунал. Вы бросили подчиненных и нарушили приказы.

– Так точно, адъюнкт.

– И, судя по всему, спасли нам всем жизнь. – Она видимо, осознала беспорядок в одежде; она повернулась к опорному столбу шатра, где на крючке висела шерстяная мантия. Завернувшись в нее, адъюнкт снова повернулась к Рутану. – Целые тома посвящены обсуждению подобных инцидентов во время военных кампаний. Неподчинение – с одной стороны и исключительное мужество – с другой. И что делать с таким воином?

– Порядок и дисциплина прежде всего, адъюнкт.

Тавор пристально вгляделась в него.

– Таково ваше ученое мнение по данному вопросу, капитан? Довольны, что уложили все тома в короткую фразу?

– Честно, адъюнкт? Да.

– Ясно. И как же прикажете поступить с вами?

– Как минимум, адъюнкт, понизить меня в звании. Поскольку вы совершенно точно отметили мое пренебрежение обязанностями в отношении моих подчиненных.

– Конечно, отметила, идиот. – Она взъерошила пальцами свои короткие волосы и поймала взгляд Масан. Далхонка не могла не заметить слабый блеск в этих обычных – и явно усталых – глазах.

– Очень хорошо, Рутан Гудд. Вы больше не командуете. Однако звание ваше остается без изменений, но с сегодняшнего дня я беру вас в штаб. И если считаете это повышением, что ж – посидите как-нибудь с Лостарой Йил. – Она помолчала, пристально разглядывая Рутана Гудда. – Ага, капитан, похоже, вы недовольны. Хорошо. И теперь, хотя у нас есть вопросы, требующие обсуждения, они могут подождать. Но в лагере есть женщина, которая ждать не может. Свободны.

Он отсалютовал как-то неуверенно.

Когда капитан ушел, адъюнкт вздохнула и села у столика с картами.

– Прошу извинить, морпех, за неподобающий вид. День выдался долгий.

– Не нужно извинений, адъюнкт.

Тавор оглядела Масан с ног до головы, и та ощутила легкую дрожь в позвоночнике – ох, я знаю этот взгляд.

– На удивление здоровый вид, солдат.

– Небольшие подарки от наших новых союзников, адъюнкт.

Брови адъюнкта поднялись.

– В самом деле?

– Увы, их всего пять.

– Пять?

– Т’лан имассов, адъюнкт. Не знаю, таких ли союзников вы искали. Собственно говоря, это не я их нашла, а они меня; и именно они посчитали, что привести их сюда – хорошая идея.

Адъюнкт продолжала изучать ее. Масан чувствовала, как течет пот по пояснице. Не знаю. Она охренительно тощая…

– Позови их.

С грязного пола поднялись фигуры. Пыль – в кости, пыль – в высохшую плоть, пыль – в выщербленное каменное оружие. Т’лан имассы поклонились адъюнкту.

Тот, кого звали Берок, заговорил:

– Адъюнкт Тавор Паран, мы – Развязанные. Мы принесли вам приветствие, адъюнкт, от Увечного бога.

И словно что-то рухнуло у Тавор Паран внутри; она наклонилась вперед, прижала ладони к лицу и произнесла:

– Спасибо. Я думала… времени уже нет… слишком поздно. О боги, спасибо.

Какое-то время он стоял, никем не замечаемый – просто еще один морпех на краю толпы. Держался в стороне, не понимая, что происходит. Скрипач ничего не говорил. Да поганец вообще, похоже, спал, судя по низко опущенной голове. А солдаты в низинке тихо переговаривались; тех, кто пытался вздремнуть, тормошили соседи.

Как только Скрипач поднял взгляд, морпехи и тяжи замолкли, обратившись в слух. Сержант порылся в своем ранце и что-то вытащил, только не было видно, что именно, внимательно рассмотрел и положил обратно.

– Спрут!

– Я!

– Он здесь. Отыщи его.

Сапер поднялся и медленно повернулся.

– Ну конечно, – проворчал он. – Глаза у меня не как у крысы. Покажись сам, чтоб тебя.

Флакону стало жарко. Он огляделся.

Скрипач сказал:

– Да, Флакон, ты. Не тупи.

– Здесь! – крикнул Флакон.

Те, кто был рядом, обернулись к нему. Раздались приглушенные ругательства, и пространство вокруг него вдруг расчистилось. Спрут подошел ближе, и даже в сумерках было видно его свирепое лицо.

– Думаю, Улыбка уже продала твой ранец, Флакон, – сказал он, подойдя. – По крайней мере, ты надыбал оружие, это уже кое-что.

– Вы все знали?

– Знали что? Что ты выжил? Боги, нет. Мы все считали, что ты мертв и не вернешься. А иначе, думаешь, Улыбка стала бы продавать твои вещи?

Флакон видел, как остальные солдаты собираются за спиной Спрута.

– Думаю, стала бы.

Сапер хмыкнул.

– Тут ты, пожалуй, прав, солдат. В общем, не знали мы ни хрена. Он посадил нас тут и заставил ждать, вот что он сделал…

– Я думал, это Фарадан Сорт собрала солдат…

– Флакон, теперь Скрип – наш капитан.

– А…

– И поскольку теперь он капитан, начальник и все такое, то должен соблюдать всякую субординацию.

– Ясно. Разумеется. То есть…

– Так что вместо него это сделаю я. – И ветеран, шагнув вперед, обнял Флакона, так что у того кости заныли. Спрут тяжело задышал ему в ухо. – Он на карту смотрел, понял? Все время смотрел. С возвращением, Флакон. Нижние боги, с возвращением.

Ураган остановил Ве’гата. Слезящимися от боли глазами он смотрел, как многочисленная армия бурлит внизу на равнине, пока рассвет разрезает восточный горизонт. Слева – знамена Охотников за костями; роты плотно строились для марша – очень мало рот, на вкус Урагана. Уже построившиеся, лицом на юго-восток, летерийские легионы, с ними ряды изморцев, а дальше золоченые знамена еще какой-то армии. Нахмурившись, Ураган снова посмотрел на Охотников за костями. Они собирались идти прямо на восток.

– Нижние боги…

Его заметили хундрильские всадники; двое поскакали к авангарду, полдюжины оставшихся, достав луки и наложив стрелы на тетиву, быстро двинулись в сторону Урагана. Тот, заметив, как всадники все больше смущаются, улыбнулся и поднял руку в приветственном жесте. Хундрилы остановились шагах в тридцати.

Все Охотники за костями повернулись к Урагану. Он увидел, что адъюнкт и несколько офицеров выехали из клубов пыли в голове колонны и двинулись к нему.

Ураган подумал – не встретить ли их на полпути, но решил, что не стоит. Обернувшись, он посмотрел на сопровождавших его охотников К’елль и личинок. Охотники уперли острия клинков в твердую землю. Личинки уселись на хвосты, и маленькие птички собирали с их шкур клещей. От всех исходил запах покоя и отдыха.

– Хорошо. Все оставайтесь на месте. И не делайте ничего… пугающего.

Кони малазанцев явно сбоили, и вскоре стало ясно, что ни один скакун не подойдет к Ве’гату ближе, чем на двадцать шагов. Ураган поймал взгляд адъюнкта.

– Я бы спешился, – сказал он, – но мои ноги, похоже, ночью отнялись. Адъюнкт, я должен передать вам приветствие от Смертного меча Геслера, Дестрианта Калит и к’чейн че’маллей гнезда Гунт.

Адъюнкт спешилась и пошла к Урагану, медленно стягивая кожаные перчатки.

– Значит, на’руки, капрал, искали своих сородичей, так?

– Так точно. Дальних родственников, я бы сказал. Как встретились, обниматься не стали.

– А если сержант Геслер теперь Смертный меч, то кто же тогда ты?

– Кованый щит.

– Ясно. И какому богу служите?

– Да чтоб я знал, адъюнкт.

Заткнув перчатки за пояс, она сняла шлем и взъерошила пальцами волосы.

– Ваша битва с на’руками…

– Малазанская тактика, адъюнкт, и вот эти зверюги позволили нам взять верх. Мы уничтожили ублюдков.

Что-то изменилось в лице Тавор, но Ураган не мог понять, что именно. Она оглянулась – то ли на своих офицеров, то ли на армию – и снова посмотрела на Урагана.

– Кованый щит Ураган, существо, на котором ты едешь…

– Это солдат Ве’гат, адъюнкт. И только у трех есть такие… седла.

– И в твоей армии к’чейн че’маллей… я вижу за твоей спиной и охотников. А еще Ве’гаты есть?

Моя армия к’чейн че’маллей.

– Да, много. Нас потрепали. Летающие крепости доставили хлопот, но неожиданно появились какие-то союзники и сбили их. Об этом я и приехал рассказать, адъюнкт. Нас нашли Синн и Свищ. И еще кто-то. Я так и не узнал, кто именно, но когда все было кончено, никто из Азатов не объявился, так что вряд ли это они.

Он вывалил на нее столько, что хватило бы ошеломить проклятого взошедшего. А она только смотрела на него, а потом спросила:

– Кованый щит, теперь ты командуешь армией к’чейн че’маллей?

– Так точно, а двое мелких говорят, что останутся с нами, если только вы не прикажете им вернуться…

– Нет.

Ураган шепотом выругался.

– Точно? Они некрупные, едят мало, убирают за собой… обычно… ну, иногда… но пара подзатыльников их взбодрит…

– Кулак Кенеб мертв, – перебила она. – Мы потеряли Быстрого Бена и большинство морпехов и тяжей.

Он вздрогнул.

– Короткохвостые истекали кровью, когда наткнулись на нас. Но раз вы такое говорите, мелкие могут вам пригодиться…

– Нет. Тебе они будут нужнее, чем нам.

– Нужнее? Адъюнкт, и куда, по-вашему, мы идем?

– На войну.

– Против чего?

– «Кого», Кованый щит. Ты идешь на войну против форкрул ассейлов.

Он поморщился и взглянул на Кулака и капитанов за спиной адъюнкта. Блистиг, Лостара Йил, Рутан Гудд. Несчастный бывший жрец, еле держащийся в седле. Ураган снова посмотрел на адъюнкта.

– А зачем нам объявлять войну форкрул ассейлам?

– Спроси у мелких.

Ураган обмяк.

– Да спрашивали. Не очень-то охотно эти двое что-нибудь объясняют. Из двух только Свищ с нами вообще разговаривает. А Синн… говорит-то она прекрасно, но только когда ей надо. Мы с Гесом надеялись, что вы с ними лучше… столкуетесь.

Блистиг фыркнул.

Тавор сказала:

– Кованый щит, сообщи Смертному мечу Геслеру следующее. Изморцы, летерийцы и болкандцы маршируют к Шпилю. И я боюсь, что даже таких грозных сил будет недостаточно. Колдовство ассейлов сильно и коварно, особенно на поле боя…

– И сейчас, адъюнкт?

Она моргнула и сказала:

– Я три года провела в архивах Унты, Ураган. Читала самые древние и запутанные сообщения, доставленные в столицу с дальних пределов Малазанской империи. Опрашивала лучших ученых, каких смогла найти, в том числе и Геборика Легкую руку, собирала все упоминания о форкрул ассейлах. – Она помедлила и продолжила: – Я знаю, что нас всех ждет, Кованый щит. Три армии людей, марширующие, как ты видишь, на юго-восток… уязвимы.

– А к’чейн че’малли – нет.

Она пожала плечами.

– Окажись перед нами, здесь и сейчас, форкрул ассейл, как думаешь: смог бы он приказать твоему Ве’гату сложить оружие? Преклонить колени?

Ураган хмыкнул.

– Хотел бы я взглянуть на его попытки. Так что там с мелкими?

– В твоей компании им безопаснее, чем в моей.

Ураган прищурился.

– Что же вы собрались делать с вашими Охотниками за костями, адъюнкт?

– Расколоть вражеские силы, Кованый щит.

– Это жестокое решение, адъюнкт…

– И ты его уже оправдал со своими че’маллями. – Она подошла на шаг ближе и заговорила вполголоса. – Ураган, когда весть о вашей победе достигнет моей армии, многое, что обуревает солдат, поутихнет. Радости не будет – я не так глупа, чтобы на нее рассчитывать. Но хотя бы появится удовлетворение. Понимаешь?

– А Скрипач…

– Он жив.

– Хорошо. – Он взглянул на нее. – Типа собираете союзников, да, адъюнкт?

– Не я, Ураган, само дело собирает.

– Я бы согласился, если б мог понять, что за дело.

– Ты говорил о Дестрианте…

– Говорил.

– Так спроси ее.

– Спрашивали, так она знает меньше нашего.

Тавор наклонила голову набок.

– Уверен?

– Ну, она почти не спит. Каждую ночь кошмары. – Он запустил пальцы в бороду. – Ох, Худ меня побери…

– Она видит судьбу, ожидающую всех нас, если мы проиграем, Кованый щит.

Он молчал, вспоминая, преодолевая тысячи лиг памяти и времени. Дни в Арэне, мельтешащие солдаты, угрюмые лица, отчаянная нужда в сплоченности. Армия – непокорный зверь. Ты взяла нас, превратила нас во что-то, а мы не знали – во что и даже зачем. И вот она стоит здесь, худая, простая женщина. Невысокая. Ничем не выдающаяся. Кроме холодного железа в костях.

– Зачем вы за все это взялись, адъюнкт?

Она надела шлем и застегнула пряжки.

– Это мое дело.

– И вот этот ваш путь, – упрямо спросил Ураган, – когда он начался? Когда был сделан первый шаг? Хотя бы об этом вы можете сказать.

Она посмотрела на него.

– Могу?

– Я сейчас поеду обратно к Геслеру, адъюнкт. И должен отчитаться. Должен рассказать, что думаю обо всем этом. Так… дайте хоть что-нибудь.

Она посмотрела в сторону, где построилась ее армия.

– Мой первый шаг? Ладно.

Ураган ждал.

Тавор стояла, словно изваяние, высеченное из грубого мрамора, плачущее пылью… нет, эти чувства всплыли из глубин его собственной души, как будто Ураган увидел в зеркале отражение стоящей перед ним обычной женщины и в этом отражении – тысячу скрытых истин.

Она снова повернулась к нему лицом; глаза скрывались в тени от края шлема.

– В тот день, когда семья Паран потеряла единственного сына.

Ответ был таким неожиданным и потрясающим, что Ураган не знал, что ответить. Нижние боги, Тавор… Он пытался найти хоть какие-то слова.

– Я… не знал, что ваш брат умер, адъюнкт…

– Он не умер, – отрезала она и отвернулась.

Ураган негромко выругался. Он сказал что-то не то. Показал собственную тупость, полное непонимание. Прекрасно! Ну и пусть я не Геслер! Пусть я не врубился… Словно ледяное дыхание окатило его.

– Адъюнкт! – Крик заставил ее обернуться.

– Что такое?

Он глубоко вздохнул и сказал:

– Когда мы присоединимся к изморцам и остальным, кто примет общее командование?

Она быстро взглянула на него и ответила:

– Там будет летерийский принц, Смертный меч Серых шлемов и королева Болкандо.

– Худов дух! Да я не…

– Кто примет командование, Кованый щит? Ты и Геслер.

Он пораженно уставился на него, а потом проревел:

– А вы не думаете, что у нее голова и без того распухла? Вам-то не приходилось жить с ним!

Она ответила холодно и спокойно:

– Помни, что я сказала об уязвимости, Кованый щит, и прикрывай свою спину.

– Прикрывать… что?

– И последнее, Ураган. Передай мои соболезнования Свищу. И скажи, если сочтешь нужным, что Кулак Кенеб погиб… смертью храбрых.

Ему показалось, что она очень тщательно подбирала слова. Не важно. Может помочь со всем этим дерьмом. Наверное, стоит попробовать.

– Адъюнкт?

Она подобрала поводья коня и поставила ногу в стремя.

– Да?

– Мы еще встретимся?

Тавор Паран помедлила, и что-то вроде легкой улыбки появилось на ее губах. Адъюнкт запрыгнула в седло.

– Счастливого пути, Кованый щит. – И потом добавила: – Ураган, если вдруг встретишь моего брата… нет, не важно.

С этим она повернула коня и направилась к голове колонны.

Блистиг поехал за ней, следом Рутан Гудд и бывший жрец – впрочем, скорее, его конь сам отправился за остальными. Осталась только Лостара Йил.

– Ураган.

– Лостара.

– Быстрый Бен был уверен, что вы с Геслером живы.

– А теперь?

– А теперь его с нами нет.

Он подумал и улыбнулся.

– Прими все как есть, Лостара Йил. Он считал, что мы живы-здоровы. И был прав. А теперь у меня возникло чувство, что он не так потерян, как кажется. Он же просто змей. Всегда был и всегда будет.

Она одарила его такой улыбкой, что Ураган почти заколебался, но прежде чем успел придумать что-нибудь соблазнительное и, возможно, неприличное, она уже скакала за остальными.

Проклятье! Такие улыбки мне посылают не каждый день.

Нахмурившись, он приказал Ве’гату развернуться и направил в обратный путь.

Охотники и личинки двинулись следом.

Маленькая птичка попыталась усесться на бороду Урагана. Но от его ругательства она с писком прыснула прочь.

Книга третья

На острие копья

И тогда отважный историк

Берет в свои руки ту самую

Жгуче-драгоценную рукопись,

Где монахи строгие тщатся

Уклониться от взмахов бич,

Где через высокие окна

Пепел прежних еретиков

Очистительным ливнем падает.

Так узри же правду, что вышита

Позолоченной тонкой нитью:

По коже этих несчастных

Я, судия лжи, умываю

Руки в бронзовой чаше,

Наполненной белым песком.

Но от губ его летят брызги,

И войска ждет новая притча.

Никогда я не был столь слеп,

Чтоб не чуять глубинной дрожи

Тайных рек в бурлящем потоке

И колючей слезы пера.

Я поведаю вам порядок

Вещей, непоколебимый,

Что каменная стена.

О, избавьте меня от веснушчатых

Кулаков вашего деспота

И гордыни его чистоты.

Я живу в тумане, средь марева,

Где дыханье незримых дарует

Теплоту и уют, чтобы скрасить

Грядущие мрачные дни.

Не отдам свою неуверенность,

Ей укроюсь, под ней так покойно,

Как вам никогда и не снилось.

«Жизнь в тумане»

Готос (?)

Глава восьмая

Того, что нам оставлено,

хватит, только если в порядке

вещей найдется место всему

и ничто не отбросится в сторону,

когда мы шагаем прочь

за пределы дыма и горя

в мир, где нежданно родимся,

открыв глаза внезапному свету.

И затем обернемся с первым вдохом,

чтобы узреть все, нами содеянное,

взглянуть на могилы вдоль дороги,

подобные сокровищницам памяти,

а белый снег впереди не манит

ни единым человеческим следом,

но касание ветерка все же сладко.

Времена года выползают из земли,

путаясь в складках покрова.

Краем глаза я приметил

некую пылающую тайну,

неясные формы в жидком сиянии.

Они отберут у нас все то,

что мы прижимаем к себе;

руки мои, освободившись от тяжести,

сделаются легкими, словно перышко,

нам останутся лишь голоса,

медленно плывущие вниз,

но их нам хватит вовеки.

«Возьми мои дни»

Рыбак кель Тат

Проскользнуть под кулаками этого мира.

Девочку звали Торл. Тихая, с печальным внимательным взглядом. Но сейчас ее вырывающиеся из тучи осколков вопли походили на хохот. Жадные насекомые гроздьями облепили ее глазницы, ныряли прямо в распахнутый рот, а хлещущая из разодранных губ кровь лишь привлекала сотни новых.

Сэддик испустил крик ужаса и отшатнулся, готовый ринуться прочь, но Бадаль выбросила руку и покрепче в него вцепилась. Осколки больше всего обожали панику, в первую очередь на нее и рассчитывали – вот и Торл сперва поддалась панике, а теперь сделалась добычей осколков.

Ослепшая девочка все еще пыталась бежать, спотыкаясь об острые кристаллы, резавшие ее босые ноги. Остальные дети потихоньку двинулись в ту же сторону, Бадаль вгляделась в их бесстрастные лица – и все поняла.

Пусть кулаки молотят, мы ускользнем от них, мы увернемся. Нас нельзя убить, и нашу память – тоже. Мы останемся, чтобы напоминать вам о том будущем, на которое вы нас обрекли. Мы останемся, ведь мы – свидетельство вашего преступления.

Когда пожиратели облепят ваши глазницы, радуйтесь слепоте, будто милосердному дару. А эти звуки – чем не смех? Ты хохочешь, дитя, и это – голос памяти. Даже, пожалуй, истории. В твоем смехе – вся несправедливость этого мира. В нем – все доказательства вашей вины.

Дети умирают. Все еще умирают. Вечно.

Торл рухнула наземь, вопли ее стихли, превратились в удушливый кашель – осколки уже заползали ей в горло. Она принялась извиваться, потом просто дергаться, а насыщающийся рой на глазах делался толще и медлительней.

Бадаль смотрела, как дети подбираются поближе, как хватают руками кишащих насекомых и жадно запихивают в рот. Все по кругу – так устроен мир. Только не нужно от нас отворачиваться. От этого мгновения, от этой сцены. Она может показаться отвратительной – но не путайте это чувство с негодующим отрицанием того, чего вы не желаете видеть. Ужас ваш я пойму и прощения ждать не стану. Но если вы отвернетесь, я буду считать это трусостью.

А трусостью я уже и так сыта по горло.

Она сдула с губ мошкару и перевела взгляд на Рутта. Тот сейчас плакал без слез, судорожно прижав к себе Ношу. А за спиной его простиралась жуткая плоскость Стеклянной пустыни. Бадаль снова обернулась к Змейке и сощурилась. Та теперь еле ползла, и это совершенно не соответствовало ни жаре, ни сияющим небесам. Медлительность обессилевших. Ваши кулаки излупили нас до беспамятства. Они обрушивались на нас безо всякой причины. И выбили из нас весь страх. Все отвращение к самим себе. Вы нас лупили, потому что это приятно – делать вид, что все в порядке, и ни о чем не помнить. Каждый удар словно вышибает прочь еще немного вины.

Там, где все мы когда-то жили, бить детей считалось позором. А теперь взгляните, до чего вы довели этот мир.

Все вы – истязатели детей.

– Бадаль, – произнес Рутт.

– Да, Рутт. – Она не стала к нему оборачиваться. Еще не готова.

– Нам осталось всего несколько дней. Источники больше не попадаются. Даже если мы повернем обратно, то уже не дойдем. Бадаль, кажется, я сдаюсь… я… я готов сдаться.

Сдаться.

– А Ношу ты что – осколкам отдашь? Опалам?

Она услышала, как Рутт резко вдохнул.

– Ношу они не получат, – прошептал он.

Не получат, это верно.

– Прежде чем Ноша стала Ношей, – сказала она, – ее звали по-другому, и имя это было – Младенец. Младенец явилась в мир между ног женщины, своей матери. У Младенца были голубые глаза, голубые словно небо – были и остаются. Нам нужно идти дальше, Рутт. Мы должны дожить до того дня, когда в глазах Ноши засияет новая голубизна, когда она опять сделается Младенцем.

– Бадаль, – прошептал Рутт у нее за спиной.

– Понимать не обязательно, – сказала она ему. – Мы не знаем, кто была ее мать. И кто станет ей новой матерью.

– Как-то ночью я видел… – Он осекся. – Бадаль…

– Да, старших, – отозвалась она. – Наших собственных матерей и отцов, как они ложились вместе, чтобы делать детей. Вернуться можно лишь к тому, что мы сами знаем, что запомнили из прежних времен. И мы все это повторим – даже понимая, что в прошлый раз оно не сработало, поскольку другого все равно не умеем.

– Бадаль, ты все еще летаешь во сне?

– Нам нужно идти дальше, Рутт, пока Ноша не перестанет быть Ношей и не превратится в Младенца.

– Я слышу, как она плачет по ночам.

Она. И в этом вся ее история: Младенец делается Ношей, Ноша – Матерью, у Матери рождается Младенец, он делается Ношей… А те мальчики, что уже сделались отцами, все пытаются вернуться обратно, пробиться внутрь, ночь за ночью.

Мы все плачем по ночам, Рутт.

– Пора в путь, – сказала она и наконец обернулась к нему.

Он показался ей словно скомканным – существо с обвисшей кожей, с мешками под глазами. Потрескавшиеся губы, лоб – как у священника, усомнившегося в собственной вере. У него начали выпадать волосы, а ладони казались несоразмерно большими.

– Ноша говорит – на запад, Рутт. На запад.

– Там ничего нет.

Там – большая семья, у них всего в изобилии. Еда. Вода. И они нас ждут – чтобы благословить, чтобы показать, что будущее не умерло. Они заповедают нам это будущее. Я их видела, видела их всех. А ведет их мать, и держит всех своих детей в объятиях, пусть младенца у нее никогда и не было. Там есть мать, Рутт, – такая же, как ты. И дитя у нее на руках скоро откроет глаза.

– Прошлой ночью, Рутт, мне снилась Ноша.

– Правда?

– Да. У нее выросли крылья, и она улетела. Я слышала, как ее голос разносится по ветру.

– Ее голос, Бадаль? И что же она сказала? Что сказала Ноша?

– Ничего, Рутт. Она просто смеялась.

Наваленные вдоль береговой полосы кучи плавника разукрасил иней, а льдины в неглубокой бухте хрустели и терлись друг о дружку всякий раз, как набегала очередная волна. Справившись с последним на сегодня приступом утреннего кашля, Фелаш поглубже запахнулась в плащ с меховым подбоем, выпрямилась и направилась туда, где сейчас разжигала костер камеристка.

– Мой завтрак готов?

Старшая из женщин сделала знак рукой в сторону служившего им столом деревянного диска, отпиленного от цельного ствола, – на нем стояла чашка травяного чая и дымился кальян.

– Замечательно. Должна признаться, что у меня раскалывается голова. Послания от матушки так грубы и неуклюжи. Или это сам Омтоз Феллак меня мучает – подобно этим вот треклятым морозу и льду. – Бросив взгляд в сторону другого лагеря, в тридцати шагах от них вдоль берега, она нахмурилась. – Да еще суеверия! По-моему, они давно уже перешли всяческие границы приличий и скатились в откровенное хамство.

– Магия, ваше высочество, их пугает.

– Да ну? Эта магия им жизнь спасла! Казалось бы, благодарность могла и взять верх над испугом и прочими воображаемыми страшилками. Хуже, чем куры безмозглые, право слово. – Она присела на бревно, стараясь не зацепиться об торчащие из него непонятные железные стержни. Отхлебнула чая, потом протянула руку к резному костяному мундштуку кальяна. С удовольствием затянулась и выгнула шею, чтобы окинуть взглядом застывший посреди бухты корабль.

– Подумать только. Все еще на плаву лишь оттого, что вмерз в айсберг.

– Увы, ваше высочество, в этом, вероятно, и заключается причина их нынешнего недовольства. Моряки, застрявшие на берегу. Даже капитан с первым помощником проявляют признаки упадка духа.

– Что ж, – Фелаш втянула носом воздух, – придется нам обходиться тем, что есть. В любом случае помочь этому кораблю уже вряд ли можно, как я понимаю? Судну конец. Дальше придется передвигаться по суше, и как мои ноги это выдержат, я даже подумать боюсь.

Она снова развернулась, поскольку обнаружила, что к ним приближаются Шурк Элаль и Скорген Кабан – первый помощник через шаг увязал в песке, изрыгая ругательства.

– Капитан, не желаете выпить чаю вместе со мной? И вы, Скорген, тоже, будьте любезны. – Она обратилась к камеристке: – Еще парочку чашек, пожалуйста. Благодарю.

– Упаси нас Беру, – прошипел Скорген в ответ. – Мы стоим в десяти шагах и от жары плавимся, а у вас тут…

– Со временем должно рассосаться, – пожала плечами Фелаш. – Магия вчера потребовалась, скажем так, весьма интенсивная. И, предупреждая дальнейшие жалобы, хотела бы отметить, что и нам с камеристкой от этого промозглого холода радости мало. Может статься, яггутам подобный климат и нравился, но, как вы уже могли заметить, мы отнюдь не яггутки.

– Ваше высочество, – обратилась к ней Шурк Элаль, – насчет моего корабля…

Фелаш затянулась поглубже.

– Да, – вздохнула она. – Это. По-моему, я уже извинилась, разве не так? Вероятно, дело в недостатке образования, но я и правда понятия не имела, что любой корабль несет в трюме некоторое количество воды и что для мореплавания это вполне приемлемо. Соответственно, я не подозревала, что замерзание той воды будет иметь катастрофические последствия – лопнувшие доски и все такое. Кроме того, разве команда ее не откачивала?

– Откачивала, – согласилась Шурк. – Однако всю воду из трюма было не откачать и доброй сотне матросов, особенно учитывая скорость замерзания. Но я не об этом хотела поговорить – как вы справедливо заметили, то дело прошлое. Просто не повезло, как мы уже решили. Я собиралась обсудить с вами дальнейший ремонт.

Фелаш смерила бледнокожую женщину взглядом и легонько постучала мундштуком себе по зубам.

– Из той сцены, что вы, капитан, закатили мне двое суток назад, я умозаключила, что с «Бессмертной благодарностью» покончено. Вы переменили свою точку зрения?

– Да. Или нет. Точнее сказать, мы прошли вдоль берега. От плавника никакого толку, а те несколько бревен, что нам удалось найти, тяжелые, словно из гранита. Маэль знает, на что эта треклятая древесина вообще годится, но плавать она точно не будет. Вернее сказать, плавучесть у нее нулевая…

– Прошу прощения, какая именно?

– На какую глубину это бревно ни запихни, там оно и останется. Никогда такого раньше не видела. У нас в команде есть бывший плотник, так он говорит, дело тут в минералах, содержащихся в древесине, и в почве, на которой дерево росло. В любом случае в глубине материка никаких лесов не видно, да и отдельных деревьев тоже.

– Иными словами, материала для ремонтных работ у нас нет. По-моему, капитан, вы именно это два дня назад и предсказывали?

– Именно так, и предсказание мое сбылось, ваше высочество. Поскольку команде моей на замороженном судне не выжить, на первый взгляд мы и впрямь застряли на суше.

Скорген топнул по песку здоровой ногой:

– А еще хуже того, ваше высочество, что на всем побережье и ракушки-то самой захудалой не сыскать. Бьюсь об заклад, всю живность тут давно уже повыбрали без остатка. Так что нам и вдоль берега далеко не уйти, куда вы так хотели попасть.

– Весьма прискорбно, – пробормотала Фелаш, не отводя взгляда от Шурк Элаль. – И однако у вас, капитан, похоже, есть идея?

– Не исключено.

– Продолжайте же, будьте любезны. По своей натуре я ничего не имею против экспериментов и приключений.

– Да, ваше высочество. – Женщина все еще не была уверена, говорить ли дальше.

Фелаш выпустила извилистую струю дыма.

– Давайте же, капитан, а то ваш помощник уже синий совсем.

– Хорошо. Ваше высочество, этот Омтоз Феллак – истинная Обитель?

– Я не совсем уверена, в чем смысл вашего вопроса.

– Обитель. Другой мир, место, отличающееся от этого…

– Где мы, – добавил Скорген, – могли бы найти, ну, деревья. Или вроде того. Если там, конечно, не сплошной снег и лед или что похуже.

– Ага, понимаю. – Она снова постучала мундштуком и призадумалась. – Если быть совсем точной, речь об Обители Льда. И магия там, как мы и сами могли убедиться… холодная. Причем невыносимо. Но, пусть даже я и недостаточно образована в вопросах кораблестроения и им подобных, в том, что касается Обителей, я несравненно более сведуща. – Она улыбнулась. – Само собой.

– Само собой, – поспешно согласилась Шурк Элаль, обнаружив, что Скорген тоже собрался что-то выпалить.

– Самое распространенное из проявлений Омтоз Феллака – именно то, что мы сами на себе испытали. Лед. Жгучий мороз, который иссушает и лишает сил. Но следует иметь в виду, что магия эта была создана в качестве, если угодно, оборонительного оружия. Яггуты вели войну с неумолимым врагом – и терпели в ней поражение. И поэтому попытались окружить себя огромными ледяными полями, которые послужили бы противнику непроходимым препятствием. Что имело определенный успех… до поры. Разумеется, как рада повторять моя матушка, война способствует изобретательству, и стоит одной из сторон обрести тактическое преимущество, другая быстро подстраивается, чтобы выравнять положение – если только у нее есть на это время. Любопытно отметить, что в данном случае в своей окончательной неудаче сами же яггуты и повинны. Ведь используй они лед в качестве не оборонительного, но наступательного вооружения – сделай они его истинным оружием, силой, пригодной для атаки, – вполне может статься, что они уничтожили бы противника прежде, чем тот успеет подстроиться. Пусть подробности того, кто именно был тем противником, и не вполне ясны…

– Прошу меня простить, ваше высочество, – перебила ее капитан. – Как вы справедливо заметили чуть раньше, мой первый помощник страдает от холода. Если я правильно вас поняла, холод и лед Омтоз Феллака – всего лишь аспект, или, можно сказать, результат, применения магической силы. И в подобном случае сила ими не исчерпывается.

– Отлично сказано, капитан! – хлопнула в ладоши Фелаш. – Просто замечательно!

– Я очень рада, ваше высочество. Просто гора с плеч. Ну а что же вы можете мне рассказать о прочих аспектах Обители?

Фелаш изумленно заморгала.

– Как что? Ничего.

– Ничего?

– Совершенно ничего, капитан. Единственной манифестацией Омтоз Феллака, с которой этот мир сталкивался, был его ледяной аспект.

– Но тогда отчего вы решили, что есть и другие?

– Это совершенно естественно предположить, капитан.

– То есть идея, что там имеется что-то еще, сугубо… теоретическая?

– Дорогая моя, в этом термине, невзирая на избранный вами тон, нет ничего оскорбительного.

– Ну и какого рожна я тогда тут торчу? – вопросил, клацая зубами, Скорген. – Все равно вы ничего не знаете, плюнь Маэль да разотри.

– Вот тут, первый помощник, вы вряд ли правы, – возразила Фелаш. – Ответь я вам: «Ничего не знаю», пользы в том действительно никому из нас не было бы ни малейшей. Я, однако, ответила: «Точно не знаю, но полагаю, что тут есть над чем поработать».

– И что же вам помешало? – возмутился он.

– А я работаю!

Шурк Элаль обернулась к Скоргену.

– Так, Красавчик, достаточно. Возвращайся к остальным.

– И что я им скажу?

– Что мы… исследуем возможности.

Фелаш взмахнула пухлой ручкой:

– Обождите, будьте добры. Я бы рекомендовала вам обоим вернуться к товарищам. Исследованиями, которым я намерена посвятить сегодняшний день, лучше заниматься в одиночку, поскольку безопасности находящихся поблизости я гарантировать не могу. Более того, я бы советовала вам перенести лагерь по крайней мере вдвое дальше от нас.

– Прекрасно, ваше высочество, – откликнулась Шурк Элаль, – мы именно так и поступим.

Когда они зашагали прочь, Фелаш обернулась к камеристке.

– Дорогая моя, – негромко протянула она, – тебя ждет путешествие.

– Да, ваше высочество.

– Подготовься как следует, – посоветовала ей Фелаш. – Надень доспехи, захвати метательные топоры. А перед тем нужно будет сплавать к кораблю, тебе понадобится щепка. Но первым делом я хочу еще чаю и чтобы ты добавила растабаку в кальян.

– Слушаюсь, ваше высочество.

– Нижние боги, – пробормотала Шурк Элаль, когда они приблизились к лагерю, – но вот сиськи у нее и вправду выдающиеся. Редкостная разновидность, никак поражаться не перестану – считай, на нас благословение снизошло. – Она покосилась на первого помощника. – Ну или проклятие, может статься.

– Мне, капитан, так больше всего ее ножиком пырнуть хотелось.

– Ты эти мысли брось, а еще лучше – засунь куда подальше и поглубже. Если тебя кто-нибудь из команды услышит, мне подобные неприятности совсем ни к чему.

– Само собой, капитан. Это у меня импульсивное такое желание приключилось, вроде тика. Я вот только не понял, как вы ее сиськи-то разглядели под мехами и всем остальным.

– Трудно было не разглядеть, – откликнулась Шурк. – Для того, Красавчик, людям воображение и дано.

– Вот бы и мне его хоть самую малость перепало.

– Тем временем у нас есть задача – как-то успокоить все страхи и тревоги. Я так думаю, перенос лагеря подальше вдоль берега в этом отношении сразу же пойдет на пользу.

– Это уж точно. – Красавчик поскреб избороздившие шею шрамы. – Я еще вот что, капитан, нутром чую – эта ее камеристка вовсе не такая бесполезная, как пытается казаться.

– То есть ты, Красавчик, вижу, заваривание чая и разжигание кальяна ни во что не ставишь? А я вот уже подумываю, чтобы по возвращении домой тоже камеристку себе завести. Само собой, – добавила она задумчиво, – нет ведь такого закона, чтобы она обязательно была женщиной?

Изуродованная физиономия первого помощника залилась краской. Шурк хлопнула его по плечу.

– Но насчет этой, Красавчик, ты прав. Я так думаю, она волшебница под стать самой принцессе, да и одним этим дело вряд ли ограничивается. Прикидывается неплохо, но стоит только глянуть ей на запястья… Разве что она тюки с сеном швыряет, когда рядом никого нет, а если еще и шрамы на руках принять во внимание, из тюков-то тех кинжалы торчат – короче, да, она куда круче, чем кажется.

– Как ее, к слову, зовут-то?

– Понятия не имею. – Шурк кашлянула. Моряки в лагере внимательно наблюдали сейчас за их приближением. – Давай-ка, Красавчик, говорить буду я.

– Верно, капитан, лучше уж вы, чем я сам.

– А если у меня не получится, тогда можешь кое-кому и по башке настучать.

– Вроде как чтобы образумить?

– Именно так.

Фелаш, укрывшаяся от жары под зонтиком, смотрела, как ее камеристка выбирается из воды.

– Надо бы тебе, дорогая моя, хоть немного жирка отрастить, – заметила она. – Хотя на солнышке ты сейчас быстро отогреешься, ну вот как я сама. Ну и в любом случае, – она указала направление мундштуком, – проход готов и ждет тебя.

Старшая из женщин, тяжело дыша, с трудом и медленно отковыляла подальше от кромки прибоя. В посиневшей правой ладони она сжимала черную на фоне кожи щепку. За ее спиной на мелководье таяли льдины – это иссякали последние остатки Омтоз Феллака. На внешней границе бухты, там, где шельф сменялся глубиной, «Бессмертная благодарность» в своем сверкающем, источающем влагу гнездышке проседала все ниже.

Как только к камеристке вернулась способность двигаться, она облачилась в стеганое нижнее одеяние, а поверх него надела извлеченные из свертков вощеной холстины тяжелые чешуйчатые доспехи. Вооружившись парой топоров, коротким мечом в кожаных ножнах, перевязью с четырьмя метательными кинжалами и взяв шлем, она завершила процесс обмундирования тем, что заткнула за пояс щепку.

– Я готова, ваше высочество.

– Весьма кстати. Темпы, с которыми истощается мое терпение, даже меня саму беспокоят. – Фелаш вздохнула, отложила мундштук и поднялась. – А остатки сладостей ты куда засунула?

– Они рядом с брикетом растабака, ваше высочество.

– Вот оно как. Ну, замечательно. Ты только взгляни, как я исхудала. Просто безобразие! Ты, дорогая моя, вспоминаешь свое детство – когда грудь плоская и кости во все стороны торчат?

– Нет, ваше высочество, мальчишеским сложением я никогда, хвала Страннику, не отличалась.

– Как и я. И мне всегда подозрительно, когда взрослых мужчин на худых женщин тянет. Если тебя бледность да костлявость привлекает, тут и до мальчиков недалеко.

– Вероятно, ваше высочество, они инстинктивно выбирают себе объект для защиты.

– Защищать – это одно дело, а трахать – уже совсем другое. Так, что это я собиралась сейчас сделать? Ах да, верно, зашвырнуть тебя в Обитель Льда. Ты бы, дорогая, хоть какое-то оружие обнажила. Кто знает, где ты сейчас окажешься.

Камеристка взяла в руки топоры.

– Я готова.

– …разве эта высокомерно-снисходительная коровища вообще заслужила подобные сиськи, не говоря уже про безупречную шелковую кожу и роскошные волосы? Бедрами качает так, что на каждом шагу только и ждешь, когда у нее хребет переломится, а ротик будто прямо сейчас готов принять… боги, это еще что?

Громоподобный удар взбудоражил воду в бухте, а потревоженный песок пляжа будто подернулся мутью. Обернувшись, Шурк Элаль увидела, что из лагеря Фелаш распространяется по сторонам и вверх огромная белая туча. Матросы у нее за спиной – на таком расстоянии, что их и слышно-то до сих пор не было, – повскакивали на ноги и принялись панически орать.

– Оставайся здесь, Скорген. И успокой этих идиотов!

Она пустилась бегом.

Лагерь оказался в полном беспорядке, все разбросано, словно его накрыло смерчем. Из наметенной кучи песка медленно выбиралась принцесса Фелаш. Прическу ее сбило набок, одежду растрепало. Лицо принцессы было красным, словно ей как следует надавали пощечин.

– С вами все в порядке, ваше высочество?

Девушка закашлялась.

– Кажется, капитан, теория оказалась верной. Похоже, несколькими глыбами льда Омтоз Феллак вовсе не исчерпывается. Пусть даже и трудно сказать, куда именно ведет обнаруженный мной проход…

– А где ваша камеристка?

– Будем надеяться, наслаждается сейчас открывшимся ей зрелищем.

– Вы ее туда отправили?

Прекрасные глаза гневно сверкнули.

– Само собой, отправила! Разве вы сами не настаивали на подобной необходимости, учитывая то прискорбное положение, в котором мы оказались? Вы хоть осознаете всю глубину моей жертвы, ту ужасную крайность, на которую мы ради вас решились?

Шурк Элаль уставилась на пухленькую девицу.

– А что, если она не вернется?

– Я буду крайне разочарована. Вместе с тем у нас появятся аргументы в пользу некоторых иных теорий относительно Омтоз Феллака.

– Каких именно теорий, прошу прощения?

– Ну, тех, в которых фигурируют вопящие демоны, облака безумия, плотоядные растения, агрессивные хомячки и сотни других гадостей в подобном духе. Не будете ли столь любезны снова разжечь мой костер?

Потянувшись за последним из метательных кинжалов, камеристка обнаружила, что ножны пусты. Она выругалась, присела, уклоняясь от разрезавшего воздух удара мечом, сразу же прыгнула влево и, перекатившись через плечо, врезалась в тушу первого из убитых ею демонов. Зашарила руками по его бугристой колючей шкуре, нащупала один из топоров. Крякнув, выдернула его, перевалилась через тушу – которая содрогнулась, когда в место, где она только что находилась, ударило сразу шесть клинков, – и успела вскочить на ноги, чтобы швырнуть топор.

Который ударил демона точно в лоб, так что его голова мотнулась назад.

Нырнув навстречу, она вырвала меч из ближайшей ладони – зверюга медленно оседал на колени, его ручища чуть дрожала. Клинок зазвенел, отбивая беспорядочные удары мечей в оставшихся пяти лапах, потом она рубанула демона по жирной шее, один раз, два, три, пока голова наконец не слетела с плеч.

Она закружилась на месте, готовая отразить очередную атаку. Обнаружила вокруг себя лишь пять трупов. Тишину полянки нарушало лишь ее собственное хриплое дыхание.

Что называется, из огня да в полымя – поскольку ее выбросило прямо посреди бивуака. На ее счастье, она была полностью готова к бою, чем самым очевидным образом отличалась от своих противников. Тут и там, куда разлетелись самые жаркие угольки, уже занималось пламя. Если об этом не позаботиться, кончится тем, что она спалит весь лес – вместе с древесиной, которой так недостает капитану и ее команде.

Собрав оружие, камеристка затоптала тлеющие огоньки. И выругалась – что-то укусило ее сзади в шею. Пошарив рукой, она ухватила нечто мелкое и пушистое, поднесла сжатый кулак к лицу, чтобы разглядеть поближе. Хомячок – а в зубах добрый кусок ее мяса. Она фыркнула и отшвырнула злобное создание подальше.

– Что ж, ваше высочество, деревья я, похоже, отыскала.

Неподалеку взвизгнул какой-то зверь, ему вторили с полдюжины других – окруживших поляну и подбиравшихся все ближе.

– Клянусь жопой Странника, звучит малоприятно.

«Торчать здесь особого смысла нет», – решила она. Наугад выбрала направление и метнулась в лес.

Где оказалось до абсурда темно, воздух же был сырым и холодным. Она ринулась вперед, держа наготове оба топора. Прямо за спиной раздался визг, она резко развернулась. Какое-то движение у самой земли. Еще один хомячок, чтоб его. Животное застыло на месте, запрокинуло голову и испустило очередной захлебывающийся взвизг.

Некоторое время спустя ей все же удалось оторваться от голодных тварей. Гигантские стволы деревьев поредели, но стало больше подлеска, мешавшего двигаться. В просветах показалось небо – в россыпях звезд, но безлунное. В дюжине шагов впереди местность резко уходила вниз. Оказавшись у края, она заглянула в расщелину, забитую упавшими деревьями с серыми, точно кости, стволами.

Вдоль потока на дне расщелины плавали сгустки тумана, светящиеся, словно болотный газ.

Поток остался от прошедшего здесь наводнения, которое безжалостно вывернуло деревья из почвы, опрокинуло и унесло вместе с бурлящей водой. Она вглядывалась в открывшуюся мешанину, пока в полумраке ущелья ей не почудился какой-то силуэт в паре десятков шагов ниже по течению. Сперва она решила, что это просто завал из стволов и переплетенных сучьев, однако мусор собрался вокруг чего-то еще… Корпус?

Она выдернула из-за пояса щепку. Та словно бы исходила по`том прямо у нее в ладони.

Оскальзываясь через шаг, она не то спустилась, не то скатилась вдоль крутого склона. Изо всех сил стараясь не оказаться в тумане, принялась карабкаться поближе к кораблю. Как ему удалось сплавиться по опасному, извилистому потоку, не рассыпавшись при этом на части, оставалось загадкой, но она знала, что магической связи можно доверять. В каком бы состоянии корабль сейчас ни находился, он может им пригодиться.

Добравшись наконец до корабля, она дотронулась до борта. Вроде бы не гнилой. Она стукнула по доскам – ответом был неясный глухой звук. Тяжелый резной планширь находился в нескольких саженях над ней. Он изображал собой переплетающихся змей, вытянувшихся во всю длину корабля, которую она оценила шагов в пятнадцать-двадцать.

Она опустила взгляд – и обнаружила, что поднявшийся туман достигает ей до колен. Из тумана протянулись к ней когтистые лапки, ухватили за бедра, глубоко впились, извиваясь, словно черви. Задыхаясь от боли, она выхватила меч и принялась рубить вокруг себя.

К тому времени, когда ей наконец удалось отбиться и вскарабкаться вдоль борта, цепляясь за переплетенные сучья и стволы, ее ноги покрылись глубокими ранами, из которых струилась кровь. С тяжким вздохом она перевалилась через планширь и рухнула на наклонную палубу.

Оказавшись в самой гуще обезьян ростом с собаку, покрытых чешуей и черной щетиной. Те взвыли, оскалили клыки в добрый нож длиной и, сверкая бледно-желтыми глазами, вздели вверх узловатые дубинки. После чего накинулись на нее.

Откуда-то из глубины ущелья донесся низкий, рокочущий рев. Только ей сейчас было не до этого.

– Мой утулу находит в этом нечто сексуальное – вот ведь удивительно.

Фелаш стрельнула глазами на капитана, потом ее веки неторопливо опустились, как бы лениво моргнув.

– Некоторые из наиболее дорогих мундштуков во дворце выточены в форме пенисов. – Она сделала жест одной рукой. – Это входит в программу обучения принцесс…

Шурк поспешно отложила мундштук.

– Думается, можно не продолжать, ваше высочество. Мне эти ваши… игрушки не так уж и интересны.

– Никогда заранее не знаешь, капитан, где именно найдешь себе приключение. Думается, будь у вашего утулу мозги, он бы охотно со мной согласился.

– Так ведь в этом-то все и дело – с вожделением, если можно так выразиться. Оно по преимуществу безмозгло. Основная трагедия нашего мира ровно в недопонимании этого факта и заключается. Мы слишком много всего вокруг него навертели. Такие понятия, как верность, душевная близость, любовь, обладание – и все это рано или поздно идет прахом. Мне доводилось знать мужчин – «знать» во всех смыслах, – которые являлись ко мне дважды в неделю, поскольку насчет безмозглого у них аж свербило, а уже закончив, никак не могли про своих женушек наговориться.

– И что же именно они вам рассказывали? Я сгораю от любопытства.

– Вижу, соскучились по сплетням?

– Чувство такое, что далековато меня от дворца занесло.

– Тут, ваше высочество, не поспоришь. Ну что ж. Некоторые говорили о том, что волшебство их взаимной любви куда-то подевалось, огонь желания угас, оставив лишь холодные камни. Другие жаловались, что все сделалось слишком сложным, или слишком механическим, или слишком непрочным. Но больше всего было тех, кто отзывались о женах как о своей собственности, которой, если вдруг потребуется, можно воспользоваться, а в остальное время о ней и вспоминать незачем. При этом от одной лишь мысли, что жена сейчас, может статься, занимается тем же самым, что и ее муж здесь, со мной, – от одной лишь этой мысли у них в глазах убийственная ярость вспыхивала.

– Так, значит, даже рядом с вами они так ничего и не осознавали?

– Вы очень проницательны, ваше высочество. Совершенно верно, вообще ничего.

– Поскольку вы предлагали им секс без каких-либо обременений.

– Именно так.

– Безмозглый.

– Да. Это их освобождало, а свобода дарила радость – ну или по крайней мере беспамятство, – пусть даже и на короткое время. Вот только потом, стоило удовольствию отхлынуть, старый мир возвращался к ним, погромыхивая цепями. Уходили они от меня в таком настроении, словно их к Утопалкам приговорили.

– Ваша жизнь, капитан, была весьма разнообразной и необычной.

– Жизнь? Это слово, ваше высочество, тут вряд ли годится.

– Ну, для того, чтобы жить, дышать вовсе не обязательно – и, умоляю, прежде чем сообщить мне, что это и так до смехотворности очевидно, подумайте над моими словами еще немного, поскольку я совсем не ваше состояние имела в виду.

– Вот теперь, ваше высочество, вы меня по-настоящему заинтриговали.

– За годы, ушедшие на мое образование, я успела…

Ее следующие слова потонули в громоподобном реве. Торопливо обернувшись, они увидели, что на бухту, сразу за отмелью, обрушился мутный и пенный поток. Он бил из зияющего отверстия, почти полностью скрытого струями пара, и уже успел разбросать в стороны плавающие льдины, открыв широкую полосу чистой воды. Мгновение спустя из раны с грохотом посыпался чуть ли не целый лес – ломаные сучья, треснувшие стволы, – а следом за ним, подобно выброшенному вперед кулаку, вылетел нос корабля, который затем нырнул вниз, во взбудораженную воду.

Бурный поток направил его прямо на риф.

– Сука ты Странникова! – выругалась Шурк Элаль.

Окутанный паром и пеной корабль вдруг резко завалился набок, изменил курс, и они увидели женщину, изо всех сил налегающую на кормовой руль, пытаясь противостоять течению.

Рана с грохотом схлопнулась, оборвав и неистовый поток. Слышался лишь треск бьющихся друг о дружку в водовороте веток и бревен.

Фелаш проводила взглядом кинувшуюся прямо в воду капитана.

Странный корабль чиркнул бортом о коралловый выступ, но потом его все же отнесло в сторону от рифа. Хорошо еще, умозаключила принцесса, что море сегодня спокойное – впрочем, представлялось очевидным, что одной женщине с судном не справиться, так что опасность катастрофы еще не миновала. Бросив взгляд направо, она увидела, что команда высыпала к самой кромке берега, явно намереваясь последовать за своим капитаном.

Фелаш снова перевела взгляд на корабль.

– Милочка, а посимпатичней там ничего не нашлось?

Отплевываясь грязной водой, Шурк Элаль подтянулась и выбралась на палубу. Под сапогами оказалось что-то скользкое, и она сразу же со стуком рухнула на бок. Поднесла к глазам ладонь. Кровь. Целая лужа крови. Она выругалась, снова вскочила на ноги и бросилась к носу.

– Якорь тут есть? – проорала она. – Где якорь, чтоб его?

– Откуда мне знать? – прокричала в ответ с кормы камеристка.

Шурк увидела, что матросы тоже один за другим бросаются в воду. Хорошо.

– Нас обратно к рифу несет, – снова прокричала камеристка. – Как мне эту штуку остановить?

– Да якорем же, корова ты бестолковая!

Не обнаружив ничего подходящего и несколько устыдившись своей вспышки, Шурк развернулась и двинулась назад, к корме. Но, разглядев наконец камеристку, застыла на месте.

– Боги, женщина, кто это тебя так?

– Да хомячки треклятые, – оскалилась та. – Это у вас что якорем называется, не вон та штука?

Шурк заставила себя оторвать взгляд от женщины и перевести его туда, куда она указывала.

– Поцелуй меня Маэль, это и вправду он! – Она сделала несколько быстрых шагов к якорю и снова застыла на месте. – Это что я там внизу слышу – воду? Мы что, воду набираем?

Навалившаяся на руль камеристка подняла на нее измученные, налитые кровью глаза.

– Это вы меня спрашиваете, капитан?

Развернувшись на месте, Шурк бросилась к обращенному в сторону берега борту и злобно уставилась на бултыхающихся в воде матросов.

– Эй, все наверх, увальни хреновы! И – к насосам! Быстрей!

Оставшаяся на берегу Фелаш присела на бревно, снова стараясь не зацепиться о стержни. Затянулась кальяном и продолжила не без удовлетворения созерцать разворачивающийся спектакль. Выпустив струю дыма, она почувствовала и услышала хрипы в гортани.

Вот и полуденный кашель на подходе.

Ему пришлось прокладывать себе путь сквозь мешанину раздавленных шлемов, разодранных стальных кольчуг, костей, что рассыпались пылью, так что вокруг его ног вздымались серые облака. Впереди, в середине усыпанной телами равнины, был навален курган из таких же переплетенных трупов, а на его вершине торчали два древесных ствола, связанные посередине и образующие косой крест. С него свисало то, что осталось от тела – плоть изодрана, поверх иссохшего лица – пряди черных волос.

Даже с этого расстояния Силкасу Руину было видно, что из середины лба у трупа торчит длинная стрела.

Здесь, в этом месте, миры накладывались один на другой. Столько хаоса и безумия, что они отпечатались на самом времени, сжав ужас неумолимой хваткой. Здесь на коже доброй сотни миров оказалось выжжено одно и то же клеймо. Он не знал, что именно в этой битве – в этой бойне – привело к подобным последствиям, не знал даже, в каком именно из миров она произошла.

Он медленно продвигался через бранное поле по направлению к кургану и жуткому святилищу на его вершине.

Вокруг бродили и другие силуэты – словно заблудившись, словно пытаясь отыскать среди безликих тысяч родные лица. Сперва он принял их за призраков, но это были не призраки. А боги.

Двигаясь вперед, он привлекал внимание то одного, то другого, то сразу нескольких. Некоторые отворачивались и возобновляли свое занятие, в чем бы оно ни заключалось. Кое-кто двинулся ему наперерез. Когда они приблизились, сделались слышны их голоса, их мысли.

– Чужак. Непрошеный. Это не его мир, не его проклятие, для него оно ничего не значит.

– Он явился, чтобы издеваться над нами, над нашими фрагментами, заключенными здесь.

– Он даже не слышит оглушающих нас криков, этих цепей желания…

– И отчаяния, Шеденул, глубочайшего отчаяния…

Силкас Руин добрался до подножия холма и стал вглядываться в переплетенные тела, в крутой склон из костей, выдубленной плоти, доспехов и сломанных клинков.

Вокруг собралось с полдюжины богов.

– Тисте лиосан?

– Нет, Беру. Тисте анди. Его белая кожа – пародия на мрак, что у него внутри.

– Это что, его война? Он опасен. Когда мы будем убивать Павшего, лучше б его рядом не было. Вот когда мы насытимся и тем самым освободимся…

– Освободимся? – Голос этого бога был глухим и низким. – Маури, нам никогда не освободиться от тех, кто нам поклоняется. Такова природа заключенной нами сделки…

– Я, Дэссембрей, такой сделки не заключал!

– Это, Беру, совершенно не важно. Желания смертных дали нам нашу форму. И утащили нас за собой в смертные миры. И не важно, что мы взошли, что нам пристало заниматься своей собственной судьбой. Поверь, пусть даже бо`льшая часть меня все еще шагает по отдаленнейшему миру – и рыдает о том, что его предали, так что я уже почти оглох, – здесь проклятия и молитвы скрутили меня, как сжатый кулак. Желаю ли я, чтобы мне поклонялись? Нет. Стремлюсь ли к еще большей власти? Я уже убедился, что это бесполезно, и от моего предназначения остался лишь усыпавший душу слой пепла. Мы заключены здесь, здесь мы и останемся…

– Потому что Господин, этот болван, освятил похищенное Каминсодом! Павший был ранен. Парализован болью. Но, воспользовавшись благословением Господина, будь оно проклято, воздвиг Дом Цепей и связал этими цепями всех нас!

Дэссембрей фыркнул.

– Задолго до того, как мы впервые услышали звон тех цепей, мы уже носили кандалы – хотя и предпочитали делать вид, что свободны. Господин Колоды и Павший всего лишь развеяли иллюзию – нет, развеяли наши галлюцинации, а вместе с ними и все происходящие из них драгоценные удобства.

– Не хватало еще, чтобы какой-то новичок мне объяснял то, что я и так знаю!

– Тебе не хватает именно этого, раз уж рассудок тебе заменяет фальшивое возмущение. Скоро мы все соберемся в ином месте, впрочем, мало от этого отличающемся, – чтобы совершить убийство. Холодное и жестокое. Мы убьем бога – такого же, как мы сами. Прежде чем его сердце разделят на части, прежде чем до Павшего доберется Непостигаемая, чтобы попытаться совершить нечто нам неизвестное, – мы убьем его.

– Я бы, Дэссембрей, эту женщину так просто со счетов не сбрасывала, – произнес новый голос, женский, тонкий и дребезжащий. – Она доводится родней Господину Колоды – а сам Господин успешно от нас скрывается. Как такое вообще возможно? Как ему удается отводить нам глаза относительно своего местонахождения? Уверяю, он сейчас витает надо всем происходящим, столь же непостигаемый, что и сестра. Треклятое семейство из треклятой империи…

По костям, разбивая их вдребезги, ударил посох. Силкас Руин повернулся и обнаружил, что к ним присоединился еще один бог. Почти неразличимый, больше похожий на смутную тень.

– Дэссембрей, – прошипел вновь прибывший, – и ты, дражайшая Джесс. Беру, Шеденул, Маури. Бекра и Тиланда – что ж вы так навалились на этого тисте анди? На брата Аномандра Рейка? Вы что, надеетесь, он вас не слышит? – Посох уткнулся в Дэссембрея. – Только посмотрите, до чего нас довели воспоминания о том, что и мы когда-то были смертными. Империя, о да! Наша империя, Дэссембрей, неужели ты забыл? Треклятое семейство? Это же наши дети!

– Да ты сам-то оглянись, Престол Тени, – огрызнулась Джесс. Когда она оскалила покрытые паутиной зубы, лицо ее – переплетение шерсти, хлопка, конопли и шелка – искривилось и пошло узлами. – Д’рек была здесь – и удалилась. Она все знает и проложит нам истинный путь. Твоим проклятым детям нас не одолеть. Пусть лучше ими форкрул ассейлы займутся, авось да и сожрут друг дружку.

Престол Тени хихикнул.

– Скажи-ка мне, Джесс, не видала ли ты поблизости своей родственницы? Почему в этом средоточии смерти нет Королевы Грез?

– Она скрывается…

– Ее, Джесс, здесь нет, – пояснил Престол Тени, – потому что она пробудилась. Пробудилась! Ты меня поняла? Она не спит, не видит во сне, что она здесь, не подбирает твои безумные охвостья, Джесс, чтобы морочить головы смертным. Вы все просто слепые болваны!

– Ты собрался нас предать! – взвизгнула Шеденул.

– Да плевать я на вас на всех хотел, – отозвался Престол Тени, сопроводив свои слова лаконичным жестом призрачной руки. – Предавать вас? Слишком много усилий ради столь скромного выигрыша.

– Ты явился, только чтобы над нами насмехаться?

– Я, Беру, явился, поскольку испытываю любопытство. Не по отношению к вам. Вы – всего лишь боги, если ассейлы преуспеют, вы все растаете, будто в воздух пернули. Нет, любопытство мое вызвал наш нежданный гость, наш тисте анди. – Он помахал посохом в направлении Силкаса Руина. – О брат героев, ради чего ты почтил Колтейнову Вечную Погибель своим присутствием?

– Я ищу меч.

– Твоих двух тебе недостаточно?

– Для своего спутника. Я бы еще предупредил вас всех, чтобы вы не вступали в битву, куда так рветесь, но не вижу в том особого толку. Вам так не терпится ввязаться в драку, что мне остается лишь гадать.

– О чем это? – требовательно вопросил Беру.

– О том, сколько ваших трупов я насчитаю на поле боя, когда осядет пыль. – Силкас Руин пожал плечами. – Можете делать, что пожелаете.

– Твой брат убил самого могучего из наших союзников!

– В самом деле? Меня-то, Беру, это разве должно волновать?

– Ты так же невыносим, как и он. Чтоб ты разделил его судьбу!

– Нам всем предстоит разделить его судьбу, – ответил Силкас Руин.

Престол Тени хихикнул.

– Я нашел тебе меч, но надо, чтобы носитель меча оказался его достоин.

Силкас Руин огляделся вокруг себя.

– Вот здесь?

– Нет, не здесь. Здешнее оружие помнит лишь поражение.

Из вихрящейся вокруг бога тени появился меч и со звоном упал к ногам тисте анди. Тот опустил взгляд – и резко выдохнул:

– Где ты его нашел?

– Узнаешь?

– Хустов клинок… но мне неизвестный. – Он поколебался. – Я должен бы его узнать, поскольку прекрасно знаком со священной кузней. Эту драконью тему… ее ни с чем не спутать. Но, если судить по оковкам, клинок принадлежит к самому раннему периоду Хустова производства, я-то думал, что все их знаю. Где ты его раздобыл?

– Это, принц, совершенно неважно. Драконью-то тему ты распознал? Как оно правильно называется? Фигурная ковка? Именно так и может показаться, когда смотришь, как мило эти чешуйки поблескивают по всему лезвию. – Он хихикнул. – Именно так и может показаться.

– Это оружие слишком хорошо для того, кому я его предназначал.

– В самом деле? Вот ведь… незадача. Может, тебе удастся убедить своего приятеля взять себе твои мечи? А ты останешься с тем одним, что сейчас у тебя в руках. Считай, что это тебе дар от Престола Тени.

– С чего бы это мне ждать от тебя подобных подарков?

– Может статься, прочие здесь собравшиеся и оплакивают потерю Худа. Но не я. Слишком уж он был древним и лишенным юмора, да и уродливым еще вдобавок. Так что вот. Раз уж я не могу передать свои поздравления благородному убийце Худа, приходится довольствоваться его братом.

Силкас Руин снова перевел взгляд на меч.

– Когда мы оба были детьми, – пробормотал он, – ему очень нравилось таскать у меня мои вещи, поскольку он любил видеть, как я бешусь. – Он помолчал, вспоминая, и вздохнул: – Бесстрашием он отличался уже тогда.

Престол Тени хранил молчание. Остальные боги наблюдали за сценой со стороны.

– А потом, – прошептал Силкас Руин, – он похитил и мою скорбь. А я теперь даже не знаю… не знаю, что мне остается чувствовать.

– Надеюсь, скажи я «благодарность», это не покажется бестактным?

Силкас Руин бросил на бога пристальный взгляд, после чего произнес:

– Я принимаю твой дар, Престол Тени, и хочу кое-что дать в ответ. – Он махнул рукой в сторону прочих богов. – Эта банда тебе совсем не подходит. Предоставь их самим себе, Престол Тени, пусть что хотят, то и делают.

Бог издал негромкий смешок.

– Будь я их родичем, мне бы оставалась среди них только роль того дядюшки, что сидит себе в уголке, пьяный до беспамятства. По счастью – если это слово тут годится? – они мне не родные. Так что будь уверен, принц, твоему совету я самым покорным образом последую.

Силкас Руин поднял оружие. Вгляделся в богов, неторопливо переводя багровые глаза с одной жуткой рожи на другую. Потом исчез.

Дэссембрей резко развернулся к Престолу Тени:

– Что все это было? Что за игру ты затеял?

Вылетевший вперед посох Престола Тени ударил Господина Трагедий точно в переносицу. Тот неловко отшатнулся, рухнул набок. Престол Тени зашипел, потом произнес:

– Лучшая твоя часть, дружище, бродит сейчас по миру смертных. От пустоты, именуемой гордостью, он отказался уже давно. И теперь я наконец знаю, куда именно она подевалась. Что ж, похоже, тебя ожидает еще один урок скромности. – Он обвел собравшихся яростным взглядом. – Вернее, вас всех.

– Ну ты, выскочка сопливый… – прорычал Беру.

Но не договорил, поскольку Господина Теней с ними уже не было.

– Я занят, занят, занят.

Котильон приостановился посреди дороги.

– Сделано?

– Само собой, сделано! – отрезал Престол Тени, потом хмыкнул: – Здесь? Что это мы здесь делаем?

– Похоже, узнал это место?

– Эй, хватит уже сожалений. Меня от них тошнит!

– Я решил еще раз отметить его своим присутствием…

– Скажи еще – пометить, словно Гончая – фонарный столб.

– Сравнение грубое, но уместное, – кивнул Котильон.

– Что с тобой такое? – вопросил Престол Тени. – Ты вернулся в Цитадель? Отправил ее? Тумаков ей для этого надавать не потребовалось? В морду дать или оттрахать наскоро?

– Все, что ей требовалось, Амманас, – это мое позволение.

– В самом деле?

– Среди волков, что идут за тобой следом, – ответил Котильон, – всегда имеется один вожак. Жестокий, безжалостный. Покажите мне того бога или смертного, которого по пятам не преследуют волки…

– Хватит уже про волков. В конце концов, я и сам такой. Клыкастый, глаза горят, вонючая шерсть и ненасытимый голод – целая сотня волков, и каждого зовут «сожаление».

– Именно так, – кивнул Котильон.

– Так значит, ты усадил ее на лошадь, вручил меч и отправил назад по собственному следу?

– Именно – чтобы она убила самого большого и злобного из всех.

Престол Тени снова хмыкнул.

– Бьюсь об заклад, она при этом улыбалась.

– Поищи-ка дурачка, который согласится биться об этот заклад, – отозвался Котильон, тоже улыбнувшись.

Господин Теней обвел взглядом вокруг.

– Что-то ни одного не вижу. Не повезло.

Воздух заполнился криком чаек.

Тисте лиосан. Дети Отца Света. Во тьме рождается звезда, и небеса открываются всеобщему взору. Вифал провел рукой по выщербленной штукатурке. Там, где он царапал ногтями, от нее отваливались кусочки влажного мха. Фреска была примитивной, неумелой, и однако он заподозрил, что она куда новее, чем величественные произведения во дворце. Свет, льющийся словно кровь, тела на прибрежном песке, лица под шлемами сияют. Пылающее небо…

Немногим удалось пережить хаос гражданских войн. Они укрылись здесь, в этом лесу. И попытались навеки запечатлеть свои воспоминания посредством красок и цветной штукатурки. Интересно, откуда вообще берется такая потребность? Подобная нужда оставить после себя память о великих событиях, свидетелем и участником которых ты был.

Само собой, сделанное им открытие – здесь, в лесу над Берегом, на дне глубокого провала, незапланированно обнаруженного благодаря единственному неверному шагу, – повлекло за собой множество вопросов и загадок. Он обнаружил в себе потребность на них ответить, заполнить пробелы – подобные тем, что остались от осыпавшейся штукатурки или скрывались под гроздьями мха.

Ведь каждый из нас словно обернут историями, которые по мере накопления прожитых лет каменеют слой за слоем и придают форму нашей жизни. Можно взобраться на них и с высоты обозревать горизонты будущего – или же быть раздавленным их тяжестью. Можно ухватить лом и расколотить их на части, пока не останется лишь куча обломков. Можно истолочь эти обломки в пыль и смотреть, как ветер уносит ее прочь. Или же треклятым историям можно поклоняться, вырезая себе идолов и сочиняя увлекательные небылицы, чтобы поднимать свой взор все выше и выше, – но почву у тебя под ногами подобная фальшь сделает пустотелой и хрупкой.

Истории. Заполняющие всю нашу жизнь мелочи, удобные предметы, о которые можно опереться или же спрятаться за ними. Только что с того? Их ведь можно изменять как заблагорассудится – они не более чем игра внутри твоего черепа, костяшки можно смешать в стакане и бросить в расчете на новую комбинацию. Да, могу вообразить себе свободу, которую дают подобные игры, – а чувство, когда отказываешься от себя прежнего, вероятно, сродни переезду в новый дом. Так заманчиво начать все сначала. Новая жизнь, новые истории, новая гора, которую ты насыпаешь камень за камнем.

– Вифал, что делает тебя счастливым?

– Долгие промежутки времени, когда не о чем тревожиться, Санд.

– И только?

– Ну, еще красота, надо полагать. Удовольствие для органов чувств.

– Ты, Вифал, изображаешь из себя человека простого и уверенного, но я думаю, это все притворство. Сказать по правде, мне кажется, сам ты думаешь слишком много – и слишком о многом. В этом ты еще хуже меня. Вскорости хаос уплотняется до такой степени, что производит впечатление простоты и уверенности.

Женщина, у меня от тебя голова разболелась. Пойду пройдусь.

Он потер ушибленное бедро, стряхнул с одежды грязь пополам с растительным мусором и принялся осторожно карабкаться по склону провала, цепляясь за корни, отталкиваясь от скрывающихся в полумраке блоков тесаного камня. Выбравшись наверх, он возобновил свое путешествие к Берегу.

Опушка леса, откуда до прибрежного песка оставалась примерно пара десятков шагов, подверглась серьезным переменам. Деревья повалены, на их месте вырыты ряды траншей с волнообразными насыпями, обращенными туда, где ожидался неминуемый прорыв Светопада. Повсюду суетятся люди. Кучи оружия – мечи, копья, пики. Команды шайхов и летерийцев лихорадочно счищают с железа древнюю ржавчину, наматывают на рукояти полосы вымоченной кожи. Древки же, похоже, оказались неподвластны времени, черная древесина выглядит столь же прочной, как и прежде. Сотни шлемов в кучах, неприятно напоминающих курганы, ждут, когда их смажут и прикрепят ремешки.

Пройдя сквозь все это, Вифал вышел к прибрежной полосе. Застыл, вглядываясь в толпу, но того, кого искал, не обнаружил. Заметив впереди знакомое лицо, он окликнул:

– Капитан Умница!

Женщина подняла голову.

– Где он? – спросил ее Вифал.

Выпрямившись над расстеленной на песке пергаментной картой, она утерла пот с лица и указала пальцем.

Вифал посмотрел в том направлении. Увидел одинокую фигуру, сидящую на старой мусорной куче лицом к Светопаду. Махнув Умнице рукой, он зашагал туда.

Йедан Дерриг, время от времени откусывая от целой сырной головы, мерно работал челюстями и изучал струящийся свет. Когда Вифал приблизился, он бросил лишь короткий взгляд в его сторону. Сапоги Вифала прохрустели по жутковатым белым осколкам костей, потом по склону кучи, где среди костных фрагментов покрупней попадалась также скорлупа каких-то лесных орехов, а ближе к верху – глиняные черепки и обломки сосудов из выдолбленной тыквы. Оказавшись рядом с князем, Вифал уселся сбоку от него.

– Не знал, что у нас еще остался сыр.

Йедан забросил в рот последний кусок, быстро прожевал, сглотнул и ответил:

– А его и не осталось.

Вифал потер лоб.

– Я ожидал почувствовать запах соли, освежающий морской бриз. А тут воздух будто в корабельном трюме. – Он кивнул в сторону Светопада. – Оттуда вообще ни ветерка.

– Скоро задует, – хмыкнул Йедан.

– Королева беспокоится на этот счет.

– Беспокоится?

– Хорошо. Паникует. Хотя, если подумать, она сейчас как загнанная в угол кошка, так что паникой это не назовешь. Шипит, когти навыпуск, но в глазах сверкает страх.

Челюсти Йедана задвигались, словно тот еще не закончил с сыром, потом он произнес:

– И ты это, Вифал, каждое утро видишь, когда проснешься?

Он вздохнул, сощурился на Светопад.

– Ни разу женат не был, верно? Сразу видно.

– Не интересуюсь.

– Чем именно?

– Женщинами.

– Вот как. Ну, среди мекросов мужчины сплошь и рядом между собой свадьбы играют. Думаю, наглядятся на то, как это у мужчин и женщин бывает, и им тоже хочется.

– Хочется чего именно?

– Ну, одному побыть кошкой, другому – собакой, но только чтобы официально.

– Я-то думал, Вифал, ты мне сейчас про любовь и преданность станешь рассказывать.

– Да нет, здесь все про то, кто приседает, когда мочится, а кто ногу задирает. Если повезет, то оно время от времени меняется местами. А если нет, застреваешь либо в том, либо в другом, и это уже не жизнь, а мука.

– Ты очень заманчиво описал брак, Вифал, но меня твое описание не слишком прельстило.

– Прискорбно слышать, Йедан.

– Может статься, дело тут в определенном недостатке откровенности?

Вифал ухмыльнулся.

– Так или иначе, королева жаждет услышать что-либо ободряющее. Как ты считаешь, вы готовы? И… когда начнется?

– Истинную степень готовности, Вифал, можно будет оценить лишь во время схватки, когда я пойму, на что моя армия способна – и на что согласна. Из этой пары последним я воспользуюсь, а на первое буду надеяться. Что же до начала… – Он помолчал, потом указал рукой на Светопад. – Вон там, видишь?

Среди нисходящих каскадов света образовалось странное блеклое пятно. Стало распространяться по сторонам, точно клякса, достигло самого основания – потом снова отступило под напором окружающего блеска.

– Что это было?

– Драконы, Вифал.

– Что?

– Одиночники, или просто союзники. Магия элейнтов, которую иногда называют их дыханием. Эту хаотическую силу они обрушивают на барьер, и с каждым таким дыханием древняя рана истончается, кожица делается слабее.

– Храни нас Маэль, Йедан, – ты что же, рассчитываешь выстоять против драконов? Каким образом?

– Когда рана откроется, это произойдет у самого основания – чтобы туда могли проникнуть пешие воины. Им потребуется захватить плацдарм, оттеснив нас подальше от раны. На то, чтобы пробиться сквозь брешь, у дракона уйдут все силы, а делать это ему придется не в воздухе, а на земле. А когда дракон на земле, он уязвим.

– Но если вас оттеснят от раны…

– Нам придется в свою очередь отбросить их назад.

– Чтобы добраться до первого дракона.

– Да.

– И убить его.

– В идеале – когда он наполовину минует проход. И не убить, но смертельно ранить. В этот самый миг моя сестра и ведьмы в него… вопьются. Чтобы забрать у дракона жизненную силу…

– И запечатать ей брешь.

Йедан Дерриг кивнул.

Вифал уставился на него – на угловатый профиль, на спокойные темные глаза, которые он не отрывал от Светопада. Клянусь мочой Беру, его что же, вообще ничем не растревожить? Князь Йедан Дерриг, твои солдаты будут смотреть на тебя, и я наконец начинаю понимать, что же они увидят. Ты – их стена, их собственный Светопад?

Значит ли это, что и ты ранен?

– Йедан, осуществимо ли это? То, что ты сейчас описал?

Тот пожал плечами.

– Моя сестра отказывается встать на колени перед Первым Берегом. Это часть ритуала, освящающего королеву шайхов, но она не желает его исполнять.

– Но почему же?

Оскалив зубы в мимолетной ухмылке, Йедан ответил:

– Мы, особы королевской крови, народ весьма противоречивый. Королева отказывается от освящения, князь не намерен производить на свет наследника, а что же Пробуждающаяся Заря? Наша Сестра Ночи? Покинула нас, покинула навсегда. Остались лишь мы с Йан Товис. Доводилось тебе, Вифал, бывать в летерийском городе?

– Ну, как бы да.

– Видел ли ты хоть раз шайха, идущего сквозь толпу летерийцев?

– Боюсь, что нет.

– Они не отрывают глаз от брусчатки. Виляют и уклоняются от любого, оказавшегося на пути. Совсем не так, как шел бы ты – в полный рост и занимая столько места, сколько тебе потребуется.

– Я думаю, Йедан, сейчас все изменилось – после того, что сделали ты и твоя сестра…

– И если теперь сунуть им в руки меч и приказать стоять где сказано, сражаться и умирать, но не отступить ни на шаг, то мыши превратятся в грозных леопардов? Скоро мы узнаем ответ на этот вопрос.

Вифал задумался над тем, что сказал ему князь, потом потряс головой.

– Значит, ваша, твоя и твоей сестры, королевская кровь делает вас исключением из только что обрисованного тобой правила? Уж вы-то точно не мыши.

– Мы прошли подготовку как офицеры летерийской армии – мы считаем это своей обязанностью, не перед королем Летера, но перед шайхами. Чтобы вести за собой, нужно, чтобы в тебе видели тех, кто за собой ведет, но еще важнее – научиться за собой вести. Это дар, который дала нам летерийская армия, но дар этот опасен, поскольку Йан Товис он чуть не поглотил – и хорошо еще, если так, учитывая ее нынешнее нежелание действовать.

– Если она не преклонит колени перед Берегом, – уточнил Вифал, – смогут ведьмы запечатать рану без нее?

– Нет.

– А будь их больше?

Йедан бросил на него косой взгляд.

– Хочешь сказать, если бы я их не поубивал? – Похоже, он что-то обнаружил у себя меж зубов, выковырял языком, разжевал и проглотил. – Трудно сказать. Может, смогли бы. Может, нет. Но они были слишком подвержены корыстному соперничеству. Более вероятно, что они сместили бы мою сестру или даже убили бы. А потом принялись бы убивать друг дружку.

– Но разве ты не смог бы их остановить?

– Я ровно это и сделал.

Помолчав, Вифал спросил:

– Но она ведь осознает опасность?

– Надо полагать.

– И ты не пытался ее переубедить?

– Моя сестра в некотором роде как бы не упрямей меня самого.

– Тоже вроде стены, – пробормотал Вифал.

– Что ты сказал?

Он потряс головой.

– Ничего важного.

– Так. Еще одна попытка. Смотри…

По ту сторону Светопада к ним опускалась темная тень, огромная, размытая. Метнувшись вниз, она прошла рядом с самой сердцевиной раны. В барьер словно бы ударил огромный кулак. Кровью брызнул свет. От темной кляксы во все стороны побежали красные трещины.

Йедан поднялся на ноги.

– Возвращайся к королеве Харканаса, Вифал, – сказал он, обнажая меч. – Еще самое большее один заход – и начнется.

– Начнется? – переспросил Вифал, на которого словно отупение нашло.

Он увидел, как вдоль береговой полосы бегут Умница и Коротышка. И его вдруг словно окатило холодом. Жуткие воспоминания. О днях молодости, о битвах на мекросских палубах. От страха у него подкосились ноги.

– Скажи ей, – продолжил Йедан своим обычным бесстрастным тоном, – что мы продержимся так долго, как только сможем. Скажи ей, Вифал, что шайхи вновь держат оборону на Берегу.

Из раны просунулись наружу копейные наконечники, трепещущий, ощетинившийся ужас – он видел силуэты, как они толпятся, протискиваются вперед, чуть ли не слышал доносящийся оттуда вой. Свет выплескивался наружу, словно кровавые сгустки. Свет истекал на берег, расцвечивая осколки костей. Свет озарил лица под шлемами.

Тисте лиосан. Дети Отца Света. Во тьме рождается звезда, и небеса открываются всеобщему взору.

– Отправляйся, Вифал. Брешь пробита.

Мы никого не способны удержать. Способны лишь рассыпаться, словно песок перед пожирающей его волной. Йедан призывает офицеров, офицеры бегут и выкрикивают команды, выстраиваются ряды, необученные солдаты изо всех сил пытаются не паниковать. А шайхи – мои шайхи – стоят бледные, выпучив глаза, и тщатся разглядеть, что происходит у бреши, где надеющиеся разбогатеть летерийцы встречают жалящие копья.

От раны раздаются крики. Вот и тисте лиосан, их лица сейчас – искаженные яростью маски, там, у бреши, бушует безумие войны. И жизнь проливается на песок вместе с кровью.

Мы не удержимся. Взгляните на мой народ, на то, как они неотрывно смотрят на брата, но он – лишь один человек, и даже ему такого врага не одолеть. Когда-то давно нас было много – достаточно, чтобы удержаться, выстоять и умереть, защищая этот мир. Теперь нас не хватит.

Прямо перед ней возникли Пулли и Сквиш. Они что-то кричали, даже вопили, но она не слышала. Звон оружия сделался отчаянней, словно по точильному камню одновременно провели тысячью ножей. Но ты, брат мой, из плоти. Не из камня. Из плоти.

– Нужно на колени!

Йан Товис хмуро посмотрела на молодуху.

– Крови жаждешь?

Та выпучила глаза. Йан Товис обнажила запястья.

– Вот этого?

– Нужно преклонить колени перед Берегом!

– Нет! – рявкнула она. – Не сейчас. Проваливайте, вы мне здесь не нужны. Там сейчас сражаются островитяне – идите туда, к ним, и сами становитесь на колени. На песке, рядом с ранеными и умирающими – вы обе! Загляните им в лица и скажите, что все не зря. – Йан Товис резко шагнула вперед и толкнула обеих так, что они чуть не попадали. – Идите! Скажите им!

Желаете, чтобы я преклонила колени? Чтобы все это освятила? Сделалась очередным правителем, обрекающим подданных на смерть? Стояла бы, прямая и гордая, и взывала к ним, обещая бессмертную славу? Да разве это место выдержит столько лжи? Разве могут слова быть настолько пустыми?

– На колени, – прошептала она. – Да. Все до единого. На колени.

Глава девятая

Я – мертвая добыча.

Было время, когда

Клыки мои глубоко впивались,

Тело ползло вперед,

Плоть голосила,

Лицо страха оставалось холодным

По велению инстинкта.

Было время, когда

Меня похитили чужаки,

И глаза, столь похожие на наши,

Вспыхнули огнем незнакомого

Потаенного ужаса

И мукой желаний,

Что нам неведомы.

Было время, когда

Лицо друга исказилось

У меня перед глазами,

И вся моя твердая вера

Хлынула прямо под ноги.

Я увидел мир заново,

И мир этот был жесток.

Было время, когда

Сородич обнажил свой клинок,

Чтобы отсечь священный закон

Алой ненавистью

И алой злобой.

Ужас навещает

Самое сердце дома.

Видишь ли ты этот путь?

Начало его средь теней,

Но мрачное расстояние

С неуклонностью сокращается.

Теперь я – мертвая добыча

Демона собственной души.

Искаженное лицо

Принадлежит мне.

Оно проклинает

Неудачи плоти,

Дух костенеет,

И я делаюсь добычей.

Мы нашли себе

Множество врагов

И пали добычей.

Все мы – добыча.

«Лики страха»

Рыбак кель Тат

Утратив в конце концов волю к сопротивлению, тело оседает наземь, дух же покидает его, дух улетает прочь, шелест его крыльев и есть последний вздох. Но так, он знал, бывает не всегда. В иных случаях дух, подвывая, выкарабкивается наружу, столь же обессилевший, что и покинутое им тело. Поскольку слишком долго провел внутри измученной плоти, слишком долго терпел жестокие ласки боли.

Копыта его коня глухо барабанили по земле, сухожилия же поскрипывали тем самым звуком, которое издает, проседая под твоим весом, старое фамильное кресло – на ум сразу приходит уютная комната, которую заполняет пьянящий запах воспоминаний, связанных между собой нитями любви и горя, радости и страдания. Вот только места для слез в нем уже не осталось, ни единого органа, что можно сжать в кулаке и ощутить, как меж пальцев струится влага. Ни единого жеста, чтобы напомнить себе, каким он был раньше.

Он нашел ее полуразложившееся тело скрючившимся у самого валуна. Волосы под наметенной ветром пылью все еще отблескивали рыжим. Лица было не разглядеть, провалы щек упирались в колени, словно бы в свой последний миг она присела, свернувшись калачиком, чтобы еще раз взглянуть на обрубки ступней.

Все успело зайти слишком далеко, сказал он себе. Похоже, она и добралась-то сюда механически, причем машина была сломанной и готовой рухнуть в любое мгновение: цепочка спотыкающихся шагов, словно заблудившийся слепец из последних сил ищет дорогу домой. Он спешился, подошел – сапоги болтались вокруг иссохших ступней – к ней поближе и медленно присел на валун, все это под скрипящий аккомпанемент сухожилий, костей и доспехов.

Дух с обломанными крыльями уковылял отсюда прочь и теперь сам вряд ли знает, где оказался. Разве есть еще надежда его отыскать? Он наклонился вперед, спрятал лицо в ладони и – как будто бы это до сих пор что-то значило – закрыл свой единственный глаз.

Кто я – уже неважно. Скрипучее кресло. Комнатка, заполненная горьким дымом очага. По потолочным балкам расселись вороны – что за безумная хозяйка им это позволила? Охотники прогрохотали мимо, и волчица больше не воет. Ей не до этого, не сейчас, когда нужно бежать. Бежать – о боги, бежать!

Она знает, что все напрасно. Знает, что ее загонят в угол, пронзят копьями. Она все знает про охоту и про смерть – в ее природе они имеют силу закона. Очевидно, то же самое верно и в отношении преследователей.

И женщина в кресле – у нее щиплет глаза, она уже мало что видит. Трубу не мешало бы прочистить, а самое главное – дикие звери мертвы, умерли навеки. Когда охота вновь прогрохочет мимо, их жертвы окажутся уже не четвероногими, но о двух ногах.

Так тому и быть.

Старуха, снюсь ли я тебе? Видишь ли ты во сне единственный глаз, вспыхнувший в ночи, чтобы бросить последний взгляд на диких зверей твоего лица, твоего мира? Нижние боги, меня того и гляди пополам разорвет. Чувство именно такое.

Триумфальный звук рогов. Зверь убит, его сердце прекратило свой бешеный бег.

Старуха в скрипучем кресле протягивает руку и выцарапывает себе один глаз. Он истекает кровью у нее на ладони, она тяжело дышит, пересиливая боль. Потом поднимает голову и смотрит единственным оставшимся глазом – прямо на него:

– Плакать способны даже слепые!

Он качает головой – не в знак отрицания, он просто ее не понимает.

Старуха швыряет глаз прямо в очаг:

– Туда, к зверям, к зверям, раз – и все. И все. Выпусти волка, что у тебя внутри, Призрак. Отправь его по следу, и рано или поздно ты ее отыщешь.

– Кто ты?

– Чуешь запах? Воск в пламени. Воск в пламени.

– Что это за место?

– Вот это? – Скрип кресла. Она тянется к другому глазу. – Здесь, Призрак, живет любовь. В забытой тобой Обители, в Обители, которую каждый из вас жаждет отыскать заново. Но это не единственное, что вы забыли. – Ногти впиваются в оставшийся глаз. – Где любовь – там и боль.

– Нет, – прошептал он, – не только. – Поднял голову, открыл глаз. Жалкая пустошь, валун, скрюченное тело. – Но она его в огонь бросила! – Воск. Воск в пламени.

Он уставился на тело перед собой, потом резко поднялся, подошел к своему мертвому коню и снял с седла кусок мешковины. Расстелил, вернулся к ней, осторожно приподнял из неуютного гнездышка уже начавшей зеленеть травы. Перенес на ткань, завернул и прочно завязал края, поднял сверток и перекинул через лошадиный круп позади седла – и наконец сам забрался верхом на так и не шелохнувшееся животное.

Ток взялся за поводья и закрыл свой единственный глаз.

Потом открыл другой.

Дневной свет вдруг исчез, его скрыла масса иссиня-черных туч, поднялась высоко вверх и растеклась по небу. Дикий порыв ветра согнул деревья, усеивающие гребень холма к северу, и мгновение спустя ринулся вниз по склону, к дороге. Лошадь испуганно дернулась в сторону, потом содрогнулась под ударом ветра, ей же пришлось скорчиться в седле, поскольку буря, казалось, чуть было не унесла ее с собой. Ударив лошадь пятками, она послала животное вперед.

До города оставалось не меньше половины дневного перехода – пути словно бы перепутались, врата вели себя непредсказуемо, а эти, последние, открылись слишком, слишком далеко от места, где им следовало. Она устала, ее переполняли сомнения и дурные предчувствия – но она продолжала двигаться, лошадиные подковы высекали искры из булыжников.

Некоторые вещи сидят в душе занозой; некоторые вещи требуют, чтобы их исправили. Носок сапога, ковыряющий золу, – но нет, подобного с нее достаточно. Сейчас она здесь, а сожаления несутся за ней следом, словно гончие.

Грянул гром; вспыхнувшая молния рассекла черные тучи иззубренными трещинами серебряного света. Дорогу где-то за спиной, куда угодила молния, сотряс глухой удар. Лошадь оступилась, она выправила ее, натянув поводья. Порывы ветра лупили ее, словно кулаками – по лицу слева, да и по всему телу тоже. Она выругалась, но едва себя расслышала.

Тьма уже целиком поглотила мир, она ехала почти вслепую, полагаясь на то, что лошадь не потеряет дороги. Но дождя все не было – хотя она и ощущала в воздухе привкус влаги, горьковатой от соли, принесенной ветром с моря оттуда, из-за холмов.

Плащ сумел освободиться из удерживающих его на бедрах ремешков и бешено захлопал у нее за спиной, словно рваный парус. Она проорала ругательство – ее чуть не выдернуло из седла. Скрипя зубами, она снова заставила себя наклониться к лошадиной шее, изо всех сил вцепившись в шарнирную луку.

Ей доводилось скакать сквозь песчаные бури – боги, да она самому Вихрю готова была в рожу плюнуть, – и однако такого еще ни разу не было. Воздух трещал и завывал. Дорога тряслась от громоподобных ударов, словно это грохотали копыта нисходящего на землю бога.

Громко взвыв, чтобы дать выход ярости, она пустила лошадь в сумасшедший галоп, фыркающее дыхание животного барабанным звуком прорывалось сквозь шум дождя – вот только воздух оставался сухим и горячим, словно в могильнике, – еще одна ослепительная вспышка, оглушительный удар – лошадь пошатнулась, но сумела ценой могучего напряжения мускулов и жил удержаться на дороге…

…а рядом с ней теперь скакал кто-то еще, на огромном тощем коне, черном, словно небеса над головой.

Извернувшись в седле, она уставилась на него:

– Опять ты?

Сквозь мрак блеснула ухмылка, потом:

– Извини.

– Когда уже все это закончится?

– А мне откуда знать? Когда треклятые врата закроются, чтоб их!

Он добавил что-то еще, но громовой удар разнес его слова на мельчайшие осколки, и она лишь покачала головой. Он склонился поближе к ней и прокричал:

– Рад снова тебя видеть!

– Идиот! Он хоть знает, что ты здесь?

Единственным ответом на вопрос послужила еще одна ухмылка.

Где он все это время был? Его поведение всегда ее бесило. И, однако, вот он, скачет рядом, напоминая ей обо всех тех причинах, которые и заставили ее в первый раз сделать… сделать то, что она сделала. Она вновь хрипло выругалась, одарила его яростным взглядом.

– Я-то думала, хуже уже некуда.

– Хуже будет, только когда мы отсюда выберемся!

Нижние боги, чего я только ни сделаю ради любви.

– На север, – объявила высохшая старуха, напомнив сейчас Торанту своей кривой рожей его дядьку, который некогда получил сбоку по голове удар копытом, сломавший ему скулу и обе челюсти. Отпечаток копыта остался у него на лице до конца дней, он часто приговаривал с кривой беззубой ухмылкой: «Этим меня лучший друг наградил. Куда только этот мир катится, что даже лучшим друзьям доверять нельзя?»

И, переживи его собственный конь, заплачь о нем жена, как подобает вдовам, вместо того чтобы стоять у тела безо всякого выражения на лице, не начни дядька приглядываться к маленьким девочкам… Торант покачал головой. У любого, что зовет коня лучшим другом, камушки в черепушке и так уже не на месте.

При всем при этом сам Торант обнаружил, что к собственной лошади относится с вниманием, чуть ли не граничащим со страстью. И что ему тяжко видеть, как она страдает. От скудной пищи, от недостатка воды, от отсутствия рядом сородичей. Одиночество плохо действует на лошадей, поскольку они, как и люди, существа стадные, дух их слабеет, взгляд становится мутным.

– Пустыня сверкает смертью, – продолжила Олар Этил. – Нам нужно ее обогнуть. На север!

Торант бросил взгляд на детей. Абси успел на несколько шагов забрести на равнину и вернуться оттуда с осколком кристалла, расписавшим его голую руку радужными призмами. Высоко воздев свой трофей, он помахал им взад-вперед, словно мечом, и засмеялся. Двойняшки следили за ним безо всякого выражения на изможденных лицах.

Он совершенно не умеет ладить с детьми. В тот день, давным-давно, Красная Маска отправил его приглядывать за оул’данскими детишками, прекрасно зная про эту его неловкость, его дискомфорт. Красная Маска хотел его за что-то наказать – Торант уже не мог вспомнить, за что именно, да это и не важно. Оттуда, где он тогда находился, он видел падение своего великого вождя. И стал свидетелем смерти Тока Анастера.

Как он теперь понимал, то, что детям приходится видеть подобное, свидетельствует лишь о человеческом безумии. Страдания умирающего, ярость убийцы, жестокость победителя. А что довелось повидать двойняшкам с той предательской ночи? Шрамы должны были остаться даже у Абси, пусть он и кажется на удивление неспособным подолгу предаваться печали.

Нет, все это неправильно. Вот только оно, наверное, всегда было неправильным. Разве не наступает в жизни каждого ребенка тот миг, когда мать и отец утрачивают богоравный статус, знание всего и вся и не оказываются вдруг такими же слабыми, ограниченными и беспомощными, как и взирающее на них дитя? Что за тяжкое откровение! Мир враз делается угрожающим, в неизвестном скрываются всевозможные опасности, и ребенку остается лишь гадать, существует ли еще такое место, где можно будет спрятаться, спастись.

– На север, – в третий раз объявила Олар Этил и захромала вперед, тряся лохмотьями. Следом за ней суетливо устремились два ящерообразных скелетика – Торант не видел их уже несколько дней, но вот теперь треклятые существа объявились вновь.

Он наконец отвернулся от коня и подошел к детям.

– На этот раз – Абси и Стави, – сказал он. Стави тут же поднялась, взяла брата за руку – не ту, в которой он держал осколок, – и подвела к лошади. Взобравшись в седло, она протянула руки к Абси.

Глядя, как она поднимает мальчика с земли и усаживает перед собой, Торант вновь подивился, насколько переменились дети. Худощавые, ни жиринки, кожа потемнела от загара. И набор свежеприобретенных умений.

Красная Маска оставил меня охранять детей. Но их уже нет. Ни одного не осталось. Так что я пообещал Сеток присмотреть за этими. Очень мужественно с моей стороны. При том что я и детей-то не люблю. Если я вновь не справлюсь, умрут и эти трое.

В руку ему скользнула мозолистая ладошка Стори. Он опустил глаза, встретился с ней взглядом – и у него скрутило желудок. Нет же, я тебе не защитник без страха и упрека, не твой бог-хранитель. Не надо на меня так смотреть!

– Вперед, – сказал он хмуро.

Она ощущала, как растет ее сила, как ее чувства проникают сквозь каменистую почву, сквозь влажные пески подземных ручьев. И раз за разом касалась ими следов, оставленных ее избранными детьми, имассами, и даже теми из эрес’алов, что жили еще прежде имассов. Она слышала отголоски их слов, их песен, некогда унесенных древними ветрами, – там, на берегах высохших рек, под сенью давно исчезнувших, съеденных временем холмов.

Это верно, орудия были еще грубыми, камень – низкого качества, но не важно. Они жили здесь, бродили по этим землям. И вновь сюда вернутся. Онос Т’лэнн, ты не желаешь понимать, чего я для тебя добиваюсь, для тебя и твоих сородичей. Серебряная Лиса многих увела прочь, туда даже мне не дотянуться, но те, Первый Меч, кто следует за тобой, могут обрести спасение.

Не слушай призывов той, кто сидит на Первом Троне, – пусть она и наследница императора, пусть даже на ней лежит тень таинств – но ее власть над тобой – лишь иллюзия. Подчиняться тебя заставляет клеймо Логроса, безумие его отчаяния. Да, ты преклонил колени перед Первым Троном вместе со всеми остальными, но император мертв. Император – мертв!

Внемли мне, Онос Т’лэнн. Разверни свой народ – на нынешнем пути вам всем суждена гибель. Отыщи меня, давай прекратим эту битву воль. Первый Меч, взгляни сквозь мои глаза – твой сын у меня.

Твой сын у меня.

Но он продолжал ее отталкивать, его собственная сила, исполненная грубой мощи Телланна, кипела и бурлила вокруг него. Она пыталась пробиться к нему, но не могла с ним справиться. Болван треклятый! Твой сын у меня!

Зашипев, она развернулась и злобно уставилась на плетущихся следом человечков. А твои дочери, Онос? Мне им что, глотки перерезать? Может, это тебя убедит? Как ты смеешь мне противиться? Отвечай!

Ничего, лишь завывание ветра.

Или мне их здесь бросить? И самой за тобой отправиться? Отвечай, хватит ли у тебя мощи противостоять дракону? Я приду за тобой, Первый Меч, окутанная ярым огнем Теласа…

– Только попробуй что-то им сделать, Олар Этил, и ты не укроешься от меня даже за тысячью миров, полных огнями Теласа.

Она расхохоталась.

– Ага, вот ты мне и ответил.

– Я? Ответил?

Заклинательница костей зашипела от ярости.

– Ты? Проваливай отсюда, мертвяк одноглазый! К своей жалкой армии бесполезных солдат!

– Только попробуй воспользоваться сейчас своей силой, Олар Этил, и я даже не смогу предсказать, кого ты обнаружишь. Можешь считать это предупреждением. В этом краю ты не одна, отнюдь не одна. Во тьме шелестят крылья, в каждой капельке рассветной росы сверкают тысячи глаз. По ветру плывут ароматы, а ледяное дыхание…

– Хватит уже! Вижу, к чему ты клонишь! По-твоему, я не способна спрятаться?

– Ты и от меня-то не спряталась, от мертвяка одноглазого.

– Чем дольше ты здесь, – проговорила она, – тем больше себя теряешь. Это – мое тебе предупреждение. Ты рассыпаешься, Ток Анастер. Понял меня? Рассыпаешься.

– Но я продержусь достаточно.

– Для чего?

– Для того, что нужно сделать.

Отделаться от него оказалось совсем несложно – ускользнуть, пронестись мимо, шумя стремительным наводнением. Нарастая все больше – словно вода, словно пламя. Она атакует Телланн Первого Меча. Разобьет барьер. Возьмет его за горло…

Путь ей преградила безмолвная цепь конных солдат, темные силуэты посреди равнины. Грязные обвисшие знамена, драные штандарты, худые, иссохшие лица под шлемами…

Ее сила ударила в них, разбилась и откатилась назад, словно встретившаяся с утесом волна. Сознание Олар Этил отшатнулось прочь. Воля возвращенцев, этих узурпаторов Трона Смерти, ее попросту оглушила. Она попыталась отползти, но один из них направил коня ей вслед.

Седина его бороды отливала чеканным железом, глаза словно высечены из камня. Натянув поводья прямо перед ней, он наклонился в седле.

– Ты забрела в чужие края, заклинательница костей.

– И ты посмеешь бросить мне вызов?

– Где и когда угодно.

– Но он мой!

– Олар Этил, – произнес солдат, обнажая меч, – когда споришь со смертью, проигрыш неизбежен.

Она бросилась прочь, визжа от ярости.

Торант подошел поближе к коленопреклоненному существу.

– Ты нас чуть не оглушила, – сообщил он. – С тобой все в порядке?

Она неспешно выпрямилась, потом вдруг выбросила вперед руку и хлестнула его поперек груди. Торант взлетел в воздух и грохнулся об землю с такой силой, что перехватило дыхание.

Подойдя поближе, Олар Этил протянула руку и ухватила его за горло. Вздернула вверх, сунулась поближе своей уродливой мордой – он буквально мог сейчас видеть, как в пустых глазницах пылает гнев.

– Если я их всех поубиваю, – прошипела она, – прямо здесь и сейчас… от тебя-то какой прок будет? Отвечай, щенок, – какой от тебя прок?

Он захрипел, пытаясь восстановить дыхание. Она выругалась и отшвырнула его прочь.

– И не смей больше меня дразнить, оул’дан!

Торант не удержался на ногах и упал на одно колено. Две скелетоподобные рептилии неподалеку от него разразились хохотом.

Стори бросилась к нему.

– Не надо, – взмолилась она. Все ее лицо было в слезах. – Прошу тебя, не надо. Не оставляй нас.

Он лишь покачал головой – чтобы говорить, слишком болело горло.

Сзади к ним приблизилась лошадь и ткнулась Торанту в плечо.

Нижние духи.

Высвобождать всю мощь Телланна ему не доводилось уже давно, он просто волок Путь следом за собой с каждым тяжелым, шаркающим шагом. Ничто не могло пробиться сейчас к омертвевшему сердцу Оноса Т’лэнна; даже злобная атака Олар Этил показалась ему совсем вялой – просто глухая ярость, почти незаметная за окружающими Первого Меча многими слоями его могучей воли.

Ему вспоминалась пустыня, усыпанная острыми камнями, – граница соляной равнины. И строй – но не сплошной. В иных кланах почти не осталось воинов, что могли бы выстроиться здесь этим стылым, неподвижным утром. Сам он стоял рядом с Логросом, лишившимся всех сородичей, и единственное, что его здесь удерживало, – долг, узловатая сеть, именуемая верностью. В конце концов, он был Первым Мечом.

Последний оставшийся на оданах яггут был ими загнан и уничтожен. Пришла пора возвращаться в Малазанскую империю, к воссевшему на Первом Троне императору. Онос Т’лэнн знал, что сам он вслед за тем вернется к Дассему Ультору, своему отражению среди смертных, тоже принявшему для себя – и своих ближайших соратников – титул Первого Меча. Пророческий жест, поскольку скоро им тоже предстояло сделаться мертвыми – такими же, как Онос Т’лэнн, как т’лан имассы. Или так, или же… быть уничтоженными.

Логрос, однако, поднял руку и ткнул кривыми растопыренными пальцами в сторону Оноса.

– Некогда ты был нашим Первым Мечом, – объявил он. – Но когда мы вернемся в империю смертных, мы присягнем Дассему Ультору, поскольку он наследовал титул. Тебе же надлежит отречься от звания Первого Меча.

Онос Т’лэнн призадумался. Отречься от звания? Перерезать сети, разрубить узлы? Вновь обрести свободу?

– Логрос, он лишь смертный. Он сам не понимает, что совершил, приняв этот титул.

– Своей ему службой, – ответствовал Логрос, – т’лан имассы и его освятят…

– Вы что, собрались сделать его богом?

– Мы – воины, и наше благословение…

– Обречет его на вечное существование!

– Онос Т’лэнн, от тебя нам нет никакой пользы.

– Ты что, не понимаешь? – И он вспомнил, как тогда звучал его голос, в котором жаркий гнев смешался с ужасом от того, что Логрос хотел сделать… со смертным, с человеком, которому было суждено встретить собственную смерть, чего никогда не сделали мы сами, столь упорно избегая этого мгновения окончательного расчета, – Логрос, ведь Повелитель Смерти ударит по т’лан имассам, ударит через него. Худ заставит его заплатить. За наш грех, за наше отрицание… – Ты что, не понимаешь, – сказал он тогда, – что твое благословение есть проклятие? Вы сделаете из него бога печали и неудач, бога, чье лицо будет вечно искажено горем, залито слезами…

– Мы изгоняем тебя, Онос Т’лэнн.

– Я должен буду говорить об этом с Дассемом Ультором…

– Это ты не понимаешь. Уже слишком поздно.

Слишком поздно.

Адъюнкт Лорн полагала, что концом альянса человеческой империи с логросовыми т’лан имассами послужило убийство императора. Она ошибалась. Кровь, пролития которой следовало избегать, принадлежала не Келланведу, но Дассему Ультору. И пусть ни один из двоих по существу не умер, печать смертного поцелуя Худа был с тех пор вынужден нести лишь один. Лишь один предстал перед самим Худом и узнал от него об ужасном поступке Логроса.

Считалось, что Худ – его бог-покровитель. Что он присягнул Повелителю Смерти. И что Худ в ответ его предал. Ничего-то они не понимали. Дассем и его дочь были кинжалами в руках Худа, направленными на нас. Каково это – служить оружием бога?

Где ты сейчас, Логрос? Чувствуешь ли ты меня, мое жестокое перерождение? Мой наследник – избранное тобой дитя – отказался от своей роли. Самый звук его шагов обозначает сейчас приближение трагедии. Ты сделал его Богом Слез, а теперь, когда Худа больше нет, он, вероятно, охотится за следующим из тех, благодаря кому стал тем, кем стал. Трепещешь ли ты, Логрос? Дассем придет за тобой. Он придет.

Нет, внешний мир не был способен пробиться к Оносу Т’лэнну. Ни судорогой боли, ни горестной дрожью. Он не ведал гнева. Был безразличен к тому, как предавали его самого и всех тех, кого он любил, любил всем своим некогда смертным сердцем. Он не жаждал возмездия и не надеялся на спасение.

Я – Первый Меч. Я – оружие тех, у кого не осталось бога, и в день, когда я покину ножны, все ваши грезы обратятся в пыль. Логрос, болван, неужели ты думал, что вместе с т’лан имассами окажешься неподвластен смертному поцелую своего нового бога? Спроси Крона. Спроси Серебряную Лису. Взгляни на меня, на то, как Олар Этил пытается оторвать меня от Дассемова проклятия – и не может. Ты дал ему власть над нами всеми, и перед этими цепями бессилен любой заклинатель костей.

Мы идем туда, где будем уничтожены. Первый Меч разорван надвое, половина его – смертна и в ярости от того, чего лишилась, другая – бессмертна, и ярость ее лишь сильней. Радуйся, что Дассем меня не нашел. Радуйся, что он идет своим путем и что этот путь увел его далеко от места, где приму бой я.

А теперь я открою тебе тайну. Слушай и не говори, что не слышал. Оружие лишенных бога не нуждается в руке, которая бы его держала. Оружие лишенных бога само себя держит. Оно не знает страха. Не знает чувства вины, презирает воздаяние. Оно сочетает в себе все это и многое другое, нет в нем лишь одного: лжи. Оно не убивает во имя высших сил, не обещает искупления грехов. Не прячет жестокость под личиной страсти, которая могла бы оправдать и очистить.

И потому оружия страшнее, чем это, не существует.

Никто не мог к нему пробиться, он чувствовал, как кипящая сила исходит от него яркими волнами – и как содрогается под ними окружающий мир. Прятаться он больше не собирался. Обманные стратегии его отныне не интересовали.

Пускай враги его отыщут. Пускай получат то, чего заслуживают.

Разве так не лучше? Не правильней, чем распалять собственный гнев? Телланн вовсе не требует яростного пламени, окутывающего землю и пожирающего небо. Телланн способен скрываться в единственной искорке, в слабом отсвете, в самой глубине потухшего уголька. В терпении воина, не подвластного сомнениям, облаченного в чистейшую праведность.

А когда праведность эта вспыхнет ярчайшим огнем, испепелив всех, кто осмелился на нее посягнуть, – разве это не справедливо?

Улаг Тогтил согнулся под напором мыслей Первого Меча, этим обжигающим потоком ослепительного ужаса. Он чувствовал волны страдания, что вырываются наружу из воинов рядом с ним, извиваясь подобно новорожденным угрям в бурном водовороте гнева их вождя.

Он что же, готов их всех уничтожить? Когда Онос Т’лэнн найдет наконец то место, где ему предстоит встретить свой конец, что он увидит, обернувшись к своей армии, – лишь пепел? Последователей, сожженных дотла тем, что из него вырвалось? Или же оно нас лишь закалит? Откует из каждого оружие лишенных бога?

Мы почувствовали тебя, Олар Этил, и мы тоже отвергаем тебя и все, что ты обещаешь. Наше время истекло. Первый Меч это понимает. Ты же – нет.

Отстань от нас. Ты требуешь от этого мира слишком большой крови, а пролить ее ради нас означает лишь окончательное подтверждение этой трагедии, чудовищного проклятия, в которое обернулся смертный по имени Дассем Ультор.

Логрос, попадись ты мне сейчас, я пообрывал бы тебе конечности. Выкручивал бы тебе шею, пока не переломится. А череп твой похоронил бы в самой глубокой и мрачной из ям, чтобы все, что ты с той поры видел, – лишь вечное разложение.

Да, теперь мы понимаем Первого Меча.

Мы его понимаем, и это невыносимо.

Ристаль Эв изо всех сил пыталась дотянуться до Улага. Она нуждалась сейчас в его силе. Первый Меч пожирал сам себя, его мысли были одновременно разверстой зубастой пастью и окровавленным искусанным хвостом. Он неумолимо катился вперед, словно огненный змей. Поток увлекал за собой и остальных воинов, ослепших, едва держащихся на ногах в этом водовороте ужасающей мощи.

Улаг, умоляю – разве с оружием не покончено? Разве мечты о мире – лишь ложь?

Первый Меч – ты поклялся нас всех уничтожить, но чего мы этим добьемся? Будет ли это единственным, что мы завещаем тем, кто придет следом? Мы, символ бессмысленного сопротивления, – умрем. А короли будут все так же горделиво попирать землю, рабы – влачить свои цепи, охотники – преследовать, а их жертвы – умирать. Матери будут оплакивать мертвых детей – и ничего, кроме этого, ты, Первый Меч, нам не предложишь?

Но Оносу Т’лэнну не было дела до страхов, обуревающих его последователей. Он к ним даже и не прислушивался, поглощенный своей жалкой игрой в неумолимость – что на деле была безумной нерешительностью, абсурдной претензией на безучастность. Но нет, им к нему было не пробиться.

Но мы идем следом. Ничего другого нам не остается.

Она натолкнулась на Улага. Он протянул ей руку, помог устоять на ногах.

– Улаг?

– Крепись, Ристаль Эв. Найди себе что-нибудь. Воспоминание, за которое можно удержаться. Радость или даже любовь. Когда настанет время… – он замялся, словно не в силах подобрать слова, – когда настанет время и ты падешь на колени, когда мир обрушится на тебя со всех сторон, когда ты будешь падать внутрь себя, и падать, и падать – найди тогда это мгновение, свою мечту о покое.

– Такого мгновения нет, – прошептала она. – Я помню одно лишь горе.

– Найди! – прошипел он. – Надо найти его!

– Он всех нас уничтожит – и это единственный покой, Улаг, о котором я теперь могу мечтать.

Тогда он отвернулся, и ее захлестнула печаль. Видите нас? Мы – т’лан имассы. Мы – слава бессмертия. Когда наконец явится забытье, я встречу его поцелуем. И в мыслях своих я уплыву в ничто по реке из слез. По реке из слез.

Остряк двигался невообразимо древней тропой, огибающей отвесные утесы, мешанину острых скальных осколков и растрескавшихся валунов. Воздух в этом краю сновидений был горячим, от него пахло солеными болотами и обширными, открытыми морским волнам равнинами. Тропа мертвых и умирающих, тропа стиснутых челюстей и натянутых, словно стальные тросы, шейных мускулов. Исцарапанные, побитые камнями конечности, а густая теплая вонь, от которой так мутится рассудок преследуемых, рассудок жертв, стоит в воздухе, будто дыхание призраков, навеки обреченных на эту пытку.

Он достиг пещеры и замер снаружи, задрав голову и принюхиваясь.

Вот только все это осталось в далеком прошлом, под слоями бесчисленных поколений, подобных процессии, что повторяется раз за разом, словно претендуя на вечность.

Конечно же, это лишь иллюзия. Последняя гигантская кошка, что затаскивала в пещеру свою добычу, обратилась в прах и кости, от которых за прошедшие века осталось так мало, что и запаха уже не разобрать. Леопард, или тигр, или пещерный лев – да какая разница, если мертвый! Цикл – охота, рождение потомства, его воспитание – оборвался давно и резко.

Он осторожно двинулся в глубь пещеры, уже зная, что именно там обнаружит.

Кости. Раздробленные черепа. Эрес’алов и других обезьян, а кое-где и человеческие – детский, женский. Свидетельство тех времен, когда будущие тираны этого мира сами были всего лишь жертвами, что робко прижимались к земле и испуганно таращились, когда во мраке вспыхивали глаза огромной кошки. И умирали – от безжалостных клыков, от когтей. Величественные коричневые звери, населявшие их мир, брали безвольные тела зубами за шкирку и тащили прочь.

Грядущая тирания разве что слегка поблескивала тогда у них в глазах, и восходящее солнце каждый день озаряло мир, знающий лишь невежество. Разве не прекрасное было время?

Остряк фыркнул. Где оно теперь, то сознание, которому грезились невообразимые возможности – которое словно бы шарило вокруг себя в темноте? Легкое касание… что это, вспышка света где-то вдалеке? Обещание чего-то… чего-то чудесного? И мгновение спустя – низкий рык, шерсть на загривке встает дыбом, прыжок! Но лучше уж умереть в поисках грез, чем… чего? Блох под мышкой плотно прижавшегося к тебе вонючего существа?

Мне доводилось слышать, что скальные обезьяны собираются на откосах, чтобы провожать и встречать солнце. О чем они в это время думают? Что им грезится? Они возносят молитвы? Благодарение за дарованную им жизнь?

Ага, молитвы. «Пусть эти двуногие охотники, все до единого, подавятся собственным дерьмом. Даруй нам молнии и огненные стрелы, чтобы переломить ход битвы – хотя бы один раз. Умоляем, хоть один-единственный раз!»

Вытянув тяжелую полосатую лапу, он ударил по маленькому черепу – тот скользнул в сторону, завертелся на месте. Ага, попался. Щелк разок челюстями, и конец всем грезам. Готово. Негромко взрыкивая, он двинулся мимо кучи костей, пока не достиг места, где кошки отдыхали, набив брюхо, – скользили сквозь буйные травы мира собственных снов, который от окружающего их мира ничем не отличался. Только представь себе – грезить о точно таком же рае, как и тот, где ты уже живешь. И какую же мораль можно из этого вывести?

Все эти миры, каждый из злосчастных Путей словно бы издевались над ним своей несокрушимой банальностью. Ничего не значащие повторения, лишенные смысла схемы. Вообразить мир, лишенный людей или прочих разумных придурков, было недостаточно: самый акт воображения сообщал сцене его собственные, столь же человеческие чувства; он своими глазами наблюдал идиллическое совершенство своего же полного отсутствия. Впрочем, справляться с подобными противоречиями было несложно – пока я держусь за человеческое в себе. Пока отвергаю сладкое блаженство тигриного мира.

Неудивительно, Трейк, что ты все позабыл. Что оказался не готов к роли бога. В древних джунглях тигры и были богами. Пока не явились новые боги. Оказавшиеся куда более кровожадными, чем тигры, – и с тех пор джунгли молчат.

Он знал, что этой ночью – здесь, в пещере – ему приснится охота, идеальное преследование идеальной дичи, а потом ты тащишь ее вдоль тропы и в пещеру, подальше от гиен и шакалов.

Не самый худший из снов. Не самый.

Черная шерсть, привкус крови во рту…

Маппо нашел его снаружи, у стен мертвого города. Он стоял на коленях в дорожной пыли и собирал черепки разбитого горшка – вот только горшок был не один, а многие сотни. Паническое бегство, известковый утес, под которым приютился город, почернел от дыма и пламени, размытая череда искаженных лиц словно скорлупки и мусор в речном потоке. Что-то падает, что-то рассыпается на части.

Он пытался заново составить горшок из черепков. Когда Маппо приблизился, он поднял на него взгляд, но совсем ненадолго, после чего снова вернулся к своему занятию.

– Добрый господин, – сказал он, двигая черепки пальцем взад и вперед, раз за разом меняя их расположение в попытках нащупать систему. – Добрый господин, не найдется ли у вас клея?

Гнев прошел, а с ним ушла и память. Икарий стоял на коленях спиной к городу, который уничтожил.

Вздохнув, Маппо опустил тяжелый мешок и присел на корточки.

– Здесь слишком много разбитого, – сказал он, – тебе все это не починить. Понадобится несколько недель, если не месяцев.

– Но я никуда не тороплюсь.

Маппо вздрогнул и отвел взгляд – но не в сторону города, где на подоконниках зданий с наклонными стенами, прилепившихся к утесу, кишели накидочники, а сквозь обугленные трещины в камнях, казалось, сочилась ночь. Не в сторону города, чьи узкие улочки были завалены обломками и телами, где среди холодной разлагающейся плоти шастали ящерицы-ризаны, а бхок’аралы спускались со скал, чтобы лизнуть солоноватые липкие пятна и набрать побольше тряпья для своих гнезд. Даже не на ворота с их распахнутыми от удара створками и кучами мертвых солдат, чьи тела под доспехами уже начали распухать от подступающей дневной жары.

Нет, он смотрел сейчас на юг, низкие каменные фундаменты да загоны для коз и овец отмечали там место, где испокон веков разбивали свои стоянки караванщики. Больше пустынные торговцы не придут; больше ни один купец из отдаленного города не явится сюда за шелком красных червей, которым издавна славился Шикимеш.

– Я вот что подумал, друг мой, – сказал Маппо и покачал головой. – Не далее как вчера ты намеревался отправиться в путешествие. Ты что-то говорил насчет северо-восточного побережья.

Икарий поднял голову и наморщил лоб.

– В самом деле?

– Ты хотел отыскать таннойских духовидцев. Говорят, их коллекция древних записей начинается чуть ли не со времен Первой империи.

– Верно, – кивнул Икарий, – я слышал то же самое. Только представь, сколько там разных тайных знаний! Как, по-твоему, допустят меня жрецы в свои библиотеки? Мне еще столько всего нужно выяснить – неужели они мне откажут? Как ты думаешь, друг, будут ли они гостеприимны? Ко мне?

Маппо не отрывал взгляда от разбросанных по дороге черепков.

– Говорят, Икарий, что танно очень мудры. Не могу представить себе, чтобы они захлопнули перед тобой дверь.

– Это хорошо. Прекрасно.

Трелль поскреб щетину на подбородке.

– Стало быть, Икарий и Маппо отправятся сейчас через пустоши до самого побережья, а там сядут на корабль, который и отвезет их на остров, где живут духовидцы.

– Икарий и Маппо, – повторил за ним ягг и улыбнулся. – Кажется, Маппо, друг мой, нас ожидает замечательный день.

– Я наберу воды из караванного колодца, и можно будет выступать.

– Вода, – сказал Икарий. – Верно, чтобы я мог смыть с себя всю эту грязь – чувство такое, что я в ней с ног до головы извалялся.

– Это ты вчера вечером поскользнулся на речном берегу.

– Верно, Маппо. Какой я неловкий. – Он медленно выпрямился, держа в горстях десяток-другой черепков. – Посмотри, какая чудесная голубая глазурь. Словно само небо – сосуды, вероятно, были прекрасны. Какая это все-таки жалость, когда разбивается нечто драгоценное.

– Да, Икарий, жалко до невозможности.

– Как ты думаешь, что за несчастье такое здесь приключилось?

Маппо лишь покачал головой. Икарий вгляделся в черепки у себя в ладонях.

– Если бы я только мог все это починить, я бы так и сделал. Ты и сам это знаешь, правда? Ты ведь меня понимаешь – прошу, скажи, что понимаешь.

– Понимаю, друг мой.

– Взять то, что разбито. И починить.

– Да, – прошептал Маппо.

– Неужели всему рано или поздно суждено разбиться?

– Нет, Икарий, не всему.

– Не всему? И что же именно никогда не треснет? Скажи мне, Маппо.

– Ну, – трелль заставил себя улыбнуться, – за примером далеко ходить не нужно. Ведь мы с тобой друзья, Икарий? И всегда были друзьями?

Серые глаза ягга вдруг просветлели.

– Помочь тебе с водой?

– Буду очень рад.

Икарий снова перевел взгляд на черепки у себя в руках и заколебался. Маппо подтянул поближе свой мешок.

– Сложи их сюда, если хочешь. Потом, когда будет время, попробуем починить.

– Но их еще много на дороге, тут все в черепках… Мне придется…

– Тогда не беспокойся, Икарий, за водой я схожу сам, а ты пока, если хочешь, наполни мешок – собери столько, сколько сможешь.

– Но он сделается тяжел – нет, друг мой, боюсь, этот мой каприз окажется для тебя слишком неподъемной ношей.

– Не беспокойся об этом, друг мой. Собирай черепки, а я скоро вернусь.

– Ты уверен?

– Собирай.

Икарий улыбнулся и вновь опустился на колени. Взгляд его упал на меч, лежащий в нескольких шагах справа у обочины. Маппо увидел, что он снова морщит лоб.

– Твой меч я очистил от грязи еще вчера, – сказал ему Маппо.

– Вот оно что. Спасибо тебе, друг мой.

Шикимеш и шелк красных червей. С тех пор прошла целая эпоха, ему доводилось лгать еще добрую тысячу раз, но одна ложь была больше всех остальных. Насчет дружбы, которой не суждено треснуть. Он сидел в полумраке, окруженный кольцом валунов, которые сам же сюда и прикатил, следуя давнему трелльскому ритуалу, с единственным выходом на восток, туда, где поднимется солнце. В руках он держал дюжину или около того пыльных, выцветших голубоватых черепков.

Так мы их никогда и не склеили. К полудню он обо всем забыл, а я не стал ему напоминать – разве в этом и не заключалось мое задание? Подкармливать в нем лишь те воспоминания, что я сочту нужным, а остальным дать иссохнуть от голода и исчезнуть.

В тот день он стоял на коленях, подобно ребенку, разложившему перед собой свои игры в ожидании – в ожидании, что явится кто-нибудь вроде меня. До того ему хватало собственных игрушек и ничего более. Разве это не драгоценный дар? Не чудо детства? То, как дети строят собственные миры и живут в них и уже в одном этом находят радость?

Кто решится разбить подобное? Кто посмеет растоптать и уничтожить такое чудо?

Найду ли я тебя на коленях в пыли, Икарий? Непонимающе вглядывающимся в царящий вокруг разгром? Заведем ли мы с тобой разговор о священных библиотеках и древних тайнах?

Присядем рядом, чтобы склеить горшок?

Маппо осторожно сложил черепки обратно в мешок. Лег на землю, закрыв спиной единственный выход из кольца валунов, и попытался уснуть.

Фейнт осматривала местность.

– Здесь они разделились, – объявила она. – Одна армия ушла прямиком на восток, но след она оставила сравнительно узкий. А еще две, если не три, куда больше размером, двинулись вон туда. – Она ткнула рукой к юго-востоку. – Нам предстоит выбирать. – Она обернулась к своим спутникам и остановила взгляд на Наперсточке.

Казалось, с того дня, когда погиб Юла, девчонка постарела не на один десяток лет. Ей явно было больно стоять – вероятно, мозоли у нее на подошвах успели полопаться и истекали жижей. Как и у меня самой.

– Ну? Ты же говорила, тут есть сила… в общем, где-то тут. Скажи, за какой нам армией идти?

Наперсточек охватила себя руками.

– Армии означают войну.

– Верно, битва уже была, – согласилась Фейнт. – Мы видели ее последствия. Но, может статься, одной битвой все и ограничилось. Может, война кончилась и все двинулись по домам.

– Я в том смысле, что зачем нам вообще идти за какой-то армией?

– Потому что мы скоро сдохнем от голода и жажды!..

Глаза девушки вспыхнули.

– Я и так делаю все, что могу!

– Знаю, – сказала ей Фейнт, – но этого, Наперсточек, все равно мало. Если мы к кому-нибудь не прибьемся, то все умрем.

– Тогда на восток… хотя обожди, – она заколебалась.

– Ну, что у тебя там? – проворчала Фейнт.

– Там… что-то ужасное. Я… я не хочу к нему приближаться. Пытаюсь дотянуться – и сразу отдергиваюсь обратно, не знаю почему. Ничего не знаю!

Амба смотрел сейчас на нее, словно на причудливую деревяшку или на сломанного идола. Казалось, он готов плюнуть этому чурбаку прямо под ноги.

Фейнт разгладила руками грязные волосы – которые успели изрядно отрасти, но сейчас это было к лучшему. Что угодно, лишь бы укрыться от адской жары. Грудную клетку саднило, боль эта сделалась ее постоянной спутницей. Она мечтала о том, чтобы как следует напиться. Рухнуть без чувств где-нибудь в переулочке или в грязной комнатушке харчевни. Скрыться от самой себя хотя бы на одну ночь, всего на одну ночь. И проснуться уже в новом теле, в новом мире. Где Сладкая Маета жива и сидит рядом. Где никакие боги не сражаются и не протыкают один другому башку мечом.

– А как насчет юго-востока, волшебница? В той стороне неприятности чувствуются?

Наперсточек покачала головой, потом пожала плечами.

– Ну и как прикажешь понимать? – прошипела Фейнт, теряя терпение. – Так же плохо, как и на востоке, или все же нет?

– Нет… но…

– Что – но?

– Там пахнет кровью! Вот! По-твоему, это лучше, что ли? Там все кровью пропахло!

– И что там с этой кровью делают – льют ее или пьют?

Наперсточек уставилась на Фейнт, будто та рехнулась. Боги, может, так оно и есть, раз я такие вопросы задаю.

– Так где мы раньше-то умрем?

Глубокий, судорожный вдох.

– На востоке. Та армия – им всем суждено умереть.

– От чего? – вопросила Фейнт.

– Не знаю – может, от жажды? Точно, от жажды. – Ее глаза расширились. – Там нет воды, вообще никакой – я вижу почву, сверкающую почву, ослепительную, острую, словно множество ножей. И кости – бесконечные равнины из одних костей. Вижу, как мужчины и женщины сходят с ума от жары. И детей вижу – о боги! – они бредут как оживший кошмар, как свидетельство всех преступлений, что мы совершили. – И она завыла, резко и страшно, закрыв ладонями лицо, а потом отшатнулась и рухнула бы, не шагни к ней Амба, чтобы поддержать. Она резко развернулась и упала к нему в объятия. Амба уставился на Фейнт поверх головы Наперсточка и одарил ее жутковатой улыбкой.

Рехнулась? Раньше надо было, Наперсточек, – да еще благодари богов, что не видишь доступного нашим глазам. Фейнт вздрогнула и повернулась на юго-восток.

– Значит, туда.

Дети. Хоть про детей не напоминай. От иных преступлений остаются глубокие раны, слишком глубокие. Нет, не напоминай.

Перед ее мысленным взором возникла Сладкая Маета, лицо которой вдруг расплылось в улыбке. «Наконец-то, – пробормотала та, – хоть какое-то решение. Так держать, Фейнт!»

Фейнт сделала Амбе знак, чтобы они с волшебницей следовали за ней, и заковыляла вперед неровной походкой, морщась при каждом шаге. Если они успели уйти далеко, нам их не догнать. А когда станет совсем плохо… кровь. Или прольем ее, или напьемся.

Что это там впереди за армии, думала она. Кто это такие, во имя Худа, почему забрели так далеко на Пустошь ради одной идиотской битвы? И зачем потом разделились? А вы, несчастные, что двинулись на восток. Один взгляд в том направлении, и она чуть рассудка не лишилась. Прошу вас, одумайтесь и вернитесь обратно, пока не усыпали землю собственными трупами.

Куда бы вы там ни направлялись, оно этого не стоит. Ничего на всем свете того не стоит, и вряд ли вам удастся меня в этом разубедить.

Услышав, как крякнул Амба, она обернулась.

Амба нес Наперсточка на руках, улыбка его сделалась еще шире, превратилась в губастую пародию на наслаждение, словно он, обретя наконец мечту своего сердца, заставлял себя если уж радоваться этому, так по полной. Голова Наперсточка моталась у него на плече – глаза зажмурены, рот полуоткрыт.

– Что это с ней такое?

– Обморок… от морок, – объяснил Амба.

– Ой, да пошел ты, недоделок.

Десять тысяч покрытых шерстью спин, черных, серебристых и серых, длинные поджарые тела. Словно стальные клинки, десять тысяч стальных клинков. Они бурлили перед глазами Сеток, расплывались, подобно острым кромкам волн в разбушевавшемся море. Ее несло вперед, прямо на высокие утесы, на торчащие клыки гнилых скал.

В ушах ее завывал ветер, снаружи, внутри, насквозь, заполнял каждую косточку ее существа громоподобной дрожью. Она чувствовала, как звери колотят о берег, как их ярость обрушивается на бесчувственный камень и на жестокие законы, что он олицетворяет. Они скалили зубы на небо, они кусали и грызли солнечные лучи, словно древки пронзавших их копий. Они встречали воем наступление ночи и охотились, преследуя собственную бесчувственную жестокость.

Мы то, что мы есть, а перед этим врагом то, что мы есть, бессильно.

Кто станет за нас сражаться? Чьи губы разойдутся, обнажив клинки из острой стали?

Утесы впереди тряслись от ударов – она была уже близко. Волки Зимы, видите ли вы меня? Благословенный Господин, гордая Госпожа, вы ли нас призвали? Где-то в этой полуразрушенной стене нас ждет пещера? А внутри – Обитель Тронов?

Диким зверям присущ запах, от которого встают дыбом волосы, от которого по человеческим жилам пробегает ледяная волна. Дорогу пересекают тропы, тайные ходы под покровом леса. За мгновение до того, как мы появимся, на утоптанной почве еще резвятся мыши – мы же ничего не замечаем.

Любой участок, что мы расчистим огнем, или оружием, или топорами, или плугами, мы обязательно должны заполнить потным, горчащим потоком собственной гордости. На пустошах, которые сами же и оставили, заставляем себя принимать вид, подобающий горделивому триумфатору.

Троны Диких, троны из костей, и шкур, и мертвых глаз. Троны Зверя – высокие, точно горы.

Кто на нас нападает? Кто на нас охотится? Кто нас убивает?

Все вокруг.

Она летела на зазубренные камни. Если придет уничтожение, оно окажется благословенным. Жар несущих ее зверей был сладок, как любящий поцелуй, как надежные объятия, как обетование спасения. Я – Дестриант Волков. В моей груди – души всех убитых зверей, этого мира и всех прочих миров.

Но вечно мне их не удержать.

Мне нужен меч. Мне нужно отпущение.

Отпущение – и меч. Десять тысяч стальных клинков. Во имя Волков Зимы, во имя Зверей.

Далеко к югу от Шпиля, далеко от чьих-либо глаз, шагала по безжизненным пескам сестра Доля. Когда-то она мечтала о покое. Она жила в мире, где редко задают вопросы, и уже это радовало. Если и существовало нечто достойное, чему она была готова посвятить всю свою жизнь, – так это путь от рождения до смерти, лишенный каких-либо конфликтов. Не испытывать беспокойства, не причинять боли и не чувствовать ее. Хотя форкрул ассейлы давным-давно лишились бога, давным-давно пережили жуткое горе его мучительной смерти – убийства, которое невозможно искупить, – она позволила поселиться у себя в душе детской надежде на то, что получится создать нового бога. Составить кости, вылепить глину мускулов, нежными касаниями придать форму лицу, а потом ее любящие руки дадут ему жизнь. Бога этого она наречет Гармонией.

В мире этого бога жизнь не будет обязательно заканчиваться смертью. Не нужно будет убивать, чтобы питаться. Ни жестокая судьба, ни трагический случай не заберут никого раньше времени, равнины и леса будут кишеть животными, небеса – птицами, моря, озера и реки – рыбой.

Но детские желания хрупки, и теперь она понимала, что ни одно из них не сумело пережить бесцеремонного, жесткого безразличия, что сопровождает собой присущие взрослым горькие неизбежности: непреклонную гонку либо за трудноуловимыми доказательствами собственной значимости, либо за пресыщенной апатией удовлетворения. Добродетели изменились; глина нашла себе новые формы и в них затвердела, а взрослые взяли в руки оружие и поубивали друг друга ради этих форм. Она обнаружила, что в том новом мире, куда она выросла, покою места нет, нет вообще.

Она вспомнила, как сошла с корабля в город и оказалась в самой гуще шумных людишек с перепуганными глазками. Она видела вокруг себя, со всех сторон, ту войну, в которой каждый из них жил – изможденный солдат, сражающийся против демонов, реальных и воображаемых. Они дрались за статус, дрались за достоинство, дрались за то, чтобы вырвать и то, и другое у своих соседей, своих приятелей, своих сородичей. По сути, сама необходимость, что объединяла в целое семьи – а также селения, провинции и королевства, – основывалась на отчаянии и страхе, огораживающихся против всего неизвестного, чужого, угрожающего.

Форкрул ассейлы были совершенно правы, разрушая все это. Покой наступит, но на пути к покою потребуются суд и воздаяние. Народы Коланса и королевств к югу от него должны вернуться в детское состояние, а потом быть воссозданы заново. Сами они этого сделать не могут и не станут – слишком много всего тому мешает. Это уж как водится.

Весьма прискорбно, что ради достижения возобновимого равновесия приходится умирать тысячам и тысячам, но если альтернатива этому – смерть всех и каждого, о каком выборе тут может идти речь? Население подвергалось сортировке и выбраковке. Целые регионы опустошались, людей там не оставляли вообще – чтобы дать земле возможность исцелиться. Тем, кому было дозволено жить, пришлось делать это по-новому, под неумолимым руководством форкрул ассейлов.

Если бы восстановление к тому и сводилось, Доля была бы спокойна. Можно было бы добиться возобновляемости, достичь равновесия, может статься, родился бы и новый бог – из трезвой веры в реальность и ее весьма реальные ограничения, из истинной скромности и желания покоя. Эту веру можно было бы распространить по миру, а судьями ее были бы Чистые, а следом за ними – Водянистые.

Если бы только не Сердце, не этот сгусток мучений, добытый из глубин бухты. Столько силы – дикой, чужой, совершенной в своем отрицании. Наш бог был убит, но мы уже нашли путь к отмщению – нашли на’руков, разорвавших свои цепи и жаждущих крови прежних господ. Столько всего – и так близко.

Если бы только не Сердце, так обжегшее Преподобную, Безмятежного и прочих старейшин, так отравившее их души. Идеального равновесия не бывает – это известно любому из нас, – но здесь просияло новое решение, просияло столь ярко, что они ослепли ко всему остальному. Отвоеванные у к’чейн че’маллей Врата, очищенные от отвратительного древнего проклятия. Вновь вернувшийся к форкрул ассейлам Акраст Корвалейн, а потом врата – и мощь Сердца – помогут нам возродить нашего бога.

Мы снова сможем сделаться детьми.

Жертвы? Разумеется, но что-либо стоящее всегда их требует. Равновесие? Нам всего лишь следует разделаться с той силой, что вечно намерена его нарушать, – с человечеством.

Ответом нашим будет уничтожение. Выбраковка сделается абсолютной. Выбраковка – как ампутация целого вида.

«Сделаем Сердце нашим знаменем! Поднимем его высоко, чтобы каждый услышал его зловещий пульс! Неужели против разрушений, которые несет с собой человечество, у нас не найдется союзников?»

Союзники. О да, Преподобная, союзники у нас нашлись.

И я не устаю повторять себе, что в будущем нас ждет покой – покой моего детства, покой гармонии, покой молчаливого мира. Все, что требуется, чтобы его достичь, – ограниченное кровопускание. Совсем ограниченное.

Только потом, сестра Преподобная, я смотрю в твои древние глаза и вижу в них, что страсть наших союзников заразила и тебя. Тисте лиосан, элейнты, Господин и Госпожа Обители Зверя – они же не хотят ничего, кроме хаоса, анархии, разрушения, конца эпохи богов и эпохи людей. Как и ты, они жаждут крови, но вовсе не ограниченного кровопускания. Нет, им нужны моря, океаны крови!

Сестра Преподобная, когда настанет время, мы тебя остановим. Тишь нашла оружие, годное, чтобы положить конец твоим безумным амбициям.

Песок под ногами лишь негромко шептал, но в ее сознании земля под ней сотрясалась от каждого шага. Солнце немилосердно жгло белую кожу лица, но костер мыслей пылал еще жарче. Доносившиеся с берега голоса – они звучали уже совсем близко – не были способны поколебать ее твердой бескомпромиссности, и однако в них она слышала подобие… надежды.

– Равновесие, – негромко проговорила она. – Ты вынуждаешь нас на это, сестра Преподобная. Ты дошла до самого предела, и мы обязаны тебя остановить. Тишь нашла нужное нам оружие. Обрушь на нас всю ярость своего безумия – мы ответим такой же, и превыше того.

Сказать по правде, судьба человечества ее мало волновала. Если им суждено исчезнуть, значит, так тому и быть. Важен – здесь и сейчас, и в будущем тоже – принцип. У равновесия есть заклятый враг, имя которому – амбиции. Ты забыла об этом, сестра Преподобная, нам придется тебе напомнить. Что мы и сделаем.

Она взошла на высокую дюну у самой береговой полосы. В пятнадцати шагах под ней собралась сейчас дюжина или около того человек – похоже, поглощенных спором. В бухте же стоял корабль, и при виде его причудливых обводов Долю пробрала дрожь. Яггутский. Вот же болваны!

Она двинулась вниз.

Первые двое моряков, что ее заметили, взвизгнули в унисон. Сверкнули клинки, люди кинулись на нее.

– Я желаю говорить…

Сабельный выпад в лицо. Она уклонилась от удара, перехватила запястье нападавшего и сжала так, что хрустнули кости. Человек взвыл, а она, шагнув к нему, вонзила пальцы в горло. Из разинутого рта брызнула кровь, он выпучил глаза и повалился навзничь. В живот ей устремился нож. Ее туловище сложилось посередине, так что атака прошла мимо. Резко выбросив руку, она схватила женщину за голову и раздавила череп, словно яичную скорлупу.

В левое плечо ударила еще одна сабля и со стуком отскочила, словно от твердой древесины. Доля зашипела и развернулась. Двумя стремительными ударами сломала противнику шею. Нахмурилась и медленно двинулась вперед. Тела разлетались по сторонам от ее хлещущих рук. Крики сделались оглушительными…

Потом те, кому удалось выжить, побросали оружие и кинулись прочь. Стоять остались лишь четверо у самой воды, в тридцати шагах отсюда: мужчина и трое женщин. Доля двинулась к ним.

Та из женщин, что пониже, атаковала магией. Волна обжигающего холода ударила в форкрул ассейла и заставила ее отступить на шаг.

Еще одна женщина успела обнажить два метательных топорика с короткой рукоятью и сейчас стремительно сокращала дистанцию.

Поцелуй меня Бездна, они что, все до единого самоубийцы?

– Прекратить сопротивление!

Один из топоров полетел прямо в нее. Она ловко уклонилась и тут же охнула – другой топор ударил ее в туловище, стальное лезвие застряло в грудине. Все тело пронзило жуткой болью. Вторая волна Омтоз Феллака подняла ее над песком и отшвырнула шагов на пять назад. Она плашмя упала на спину, перекатилась и снова оказалась на ногах. Грудные кости, содрогнувшись, вытолкнули лезвие топора, и она успела выпрямиться еще до того, как метательница оказалась рядом.

Длинные ножи, размытые скоростью, с шипением разрезали воздух. Доля отразила первую атаку, вторую, но была вынуждена отступить на шаг, потом еще на один.

Она пробудила свой голос.

– СТОЙ!

Женщина отшатнулась, потом зарычала и напала снова.

– ПРЕКРАТИТЬ!

Из носа нападающей брызнула кровь. Белки глаз тоже расцветились красным. Она споткнулась – и вновь подняла оружие.

Доля, оскалившись, шагнула навстречу и отвесила ей такую оплеуху, что чуть не свернула шею. Женщина кулем повалилась на песок. Стоящая над ней форкрул ассейл засомневалась, не добавить ли для верности пяткой в горло.

От ее левого виска отскочила стрела, оставив глубокий алый порез.

– НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ СОПРОТИВЛЕНИЕ!

Женщина у ее ног застонала и попыталась подняться. Доля, которой это уже надоело, нагнулась, ухватила ее, зашвырнула в море шагов на десять вправо от себя. И ткнула в сторону волшебницы длинным пальцем.

– Я желаю говорить с тобой!

– Тогда нечего убивать мою команду! – заорала в ответ третья женщина.

Доля провела пальцем по ране на виске – та уже начала затягиваться. Она вздохнула. Груди тоже больно, но кости почти заросли, уже не столько жжет, сколько зудит.

– Они на меня напали. Я всего лишь оборонялась. Будь у меня такое намерение, – добавила она, осторожно приближаясь, – я бы их всех до единого перебила.

– Там и так пять трупов валяется…

– Я уже сказала, что могла бы их всех поубивать.

Барахтающаяся на отмели женщина пыталась подняться на ноги. Доля бросила на нее быстрый взгляд.

– Если она снова нападет, я и ее убью. – Она вновь обернулась к волшебнице. – Объясни ей – она ведь, надо полагать, тебе принадлежит?

Низенькая пухлая волшебница сделала пальцами одной руки непонятный жест.

– Мне приходится сильно сдерживаться, чтобы не позволить ей срезать твою голову прямо с костлявых плеч. Твой голос, инквизитор, и правда кое на что способен, но второй раз это уже не сработает.

Доля перенесла свое внимание на третью женщину. И фыркнула:

– Говорят, Царство Смерти распалось. Это что, теперь такие, как ты, начнут зачумлять и этот мир?

– Я не разносчик чумы, – возразила женщина.

Форкрул ассейл нахмурилась. Совсем дура? Впрочем, известно, что распад мозга у подобных созданий иногда заходит слишком далеко. Тем временем стоявший рядом с мертвой женщиной мужчина уставился на нее своим единственным глазом:

– Капитан, она сейчас сказала, что у тебя чума?

– Она сказала, Красавчик, что ты полный идиот. А сейчас помолчи-ка – а еще лучше, собери команду, пока они не поразбежались невесть куда, и займись похоронами и всем остальным. Действуй!

– Слушаюсь, капитан! – Чуть поколебавшись, он добавил хриплым шепотом, прекрасно слышным всем вокруг: – А вот у этой так точно чума. Белая вся, и вены на руках набухли, и еще…

– Иди, Скорген. И побыстрей!

Мужчина кивнул и захромал прочь. Доля не спускала глаз с атаковавшей ее женщины, которая направилась собирать оружие.

– Инквизитор, – сообщила ей волшебница, – у нас нет желания испытать на себе твой… суд. И потому мы объявляем тебя своим врагом.

– А на что-то еще, кроме слепой ненависти, вы способны? – отрезала Доля. – Ты называешь меня «инквизитором», следовательно, отчасти осведомлена о происходящем здесь. И однако подобное обращение – не более чем догадка. Ты исходишь из того, что все форкрул ассейлы – инквизиторы, и тем выдаешь собственное невежество. В действительности большинство инквизиторов, которых мы направили к местным жителям, – Водянистые, человеческой крови в их жилах не меньше, чем крови ассейлов. К слову, глядя на их рвение, мы находим в нем определенную иронию.

– И тем не менее, – возразила волшебница, делая при этом повелительные знаки своей служанке, – мы вынуждены считать тебя врагом.

– Ты так и не поняла? Ваши враги – старейшины среди Чистых, которые намерены целиком уничтожить вас и вам подобных, не только на этом континенте, но и во всем мире.

– Ты наверняка догадываешься, что у нас на этот счет имеются определенные возражения, – заметила волшебница. Приблизившаяся служанка вложила ей в пухлую ручку глиняную трубку. Она быстро затянулась и продолжила: – Несмотря на звучащий в твоих словах намек, будто рвения своих старейшин ты не разделяешь, я все еще в недоумении относительно того, какое у тебя может быть ко мне дело.

– Вы заключили сделку с яггутами, – ответила Доля.

– Они вполне разделяют нашу неприязнь к вашему представлению о справедливости.

Доля нахмурилась.

– Не понимаю, что именно яггуты в вас нашли – несмышленыш, играющий со смертельными чарами, а рядом с ней – отвратительный покойник с паразитом внутри. – Она внимательней вгляделась в служанку. – Может, в этой тоже есть магия? Если и так, то слишком тонкая, чтобы я могла почувствовать. Отвечай, волшебница, – это яггутка?

– Моя-то камеристка? Хвала богам, нет.

Доля сощурилась на корабль посреди бухты.

– Значит, он там?

– Кто?

– Ваш союзник… или союзница. Я желаю с ним говорить.

Клубы дыма, струясь, поплыли вверх.

– Прошу прощения, какой именно союзник?

– Где скрывается яггут? – потребовала Доля.

– А, вот оно что. Ты меня не поняла. Я не заключала сделку с конкретными яггутами. Просто принесла в жертву немного крови ради доступа к Омтоз Феллаку…

Мертвая капитанша уставилась на волшебницу:

– Что вы там такое сделали? Во имя Странника – та буря! Вы ведь не…

– Так было нужно, капитан Элаль. Теперь же не будете ли вы столь любезны какое-то время воздерживаться от мыслей вслух?

– Поразительно, – не могла не признать Доля. – Подобной… тупости я даже не ожидала.

– Во имя шипов и камней…

– Ты не можешь вступать в сделку с самим Омтоз Феллаком – поскольку не яггутка. Для этого требуется чье-то благословение или личное вмешательство, будь ты даже не человеком, а Старшей богиней. Корабль яггутский, моря этого мира уже много тысяч лет таких не видели. Откуда он здесь взялся?

– Из самого Омтоз Феллака, – ответила волшебница.

– Нет, это невозможно. Разве что в Путь отправился за ним кто-то из яггутов… тоже нет, там сплошной лед. Корабль построен здесь, в этом мире. Но ты ведь и сама понимаешь, что такого не может быть?

– Очевидно, там не только лед.

– Ты была в Омтоз Феллаке?

– Была моя камеристка, – уточнила волшебница. – Это она прошла через врата. Она побывала в Омтоз Феллаке и вернулась с кораблем.

Доля перевела взгляд на служанку, под глазами у которой уже расцветали синяки.

– Опиши место, где ты побывала, будь так добра.

– Просвети ее, – приказала волшебница, поскольку служанка не спешила с ответом.

Та пожала плечами.

– Лес. Демоны. Ущелья. Злобные обезьяны.

– Это был не Омтоз Феллак, – провозгласила Доля. – Врата открылись в какой-то другой мир, в иной Путь.

– Не может быть, – возразила волшебница. – Мой ритуал черпал силу из Омтоз Феллака.

– Хватит уже, – медленно протянула капитан, скрестив руки на груди. – Форкрул ассейл явилась сюда для переговоров. Она намерена предать собственных старейшин. И, очевидно, ищет союзников, хотя отчего она выбрала нас, принцесса, для меня загадка, поскольку о том, что вы воспользовались Омтоз Феллаком, она явно ничего не знала. Таким образом, если только ваши магические способности не способны даже богов повергнуть в трепет, вынуждена признать – я не очень понимаю, что ей нужно.

Доля вздохнула.

– Мы ощутили присутствие Старшего Пути, но не смогли определить, какого именно.

– Так, значит, это все-таки старейшины тебя прислали?

– Нет, те, кто находится слишком близко к Шпилю, практически слепы к отдаленным проявлениям силы. Говоря «мы», я имею в виду себя и своих товарищей; мы нередко отправляемся в путешествия далеко за пределы мощи, испускаемой Шпилем, в противном случае не смогли бы ощутить… вторжения.

– И теперь вы намерены предложить что-то вроде союза, – уточнила капитан.

– Вы хотите добраться до Шпиля и до того, что лежит там на алтаре…

– Не совсем, – перебила принцесса, как следует затянулась своей трубкой, потом добавила: – Мы хотим помешать осуществлению ваших планов, в чем бы они ни заключались.

– И каким же образом вы думаете этого добиться?

– Думается, уже прозвучавший термин вполне годится: с помощью союзников.

– Если вы – вместе со своими союзниками – рассчитываете в этом преуспеть, без нашей помощи вам не обойтись.

– А если мы вам не доверяем? – спросила капитан.

– Все это пустая трата времени, – объявила Доля. – Я желаю немедленно говорить с яггутом.

– Здесь такого нет, – ответила волшебница из-за дымовой завесы.

– Значит, он или она и от вас тоже скрывается. Откройте врата, принцесса, – те, сквозь которые прошла служанка. Он совсем рядом – я чувствую его присутствие. Как чувствовала и тогда, когда вы меня атаковали Омтоз Феллаком. Откройте врата, и давайте увидим вместе, кто к нам явится.

Волшебница что-то прошипела и протянула руку с трубкой. Подоспевшая служанка подхватила ее.

– Хорошо. Но врата получатся слабыми, я даже не уверена, удастся ли мне…

– Вам удастся.

Волшебница отошла немного в сторонку, покачивая круглыми бедрами. Подняла руки и зашевелила пальцами, словно играя на невидимых струнах.

Хлынул обжигающий холод, песок затрещал, словно рядом ударила молния. Возникли врата – огромные, нависающие над ними и широко распахнутые. Вместе с клубами ледяного воздуха к ним приплыла сладковатая вонь. Запах смерти.

На пороге врат возвышалась фигура. Высокая, сутулая, высохшее безжизненное лицо серовато-зеленого оттенка, из нижней челюсти торчат вверх желтые клыки. Из-под драного шерстяного капюшона на них уставились глубоко запавшие глаза.

От существа исходили волны такого могущества, что Доля отшатнулась и чуть не упала. Бездна! Да, это яггут – но не просто яггут. Тишь – ты меня слышишь? Сквозь этот вой? Ты меня слышишь? Передо мной союзник – обладатель древней мощи – столь древней! Он может оказаться самим Старшим богом. Может оказаться… кем угодно. Задыхаясь, борясь с желанием упасть на одно колено, склониться перед ужасным созданием, Доля заставила себя поднять глаза, встретиться взглядом с пустыми глазницами.

– Но я тебя знаю, – выговорила она. – Ты – Худ.

Яггут шагнул вперед, круговорот врат у него за спиной закрылся. Худ постоял на месте, разглядывая присутствующих, потом двинулся к Доле.

– Они избрали тебя королем, – прошептала она. – Те, кто ни за кем не шел, пошли за тобой. Те, кто отрицал любую войну, сражались на твоей войне. А то, как ты поступил потом – как ты поступил…

Оказавшись рядом, он ухватил ее высохшими руками. Поднял вверх, широко открыл рот – и впился сбоку ей в лицо. Клыки прошли под скулой, глаз с той стороны лопнул. Хлынула кровь, он оторвал пол-лица, а потом укусил еще раз, в надбровную дугу. Клыки вонзились в мозг.

Бессильно висящая в его хватке, Доля почувствовала, что жизнь истекает из нее. Голова казалась странно… неуравновешенной. Вроде бы она плакала – одним глазом, а гортань ее больше не могла исторгнуть ни слова. Когда-то я мечтала о покое. В детстве я мечтала…

Шурк Элаль в ужасе смотрела, как яггут отшвыривает труп в сторону. Из его окровавленного рта свисали куски кожи с осколками костей.

Затем Худ повернулся к ним и сухим, бесстрастным тоном заметил:

– Эти форкрул ассейлы – та еще гадость.

Никто ему не ответил. Бледную, как сама смерть, Фелаш била дрожь. Камеристка рядом с ней положила руки на рукояти топоров, но, помимо этого безнадежного жеста, ни на что, похоже, была неспособна.

Шурк Элаль наконец нашла в себе силы произнести:

– Ты, яггут, похоже, знаешь, как завершать дискуссии.

Пустые глазницы каким-то образом нашли ее, и Худ ответил:

– В союзниках мы не нуждаемся. Кроме того, Шурк Элаль, мне недавно преподали урок краткости, и я хорошо его усвоил.

– Урок краткости? В самом деле? И кто же его преподал?

Яггут отвернулся к воде.

– Ага, мой Корабль Смерти. Строился, если честно, для отвода глаз. И все равно – согласитесь, какой красавец.

Принцесса Фелаш, четырнадцатая дочь Болкандо, рухнула на колени в песок, и ее стошнило.

Глава десятая

Что в окружающем мире

Так тебя беспокоит?

Зачем в твоем голосе

Этот жертвенный тон?

И во взгляде страдальца —

Неизбывная мука,

Словно вся твоя жизнь —

Нескончаемый стон.

Мы собрались все вместе

Под одним и тем же солнцем,

И бронзовая женщина,

Державшая широкую чашу,

Окунув в нее свои перси,

Взирала на нас с жалостью,

Или то было презренье?

Она – королева снов,

И дар ее – твой,

Хочешь – жалость,

А хочешь – скрытое презрение.

Отполировать бы те глаза,

Чтобы лучше видеть.

Потеребить бы те розы,

Чтобы слаще пахли.

Мы пили из одного кубка,

Но ты отшатнулся, дрожа.

Зачем ты тогда промолчал?

Каким был мертвящий вкус,

Жаждущий грабежа.

Что в окружающем мире

Так тебя беспокоит?

Чем могу я утешить

Твой израненный взор?

Пусть холоден мой поцелуй

И скисло мое молоко,

Отчего храмовый колокол

Бередит твой позор?

Десять тысяч висят на деревьях,

Ноги их – голые корни.

Истекшие надеждой под солнцем,

Дровосеки давно ушли

Туда, где от дороги остались

Только следы в пыли,

Что вьются и переплетаются,

Словно дым от костров.

В ночной пустыне они

Сияют огнем маяка.

Поведали прокаженные,

Влачащие жизнь под холмом,

Что видели мужа безрукого,

Который смотрел пред собой,

Как может смотреть лишь слепец,

Застигнутый уличной дракой.

Рукою, которой не было,

Достал он до темного неба,

Другой же, также не бывшею,

Отвел он меня домой.

«Дровосеки», таблички II и III

Хетра из Арена

Граница Стеклянной пустыни являла собой неровную полосу из камней и кристаллов и на вид ничем не отличалась от берега высохшего моря. Араникт не могла оторвать от нее глаз. Она сутулилась сейчас в седле устало бредущей лошади, надвинув на голову капюшон для укрытия от палящего солнца, чуть в стороне от основной колонны. Принц Брис ускакал куда-то вперед, к авангарду, а ее оставил одну.

Обширная плоскость пустыни слепила ей глаза, блеск раздражал и еще непонятным образом беспокоил, словно она была сейчас свидетельницей затянувшегося преступления, наблюдала раны, что оставило на этой земле некое проклятие. Расплавленные в стекловидную массу камни, торчащие из нее подобно пикам кристаллические осколки, другие кристаллы, растущие подобно кустам, – и каждый сучок, каждая веточка сверкает, словно ледяная.

А еще вдоль границы были рассыпаны кости – кучами, напоминая прибрежный плавник. Почти все были переломаны, остались лишь осколки, словно постигшее эту землю несчастье сжало в своем тяжком кулаке каждое из живших на ней существ и раздавило – причем в этом ощущался намеренный акт, свидетельство невероятной злобы. Араникт казалось, что она чувствует во рту привкус того зла, что ветер несет с собой его гнилостный запах.

Снизу от желудка накатывала тошнота, волна за волной, словно медлительный прилив, а когда она откатывалась обратно, отползала прочь, внутри оставался какой-то осадок. Это место хочет меня убить. Я чувствую. Кожа под плащом казалась влажной и холодной. Оно хочет проникнуть внутрь. Словно зараза. Кто мог сотворить подобное? И зачем? Что за жуткая драма здесь разыгралась?

Она вообразила себе, что, если как следует прислушаться, если звук тысяч марширующих ног и сотен фургонных колес вдруг исчез бы, если бы даже ветер прекратил свои стоны, – она расслышала бы монотонные слова ритуала, разжегшего пламя той осквернительной жестокости, которая и создала Стеклянную пустыню.

Вот до чего способно довести отчаяние – та разновидность, что лишает мир его света, что издевается над самой борьбой жизни за существование, за то, чтобы выжить. Отвергающая наше желание исцелить, исправить содеянное. Отрицающая любую надежду.

Если у отчаяния есть ритуал, его слова здесь и прозвучали.

Следуя так близко к сверкающей границе, к берегам из костей и растресканных валунов, она чувствовала, что принимает все это в себя, что внутри нее прорастают смертельные кристаллы, а в их шепоте пробуждается эхо тех древних слов. Когда все то, что ты есть, объявлено неправильным. Чувство именно такое.

Армия Бриса Беддикта отстала от двух других на несколько суток, поскольку принц настоял, что будет сопровождать Охотников за костями как можно дольше. Вместе с ними они дошли до самого края пустыни. Восемь дней – по местности, делавшейся все суше и недружелюбней. Надеялся ли он переубедить адъюнкта, заставить понять, что ее упорное стремление пересечь Стеклянную пустыню есть сущее безумие? Или раздумывал, не присоединиться ли к ее обреченному маршу? Впервые за все то время, что они были вместе, Брис от нее закрылся. И не только от меня. Ото всех.

А в тот день, когда наши пути наконец разошлись, он стоял рядом с Тавор – но ничего ей не сказал. Он молчал и потом, пока мы смотрели, как Охотники строятся и начинают движение через жуткий вал из кристаллов и костей и дальше – в безжалостное сияние; мы все смотрели, и ни у кого из нас – ни у единого солдата во всей армии – не нашлось слов.

Когда последний тяжело нагруженный фургон преодолел вал, когда за малазанцами осел последний вихрь пыли, когда сама колонна заколебалась и растаяла в слепящем блеске и потоках горячего воздуха – Брис наконец повернулся к ней.

Выражение его лица повергло ее в шок, которому она была бессильна противиться. Как бы именно он ни намеревался переубедить адъюнкта, момент оказался безнадежно упущен. Не один, а тысяча моментов. Из них сложились целых восемь дней – и ни один так и не удалось ухватить, взять в руки, словно оружие. Он не сумел одолеть хрупкую стену молчания – и никто из нас не сумел. Выражение его лица…

Беспомощное. И переполненное… Бездна под нами, переполненное – отчаянием!

Тавор Паран была исключительной женщиной. Каждый из них это видел. Каждый сделался свидетелем чудовищного могущества ее воли.

А ее солдаты шли за ней – и свидетельствовать это было для Араникт тяжелей всего остального. Взвод за взводом, рота за ротой – проходя мимо принца Беддикта, они салютовали ему, четко и безупречно. Как на параде. Глаза, скрытые в тени шлемов, прижатые к груди кулаки, каменное выражение на лицах – боги, мне этого никогда не забыть, ни единой подробности. Эти лица. Их страшная пустота. Эти солдаты: ветераны чего-то такого, что куда больше, чем побоища, чем сомкнутые щиты и обнаженные мечи, чем даже стоны умирающих товарищей и горечь потерь.

Ветераны целой жизни, состоявшей из невозможных выборов, из всего того, что нельзя перенести и не получится исцелить.

Затем Брис Беддикт выехал к голове своей колонны, чтобы вести солдат на юг, вдоль границы Стеклянной пустыни. Было очевидно, что, как только они обогнут ее с юга и двинутся к востоку, темп марша безжалостно ускорится. От изморцев и Эвертинского легиона они отстали самое малое на неделю.

Араникт зажгла очередную палочку растабака. Ее шея затекла – она обнаружила, что не в силах развернуть голову и смотреть перед собой. Стеклянная пустыня не отпускала.

Они сейчас там. Устояли ли они перед ее натиском? Или безумие сумело их заразить? Может статься, прямо сейчас они, словно охваченные лихорадкой, убивают друг друга. Прошло три дня. Возможно, они уже мертвы, все до единого. Новые кости, которые пустыня раздробит и отбросит к берегу, – иного пути для отступления у них не осталось. Она снова покосилась на выбеленные солнцем осколки. Вы тоже пытались пересечь пустыню?

От одной этой мысли ее пронзил озноб. Дрожа под плащом, она все-таки заставила себя отвести взгляд от лежащего слева ужаса – только чтобы обнаружить, как его уродливая граница тянется вперед, параллельно колонне, пока на расстоянии обе не сливаются воедино в туманной дымке.

Брис, любовь моя, что ты пытаешься изо всех нас выковать? В последнее время мы, летерийцы, успели привыкнуть к вкусу поражений. И вновь умылись собственной кровью в битве против на’руков. В этот раз вкус ее был не столь горек, ведь мы спасли Охотников. Только перед подвигами союзников наши бледнеют. В их тени мы кажемся совсем маленькими.

Однако… они нам салютовали.

Она никак не могла изгнать тот миг из своей памяти. Лица не хотели уходить, и она начала опасаться, что они будут ее преследовать до конца жизни.

Чья они армия, эти Охотники за костями? За что сражаются? Откуда черпают свою силу? Ее источник – в душе адъюнкта? Нет – во всяком случае, я так не думаю. Да, они равняются на нее, но любви к ней не испытывают. Они воспринимают ее, если только сами об этом задумываются, как горный хребет, как несущие бурю тучи, как холодное серое море. Как часть природы – нечто такое, что нужно претерпеть и перенести.

Я видела в их лицах признаки того, что ее воля слабеет – но они и это были готовы выдержать. Точно так же, как и все остальное. Эти малазанцы, они даже богов способны устыдить.

– С северо-запада, ваше высочество, и быстро приближаются.

Брис кивнул.

– Преда, соберите кавалерийский эскорт. Я беру с собой знаменосца и атри-седу, когда мы отделимся от колонны, отправьте эскорт следом за нами.

– Слушаюсь, ваше высочество.

Брис наблюдал, как преда отдает распоряжения посыльным: один поскакал к фланговому отряду легкой кавалерии, другой – назад вдоль колонны, за Араникт. К принцу подъехал молодой знаменосец с напряженным, бледным лицом.

– Не нужно переживать, солдат, – сказал ему Брис. – Мы отправляемся на встречу с союзниками.

– Но… ящеры, сэр!

– К’чейн че’малли. Не короткохвостые – ты наверняка слышал, что сближающаяся с нами армия успела разгромить на’руков после той битвы.

Юноша кивнул, но нервно облизывать губы не перестал. Брис вгляделся в него.

– Солдат, наша схватка с на’руками – это был твой первый бой?

– Да, сэр.

– Как знаменосца?

– Нет, сэр. Вернее сказать, в тот день я был третьим из тех, кто взял в руки штандарт, и к тому времени мы уже вовсю отступали…

– Перегруппировывались, – поправил его Брис. – Можешь мне поверить, повальное отступление выглядит куда беспорядочней.

– Так точно, сэр!

Брис поднял взгляд на штандарт и с трудом удержался, чтобы не застонать, поскольку он в очередной раз напомнил ему об извращенном юморе брата. Это вам не знамя какого-нибудь легиона. Имперский штандарт, ни больше ни меньше. Свисавший с железной перекладины кусок ткани являл собой потрепанный прямоугольник из некрашеной шерсти – по сути дела, довольно точную копию покрывала Тегола, даже размера примерно такого же. А посередине, где подобает находиться горделивой и элегантной геральдической конструкции, располагался новоиспеченный герб летерийского короля Тегола Единственного: изображенная вполоборота кровать с крыши брата. Если хорошенько приглядеться, можно было увидеть, что под кроватью прячутся шестеро ощипанных – и тем не менее живых – кур. Брису вспомнилось, как Тегол представил ему новый штандарт.

– Ты хочешь видеть свои армии – вот под этим?

– Ну, сам-то я ведь как-то справлялся. Я хочу сказать – под кроватью. Да и куры тоже – только вообрази себе всю степень их священного ужаса, когда они осознали, что их бог собрался пустить их на ужин. Ну хорошо, не совсем их бог, но все же. Хотя как знать? Скажи, Бугг, петухи и куры тебе случайно не поклоняются?

– Во всяком случае, не те и другие одновременно, государь.

– Благодарю тебя. Твоя информация, как обычно, весьма ценная.

– Ради этого я и существую, государь. Не стоит благодарности.

– Тегол…

– Что, Брис?

– Я понимаю, что твои представления о величии не подразумевают, ну… материального воплощения – трона, или короны, или хотя бы дворца поприличней, – но что касается военных…

– Брат мой, я от тебя вообще ничего другого не слышу! «Тегол, в армии так не принято». «Тегол, новобранцы этого не поймут». «Тегол, розовый цвет тут не годится». Если честно, жалобный консерватизм этой замшелой институции начинает меня разочаровывать.

– Государь, я не припоминаю, чтобы речь заходила о чем-то розовом.

– Она пока и не заходила, Бугг. Это я так, для иллюстрации.

– Вы сейчас про какую иллюстрацию говорите? Мне снова вызвать сюда придворного художника?

– Бездны ради, только не это! После недоразумения, что приключилось между моей женой и той смазливой стражницей…

– Бывшей стражницей, государь.

– В самом деле? И кто же это так распорядился? Я требую немедленного ответа!

– Ваша супруга, государь, королева.

– Да что ж эта баба вечно не в свое дело лезет… И не нужно так на меня смотреть, любимая, – я это про твою официальную деятельность. Королеву я ругать могу, и в то же время моя любовь к своей прекрасной жене все так же сияет, не подверженная порче…

– Чего, муж мой, к сожалению нельзя сказать о той несчастной девушке.

– Я и ее не портил – ни единого раза!

– Тегол, да ты хоть саму ту картину-то видел, будь она проклята?

– Лишь однажды, дорогая, поскольку ты сразу же сожгла единственную копию. А художник – кстати, когда ты вот так грозишь пальцем, тебе это очень идет – с той самой поры не выходит из депрессии…

– Скорее от испуга никак не отделается, – заметил Бугг.

– Тегол, давай вернемся к этому твоему имперскому штандарту…

– Только не начинай заново, Брис. Я думал, мы с этим уже закончили. Он очень мил и весьма уместен…

– Вот только вокруг него никого не сплотить!

– Брис, если армию нужно срочно сплачивать вокруг штандарта, дела у нее в этот момент, надо полагать, совсем плохи. Где ж ей тогда и укрыться, если не под королевской кроватью?

– Вместе с прочими курами, – добавил Бугг. – Очень мудро, государь.

– Обождите, – вмешалась королева. – Когда ты говорил о «единственной копии», это что имелось в виду?

– Брис! Срочно сплачиваемся!

Истекая по`том под ярким солнцем, королевский брат фыркнул – как же он, однако, скучал сейчас по тем временам. Безалаберный двор короля Тегола так от него далеко! Он снова сощурился на штандарт – и улыбнулся.

К нему подъехала Араникт, натянула поводья.

– Принц, я рада видеть, что вы улыбаетесь. Что вас так развеселило?

– Ничего, атри-седа. Я хотел сказать – ничего важного. Нас догнали к’чейн че’малли – все-таки разношерстный у нас вышел альянс, не думаете? Впрочем, не обращайте внимания. Мы едем вместе – я намерен официально познакомиться со своим новым начальством.

Женщина нахмурилась.

– Разве это не парочка обычных морпехов? Титуловать можно кого угодно, это еще не повод, чтобы они ожидали подчинения от принца, не говоря уже о королеве Болкандо.

– Геслер и Ураган – отнюдь не обычные малазанские морпехи, Араникт. И я это сейчас не про их новые титулы говорю.

– Кажется, я с ними незнакома.

– Буду рад вас представить друг другу, если не возражаете.

Знаменосец отъехал на двадцать шагов вперед, они следовали за ним бок о бок, копыта лошадей стучали глухо, словно под ними была пустота.

– Брис, ты слышишь?

– Мы едем сейчас по дну древнего озера, – сказал он. – Нередко бывает так, что озеро не исчезает, просто уходит под землю, что, я думаю, некогда здесь и случилось. Но теперь…

– Вода ушла совсем.

– Да. Ушла.

– А мы не провалимся?

Он лишь пожал плечами.

– Значит, положиться нельзя уже ни на что.

– Прости меня, Араникт. Я последнее время совсем про тебя забыл.

– Да, совсем.

За спинами у них разворачивался эскорт – тридцать синецветских копейщиков в идеальном строю. Брис подумал о том солдате, которого лишился – во имя любви, и это не пустые слова. Хенар Вигульф был сейчас с Охотниками за костями. И даже если окажется, что я послал его на смерть… не думаю, что он меня за это проклянет.

– Я не очень умею справляться с горем, Араникт. Когда умерли родители, думается, если бы не Тегол с Халлом, я бы этого не пережил. Куру Кван как-то сказал мне, что горе – оно не про тех, кто ушел, но про тех, кто остался. В нашей жизни словно бы зияют открытые раны, и они никогда не зарастают полностью, сколько бы лет ни миновало.

– Так значит, ты горюешь – по адъюнкту и Охотникам?

– Странно, да? Эта женщина… к ней трудно испытывать приязнь. Проявления человечности она считает слабостью, разновидностью капитуляции. Обязанности поглощают ее целиком, поскольку ничего иного она себе попросту не позволяет.

– Я слышала, – сказала Араникт, – что у нее была возлюбленная. Которая умерла, спасая Тавор жизнь.

– Только представь себе, какая рана от этого осталась.

– Брис, никто не стремится к тому, чтобы не нравиться. Но раз уж иначе нельзя, можно добиваться чего-то еще. Например, уважения. Или даже страха. Но варианты постепенно исчезают, незаметно для тебя самой, остается совсем немного, и тогда понимаешь – ты именно то, что ты есть.

Брис поразмыслил над ее словами, потом вздохнул.

– Нужно было сделать усилие, чтобы она мне понравилась. Найти в ней что-то – помимо ее компетентности, помимо даже этого ее упрямства. Что-то такое…

– Брис, о чем именно ты сейчас горюешь? О том, что не сумел отыскать в Тавор причин, ради которых тебе стоило бы за ней последовать?

Он кашлянул.

– Нужно было давно с тобой все это обсудить.

– Ты был слишком занят – тем, что молчал.

– Я держался с ней рядом – пока это еще было возможно. Словно умирающий от жажды путник – была ли она моим спасением? Или всего лишь миражом? – Он покачал головой.

– Но мы ведь не повернем назад?

– Нет.

– Мы пойдем до конца.

– Да, и поэтому мне нужно скрывать свою неуверенность – от собственных командиров, от солдат…

– Но только не от меня, Брис.

Он повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, и поразился, увидев на ее пыльных щеках полосы от слез.

– Араникт?

– Не обращай внимания, – ответила она, словно сердясь на себя саму. – Брис, хочешь ли ты сделаться таким же, как она? Чтобы твои обязанности целиком тебя поглотили?

– Конечно же, нет!

– А за то время, что мы шли вместе с Охотниками, что адъюнкт тебе дала?

– Не то чтобы много…

– Ничего, – отрезала она. – Ничего, кроме молчания. Всякий раз, когда тебе требовалось что-то еще, она отвечала молчанием. Брис, ты уже не первый день почти ни с кем не разговариваешь. Не надо принимать на себя чужие раны. Не надо.

Устыдившись, он перевел взгляд вперед. Вдалеке сквозь дымку темнели пятна легионов, а небольшая группа, в которой были как ящеры, так и люди, сейчас сближалась с ними.

Когда Хранитель Имен явился за мной, море стекало с него подобно слезам. Но я этого не видел. Я был мертв. Видения нашли меня только после того, как я возродился. Я вижу несчастного Рулада Сэнгара, который лежит, раненый и обездвиженный, на окровавленном полу, взывая к своим братьям. Вижу, как братья от него отворачиваются. Вижу собственное тело, осевшее у подножия престола. И своего короля, в мертвой неподвижности застывшего на троне.

Разве нельзя было так и оставить его там, не способного сопротивляться кукловодам, что всегда слетаются на запах власти – как только они могут быть настолько слепыми, чтобы не осознавать всего абсурда собственных амбиций? Всей жалкой растленности своих мелочных схем? Давайте, привяжите нити к мертвым конечностям и заставьте его подчиняться своей воле.

Мне снились имена тысячи мертвых богов. Произнесу ли я их когда-либо вслух? Обрушу ли имена павших на этот мир – в последний раз? Достаточно ли этого, чтобы почтить память мертвых? Имя, вырвавшееся у меня из груди – произнесенное вслух громко, или шепотом, или криком, – шелохнется ли в ответ душа где-то вдалеке? Познает ли вновь самое себя?

Произнося имя бога вслух – не создаем ли мы его заново?

– Брис.

– Араникт?

– Ты слышал, что я сказала?

– Слышал, любовь моя, и внял твоему предупреждению. Но и ты должна понять, что иногда одиночество – единственное возможное убежище. Одиночество… и молчание.

Он увидел, как сильно эти слова ее тронули, и пожалел о сказанном. Должен ли я возродить бога, назвав его по имени? Заставить его вновь открыть глаза? Чтобы он мог увидеть окружающее нас опустошение, дело наших рук?

Хватит ли у меня на это жестокости? Эгоизма?

Молчание. Кажется, Тавор, я начинаю вас понимать. Нужно ли павшим видеть, за что им довелось умереть, как впустую растрачены их жертвы? Это ли вы имели в виду – с самого начала, – когда говорили про «без свидетелей»?

– А вот теперь заплакал и ты сам – во имя Странника, Брис, что мы все-таки за жалкая парочка. Соберись, прошу тебя, они уже совсем рядом.

Он прерывисто выдохнул и выпрямился в седле.

– Араникт, я не смог бы ее остановить.

– А ты всерьез надеялся?

– Не уверен. И все-таки кое-что я, кажется, понял. Она дает нам молчание, поскольку ничего другого дать не смеет. То, что кажется нам холодным безразличием, в действительности являет собой величайшую степень сострадания.

– По-твоему, это правда?

– Я хочу в это верить, Араникт.

– Что ж, пускай так.

– Знаменосец! – возвысил голос Брис.

Юноша натянул поводья и принял вправо. Догнав его, Брис и Араникт поехали рядом.

Морпехи уже успели спешиться, следом за женщиной и двумя детьми. Женщина средних лет внешностью напоминала оул’данку. Дети были малазанцами, хотя и явно не родственниками друг дружке. Кажется, он где-то видел эту парочку. Во дворце? Не исключено. За спиной у них – полдюжины к’чейн че’маллей, трое несут на спинах седла. Двое оставшихся не такие могучие на вид, но руки у них оканчиваются огромными клинками, третий же, широкомордый и более массивный, безоружен. Пробравшись прямо между ног у ящеров, глазу также явились два ободранных пса. Люди тем временем приблизились к ним.

– Араникт, – негромко произнес Брис, – скажи мне, что ты перед собой видишь.

– Не сейчас, – ответила она хриплым шепотом.

Бросив на нее быстрый взгляд, он увидел, что она разжигает очередную палочку растабака – трясущимися руками.

– Скажи мне только одно. Следует ли летерийскому принцу уступить командование вот этим?

Шипение дыма, и следом – ответ:

– Морпехам? Да, пусть даже и по одной-единственной причине.

– Какой же?

– Лучше им, чем вон тем двоим.

Понимаю.

В пяти шагах они остановились, и первым заговорил бритый морпех. Уставился на штандарт и произнес:

– Значит, все правда.

Брис прокашлялся.

– Король, мой брат…

– …плевать хотел на любые воинские традиции, – кивнул морпех. – Уже по одной этой причине я готов идти за ним куда угодно. А ты что думаешь, Ураган?

Второй морпех нахмурился, поскреб рыжую голову, крякнул.

– А я должен, что ли?

– Что должен? Я только что сказал, болван ты эдакий…

– А я не слушал, поэтому откуда мне знать, Геслер, что ты там такое говорил? Можно подумать, мне не все равно? Было б не все равно, тогда б я, надо полагать, и слушал.

Геслер что-то негромко пробормотал себе под нос, потом сказал, обращаясь к Брису:

– Принц, прошу вас извинить моего товарища за дурные манеры, а впрочем, ему не пять годиков и я ему не папочка, так что если желаете, можете выразить ему все то отвращение, что он заслужил. Мы все здесь именно так и поступаем, верно, Ураган?

– А я тебя не слушаю!

– Принц Брис, что касается отношений подчиненности, предложенных адъюнктом…

– Смертный меч Геслер, я готов удовлетворить ее пожелания.

– А вот мы – нет.

– Все верно, – прогудел Ураган. – Насчет Гесу командовать че’маллями, тут мы не против – у них, знаете ли, запахи все решают. Стоит ему разок пернуть или вроде того, и сразу все клинки наголо, что мне, если задуматься, очень напоминает старые добрые денечки. В казарме вот тоже…

– Все упирается в доверие, – сказал мальчик. Тот из псов, что покрупней, подобрался сейчас к нему поближе. Глаза на его изуродованной морде воинственно сверкали.

Никто не произнес ни слова. Молчание затянулось.

– Тебе следует объяснить подробней, Свищ, – произнес наконец Геслер с мрачным выражением лица.

Брис хотел что-то сказать, но Араникт коснулась его руки и остановила.

– Все упирается в людей, которых она хорошо знает, – сказал Свищ, – только и всего.

– Но мы им жизнь спасли! – воскликнул знаменосец, покраснев.

– Достаточно, солдат! – оборвал его Брис. – Мальчик говорит разумные вещи, Геслер. В конце концов, что ей известно о наших мотивах? Это ее война, и была такой с самого начала. Зачем здесь мы? И почему королева Абрастал так упорно стремится к ней присоединиться? Охотники за костями поставили летерийцев на колени – может статься, мы затаили обиду? И замышляем предательство? Что касается Болкандо, насколько можно судить, хундрилы разорили обширные области государства, пролив кровь подданных королевы. И, заодно с изморцами, по существу подвергли болкандцев откровенному вымогательству.

– А нам-то ей в таком случае с чего доверять? – возмутился Геслер. – Нас выкрали посреди ночи, а теперь у нас собственная армия ящериц. Если по существу, мы попросту дезертировали…

– Никуда я не дезертировал! – заорал Ураган. Меньший из псов поддержал его лаем.

Брис заметил на лице оул’данки признаки растущей тревоги. Встретившись с ней глазами, он произнес:

– Вы, надо полагать, Дестриант?

– Меня зовут Калит, – ответила она, – и я не понимаю, что происходит. В вашей версии торгового наречия есть слова, которых я не знаю. – Она взглянула на Геслера. – Вот он – Смертный меч к’чейн че’маллей. Защитник матроны Гунт Мах. Чтобы выжить, мы должны сражаться. Остались старые раны, старые… преступления. Нам некуда от них деться. Гунт Мах некуда деться. Мы сражаемся и будем сражаться.

– И адъюнкту, – задумчиво произнес Брис, – истинность всего этого откуда-то известна. Но откуда?

Калит покачала головой.

– Я ее не знаю. Но там, куда пойдет вот она, – Калит ткнула пальцем в девочку рядом со Свищом, – там будет пламя.

Геслер потер лицо ладонями.

– Наша… седа. Синн. Без ее магии, ее и Свища, на’руки бы нас разгромили. Не на земле, но со своих небесных крепостей. Выходит, – вздохнул он, – Синн и Свищ нас всех спасли. Адъюнкт сказала, что они нам еще понадобятся…

– Нет, – поправил его Ураган, – она сказала, что будет безопасней, если они с нами, а не с ней.

– Мы думали отправиться следом за ними – через пустыню, – сказал Геслер Брису.

– Ее не переубедить, – возразил Брис. – И она не желает, чтобы кто-либо из нас за ней следовал. Она убеждена, что мы нужней где-то еще.

– Я не могу принять командование, – вздохнул Геслер. – Я всего лишь Худом траханный морпех, сержант задрипанный.

– Ты, Геслер, Кулаком задрипанным был, – уточнил Ураган.

– Три дня всего…

– Пока тебя из Кулаков не поперли, так точно! А почему тебя поперли? Не желаешь нам рассказать?

– Оставь в покое…

– Нет уж! – Ураган ткнул в сотоварища пальцем. – Ты новым Дассемом решил заделаться! Заставил нас всех присягнуть собственными душами треклятому богу! Тебе ведь не впервой доводится Смертным мечом стать, а?

Геслер развернулся к Урагану.

– А мне-то откуда знать? Думаешь, Фэнер снизошел и меня по головке погладил? Сам-то ты хорош, адъютант! Императрице в глаза соврал, чтоб ее!

– Что Картерон с Урко попросили, то я и сделал!

– Ты империю предал!

Седа Синн рассмеялась – жестким, холодным смехом. Калит побледнела и отступила на шаг, переводя вытаращенные глаза с Геслера на Урагана и обратно.

– Вот потому вы и нужны, – сказала Синн Геслеру. – Вот только вам это не понравится. Ха! Нисколечки не понравится.

Геслер молча двинулся на девочку, но Ураган заступил ему дорогу и отпихнул обратно.

– Эй, вы все, прекратите немедленно!

Вопль Араникт заставил всех застыть на месте.

Негромко выругавшись, Геслер отвернулся от вызывающе глядящего на него Урагана.

– Принц, мне вот такого не нужно. Я хочу, чтобы вы приняли командование на себя – или вы, или Кругава. Боги, да пусть даже та королева, про которую вы толкуете. А я уж как-нибудь обойдусь.

– Все оказалось куда сложней, чем даже сам я мог себе представить, – сказал Брис. – И однако я намерен исполнить обещание, данное адъюнкту. Я также не ожидал бы, что свое решение изменит королева Абрастал. Наши высокие титулы – не более чем стечение обстоятельств. Выдающиеся таланты и способности вместе с ними не передаются, о чем я и она прекрасно осведомлены. Смертный меч Геслер, тот факт, что вы командуете самой могущественной армией альянса, сомнению не подлежит. Как следствие, вам придется также взять на себя и груз общего командования.

На Геслера было жалко смотреть.

Выругавшись, Ураган развернулся и зашагал к поджидающему его к’чейн че’маллю. Маленькая собачонка затрусила следом. Геслер пожал плечами.

– Нас вполне устраивало то, как мы все организовали, – боги, как давно все это было-то. Мы скрылись в занюханном гарнизоне в вонючей рыбацкой деревушке. Залегли так глубоко, что уже поверили, будто мир про нас забыл, чего мы, собственно, и добивались. И вот до чего оно дошло. Нижние боги.

Брис склонил голову набок.

– И с тех самых времен вы вместе с адъюнктом?

– Не совсем. Нас затянуло в Вихрь – так звался мятеж. В чем мы склонны винить имперского историка и никого иного. Впрочем, не важно, во всем этом нет ничего интересного – вышел бы просто невеселый рассказ о том, как нас таскало и швыряло через добрую половину этого треклятого мира. При этом ничего особенного мы не делали, просто пытались остаться в живых – и вот до чего все дошло.

– Раз уж вы со своим другом чувствуете себя в ловушке, – спросил Брис, – отчего вам не бросить все и не уйти? Вы сами сказали, что все равно оба фактически дезертировали.

Геслер удрученно взглянул на Свища.

– Оттого, – прошептал он тоном приговоренного к смерти, – что она нам доверяет.

– Все закончилось не так уж и плохо, – заметила Араникт, когда они неторопливой рысью возвращались обратно к колонне.

Брис изучающе на нее посмотрел.

– В твоем голосе, Араникт, когда ты так напугала нас своим криком, звучала неподдельная тревога.

– Откуда берутся боги, Брис? Ты об этом что-нибудь знаешь?

Он покачал головой, не желая будить в себе память о морском дне, о позабытых обелисках, заросших слизью. Он бродил там, в замусоренных илистых глубинах, целую жизнь. Я спал, я так сильно хотел спать – вечным сном. Может статься, другим суждена иная смерть, но моя была именно такой. Я так устал, что просто не обладал волей к освобождению.

– Геслеру и Урагану, – сказала Араникт, – им ведь буквально рукой подать.

– До чего?

– До божественного статуса.

– Куру Кван любил рассуждать на подобные темы. О принятой в древней Первой империи концепции взошедших.

– А Дестриант говорила про огонь.

Он попытался ухватиться за новую тему, на которую, похоже, решила свернуть Араникт.

– Та девочка, Синн…

Араникт фыркнула.

– Да, я сейчас про нее. Огонь в самом разрушительном, в самом нерассуждающем из смыслов – она могла бы всех нас испепелить, ни на миг ни о чем не задумываясь. Если держать внутри себя подобную силу, она выжигает все человеческое. Ты уже ничего не чувствуешь. Но ты не понял, Брис, – адъюнкт потому и хотела, чтобы она была с ними.

– И как можно дальше от нее самой? Я не думаю, что Тавор способна…

– Нет-нет, Брис, причина не в этом. Но в Геслере и Урагане.

– Ты совершенно права, я действительно ничего не понимаю.

– Эти двое прошли через Обитель Огня, через то, что мудрецы Первой империи именовали Телас. Тавор хочет, чтобы Синн была с ними, поскольку никто другой не способен ей противостоять, ни у кого нет шансов пережить ее мощь. Калит верно сказала – когда Синн пробудит свою силу, там будет пламя.

– Адъюнкт предостерегала насчет предательства…

– Брис, Геслер и Ураган в шаге от того, чтобы взойти, они сами это чувствуют. И цепляются сейчас из последних сил…

– Цепляются – за что?

– За человеческое в себе, – ответила она. – Их пальцы онемели, их мускулы стенают от напряжения. Ногти потрескались и кровоточат. Ты заметил, как мальчик на них смотрит? Тот, по имени Свищ. Который стоит рядом с Синн видимым воплощением ее совести – поскольку она теперь воистину снаружи. Синн может оттолкнуть свою совесть прочь, может раздавить насмерть, и странно, что она этого до сих пор не сделала. Пусть в руках у нее и огонь, но сердце холодней льда.

– Ты хочешь сейчас сказать, что собственной силы у мальчика нет?

Она бросила на него косой взгляд.

– Адъюнкт что-то про него говорила? Про мальчика?

Он осторожно кивнул.

– И что же именно?

– Что в нем – надежда для нас для всех и что в самом конце именно его сила дарует – может даровать – нам спасение.

Она вгляделась ему в лицо.

– В таком случае, Брис, мы и правда в беде.

Предательство. Когда лицо, что мы видим перед собой, оказывается фальшивым, когда глаза лгут и скрывают то, что за ними прячется. Неужели это никогда не кончится?

Мысли его снова вернулись к морскому дну – как он и ожидал. Все эти имена скрыты у меня внутри. Имена павших. Я могу услышать любое, и каждое будет произнесено своим неповторимым голосом. Но сколько из них звучат похоже, поскольку это крик боли. И… предательства. Сколько голосов, сколько раз.

– Она доверяет этим двум морпехам, – сказал он. – Верит, что они ее не предадут. Это все, что у нее есть. Все, на что она надеется.

– Да, – сказала Араникт. – Но хуже всего то, что эта оул’данка, Калит, которая сказала, что ничего не понимает, – на самом-то деле она все понимает прекрасно. К добру это или к худу, но судьба к’чейн че’маллей в ее руках. Дестриант матроны – можно ли вообразить, что она доверяет Синн? Способна вверить ей жизни их всех? Матроны и остальных к’чейн че’маллей? Маловероятно. Она в том же положении, что и мы, – все зависит от Геслера и Урагана, а эти двое только и делают, что грызутся между собой.

– У нее, должно быть, сердце кровью обливается.

– Она в ужасе, Брис. И одинока, так одинока. Среди всего этого.

Он потер рукой лоб. Их лошади брели сейчас не спеша и без особого направления. Не заметивший того знаменосец успел ускакать далеко и сейчас приближался к колонне. С этого расстояния штандарт казался белым флагом.

– Что мы можем сделать, Араникт?

– Что бы ни случилось, – ответила она, – мы должны оставаться рядом с ними. С Геслером и Ураганом, с Калит и к’чейн че’маллями. Но если дойдет до того, что нужно будет решать, кого из них спасти, если мы окажемся перед столь ужасным выбором, то это будет… мальчик.

– Но двое морпехов вот-вот друг другу в глотки вцепятся, с этим нужно что-то…

– А, с этим. Брис, эти двое, они как братья. Могут переругиваться, даже по морде один другому съездить. Могут сколько угодно перекрикивать друг друга, вот только в противном случае все было бы гораздо хуже. Мы видим проявления их человечности – ровно того самого, что они изо всех сил хотят сохранить. Все это вроде… ритуала. Означающего заботу. И даже любовь.

– Словно двое супругов…

– Я бы все же сказала – братьев. По пролитой крови, по общей истории. Когда мы наблюдаем за их ссорой, мы слышим лишь произнесенное вслух – но не все остальное, а важно тут именно оно. Калит это еще только начинает понимать – а когда наконец поймет, часть ее тревог и страхов рассеется.

– Надеюсь, ты права.

Натянув поводья, Брис остановил лошадь и спешился. Обернувшись к синецветским копейщикам, он сделал им знак возвращаться во фланговый дозор. Араникт же сказала:

– Давай немного пройдемся. Думаю, авангард еще какое-то время без меня протянет.

Она заметно удивилась, но все-таки пожала плечами и соскользнула с лошади. Ведя животных в поводу, они двинулись параллельно колонне.

– Любовь моя, – сказал Брис, – мне ведомо молчание более глубокое – и более тяжкое, – чем кто-либо в состоянии вообразить.

– Тебе не обязательно рассказывать об этом…

– Ты ошибаешься. И однако то, что я должен тебе сказать, нужно не для того, чтобы установить между нами еще более тесное доверие, хотя и на это я тоже надеюсь. Я намерен описать нечто важное – и имеющее прямое отношение к тому, что ты сейчас сказала, и я рассчитываю, что оно – с твоей помощью – поможет нам избрать направление дальнейших действий. Скажи, что тебе известно о моей смерти?

Она чуть замешкалась, чтобы зажечь новую палочку от окурка предыдущей.

– Отравление. Несчастный случай.

– А мое тело?

– Было похищено возвращенцем.

– Похищено? Быть может, выглядело все именно так. В действительности он меня забрал. И отнес в место, где мне уже довелось побывать прежде. Где на камне было высечено мое имя. Рядом с другими бесчисленными именами.

Она нахмурилась и, казалось, принялась разглядывать тонкие сухие стебли травы у них под ногами.

– Значит, так оно и случается? С каждым из нас? Наши имена высечены на камне? Из смерти в жизнь – и обратно? Как и утверждали некоторые из мудрецов?

– Сказать по правде, я не знаю, что случается с каждым. И насколько фундаментально испытанное мной отличается от того, что суждено другим. Но чувства подсказывают мне, что мой случай в чем-то… уникален. И если бы я хотел кого-то в том обвинить, это был бы Куру Кван. Он произвел ритуал, отправивший меня в отдаленное место, может статься, в отдельный мир, в край на дне океана, и вот именно там я впервые и встретил… возвращенца. Хранителя Имен – во всяком случае я назвал его так.

– Того самого, который потом пришел за тобой? В тронную залу?

Он кивнул.

– Потому что обладал твоим именем?

– Возможно, да – но может статься, что и нет. В первый раз мы встретились с оружием в руках. И я одолел его в схватке…

– Он не справился с ролью хранителя?

– Да.

– А пришел он за тобой, – сказала Араникт, – чтобы ты занял его место.

– Думаю, что ты права. – Во всяком случае, так мне показалось.

– А те «имена», Брис, о которых ты говоришь, – теперь их никто не хранит?

– Ага, это подводит нас к вопросу о моем воскрешении. А о нем тебе известны какие-нибудь подробности?

Араникт покачала головой.

– Нет. Похоже, про это вообще мало кто знает.

– Вряд ли я тебя удивлю, если скажу, что часто об этом думаю. Меня иногда посещают воспоминания о том, чего я никогда не делал и не мог видеть. Что сильно меня беспокоило, во всяком случае поначалу. Как и ты, о своем возвращении в мир живых я ничего не знаю наверняка. Меня позвали назад? Или разбили цепи? Не знаю.

– Для того чтобы достичь подобной цели, требуется небывалое могущество.

– Что-то мне подсказывает, – сказал он с сухой усмешкой, – что тут и могущества Старшего бога будет недостаточно. Желания живых – о том, чтобы ушедшие к ним вернулись, – против законов смерти бессильны. Пройти этим путем не суждено никому, поскольку в смерти мы уже не те, кем были в жизни. Я не тот же самый, кем был раньше, – тот человек умер в тронном зале у ног своего короля.

Сейчас она внимательно смотрела на него, и в глазах ее был испуг.

– Долгое время, – продолжал Брис, – мне казалось, что я так и не смогу найти того, кем был раньше, – даже слабого его отголоска. Но затем… случилась ты. – Он покачал головой. – Только что еще я смогу тебе рассказать? И будет ли в том еще какая-то ценность помимо истин, которые мы уже делим друг с другом? Думается, вот это: меня освободили, чтобы я… что-то сделал. Здесь, в этом мире. И кажется, теперь я знаю, что именно. Впрочем, зато не знаю, удастся ли этого достичь. И не понимаю, какая в том… важность. Хранитель отправил меня обратно, поскольку я его единственная надежда. – Он бросил на Араникт быстрый взгляд. – Когда ты сказала, что Тавор верит в этого мальчика, я словно бы заметил отблеск… похожий на мерцание отдаленной свечи сквозь мутную воду… будто кто-то блуждает во мраке. И тогда я понял, что уже видел эту сцену – во сне.

– Кто-то, – пробормотала Араникт. – Твой Хранитель?

– Нет. Но я ощущал мысли того неизвестного – мне снились его воспоминания. Старинный дом, где я уже был однажды, но теперь пустой. Темный и полный воды. Как и у многого другого на океанском дне, время этого дома ушло, цель… была утрачена. Он вошел внутрь, надеясь застать дом таким же, как и прежде, но более всего надеясь на дружескую компанию. Но никого там не нашел. Они его покинули.

– «Они»? В том доме кто-то жил?

– Уже нет. Он тоже ушел оттуда и бродит теперь с фонарем. Я воспринимаю его как мифического персонажа, как последнюю душу, оставшуюся там, на глубине. Одинокий неяркий свет всего того, что у него еще осталось для других. Мгновение… – он провел рукой по лицу, чтобы вытереть слезы, – …света. Облегчения. От невыносимого давления, от тягот, от тьмы.

Они остановились. Она стояла к нему лицом, и глаза ее были полны печали.

– Он манит тебя за собой, Брис? – прошептала она. – Ищет твоей компании?

Он моргнул, потряс головой.

– Я… не знаю. Он… меня ждет. Я вижу свет его фонаря, его силуэт. Все словно волшебное, словно часть мифа. Ждет ли он души утонувших? Думается, что должен. Когда мы теряем опору, не понимаем, где верх, а где низ, – разве не то же случается, когда тонешь? Мы видим свет во мраке и думаем, что поверхность там. Только… это его фонарь зовет нас. Все дальше, вниз и вниз…

– Брис, а ты что должен сделать?

– Я слышу голос внутри себя, – ответил он неожиданно хрипло, горло ему сдавили эмоции. – Все те, кого забрало море – боги и смертные, – все, кто остался… без свидетелей. – Он поднял взгляд навстречу ее широко распахнутым глазам. – Я так же связан, как и адъюнкт, меня тоже ведет за собой некая… цель… как и ее. Возродился ли я, чтобы быть братом королю? Командовать армиями? Я здесь ответом на скорбь своего брата, на его желание, чтобы все стало как прежде? Я здесь, чтобы понять заново, что это такое – быть человеком, быть живым? Нет. Не только за этим, любовь моя. Должно быть что-то еще.

Она протянула руку и легонько коснулась его щеки.

– Мне суждено потерять тебя, Брис?

Не знаю.

Похоже, Араникт увидела этот ответ, пусть и не произнесенный, – поскольку прильнула к нему, словно не в силах стоять, и он обнял ее одной рукой.

Дорогой мой голос. Дорогое мое то, что ожидает внутри меня, – словами мир не изменить. Так было всегда. Ты взбудоражишь тысячу душ? Даже миллион? Словно ил, взбаламученный шагами и отданный на волю бесчувственному течению? Он осядет снова, просто в другом месте.

Твой силуэт, дружище, кажется мне моим собственным.

Твой свет, слабый, мигающий – мы все барахтаемся во мраке, от рождения и до самой смерти. Но ты мечтаешь нас отыскать – поскольку одинок так же, как и любой из нас. Должно быть не только это. Что-то еще.

Ради любви в моих жилах – умоляю, пусть будет что-то еще.

– Не нужно учить меня заповедям нашей веры, сэр!

Сколько всего отдано молчанию, словно это драгоценная сокровищница, хранилище, способное преобразовать собственное содержимое и превратить страхи в набор уверенных в себе добродетелей. Только страхи никуда не делись. Кованый щит Танакалиан стоял перед Кругавой. Вокруг было шумно – пять тысяч их братьев и сестер разбивали лагерь.

Под одеждой по его коже струился пот. Он чувствовал собственный запах – неприятный, кислый, смешанный с ароматом подкольчужника из неотбеленной шерсти. На плечи давила тяжесть сегодняшнего марша. Глаза щипало, во рту пересохло.

Готов ли он к тому, что должно произойти? Трудно сказать – ведь и ему самому, в конце концов, тоже приходится справляться с собственными страхами. Только как долго еще можно откладывать? И какой же момент из всех возможных мне следует считать наиболее подходящим? Миг глубокого вдоха, прежде чем испустить воинственный клич? Это вряд ли.

Нет, я сделаю это сейчас, и, надеюсь, свидетели поймут – все зрело очень давно, и окружавшее меня до сей поры молчание было не моим собственным – она меня туда загнала. И готова загнать туда нас всех – спиной к утесу, вжавшихся в трещины камня.

Железо, а твоя добродетель в чем? Поцелуй остро наточенного лезвия, дождь искр. Кровь струится по клинку, капает на снег. Только этот след за тобой и остается. Танакалиан отвел взгляд в сторону. Повсюду бурлит движение, ставятся палатки, в воздух поднимаются дымные завитки.

– Без Дестрианта нам не дано знать, что с ними сталось.

Он сощурился и снова перевел взгляд на Кругаву.

Смертный меч наблюдала, как семеро братьев и сестер ставят для нее командирскую палатку. Могучие предплечья, которые она сложила на груди, приобрели бронзовый оттенок, казавшийся столь же пыльным, как и окружающая их голая местность. Пряди волос, ускользнувшие из-под шлема, выгорели на солнце и плавали по горячему ветру, словно паутина. Если переговоры с адъюнктом и оставили раны, она этого не показывала.

– Сэр, – ответила она, – командующему Эрекале нерешительность несвойственна. Именно поэтому я и поручила ему флот. Вы же пытаетесь внести неуверенность, полагая, что сейчас для этого подходящее время – и это когда нас ждет серьезнейший вызов.

Дура несчастная, Ран’Турвиан видел, что нам предстоит. А предстоит нам предать собственные обеты. И я не вижу, как того избежать.

– Смертный меч, – начал он, стараясь, чтобы гнева в голосе не было слышно, – мы дали клятву Волкам Зимы. Вместе со своим железом мы обнажим клыки войны.

– На войну мы, Кованый щит, и направляемся, – хмыкнула она.

Когда ты, стоя перед адъюнктом, объявила, что служишь ей и никому больше, что на тебя нашло? Неужели величественность момента подействовала? Бред!

– Мы не могли предусмотреть намерений адъюнкта, – сказал он. – Не могли знать, что она нас так обманет…

Тут она развернулась.

– Сэр, мне что – приказать вам замолчать?

Танакалиан выпучил глаза. Расправил плечи.

– Смертный меч, я – Кованый щит Серых шлемов Измора…

– Болван вы, Танакалиан. И самое большое из моих разочарований.

Он дал себе слово, что уж теперь-то не отступит перед ее презрением. Не отойдет в сторону, чувствуя себя униженным и отхлестанным по щекам.

– А вы, Смертный меч, стоите сейчас передо мной как наихудшая из угроз, с которыми довелось столкнуться Серым шлемам.

Ставившие палатку братья и сестры застыли. К ним, не желая пропустить подробностей перебранки, стали подтягиваться другие. Смотрите-ка! Вы и сами знали, что этим кончится! Сердце Танакалиана бешено колотилось в груди.

Кругава побелела.

– Объяснитесь, Кованый щит. – Голос ее был резким и скрипучим. – Немедленно объяснитесь.

О, как он мечтал об этом моменте, как раз за разом воображал себе сцену, где Кованый щит стоит напротив Смертного меча. В присутствии свидетелей, которые все запомнят. Именно эту сцену. Он уже произносил про себя все то, что сейчас скажет, голосом жестким и уверенным, твердым и непоколебимым перед яростью злосчастной тиранши. Танакалиан глубоко вдохнул, окинул взглядом трясущуюся от гнева Кругаву – но теперь он ее не боялся.

– Адъюнкт Тавор – лишь женщина. Смертная женщина, не более того. Вам не следовало ей присягать. Мы – дети Волков, а не этой треклятой бабы. Сами видите, что теперь случилось. Она отправила нас путем, который словно кинжалом бьет в самое сердце нашей веры.

– Но Павший бог…

– Худ забери этого Павшего бога! «Когда раненый бхедерин ослабнет, волки могут приблизиться». Так гласит писание! Во имя наших богов, Смертный меч, Павший должен умереть от нашей руки. Но это неважно – неужели вы полагаете, что Тавор хоть во что-то ставит нашу веру? Поклоняется ли она Волкам? Разумеется, нет!

– Мы идем на последнюю войну, сэр, там наше место. Изморцев. Серых шлемов – без нас не будет и последней войны. И я не стану подчиняться…

– Последняя война? Не надо меня смешить. Никакой последней войны не будет. Когда умрет последний из людей, когда испустит дух последний из богов, сбегутся крысы и начнут грызться за останки. Конца тому не будет – ничему не будет, дура вы тщеславная! Вам лишь бы стоять поверх горы трупов, и чтобы меч отливал красным на закатном солнце. Все здесь – ради Кругавы и ее безумных представлений о славе! – Он яростно взмахнул руками в сторону собравшихся вокруг солдат. – А если всем нам ради этого осиянного мгновения предстоит умереть, разве не Кованому щиту принимать потом души погибших?

– В этом ваша задача и состоит!

– Благословить вас на убийство наших братьев и сестер? Освятить их жертву?

Ее левая рука легла на рукоять меча, наполовину уже извлеченного из ножен. Из белой она сделалась багровой. Она уже почти в состоянии берсерка. И готова меня убить. Клянусь Волками, разве вы не видите, кто она есть?

– Кованому щиту, сэр, не пристало подвергать сомнению…

– Я готов благословить нас всех, Смертный меч, во имя достойной цели. Покажите нам достойную цель. Умоляю вас перед всеми свидетелями – нашими братьями и сестрами – докажите нам, что ваша цель достойна.

Скрипнуло железо. Меч скользнул вниз, утонул в ножнах. Огонь в ее глазах неожиданно приугас.

– Итак, мы разделились, – произнесла она. – Разошлись в стороны. Кризис, которого я опасалась, наступил. Адъюнкт предупреждала меня о предательстве. – Она обвела толпу холодным взглядом. – Дети мои, что на нас нашло?

Заговорил капитан Икарл, один из последних оставшихся среди них ветеранов.

– Смертный меч. Когда спорят двое, самый сложный предмет спора может показаться простым, хотя до простоты ему далеко. Третий голос может привнести в спор разум и даже мудрость. Нам нужно провозгласить Дестрианта. Чтобы преодолеть раскол, залечить рану.

Она склонила голову набок.

– Сэр, вы озвучиваете свои мысли или многих? Мои братья и сестры хотят подвергнуть сомнению мое руководство?

Он покачал головой, хотя и неясно было, что именно он намерен отрицать.

– Смертный меч, мы присягнули Волкам Зимы – но без Дестрианта нам до них не дотянуться. Мы оторваны от своих богов и потому страдаем. Кругава, дочь Накалат, разве ты не видишь наших страданий?

Явно потрясенная, она вновь перевела потухший взгляд на Танакалиана.

– Кованый щит, вы рекомендуете нам предать адъюнкта Тавор?

Вот оно, прозвучало. Наконец-то прозвучало. Он повысил голос, заставляя себя оставаться твердым и спокойным, не выдав даже намека на триумф.

– Вой Волков возвещает войну. Наша вера родилась среди снегов нашей отчизны, под злобным ледяным дыханием зимы. Мы научились уважать и почитать диких зверей, волков, что делили с нами горные ущелья и мрачные леса. Пусть даже мы когда-то на них и охотились. Мы их понимали или, во всяком случае, считали именно так…

– Нет никакой нужды повторять…

– Неверно, Смертный меч. Эти слова сейчас нужны. Более того, жизненно необходимы. – Он взглянул на остальных, собравшихся сейчас вокруг безмолвной толпой. Пять тысяч. Все братья и сестры. Вы меня слышите. Вы должны меня услышать. Обязаны. – Среди нас обнаружился раскол, но кризиса было не избежать, и не стоит закрывать на него глаза. Кризис вызван присягой, которую Смертный меч дала адъюнкту. Мы должны встретить его лицом к лицу. Здесь. Сейчас. Братья, сестры, мы с вами заглянули в глаза зверям – избранным нами диким существам – и в своей самоуверенности объявили их своими братьями, сестрами, сородичами.

Послышались гневные голоса, хриплые возражения. Танакалиан воздел вверх руки и держал их так, пока вновь не воцарилась тишина.

– В своей самоуверенности, – повторил он. – Мы не умеем читать мысли волков – как и собак, как и обитающих в северных морях дхэнраби. И однако приняли для себя древнейших из богов – Господина и Госпожу студеной зимы, всех прочих зверей, всего, что есть в мире дикого. Мы поклялись в верности тому Дому – той Обители, – к которой мы не принадлежим…

Протесты сделались еще громче и утихли на этот раз не скоро. Танакалиан терпеливо ждал.

– А вот войну, напротив, мы знали прекрасно. Разбирались в ней так, как не способен ни один дикий зверь. Так не следовало ли нам ее и сделать собственной целью? Стать мечом и защитником для всего дикого, для волков и всех зверей, лесных, морских, горных и равнинных? – Он повернулся к Кругаве. – Смертный меч?

– Об этом шептали нам самые старинные из чувств, – ответила она, – что прекрасно известно каждому. И мы, сэр, с этого пути не свернули. Не свернули.

– Свернули, Смертный меч, если намерены и дальше следовать за адъюнктом, если намерены занять ее сторону в войне, которой она ищет. Настало наконец время, когда я должен поведать всем о последнем предупреждении Ран’Турвиана, которое он высказал перед самой смертью, о тех жестких, обвиняющих словах, с которыми он отверг мои объятия.

Потрясение повисло в воздухе, словно гром, отдаленный настолько, что никто его не слышал, но все почувствовали. Дрожью, отдавшейся прямо в костях. И все это приближается, стремительно движется на нас…

Кругава вытаращила глаза и была сейчас в явном замешательстве.

– Танакалиан – он вас отверг?

– Да. Он никогда меня особо не одобрял – но для вас это вряд ли осталось незамеченным. Думается, он только и делал, что уговаривал вас отменить решение, сделавшее меня Кованым щитом. Когда же он умер, выяснилось, что его страхи и сомнения успели пустить в вас корни.

Взгляда, который она на него сейчас бросила, он у нее раньше никогда не видел.

– Расскажи нам про предостережение Ран’Турвиана, Кованый щит, – попросил Икарл.

– Предательство. По его словам, она заставит нас предать наших богов, но я не уверен, кого именно он имел в виду. Адъюнкта? – Он обернулся к Кругаве. – Или нашего собственного Смертного меча? Понимаешь, ему было нелегко говорить, мешала неприязнь ко мне. Ну и еще то, что он умирал прямо у меня на глазах.

– Это правда, – проговорила Кругава, словно в изумлении.

– Смертный меч, не надо думать, что я не люблю наших братьев и сестер. И что я стану лгать здесь, перед вами. Я – Кованый щит, и, невзирая на все сомнения Ран’Турвиана – на все ваши сомнения, Кругава, – от своего долга не отступаюсь. Да, мы расколоты. Но разделяет нас нечто столь фундаментальное, что, будучи произнесено вслух, оно покажется абсурдом. На стороне адъюнкта нам предложено место среди смертных, среди людей – ненадежных, слабых, неуверенных в своем предназначении. По другую сторону – заповеди нашей веры. Волки Зимы, Волки Войны. Господин и Госпожа Обители Зверя. В своей вере мы выбираем их сторону. Мы посвящаем свои клинки их свободе, их праву на жизнь, на долю в этом и в иных мирах. И вопрос – столь абсурдный – заключается в том, кем мы желаем быть: людьми – или теми, кто уничтожит человечество? И во втором из случаев – а что станется с нами, когда мы победим? Когда найдем способ возглавить восстание диких зверей и очистим этот мир от людей, весь до последнего человека? Надлежит ли нам броситься на собственные мечи?

Обессилев вдруг, он сделал паузу, встретился глазами с Кругавой.

– Ран’Турвиан был прав. Нас ждет предательство. И верно, приняв одну из сторон, мы неизбежно предадим другую. Смертный меч, вы положили свой клинок у ног адъюнкта. Но еще задолго до этого вы посвятили то же самое оружие нашим богам. Каким бы искусным ни был кузнец, – проговорил он, – никакое оружие не способно долго выдерживать давления противоречий. Оно утрачивает силу. И рассыпается от удара. Оружием не соединить расколотое, извлеченный из ножен меч может лишь рубить на части. При всех достоинствах железа мы, Смертный меч, – существа из плоти и крови. Что ждет нас впереди, Кругава? Каким путем вы нас поведете? К своей собственной славе, там, на стороне адъюнкта? Или во имя богов, которым мы присягнули?

Пораженная, она, казалось, не могла вымолвить ни слова.

Достоинство железа, женщина, в том, что когда оно бьет, то бьет без промаха. Он поднял глаза на толпу.

– Сестры! Братья Серые шлемы! Богов войны существует множество – мы пересекли полмира и не можем отрицать, что увидели тысячи ликов – тысячи масок, надеваемых тем, кто олицетворяет вражду. Мы видели смертных, преклоняющих колени перед идолами и статуями – похожими на вепря, и на полосатого тигра, и на двух волков. Мы слышали крики, раздающиеся над полем битвы. – Он умолк и чуть улыбнулся, словно вспоминая. – О да, над бранным полем. Если судить по одним этим умоляющим крикам, можно подумать, что величайшего из богов войны зовут Мама. – Он вновь воздел руки, чтобы успокоить слушателей. – Мои слова, дорогие сородичи, не знак неуважения. Речь моя направлена на то, чтобы понять, что именно отличает нас от прочих кровожадных культов. Что ищут они, те язычники, в пламени битвы? Смерти, разумеется – смерти своим врагам, – а если им самим суждено умереть, они молятся, чтобы смерть их была мужественной и славной.

Пройдя мимо Кругавы и с удовлетворением отметив, что та уступила дорогу, он оказался перед Икарлом и остальными: сотни лиц, и все сейчас вперили глаза в него, по Смертному же мечу те глаза скользят, словно по пустому месту. Он и сам не мог поверить во всю внезапность, всю огромность произошедшего переворота.

Она оказалась фатально ослаблена. Там, в командирской палатке адъюнкта. Она старалась этого не показать и воистину успешно скрывала ото всех. Однако от меня потребовалось лишь чуть подтолкнуть, один-единственный раз. И вот результат.

Тавор, твой отказ сломал Кругаву, а Кругава из тех женщин, для которых нет ничего важнее доверия. И как я только не расслышал хруста, с которым у нее треснул позвоночник? Прямо там и тогда? Как упустил момент, когда она ухватилась за вопросы стратегии, за тактику и заставила свой пыл загореться вновь. Какой… отчаянный жест. Но не важно.

– Однако мы отличаемся от остальных. Мы не просто приверженцы одного из культов войны. Мы не ищем славы – во всяком случае, для себя. Даже смерть наших врагов не годится, чтобы нас радовать, переполняя бахвальством пьяные вечера. Мы для этого слишком серьезны. Хвастать и похваляться нам не пристало. Война, братья мои и сестры, – единственное оставшееся у нас оружие. Для того, чтобы защитить диких зверей. И вот что я вам скажу – я намерен опровергнуть последние слова Ран’Турвиана. Предать Волков? Нет! Никогда! А в день нашей битвы, когда мы останемся стоять над телами таких же людей, как мы сами, – вот тогда я поклонюсь Волкам. И скромно отступлю в сторонку. Поскольку славы мы ищем – не для себя! – Он резко развернулся к Кругаве. – И никогда не искали! – И снова обращаясь к толпе: – Нужно ли нам будет затем броситься на мечи? Нет, поскольку, как я уже сказал, последней войны не будет. Настанет день, когда нас призовут снова, – это единственное, в чем мы можем быть уверены. Братья, сестры – разве не присягнули мы Волкам Зимы?

Рев, раздавшийся в ответ, заставил его отступить на шаг. Восстановив равновесие, он развернулся и твердым шагом подошел к Кругаве.

– Смертный меч, я искал разговора, чтобы осведомиться о командующем Эрекале и о флоте. Он был избран вами, но мне необходимо знать, верный ли он слуга Волков? Или же – поклоняется вам?

Все равно что пощечину отвесил. Да, в присутствии свидетелей. После всех публичных уничижений, которых я от тебя удостоился, – получай от меня ответ! Нравится?

Кругава выпрямилась:

– Эрекала – достойнейший из достойных.

– Флот уже должен был прибыть, – сказал он. – Взять бухту в блокаду и изолировать Шпиль. Верно?

Она кивнула.

– И теперь ждет нашего появления.

– Да, Кованый щит.

– Смертный меч, вернетесь ли вы в ряды неотрекшихся? Поведете ли нас на войну? Наша в вас потребность…

Она подняла глаза, и ее ледяной взгляд заставил его замолчать. Губы ее искривила усмешка.

– Очевидно, Кованый щит, это уже в прошлом. – Она обернулась к толпе. – Я слагаю с себя титул Смертного меча Волков. Выходит так, что своей присягой адъюнкту я всех вас предала. Значит, так тому и быть. Пусть будет записано, что тяжесть предательства, о котором предупреждал Дестриант Ран’Турвиан, лежит не на Серых шлемах Измора, но на Смертном мече Кругаве. Этот грех – мой и только мой.

Боги, что все-таки за эгоизм движет этим существом! Даже в поражении она будет возвышаться надо всеми, пусть и в одиночестве. Я лишил ее всего – вонзил ей кинжал прямо в сердце, – а она вдруг оборачивается невыразимо трагическим персонажем. Как ей только такое удается? Раз за разом?

– Что именно будет записано, – громко возвестил он, – еще предстоит решить. Если к тебе, Кругава, вернется твоя вера…

Она оскалила зубы.

– Если к тебе, Танакалиан, вернется человечность, если ты найдешь смелость – Худ его знает где – увидеть кризис в собственной душе, можешь ко мне прийти. До тех пор я буду ехать отдельно.

Он фыркнул.

– Палатку себе тоже будешь сама ставить? Завтрак готовить?

– Я, Кованый щит, не забывала благодарить своих братьев и сестер за их добровольную помощь. – Она склонила голову набок. – Хотела бы я знать… как скоро, Танакалиан, ты позабудешь делать то же самое.

Она зашагала прочь, а он обернулся к палатке.

– Помочь вам с этим, дети мои?

– Переворот?

Кругава вихрем пронеслась мимо Спакса, швырнула шлем в угол палатки, за шлемом последовали перчатки.

– Я хочу что-нибудь выпить, ваше величество.

Абрастал принялась яростно жестикулировать. Спакс наконец очухался и поспешил к кувшину.

– Имеешь полное право, женщина. Напейся как следует и давай ко мне в койку. Клянусь, о невзгодах ты быстро забудешь.

Суровая баба оценивающе уставилась на баргаста, словно решая, не воспользоваться ли приглашением. У Спакса вдруг вспотела поясница. Он поспешно наполнил кубок и подал ей.

Королева Абрастал снова откинулась на гору подушек.

– Что ж, на это потребовалось совсем немного времени.

Глаза Кругавы вспыхнули.

– Если вы, ваше величество, полагаете мой позор заслуженным…

– Ой, помолчите лучше да выпейте. Спакс, будь готов налить ей еще один. Я, Смертный меч, всего лишь размышляю вслух относительно впечатления, что произвела на меня адъюнкт…

– Адъюнкт? К тому же, если не возражаете, я больше не Смертный меч. И к Тавор ничего из этого ни малейшего отношения…

– Во имя речных богов, женщина, присядьте уже и выпейте – или, иными словами, помолчите пока что. Позвольте какое-то время говорить мне.

– А как же я, Огневолосая?

– Если, вождь гилков Спакс, случится чудо и у тебя появится сказать что-нибудь дельное, можешь не стесняться. Я же тем временем вернусь к прежней теме. Адъюнкт. Не решаюсь гадать, каким именно образом, но она, очевидно, привязала вас всех к себе – вплоть до самого дня переговоров, когда взяла и разорвала эту связь. Теперь вы понимаете, что я имела в виду под «немного времени»? Сама связала, сама же и развязала, и я не устаю поражаться тому, как точно она выбирает момент.

Кругава глянула на нее поверх кубка.

– А вы, ваше величество, что о ней думаете?

– Спакс, давай уже сюда этот треклятый кувшин, если только и можешь, что глаза таращить – нет, я говорю, отдай мне! Сам можешь пока прилечь где-нибудь у порога, глядишь, нам к утру будет обо что ноги вытереть. Так вот, насчет адъюнкта. Кругава – клянусь, я постараюсь выдавить из вас слезу или хотя бы что-нибудь. Вижу, вы все держите внутри, но такое вас убить может.

– Насчет Тавор Паран, ваше величество.

Абрастал поглядела, как устраивается рядом с входным пологом Спакс, вздохнула.

– Как я по хундрилам скучаю, – пробормотала она. Моргнула и отвернулась, словно бы изучая один из свисающих с каркаса палатки тяжелых гобеленов. Спакс тоже на него сощурился. Выцветшая сцена какой-то коронации, позы формально-неестественные, как у статуй, что свидетельствует либо о бездарности художника, либо, напротив, о его абсурдной гениальности. Никогда он в таком не мог разобраться. Подумаешь, какой-то дурацкий обруч из золота с серебром, или из чего их там делают. Дурацкое свидетельство превосходства над прочими – одни склоненные головы чего стоят. А что тут на самом деле важно? Да вон те выстроенные вдоль стен гвардейцы с руками на эфесах мечей.

– Как все сложно, – сказала Абрастал, все еще хмурясь на гобелен. – Откуда берется верность? Что ее порождает? Что возвышает одного человека над другими, так что остальные готовы за ним следовать – или за ней? Только наше собственное отчаяние? Как говорят хундрилы, тень огромного вороньего крыла у нас над головой? Ищем ли мы убежища в чужой компетентности – не важно, реальной или воображаемой, истинной или иллюзорной?

Спакс кашлянул.

– В кризисные времена, Огневолосая, даже самая маленькая кучка людей начинает вертеть головами, пока не выберет среди себя кого-то одного. Когда у нас нет ответов, мы смотрим на того, у кого они могут обнаружиться, а надежда эта основывается на видимых глазу качествах, таких как ясность мысли, или мудрость, или явная храбрость – на всем том, что каждый хотел бы видеть в себе самом.

Кругава шевельнулась, чтобы лучше видеть Спакса, но ничего не сказала.

– Видеть в себе, – хмыкнула Абрастал и отпила добрый глоток вина. – Королева вам что, зеркало? И ничто более? И ты, вождь Спакс, тоже ничем иным не являешься? Кроме как зеркалом для своих баргастов?

– Во многих отношениях – именно так. Но, глядясь в это зеркало, они сами выбирают, что именно хотят видеть. Я так полагаю.

– Сэр, – пророкотала Кругава, обращаясь к Спаксу, – вы рисуете картину, совершенно неприемлемую для всех, кто желает командовать, руководить – маленьким отрядом воинов или же огромной империей. – Она нахмурилась на свой кубок, потом протянула его Абрастал, которая наклонилась вперед и вновь его наполнила. – В Изморе, если ночь выдается пасмурная и безлунная, охотники садятся по двадцать человек в рат’авары и выгребают из фиордов в открытое море. Там они зажигают яркие фонари, подвешивают их на шестах над черной ледяной водой, и на этот свет из глубин выплывают ниталы – жуткие рыбины о трех челюстях, которые целыми стаями охотятся на дхэнраби и способны обглодать этих гигантских существ до косточки за время между двумя бросками лота. Дело в том, что ниталы, охотясь, ориентируются по луне. И когда они появляются на поверхности, охотники бьют их острогами. – Она замолчала и на какое-то время прикрыла веки.

Спакс поскреб щетину на подбородке, пытаясь понять, в чем смысл этой истории. Он бросил взгляд на Абрастал – но королева, похоже, была поглощена старинным гобеленом.

– Рыбы всплывают на поверхность, – проговорила Кругава, словно гравий под каблуком скрипнул, – а там свет их слепит, заставляет застыть. В том, чтобы их убивать, нет никакой славы – это просто бойня, и заканчивается она лишь тогда, когда руки и плечи у охотников начинают огнем гореть, так что сил поднять гарпун уже не остается.

Спакс фыркнул и кивнул:

– Верно, иногда чувство именно такое.

– Когда я думаю о диких зверях, – продолжила она, словно его не слыша, – я вспоминаю ниталов. Мы, люди, словно сияем ярчайшим светом, а все животные нашего мира застывают перед нами на месте. Мой Кованый щит вновь пробудил в наших людях гнев, смешанный с чувством вины. Мы должны стать убийцами, вставшими на защиту своих жертв.

– Волки Войны…

– Всего лишь треклятый культ! – отрезала Кругава, потом покачала головой. – Нас воодушевила волчья жестокость – нужно ли тому удивляться?

– Но то, что лежит в основании вашей веры, – настаивал Спакс, – действительно должно взывать к воздаянию.

– Это заблуждение, сэр. Ваше величество, продолжайте про адъюнкта, прошу вас.

– Это крайне целеустремленная женщина, Кругава. В отчаянии. В крайней нужде. Вот только зеркало ли она? И если да, что мы должны в нем увидеть?

Кругава подняла глаза, вгляделась в Абрастал.

– Мне от одной лишь мысли об этом плакать хочется, пусть я даже и не понимаю почему.

– Чтобы отражать, – заметил Спакс, – зеркало должно быть твердым, отполированным, безупречным.

– Найди-ка нам, Спакс, еще вина, – протянула Абрастал, – это кончилось. Кругава – вы присягнули адъюнкту в верности. Почему?

– Мы были в замешательстве. Нас обуревали вопросы, особенно Дестрианта и его высших сенешалей – тех, кто посвятил свою жизнь философским аспектам нашей религии. Понимаете, мы готовились к тому, чтобы служить оружием в войне, но начали сомневаться – действительно ли единственным истинно человеческим жестом является насилие. Мы поражались казавшемуся безграничным могуществу отмщений, воздаяний, справедливых наказаний. – Ее взгляд потух. – Неужели это все, что у нас есть? И в мире нет ничего, способного противостоять подобному оружию?

– Значит, – предположила Абрастал, – вы тогда что-то такое увидели. В ней. В Тавор Паран…

Кругава лишь покачала головой.

– Все, что я о ней знала на тот момент, когда принесла ей присягу, свою и Серых шлемов, – все это я знала лишь из видений сенешалей. Павший бог был ранен. Невыносимо страдал. И, как зверь – как любой из нас, – пытался огрызаться на тех, кто его мучил. В чем был волком даже больше, чем мы сами. Чем мы когда-либо надеялись стать. Ваше величество, перерезать ему горло было бы актом милосердия, ведь столь многие – вы должны это понять – столь многие собрались сейчас вокруг, чтобы питаться его болью, пить сладкий яд его воспаленной крови. И даже более того, наблюдая его неволю, его муки, сами они словно бы возвышались, ощущали свою власть – а единственной валютой той власти была жестокость. Впрочем, разве не всегда у нас так?

– А сновидения сенешалей, Кругава? Они что-то обещали?

Женщина с волосами цвета железа кивнула.

– Альтернативу. Выход. В тех снах была женщина, смертная женщина, неподвластная магии, неподвластная соблазну вечного страдания Павшего бога. И она что-то держала в руке – маленькое, столь маленькое, что наши сновидцы не могли разглядеть его природу, но загадка эта их мучила, да еще как.

– И что же она держала? – спросила Абрастал, наклоняясь вперед. – У вас наверняка имеется догадка?

– Догадка, ваше величество? Разумеется, и не одна, а сотни. Но то, что она держала, способно освободить Павшего бога. Способно одолеть богов войны – как и всех прочих богов. Способно раздавить в ничто всевозможные отмщения, воздаяния и справедливые наказания. Способно испепелить самый соблазн чужого страдания. – Глаза ее в свете лампы сверкнули. – Можете вы представить себе подобное?

– Я ее много раз видел, – заявил Спакс, откидываясь назад. – Нет у нее ничего в руках.

Кругава отставила в сторону кубок. Сейчас она сидела, вытянув вперед левую руку и положив ее на колено ладонью вверх. И пристально смотрела на ладонь, словно пытаясь сотворить все то, чего ей недостает.

– Это… – прошептала она, – не зеркало. Но как бы я хотела, чтобы оно оказалось зеркалом.

– Кругава, – произнесла Абрастал негромко и почти что неуверенно, – когда вы стояли перед ней, разве у вас не было сомнений? Ни единого мгновения… неуверенности?

– Мне привиделось – в ее глазах, таких невыразительных… нечто. А теперь я сомневаюсь – теперь я не могу перестать сомневаться, – неужели то, что я тогда видела, было лишь тем, что я сама хотела увидеть? – Ладонь медленно свернулась, закрылась, словно увядший цветок. – Зеркала лгут.

Эти последние слова поразили Спакса прямо в сердце. Он неуклюже поднялся на ноги, чувствуя, как к лицу приливает кровь:

– Тогда отчего же вы не согласились с Кованым щитом? Кругава? Почему вы вообще здесь?

Она подняла на него затравленный взгляд.

– Я искала справедливой войны. И хотела, чтобы она стала последней из войн. Хотела, чтобы все кончилось. Придет такой день, когда волки останутся только в наших воспоминаниях, в наших снах. Я до этого дня дожить не хочу.

– Но там ведь что-то было, – настаивала Абрастал. – У нее в руке – ваши ясновидящие, Кругава, это видели. Видели! Вы должны узнать, что это было, – ради того, чтобы мы продолжали, чтобы делали то, что она от нас требует – ради нас самих, Кругава, вы должны это выяснить!

– Но я и так знаю, что это, Ваше величество. Я нашла ответ – в тот самый миг. А теперь понимаю, как оно с тех пор слабело у меня на глазах. Как его свет исчезал из этого мира. Вы ведь сами видели отчаяние адъюнкта – о да, она в отчаянии. Нас слишком мало. И мы не справляемся. То драгоценное, что она нашла, – она заплатила за него, а сейчас выясняется, что цена оказалась слишком высокой. Для нее, для Охотников за костями, для нас.

– Выходит, зеркало не лгало, – оскалил зубы Спакс.

– Ложь, сэр, заключалась в вере. В то, что оно может победить, что оно вообще может выжить. Понимаете, она ведь и в самом деле всего лишь смертная женщина, и сил у нее ничуть не больше, чем у остальных. Она провела на войне – как я сейчас думаю – всю свою жизнь. Стоит ли удивляться, что теперь она спотыкается?

Спакс вызвал в памяти переговоры и покачал головой:

– Она где-то черпает силы, Кругава. Вы сами это видели – все мы видели, чтоб его!..

– Она меня отвергла.

Абрастал хмыкнула.

– И вы почувствовали себя униженной? И все вот это – оттуда?

– Ваше величество, – тон Кругавы сделался жестким. – С самого начала я считала себя лишь отражением ее веры. Я была бы для нее непоколебимым союзником – верным ей и только ей одной, куда бы она нас ни повела. И я также знала, что мы понимаем друг друга. Как бы я ни нуждалась в ней – и в том, что она в себе несет, – она, в свою очередь, нуждалась во мне. Как вы не поймете? Источник ее силы был во мне. Стоило ее вере пошатнуться, все, что ей было нужно, – взглянуть на меня. – Кругава подняла к лицу ладони, прикрыв ими глаза, медленно наклонилась вперед. И сдавленно произнесла: – Но она меня отвергла.

Спакс бросил взгляд в сторону Абрастал и встретился с ровным взглядом королевы. Вождь гилков медленно кивнул.

– Вы ставите меня в сложное положение, Кругава, – сказала Абрастал. – Если я понимаю вас правильно, вы сейчас полагаете, что, отвергая вас, адъюнкт фактически утратила и собственную веру. Но разве дело не в стратегии? Две цели, не одна, и поэтому силы следует разделить. С учетом того, что собой представляет Стеклянная пустыня…

Но Кругава, не отводя рук от лица, лишь покачала головой.

– Неужели вы верите, что она считает – пустыню можно пересечь? С целой армией?

Спакс разразился потоком баргастских ругательств, потом добавил:

– Но какой в этом смысл? Даже если она затеяла самоубийство – не может же она быть настолько чудовищной эгоисткой, чтобы забрать с собой и всех своих солдат?

– Вам, я так полагаю, – проговорила Кругава, уронив руки и глядя ему в лицо, – еще предстоит познакомиться с третьим голосом в этом извечном споре.

– О чем это вы сейчас?

– Об отчаянии, сэр. Да, у нее хватило бы воли, чтобы пройти вместе с армией сквозь Стеклянную пустыню, но сейчас она делает это без веры. Ее больше нет, она отослана прочь…

– Вы можете, – перебила ее Абрастал, – чистосердечно полагать себя истинным и непоколебимым отражением веры Тавор, но мне кажется, ваша убежденность, что и Тавор видела в вас – дословно – то же самое, сама по себе есть предмет веры. Отчаяние, в котором вы сейчас находитесь, – вы ведь сами себя туда и загнали.

Кругава покачала головой.

– Я видела, как оно слабеет. Видела, как его свет исчезает из этого мира. И я видела ее отчаяние. Нас слишком мало. Мы не справляемся. То, что сияло у нее в руке, – оно умирает.

– Скажите мне, что это было, – прошептала Абрастал. – Когда вы говорили про три стороны в споре. Одна из них – вера, другая – отчаяние. Скажите мне, что у нее в руке? Что слабеет и умирает?

Спакс в изумлении обернулся к Абрастал.

– Огневолосая, ты что, еще не поняла? То, чей свет исчезает из этого мира? Оно зовется состраданием. Она держит его в руке и несет Павшему богу. И всем нам.

– Но этого мало, – прошептала Кругава. – Нижние боги, этого мало.

Книга четвертая

Кулаки этого мира

Будь на свете лучшее место,

Искал бы ты его?

Будь покой с тобой рядом,

Протянул бы руку?

Тысячи стоят вдоль дороги,

Плача о том, что прошло.

Путь окончен,

Мы покончили с прошлым,

Но не оно с нами.

В сжатом кулаке

Больше нет воздуха.

Последний вздох сделан,

Осталось лишь выдохнуть

Там, где дети сидят и ждут

В ожидании растраченного наследства,

Зарытого среди того, что мы дарили.

Я видел лучшее место,

Я знал подобный сну покой.

Это было в конце дороги,

Где осела вся взвесь,

Где стоны звучали музыкой,

Но когда я его достиг,

Моя плоть обратилась в камень:

Я сделался неподвижен,

Глаза мои стали незрячи,

Дыханье застыло внутри.

Протянутая рука

Зажала в кулак лишь тьму.

Теперь вы шагаете мимо,

Бросая мне под ноги монеты.

Я пел о поиске места,

О том, как желал покоя,

Но песнь осталась неспетой,

Жизнь не завершена.

«Дровосеки», таблички II и III

Хетра из Арена

Глава одиннадцатая

В тот день я видел их вставшими в полный рост,

В полноте бытия они взвалили на плечи годы

И словно сделались теми, кем еще предстоит стать.

Ладони их были в поту, а из ярко горящих глаз

Разбегались по сторонам шакалы безумия.

Я видел, как знание просачивается под дверью,

На которую я навалился изнутри, тяжко дыша,

И в ужасе все припирал и припирал спиною.

Они бродили по улице свидетельствами откровения,

Заполнили ее всю, будто квохчущие пророки.

А когда дети удалились, подобно богам,

В тупике страдания осталась лишь неподвижная фигурка.

В тот день я видел, как они встали в полный рост

Злосчастным завтрашним пантеоном вокруг пятен

На мостовой, где хромой пес угодил в западню

Среди леса тощих ног, а палки и камни

Вздымались и опускались, словно здесь возводили

Монументы, где сочатся бронзовые чаши,

А мраморные статуи хлопают крыльями как голуби.

Видели ли вы все эти лица Бога?

Воздетые в полный рост, чтобы показать нам совершенство

Наших собственных священных лиц, но в руках у них нет

Ни камней, ни палок, ведь теперь они выросли.

Найдется ли вера, что сотрет прочь детскую жестокость?

Ведь ни один бог не защитил рыдающего пса

От его малых подобий, окруживших беспомощного

Хромца? Если мы сотворены такими, какие мы есть,

Значит, творцы – это мы. А если существует

Бог, творящий нас по своему образу и подобию,

То мы и есть тот бог, а дети,

Забившие песика за моей дверью,

Есть лишь малые меры его воли, взятые на пробу

И либо с отвращением выплюнутые, либо

Поглощенные в экстазе всемогущества.

«Дети словно боги»

Рыбак кель Тат

Строительство наклонных подмостков закончилось, и рабочие с песней впряглись в канаты. Вокруг сверкающего кургана постепенно вырастало кольцо из черных мраморных колонн. У пыли на языке Штыря обнаружился привкус надежды, боль в плечах и спине ощущалась обещанием спасения.

Он видел ее сегодня, и она выглядела… получше. По существу еще совсем дитя, которым жестоко воспользовались, и нужно быть совсем уж уродом, чтобы утверждать, будто иначе было нельзя. Будто веру можно обрести только через тяжкие страдания. Дескать, шрамы – свидетельство мудрости. Просто ребенок, чтоб вас всех, тщательно исцеленный от дурной зависимости, – но взгляд этих глаз, больше подобающий старухе, никуда не делся. Знание того, каков вкус смерти, память о том, как ты была скована цепями бессилия и похоти.

Она была Верховной жрицей Искупителя. Который принял ее в свои объятия, и она стала последней, получившей этот дар.

Земляные работы у подножия потревожили приношения, собирать их приходилось чуть ли не ведрами. В основном – т’лан имасские. Кусочки полированной кости, раковины, янтарные бусы легко соскальзывали вниз вдоль склона. Отныне эти странные, причудливые дары содержались внутри огромных гипсовых фризов, сделанных в Коралле и окружавших сейчас вычурными оградами каждую из Девяти Священных Сцен.

Штырь, с мятой оловянной кружкой в покрытой трещинами и мозолями руке, ожидал сейчас своей очереди, привалившись к борту водовозного фургона.

Когда-то он был морпехом. «Мостожогом». И, как и любой малазанский морпех, получил приличную военно-инженерную подготовку. А теперь, спустя три месяца после возвращения из Даруджистана (вот уж где были разрушения, так разрушения!), его поставили руководить здесь земляными работами. Но он еще с армейских времен не умел сидеть развалясь, пока остальные вкалывают. Нет, так, как сейчас, оно было… правильней. И честней.

И ему уже с месяц никого не хотелось убить. Ну, по крайней мере несколько дней.

Яркое солнце немилосердно палило заливные луга. По западной дороге сновали к каменоломне и обратно огромные фуры. Город же к югу… он обернулся, сощурился. Благословенный свет. Куральд Галейн исчез. Черный Коралл перестал быть черным.

Исчез. Как исчезли и тисте анди вместе со своим красным драконом – а все прочее осталось. Книги, сокровища, вообще все. Исчезли, никому не сказав ни слова, даже не намекнув. Тайны какие-то, чтоб их, вот только чему тут удивляться. Они ж не люди. И мыслят не по-человечески. Если точней…

– Нижние боги!

Над дворцом, над его высокими башнями словно вспыхнуло пламя, черными клубящимися тучами взвихрилась тьма – и рассыпалась на части.

Рабочие закричали. Звуки испуга, тревоги. Ужаса.

И другие крики, отдаленные… льющиеся с небес.

Штырь рухнул на колени, кружка выпала из дрожащих рук и откатилась в сторону. В прошлый раз… боги! Когда он видел такое в прошлый раз…

Небо заполнили Великие Вороны. Их были тысячи, они кружили, поднимаясь все выше, заполняя небо многоголосым ревом. Черная туча на мгновение закрыла солнце.

От его спокойствия не осталось и следа, его колотило, и он чувствовал, как откуда-то из глубины подступают давно забытые слезы. А он-то думал, все это прочно запечатано. Забыто. Неправда.

– Друзья мои, – прошептал он. – Там, в тоннелях… о, мое сердце…

Великие Вороны выплескивались с крыш высоких зданий, бешено хлопали крыльями, облако уплотнялось, поднимаясь вверх и уплывая в сторону бухты.

– Улетают. Они улетают.

Они вились над городом, бурлили тучей над морем к востоку от него, а на Штыря тем временем обрушились тысячи жутких, тяжких воспоминаний и расселись на каждом карнизе его души.

Только урод может сказать, что иначе нельзя. Что путь к вере лежит через страдания. Что шрамы – свидетельство мудрости. Только урод.

Он стоял на коленях.

И плакал – так, как умеют лишь солдаты.

Что-то побудило Банашара подойти к этой кучке солдат. Может статься, любопытство; так это, во всяком случае, должно было выглядеть со стороны, истина же заключалась в том, что любое его движение, любое перемещение с места на место было теперь бегством. От зуда. От воспоминаний о храмовых погребах, обо всем, до чего когда-то было рукой подать. Если б я только знал. Если б догадывался.

Стеклянная пустыня никуда его не пускала. Идеальная роскошь, мечта любого пьяницы, бесконечный запас вина, за которое даже платить не требовалось, – всему этому настал конец. Теперь я обречен. Ровно как я и поклялся Блистигу, как объявил им всем – для несчастного Банашара настала пора трезвости. Ни единой капли у него в венах, ни даже мельчайшего намека в его лихорадочном дыхании. От прежнего Банашара не осталось ничего.

Кроме зуда.

Солдаты – он решил, что это регулярная пехота, – собрались вокруг перевернутого валуна. Они намеревались подкатить его поближе, чтобы прижать угол кухонной палатки. Но под валуном кто-то прятался.

Банашар осторожно приблизился, чтобы взглянуть самому.

Червяк, свернувшийся кольцом и уснувший, – хотя теперь он зашевелился, приподнял безглазую голову. Размером с угря из бухты Малаза, но этим сходство и заканчивалось. Существо было покрыто ртами во всю свою длину.

– Что-то мне его вид не слишком нравится, – произнес тем временем один из солдат.

– Вроде не шибко быстрый, – заметил другой.

– Это он просто не проснулся еще. Я так думаю, они только днем ползают. И пасти еще эти голодные… Худов дух, да нам теперь все камни в лагере перевернуть придется. Как подумаю, что вот ляжешь спать, а эта штука выползет на охоту, за чем она там охотится…

Один из солдат поднял взгляд и заметил Банашара.

– Гляньте-ка, тут у нас этот бесполезный жрец Д’рек ошивается. Что, на подружку свою посмотреть решили?

– Обличий у Червя мириады…

– Как-как? Личинка червяка? Миридом зовется, говорите?

– Я таких видел, – сказал Банашар, и все сразу заткнулись. Во сне. Когда зудит уже так сильно, что кусать начинает. Грызет меня и жует, а я его не вижу, найти не могу. Это когда я кричу по ночам. – Но мысль была верная, – добавил он. – Прочешите весь лагерь – и остальным тоже скажите. Найдите этих. И поубивайте.

Последовал тяжелый удар каблуком сапога.

Червяк задергался, потом резко распрямился и поднял голову, словно готовая плюнуть ядом змея.

Солдаты с руганью попятились. Банашара отпихнули в сторону. Блеснула сталь, взмах клинка перерубил червяка пополам. Подняв голову, Банашар обнаружил Фарадан Сорт, сердито взирающую на кружок пехотинцев.

– Солдаты, не тратить время попусту! – скомандовала она. – Дневная жара все сильней. Заканчивайте здесь и найдите себе какую-нибудь тень.

Две половинки червя принялись извиваться, пока не наткнулись друг на дружку, после чего сцепились в смертельной схватке.

Кто-то швырнул на землю монету, подняв облачко пыли.

– Ставлю на короткого мирида!

– Забито! – Рядом с первой монетой плюхнулась вторая.

Меч Фарадан Сорт сверкнул, еще и еще раз, пока в белой пыли не остались валяться, поблескивая, лишь мелкие кусочки червяка.

– Когда я услышу следующую ставку, – объявила она, – не важно на что, болван будет тащить на себе воду отсюда и до самого Восточного океана. Всем все ясно? Отлично. Теперь за работу, все до единого!

Солдаты заторопились прочь, Кулак же повернулась к Банашару и окинула его пристальным взглядом.

– Жрец, вы выглядите хуже обычного. Отыщите себе какую-нибудь тень…

– Солнце, Кулак, мой лучший друг.

– Подобное может сказать лишь тот, у кого иных друзей не осталось, – заметила она, сощурившись. – Вы и так уже весь обгорели. Скоро вам будет очень больно – советую поскорей отыскать целителя.

– Благодарю за добрый совет, Кулак. Понимаю ли я, что будет больно? Безусловно. И пожалуй, даже рад тому.

В ее лице промелькнуло отвращение.

– Нижние боги, я о вас лучше думала.

– В самом деле? Приятно слышать.

Фарадан Сорт поколебалась, словно собираясь что-то добавить, но потом отвернулась.

Он смотрел ей вслед, как она удаляется в глубь лагеря регулярной пехоты, где сейчас суетились солдаты, переворачивая камни с ножами и короткими мечами в руках. Вспыхивали клинки, звучали ругательства.

Безжизненная местность вокруг приводила его в ужас. Осколки кристаллов, рожденные в муках высочайшего давления, надо полагать, глубоко внизу, а потом вытолкнутые наружу и прорезавшие при этом кожу земли. Глядя вокруг, он мог представить себе всю эту боль и стоявшую за подобными силами неумолимую волю. Подняв взгляд, он уставился на восток – где медленно, словно глаз ящерицы, открывалось солнце.

– Здесь что-то умерло, – прошептал он. – Или кто-то…

Шок от этой дикой смерти искалечил здешние земли. А высвобожденная сила нанесла Спящей богине такую рану, что та, должно быть, рыдала во сне. Они убили ее плоть. Мы шагаем сейчас по мертвой плоти. А торчащие повсюду кристаллы – словно рак.

И он снова отправился бродить по лагерю, а зуд плелся за ним по пятам.

Кулак Блистиг протолкался сквозь солдат и наконец оказался внутри палатки. Нижние боги.

– Все – вон отсюда! Квартирмейстеру остаться.

Осаждавшая сидевшего за раскладным столиком Пореса толпа быстро рассосалась, награждая того ядовитыми взглядами. Порес, чисто выбритый, откинулся назад на стульчике и, вопросительно приподняв брови, уставился на Блистига.

Кулак развернулся и опустил за собой полог палатки. Потом, в свою очередь, перевел взгляд на Пореса.

– Лейтенант. Мастер-сержант. Квартирмейстер. Тебе что, должностей и званий не хватает?

– Я, Кулак, всегда там, где без меня не обойтись. А вам, сэр, чем могу служить?

– Сколько воды ушло у нас прошлой ночью?

– Больше чем хотелось бы, сэр. Одним только волам и лошадям…

– Как, по-твоему, на сколько дней нам ее еще хватит?

– Вот тут, сэр, так сразу и не ответить.

Блистиг нахмурился.

– А все эти солдаты, Порес, – что они здесь делали?

– Осаждали меня своими требованиями. Которые мне, само собой, приходилось отклонять. Становится все очевиднее, что вода для нас стремительно делается ценней любого золота и алмазов. Можно сказать, превращается в валюту выживания. В связи с этим, Кулак Блистиг, я рад видеть вас здесь. Поскольку предвижу, что наступит – и довольно скоро – время, когда мольбы сменятся гневом, а гнев – насилием. Я хотел бы попросить дополнительной охраны для фургонов с водой.

– Она выдается по суточной норме?

– Разумеется, сэр. Вот только с нормированием нелегко, поскольку мы не знаем, сколько именно дней нужно, чтобы пересечь пустыню. Вернее сказать, ночей. – Поколебавшись, Порес наклонился вперед. – Сэр, не могли бы вы поговорить с адъюнктом? По слухам, у нее есть карта. Она знает размеры треклятой пустыни – но никому не говорит! Но почему? Да потому…

– Потому что она слишком большая, – прорычал Блистиг.

Порес воздел руки в жесте, выражающем полное согласие, и снова откинулся назад.

– Мои безмятежные дни далеко в прошлом. Все сделалось смертельно серьезным.

– У тебя есть все основания думать именно так.

– Кулак, вас ведь адъюнкт сюда прислала? Чтобы получить доклад о наших запасах? У меня вот здесь все расчеты…

– Через сколько дней у нас кончится вода? – резко спросил Блистиг.

– При самом жестком нормировании и с учетом тягловых животных – примерно через пять.

– А если без них?

– Если избавиться хотя бы от волов, фургоны придется тащить самим – а это тяжкий труд, лишь усиливающий жажду. Полной уверенности у меня нет, но подозреваю, что весь выигрыш уйдет на то, чтобы покрыть потребности тягловых команд…

– Но со временем они начнут снижаться? По мере того, как воды в бочонках станет меньше?

– Это верно. Кулак, это приказ адъюнкта? Мы забиваем волов? И лошадей?

– Когда такой приказ будет отдан, солдат, с этим разберутся без тебя. Но я, Порес, готов выделить для фургонов дополнительную охрану.

– Вот и замечательно!..

– Причем самую надежную, – оборвал Пореса Блистиг, сверля его пристальным взглядом.

– Разумеется, сэр. Когда я могу…

– Тебе надлежит отделить от прочего запас воды на одну роту. Бочонки следует пометить моими инициалами. Вскрывать их разрешается только по моему личному разрешению, а воду из них выдавать только согласно списку, который я тебе дам. И больше никому.

Порес сощурился.

– На одну роту, сэр?

– Именно.

– Могу ли я умозаключить, что дополнительная охрана будет дополнительно охранять именно эти бочонки?

– Тебе, квартирмейстер, что-то неясно в моем приказе?

– Никак нет, Кулак, все предельно ясно. Перейдем к подробностям. Сколько дополнительных охранников вы назначаете?

– Думаю, десятерых должно хватить.

– Десятерых? При посменной охране их едва хватит на пять фургонов, а речь идет не об одном десятке…

– В таком случае отдай соответствующие распоряжения основной охране.

– Понял, сэр. Слушаюсь, сэр.

– Я рассчитываю на твою компетентность, Порес, как и на умение держать язык за зубами. Мы друг друга поняли?

– Так точно, Кулак Блистиг.

Удовлетворенный, он вышел из палатки, задержавшись у полога, чтобы окинуть уничтожающим взглядом все еще чего-то ожидающую кучку солдат числом около дюжины.

– Первый же боец, что попытается купить воду, будет предан полевому суду за измену с немедленным исполнением приговора. Кому-то все еще нужно видеть квартирмейстера? Я так не думаю.

Блистиг зашагал к собственной палатке. Делалось все жарче. Она меня не получит. Я здесь не затем, чтобы подохнуть ради нее или какой-нибудь засранной славы. «Без свидетелей» – это про тех, кто выживет, кто выберется из пустыни, когда загнется последний из героев. Про тех, кто сделает все, чтобы не умереть.

Порес это понимает. Мы с ним из одного теста сделаны. Худ свидетель, этот жулик где-то и для себя отдельный запасец припрятал. Только сукин сын не один такой умный.

Ты не получишь меня, Тавор. Не получишь.

Порес поднялся на ноги и принялся, нахмурившись, расхаживать по палатке, наматывая петли вокруг складного столика и трехногого стульчика. На четвертом круге он остановился, хмыкнул и громко позвал:

– Химбл Фруп, ты здесь?

Внутрь палатки скользнул невысокий и круглолицый, но при этом поразительно худой солдат.

– Ждал ваших приказаний, сэр.

– Из тебя, Химбл, просто замечательный клерк вышел. Список готов?

– Так точно, сэр! А господин Кривоногий от вас чего хотел?

– Об этом мы еще поговорим. А сейчас давай-ка взглянем на твое творение – обожди, дай разверну. Вообще-то удивительно, что ты все еще писать способен.

Химбл ухмыльнулся и вытянул перед собой руки. Пальцы на обеих были срублены по самую ладонь.

– Это мне легче легкого, сэр. У меня даже почерк лучше прежнего сделался.

– Потому что большие-то пальцы остались.

– Именно, сэр, в самую точку угодили!

Порес быстро просмотрел пергамент, потом бросил взгляд на своего клерка.

– Ты уверен?

– Вполне, сэр. Хреново все. Если сильно экономить, то восемь дней. Если совсем уж до крайности, то десять. Какой вариант выбираем?

– Это адъюнкту решать. – Сложив пергамент, он вернул его Химблу. – Обожди, отнесешь ей чуть позже. Кулак пришлет нам десяток отборных головорезов, чтобы те охраняли его личный запас – на одну роту, – и, предупреждая твои расспросы, я сомневаюсь, что он намерен им хоть с кем-то поделиться, даже с собственной прислугой.

– Все, сэр, именно так, как вы и предсказывали. Что попрошайками из регуляров дело не ограничится. Он пока что первый?

– Думается, что и единственный, во всяком случае подобного уровня. Вот лейтенантов мы тут еще увидим. Может статься, даже капитан-другой зайдет – попросить за своих солдат. Как там дела с флягами для мочи?

– Прямо сейчас раздаем, сэр. Можно было подумать, все рожи начнут корчить – однако вот нет.

– Потому что, Химбл, они не идиоты. Идиоты в земле давно. Остались одни лишь сообразительные.

– Так точно, сэр, вроде нас с вами.

– Именно. Теперь садись сюда и приготовься записывать. Как будешь готов, скажешь. – Порес снова зашагал по палатке.

Химбл вытащил свою походную коробку, в которой содержались стило, вощеные дощечки и масляная лампа. Он высек огонь, поджег фитиль лампы и разогрел на нем кончик стила. Покончив со всем этим, он объявил:

– Готово, сэр.

– Записывай. «Личное сообщение от лейтенанта мастер-сержанта фельд-квартирмейстера Пореса Кулаку Добряку. Пламенно приветствую вас, сэр, и поздравляю с новым званием. Из вашего, да и из моего тоже, продвижения по службе вполне можно умозаключить, что сливки рано или поздно поднимутся вверх и т. п. Впрочем, как бы я ни был рад обсудить с вами во взаимной корреспонденции различные тонкости всевозможных идиом, причина для моего письма, увы, куда более официальная. Если быть кратким, назревает серьезнейший кризис. Как следствие, я хотел бы попросить вашего мудрого совета и предложил бы организовать между нами как можно более приватную встречу, когда вам только будет удобно. Искренне ваш, Порес». Все записал, Химбл?

– Так точно, сэр.

– Прочитай-ка вслух.

Химбл прокашлялся и сощурился на дощечку.

– «Порес Добряку нужно незаметно встретиться – когда?»

– Замечательно. И доставь как можно скорее.

– До того, как адъюнкту, или после?

– Хм, я так полагаю, что до. Разве я не упомянул «серьезнейший кризис»?

Химбл снова сощурился на дощечку и кивнул.

– Упомянули, сэр.

– Вот и хорошо. Действуй, капрал.

Химбл принялся упаковывать коробку, что-то негромко напевая себе под нос. Порес искоса взглянул на него.

– Доволен, Химбл, что тебя из тяжелой пехоты вышибли?

Тот прервал свое занятие, склонил голову набок и призадумался.

– Доволен, сэр? Да нет, не сказать, чтоб доволен, но вот что от меня там толку-то без пальцев?

– Я слыхал, один из твоих товарищей попросил, чтобы ему особые кожаные ремни приладили…

– Так он-то, сэр, одну лишь ладонь потерял. А мне в первой же атаке на одной руке все срубили вместе со щитом, а в четвертой контратаке и на той, где меч.

– И теперь ты клерк.

– Так точно, сэр.

Порес еще на мгновение задержал на нем взгляд, потом скомандовал:

– Вперед, Химбл.

Оставшись один, Порес возобновил свое кружение по палатке.

– На заметку, – пробормотал он себе под нос, – поговорить с кожевенником и оружейником. Глядишь, что-нибудь и придумаем. А то, сдается, прежние таланты Химбла нам еще пригодятся, и очень скоро. С целью обеспечить здоровье и саму жизнь некоему Поресу, самому скромному и исполнительному офицеру в рядах Охотников за костями.

Он нахмурился. Восемь, если сильно экономить. Десять, если совсем уж до крайности. Помоги нам вышние боги.

Кулак Добряк провел ладонью по черепу, словно бы приглаживая волосы. На какое-то мгновение этот жест показался Лостаре Йил трогательным. Потом она вспомнила про его репутацию, и чувство улетучилось. В любом случае озабоченное выражение его лица не могло не беспокоить, да и в глазах Добряка тоже читалась затаенная тревога.

Фарадан Сорт сняла и отложила перчатки.

– Адъюнкт, переход нелегко нам дается. Земля очень неровная, фургонам это на пользу не идет, тягловым животным и лошадям – тоже. Семь волов захромали, их пришлось забить. Также и лошадей – двух у хундрилов и одну из наших командирских.

– А дальше только хуже будет, – пробормотал Добряк. – Стеклянная пустыня недаром так называется. Адъюнкт, – он бросил взгляд на Фарадан Сорт, потом на Рутана Гудда, – мы пришли обсудить с вами свои сомнения. Избранный путь грозит нанести нам непоправимый урон. Даже если мы сумеем преодолеть эту бесплодную местность, наши возможности как боевой единицы серьезно пострадают.

– Маги, – добавила Фарадан Сорт, – в один голос утверждают, что воды здесь нет, разве что мы остановимся на несколько дней, чтобы отрыть глубокие колодцы. Очень глубокие, адъюнкт. Но и в этом варианте загвоздка в том, что самим магам будет нечем воспользоваться. Они полностью лишены силы. Здесь нет доступа ни к одному из Путей, а это означает, что они не будут знать, есть ли вообще под нами вода. – Помолчав, она вздохнула. – А вот хороших новостей у меня нет, хотя они не помешали бы.

Адъюнкт стояла рядом со столом и, похоже, изучала карту Коланса, нарисованную на промасленной коже болкандским купцом полсотни лет назад. Карта была испещрена словесными пометками, но языка никто из них не знал.

– Прежде чем мы попадем в долину, где расположена провинция Эстобанс, нам нужно будет пересечь вот эту, – она указала пальцем, – гряду гор или холмов. Я, однако, подозреваю, что соприкосновение с противником произойдет еще до того. Он подойдет либо через перевалы, либо с востока. Или с обоих направлений сразу. Само собой, я предпочла бы не сражаться на два фронта. Ключ к вопросу – перевалы. Из двух угроз более серьезная исходит из Эстобанса. Кулак Добряк, забейте всех командирских лошадей, кроме одной. Прикажите хундрилам, чтобы и они сократили численность табуна, оставив по одному коню на воина и десяток запасных на всех. Кулак Сорт, начинайте отбирать команды, которые потянут фургоны, – волов надолго не хватит.

Добряк вновь провел рукой по голове.

– Адъюнкт, похоже, время сейчас работает против нас. Я про пустыню. Может быть, мы сможем удлинить ночные марши? Заканчивать через два колокола после восхода, а выходить за колокол до того, как солнце сядет? Само собой, нас это измотает – но этого не избежать в любом случае.

– В фургоны, которые успели опустеть, – продолжила Фарадан Сорт, – можно загрузить доспехи и часть оружия, это отчасти облегчит солдатам их ношу. Мы могли бы также постепенно избавляться от предметов не первой необходимости. В частности, от оборудования оружейников и кузнецов. Вся наша экипировка в приличном состоянии – солдаты не теряют даром время, если что-то нуждается в починке или замене. Если избавиться от семидесяти процентов железных чушек, а также большей части наковален и угля, запасы воды и провизии получится распределить по большему числу фургонов, во всяком случае поначалу. Это облегчит нагрузку на волов и тягловые команды, не говоря уже про то, что фургоны, сделавшись легче, будут реже ломаться.

– Солдат во взводных палатках тоже можно втрое больше разместить, – добавил Добряк.

– Никакие палатки и ткань не выбрасываем, – сказала адъюнкт, не поднимая глаз от карты. – Что касается ваших предложений, Фарадан, займитесь этим. Кулак Добряк, марши удлиняются начиная с сегодняшнего вечера.

– Адъюнкт, – сказал Добряк, – все может обернуться… не лучшим образом. При нынешнем состоянии духа войск нас ждут неприятности, и очень скоро.

– Новости о разгроме на’руков пошли на пользу, – сказала Сорт, – но половина дня и целая ночь на марше успели подточить энтузиазм. Адъюнкт, солдаты нуждаются в чем-то, что укрепило бы их дух. В чем-то. Хоть в чем-нибудь.

Тавор наконец подняла голову. И вперила в Фарадан Сорт неподвижный взгляд красных от утомления глаз.

– И что же именно, Кулак, – произнесла она бесцветным голосом, – я должна им, по вашему мнению, дать?

– Не знаю, адъюнкт. Но нас грызут слухи, и скоро совсем догрызут…

– Какие же именно слухи?

Фарадан Сорт заколебалась и отвела глаза.

– Добряк, – сказала Тавор, – ваша коллега, похоже, лишилась голоса.

– Адъюнкт, – кивнул Добряк. – Да. Слухи. Среди них есть совершенно безумные. Но есть и такие, что бьют по самому больному.

Заговорил Рутан Гудд.

– Вы вступили в сговор со Старшими богами и намерены пролить кровь своих солдат – всех до единого – в одном величественном жертвоприношении, чтобы взойти самой. Есть и другой – что вы заключили секретный пакт с Высокими домами и младшими богами. Вы намерены использовать Увечного бога, чтобы укрепить свою позицию в переговорах, – поэтому мы и намерены его похитить, отобрать то, что от него осталось, у форкрул ассейлов. И еще множество, адъюнкт.

– Вы обладаете тайным знанием, – сказал Добряк, – полученным неизвестно от кого. И поскольку никто не знает, от кого именно, каждый выдумывает свое собственное объяснение.

– Однако в каждом из них, – продолжил Рутан Гудд, глядя теперь прямо на Тавор, – вы преклоняете колени перед кем-то из богов. А это, скажем так, мало у кого из малазанских солдат вызывает радостные чувства. Кто из них не знает историю Дассема Ультора? Когда командир присягает богу, присяга всякий раз скрепляется кровью тех, кем он или она командует. Оглянитесь вокруг, адъюнкт. Мы ведь уже не Малазанской империи служим. Мы служим вам.

– Вы все здесь мне служите? – тихо, почти что шепотом произнесла адъюнкт. Вы все здесь готовы рискнуть жизнью – ради меня? А теперь, прошу вас, ответьте мне, хоть кто-нибудь, что я сделала, чтобы заслужить такое?

Тон этого вопроса заставил всех потрясенно умолкнуть.

Тавор Паран переводила свой взгляд на каждого по очереди, и в глазах ее не было ни ярости, ни гнева, ни раздражения. Скорее уж Лостара Йил разглядела в них что-то беспомощное. Неуверенное.

После долгой, напряженной паузы Добряк сказал:

– Адъюнкт, мы идем спасать Увечного бога. Проблема здесь в том, что среди богов он не самый популярный. Среди Охотников ему вообще никто не поклоняется.

– В самом деле? – Голос ее вдруг сделался резким. – И что же, ни один солдат в этой армии – и даже в этой самой палатке – никогда не страдал? Никто из вас не бывал в отчаянии, ни единого раза? Не плакал? Не горевал?

– Но мы всему этому не поклоняемся! – возразил Добряк. – На колени перед таким не встаем!

– Рада слышать, – ответила она, словно бы пламя у нее внутри потухло так же быстро, как перед тем вспыхнуло. Она глядела сейчас на карту, словно пытаясь отыскать там дорогу. – Тогда посмотрите же через эту пропасть, которая вас разделяет. Посмотрите, Кулак Добряк, в глаза этому богу и сделайте так, чтобы мысли ваши были жесткими. Холодными. Бесчувственными. Сделайте их всем тем, что вам только потребуется, чтобы не ощутить ни малейшего укола боли, чтобы ни разу не вздрогнуть. Посмотрите ему в глаза, Добряк, прежде чем отвернуться. Сумеете?

– Я не смогу, – ответил ей пораженный Добряк, – поскольку его сейчас передо мной нет.

И тогда Тавор снова встретилась с ним глазами.

– Неужели?

Удар пульса, еще один – и Добряк отшатнулся от нее. Чтобы потом отвернуться.

У Лостары Йил перехватило дыхание. Все именно так, как сказано.

Тавор, однако, с ним еще не закончила.

– Вам, Добряк, что, нужен храм? Резные изображения? Вам жрецы нужны? Священные тексты? Вам нужно глаза закрыть, чтобы бога узреть? На величественном троне, с благородством во взгляде, и да, не забудем про милосердие, которым вечно осеняет его рука. Вам все это требуется, Добряк? И вам, остальным, тоже? Иначе благословение истины вам недоступно?

Полог палатки резко распахнулся, и внутрь ступил Банашар.

– А меня что, не позвали? – И он одарил всех жуткой ухмылкой, словно раной, сквозь которую зияла вся его внутренняя сумятица, та пытка, которой была для него жизнь. – Я там кое-что снаружи успел расслышать. Даже, пожалуй что, многовато. – Он посмотрел на адъюнкта. – «Благословение истины». Милая моя адъюнкт, вы ведь должны бы уже понять. Истина никого не благословляет. Истина способна лишь проклясть.

Из адъюнкта словно воздух выпустили. Вновь уронив взгляд на расстеленную поверх стола карту, она проговорила:

– В таком случае, септарх, прошу вас, прокляните нас хотя бы несколькими словами истины.

– Не думаю, что в этом есть потребность, – возразил он. – Мы и так всю ночь шли ее путем, и сегодня пойдем снова – под сиянием Нефритовых Странников. – Он умолк и обвел взглядом собравшихся. – Адъюнкт, вас тут что, в осаду взяли? А я вас по чудесной случайности вызволил?

Добряк потянулся за шлемом.

– Я должен собрать своих офицеров, – объявил он. И застыл в ожидании, пока Тавор, так и не подняв глаз от карты, махнула рукой в знак того, что он может идти.

Фарадан Сорт вышла следом.

Лостара Йил поймала взгляд Рутана Гудда и сделала ему знак тоже выйти вместе с ней.

– Адъюнкт, мы будем снаружи.

– Отправляйтесь отдыхать, оба, – сказала Тавор.

– Слушаюсь, адъюнкт, а вы сами?

Некрасивое лицо тронула слабая улыбка.

– И я тоже вскорости. Идите.

Лостара увидела, как Банашар взгромождается в кожаное седло табурета. Боги, учитывая, с кем она водит компанию, неудивительно, что она такая, какая есть.

Верховный жрец ткнул пальцем в сторону шагнувшего мимо него Рутана Гудда и сделал странный жест, словно что-то написал прямо в воздухе. Рутан Гудд мгновение поколебался, потом на лице у него изобразилась усмешка, он провел пальцами сквозь бороду и вышел из палатки. Лостара последовала за ним.

– С вами все в порядке? – спросила Фарадан Сорт.

Добряк помрачнел еще больше.

– Разумеется, нет!

– Послушайте, – сказала она, – мы все же попытались…

– Мы не можем требовать от солдат слушаться зова сердца. А если они вдруг начнут, то никого уже не захотят убивать. – Он повернулся к ней. – Как она может этого не чувствовать? Нам нужно себя укреплять – чтобы делать все то, что мы должны. Нам нужно сделать себя крепче наших врагов. Она же хочет, чтобы мы сделались мягче. Чувствительней. – Он покачал головой, и она увидела, что его трясет – от гнева или разочарования.

Она обернулась – из командирской палатки появились Рутан Гудд и Лостара Йил. Добряк уставился на Рутана.

– Кем бы вы там на самом деле ни были, капитан, попробуйте донести до нее хоть немного разумных вещей – похоже, никто другой на это все равно уже не способен.

– О каких именно разумных вещах речь, Кулак? – нахмурился Рутан Гудд.

– Что убивать людей – наша профессия, – прорычал Добряк.

– Не думаю, что она планирует это менять, – ответил ему капитан.

– Она хочет, чтобы у нас за Увечного бога сердце кровью обливалось!

– Потише с этим, Добряк, – предупредила его Фарадан Сорт. – А лучше всего отойдем-ка подальше в сторонку.

Они двинулись наружу из лагеря. Рутан Гудд заколебался было, но Лостара Йил подтолкнула его в спину. Никто не произнес ни слова, пока беспорядочно расставленные дозоры не остались далеко позади. Под яркое солнце – жара заклубилась вокруг них, глаза слепило светом.

– Ничего не выйдет, – объявил наконец Добряк, скрестив руки на груди. – Будет мятеж, за ним последует бойня из-за воды, и в живых из нас очень скоро мало кто останется. Эту армию не удержать в повиновении даже треклятым морпехам и тяжелой пехоте, будь они в полной силе…

– Очевидно, о моих регулярах вы не слишком высокого мнения, – перебила его Фарадан Сорт.

– А добровольцев-то, Сорт, среди них много?

– Точно не знаю.

– В малазанских правилах отбирать тех, кто горит желанием сражаться, и делать из них морпехов и тяжей. В регуляры попадают уголовники, насильно мобилизованные и прочая бездарь. Фарадан, вы и правда уверены в собственных солдатах? Не стесняйтесь, тут доносчиков нет.

Она отвела взгляд, сощурилась.

– Единственная странность, которую я за ними замечаю, Добряк, – это что они предпочитают помалкивать. О чем бы то ни было. Чтобы выдавить из них хоть какое-то мнение, приходится буквально руки выкручивать. – Она пожала плечами. – Они и сами в курсе, что мало что собой представляют. Для большинства из них оно всегда так было, еще до армии. А это… вроде как то же самое, только в еще большей степени.

– Может, Сорт, они и мало что говорят, когда вы их можете слышать, – пробормотал Добряк, – но вот между собой, когда рядом никого нет, у них найдется что сказать, тут я ручаюсь.

– А я вот в этом не уверена.

– Вы что, собственные солдатские денечки позабыли?

При этих словах она дернулась, но потом ответила:

– Нет, Добряк, не забыла. Однако мне ничего не мешает стоять в полусотне шагов от костра, это достаточно близко, чтобы наблюдать, как движутся губы, какие жесты они делают – вот только я ничего не вижу. Согласна, это очень необычно, но, похоже, моим солдатам попросту нечего сказать, даже друг другу.

На время все умолкли. Рутан Гудд стоял, разглаживая пальцами бороду, выражение его лица было задумчивым и при этом как бы отсутствующим, словно он не слышал разговора, но боролся сейчас с чем-то за тысячу лиг отсюда. Или, может статься, за тысячу лет.

Фарадан Сорт вздохнула.

– Мятеж. Слово, Добряк, не из приятных. А вы, получается, готовы такими словами разбрасываться в отношении моих регуляров.

– Это то, Фарадан, чего я страшусь. Но в ваших командных способностях не сомневаюсь – вы ведь это и сами знаете?

Она призадумалась, потом хмыкнула.

– Да нет, выходит так, что вы сомневаетесь именно в них. Но я не Кулак Блистиг и осмелюсь заявить, что репутация у меня среди моих солдат вполне приличная. Может, меня и ненавидят, но не убийственной ненавистью. – Она взглянула в глаза Добряку. – Вы ведь, если не ошибаюсь, и сами когда-то рассуждали, что солдатам положено нас ненавидеть. Мы вроде как эту их ненависть должны притягивать, и когда солдаты видят, что мы ее в состоянии переносить, что не ломаемся под грузом, они тогда и сами сильнее делаются. Или я вас тогда неверно поняла?

– Все верно. Но только, Сорт, они на нас теперь по-другому смотрят. Они в нас потенциальных союзников ищут. Против нее.

– Что, Добряк, уже готовы возглавить восстание? – Голос Рутана Гудда прозвучал очень сухо.

– Попробуйте сказать это еще раз, капитан, и я сделаю все возможное, чтобы вас прикончить.

– Извините, Кулак, но столь простого избавления вы от меня не дождетесь, – холодно усмехнулся Рутан Гудд.

– Можно подумать, мы от вас хоть чего-то дождемся.

– А что вы хотите от меня услышать? Ей вовсе не нужно, чтобы ее солдаты размякли и утонули в собственных слезах и соплях. Совершенно наоборот. Они нужны ей не просто твердыми. – Он поочередно глянул в глаза всем троим. – Но жесткими. Непреклонными. Упрямыми, словно утесы под напором моря.

– Но в командной палатке…

– Вы ничего не поняли, – оборвал его Рутан. – Похоже, ни один из вас не понял. Она предложила поднять взгляд и заглянуть в глаза Увечному богу. Заглянуть и почувствовать. Только у вас, Добряк, ничего не вышло, верно? А у вас, Кулак Сорт, вышло бы? Лостара? У любого из троих?

– А у вас самого? – выкрикнул Добряк.

– Ни за что.

– То есть она с нас просто посшибала спесь – вот только чего ради?

– А почему нет? – возразил Рутан Гудд. – Вы все от нее чего-то требовали. Потом я ее вообще в угол загнал с этой дичью насчет служения ей. Ну, она и ответила. И это, друзья мои, было самым человеческим поступком адъюнкта из всех, что я до сих пор видел. – Он поднял на них свой взгляд. – До того момента я пребывал в нерешительности. Намерен ли я остаться? Или же ускакать прочь, подальше от всего этого? Причем, если бы я решил уехать, меня ведь вряд ли кто-то сумел бы остановить, верно?

– Однако вы здесь, – сказала Фарадан Сорт.

– Да. Я остаюсь с ней – до тех пор, пока я ей нужен.

Кулак Добряк поднял руку, словно бы намереваясь ударить Рутана.

– Но почему?

– Вы так и не поняли. Ни один из вас. Тогда слушайте. Никто из нас не осмелится заглянуть в глаза страдающего бога. Но она, Добряк, она-то осмелилась. Вы же от нее еще чего-то требуете – нижние боги, да что тут еще-то? Она испытывает все то сострадание, которое ни один из нас не может себе позволить. Там, за холодной броней – она чувствует то, что мы не можем. – Он вперил взгляд в Добряка. – А вы все требуете чего-то еще.

Камни потрескивали от жары. Кружили, поблескивая крыльями, какие-то насекомые.

Рутан Гудд повернулся к Фарадан Сорт.

– Ваши регуляры ничего не говорят? Не переживайте, Кулак. Может статься, они наконец осознали, где-то в глубине, на уровне инстинкта, что` именно она у них забрала. Что` хранит внутри себя, не позволяя растратиться. То лучшее, что в них есть.

Фарадан Сорт лишь покачала головой.

– Ну и у кого из нас тут, Рутан Гудд, наблюдается излишек веры?

Он пожал плечами.

– Жарковато здесь что-то.

Они смотрели ему в спину – одинокий силуэт, шагающий по направлению к дозорам и дальше, к лагерю. Воздух был чист – пыль в этой пустыне отсутствовала.

Наконец Добряк повернулся к Лостаре Йил.

– Вы хоть раз заподозрили, что он дезертировать собрался?

– Что? Нет, конечно. Это, Кулак, не человек, а ходячая загадка, чтоб его.

– Но как все это должно работать? – спросила Фарадан. – Когда мне нужно будет поднять в солдатах боевой дух, что, Худа ради, я им скажу?

После краткой паузы Лостара Йил кашлянула и ответила:

– Не думаю, Кулак, что вам потребуется что-то им говорить.

– Что вы имеете в виду? Вот только не надо повторять за Рутаном – он возлагает на сердце и рассудок обычного солдата слишком большие надежды. Если ты живешь, чтобы убивать, это не сообщает тебе какую-то исключительную мудрость.

– Не могу согласиться, – ответила Лостара. – Понимаете, все, что нужно сказать, вы говорите уже тем, что стоите рядом с ней, с адъюнктом. Истинной угрозой для армии является Кулак Блистиг, не делающий особой тайны из своей неприязни к адъюнкту и, как следствие, к вам ко всем. Если у него станут появляться сторонники… вот тогда-то и начнутся неприятности.

Добряк утер рукой пот со лба.

– И мудрость, Фарадан, тоже имеется. Та мудрость, что приходит с пониманием – в самой сердцевине твоей души, – насколько это хрупкая штука, жизнь. А мудрость эту обретаешь, лишив жизни кого-то другого.

– А как насчет тех, которые ни о чем и не задумываются? Это что, мудрость? Вряд ли. Скорее растущий… аппетит. Темная волна удовольствия, такого… притягательного. – Она отвернулась. Мне ли не знать. Я на Стене стояла.

Лостара вытянула руку, указывая:

– Сюда спешит посыльный. К кому-то из нас.

Они подождали, пока худой круглолицый солдат не приблизился. Солдат с обеими искалеченными руками. Правой он отсалютовал, а левой вручил Добряку восковую дощечку.

– Вас приветствует лейтенант мастер-сержант квартирмейстер Порес, сэр.

Добряк взял дощечку и вгляделся в нее.

– Солдат?

– Слушаю!

– От жары воск растаял. Надеюсь, ты запомнил сообщение?

– Так точно!

– Я готов слушать.

– Сэр, оно личное.

– Это от Пореса-то? Мне сейчас совершенно не до этого. Наши склоки давно в прошлом. Давай, солдат, выкладывай.

– Сэр, дословно там было следующее: «Личное сообщение от лейтенанта мастер-сержанта фельд-квартирмейстера Пореса Кулаку Добряку. Пламенно приветствую вас, сэр, и поздравляю с новым званием. Из вашего, да и из моего тоже, продвижения по службе вполне можно умозаключить, что сливки рано или поздно поднимутся вверх и т. п. Впрочем, как бы я ни был рад обсудить с вами во взаимной корреспонденции различные тонкости всевозможных идиом, причина для моего письма, увы, куда более официальная. Если быть кратким, назревает серьезнейший кризис. Как следствие, я хотел бы попросить вашего мудрого совета и предложил бы организовать между нами как можно более приватную встречу, когда вам только будет удобно. Искренне ваш, Порес». – Солдат отсалютовал еще раз и добавил: – Мне приказано дождаться ответа, сэр.

Повисла изумленная тишина. Фарадан Сорт сощурилась на солдата:

– Ты ведь был в тяжелой пехоте, верно?

– Так точно, Кулак, капрал Химбл Фруп.

– Как в войсках дела с моралью?

– На высшем уровне, Кулак.

– Говорят ли рядовые что-либо об адъюнкте? Я в неофициальном качестве спрашиваю.

Взгляд водянистых глаз на мгновение задержался на ней, потом снова ушел в сторону.

– Изредка.

– И что именно они говорят?

– Ничего особенного, сэр. В основном передают всякие слухи.

– И вы их обсуждаете?

– Нет, сэр. Попросту пережевываем, пока от них уже совсем ничего не останется. Тогда новые придумываем.

– Чтобы посеять недовольство?

Брови под кромкой шлема поползли вверх.

– Никак нет, Кулак. Это все… развлечение. Средство от скуки. Солдаты, сэр, со скуки делаются ленивыми, а когда солдат ленив, его и убить несложно. Или того, кто с ним рядом, а это еще хуже. Мы, сэр, терпеть не можем, когда скучно, только и всего.

– Передай Поресу, чтобы зашел ко мне в палатку, когда ему будет удобней, – сказал Добряк.

– Есть, сэр.

– Свободен.

Солдат в третий раз отсалютовал, развернулся через левое плечо и зашагал прочь. Добряк хмыкнул.

– Тяжелая пехота в чистом виде, – пробормотала Фарадан Сорт, потом фыркнула: – Сочинять всякие гадости просто ради забавы!

– Гадостями они становятся, только если кто-то решит в них поверить.

– Вам, Добряк, виднее. Ну, по крайней мере, теперь я понимаю, что творится с моими регулярами, откуда ветер дует.

– Даже если он и дует, – заметила Лостара Йил, – если верить вашим же словам, особой пыли не поднимается.

Фарадан встретилась взглядом с Добряком.

– Так мы, выходит, безо всякой причины паникуем?

– Сказать по правде, – кивнул Добряк, – я и сам уже перестал понимать.

Рутан Гудд стянул с себя рубаху и застыл, наслаждаясь внезапным избавлением от невыносимой жары, ощущением прохлады на скользкой от пота коже.

– Нашел чем меня разбудить, – проворчала со своей койки Сканароу.

– Своей божественной мускулатурой?

– Своим запахом, Рутан.

– Вот спасибо, подруга, за повод для гордости. – Он расстегнул пояс с ножнами, так что тот упал наземь, а сам бессильно опустился на собственную койку и спрятал голову в ладони.

Сканароу села.

– Опять?

– Не знаю, сколько еще раз она сможет выдержать, – ответил он сквозь пальцы.

– Рутан, мы в этой пустыне всего-то двое суток – я все же надеюсь, что она сильней, чем ты думаешь.

Он позволил рукам упасть и поднял на нее взгляд.

– И я надеюсь. – Он какое-то время вглядывался ей в лицо, потом добавил: – Знаешь, мне, наверное, стоило тебе сказать – я уже подумывал, чтобы уйти.

– Вот как.

– Не от тебя. Из этой армии.

– Рутан, я-то – в этой армии.

– Я собирался тебя похитить.

– Понятно.

Он вздохнул.

– Но сегодня я передумал. Так что, любовь моя, мы во всем этом до самого печального конца.

– Если это ты меня сейчас замуж позвал, то… звучит заманчиво.

Он смотрел на нее. Боги, я уже и забыл…

Из-за кухонных палаток донеслось громкое дребезжание – наряд принялся драить котлы, используя для этого камни и щебенку. Спрут потуже затянул ремень своего мешка с припасами, встал, выгнул спину и поморщился.

– Боги, молодняку все это куда больше пристало. Что, Корик, сапоги тебе больше ни к чему?

Армейская обувь полукровки-сетийца с подбитыми гвоздями подошвами валялась в стороне, а сам он с помощью круглого камня разглаживал сейчас складки на поношенных мокасинах.

– Жарко в них, – ответил Корик.

– А эти ты здесь ненароком в клочья не изрежешь? – поинтересовалась сидящая на собственном ранце Улыбка. – Если хромать начнешь, я тебя не потащу, не надейся.

– Забрось сапоги в фургон, Корик, – посоветовал Спрут. – Так, на всякий случай.

Сетиец пожал плечами.

Из ротной командной палатки вернулся сержант Битум.

– Заканчиваем грузиться, – объявил он. – Сегодня раньше выходим. – Он сделал паузу. – Поспать хоть кому-то удалось?

Ответом ему было молчание. Битум хмыкнул.

– Все ясно. Завтра, думается, картина будет иная. Марш нам немаленький предстоит. Оружие в порядке? У всех? Курнос?

Тяж поднял голову, его маленькие глазки блеснули в полумраке.

– Угу.

– Корабб?

– Так точно, сержант. У меня этот ее стон на точильном камне до сих пор в ушах стоит…

– Это не баба у тебя, а сабля, – возразила Улыбка.

– Чего ж она так стонет?

– Да ты в жизни не слыхал, как женщина стонет, почем тебе знать-то?

– Стон женский был.

– Ну, у меня вот в ушах никаких стонов, – огрызнулась она и поправила перевязь с метательными ножами. – Оружие в порядке, сержант. Мне мясца вот не хватает, куда его воткнуть.

– Обожди, торопиться некуда, – заметил Битум.

– Месяцев эдак пять. – Корик поднял голову и уставился на нее из-под копны растрепанных волос. – Как, Улыбка, справишься?

– Если нам через эту пустыню пять месяцев тащиться, – озлилась Улыбка, – то мы, придурок, считай, уже покойники. – Одним из ножей она постучала по глиняному кувшинчику, прихваченному к вещмешку сетчатой оплеткой. – И мочу я свою тоже пить не собираюсь.

– Хочешь мою попробовать? – поинтересовался Флакон, лежащий на спине, закинув руки за голову.

– Меняться предлагаешь? Боги, Флакон, сам-то хоть понимаешь, что ты за извращенец?

– Слушай, раз уж все равно ее пить, пускай хоть женская будет, тогда я, если поднапрячься, мог бы даже сделать вид, что мне нравится. Или вроде того. – Не дождавшись ни от кого ответа, Флакон открыл глаза и сел. – Что не так-то?

Собравшийся уже сплюнуть Спрут в последний момент сдержался и повернулся к Битуму.

– Скрип там ничего новенького не сказал?

– Нет. А что, должен был?

– Ну, я это в том смысле, что он-то полагает, дескать, мы эту пустыню должны перейти, так ведь?

– Надо думать, – пожал плечами Битум.

– А то ведь, если не перейдем, то и дело, считай, провалим.

– Тонко подмечено, сапер.

– А насчет того, чтоб мочу пить, он тоже что-нибудь говорил?

Битум нахмурился. Подал голос Корик:

– Само собой, говорил, Спрут. Это у него в Колоде Драконов есть. Новая карта. Хлебатель Ссак из Высокого Дома.

– Которого? – не поняла Улыбка.

Корик лишь ухмыльнулся, потом перевел взгляд на Спрута, и ухмылка его сделалась жесткой.

– А физиономия на той карте, Спрут, твоя – ее ни с чем не спутать.

Спрут уставился на полукровку, на его ритуальные шрамы и наколки – символы сетийского языка, которые Корик и сам-то вряд ли толком понимает. На дурацкие мокасины. Потом его вдруг что-то заслонило, он вскинул голову и встретился взглядом с темными, обманчиво спокойными глазами Битума.

– Пусть его, – негромко произнес сержант.

– Думал, я что-то сейчас сделаю?

– Спрут…

– Думал, я в нем новую жопу сейчас проверчу? Засуну туда свою последнюю «шрапнель» и за вон тот фургон его зашвырну? А, сержант?

Корик за спиной у Битума громко фыркнул.

– Давай, Спрут, грузи-ка свой арсенал на фургон.

– Есть, сержант.

– Остальным собрать барахло и приготовиться – ночь зовет и все такое.

– Я свою мочу могу продавать, – сказала Улыбка.

– Ага, – кивнул Корик, – золото лопатой грести станешь, только вот на фургон тебе его не загрузить. Нам там место понадобится для богатой добычи. Нет уж, солдат, на своем горбу попрешь. – Он натянул первый мокасин и потянул за кожаные шнурки. Оба лопнули. Корик выругался.

Спрут загрузил свой мешок на дно вагона и посторонился, следом туда забросил свое барахло Корабб, остальные уже выстроились в очередь у него за спиной. Последним в очереди оказался Корик в незашнурованных мокасинах. Сапер миновал капрала, Флакона, Улыбку.

Его удар пришелся Корику точно в висок. Треск был такой, что волы вздрогнули. Полукровка рухнул на землю и застыл в неподвижности.

– И что, – уточнил Битум, глядя на Спрута с крайним неудовольствием, – окажись ты теперь в бою рядом с этим солдатом, сапер, уверенно ты себя будешь чувствовать?

– А тут вообще не важно, что я сейчас сделал, – ответил ему Спрут, – рядом с этим в следующем бою я себя уверенно все равно б не чувствовал. Там, в траншее, он дерзить затеял – самому Скрипачу. И с той самой поры не в себе. Будь ты снаружи хоть храбрец храбрецом, этому, сержант, дерьмо цена, когда внутри соображалку отшибло. – От длинной тирады у него пересохло во рту. Он поднял перед собой правую руку. – Мне к лекарю надо, сержант. Палец сломал на хер.

– Вот ведь придурок… давай, вали уже скорей с глаз моих долой. Корабб, Флакон, Корика тоже в фургон грузите. Хотя обождите-ка. Он там дышит вообще? Ага, ну тогда в фургон. Он, поди, до самого конца ночного марша не очухается.

– Везет дуракам, – пробормотала Улыбка.

Запели горны. Охотники за костями зашевелились, встряхнулись, собрались в колонны, и марш начался. Флакон пристроился за Кораббом, Улыбка оказалась от него по левую руку. Курнос шагал в трех шагах позади. Ранец за спиной Флакона был легким – бо`льшая часть содержимого оттуда ушла, когда припасы перераспределяли на всех, а истина, справедливая для любой армии в мире, заключается в том, что излишков никогда не бывает, во всяком случае если речь о чем-то полезном. Бесполезное – это совсем другое дело. Будь мы сейчас в Малазе или Семи Городах, такого добра имелось бы сколько угодно. Перья без чернил, запас пуговиц, но никаких швейных принадлежностей, фитили без воска – хотя оказаться сейчас в Малазе все равно было бы неплохо, правда? Так, Флакон, а ну-ка прекращай. Все и так хреново, в этом бардаке только бессмысленной ностальгии недоставало. Так или иначе, основной части своих полезных запасов он лишился. Только чтобы обнаружить, что не слишком-то они ему были и нужны.

Глиняный кувшинчик в оплетке болтался у бедра, раскачиваясь при каждом шаге. По-моему, мысль была не такая уж и плохая. Всегда можно будет попросить… не знаю только кого. Молнию. Или… нижние боги, Масан Гилани! Уж она-то…

– Флакон, давай сюда ко мне.

– Сержант?

– Скрип хотел, чтобы я тебя кое о чем спросил.

– Мы уже обсудили все, что я помню…

– Не про это. Про древнюю историю, Флакон. Еще раз, что это была за битва? А, не важно. Корабб, давай-ка на его место. Все в порядке, ты по-прежнему капрал. Не переживай так. Мне тут с Флаконом парой слов перекинуться нужно – он у нас взводный маг или кто?

– Я, сержант, прямо у вас за спиной буду.

– Благодарю, капрал. Ты даже не представляешь, как я уверенно себя буду чувствовать, когда ты мне в затылок дышишь.

– Если что, сержант, я мочу еще не пил.

Поменявшись с капралом местами, Флакон бросил на него через плечо хмурый взгляд.

– Корабб, вот почему ты последнее время так разговариваешь, будто у Спрута брат-близнец появился, только еще тупей?

– Я – морпех, а мы, морпехи, именно так и разговариваем. Вот как сержант сейчас – еще раз, что это была за битва? Древняя история. Мы с кем-то дрались? И когда? Примерно так, понял?

– Самые лучшие из морпехов, капрал, – протянул Битум, – вообще ни хрена не разговаривают.

– …

– Капрал Корабб?

– Что, сержант, прошу прощения? Примерно так, да?

– Именно.

В дюжине шагов впереди Флакон мог видеть Бальзама с его взводом. Горлорез. Смрад. Непоседа. И все? Больше никого не осталось?

– Так Путей здесь нет, верно?

– Сержант? А, так точно. Ни одного нету. Скрип это хотел узнать?

– То есть все мертвей мертвого?

– Так точно. Как высосанная кость.

– Значит, – резюмировал Битум, – и найти нас здесь никто не сможет. Верно?

Флакон моргнул и поскреб щетину у себя на подбородке. На ногтях осталась шелуха от обгоревшей кожи и еще что-то, напоминающее соляные кристаллы. Он наморщил лоб.

– Ну, похоже на то. Разве что у них глаза есть. Или крылья, – он кивнул кверху.

Битум шумно, с негромким присвистом выдохнул через нос.

– Для этого им нужно быть здесь, как и нам самим. Вот только подразумевается, что пустыня непроходима. Никто в здравом уме и не подумает ее пересечь. Такова, кажется, точка зрения?

Точка зрения? Это, Битум, вовсе не мнение. Это факт. Никто в здравом уме не подумает ее пересечь.

– Сержант, речь сейчас о ком-то конкретном, кто мог бы попытаться нас найти?

Битум покачал головой:

– Колода, она у капитана, не у меня.

– Но карты здесь тоже должны быть бесчувственны. Мертвы. Значит, речь сейчас о чтении, которое он провел, прежде чем вступить в пустыню. Сержант, за нами кто-то гнался?

– Меня, Флакон, про это без толку спрашивать.

– Слушайте, это просто смешно уже. Если Скрипач хотел меня расспросить, просто подошел бы сюда да так и сделал. Я бы мог уточняющие вопросы задавать.

– Слепы ли они, Флакон – вот что Скрип узнать хотел. Не мы. Они.

Они.

– Так точно. Слепошарые.

– Вот и хорошо, – хмыкнул Битум.

– Сержант… вы случайно не помните, кто придумал это наше название? Охотники за костями?

– Как бы даже не сама адъюнкт. Я это впервые от нее услышал. Кажется.

Но это невозможно. Арэн. Она не могла знать. Тогда – не могла.

– А ты почему спросил, Флакон?

– Да просто любопытно стало. Это все? Мне с капралом опять поменяться?

– Еще один вопрос. Быстрый Бен жив?

– Я ведь уже ответил Скрипу…

– Это, Флакон, не его вопрос. Мой.

– Слушайте, я не знаю – и Скрипу то же самое сказал. Я их вообще не чувствую…

– Кого – их?

– «Мостожогов», вот кого. Мертвый Вал, Быстрый Бен – да и сам Скрипач. Они не такие, как мы. Не как мы с вами, сержант, или там Корабб. Только не просите меня объяснить, в чем разница. Важно здесь, что я их читать не могу, и ясновидеть тоже. Чувство иногда такое, что они… ну, я не знаю… призраки. Ткни пальцем – насквозь пройдет. А иногда – словно могучие утесы, да такие высокие, что солнце заслоняют. Не знаю я, да и весь сказ.

Битум глянул на него, сощурясь.

– Ты что, и капитану то же самое сказал?

– Я не знаю, сержант, жив Быстрый Бен или мертв, но доведись мне биться на этот счет об заклад, я знаю добрую сотню Охотников, что с радостью приняли бы мою ставку, да и не одну сотню, пожалуй. Но если биться об заклад с Валом или Скрипачом… – Флакон покачал головой и прихлопнул какую-то гадость, укусившую его за шею.

– Ты бы ставил на то, что он мертв?

– Нет, на то, что жив. И даже более того. Я бы ставил на то, что он все еще во всем этом участвует.

Сержант вдруг улыбнулся.

– Добро пожаловать обратно, маг.

– Обожди, Битум… то есть, я хотел сказать, сержант. Не забывай, я ведь не видел, чем там для него все закончилось. Говорят, выглядело очень хреново.

– Хреновей не бывает.

– Ну… вот я и не бьюсь ни с кем об заклад.

– Худ знает, солдат, что только Скрип в тебе нашел. Давай уже, проваливай с глаз моих.

Когда он снова поменялся местами с Кораббом, слева от него вдруг обнаружился Спрут.

– Слушай…

– Да кто я вам такой теперь, именем Худа, Рыбак собственной персоной, что ли?

– Что? А, нет. Это насчет того, что Корик сказал…

– Что он такое сказал? Про Хлебателя Ссак? Скрип сам себе карты не рисует, Спрут. У него с Колодой другие отношения. Так что…

– Насчет добычи, солдат. Он про добычу говорил.

– Сдается мне, это был сарказм.

Улыбка, теперь по правую руку от него, хмыкнула, но ничего не сказала.

– Вот именно, – согласился Спрут. – Всерьез бороться с грабежами начал еще Дассем Ультор…

– Мы были завоевателями, а не налетчиками. Когда занимаешь город, грабить и насиловать горожан – идея так себе. Это их здорово злит, оглянуться не успеешь, как солдаты оккупационного гарнизона начинают гибнуть в ночных патрулях.

– Короче говоря, подобной привычки у нас как бы и не было, но шансы разбогатеть все равно оставались. В любой роте велся учет, и каждый получал свою долю дохода. От подобранных на поле боя оружия и доспехов, от лошадей и прочего в том же духе. Выигранная битва подразумевала и соответствующее вознаграждение.

– Все так, Спрут, – кивнул Флакон. – Но теперь у нас есть целая храмовая сокровищница. Нам продолжают начислять жалованье. Вообще-то каждый из нас, сапер, уже сейчас сущий богатей.

– Если только получится дожить до расчета.

– Но это оно всегда так было. Не пойму, к чему ты клонишь.

Маленькие глазки сапера нехорошо блеснули.

– А вот скажи-ка мне, – произнес тот хрипло, – для тебя эти деньги что-то значат или так, дерьмо нахтово? А, Флакон?

Он призадумался. На четыре шага, пять, семь.

– Нет, – признал он наконец, – но ведь они меня никогда особо не волновали. Я в армии не ради золота.

– Потому что молодой еще. Тебя больше приключения влекут. Только вот, знаешь ли, когда доживешь до определенного возраста и на все это хорошенько наглядишься, то начинаешь думать о той жизни, что потом будет. Насчет того, чтобы домик себе прикупить или хотя бы комнатку поприличней над таверной, тоже поприличней. Ну да, догадываешься, конечно, что всему этому, скорей всего, никогда и не бывать, но мечтать-то не вредно. Тут-то и про денежки вспоминаешь.

– И?

Голос сапера сделался совсем тихим.

– Флакон, я теперь больше чем на неделю вперед не загадываю. А про жалованье уже который месяц не вспоминал. Ты слышишь? Никаких домиков, никаких таверн. Ни тебе рыбацкой лодки, ни даже, упаси боги, садика. Вообще ничего.

– Это оттого, что мы сейчас к смерти приговоренные, верно?

– Я тоже так было решил после того, что Скрип той ночью сказал, но теперь уже не думаю.

Флакон, заинтересовавшись, поднял глаза на сапера.

– Продолжай.

Спрут пожал плечами, словно от внезапной неловкости.

– С нами что-то случилось, вот и все. С Охотниками за костями. Может, во время вторжения в Летер. Может, еще в Малазе или даже в И’гхатане. Сам не знаю. Но ты только взгляни на нас. Мы – армия, которая про добычу вообще не думает. Как, по-твоему, почему Корик стал Улыбку подначивать насчет торговли мочой?

– Потому что упал духом, – ответил Флакон, – и ревнует тоже.

– Потому что всем наплевать на серебро с золотом, на идею купить себе какое-нибудь сраное поместье, или лошадей разводить, или в морскую торговлю вложиться. Да такая армия, как мы, на всем свете одна-единственная.

– Обожди, сапер, – фыркнула Улыбка. – По-твоему, вот посечем мы сейчас кого-нибудь, останемся одни на поле битвы – и не начнем у трупов пальцы и все остальное отрубать? Колечки себе прибирать, торквесы, мечи поприличней и все остальное?

– Нет, Улыбка. Я так думаю, что не начнем.

– Тут я, кажется, со Спрутом соглашусь, – добавил Флакон. – Ну, то есть, ты-то, может, и начнешь…

– А чего сразу я? – возмутилась она. – Я и не про себя вовсе говорю…

– Пусть кто-нибудь другой начинает, – пробормотал Флакон.

– Нет, тела-то я обязательно проверю, – кивнула Улыбка. – Глядишь, кто-то еще дышит, так я его быстренько чик по горлу. А кольца и прочая хрень – да ну их.

– А я о чем? – проговорил Спрут и уставился на Флакона диким взглядом. – Ровно так все, Флакон, и есть. Армия рехнулась.

– Скрип теперь капитан, – рыкнул Бальзам, – чего вам еще-то нужно? Он нас не подведет. Все ж-таки «Мостожогом» был как-никак. Вы, парни, на его прежний взвод гляньте – ни одного человечка ни хрена не потерял. Если это не значит, что они все под божественным присмотром, то что тогда?

Непоседа подтянулся поближе к Горлорезу, Смраду и сержанту.

– Кто-нибудь слышал, что Флакон там сзади сейчас сказал? Насчет названия нашего?

– Что еще такое? – нахмурился Горлорез.

– Он интересуется, кто дал нашей армии ее название.

– И что?

– Ну, я подумал, что это… ну… правда важно. Флакон что-то такое знает, вот только наружу не выпускает…

– Закупорился? – уточнил Смрад.

Горлорез визгливо расхохотался, вызвав этим отборную ругань по всей колонне, впереди и сзади. Убийца негромко зашипел.

– Извиняюсь, не сдержался.

– Так ты, Непоседа, давай, потряси его хорошенько, пока не польется, – не унимался Смрад. – Где-то там у него должна пробка быть.

Горлорез фыркнул и сразу закашлялся, пытаясь подавить очередной взвизг.

– Смрад, прекращай! – приказал Бальзам. – Я серьезно.

– Сержант, я еще лишь поверхностно коснулся отдельных возможностей…

– Видел, что Спрут с Кориком сделал? Вот и я тебя до полусмерти изобью…

– Разве так можно – вы ж наш сержант?

– Вот потому-то мне и можно, идиот!

– Флакон – маг, как и я сам, – сказал Непоседа. – Между нами есть определенное сродство. Наверное, я все-таки попробую с ним потолковать. Чего-то он не договаривает, я уверен.

– Ну, – призадумался Смрад, – кухню на’руков он как-то исхитрился пережить, это впечатляет.

– А вернулся вместе с капитаном Рутаном Гуддом. Он вхож во внутренний круг, я это давно заподозрил.

– Вот тут ты, Непоседа, кажется, и впрямь в точку попал, – согласился Смрад. – Круг тех, кто знает. Что-то… такое.

– Знает больше, чем мы, это точно.

– У них, наверное, и планы на все готовы. Даже как мы эту треклятую пустыню собираемся пересечь, а потом на другой стороне обрушить очередную империю, как раньше Летер.

– И как Вихрь еще до того. И как из Малаза выбрались. Что, Смрад, не будешь больше на мой счет шуточки шутить?

Все четверо морпехов как по команде повернули головы и уставились на марширующий позади взвод. Брови сержанта Битума поползли вверх.

– Слышал нас, Битум? – спросил его Бальзам.

– Ни единого слова, Бальзам.

– Вот и хорошо.

Непоседа снова повернулся вперед и прижался к товарищам еще ближе.

– Слушайте, – зашептал он, – мы ведь можем вычислить тех, кто знает. Скрип, Рутан Гудд…

– И Флакон, – уточнил Смрад, – потому что он Скрипова бритая костяшка.

– Масан Гилани…

– Что? Серьезно?

– Ее тоже к свите адъюнкта приписали – и даже лошадь ее не забили, это вам хоть известно? Мало того, не одну ей оставили, а двух. – Непоседа принялся тереть лицо. – Холодновато после заката-то делается. Потом Лостара Йил, которая Танец Теней сплясала, – эта уж наверняка. А еще кто?

– Кенеб, только он мертв уже, – сказал Бальзам. – И Быстрый Бен тоже.

Непоседа издал негромкий смешок.

– Вот на его счет я с Флаконом согласен. Этот где-то здесь сейчас. Может статься, с Геслером и Ураганом…

– Точно! – перебил его Бальзам. – Гес и Ураган! Мелкота ведь тоже с ними?

– Синн и Свищ? Ну да.

– Может статься, там все основные заговорщики сейчас и собрались, – кивнул Непоседа. – Тот самый внутренний круг, про который я толкую…

– Теневое правительство, – сказал Смрад.

– Вот именно…

– Коварные интриганы.

– Они самые.

– Двуличные тюремщики истины…

Ночную тишину пронзил хохот Горлореза.

Когда сзади донесся очередной вопль, Уголек поморщилась:

– Боги, хоть бы он прекратил уже.

– Смеяться у нас особо не над чем, – согласился Бадан Грук. – Только это ж Горлорез? Этот над собственной умирающей сестрой хохотать будет. – Он покачал головой. – Не понимаю я таких. Находить радость в муках, в лишениях и всем подобном. Что здесь смешного? Это называется – мозги набекрень.

Она бросила на него заинтересованный взгляд. На лице – зеленый отблеск Нефритовых Копий. Словно труп. Или призрак.

– Что тебя гложет, Бадан?

– Да этот Скрипов заговор. – Он с подозрением глянул на нее. – Хотя и ты в нем, поди, участвуешь?

– Худа с два.

– Но ты тогда договорилась с Масан Гилани и, – он кивнул в сторону фургона, со скрипом раскачивающегося из стороны в сторону прямо перед ними, – с собственной сестрой.

– Мы просто пытались придумать, как помочь адъюнкту…

– Потому что вы что-то знали. С этими вашими предчувствиями. Предвидели неприятности задолго до того, как мы напоролись на ящеров.

– И что, помогло нам то предвидение? Как ты не поймешь? Знать – и в то же время не знать. Ты и не представляешь, насколько беспомощной я себя чувствовала.

– А теперь нас что ждет, Уголек?

– Понятия не имею – и оно к лучшему. – Она побарабанила пальцами по шлему. – Полная тишина, ни единого шепотка. Ты, значит, считаешь, что я во внутреннем круге? Ошибаешься.

– Ладно, – кивнул он, – проехали.

Повисло натянутое молчание, Угольку оно казалось окутавшим их коконом или скорее даже паутиной, в которой они запутались. И чем больше бьешься, тем оно хуже. Над ее родной саванной возвышалась гряда холмов, там прямо в утесах были вырублены древние гробницы. Как-то раз, у нее тогда и кровотечения-то едва ли начаться успели, они вместе с сестрой и еще двумя подругами отправились исследовать те таинственные пещеры.

Ничего, только пыль. И каменные саркофаги, один на другом, по дюжине в каждом из помещений. Угольку припомнилось, как она стоит там в относительной прохладе, держа в одной руке импровизированный факел, и разглядывает в его пляшущем красноватом свете нижний из саркофагов в возвышающейся перед ней пирамиде. Вместо того чтобы оставлять своих мертвых богине стервятников и ее потомству, другие народы зарывают их в землю. Или прячут под тяжелые каменные крышки. Она вспомнила свою тогдашнюю мысль, от которой ее мороз пробрал: что, если они ошибутся? Если ты еще не мертва?

За прошедшие с тех пор годы ей не раз приходилось слышать жуткие истории о несчастных, похороненных заживо, неспособных выбраться из каменного или деревянного гроба. Казарменная жизнь полна таких историй, ровно на то и рассчитанных, чтобы припугнуть хорошенько. Куда сильней, чем угрозы священников, проповедующих с кафедры, тем более что любому известно – те все ради денег делают. Сладкое чувство страха, который ты делишь с другими.

А теперь… теперь чувство такое, будто я пробуждаюсь. От долгого сна. Изо рта вырывается вздох, но вижу я лишь мрак, слышу лишь странное гулкое эхо совсем рядом. Я протягиваю руку и нащупываю холодный влажный камень. Меня разбудили капли. Осевшие испарения моего собственного дыхания.

Я пробуждаюсь, чтобы обнаружить, что похоронена заживо.

Ужас не желал отступать. Эта пустыня принадлежит мертвым. Ее звуки – песнь умирающих.

Сестра сидит в фургоне, громыхающем всего в нескольких шагах впереди. Голова безвольно мотается – уснула, похоже. Легко ли оно ей удалось? Нога заживает очень медленно, а в этом безжизненном месте и врачеватели помочь ничем не могут. Болит, наверное, здорово. Однако вот уснула.

А мы все маршируем.

Дезертир, но так и не дезертировавшая. Кто бы мог подумать, что она обнаружит внутри себя нечто, способное пробиться наружу, за пределы ее треклятого эгоизма? Никогда ведь не знаешь. Никогда не понимаешь других, пусть даже и ближайших родственников.

Целуй. Ты должна была убежать. Ухромать. Сделать то, что нужно. Я бы справилась, поверь. Если б только знала, что ты в безопасности – вдали отсюда.

Она будто вновь увидела сестру, вернувшуюся к ним вместе с хундрилами – с жалкой, потрепанной кучкой выживших. Матери – молодые и старые, воины-калеки, неокропленные подростки. Еле бредущие старцы – словно вестники пошатнувшейся веры. И она с ними, ковыляет на самодельном костыле – Уголек видала такие у ветеранов, выпрашивающих подаяние на улицах заморских городов. Нижние боги, Малазанская империя хоть к своим ветеранам с почетом относится. Не забывает о них. Не игнорирует. Не оставляет валяться в канавах. Но воздает почести. Даже семьям погибших, и тем положены содержание и праздник, чтобы их почтить…

Она знала, что гробы бывают самые разные. И способы понять, что тебя похоронили заживо, тоже самые разные. Сколько их было – людей, что боялись открыть глаза? Открыть наяву, не во сне. И сколько из них пришли в ужас от того, что обнаружили, открыв? Каменный ящик. Непроглядная тьма. Стены и крышка, которые не поддаются, невозможный вес сверху.

Сестра избегает встречаться с ней взглядом. Даже не разговаривает. С того самого дня, как Целуй вернулась в строй. Но ведь вернулась же. Это все солдаты видели. Видели и осознали, что та убегала, чтобы найти хундрилов, чтобы в тот жуткий день к ним явилась подмога.

А еще понимали, как Целуй должна была себя чувствовать среди того сборища выживших. Поскольку остальных-то она, выходит, послала на смерть. Так что они лишились теперь всех лучших. И однако – взгляните на нее. Как-то справляется. А сломанная нога? Она, друзья, так неслась не разбирая дороги, что куда там Худу – и поспела бы к той смертельной атаке, не оступись под ней лошадь.

Нет, теперь на Целуй смотрели с серьезностью, которая заменяет уйму уже ненужных слов – о том, что она здесь наконец своя и что ее свежие шрамы свидетельствуют о единственной достойной уважения инициации: выжить, сполна за это расплатившись.

И правильно. Это ж моя сестренка, разве нет? Будь что будет, но она себя еще покажет. Обязательно.

Целуй скрежетнула зубами так, что те чуть не треснули, – под колесами фургона бумкнул очередной камень, и она, затаив дыхание, приготовилась, что ослепительная боль нахлынет снова. Снизу, от костей сломанной ноги в пояснице расцветут яркие цветы, сквозь туловище прорастет дерево – тысяча острых сучьев, десять тысяч колющих веток. И еще выше – безумная зазубренная листва распустится прямо в черепе, раздирая мозг.

Она перенесла и эту дикую волну, безумную вспышку боли, и только потом, когда та отступила, толчками просочилась обратно, медленно выдохнула горькое содержимое легких. От нее сейчас воняло страданием, вкус его отчетливо ощущался на распухшем языке. Страдание сочилось из нее на грязные доски фургона.

Лучше б ее оставили. Одинокая палатка среди мусора брошенного лагеря. Это было бы актом милосердия. Вот только с каких пор армии о подобном заботились? Весь смысл их существования в отрицании милосердия, гигантское колесо разрушения катится, подобно мельничному жернову, вперед, только вперед. Сойти с него не дозволено никому… вот только куда сходить-то? Она обнаружила, что ухмыляется. В смертную боль, вот куда.

Она смотрела вниз, на собственные колени, на ногу в лубках, плотно обмотанную шкурами миридов. Волосы свисали поверх лица, скрывая ее от глаз Бадана Грука, Уголька и всех остальных, таких бесполезных, плетущихся вперед и волокущих с собой горечь потерь, согнувшись под их тяжестью.

Кто это был тогда, Порес или Добряк? Ну да, Порес. «Отрастить волосы!» Или нет? «Остричь!» Не помню. Только как можно не помнить? Будто это так давно было?

Да, Порес, прикидывавшийся Добряком. Откуда только подобная смелость берется? Подобная… наглость? Знающий взгляд, который останется с ним до тех самых пор, пока его не прогонят сквозь Худовы врата. Останется же?

Как я обожаю таких. Как сама хотела бы быть такой же.

Бадан Грук, умоляю, хоть чему-то поучись у Пореса. Хватит уже этих печальных взглядов, обиженной физиономии. Когда я ее вижу, мне хочется уколоть еще больней. Вдарить как следует. Чтобы все твои жалкие переживания, все эти сердечные раны и впрямь сделались явью. Пускай кровоточат!

Фургон под ней снова скрипнул. У нее перехватило дыхание. Цветы и деревья, вспыхивающие в голове огненные листья. Думать некогда. Мысли пытаются разбежаться восвояси, но лопаются там, в лесу. Будоражат листву в высоких кронах, а потом разлетаются прочь. В небеса, словно птички.

Нога воспалилась. Ее лихорадит, и поделать с этим ничего нельзя. С лихорадкой разве что травки неплохо справляются, вернее, справлялись бы, будь они у нее. Попроси она об этом. Скажи хоть кому-нибудь. Притирания и мази, эликсиры и припарки, целая армия строгих воинов, марширующих с развернутыми знаменами прямо в ухмыляющуюся физиономию заразы.

Но сходить никому не дозволено. В смертную боль, вот именно.

Всем оставаться здесь, на подпрыгивающем фургоне, обоняя сладкую вонь воловьего пота. Нас, сотоварищи мои, война ждет. Некогда останавливаться, чтобы поболтать. Нас ждет война, и сходить никому не дозволено. Сходить никому не дозволено. Сходить никому…

Бадан вздрогнул и поднял голову.

– Вот дерьмо! – выдохнула Уголек, кидаясь вперед.

Целуй все это время сидела, склонившись к коленям, позади фургона – одна ее нога свисала вдоль дощатой стенки, другая, в лубках, торчала под углом. Теперь она откинулась назад, с треском ударившись головой о доски.

Уголек вскарабкалась в фургон.

– Нижние боги, да она горит вся! Бадан – быстро за лекарем! – Выпрямившись, она развернулась вперед и облокотилась на мешки со снаряжением. – Драчунья! Отводи-ка его вбок, и побыстрей! Прочь из колонны!

– Слушаюсь, сержант!

– Сержант, они из колонны выезжают! Может, вернемся, глянем, что случилось?

Хеллиан нахмурилась.

– Давай шагай, капрал, не останавливайся.

Было темно, но вроде бы не совсем так темно, как следует. Люди отсвечивали зеленым, хотя, может статься, так оно раньше всегда и было, пока она пить не начала. С такого, пожалуй, запьешь.

– Всем слушать мою команду, – объявила она. – Внимательно смотрим по сторонам!

– А что нам искать? – спросил Тухляк.

– Таверну, само собой. Что за идиот.

Они получили двоих в пополнение. Из Седьмого взвода. Двое мечников, у одного что-то с коленом, у другого физиономия как у больной лошади. Одного зовут Хромой. Только которого? А другого… Хруст. Он сапер? Хруст что, сапер? Вот только какой теперь прок от саперов, а? Ну, Хруст, он довольно крупный, сгодится в мечники, разве что это у него что-то с коленом. Подумать только, сапер с больным коленом. Поджег запал и беги! Ну, то есть ковыляй. Так быстро, как только сможешь. А что ты еще и мордой в лошадь вышел, это что, шутка такая, что ли?

Саперы. Идея как была хреновой, так и осталась. Вот если каждому из них по одной ноге пообломать, глядишь, они побыстрей повыведутся.

Значит, Хромой – это сапер. А Хруст – тот, второй. Колено хрустит. Сапер хромает. Так, обожди, у кого колено-то больное? Может, стоит обернуться? Наверное. Обернуться и, ну, скажем, глянуть на них. Выяснить, который хромает, это будет Хруст, а сапер – другой, с больным коленом. Хромой, то есть. Его Хромым прозвали, потому что у его приятеля колено болит, так что тот болвану все время помогать должен. Вот только если его так с самого начала звали, его б и в строй не зачислили, верно? Вышибли б сразу из армии или в клерки определили бы. Получается, сапер от заряда вовремя не сумел отбежать, оттуда и имя. Хруст, потому что колено у него хрустит. Разобралась наконец-то. Уф.

Вот только кому вообще нужна лошадь с больным коленом?

– Холодает, сержант.

Хеллиан нахмурилась еще сильней.

– И что я по этому поводу сделать должна – в рожу тебе пернуть?

– Нет. Это я просто так сказал. И еще, Хромой отстает – надо было в фургон его засунуть.

– Ты сам кто такой-то?

– Я Может, сержант. С самого начала с вами.

– Из какого номера?

– Что?

– Номер на двери какой? На улице, где мы с тобой в Картуле жили.

– Я не из Картула, сержант. Я про начало нашего взвода говорил, вот про что. Арэн. Семь Городов. Наш первый марш через пустыню, Худ ее подери.

– Мы обратно в И’гхатан идем? Неудивительно, что так пить охота. У тебя, солдат, там во фляге что – вода?

– Собственная моча, сержант.

– Повезло тебе, что ты не женщина. Когда ты женщина, поди еще помочись во флягу. И’гхатан, значит. Нижние боги, сколько туда можно возвращаться?

– Мы, сержант, не в И’гхатан сейчас идем. Мы… а, не важно. Но уж точно по пустыне. И холодно тут.

– Капрал Нежняк?

– Слушаю, сержант!

– Что у тебя там во фляге?

– Моча!

– Кто нам только все это продает? Гений хренов.

– Говорят, – заметил Может, – квартирмейстер распорядился к хундрильским жеребцам пузыри привязывать.

Хеллиан нахмурилась.

– Пузыри перевязывать? Они ж полопаются. Зачем ему это? А главное – как? Руку, что ли, засовывать прямо в…

– Я не про конские мочевые пузыри, сержант. А такие, вроде бурдюков. Тоже пузыри, только коровьи. Привязывать их к жеребячьим петушкам…

– Ты хотел сказать – к уточкам?

– Что?

– Лошади с петухами не уживаются, а вот против уток не возражают. Вот только утки, они ж с такими пузырями еле двигаться будут. Ты тут, Может, выходит, целую ферму развести успел?

Может наклонился поближе.

– Вы, сержант, меня так просто не одурачите. Но я все равно понимаю, зачем это. Чтобы нас развеселить, верно? Вроде игра такая, одно к другому приставлять, то так, то эдак.

Она смерила его взглядом.

– Значит, по-твоему, я тут дурака с вами валяю?

Он встретился с ней глазами и поспешно их отвел.

– Прошу прощенья, сержант. Не в настроении, да?

Хеллиан на это ничего не ответила. Значит, все зеленым светитесь. И еще все эти камни да осколки, а под ними – пауки. Куча крошечных глазок на голове, и все за мной следят. А я трезвая. Не могу больше делать вид, что их нет.

И таверны не видно.

Хреново все кончится. Очень хреново.

– Ага, вот сейчас слышали? – спросила она. – Гиена, чтоб ее.

– Это Горлорез, сержант.

– Гиену убил? Это он молодец. А Бальгрид где?

– Убит.

– Раздолбай хренов. Я посплю пока. Капрал, ты давай командуй…

– Сейчас спать не получится, сержант, – возразил Дохляк. – Мы на марше…

– Лучшего времени и не бывает. Разбудишь меня, как солнце взойдет.

– Честно это, когда она вот так?

Дохляк хмыкнул.

– Ну, ты про такое все время слышишь. Что ветераны умеют спать прямо на марше. – Он призадумался, потом хмыкнул еще раз. – Я вот только не знал, что она тоже из этих.

– Трезвая просто, – пробормотал Может. – Оно и непривычно.

– Видал, как она с Урбом и Битумом обратно в траншею двинулась? Я было подумал, что уже все, потом ее увидел, и она меня за собой потянула, словно у меня цепь на шее была. У меня и сил-то уже не оставалось – ни у меня, ни у Неженки, – помнишь, Неженка?

– Ага. Ты это к чему?

– Нам уже конец наступил. Когда я увидел, как пал Быстрый Бен, мне все равно что кишки выпустили. Чувствую, что я внутри весь пустой. И тут понимаю, что пора помирать.

– Но тут ты не угадал, – рыкнул Может.

– Я только хотел сказать, что сержант у нас отличный.

Может кивнул, потом обернулся на Хруста.

– Слыхал, солдат? Только попробуй нам все испортить.

Высокий длиннолицый сапер с по-странному широко расставленными глазами неуверенно моргнул.

– Они по моему запасу «ругани» потоптаться решили. Больше у меня нету.

– Мечом-то, что у тебя на поясе, ты орудовать можешь?

– Что? Вот этим вот? Зачем еще? Мы просто маршируем.

С трудом поспевающий за ними Хромой, хрипло и тяжко дыша, проговорил:

– Был у Хруста мешок со взрывчаткой. Так он и мозги туда сложил. Для, это, пущей сохранности. Все вместе и взорвалось, на’руков поразбросав. От него теперь, Может, только пустая черепушка осталась.

– То есть драться не способен? А как насчет арбалета?

– Ни разу не видел, чтоб он его в руки брал. Только почему не способен? Хруст дерется так, что мало никому не покажется.

– Чем? Этим своим дурацким болотным ножом?

– Руками, Может, руками.

– Ну, коли так, то и ладно.

– Мы просто маршируем, – снова сказал Хруст и рассмеялся.

Урб бросил взгляд за спину, на взвод, шагающий в пяти шагах позади его собственного. Ей сейчас нечего пить. Она пробуждается. Делается собою прежней. Но ей, может статься, не нравится, что она перед собой видит. Не оттого ли она и пить-то начала? Урб потер шею и снова повернулся вперед.

Трезвая. И чистый взгляд. Достаточно чистый, чтобы увидеть… хотя интереса-то она никогда и не проявляла. Да и сам-то он – хочет ли и впрямь привязать себя к такой? Которая сейчас поднялась, но потом, скорее всего, снова упадет. Дорожка перед такими, как она, лежит довольно узенькая, и у них еще должно быть желание той дорожкой пройти. А если желания нет, они рано или поздно опять срываются. Без исключений.

Конечно, если Скрип был тогда прав, все это ровным счетом ничего не значит. Они – ходячие мертвецы в поисках того места, где уже можно будет не ходить. А тем временем, если есть хоть какой-то шанс, отчего им не воспользоваться? Вот только она всерьез ничего не воспримет, верно? Ее сама мысль о любви забавляет, и когда он вскроет себя и выложит окровавленное содержимое перед ней на стол – она лишь расхохочется.

Но на это у него не достанет храбрости. Если честно, ему вообще ни на что храбрости не хватало. Ни на какие сражения – с на’руками, с летерийцами, с Вихрем. Каждый раз, обнажая меч, он чувствовал внутри ледяной холод. Накатывали слабость и дрожь, а бьющие из желудка волны ужаса словно вытягивали из конечностей остатки тепла. Обнажая меч, он ожидал умереть, и самым позорным образом.

Зато он был готов совершить что угодно, лишь бы она осталась в живых. Всегда был. И всегда будет. Обычно она была слишком пьяна, чтобы обратить на то внимание, или же настолько привыкла, что он всегда оказывается в нужном месте, что уже не делала разницы между ним и каменной стеной, в которую можно упереть спину. Но разве этого ему мало?

Должно хватить, тем более что ни на что иное храбрости недостает. Чувствовать себя приговоренным к смерти, ходячим мертвецом к храбрости не имеет ни малейшего отношения. Это просто такой способ воспринимать еще отпущенное тебе время, пока ты уворачиваешься от опасностей, шагаешь вперед и ни на что не жалуешься. На это он способен. Сказать по правде, он всю жизнь именно тем и занимался.

Я всю жизнь был ходячим мертвецом, и даже о том не подозревал. От этой мысли он вдруг ослаб, словно в него воткнулся сейчас невидимый кинжал и пронзил душу. А я себя убеждал, что это и есть жизнь. Вот это вот. Эти… прятки. Потаенные желания. Грезы. Потребности. А что все это время видели другие, когда на меня глядели?

Тихоня Урб. Многого от него не ждешь, верно? Но солдат неплохой. Годный. Дорос до сержанта, это так, только выше ему не подняться, и не надейтесь. Внутри для этого кой-чего не хватает. Тихо там, словно в пещере, но это не повод им не восхищаться. Вот вам пример человека, которого ничто не беспокоит. Которому жить на свете легко, если вы меня понимаете.

Таков наш сержант Урб. Пока не отыщется лучшего сержанта, и этот вполне пойдет.

Но прятки – это не жизнь. Прятки – это для ходячих мертвецов.

Он поднял глаза на залитое нефритовым сиянием небо, вгляделся в прорезавшие темноту грозные царапины. Уже такие огромные и, кажется, готовые впиться в этот мир. Урб содрогнулся. Вот только если я ходячий мертвец, отчего мне так страшно?

Шагавшая с Урбом капрал Пряжка призамедлилась, пока с ней не поравнялся замыкающий взвод Лизунец, и пошла с ним рядом.

– Могу я с тобой кое-что обсудить, только без лишнего шума?

Он покосился на нее, моргнул.

– Я умею понапрасну не шуметь.

– Я, Лизунец, успела заметить. У нас ведь во взводе все так?

– Что – все?

Она кивнула по направлению вперед.

– Сержант Урб. И вы все такие же, как и он. Ничего не говорите, и даже виду не показываете. Но, знаешь ли, всем давно известно, что существует… что-то вроде элитной группы. Морпехи и кое-кто из тяжелой пехоты. Все более-менее близки со Скрипачом, пока он еще был сержантом. Ближе прочих. Мы все знали. И прекрасно видели. Скрипач, а рядом с ним – Геслер и Ураган, Бальзам и Хеллиан, Шнур и Осколок. И Урб. Потом Быстрый Бен присоединился, а за ним и Вал. Ну и, наконец, кое-кто из вас, тяжей. Курнос, Поденка, Смекалка. И ты. Я понимаю, тут все дело в Скрипаче и тех, кем он себя окружил. Кого избрал.

Теперь Лизунец смотрел на нее очень внимательно. Пряжка скривилась.

– А возьми вот моих солдат, – сказала она негромко. – Возьми Печальку. Знаешь, кто она? Треклятая семакская ведьма. Семак. Знаешь, что она делает, когда к битве готовится? Впрочем, не важно. Сам увидишь, если, конечно, мы эту пустыню переживем. Потом, Фитиль. Сапер. Впрочем, в траншее он меня удивил. Как и лекарь наш – знаешь, он как-то раз ходил поговорить с Геслером и Ураганом – он ведь тоже фалариец, так? Это мы его послали. Отправили Вертуна к Гесу и Урагану, на пробу. Вдруг и нам удастся присоединиться?

– Куда?

– К той элите. К внутреннему кругу, да? Так вот, ничего у нас не вышло. Вели они себя вполне дружелюбно, и все трое хорошенько выпили – в Летерасе дело было. Насвинячились как следует, и потом еще целый бордель для себя троих сняли. Только Вертун не горячился и особо не пьянел, а когда решил, что настало подходящее время, просто взял и спросил. Насчет того, чтобы присоединиться. Знаешь, что Геслер ему ответил?

Лизунец отрицательно затряс головой.

– Сукин сын наврал ему прямо в лицо. Сказал, что никакой такой группы нет. От всего отперся. Тогда мы и поняли, что присоединиться не получится.

Лизунец продолжал внимательно на нее смотреть.

– В таком случае, – спросил он несколько шагов спустя, – зачем было мне сейчас все это рассказывать?

– Урб – один из лучших сержантов, что у нас, морпехов, остались. Мы это знаем. Но нас все это уже так достало, что уссаться можно. На нас, Лизунец, давит невыносимо. Из него же слова не вытянуть. Но по глазам и так видно – ни хрена он не доволен, что нас ему на шею повесили.

– Ладно, – сказал ей Лизунец.

– Что – ладно? – наморщила она лоб.

– Присоединяйтесь, капрал. Ты и твои солдаты. Мы вас берем.

– Серьезно? Ты уверен?

– Присоединяйтесь.

Она улыбнулась и снова чуть ускорилась, но почти сразу бросила на него взгляд через плечо и кивнула. Он кивнул в ответ и увидел, что та даже двигаться стала легче прежнего. Увидел, как она догнала Вертуна, как оба стали шептаться и жестикулировать, как мгновение спустя к ним присоединились, чтобы послушать, Печалька и Фитиль. Головы повернулись, чтобы взглянуть на него.

Он помахал рукой.

Жду не дождусь, когда выпадет случай все это Смекалке пересказать.

Лизунец неловко повел плечами. В палатке он успел здорово вспотеть, и теперь ранец натирал ему спину. Он прямо-таки чувствовал, как кожа слазит. Зараза, больно-то как. Завтра надо бы яйца-то проветрить.

Сержант воззрился на нее, делая какие-то жесты. Смекалка нахмурилась.

– Поговорить с тобой хочет, – пихнула ее в бок Поденка.

– Зачем?

– У него список на семь вопросов. Мне-то откуда знать зачем? Давай уже, принцесса. Этот придурок весь свой взвод потерял. Объяснить, наверное, хочет, как все вышло. Чтобы ненароком нож в спину не схлопотать.

– Не собираюсь я его ножом в спину колоть, – покачала головой Смекалка, – что бы он там ни наделал.

– Серьезно?

– Если он скажет мне, что это из-за него они погибли, я ему просто шею сверну. Нож в спину – это для трусов.

– Ничего подобного, – возразила Поденка. – В этом особый смысл заключается. Что убитый даже того не стоит, чтобы в глаза ему смотреть, когда убиваешь. Что ему даже знать не полагается, откуда конец явился – только то, что вот он, конец, а вот и Худовы врата тебя дожидаются.

– Иной раз удар может и не получиться.

– Ты давай, двигай к нему, пока он не разозлился.

Бурча под нос, Смекалка двинулась поближе к сержанту Суровому Глазу. Морда у него не сказать чтобы дружелюбная. Но уж точно запоминающаяся. Слишком уж в ней много всего неправильного.

– Сержант?

– Ручным языком владеешь, солдат?

– Каким языком? А, этим. Ну да. Более или менее. Вперед. Стоп. Ложись. Бей. Пошел в жопу. Как-то так.

– Морпехам, Смекалка, положено на этом языке целые предложения составлять.

– Серьезно? Ну, так я-то тяж.

– Расскажи мне про этого, вроде девочки.

– Руками? Не смогу, сержант. Ну, то есть, мне б пришлось сейчас спросить «про какого – вроде девочки?», а я не умею.

– Про Мертвоголова. Давай, солдат, отвечай. Можно словами – но потише.

– Я, сержант, за всю жизнь голоса не повышала, ни единого раза.

– Мертвоголов.

– Что с ним такое?

– Для начала – почему он вроде девочки.

– Он, сержант, принц. Какого-то там племени из Семи Городов. Причем наследный…

– Тогда что он тут-то делает, во имя Худа?

Она пожала плечами.

– Его отправили оттуда, чтоб опыта поднабраться. К нам сюда. Мир повидать и все такое.

Суровый Глаз оскалил кривые зубы.

– Бьюсь об заклад, он теперь жалеет.

– С чего бы? – удивилась Смекалка. – До сих пор, во всяком случае, не жалел.

– Но вырос-то он в неге и роскоши?

– Надо полагать.

– Тогда откуда у него эта дурацкая кличка?

Смекалка сощурилась на сержанта.

– А вы, сержант, прошу прощения, где со своим взводом были-то? Я про траншею.

Он бросил на нее злобный взгляд.

– А какая тебе разница?

– Вы ж его там не могли не заметить. Я про Мертвоголова. Очень уж он высоко прыгает. Глотки на’рукам он из всех нас один резал. Я ж говорю, прыгает высоко. Восемь отметок-то у него на левом запястье видели?

– Подпалины эти?

– Так точно. По одной на каждого на’рука, которому он лично глотку перерезал.

– То есть еще и враль, – хмыкнул Суровый Глаз. – Я так и думал.

– Так ведь он, сержант, им счета не вел. И никогда не ведет. Восемь – это те, которых мы собственными глазами видели, ну, то есть, если кто вообще что-то видел. Мы потом все это обсудили, сравнили, кто что разглядел, и все такое. Восемь. Мы ему сказали, он и выжег отметки себе на запястье. Когда мы спросили, скольким он кишки выпустил, он сказал, что не знает. Скольким поджилки подрубил, тоже не знает. Тут мы ничего решить не смогли, но их уж точно куда больше, чем те восемь. Но когда мы увидели, что он себя прижигает, то решили ничего уже ему не говорить, а то от него один сплошной ожог бы остался. Учитывая, какой он красавчик, было бы очень обидно.

Тут она замолчала, чтобы перевести дух. В битве она сломала себе три или четыре ребра, так что разговаривать было больно. Даже больней, чем просто дышать, а дышать тоже было не слишком приятно. Но говорить все равно хуже. Столько слов за один раз она с самой битвы не произносила.

– Значит, Молния, Поденка, и ты, – сказал Суровый Глаз. – И все трое – тяжи.

– Так точно, сержант.

– Возвращайся в строй, Смекалка.

Она ослепительно ему улыбнулась – похоже, несколько ошеломив, – и отстала, позволив себя обогнать сперва однорукому капралу Ребро, глянувшему на нее с чем-то вроде подозрения, потом Молнии и Мертвоголову, и наконец снова оказалась рядом с Поденкой.

– Ну и как? – спросила та.

– Не угадала ты, – ответила Смекалка с глубочайшим удовлетворением.

– Насчет чего?

– Ха. У него только шесть вопросов было.

Суровый Глаз тем временем продолжал оглядываться на свой взвод.

– А теперь ему кто нужен? – озадачилась Поденка.

Тут сержант ткнул пальцем в Мертвоголова.

– Солдат, если я увижу от тебя еще хоть один воздушный поцелуй, я тебе кишки на шею намотаю, Худ тебя дери!

– Вон оно что, – пробормотала Смекалка.

Поденка кивнула.

– Прынц-то наш, похоже, не промах.

Вал расслышал за спиной завывающий хохот и шумно выдохнул.

– Слыхал, Баведикт? Скрип им хорошенько задал перцу – я так и думал.

Летерийский алхимик снова потянул вола за поводья.

– Увы, командир, я даже не знаю, о чем вы сейчас.

– Ручаюсь, он задвинул им старую добрую речь про ходячих мертвецов. Это все равно что кандалы на них рассечь. Знаешь, как-то вечером Дуджек Однорукий лично заявился в лагерь «Мостожогов». Мы тогда в Крепи работали, над тоннелями – я за всю свою жизнь столько камней не ворочал. Ну так вот, заявился он и сказал нам то, что мы и так уже знали. – Вал стянул с головы обгорелую кожаную шапочку и поскреб свежевыбритый скальп. – Что мы, дескать, ходячие мертвецы. И ушел. А нас оставил решать, что мы по этому поводу делать собираемся.

– И что же вы сделали?

Вал снова натянул шапочку.

– Ну, большей частью, собственно, умерли. Еще до того, как представился шанс что-то сделать. Но Скворец этого так оставлять не собирался. А Быстрому Бену с Каламом, боги, так и просто не терпелось начать резню. Когда ты ходячий мертвец, терять-то уже нечего.

– Должен признаться, командир, мне не очень-то понравилось бы, если б меня так называли.

– Что, аж похолодел весь?

– Сэр, я всегда ценил ваше остроумие, – возразил Баведикт, – но вот именно всему похолодеть мне бы как раз не слишком хотелось, если вы меня понимаете.

– В таком случае – выше нос. Потом, что там Скрип своим Охотникам говорит, – это его дело. К нам, «Мостожогам», оно не относится…

– Надо полагать, потому, что «Мостожоги» – ходячие мертвецы еще с Крепи.

Вал хлопнул его по спине.

– Именно так. В этот клуб кого только ни принимают, никакого эксклюзива.

– Сэр, – набрался смелости Баведикт, – вы ж не далее как сегодня днем жаловались, дескать, старый друг от вас отвернулся? Что вы прокаженным себя чувствуете…

– Когда ты покойник, с этим легче. Я имею в виду – для него. Он может убрать меня в сторонку, на какую-нибудь дальнюю полочку у себя в голове, да там и оставить. – Вал беззаботно махнул рукой. – Я это понимаю. Всегда понимал. Вот только не нравится мне оно. Обидно. Ну, то есть я ведь вернулся. Это все видят. Скрип радоваться должен. И Быстрый Бен тоже – ну, ты сам видел, что он устроил во время битвы, прежде чем исчезнуть. Будто Тайшренн какой. Когда мы в следующий раз встретимся, у меня найдется, что ему сказать с глазу на глаз.

– Я, сэр, собственно, хотел заметить, что, если Скрипач действительно говорил о своих солдатах как о ходячих мертвецах, он тем самым вроде как к вам ближе сделался.

– Казалось бы, да, – кивнул Вал. – Только тут ты ошибаешься. Когда ты мертв, Баведикт, никаких братьев у тебя уже нет. Ничто тебя ни с кем не связывает. Мне, во всяком случае, такого видеть не доводилось. Это верно, мертвые «Мостожоги» держатся вместе, но их просто старые воспоминания друг к дружке приковывают. Призрачные отголоски тех дней, когда они еще были живы. Вот что я скажу тебе, алхимик, – делай все возможное, чтобы оставаться в живых, и как можно дольше. Потому что у мертвых друзей не бывает.

Баведикт вздохнул.

– Надеюсь, командир, что вы ошибаетесь. Разве вы не сами сказали, что Обитель Смерти изменилась, – и сам Жнец отказался от Мертвого Трона? И что этот Скворец…

– Ты его не знал. Это я про Скворца. Так что придется тебе мне на слово поверить, что это упрямый сукин сын. Вероятно, упрямейший из сукиных сынов, что когда-либо топтали землю. Так что ты, может статься, и прав. Может, у него и выйдет там все изменить. Если у кого и может выйти, так это у него. – Он снова хлопнул Баведикта по плечу. – Ты дал мне пищу для размышлений. Скрип вот мне никогда ее не давал. Сказать по правде, я вообще не могу припомнить, чтобы он что-то для меня делал. Думается мне сейчас, что я его всегда недолюбливал.

– Прискорбно слышать. А Скворец вам нравился?

– Вот он – да, мы с ним лучшими друзьями были. Там, в общем, есть чему нравиться. В нас обоих. Если задуматься, так это Скрип всегда наособицу был.

– Но Скворец сейчас среди мертвых.

– Вот так все грустно получилось, Баведикт. Просто позор какой-то.

– А вы так его любили.

– Именно так. Именно.

– А вот Скрипач жив.

– Это верно…

– Но его вы всегда недолюбливали.

– Выходит, что так…

– То есть вы любите всех до единого мертвых «Мостожогов».

– Еще как!

– Но не единственного среди них выжившего.

Вал яростно уставился на Баведикта и отвесил ему оплеуху.

– Да что с тобой разговаривать-то? Ты вообще ни хрена не понимаешь!

И зашагал прочь, к своей роте.

Баведикт достал небольшую баночку. Инкрустированный драгоценными камнями фарфор. Открутив крышку, он макнул туда палец, вытащил наружу и внимательно изучил, затем втер содержимое себе в десны.

– Умирать? – прошептал он. – Но я не собираюсь умирать. Никогда.

В конце концов Джастара отыскала их почти в самой главе хундрильской колонны. Поразительно, что Ханават, которую излишек веса заставлял двигаться чуть ли не гусиным шагом, вообще оказалась способна выдержать подобный темп. Беременность – дело нелегкое. Сперва тошнит, потом постоянно хочется есть, в конце концов разбухаешь, как дохлый бхедерин, а заканчивается все мучительной болью. Она вспомнила свой первый раз, когда она все это вытерпела, сохраняя яркий взгляд и румянец на щеках, – лишь для того, чтобы лишиться треклятого результата, стоило ему выйти наружу.

«Девочка, Джастара, сделала то, что от нее и требовалось. Провела тебя той дорогой, которой тебе еще не раз предстоит пройти. Сделала то, что требовалось, и вернулась в темные воды».

Вот только другим матерям через подобное проходить не понадобилось, верно? Иными словами, великолепной жизнь Джастары назвать было нелегко. «А за любимого сына Голла разве не она вышла? Эта женщина полна амбиций, если и не для себя, то для своего потомства». Амбиции. Слово это болталось сейчас, словно поддетая копьем мокрая ворона – драный гнилой комок, покрытый остатками перьев и засохшей кровью. «И на вдов поглядывать стоит. Видали, как эта Голла к себе затянула? Чем они там, спрашивается, ночами занимаются, когда дети уснут? Ханават лучше сейчас поосторожней быть, особенно в ее уязвимом положении, когда ребенок вот-вот появится, а муж сбежал. Нет, стоит обратить побольше внимания на эту женщину из гилков, вдову Джастару!»

У отвращения есть свои пределы. Сначала к тебе подходят, и ты отдергиваешься. Подходят еще раз, и ты снова отдергиваешься, уже не так далеко. Но потом подкрадываются в третий раз, в четвертый, из темноты появляется рука, чтобы погладить твое голое бедро, залезть под меха… иногда отвращение, как траурное платье, делается слишком тяжелым, чтобы и дальше его носить. «Присмотритесь-ка теперь к ней. У нее все прямо в глазах написано».

Утешить павшего духом мужчину означает принять его слабость внутрь себя. Какой женщине это не ведомо? Но трещины потом распространяются наружу, нашептывая о себе любому, кто окажется рядом. Проклятие пьяниц и пристрастившихся к д’баянгу, бабников и распутниц. Проклятие мужчин-любителей портить девочек или мальчиков, иногда – собственное потомство. Портить на всю жизнь.

Обвинения, доказательства, а потом – позор, он падает на колени в грязь и закрывает глаза руками. Или она падает. И внезапно отвращение возвращается снова, только теперь у него знакомый вкус. Нет, больше чем знакомый. Родной.

Чувствую ли я себя испачканной? Смею ли взглянуть в глаза Ханават? Вопрос этот заставил ее замедлиться в каких-то десяти шагах от жены Голла. От моей свекрови. О да, вот до чего дошла Джастара. Но не забудь, она тоже потеряла мужчину, которого любит. Она тоже ранена. Может быть, даже сломлена. Конечно, она этого не покажет, не станет наслаждаться своим унижением – может, она уже и не жена, но все еще мать.

А как же я? Моя боль? Его руки – неправильные, но объятия их все же горячи и крепки. Его плечо приняло мои слезы. Что же мне теперь делать?

Она замедлила шаг, а остальные это заметили и начали перешептываться.

– Ей не хватило смелости, – негромко произнесла Шелемаса.

Ханават вздохнула.

– Может быть, завтра хватит.

– Только я не пойму, что она собирается сказать, – заметила более молодая из женщин. – Чтобы все загладить. Выгнать его – вот что ей следует сделать.

Ханават искоса взглянула на Шелемасу.

– Значит, вот о чем все сейчас толкуют, да? Такие же жесткие слова, такой же жесткий тон. Монеты, которых так много, что их и тратят не задумываясь, обычно мало что стоят.

Шелемаса наморщила лоб.

– О чем вы сейчас?

– Когда берешься судить, уродство твоего лица не скрыть никакой краской. Внутренняя злоба прорывается наружу и искажает любые черты.

– Я… я прошу прощения, Ханават. Я о вас сейчас думала…

– И поэтому взяла то, что полагаешь моими нынешними чувствами, и проговорила для меня же вслух? Ты объявила себя воином, вставшим на мою защиту, прочно держащим оборону, лишь бы меня утешить, – я, Шелемаса, все это понимаю. И однако то, что я от тебя слышу, – то, что читаю в глазах остальных, – не имеет ко мне никакого отношения. Я просила себя пожалеть? Искала себе союзников в потаенной войне? Да идет ли вообще эта война? Ты слишком многое принимаешь за данность.

– Но она не решается с вами говорить…

– А тебе на ее месте хватило бы смелости? Свекор ее соблазнил, затащил в постель. Или же она его, тут никакой разницы нет. Думаешь, я собственного мужа не знаю? Ему и в лучшие-то времена нелегко отказать, а сейчас, когда он в страдании и нужде… среди нас не найдется ни женщины, ни мужчины, способных противостоять его воле. Только, видишь ли, вы-то все в безопасности. От него. И потому вольны судить ту единственную из женщин, угодившую ему в плен. Хотя и не моего мужа – ибо что это скажет обо мне самой? Не нужно говорить мне, что ты занимаешь чью-то сторону. Нет здесь никаких сторон. Есть просто люди. Самые разные люди, и каждый делает все возможное, чтобы справиться.

– Но если от этого больно другим? Ханават, вы в мученицы стремитесь? Может, вы и по Джастаре, которая каждый день падает ему в объятия, поплачете?

– Ага, смотри, как тебя задело! Тебя вместе с твоим жестоким осуждением. Моего мужа – в его нужде. Джастары – в ее слабости. Все эти действия продиктованы эгоизмом. Ты их отталкиваешь.

– Как вы можете так говорить? Я их презираю за то, что они вам сделали!

– И это презрение столь сладко на вкус, ведь верно? Послушай меня. Я теперь тоже вдова. Тоже мать, потерявшая детей. Не нужны ли и мне чьи-то объятия? Мгновения краденой любви? Должна ли я ненавидеть Голла и Джастару, обретших то, чего не могу я сама?

На лице Шелемасы был написан ужас. По белой краске струились слезы.

– Разве не у мужа вы все это должны обрести?

– Пока он от меня отвернулся, я не могу.

– В таком случае это он – трус!

– Посмотреть мне в глаза, – сказала Ханават, – означает увидеть все то, что когда-то нас объединяло, а теперь потеряно. Это слишком тяжело вынести, и не только одному моему мужу. Да, – добавила она, – я ношу сейчас его последнего ребенка, а если даже и не его, знать это можно лишь мне, хранить в сердце – но никогда не произносить вслух. Пока что мне достаточно и этого – мне есть за что сейчас держаться, Шелемаса. И Голлу тоже есть.

Младшая из женщин покачала головой.

– Значит, матушка, вы останетесь в одиночестве. Он взял себе вдову собственного сына. Такое не прощают.

– Так уже лучше, Шелемаса. Намного лучше. Видишь ли, Джастара не заслуживает вашей ненависти. Ни этих взглядов, ни шепотков за спиной. Чтобы показать себя истинными для нее сестрами, вы должны отправиться к ней. Утешить ее. А когда вы это сделаете – все вы, каждая из вас, – тогда и я приду к ней, чтобы обнять.

Хенару Вигульфу вспомнилось, как у него впервые появился собственный конь. Отец, чьим дням в седле настал конец пять лет назад вместе со сломанным бедром, ковылял к пастбищу рядом с ним, опираясь на трость. Из диких стад, что обитали на высокогорных плато, только что отобрали очередную партию в двадцать три головы, и сейчас великолепные животные беспокойно топтались внутри загона.

Солнце поднялось высоко, тени под ногами почти исчезли, а теплый ветер, дувший вниз со склонов и колебавший высокую траву, сладко пах ранней осенью. Хенару было девять лет.

– А моя лошадь меня увидит? – спросил он отца. – Сама меня выберет?

Высокорослый конезаводчик-синецветец глянул на него сверху вниз, удивленно подняв брови.

– А, наверное, новая служанка? Эта вот, сисястая и глазастая. Она ведь с побережья, да? Вот и забивает тебе голову всякой чушью.

– Но…

– Хенар, во всем мире не найдется такой лошади, которая обрадуется седоку. Животные не рвутся служить. Не мечтают о том, чтобы их подчинили, навязали им свою волю. В этом они от нас с тобой ничем не отличаются.

– Но собаки…

– Во имя Чернокрылого Господина, Хенар, собак для того и вывели, чтобы иметь четвероногих рабов. А вот чтобы волк улыбался, ты когда-нибудь видел? И не захочешь увидеть, уж поверь. Никогда. Волк улыбается, прежде чем вцепиться тебе в глотку. Так что забудь про собак. – Он ткнул вперед тростью. – Это – дикие животные. Они наслаждались абсолютной свободой. Есть среди них кто-то, кто тебе нравится?

– Вон та, пегая, слева, отдельно от остальных.

Отец хмыкнул.

– Молодой жеребчик. Недостаточно еще сильный, чтобы бороться за собственное место в стаде. Неплохо, Хенар. И однако я… удивлен. Даже с этого расстояния один конь выделяется среди других. Не перепутать. Ты уже достаточно большой, и времени со мной провел немало. Я ожидал бы, что ты тоже сразу его заметишь…

– Я его заметил, отец.

– В чем же дело? Тебе кажется, что наилучшего из всех ты пока не заслуживаешь?

– Если его нужно будет подчинять, то – нет.

Тогда отец запрокинул голову и расхохотался. Да так громко, что вздрогнул весь табун.

Вспоминая эти мгновения своего детства, огромный воин улыбнулся. А ты, отец, помнишь ли этот день? Я уверен, помнишь. Если б ты только мог меня сейчас видеть. Меня и эту женщину, что шагает рядом. Я как наяву слышу сейчас великолепные раскаты твоего смеха.

Настанет день, отец, и я ее к тебе приведу. Эту женщину – дикую, прекрасную. Мы ступим на длинную белую дорогу, проследуем меж деревьев – они, наверное, здорово успели вымахать – и пройдем через ворота усадьбы.

Я увижу тебя стоящим у главного входа – подобно высеченной из камня статуе. С новыми морщинами на лице, однако кривоватая усмешка под успевшей поседеть бородой никуда не делась. Ты опираешься на трость, я чувствую запах лошадей, подобный пьянящему цветочному аромату, – и по этому запаху понимаю, что я дома.

Я вижу, как ты внимательно ее разглядываешь, отмечая про себя ее рост, гибкую уверенность движений, дерзкий взгляд. И начинаешь беспокоиться, не подчинила ли она меня – а не наоборот, – поскольку похоже на то. Похоже на то. Но потом ты смотришь мне в глаза, и твоя улыбка становится шире.

И тогда ты запрокидываешь царственную голову, и твой хохот оглашает небеса.

Сладчайший звук на свете. Голос нашего триумфа. Нас всех. Твоего, моего, ее.

Отец, я так по тебе скучаю.

Мозолистая ладонь Лостары нашла его собственную, она прижалась к нему плечом, и он принял на себя часть ее веса.

– Будь благословен Брис Беддикт, – негромко проговорила она.

Хенар кивнул.

– Подозреваю, мой командир не лишен сентиментальности.

– Вот и радуйся этому. Как я радуюсь.

– Все это было… неожиданно.

– Почему? Я же за тебя сражалась, Хенар. Не за адъюнкта. За тебя. Он ведь понял…

– Я не про то, любовь моя. Про все… вот это. Про то, где нам довелось найти друг друга. И раз уж на то пошло – как довелось.

Она подняла взгляд выше, на Чужаков в ночном небе.

– То есть он отдает нам обоим все то время, что нам еще осталось. И это не столько даже сентиментальность, сколько… жалость. Не нравится мне эта твоя кислая нотка, Хенар – лучше уж сантименты Бриса. Бросить, что ли, тебя и ускакать к нему?

– Подозреваю, тебе придется сразиться за него с Араникт.

– О, вот тут ты прав, а сделать этого я не могу. И не стану. Слишком уж она мне для этого нравится. Похоже, захомуталась я теперь с тобой, никуда не деться.

Он улыбнулся. Захомуталась. Ха-ха.

– Хенар?

– Что?

– Боюсь, обратной дороги у нас уже нет.

Он кивнул – не потому, что был согласен, но потому, что понимал, чего она страшится.

– Мы все умрем, – сказала она. – Скорее всего, даже из пустыни не выйдем.

– Такая опасность тоже имеется.

– Но это несправедливо.

– У нас в поместье была служанка. Сисястая и глазастая…

– Что?

– Мой отец все время в именах путался. И потому предпочитал использовать… запоминающиеся описания. Короче говоря, она мне истории на ночь рассказывала. Длинные, путаные – про героев. Любовь утраченная, любовь обретенная. Но оканчивались они у нее всегда хорошо. Чтобы и сны ночью снились хорошие, понимаешь?

– Детям такие и требуются.

– Надо полагать. Только истории те не для меня были. А для нее самой. Она была с побережья, ее возлюбленный там и остался – не забывай, дело было в Летере, и вся их община числилась в безнадежных должниках. Она потому к нам в семью и попала. А парень ее в море ушел. – Он помолчал, вспоминая, потом продолжил: – Каждую ночь она рассказывала мне, как ей бы хотелось, чтобы сложилась ее жизнь, – хотя тогда я того, само собой, еще не понимал. Но суть в том, что она мечтала о счастливом конце. Ей нужно было в него верить. Для себя и для всех вокруг.

Лостара вздохнула.

– И что с ней сталось?

– Насколько я себе представляю, она все еще там, в поместье.

– Ты мне, Хенар, сердце разбить хочешь?

Он покачал головой.

– Отец летерийской системой старался не злоупотреблять и к должникам тоже относился по-хорошему. Где-то за год до того, как я отправился готовиться в копейщики, сисястая и глазастая вышла замуж за сына одного из наших объездчиков. Когда я видел ее в последний раз, живот у нее был вот досюда, да и сиськи тоже подросли.

– Значит, от моряка она решила отказаться. Думается, решение мудрое. Свидетельство взросления.

Хенар посмотрел на нее, потом отвел взгляд на каменистый пейзаж.

– Я время от времени про нее вспоминаю. – Он усмехнулся. – У меня даже всякие фантазии на ее счет были, ну, как это у подростков случается. – Усмешка потухла. – Но чаще всего я вижу ее сидящей на краешке постели, руки жестикулируют, глаза делаются еще шире – а в постели ее собственный ребенок. Мальчик. Которому ночью приснится хороший сон. И вот когда свет уже потушен, когда она стоит у двери – по щекам ее текут слезы. Потому что она вспоминает своего возлюбленного, там, на берегу моря.

В дыхании Лостары что-то вдруг изменилось, она спрятала от него лицо.

– Любовь моя?

– Все в порядке, – сдавленно ответила она. – Ты не перестаешь меня удивлять, Хенар, только и всего.

– Мы выживем, Лостара Йил, – сказал он. – Настанет день, когда я подведу тебя за руку к дому моего отца. Он будет стоять у входа, поджидая нас. И расхохочется.

Она подняла на него взгляд, утирая слезы.

– Расхохочется?

– На свете, Лостара Йил, есть такие радости, что никакими словами не выразить. – Однажды я слышал такую радость. И услышу снова. Обязательно.

– Прежде чем достичь благородного статуса Септарха-Полудрека Великого Храма, позволяющего сколько угодно заниматься самоудовлетворением, – продолжил Банашар, – я должен был исполнять те же ритуалы, что и все остальные. И один из ритуалов заключался в том, чтобы давать советы мирянам – хоть и непонятно, кому вообще может понадобиться совет от жреца Червя Осени. Но истина, собственно, заключается в том, что единственное настоящее предназначение жреца любой конфессии – просто выслушивать однообразную песнь из неурядиц, опасений и грехов, поскольку это способствует исправлению души. Я так и не разобрался, чьей именно, но оно и неважно. – Он на мгновение умолк, потом спросил: – Вы, адъюнкт, собственно, меня слушаете?

– Похоже, выбора у меня нет, – откликнулась она.

Перед ними простиралась Стеклянная пустыня. Чуть впереди и слева – к северу – от авангарда двигалась небольшая фланговая группа, пешая, как и вся армия. Он умозаключил, что это разведчики. Но непосредственно перед Банашаром и адъюнктом не было ничего, только утыканная кристаллами неровная равнина под мертвенными небесами.

Бывший жрец пожал плечами.

– В таком случае события принимают интересный оборот. Благословенная женщина, готовы ли вы выслушать всю повесть моих злосчастий? И дать мне свой совет?

Она бросила на него быстрый взгляд, значения которого он прочитать не смог, и почти сразу же сообразил, что оно и к лучшему. Банашар прокашлялся.

– Время от времени кто-нибудь из них начинал жаловаться. На меня. Вернее, на нас всех, исполненных благочестия говнюков в дурацких рясах или что на нас там надето. И знаете, что их во всем этом бесило в первую очередь? Я вам отвечу. Любовь. Вот что.

Еще один взгляд, даже более быстрый, чем первый. Он кивнул.

– Именно так. Они вопрошали: «Вот ты, жрец, – ты, прячущий руки под одеянием, – что ты, во имя Худа, можешь знать про любовь? Более того, что ты можешь знать про отношения?» Видите ли, в основном плачутся именно про отношения. Не про бедность, болезни или увечья, или что-то еще, что вы только способны вообразить. Про любовников, мужей, жен, сестер, совершеннейших чужаков – бесконечные исповеди, страсти, измены и все остальное. А потому рано или поздно обязательно доходит и до этого вопроса – поскольку мы, жрецы, сами себя отлучили от всей этой неразберихи. Позиция для того, чтобы под видом советов изрекать дурацкие банальности, получается не слишком-то подходящая. Я вам еще не наскучил, адъюнкт?

– Вам, Банашар, выпить совсем нечего?

Он пнул гроздь кристаллов, ожидая, что та рассыплется. Ожидания не оправдались. Следующие несколько шагов он был вынужден сделать на одной ноге, шипя от боли и ругаясь.

– И что же я знал про любовь? Да ничего. Но после того как мне не один год довелось выслушивать всевозможные вариации на эту тему, все понемногу начало проясняться.

– И теперь вам все ясно?

– Да, адъюнкт. Желаете, чтобы я и вам все объяснил про любовь и ухаживания?

– Я бы предпочла…

– По существу, все сводится к математике, – объявил он. – Ухаживания есть переговоры относительно возможностей для достижения того неуловимого выигрыша, что и зовется любовью. Вот так. Готов ручаться, вы ожидали, что я начну до бесконечности обсуждать различные подробности. Однако я уже закончил. Тема любви и отношений закрыта.

– В вашем описании, Банашар, кое-чего недостает.

– В нем, адъюнкт, недостает всего. Всего того, что наводит туман и путаницу, что лишь маскирует собой нечто одновременно простое и до банальности элегантное. Или, в зависимости от вашей точки зрения, до элегантности банальное.

Какое-то время после этого они шли не разговаривая. Скрипы и дребезжание в колонне у них за спиной не прекращались ни на миг, но, если не считать единственного взрыва чьего-то хохота некоторое время назад, не слышно было ни грубых песен с речевками, ни бесконечных шуток и споров. Это верно, темп маршу адъюнкт задала суровый, но Банашар знал – эти солдаты достаточно закалены, чтобы обращать внимание на подобное. Молчание действовало ему на нервы.

Мы идем через пустыню. Здесь сейчас холодно и отнюдь не так темно, как следовало бы. Чужеродное сияние над нами словно бы что-то нам шепчет. Если прислушаться, я даже могу разобрать слова. Как они плывут к нам вниз. На всех языках мира – но, разумеется, не нашего. Какого-то иного, где сейчас с надеждой поднимают к небесам лица. «Ты здесь?» – спрашивают они. Но небеса не отвечают.

Я тем временем шагаю по нашему миру. Поднимаю лицо кверху и спрашиваю: «Вы здесь?» И слышу голоса: «Да. Мы здесь. Просто… протяни руку».

– Я тогда был жрецом трезвым, – сказал он. – Серьезным. Я внимательно слушал. И советовал.

В конце концов она все же взглянула на него, но так ничего и не сказала.

Скрипач бросил взгляд направо. Голова колонны была от него шагах в сорока к югу. Адъюнкт. Рядом с ней – жрец. За ними – двое Кулаков.

Рядом со Скрипачом сейчас шагали восемь хундрильских подростков, которых жизнь заставила оторваться от мамкиных юбок. Они приблизились к нему, заметив, что он идет один. Может быть, из чистого любопытства. Может, надеялись принять участие в чем-нибудь потенциально важном. Разведку вести, фланг прикрыть.

Он не стал приказывать им уйти. Слишком у многих в затравленном взгляде светилась робкая надежда. Погибшие отцы, братья, матери, сестры. Ничем не заполнимая пустота, лишь ветер воет. Теперь они держались кучкой слева от него, словно это он сейчас был колонной.

Он видел карту. И знал, что у них впереди. Невозможное. Без воды нам из этой пустыни не выйти. Без воды здесь найдут свой конец все ее планы. Подобно стае шакалов, соберутся боги, следом покажутся Старшие – и прольется кровь.

Увечного бога ждут чудовищные страдания – все те муки и боль, что он знал до сих пор, рядом с ними покажутся лишь прелюдией. А они станут питаться его мучениями и будут это делать очень, очень долго.

Твоими мучениями, Павший. Ты – в Колоде Драконов. Твой Дом освящен. Если мы потерпим неудачу, этот выбор окажется наихудшей из твоих ошибок. Ты будешь в западне. Страдание сделается твоим священным писанием – и этим ты привлечешь к себе, о, столь многих. Никто не любит страдать в одиночестве, и никто не любит страдать без причины. Ты ответишь обеим потребностям, сделав из них заболевание. Одновременно тела и духа. А пытки твоей собственной души тем временем будут все длиться и длиться.

Павший, я никогда не говорил, что ты мне нравишься. Но и ты никогда не говорил, что должен нравиться. Ни мне, ни адъюнкту, никому из нас. Ты просто попросил нас сделать то, что следует. Мы согласились. С этим решено. Но не забывай, что мы лишь смертные, а в грядущей войне особенно уязвимы – среди всех ее участников мы, самые хрупкие.

Может быть, так и нужно. Может быть, правильно, что именно мы поднимем твое знамя, Павший. Впоследствии историки напишут о нас, пряча свое невежество под маской знания. Они перевернут каждый валун, каждый могильный камень, тщась докопаться до наших мотивов. В поисках хоть чего-то похожего на амбиции.

Они сведут все это в Книгу Павших.

А потом начнут обсуждать ее смысл. Под маской знания – но, сказать по правде, что они будут знать? О каждом из нас? С такого расстояния, столь холодного, холодного расстояния – им потребуется щуриться.

Напрягать зрение.

Потому что мы крошечные, почти неразличимые.

Такие… крошечные.

С детьми он всегда чувствовал себя неловко. Решения, которые он так и не принял, будущее, от которого давно отказался. Глядя на них, он ощущал вину. Каждый раз, когда я отворачивался, это было вынужденное, но преступление. Каждый раз, когда мы отворачивались. Скворец, ты помнишь, как-то мы стояли на стене Паяцева Замка? Ласиин как раз только… вышла из тени. Там был мальчик, сын какого-то купца. Храбрый. И ты ему, Скворец, что-то сказал. Посоветовал. В чем заключался тот совет? Я уже не помню. И вообще не знаю, отчего мне сейчас все это вспоминается.

Из колонны смотрели матери – взгляды их были прикованы к детям, их юным наследникам, и, будь это только возможно, вцепились бы в них, что когти. Но в строю зияют пустые места, и дети постепенно придвигаются к ним поближе, чтобы заполнить потерю. А матери говорят себе, что достаточно и этого, должно быть достаточно.

Вот и я говорю тебе сейчас, Павший, что бы нам ни удалось совершить, этого должно быть достаточно. Мы заставим эту книгу завершиться, тем или иным способом.

И еще одно. Я это понял только сегодня, когда случайно кинул взгляд и увидел, как она стоит, готовая отдать приказ к выступлению. С самого начала мы жили историей своего адъюнкта. Сперва, еще в Даруджистане, это была Лорн. Теперь – Тавор Паран.

Адъюнкт никогда не стоит в центре. Но в стороне. Всегда. Эта истина заключена в самом ее титуле – от которого она никогда не откажется. И что все это значит? А вот что, Павший: она сделает все, что нужно, но твоя жизнь – не в ее руках.

Теперь я это понимаю.

Твоя жизнь, Павший, в руках убийцы малазанских морпехов и тяжей.

Твоя жизнь в моих руках.

И уже скоро адъюнкт отправит нас нашим собственным путем.

Историки напишут в Малазанской Книге Павших о наших страданиях и будут говорить о них как о страданиях тех, кто служил Увечному богу. Будто бы… в этом есть некая логика. Наш кажущийся фанатизм заставит их забыть о том, кем мы были, и думать лишь про то, что мы свершили. Или не смогли свершить.

Тем самым они на хрен упустят из виду самое главное.

Павший, мы все – твои дети.

Глава двенадцатая

«Весть наконец пришла, я встал во весь рост среди пепла и окинул взглядом тех немногих из моих детей, кто еще остался в живых. Трона Теней больше не было, из сумрака разлетались драконы, полня воздух криками гнева и разочарования.

Тогда я понял, что ему удалось. Он перехитрил их всех, вот только какой ценой? Я смотрел на горы трупов, на чудовищной высоты линию прибоя, тянувшуюся вдоль этой проклятой береговой полосы. Потоки крови лились по склону туда, где ниспадал окрашенный багровым свет, где все еще зияли раны. Надвигалась очередная волна. Ее нам уже не сдержать.

В этот миг глубочайшего отчаяния со стороны леса показались трое. Я обернулся к ним, и в моей опустошенной душе зародился отблеск надежды…»

«Трон, скипетр и корона», отрывок из Одиннадцатой Книги (библиотека Коралла)

Риз Харат

Умница, вся в крови, шатаясь, выбралась наружу. Белизна берега, качающегося и клонящегося вбок у нее перед глазами, показалась ослепительной. Она рухнула на колени, потом на бок. Выпустила из руки меч – рукоять на мгновение задержалась в ладони, прежде чем со всхлипом высвободиться. Другой рукой стянула шлем. От удара копейного наконечника прямо посередине вмятины остался узкий разрез. Из него торчали пряди окровавленных волос и ткань подшлемника.

Она уронила голову на песок, жуткие звуки боя начали затихать. Небеса над ней вращались. Во мраке плыли обрывки света. Ох, Коротышка. Он ведь нас предупреждал. В этой своей манере, но предупреждал. Расхаживал взад-вперед, и меч свой треклятый то обнажал, то возвращал в ножны, потом опять обнажал. Раз за разом.

Ты можешь размышлять о том, что предстоит. Пытаться нарисовать в голове картинку. Того, что приходится делать воинам. Того, куда отправляются солдаты. Но подготовиться это тебе не поможет. Ничего из этого.

Казалось, вопли остались далеко позади. Атака, страшный перезвон, пасть бреши, ощетинившаяся оружием, мечами и копьями, топорами и кинжалами, и все, что эта пасть делала, – пережевывала людей в кровавую кашу, с ненасытным аппетитом звеня и скрежеща стальными клыками.

До тех пор, пока еще есть кого в нее засунуть.

Ей было жарко, потный подкольчужник натирал подмышки. Она чувствовала, как от нее сейчас воняет.

Значит, Коротышка, мы с тобой решили зваться капитанами, да? Теми, кто отдает приказы. Теми, кто стоит с важным видом. Там, рядом с князем. И с его элитным отрядом, который он теперь зовет Дозором. А мы с тобой, Коротышка, были офицеры.

В армии придурков.

Теплая кровь собиралась у нее в ушах, сперва в левом, потом и в правом. Все остальные звуки утонули в этом приливе. Что это я сейчас слышу, океан? Океан крови? Это и есть те звуки, что каждый из нас слышит последними? В таком случае, милый океан, призови к себе мою душу. Я хочу снова окунуться в твою воду. Позволь мне в нее окунуться.

Песок рядом с ней задрожал. Нет, они не перестанут. Они намерены прорваться. Как он и говорил.

Никакой она не капитан. И понятия не имела о том, что значит быть настоящим капитаном. С того самого мгновения, когда открылась брешь, когда оттуда, подобно языкам пламени, хлынул свет, когда все эти голоса из-за барьера прорвались сюда…

Она видела, как Йедан Дерриг спускается к бреши. Его Дозор уже был распределен вдоль передовой цепи летерийских добровольцев в качестве взводных командиров. А вот и Вифал – быстро карабкается вверх по изрытому склону и дальше в лес. Сообщение для королевы Харканаса: битва началась.

Внимание Умницы вновь вернулось к бреши. Наемников надо размещать впереди, там, где единственный путь к отступлению будет сквозь более верных солдат. Они здесь ради добычи. Только добычей ни мужчин, ни женщин не удержать, во всяком случае надолго, если все начнет рассыпаться. А летерийцы с острова – это мой народ. Мои люди.

Подбегая к передовому валу, она вытащила меч. С оружием в руках ей никогда не было слишком уютно. Если честно, оно ее пугало. Она опасалась себя заколоть ничуть не меньше, чем злобного удара вражеского копья. А Коротышка где? Где-то там, в суматохе – мы на потревоженный термитник сейчас похожи.

Кто-то громко рыдал – мать, чей ребенок только что вырвался из ее объятий, сжимая щит и меч, или копье, или пику, чтобы исчезнуть в гуще схватки. Обычная для этого мира сцена. Для любого мира. По ту сторону барьера какая-то мать сейчас тоже вскрикивает от ужаса, потеряв из виду свою крохотулечку. Она оступилась, упала на одно колено, и ее вырвало на раздробленные кости берега. Закашлялась и принялась отплевываться, чувствуя внутри странную пустоту, которая распространялась подобно распускающемуся цветку, пока не возникло ощущение, что мозг ее ни к чему не прикреплен и плавает отдельно от тела.

Она услышала рев. Звук битвы – но нет, такого она точно никогда прежде не слышала. На бегство с побережья там, в Летере, совершенно не похоже. Там крики и та воля, что в них слышалась, были порождением боли и страха, неудовлетворенной нужды. В их тоне было что-то жалобное. Против дисциплины Йедана Деррига и его элитных солдат у тех несчастных не было ни единого шанса.

Здесь совсем другое. Уже одних исторгавшихся из бреши звуков достаточно, чтобы заставить защитников отступить на шаг. Ярость и триумф – они прорвались! Наконец-то прорвались! Ненавистному врагу их уже не остановить, даже не замедлить поступи! Толпы товарищей подпирают сзади, впереди сверкают в горизонтальных выпадах копейные наконечники – из раны высыпали тисте лиосан.

Умница заставила себя встать, заставила двинуться вперед. Сознание все еще словно плавало отдельно, но вот зрение резко обострилось. Она увидела, как передовая шеренга летерийцев странным образом взмыла вверх, увидела их запрокинутые головы, распахнутые рты. Враг поднял их на копья.

Меч выскользнул у нее из руки. Умница, оглушенная, ошеломленная, развернулась, чтобы его подобрать. Кто-то врезался в нее, сбил с ног. Она полной грудью вдохнула пыльный песок, закашлялась. Где же он, этот меч? А, вот. Она поползла к нему. Шершавая от песка рукоятка оцарапала ладонь. Умница обтерла ее и снова взглянула в сторону бреши.

Как ни странно, цепь летерийцев оказалась на месте. Они сражались. Они не позволяли лиосанам подняться выше по склону вала. На них тоже со страшной силой давили сзади товарищи, позволяя не только удержаться, но и продвинуться вперед. То тут, то там в плотной массе открывались проходы, оттуда выносили изувеченные тела, конечности бессильно волоклись по песку.

Обе ведьмы находились сейчас среди раненых. В руке у каждой был кинжал. На глазах у Умницы Сквиш опустилась на колени рядом с одной из женщин, наклонилась, чтобы вглядеться в рану. Покачала головой, вонзила кинжал ей в грудь, прямиком в сердце – и шагнула к следующему раненому.

Кровопийцы, чтоб вас!

Пулли заталкивала корпию в дыру у солдата в боку, крича, чтобы скорее тащили носилки. Выше по берегу уже образовался следующий перевязочный пункт, лекари там останавливали кровотечение, зашивали раны, ампутировали искалеченные конечности. В песке поблизости вырыли яму – для этих конечностей и для раненых, которых было уже не спасти.

Все… очень организованно. Будто бы согласно плану. Ага, теперь я припоминаю. Мы все это вместе и планировали. Все то, что сейчас происходит.

Умница снова кинулась вперед.

– Они держатся! – прохрипела она. – Держатся!

– Капитан!

К ней подбежал мальчик. Она его совершенно не помнила. Пугающе худой, рот обметан болячками. Летериец.

– Кто тебя послал?

– Сэр, капрал Найд из Дозора, державший правое крыло, ранен, его оттащили в тыл. Князь приказывает вам немедля принять командование взводами на том фланге.

Странник меня забери. Она облизнула губы. Мочевой пузырь горел так, словно все его содержимое обернулось кислотой. Она перевела взгляд на меч.

– Сэр?

Треклятый мальчишка вылупил глаза прямо на нее. Сочащиеся болячки вокруг рта, лицо в каких-то потеках. И ясно видно, насколько ему страшно. Сирота, чью вновь обретенную семью убивают сейчас прямо у него на глазах. Но он передал ей слова князя. Он отыскал ее, чего Йедан от него и хотел. Сделал то, что следовало. Выполнить приказ. Исполнять свой долг так же отчаянно, как и все мы. Хорош уже на меня таращиться!

– Веди меня, – сказала она.

И он, словно ребенок, которому не терпится на пляж, схватил ее за руку и повлек вперед.

От запаха схватки она чуть не задохнулась. Пот, рвота, страх, дерьмо и моча. Как в этом вообще можно сражаться? Умница была готова вырвать свою руку из холодной ладошки мальчика. Но ее уже подталкивали вперед другие руки. К ней наклонялись лица, что-то кричали. Умоляющие глаза встречались с ее взглядом. Вокруг мутной серой тучей клубилась паника.

Она уткнулась коленями в кого-то, стоящего на четвереньках. Пытаясь перешагнуть, окинула его взглядом. Ран не видно – поражен не оружием, но страхом. Стоило ей это осознать, как внутри вспыхнул гнев. Она резко остановилась, развернулась.

– Эй ты, дерьма кусок, а ну-ка встать! Они там умирают! За тебя! Быстро на ноги!

Ей как раз удалось наконец вырвать свою руку у мальчика. Она ухватила солдата за волосы.

– Поднимайся! Вперед, за мной!

Те, кто оказался рядом, все это видели. Смотрели на них во все глаза. Она увидела, как взгляды их делаются тверже – к чему бы все это?

– Ты, пацан, прокладывай дорогу. В передние ряды, и побыстрей. А ты, солдат, только попробуй у меня еще раз отстать!

Вы только послушайте! Можно подумать, я сама понимаю, что делаю. Можно подумать, это не в первый раз.

Вокруг зашумели голоса.

– Смотри, здесь капитан…

– Капитан Умница, видал? Вон она…

– Паникеру рот заткнула…

– Пришибла его!

– Умница паникера зарубила – вот лопни мои глаза!

– Нижние боги, – пробормотала она. Пытавшийся протолкнуться между двух летерийцев мальчик обернулся к ней. Во взгляде его что-то блеснуло.

И она почти сразу увидела сверкающие наконечники копий – как они отскакивают от щитов, снова делают выпады, схлестываются с клинками и андийскими пиками. Впервые за все время сумела разглядеть лицо лиосана. Длинное, узкое, напряженное, и однако – Странник! Они выглядят совсем как анди! Совсем такие же!

Только не чернокожие, а белокожие. И это все? Единственная разница, мать вашу?

Глаза лиосана встретились поверх кипящей рукопашной с ее собственными – бледно-голубые, неожиданно юные. И она увидела в них страх. Его жуткий и столь пугающий страх.

– Нет, – выдохнула она. Не надо. Возвращайся обратно. Прошу тебя…

Сбоку в голову лиосану ударил топор. Кость под разрубленной плотью вмялась внутрь. Из глазницы, носа и рта брызнула кровь. Все еще смотрящий на нее уцелевший глаз внезапно утратил выражение, сделался незрячим, лиосан рухнул и исчез из виду.

Умница застонала. Ей захотелось разрыдаться. От слез заложило нос, пришлось дышать лишь ртом – воздуха сделалось мало. В глазах тоже все расплылось. Но свет продолжал литься ей навстречу сквозь пляшущие мутные тени. Свет все лился и лился…

Женщина-летерийка вытянула назад руку, ухватила ее запястье окровавленной ладонью. Подтянула дальше вперед.

– Капрал Найд сказал, сэр, что скоро вернется!

Они тут что, беседовать собрались? Впереди схватка – совсем рядом, рукой подать. Куда делся мальчик? Его не видно. А тот трус? Да вот он, в самой передней линии, с воплем выставил перед собой щит, отбивая яростный выпад.

– Что с ним?

– Капитан?

– Найд – что с ним случилось?

– Руку ему срубили, сэр. Сказал, что скоро вернется, как только кровь остановят.

Женщина снова обернулась вперед и громко выкрикнула:

– С нами капитан Умница!

Такое чувство, что никто не обратил на это ни малейшего внимания.

Потом Умнице показалось, что переменился самый воздух вокруг – до боли в ушах. Что-то вскипело, сперва вокруг нее, потом распространилось во все стороны. Раздался рев, отовсюду и ниоткуда, весь фланг вдруг качнулся и обрушился на переднюю линию лиосан.

Умницу словно водоворотом потянуло вперед.

Она наступила на что-то, подавшееся под ногами. Глянула вниз.

Оттуда на нее смотрел мальчик. Впрочем, он ни на что уже не смотрел. Болячки вокруг его открытого рта почернели от грязи.

Ох, обтереть бы их…

Следующие тела у нее под ногами принадлежали уже лиосанам – неестественно выгнутые, скорчившиеся вокруг луж крови и зияющих ран. Сломанные копейные древки, грязная одежда. Невидящие лица.

Она услышала новые раскаты рева и поняла – откуда-то узнала, – что вперед устремилась сейчас вся цепь летерийцев, один ее участок за другим. Проваливайте обратно в свою нору, жалкое щенячье отродье!

– Проваливайте отсюда! – заорала она. – Проваливайте! Это все наше! Наше!

Ее крик тут же подхватили другие.

Она увидела, как лиосан дрогнули под этими криками, как ряды их стали проседать, а летерийцы продолжали обрушиваться на них, раз за разом.

Перед ней вдруг открылся просвет. Лиосан – упал на одно колено, плечо разрублено прямо сквозь сустав, рука безвольно повисла. Он увидел ее и попытался подняться. Немолодой – лицо в морщинах, взгляд тусклый.

Умница ударила мечом – неуклюже, но со всей силы. Лезвие чуть задело край челюсти и врубилось глубоко в шею. Хлынула кровь, окатив ее с головы до ног. Горячая волна заставила ее отшатнуться…

Этот шаг назад спас ей жизнь. Выпад копья, нацеленного ей в голову, пробил шлем. Она почувствовала, как острый наконечник разрезает кожу, царапает череп, – потом ее оттащили в сторону.

Коренастый солдат подтянул ее поближе.

– Наплевать, голова на плечах – и ладно, так ведь? Меча моего не видали? Обронил где-то на хрен – потому что он так в руке и остался – да и наплевать. – Нагнувшись, солдат поднял с песка колун. – Странник, чтоб тебя конь в ухо трахнул, это еще что за хреновина? А, наплевать – капитан Умница, давайте-ка в задние ряды. Раз уж я тут все это начал, мне и заканчивать.

Найд? Найд-Наплевать? Так ведь тебя кличут?

– Это наше! – Крики все не прекращались.

Чьи-то руки ухватились за нее. Умницу выводили из боя. Из ее первой схватки с лиосан. Из ее первой пробы… всего. Убийства. Боли. Гнева. Льющегося света. Всего вот этого. Всего. Боги, всего этого!

Она вдруг оказалась снаружи схватки.

Сморщилась от ослепительной белизны песка под извивающимися в агонии над головой щупальцами света. Упала на колени. Потом на бок. Долой меч, потом шлем. Звуки утихли, поплыли прочь…

Потом в левое бедро ей уткнулись чьи-то колени. Она моргнула и встретилась взглядом со Сквиш, увидела в левой руке ведьмы окровавленный кинжал.

– Только попробуй, – прорычала Умница.

Ведьма ухмыльнулась ей.

И двинулась прочь.

Паническое отступление завершилось – разрозненные группки лиосан, выносящих с поля боя раненых товарищей, собрались вместе у бреши и исчезли в ослепительном свете. Меч в руке показался Йедану Дерригу необычно тяжелым, и он с хрустом уткнул его в пропитавшийся кровью песок.

– Князь!

– Сержант, дайте команду передним рядам – пусть выносят наших раненых и мертвых. – Он уставился на брешь. На почерневшее, сочащееся пятно на поверхности Светопада. Рана слишком тяжкая, чтобы волшебным образом затянуться прямо у него перед глазами, но первая попытка врага отбита.

Лиосан забрали всех тех мертвых и умирающих, кого только смогли, и однако остался еще не один десяток тел, сваленных кучей у подножия первого вала.

– Назначьте команду, чтобы подтащить трупы ближе к бреши. Пусть навалят их там в виде стены, но распорядитесь соблюдать осторожность – сперва нужно убедиться, что тела действительно мертвые или все равно что мертвые.

– Слушаюсь, сэр.

Он поднял взгляд выше – по Светопаду, сразу над брешью, скользнула тень. Йедан оскалил зубы.

Рядом раздался еще один голос.

– Князь, все оказалось опасней, чем хотелось бы.

Он развернулся.

– Бедак. Это ты возглавила последнюю атаку?

– Я была на краю правого фланга.

– Найд? Готов поклясться, что голос был женский.

– Найду руку отрубили. Хорошо хоть кровью не истек. Флангом, ваше высочество, командовала капитан Умница. Найд тоже успел вернуться, как раз вовремя, чтобы вогнать колун в череп одного из последних лиосан на нашей стороне. Аж рукоятку сломал.

Йедан нахмурился.

– Как вообще в наши ряды затесался колун? Я ведь ясно распорядился насчет оружия. К слову – сержант! Будь добра, отдай команду собрать оружие лиосан – то, что получше.

– А с трофеем вы, князь, что делать намерены?

– С каким еще трофеем?

Она кивнула на его меч.

Он тоже опустил взгляд. На клинке обнаружилась голова лиосана, пробитая насквозь от макушки и до самой шеи, тоже уже наполовину отрубленной.

– Вот я и думаю – что-то тяжеловат сделался, – хмыкнул он.

Йан Товис стояла на опушке леса. И смотрела, как оттаскивают тела, как в яму швыряют конечности и скатывают трупы. Все казалось нереальным. Летерийцы на гребне вала, все еще торжествующие, но уже ощутившие внезапную усталость, понемногу успокаивались, переводили дух, проверяли оружие и доспехи, принимали бурдюки с водой из рук снующих между воинами юнцов. Они считают, что победили.

Без Йедана и его Дозора передовая линия обороны быстро бы рассыпалась. Теперь же выжившие чувствовали себя отчаянными храбрецами, чуть не лопались от гордости. Единственная схватка сумела нечто из них выковать. Она понимала, что сейчас видит перед собой. Воинское подразделение нельзя просто собрать воедино. Оно должно еще пройти через жесточайшее горнило, а потом закалиться в крови битвы. И брат уже успел кое-чего добиться.

Вот только этого будет недостаточно.

Йан Товис видела, как ее шайхи наблюдают за всем этим, ничем не отличаясь от нее самой. Йедан вовсе не собирается и дальше расходовать летерийцев, словно бесполезных ополченцев, особенно когда уже сделал из них нечто серьезное. Теперь он отведет их назад и на время следующей битвы придержит в резерве.

Первая вылазка служила для того, чтобы проверить наш настрой. В следующий раз мы столкнемся уже с их истинной яростью. А если им удастся захватить плацдарм, через брешь двинется первый дракон.

Да, ее шайхи сейчас наблюдали и думали о том, что теперь настает и их время встретить лиосан лицом к лицу. Среди летерийцев обученных солдат было немного, и шайхи тут мало чем отличались. Но с ними будет Дозор Йедана, непоколебимый, словно каменные статуи. До тех пор, пока они не начнут умирать. Поскольку и их силам существует предел. Они – самый ценный ресурс, что есть у Йедана, но он вынужден раз за разом им рисковать. Что ж, если они начнут умирать, Йедан сможет черпать им замену из свежего урожая ветеранов. Из вот этих самых летерийцев, а потом и из наших шайхов.

Кажется слишком уж… логичным. Вот только, дорогой мой брат, не в этом ли ты и силен?

Разве могу я преклонить здесь колени? Поступив так, не сделаю ли я все это… неотвратимым? Нет. Так я поступить не могу. Но я займу место среди своего народа там, на валу. Уж сражаться-то я умею. Пусть и не как Йедан, но немногим хуже.

Это впечатано в самые души наследников королевской крови. Стоять здесь, на Первом Берегу. Стоять – и умирать.

К бреши стаскивали сейчас трупы лиосан, наваливая перед ней стену. В этом презрительном жесте был свой расчет, как и во всем, что делал Йедан. Гнев – негодный союзник. Берегитесь, лиосан. Если получится, он обратит ваш гнев против вас.

А вот моего брата вам разозлить не удастся. Он не похож на вас. Как и на любого из нас. Его же армия пойдет за ним. Они посмотрят на него и примут внутрь себя все то, что он им даст. Пусть оно и холодное. Лишенное жизни. Но они его примут, и оно их изменит.

Твоя армия, брат. Мой народ. Мне не выиграть эту битву – но и тебе тоже.

Она подняла с пня свежесрубленного дерева ремень с ножнами, защелкнула его на поясе. Надела шлем и застегнула ремешок. Натянула перчатки.

Ее народ это заметил. Теперь все повернулись к ней и смотрели, как их королева готовится к битве.

Вот только что они сейчас думают?

И зачем вообще на нас смотрят? На брата? На меня? Сами видите, куда наша любовь к вам вас завела. Видите эти обмякшие, безжизненные тела, что валятся сейчас в яму.

Но они смотрели, как эта молчаливая женщина спокойно готовится сражаться.

И конечно же, не подозревали, что за вой раздается сейчас у нее в голове, какие отчаянные крики, как отрава беспомощности проникает во все потаенные закоулки души. Нет, об этом они ничего не знали.

Она увидела брата – тот, жестикулируя, отдавал приказы.

Потом повернулся и на расстоянии встретился с ней взглядом.

Ей нужно поднять сейчас руку? Засвидетельствовать его достижение? Его первую победу? Может быть, извлечь из ножен меч и воздеть высоко над головой? Чтобы он ответил тем же?

Ни за что. Да ты и сам-то все видишь. Вот мы оба смотрим друг на друга, и ни один не делает попытки к сближению. Да и как мы можем? Мы, участники заговора, цель которого – убить всех этих людей. Йан Товис отвернулась, нашла взглядом одну из посыльных.

– Арас, доложи королеве Друкорлат о происходящем. Атака отбита с приемлемыми потерями. Мы ожидаем следующей.

Юная девушка поклонилась и кинулась в сторону леса.

Когда Сумрак вернулась взглядом к прибрежной полосе, брата нигде не было видно.

Теперь это была своего рода дорога. Напитавшись кровью, белая пыль превратилась в красно-коричневую полосу грязи, протянувшуюся прямиком от Венчальных Врат Саранаса и до самой Бреши. Апарал Форж, содрогаясь, смотрел, как телеги с ранеными подтягиваются все ближе. Легионы, собравшиеся по обе стороны от оставленного посередине узкого прохода, готовились сейчас к настоящему наступлению. Головы поворачивались, провожая взглядами тянущиеся мимо остатки Утраченной Надежды.

Что ж, разве этого доказательства недостаточно? Харканас снова обитаем. Туда вернулись жуткие шайхи, или же кто-то мало им уступающий, и готовы оборонять брешь. Безумие, сплошное безумие. Подняв глаза вверх, он увидел, что четверо из Тринадцати остаются в прежнем обличье и их огромные крылья блистают золотом в потоках неиссякающего света. Он понял, что драконья кровь в конце концов взяла над ними верх, что отныне они навеки поддались Хаосу. Среди них – Ипарт Эрул, некогда приходившийся ему другом.

– Сын Света, – прошептал он, – остерегайся избранных тобой, ибо кровь элейнтов поднимается, готовая поглотить все то, чем мы были.

Дверь у него за спиной распахнулась, с треском ударившись о каменную стену. Апарал вздрогнул, но не обернулся.

– Если ты только видел, брат…

– Я все видел, Сын Света.

Кадагар Фант выругался и вдруг оказался рядом с Апаралом, положил руки на алебастровый выступ зубчатой стены.

– В последней попытке – мы почти прорвались. Видишь, мои дети все еще в воздухе. А где остальные?

– Владыка, Грива Хаоса их страшит. Если поддаваться ей слишком долго… Сын Света, ты можешь утратить над ними контроль…

– Когда я в том же обличье, они прекрасно осознают мое могущество, мою власть. Что еще требуется, чтобы склонить их перед моей волей? Неужели ты полагаешь, что я не понимаю природы элейнтов?

– Но риск, владыка…

– Он пугает тебя, брат, верно?

– Я опасаюсь, владыка, что мы можем утратить контроль над собственным народом, и вовсе не оттого, что окажемся слабыми вождями, неспособными указать им цель. Ипарт Эрул и его сестры больше не возвращаются в прежнюю форму. Кровь элейнтов поглотила их, лишила рассудка. Когда они перестанут быть тисте лиосанами, сколько потребуется времени, чтобы наши цели утратили для них смысл? Как скоро они обзаведутся собственными амбициями?

Кадагар Фант помолчал. Потом наклонился поверх стены и посмотрел вниз.

– Прошло уже немало времени, – произнес он задумчиво, – с той поры, когда на Белую Стену возвели последнего из предателей. Как ты полагаешь, брат, не сделался ли мой народ забывчив? Может, пришла пора им напомнить?

Апарал Форж поразмыслил над этими словами.

– Как сочтете нужным, владыка. – Он так и не оторвал взгляда от колонны, медленно ползущей к Венчальным Воротам.

– Что-то новое, – заметил Сын Света.

– Владыка?

– Я не слышу страха в твоем ответе, брат.

Болван, это все Грива Хаоса. Она пожирает любой страх, будто кровавое мясо.

– Я остаюсь вашим верным слугой, владыка.

– И, как я сейчас вижу, настолько верным, что готов рискнуть жизнью ради того, чтобы высказать, что у тебя на душе.

– Возможно. – Как я однажды уже и сделал, давным-давно, когда мы оба были совсем другими, не теми, что сейчас. – И, если так, хочу кое-что добавить. Тот день, когда вы перестанете меня слышать, станет днем нашего окончательного поражения.

Голос Кадагара был столь тихим, что Апаралу едва удалось разобрать слова.

– Ты настолько важная персона, брат?

– Теперь – да, владыка.

– Почему?

– Потому что я, владыка, – последний из вашего народа, к кому вы еще прислушиваетесь. Что вы видите, глядя вниз с этой проклятой стены? Храбрых воинов, осмелившихся с вами не согласиться. Гниющие останки нашего жречества…

– Они пошли против пути элейнтов, – прошептал Кадагар.

– Да, владыка, и теперь они мертвы. А четверо из Тринадцати не вернутся.

– Я могу им приказывать.

– До тех пор пока они согласны изображать подчинение, так оно и будет, владыка.

Непроницаемые глаза поднялись, чтобы встретить его взгляд.

– Ты ходишь по грани, брат Апарал Форж, по самой грани.

– Если в моем совете заключена измена, владыка, можете меня приговорить. Но страха вы во мне больше не увидите. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Кадагар Фант оскалился, потом сказал:

– Сейчас не до этого. Легионы готовы, и ты нужен мне там, внизу, чтобы повести их в атаку. Враг за пределами бреши оказался неожиданно слабым…

– Слабым?

– Брат, я готов терпеть твои дерзкие речи, но не откровенную грубость.

– Прошу прощения, владыка.

– Слабым. Похоже, это даже не истинные шайхи. Крови анди в них нет совсем. Я склонен полагать, что это наемники, призванные, поскольку анди в Харканасе сейчас слишком мало, чтобы лично нам противостоять. Более того, я полагаю, что шайхов уже не существует. Они исчезли, словно предрассветный кошмар.

– Для наемников, владыка, они сражались на удивление стойко.

– Люди, брат, они такие. Если уж что-то взбрело им в голову, их не переубедить. Можно только перебить всех до единого. Чтоб уж никого не осталось.

– Самый надежный способ достичь победы в любом споре, – заметил Апарал.

Кадагар протянул руку и сжал его плечо.

– Уже лучше. Возвращайся к живым, брат. Сегодня мы отвоюем Берег. И уже вечером будем пировать в королевском дворце Харканаса.

– Владыка, могу ли я спуститься и принять командование над легионами?

– Вперед, брат! Скоро ты вновь меня увидишь – у себя над головой.

Апарал заколебался.

– Владыка, могу я дать еще один совет?

На лицо Кадагара набежала тень, однако он кивнул.

– Не нужно, чтобы вы первым из Тринадцати прошли через брешь. Пусть это будет Ипарт Эрул или кто-то из его сестер.

– Но почему?

– Потому что враг знает о нашем присутствии. Одиночников или же истинных элейнтов. У них есть планы относительно того, как противостоять нашему неизбежному явлению в бреши, владыка. Пусть кто-то из Эрулов обнаружит, в чем они заключаются. Мы не можем позволить себе риск вас потерять, Сын Света.

Бледные глаза вгляделись в его собственные, потом Кадагар улыбнулся:

– Будь по-твоему, друг мой. Теперь иди.

Отец Свет, ты этого хочешь? О чем ты думал, покидая город через ворота, которые потом назовут в честь дня твоего венчания, вместе со своей процессией по пути во владения Тьмы. Мог ли вообразить, что это станет началом конца мира?

Взять в руку Скипетр. Шагнуть к Трону. Согласно старинной поговорке, от каждой короны остается кровавая окружность. Никогда не мог понять ее смысла. О какой окружности речь? О той черте, что окружает очередного правителя, или же о куда более близкой, подобно лезвию прорезающей лоб?

Апарал Форж шагал вдоль обочины кровавой дороги. Он мог бы обернуться драконом. Мог бы взлететь прямо со стены и уже несколько мгновений спустя приземлиться у бреши, среди разбросанных древних камней разрушенного здания, покрытых праздничными резными изображениями. Но что бы он этим сказал своим воинам? Ваши вожди и в самом деле драконы, запятнанные кровью пожиратели Кессобана. Только разве он не тисте лиосан? Да. Во всяком случае сейчас, пока я еще способен держаться. И предпочел бы показать им именно это. Пусть они видят, как я иду.

Солдаты были готовы. Он это видел. И хотел взять сейчас у них их силу, их поддержку, всю ту уверенность, которая потребуется ему самому, чтобы ими командовать. Как и они в свою очередь брали у него все это, видя его.

Я должен буду обратиться к ним с речью. Найти подходящие слова. Что я им скажу? Нас ожидают наемники. Люди. Их можно будет сломить, поскольку воля их куплена за деньги, и раз уж она является предметом торговли, подобно удобной одежде, то и цена ей, когда об удобствах нет уже и речи, окажется невелика. Хотя нет, это слишком сложно. Просто скажи им, что правоту золотом не купить. Люди не смогут устоять под натиском нашей воли.

Все, что нужно, – это нажать на них. Достаточно сильно и достаточно долго.

Главное – сказать все это с уверенностью.

А потом я буду думать о тех, кого любил и потерял, пока все внутри меня не опустеет. Чтобы затем заполнить пустоту яростью и страстью.

Лиосан достаточно знали о людях. Жрецам и магам иной раз удавалось проколоть завесу, и лиосан попадали в человеческие миры. «Чтобы подвергнуть проверке правосудие», как заметил один из опытных разведчиков. Отряды были небольшими и, как правило, не имели конкретных намерений, самое большее – одну-единственную цель. Но походы случались достаточно часто, и исследователи добыли немало знаний об этих странных созданиях, слабых, но при этом многогрешных. Жили они недолго да и умом не блистали. И были способны планировать свою жизнь в лучшем случае на несколько лет вперед, чаще же всего не умели загадывать даже на какие-то несколько дней.

Разумеется, без исключений тоже никогда не обходится. Великие вожди, визионеры. Тираны. Но даже и они, как правило, руководствовались эгоистическими побуждениями, пытались достичь персональной славы, обессмертив собственное имя – в хорошем или дурном смысле.

Жалкие существа.

Приближавшемуся к бреши Апаралу подумалось – что, если среди этих наемников, этих людей тоже имеется такой великий вождь? Конечно, всякое случается, но вряд ли.

Величественные ворота снесли уже давно. А воздвигли в честь венчания, в результате которого пролилось невообразимое количество крови. Сокрушено три цивилизации. Уничтожен целый мир. Отец Свет, если бы ты только знал – повернул бы ты обратно? Пожертвовал бы собственным счастьем ради своего народа? И ее тоже.

Мне хочется думать, что да. Повернул бы. Пожертвовал бы собой, поскольку был лучше нас.

Теперь же твои дети жаждут отмстить твою неудачу. Но мы не можем, и никогда не сможем, сделать из нее ничего лучшего. И неважно. Исцелять старые раны мы не намерены – твои ворота тому свидетельство.

Перед брешью оставалось свободное пространство. Сквозь саму рану не было видно ничего, кроме наваленных трупов, казавшихся сквозь беспрерывное кровотечение Светопада неясными и эфемерными. Увидев тела, Апарал нахмурился, и глубоко внутри него вспыхнул гнев. Лиосанский. Драконов.

Шагнув на открытое пространство, он развернулся к сородичам.

– Братья! Сестры! Вы видите, что сделали эти люди с нашими павшими. Они решили, что как противник мы не заслуживаем почестей. Вообразили, что отвратительное зрелище станет для нас ударом. Но Сын Света смотрит сейчас на нас с вершины Белой Стены. Сын Света сказал, что сегодня нам суждено завоевать Край Тьмы. Мы захватим Харканас! Мы знаем, что они нас ждут. Выйдем ли мы им навстречу? Братья! Сестры! Выйдем ли мы?

Ответивший ему рев оглушил, словно удар кулака, но он на такое и надеялся. Их гнев неизмерим. Их праведность незапятнана. Кадагар прав. Мы победим.

Он обернулся к разрушенным вратам, окинул взглядом брешь. Обнажил меч и воздел его над головой.

– Седьмой легион – построиться «стрелой»! Кто поведет вас?

Из-за его спины отозвался грубый голос:

– Я поведу, Апалар Форж! Я, Гаэлар Тро!

Гаэлар. Разумеется.

– Гаэлар. У людей есть командир. Отыщи его. И убей.

– Клянусь, Апалар Форж, я убью его! Клянусь!

От того, какая сила собралась сейчас у него за спиной, Апарала бросило в дрожь. Атака отшвырнет людей прочь. Вверх по берегу, потом в лес. И до самого города. Залитый кровью дворец. На Троне – торжествующий Сын Света, в руке у него – Скипетр.

А если в храме обитает Мать Тьма, они убьют ее.

Нас не остановить. Не в этот раз.

Тени над головой. Он поднял взгляд. Три дракона, и следом – четвертый. Такой целеустремленный. Ипарт Эрул. Думается, ты желал бы этого трона для себя. Думается, ты намерен его занять.

– Лиосан! Седьмой легион – копья к бою!

Он повернулся, отошел правей. Гаэлар готов. Они все готовы. Ощетинились копьями, в нетерпении ждут сигнала, готовые ринуться вперед. Прорваться сквозь стену трупов, хлынуть на Берег.

И начать резню.

Не говоря ни слова, Апарал Форж резко опустил занесенный над головой меч.

Сандалат Друкорлат, королева Высокого Дома Тьмы, правительница Харканаса, шла по дворцу, удивляясь – где же призраки? Им следовало бы толпиться в древних палатах, шелестеть вдоль коридоров и проходов, прятаться в нишах и за дверьми. С трудом вспоминая, что от них требуется, взывая к своим любимым слабыми, отдающимися эхом голосами. Шагая вперед, она не отрывала ладони от стены, ощущая под пальцами гладко отполированный камень. Так называемая прислуга, что с недавних пор поселилась во дворце, столь далеко никогда не забредала.

Охочусь за призраками. Камень – словно кожа, но давно остывшая.

Она помнила, что раньше здесь все было по-другому. Бурлило жизнью. Стражники и гости, просители и слуги, жрицы и повитухи, данники и ученые. Заложники. Каждый и все до единого кружатся, подхваченные им одним принадлежащими потоками, словно пульсирующая в сердце кровь.

Теперь она шла вдоль узкого коридора, стук сбитых каблуков ее сапог отдавался эхом меж стен. Проход куда более тесный, чем прочие, а ступени спиральной лестницы, уходящей вверх в самом его конце, низенькие и сильно истертые. Она застыла на месте, негромко вздохнув, – оттуда, сверху, на нее подуло легким сквозняком. Я это помню. Сквозняк сверху. Я помню его. На своем лице, на шее. И ниже, вокруг голых лодыжек – я здесь на бег переходила, – но когда? Наверное, еще ребенком. Да, ребенком. Только когда? Она поднималась по лестнице, раз за разом шаркая о стену правым плечом. Наклонная поверхность камня над головой тоже казалась давяще близкой.

Почему я бежала?

Возможно, предчувствовала то, чему предстоит наступить. Вот только укрыться тому ребенку все равно было негде. А как иначе? Теперь она снова здесь, а прошедшие столетия сделались такими же твердыми, как окружающий камень. Не надо больше бежать, дитя мое. Все уже случилось. Не надо бежать, даже сама память об этом мучительна.

Сандалат оказалась на самом верху. Небольшая мощеная камнем площадка и дверь из черного дерева, врезанная в арку. Железная ручка – три звена цепи, переплетенные так плотно, что образовалось кольцо. Она уставилась на нее, вспоминая, как поначалу ей приходилось тянуться, чтобы достать до ручки, а потом дергать изо всех сил, чтобы дверь распахнулась. Комната Заложницы. Где ты рождена, где заключена до той самой поры, пока тебя не отошлют. Пока кто-то не явится, чтобы тебя забрать. Комната Заложницы, дитя мое. Ты даже не понимала тогда, что это означает. Нет, это был просто твой дом.

Она протянула руку и взялась за кольцо. Дернула один лишь раз – с другой стороны что-то отломилось и со звоном упало на пол. Ох… нет, нет, нет…

Она открыла дверь.

Кровать наполовину просела. Насекомые изгрызли покрывала, пока те не рассыпались в труху. Многие тысячи поколений тех же насекомых гнездились в матрасе, так что и от него мало что осталось. Сожрали они и восковые свечи в серебряных канделябрах, все еще стоявших на массивном туалетном столике из черного дерева. Полированное зеркало над столиком покрылось полуночного цвета пятнами. Ставни на широких окнах были некогда плотно закрыты, о чем теперь напоминала разве что груда крепежа на полу.

Сандалат ступила внутрь. Еще не видя, но уже зная, что` найдет.

Дверь была на засове изнутри.

В проходе, ведущем к Кабинету Занятий, она обнаружила мелкие, хрупкие кости последней заложницы. Почти все, что осталось от ребенка, съели мыши, о положении тела – распростертого между двух комнат – можно было судить разве что по еле заметным серым пятнам на полу. Зубы рассыпались, словно бусины лопнувшего ожерелья.

Я знаю, что ты чувствовала. Знаю. Резня в цитадели, доносящиеся снизу вопли, запах дыма. Всему миру наступал конец. Мать Тьма отвернулась. Грезы Аномандра об объединении пылью протекли у него прямо между пальцев. Население бежало – бежало прочь от самого Куральд Галейна. Миру конец.

Она опустилась на корточки, вглядываясь в останки. Дитя? Ты – это я? Но нет. К тому времени меня здесь уже давно не было. Меня отправили исполнять собственную миссию – которую я провалила. Я шла Галлановой Дорогой, в толпе беженцев. Слепой Галлан выведет нас к свободе. Надо лишь следовать за незрячим провидцем. Надо только верить его видениям. О да, дитя, безумие всей затеи было, если можно так выразиться, очевидным. Однако Тьма в тот день была холодной как никогда.

И все мы в тот день были слепцами.

Маленькая заложница никогда бы не покинула своей комнаты. В самую первую очередь ее научили послушанию. Раз уж ей велели быть здесь, она просто задвинула хлипкую защелку, уверенная, что дверь уже никто не откроет – мы все в это верили, каждая по очереди. Она служила нам защитой. Символом независимости. Защелка, которую взрослый анди легко сломал бы одной рукой.

Вот только никто не пришел развеять твою иллюзию безопасности.

Защелка защищала тебя от всего происходящего за дверью. И оказалась самым прочным из всех возможных барьеров.

Она осела еще ниже, привалившись плечом к стене коридорчика.

Я одновременно и королева, и заложница. Никто не может забрать меня отсюда. Пока не решат, что пора. Никто не может сломать защелку. Пока в том не возникнет необходимости. А до тех пор смотрите, как царственно я восседаю на троне. Застывшая, словно изображение на рельефе. Вот только заплакать она не могла, во всяком случае по себе. Как она ни бежала, все же оказалась именно здесь и именно сейчас. Как ни бежала.

Какое-то время спустя она все же поднялась на ноги, вышла обратно в комнату. И стала вглядываться в то, что от нее осталось, в покрытом пятнами зеркале. Какие-то фрагменты, кусочки, незаконченная карта. Только посмотри на меня. Ты же смотришь сейчас на меня – наконец-то смотришь. Я чувствую, как у тебя в сознании что-то шевельнулось. Нетерпение, желание поскорей уйти куда-нибудь прочь – прочь из этого черепа, от этих глаз. Отчего твое сердце сделалось столь холодным, что ты так поспешно отказываешься от очередной боли, очередной потери?

Тогда беги. Продолжай свой путь. Беги отсюда, забудь про этот коридор, найди другие места, которые жалят больней – так, чтобы хоть что-нибудь почувствовать.

Сандалат развернулась и пошла. Через дверь, вниз по спиральной лестнице. Можно и без призраков обойтись, решила она. Ни малейшей необходимости замечать их, пусть даже краешком глаза. Пустые коридоры и гулкие палаты – уже сами по себе призраки, пробуждающиеся при ее появлении, медленно тающие, стоит ей уйти. Словно комнаты в твоей памяти. Заходишь внутрь, вызываешь перед собой изображения, заново переживаешь чувства, потом уходишь. Но что-то все же забираешь с собой. Всякий раз забираешь. Твои движения заставляют виться пыль. Ей хотелось выть.

– Мать Тьма, теперь я понимаю. Я снова заложница.

Она умерла – утонула? – в прибое на далеком берегу. Конец долгого мучительного пути – жалкий, позорный конец. Бултыхание во мраке, легкие заполняет жгучий холод – так все и было? Наверное.

Там, на дороге, нас нагнал Силкас Руин. Раненый, подавленный – но он сказал, что заключил альянс. С князем эдур – или уже королем? Если и так, недолго ему оставалось править. Эмурланн был разрушен, разодран на части. Ему тоже пришлось бежать.

Альянс потерпевших поражение, альянс беженцев. Они собирались открыть врата в другой мир. Чтобы найти там покой, исцеление. Мир, где нет трона, за который нужно драться, скипетра, которым надо размахивать, режущей лоб короны. Они должны были забрать нас туда.

К спасению.

Похоже, осознала она, это уже вошло в привычку – ее раз за разом выносит на берег, чтобы потом снова утянуть на глубину. Где можно утонуть, найти покой и больше никуда не бежать. Неужели настает очередной раз? Тогда умоляю тебя, Мать Тьма, сделай его последним. Даруй мне блаженство забвения, место, где нет войны.

Посыльные обнаружили ее в главном коридоре и стали умолять вернуться в тронный зал. Пришли новости о пробитой бреши, ее дожидался Вифал. Она двигалась, словно одурманенная д’баянгом, по обе стороны проплывали изображения на стенных панелях, такие же мутные, как и зеркало, в которое она смотрелась совсем недавно. Сотни лет тому назад. Драконья кровь оказалась мрачной гробницей, верно? Видишь, как путаются мысли? Видишь, как не отступают воспоминания? Ты и в самом деле мечтаешь возродиться? Увы, я бы не советовала.

Муж всмотрелся в ее лицо:

– Санд…

– Просто изучала дворец, – бросила она, направившись прямиком к трону, чтобы усесться. – Насколько все плохо?

– Первая атака отбита, – ответил он. – Строй летерийцев Йедана выдержал, а потом и отбросил лиосан обратно за рану. Дозорный же…

– Ну да, Дозорный.

Теперь я вспоминаю. Все уже было внутри меня. Росло. Хотело любви. Только разве я могу любить?

– Шайхи выдержали, владыка. Дозорный лично принял командование. Они отбросили лиосан за рану. Жрицы полагают, владыка, что нашли способ зарастить разрыв…

– Тогда, Келларас, именно этим им и следует сейчас заняться, поскольку очень скоро лиосан предпримут еще одну атаку. Потом – еще и еще. И станут продолжать, пока не прорвутся или пока не полягут все до единого.

– Владыка, неужели Оссерик настолько на вас разгневан?..

– Командующий Келларас, Оссерик тут ни при чем. Как и сам Отец Свет. Эти дети желают все устроить по-своему. И, если рану не излечить, не оставят усилий. – Тут взгляд Аномандра упал на нее. – Заложница, – пробормотал он и сделал остальным знак удалиться. Потом поднялся с трона. – Там я тебя не видел. Значит, он освободил тебя – никогда бы не подумал…

– Нет, владыка, – ответила она, – он меня не освобождал. Просто… бросил.

– Заложница Друкорлат…

– Я больше не заложница, владыка. Просто никто.

– Что он с тобой сделал?

Она не хотела отвечать ему. Не могла. У него ведь и без того достаточно забот? Повсюду войны, на Харканас надвигаются армии. Все умирает, все вокруг. Умирает, и в его взгляде она читала, что и он это понимает.

– Сандалат Друкорлат, – назвал он ее по имени, и с этими словами протянул руку, коснулся ее лба прохладной ладонью. И взял у нее ответ на заданный вопрос.

– Нет, – прошептал он. – Невозможно.

Она отступила на шаг, не в силах взглянуть ему в глаза, не желая быть свидетельницей исходящего сейчас от него гнева.

– Я за тебя отомщу.

Слова эти ее словно копьем ударили. Она отшатнулась, обожженная пылающей болью. Затрясла головой и неуверенно шагнула прочь. Отомстишь за меня? Я сама отомщу. Клянусь.

Он снова позвал ее, но она выбежала из тронного зала и кинулась прочь.

Низенькие ступени… Деревянная дверь. Защелка.

– Сандалат?

– Жрицы могут зарастить рану.

– Какие жрицы?

– Лиосан не остановятся, их невозможно остановить. Дозорный это знает – как и все шайхи. Они это приняли. И умрут ради нас. Все до единого. Но этого нельзя допустить. Где Галлан? Где Силкас? Где мой брат…

Руки Вифала обхватили ее, подняли с трона, крепко сжали в объятиях. Она чувствовала себя слабой, словно ребенок, а вот он оказался сильным – куда сильней, чем она могла ожидать от смертного мужчины. Ей показалось, что внутри нее что-то рассыпалось в прах, и она чуть вздохнула.

– Я искала призраков, – сказала она ему. – И… кажется, нашла. Мать Тьма, помоги мне. Спаси меня… я не выдержу…

– Санд. – Скорее всхлип, чем слово.

– Нам нужно бежать отсюда, – сказала она. – Все, что от нас требуется, любовь моя, – бежать отсюда. Передай Сумрак, пусть она поднимет флаг для переговоров – я готова сдать Харканас лиосанам. Пусть забирают и пусть сожгут его на хрен до последней головешки!

– Санд – теперь это битва Йедана, а он с лиосан разговаривать не станет. Он князь шайхов, а в руках у него Хустов клинок – ведьмы мне объяснили, что это означает…

– Хуст? Хустов меч?

Я знала? Наверное. В самом деле знала?

– Их выковали, чтобы убивать элейнтов – иначе анди никогда не смогли бы перебить столько драконов во время Разрыва. Вообще не смогли бы им противостоять. Меч Йедана знает, что должно произойти…

– Прекрати!

– Уже слишком поздно…

– Но Йедан…

– Он знает, Санд. Конечно же, он все понимает. Ведьмы в отчаянии – Йан Товис обо всем этом и слушать не хочет…

– Потому что не дура! – Сандалат оттолкнула Вифала он себя. – Нам нужно бежать!

Он лишь покачал головой.

Она обвела вокруг яростным взглядом. Стражники потупили глаза. Слуги втянули головы в плечи. Она оскалилась:

– Ты меня, наверное, за сумасшедшую сейчас держишь? Верно? Так вот, напрасно. Я все вижу не хуже, чем Йан Товис. Что, шайхи для нас ничем иным никогда и не станут? Только расходным материалом, обреченным на поражение? Да как мы вообще смеем заставлять их сражаться? – Она резко развернулась и уставилась в купол потолка. – Мать Тьма! Как ты смеешь?

Единственным ответом ее воплю было гулкое эхо.

– Шайхи будут сражаться, – произнес Вифал в наступившей за тем тишине. – Не за тебя, Санд. Не за королеву Высокого Дома Тьмы. Даже не за Харканас. Они будут сражаться за собственное право жить. Наконец-то наставшее – после многих поколений изгнания и рабства. Санд – это их битва.

– Ты хочешь сказать – за право на смерть? Так? Их собственную смерть?

– Это их выбор, Санд, где им жить и где умереть. Не мой. И не твой.

Что нас заставляет идти на все это? Отказаться от радостей мирной жизни?

– Санд, – негромко произнес Вифал, – это их свобода. Только и всего. Их собственная свобода.

– Тогда возвращайся к ним, – прохрипела она, отворачиваясь. – Будь им свидетелем, Вифал. Уж этого-то они заслуживают. Запомни все то, что увидишь, и помни до тех пор, пока остаешься жив.

– Любовь моя…

– Нет. – Она покачала головой и направилась к выходу из тронного зала.

Заложники. Мы все – заложники.

Йедан Дерриг положил меч себе на плечо и принялся, прищурив глаза и ритмично работая челюстью, изучать брешь.

– Подать сигнал передовым шеренгам. Они на подходе.

За вуалью Светопада скользили туда-сюда, словно клочья изодранных ветром облаков, неясные тени драконов. Он успел насчитать пять, но подозревал, что это еще не все.

– В этот раз, – сказал он, – удар будет в полную силу. Они попытаются продвинуться шагов на десять, чтобы выстроиться полумесяцем, пока сзади появляются и расходятся по сторонам все новые воины. Наши фланги должны этому помешать. Нужно ударить вдоль Светопада, чтобы отрезать авангард.

– Задачка не из легких, – пробормотала стоявшая рядом Коротышка.

Йедан кивнул.

– Может, и вовсе невыполнимая, – продолжила та. – Мы ж никто воинскому делу не обучались. Толком и не знаем, что делать-то.

– Лиосаны, капитан, от вас ничем не отличаются. Оружие и броня еще не делает их солдатами. Это рекруты – я еще в первой схватке понял. – Он подвигал челюстями, размышляя, потом добавил: – Слабаки.

– Хотите сказать, им это все не нужно?

– Как и у нас, – ответил он, – у них нет иного выбора. Мы, капитан, сейчас на войне, которая началась давным-давно и с тех пор не прекращалась.

– Умница говорит, они совсем как тисте анди, только кожа снежно-белая.

Он пожал плечами.

– При чем тут это? Все упирается в разницу взглядов на желаемый порядок вещей.

– Но мы ведь не сможем их победить?

Он бросил на нее косой взгляд.

– Для смертных любая победа – дело временное. В конце концов поражение ждет каждого.

Она сплюнула на белый песок.

– Не сказать, сэр, чтоб вы меня здорово ободрили. Если победить их нам не светит, зачем вообще все это?

– Капитан, вы хоть раз одолели кого-нибудь в смертельной схватке? Стояли над трупами поверженных врагов? Нет? Ну вот когда одолеете, тогда и поговорим. Обсудим, что такое сладость победы. – Он поднял меч и указал клинком в сторону бреши. – Победить можно, даже проиграв. Потому что даже и в поражении иногда удается настоять на своем. Показав врагу, что отказываешься принять его порядки.

– О, благодарю, утешили.

– Я, капитан, воодушевляющих речей говорить не умею.

– Я заметила.

– Подобные слова кажутся пустыми, все до единого. Точнее сказать, не думаю, что хоть раз слышал от командиров или правителей хоть что-то, заставившее меня расправить плечи. Или сделать то, что они от меня хотят. Таким образом, – сказал он дружелюбно, – раз уж я сам ни за кого умирать не стану, могу ли я требовать этого от других?

– Тогда чего ради мы здесь вообще собираемся умирать?

– Ради себя, капитан. Каждый из нас – ради себя самого. Что может быть честней?

Она помолчала, потом хмыкнула:

– Я-то думала, нужно сражаться за тех солдат, кто рядом с тобой, и все такое. Чтобы их вроде как не подвести.

– Вы, капитан, не хотите подвести собственное представление о себе самой. То, какой вы себя видите – пусть даже глядя глазами окружающих. – Он покачал головой. – Спорить с этим я не стал бы. В конце концов, к гордости очень многое сводится.

– Значит, мы собираемся обороняться от лиосан – удерживать Первый Берег – из чего-то навроде чувства гордости?

– Хотел бы я услышать хотя бы одну истинно воодушевляющую речь, – задумчиво произнес Йедан. – Хоть разок. – Потом вздохнул. – Ну, не важно. Нет в жизни совершенства, верно?

– Я их вижу – вон они!

Йедан зашагал вниз по склону.

– Капитан, не давайте летерийцам лезть в схватку до тех пор, пока я не прикажу.

– Слушаюсь, сэр!

Из бреши с ревом ринулся лиосанский авангард.

Когда Коротышка увидела, как над головами лиосан по спирали снижаются тени, ее передернуло. Драконы. Нечестно. Так нечестно. Она развернулась и двинулась к летерийскому легиону.

Они все теперь были как Умница. Что-то такое в глазах – для чего Коротышка никак не могла подобрать слова. Им довелось сражаться за собственную жизнь, но не в смысле повседневной борьбы за кусок хлеба или в постели, когда на тело навалилась болезнь. Нет, в глазах у них было нечто резкое, дикое. Она не знала, что именно видит.

Но хотела и себе хоть немного такого.

Во имя Странника, я, кажется, рехнулась.

Шарл всегда была старшей сестрой, той, кто все может. Когда мать куда-нибудь убредала, как это случается с пьянчужками, и дети оставались предоставлены самим себе, Шарл старалась приглядывать за обоими младшими братьями.

Шайхи понимали, что у Берега две стороны. Прилив, отлив. Эти две стороны жили в их крови, и в любом гетто, где оказывались остатки ее народа, судьбы так и мотались взад и вперед, а иногда другого выбора, чтобы выжить, попросту и не было.

Она уберегла обоих братьев, помогла им вырасти. И не только – она постаралась уберечь их и от чего-то куда более мрачного. От чувства обреченности, что плотным облаком окутывало их квартал, обреченности того сорта, что скользила по переулкам, обнажив нож, что переступала через валяющиеся в кучах мусора тела. Обреченности, которая с ненавистью обрушивалась на тех, кто искал лучшей жизни, тех, кто осмеливался подняться над окружающей нищетой.

Одного смышленого мальчугана забили до смерти прямо у ее хижины. Его же собственные двоюродные братья.

Летерийские миссионеры пытались расселить шайхов по общинам. Надеясь дать им выход, вывести из жалкого состояния. Все напрасно, как раз за разом убеждалась Шарл. Чужаки просто не понимали, насколько ее сородичи способны пожирать себя изнутри.

Размышляя обо всем этом, она переступила сапогами по песку и поудобней перехватила в ладонях тяжелую пику. По бокам от нее – братья, а вокруг – все остальные шайхи, выстроившиеся для отпора чужакам. Они стояли на Первом Берегу, купаясь в жутковатом сиянии Светопада, а она не могла отделаться от мысли, что ей и братьям настал конец. Сколько еще осталось, прежде чем вся ее семья покинет мир живых? Кто падет первым? И кто – последним?

Мне страшно. Клянусь глубиной, мне так страшно.

Шарл, такая надежная Шарл, видишь, как ярко сияет сегодня эта ложь? Но я постараюсь защитить их от смерти. Сделаю все, что смогу.

Матушка, говорят, твое тело нашли в канаве за городской стеной. Куда ты направлялась? Какой выход искала?

– Касел, Орут, я вас обоих люблю.

Она почувствовала на себе их взгляды, но ее собственный оставался прикован к бреши.

– Вот они! – прокричал кто-то. Но крик был ни к чему – рана словно распахнулась от первых копейных наконечников, оттуда с жутким воем хлынули лиосан. Вел их рослый воин с перекошенным лицом, пылающими пламенем глазами, широко распахнутым ртом. Воин воздел копье.

И, глядя на оказавшуюся прямо напротив Шарл, ринулся вперед.

Она побежала бы, если было куда. Упала бы на колени, если могла надеяться на милосердие. Закричала бы, умоляя, чтобы эта ужасная потребность драться и убивать поскорей исчезла. Она сделала бы что угодно, лишь бы все это кончилось.

Братья завопили, и в воплях этих было столько ужаса, что само мгновение полной, чудовищной уязвимости словно ударило Шарл, чуть не сбило с ног…

Матушка, шатаясь, бредет куда-то вдоль дороги. От одежды воняет, дыхание вырывается изо рта влажным хрипом.

От себя шайху не убежать.

– Шарл!

Она успела поднять пику в самое последнее мгновение. Воин не заметил ни самого ее оружия, ни его убийственной длины. Он как раз заносил для удара копье – и плоский железный наконечник пришелся ему прямо в солнечное сплетение.

От удара она отшатнулась назад, он громом отдался в каждой косточке.

Увидев на лице воина изумление – такое детское, беззащитное, – она чуть не расплакалась.

Оседая, он потянул пику вниз своим весом. Она выдернула оружие, дыша так часто, что закружилась голова. Он не заметил пику. Как ее можно было не заметить?

Вдоль всей шеренги, распространяясь от центра по сторонам, уже кипела схватка. Лиосан пытались оттеснить их назад. От их ярости она чуть не оглохла. Они сражались, точно бешеные псы. Она делала выпад за выпадом своей пикой. Наконечник отскакивал от щитов, его отбивали в сторону окованные бронзой древки. Под ним проскакивали лиосан – их встречали удары мечей ее братьев.

Левое бедро изнутри намокло от мочи – стыдоба-то какая!

Они – вся шеренга – отступили на шаг, словно по команде. Только она не слышала ничего, кроме окутывавшего все рева, звона оружия, хрипа и звучного хэканья. Их гнало прочь приливом, и шайхи начали подаваться, словно песок у них под ногами.

Длинное древко пики блестело от крови. На наконечнике висели кишки.

Превозмогая горящие огнем мускулы рук, она вновь подняла пику, обнаружила напротив лицо – и ударила. Острие скребнуло по зубам и впилось в глотку, а расходящиеся края лезвия рассекли щеки. Из носа лиосана хлынула кровь, затуманив ему глаза. Он с давящимся звуком откинул голову назад, выронил собственное оружие и осел на колени. Прижал руки к искалеченному рту, пытаясь вернуть на место болтающуюся нижнюю челюсть, собрать лоскутья языка.

Касел пригнулся и вонзил острие меча лиосану в шею.

И упал. Из глотки брата вырвался звериный вопль, он изогнулся – выросшая над ним женщина-лиосан с хрустом пронзила его копьем. Касел забился, словно угорь под острогой.

Шарл завопила и взмахнула пикой – острие чиркнуло лиосанку прямо под подбородком, перерезав трахею.

Чьи-то руки ухватили Касела за лодыжки, оттащили назад. Место брата занял кто-то чужой.

Хотя нет… не чужой…

Взмах покрытого мраморными прожилками клинка перехватил надвигающегося на нее лиосана. И рассек его от плеча до пояса. Обратный взмах – прочь отлетела половинка головы вместе со шлемом. Третий удар отсек обе руки, сжимающие копье. Три лиосана рухнули, среди наступающих открылась дыра.

– За мной, – проговорил Йедан Дерриг, ступая туда.

Вокруг Шарл и Орута вырос Дозор – огромные солдаты в тяжелой броне, сплошная стена из почерненных щитов, из-за которой раз за разом били длинные мечи.

Дозор двинулся вперед, увлекая за собой Шарл и ее брата.

Прямо на лиосан.

Умница наконец добралась до Коротышки. Она раскраснелась, лицо ее блестело от пота, а на мече была кровь.

– Две роты летерийцев, сестра, – тяжело выдохнула она. – Усилить центр шайхской шеренги. Им там здорово досталось.

– Он ведь прямо к ране рвется? – уточнила Коротышка. – Верно? Это же Йедан Дерриг там? Вместе с половиной Дозора – боги, да лиосан перед ними словно тают.

– Две роты, Кор! Мы хотим рассечь те силы, что прорвались на нашу сторону, но это значит, что пробиваться придется до самой раны, чтоб ее! А потом еще продержаться там все то время, какое потребуется, пока не выкосим тех, что на флангах.

Коротышка облизала пересохшие губы и кивнула:

– Я их поведу.

– Да, радость моя, а я тебя пока здесь подменю – а то уже с ног валюсь. Ну, чего ждешь? Вперед!

Умница смотрела в спину Коротышке, уводящей сотню летерийцев к валу. Сердце наконец-то перестало плясать в груди, словно обезумевший заяц. Она воткнула острие меча в песок и повернулась к оставшимся с ней летерийцам.

Ее встретили кивками. Они были готовы. Попробовали битву на вкус и желали продолжить. Да, я знаю. Нам страшно. У нас сосет под ложечкой. Но мир вокруг все равно что в золоте и алмазах.

Рев у бреши, дикий, словно бьющие в утес штормовые волны, все не прекращался.

Значит, милый океан, призови опять мою душу. Я хочу вновь окунуться в воду. Позволь мне окунуться.

Глава тринадцатая

Знал и я когда-то любовь.

Я своими руками лепил ее,

А потом разглядел в очертаниях

Солнце, озеро и лужайки,

Сплошь поросшие буйной травой.

Взял ее я в заплечный мешок

И тем самым умиротворил

Годы долгих своих скитаний

Через отступающий лес

Вдоль речного горького русла.

В день, когда мы расстались с нею

В дальних землях, на берегу,

Я бежал, замерзший, покинутый

Через плотные тучи пепла,

Пробиваясь к снегам перевала.

А любовь моя в гуще врагов,

Опьяненных богатой добычей,

Вместе с малой кучкой сородичей,

Быстро тающей под ударами,

Все пыталась подняться на ноги.

И теперь, когда мои дни

Тонут в сумерках сожаления,

Мне все грезится свежая глина,

Что прилипла к тогдашним рукам,

И как ветер мне пел о любви моей.

«Отступающий лес»

Рыбак кель Тат

Тысяча за тысячей подбитых гвоздями сапог вытоптали жидкую траву и подняли в воздух огромные тучи пыли. Ветерок переменил направление, теперь он дул с севера, следуя за колонной практически с той же утомленной скоростью, так что окружающего мира было не разглядеть.

Лошади отощали, уныло свесили головы, глаза их сделались мутными. Когда Араникт развернула свою, чтобы следовать за Брисом, движения лошади показались ей замедленными, на рысь она тоже перешла неохотно. Они отъехали от марширующих войск чуть западней, а потом двинулись назад вдоль неровной цепи до самого ее конца. Время от времени навстречу им подымались покрытые пылью лица, но большинство солдат глядело лишь себе под ноги, сил для любопытства у них уже не осталось.

Она понимала, что они сейчас чувствуют. Поскольку сама часть пути прошагала пешком, пусть даже и без дополнительного груза в виде ранца, набитого оружием и доспехами. Шли быстрым шагом, пытаясь нагнать Эвертинский легион болкандцев, которые в свою очередь успели отстать от изморцев на треть дневного перехода. Кованый щит Танакалиан, похоже, показал себя даже более жестким командиром Серых шлемов, чем Кругава. Те маршировали с изматывающей скоростью, совершенно не задумываясь о тех, кого вроде бы числили в союзниках.

Бриса это беспокоило, как и королеву Абрастал. Что гонит их вперед – всего лишь жажда славы, яростный фанатизм? Или происходит нечто куда менее приятное? У Араникт имелись на этот счет свои подозрения, но озвучивать их, пусть даже Брису, ей пока не хотелось. Танакалиан недоволен упорством адъюнкта, возложившей общее командование на Геслера. Вероятно, он хочет устроить все так, чтобы это решение все равно ничего не значило, по крайней мере в отношении изморцев. Вот только почему?

Они миновали последнюю группу фургонов и уже могли видеть сквозь плывущую по воздуху пыль арьергард, десяток синецветских копейщиков, сближающихся сейчас с тремя пешими фигурками. Араникт привстала в седле и поглядела на запад – она знала, что к’чейн че’малли где-то там. За пределами видимости, но тоже движутся параллельно летерийцам. Когда-то еще Геслер, Ураган и Калит снова к ним заявятся? И – снова споры, снова непонимание, такое же непроглядное, как эти тучи пыли.

Она потрясла головой. Сейчас важно не это. С самого утра за ними следовали неизвестные. И вот уже наступают нам на пятки. Внимание Араникт вернулось к троим новоприбывшим. Оборванные, двое женщин и мужчина. Особого снаряжения или припасов при них заметно не было, а подъехав поближе, Араникт поняла, что состояние у всей троицы весьма прискорбное.

Но униформы на них нет. Следовательно, это не малазанские дезертиры. Или того хуже – последние из выживших.

Брис замедлил коня, кинул на нее взгляд через плечо, она прочитала на его лице облегчение и кивнула. Он опасался того же, что и она. Потом Араникт сообразила, что в известном смысле это даже более тревожные новости – Охотники за костями словно бы и в самом деле исчезли, их судьба неизвестна и, может статься, никогда известной не станет. Словно призраки.

Она с трудом заставляла себя не думать о них как об уже мертвых. В воображении ей мерещились пустые глазницы, сухая полопавшаяся кожа, из-под которой торчат кости, – жуткая картина, но отделаться от нее никак не удавалось. Далеко на востоке виднелся край Стеклянной пустыни, посверкивающая стена горячего воздуха, словно барьер, за которым местность окончательно утрачивает признаки жизни.

Они остановили лошадей. Брис вгляделся в незнакомцев, потом сказал им:

– Добро пожаловать.

Стоявшая немного впереди женщина развернулась к спутникам и произнесла:

– Гесрос латери стигал тал. Ур лезст.

Вторая женщина, низенькая и пухлая, но с обвисшими, покрытыми пятнами щеками, что свидетельствовало об обезвоживании, нахмурилась и спросила:

– Хегоран стиг даруджи?

– Ур хедон ап, – ответила первая. Повыше ростом, с темно-каштановыми волосами до плеч. Глаза как у того, кто привык к боли. Снова повернувшись к Брису, она произнесла:

– Латери эрли? Говорите на эрли? Говорите на латери?

– По-летерийски, – поправил ее Брис. – На языке Первой империи.

– Первой империи, – повторила за Брисом женщина, с точностью воспроизведя его интонацию. – Диалект трущоб, э-э… низкорожденных. Эрлитанский.

– Турул берис? Турул берис? – вклинилась пухлая.

Первая женщина вздохнула:

– Вода, пожалуйста?

Брис сделал знак преде во главе копейщиков:

– Дайте им пить. Они на грани.

– Командующий, наши собственные запасы…

– Дайте им, преда. Лишние трое ртов для целой армии погоды не сделают. И найдите лекаря – они сильно обгорели на солнце. – Он кивнул первой женщине. – Я – командующий Брис Беддикт. К сожалению, мы маршируем на войну. Вы можете двигаться вместе с нами так долго, как сочтете удобным, однако, если решите отделиться уже после того, как мы вступим на вражескую территорию, вашей безопасности я гарантировать не смогу.

Разумеется, принцем он себя не назвал. Просто командующим. Титулы все еще вызывают в нем неловкость.

Женщина несколько раз кивнула.

– Вы идете на юг.

– В настоящее время – да.

– А потом?

– На восток.

Она обернулась ко второй женщине:

– Гесра илит.

– Илит? Корл местр ал’ахамд.

Вторая женщина обратилась к Брису:

– Я звать Фейнт. Мы идти с вами, ту… пожалуйста. Илит. Восток.

Араникт прокашлялась. Рот у нее жгло изнутри, причем уже не первый день. Кожа под грязной одеждой чесалась. Она раскурила палочку растабака, зная, что Брис развернулся в седле и смотрит сейчас на нее. Встретившись наконец с ним глазами сквозь дымную вуаль, которую тут же отнесло прочь, она сказала:

– Та, что моложе, – маг. Мужчина… с ним что-то странное, будто человеческое в нем лишь обличье, причем уже наполовину слезшее. А под ним… – Она пожала плечами, затянулась. – Словно волк, притворившийся спящим. И железо в руках.

Брис нахмурился и бросил в сторону мужчины быстрый взгляд.

– В костях, – поправилась она. – Он, наверное, крепостную стену кулаками способен пробить.

– Железо, атри-седа? Вы уверены? Разве такое возможно?

– Не знаю. Может даже статься, что я ошибаюсь. Но вы и сами видите – оружия у него никакого нет, а костяшки на пальцах все в шрамах. Я чувствую в нем примесь чего-то демонического…

Она осеклась, поскольку Фейнт вдруг затараторила, обращаясь к молодой волшебнице:

– Хед хенап вил нен? Ул стиг «атри-седа». Седа гес кераллу. Уст келлан варад харада унан и? Текел еду?

Глаза обеих вперились в Араникт, повисло молчание. Потом молодая волшебница сощурилась и сказала Фейнт:

– Келлан варад. В’ап геруле и мест.

Что бы эти слова ни значили, Фейнт явно не собиралась на них отвечать, но вместо этого обратилась к Араникт:

– Мы потеряться. Искать Обители. Путь домой. Даруджистан. Вы кералл… вы э-э… обладать магией? Келлан варад? Высший маг?

Араникт бросила взгляд на Бриса, но теперь настала его очередь пожимать плечами. Она помолчала, обдумывая ответ, потом сказала:

– Да, Фейнт. Атри-седа. Высший маг. Мое имя Араникт. – Потом склонила голову набок и поинтересовалась: – Ваш летерийский акцент, он ведь благородный, верно? Где вы учили язык?

Фейнт лишь покачала головой.

– Город. Семь Городов. Эрлитан. Так низкорожденные говорить, в трущобах. Ваша речь… как у шлюхи.

Араникт поспешно сделала еще затяжку, но потом улыбнулась:

– Забавная мысль.

Призрак Сладчайшей Маеты поднес глиняную трубку к глазам и стал, прищурясь, разглядывать дымную струйку.

– Видишь, Фейнт? Вот оно, жизнетворящее дыхание любого бога, сколько бы их там ни было. Святее любых благовоний. Если бы священники свои кадильницы растабаком заправляли, в храмах не протолкнуться было бы, молящихся набивалось, что селедок в бочку…

– Молящихся? – фыркнула Фейнт. – Говори уж прямо – наркоманов.

– Это, милая моя, две вариации на одну тему. Вижу, ты уже не морщишься при каждом вдохе?

Фейнт снова откинулась на груду одеял.

– Слыхала, что Наперсточек говорит? Эта Араникт способна зачерпывать Старшую магию…

– Она говорит, что не только ее. Еще и Новорожденную – только вот что бы это значило, Худа ради?

– Да мне наплевать. Я только знаю, что раньше у меня все болело, а теперь прошло.

– У меня тоже.

Сладкая некоторое время с довольным видом попыхтела трубкой, потом сказала:

– А вот из-за Амбы они понервничали, верно? – Она кинула взгляд туда, где тот молча сидел у входа в палатку. – Можно подумать, они никогда раньше Валуна не встречали, так ведь, Амба?

Тот и виду не подал, будто ее услышал, отчего Фейнт вроде как полегчало. Думает, наверное, я с ума сошла, сама с собой разговариваю. Хотя, может, так и есть. Что-то во мне сломалось, похоже на то.

Сладчайшая Маета наградила Фейнт шокированным взглядом.

– Ты обратила внимание на упряжь лошади командующего? – негромко спросила ее Фейнт. – Совсем не та, что у копейщиков. Ну, то есть стиль не такой. Подпруга дополнительная, стремена под другим углом…

– О чем это ты сейчас, Фейнт?

– О лошади принца, дуреха! У него упряжь в малазанском стиле.

Сладчайшая Маета нахмурилась.

– Может, случайно совпало? – Она тут же замахала рукой. – Извини, будем считать, я этого не говорила. Тогда странно выходит, правда? Никогда бы не подумала, что малазанцы так далеко забрались. Хотя все может быть. Или, вернее, так оно и есть, раз уж ты видела то, что видела…

– Что, головушка закружилась?

– Похоже, скоро надо будет наружу, проблеваться хорошенько, – согласилась она. – Амба, будь так добр, не загораживай выход, ладно? Так, говоришь, малазанская упряжь. И что это, по-твоему, означает?

– Если Наперсточек и Араникт найдут способ разговаривать между собой, может статься, и узнаем.

– Мы этими Обителями разве когда-нибудь пользовались?

– Так, чтобы специально, – нет. Никогда. Но мастер Квелл кое-что рассказывал. Про старые времена, когда все было куда беспорядочней, чем уже при нас, – они тогда не очень-то могли управлять вратами да и выбирать их толком не умели. Так иной раз фургоны проваливались в такие миры, про которые никто и не знал, что они существуют. И неприятностей из-за этого тоже было – не оберешься. Квелл как-то рассказал мне про одну такую область, где и магии никакой, по сути, не было. У пайщиков, которых туда занесло, Худова задница времени ушла, чтобы выбраться.

– Нам-то полегче было, верно?

– Верно, Сладкая, – покуда нашему навигатору кишки не выпустили.

– Знаешь, что-то мне не верится, что Наперсточек сумеет добиться чего-то полезного от Высшего мага.

– Это еще почему?

Сладкая пожала плечами.

– Да потому, что нам и предложить-то им особенно нечего. И не поторгуешься, и не договоришься.

– Что значит – нечего? Они нас домой отправят, а Тригалльская гильдия им за это бесплатную доставку будет должна. Чего угодно и куда угодно.

– Думаешь? С чего бы? По-моему, Фейнт, не такие уж мы важные птицы.

– Ты, похоже, договор так до конца и не прочитала, верно? Если нам грозит опасность, мы имеем право заключать сделки от имени гильдии, а она эти сделки неукоснительно исполнит.

– В самом деле? Значит, они и вправду знают, как о своих пайщиках заботиться. Меня впечатлило.

– Заслуживает всяческой похвалы, – согласилась Фейнт. – Это если забыть про исключения – например, когда ты на ходу свалишься с фургона и тебя разорвут на части, чтобы сожрать. Или клиент тебя прирежет, чтобы денег не платить. Пропьешься напрочь в придорожном кабаке. Заразу неизвестную подхватишь. Потеряешь конечность или сразу несколько, по башке как следует получишь, или там…

– Да-да, или гигантские ящеры упадут с небес и всех поубивают. Хватит уже, Фейнт. Что-то не очень ты меня сейчас обнадеживаешь.

– Что я сейчас на самом-то деле делаю, – сказала Фейнт, закрывая глаза, – так это пытаюсь не думать о малышне и о карге, которая их забрала.

– Они, милая моя, вроде пайщиками-то не были.

Ага, узнаю наконец Сладчайшую.

– Совершенно верно. И все-таки. Нас всех в тот день все равно что на дыбе растянули, и винты до сих пор закручивают, во всяком случае у меня в башке. Хреново вышло, вот и все.

– Все же пойду я, наверное, поблюю.

Призраку, как в этом убедилась Фейнт, проскользнуть мимо Амбы особого труда не составило.

Наперсточек потерла слегка занемевшее лицо.

– Как вы это делаете? – спросила она. – Прямо мне в голову слова засовываете.

– Пустая Обитель вновь пробудилась, – ответила ей Араникт. – Это – обитель Невидимого, областей нашего сознания. Восприятие, знание, иллюзии, заблуждения. Вера, отчаяние, любопытство, страх. Ее оружие – ложная надежда на удачу, на случайное везение.

Наперсточек покачала головой.

– Послушайте. Удача существует на самом деле. Вы не можете этого отрицать. Как и неудача. Вы сами сказали, что ваша армия внезапно оказалась втянута в никому не нужное сражение – это, по-вашему, что?

– Я и подумать боюсь, – сказала Араникт. – Но, уверяю, слепое невезение тут ни при чем. Так или иначе, ваш словарный запас резко возрос. Вы все вполне уверенно понимаете…

– Так что вы можете больше ничего в меня не запихивать, верно?

Араникт кивнула.

– Попейте. И передохните.

– Для этого, атри-седа, у меня слишком уж много вопросов. Почему Обитель пуста?

– Потому что она – дом для того, чем нельзя обладать, что невозможно присвоить. Поэтому и трон внутри Обители тоже пуст, навеки незанят. Ведь власть по самой своей природе – иллюзия, выдумка, результат обширного заговора. Чтобы иметь над собой правителя, нужно принять, что тобою должны управлять, и это выдвигает на первый план понятие неравенства – пока оно наконец в некотором смысле не формализуется. Не станет краеугольным камнем в школьном образовании, не сделается необходимой связующей силой для всего общества – в конце концов все оказывается лишь подпоркой для власть имущих. Именно об этом Пустой Трон нам и напоминает. Во всяком случае, некоторым из нас.

Наперсточек наморщила лоб.

– А что вы тогда имели в виду, говоря, что Обитель вновь пробудилась?

– Пустошь зовется так, поскольку эти земли повреждены…

– Я знаю – поскольку ничегошеньки здесь и сделать-то не могу.

– Как не могла и я до недавнего времени. – Атри-седа вытащила палочку сушеного растабака и ловко ее разожгла. Воздух в палатке заполнился дымом. – Представьте себе сгоревший дотла дом, – сказала она, – от которого не осталось ничего, лишь куча пепла. Именно это и случилось на Пустоши с магией. Вернется ли она снова? Исцелится ли? Возможно, именно это мы сейчас и наблюдаем, но сила не появится ниоткуда. Она возникает постепенно и, как я сейчас полагаю, приходит в определенной последовательности. Сначала… просто блуждает. Потом, словно пускающие корни растения, появляются Обители. – Араникт повела руками, иллюстрируя мысль. – Блужданий на Пустоши в последнее время было предостаточно, согласитесь? Могущественные силы, в которых столько ярости, столько воли.

– А уже от Обителей – к Путям, – пробормотала Наперсточек и сама себе кивнула.

– Ага, и малазанцы то же самое говорят. О Путях. Но если им и предстоит здесь появиться, Наперсточек, то это еще впереди. И разве не может не беспокоить то, что Пути больны?

– Малазанцы, – прошипела Наперсточек. – По тому, как все происходит, можно подумать, что они эти Пути и изобрели. Это точно, сперва все довольно чахлое было, но потом-то болезни кончились.

– На этом континенте источниками магических сил всегда были Обители, – пожала плечами Араникт. – Мы, летерийцы, во многих отношениях народ довольно консервативный, но я начинаю подозревать, что для отсутствия перемен здесь имелись и иные причины. Здесь сохранились к’чейн че’малли. Земли на востоке порабощены форкрул ассейлами. Теперь среди нас даже появились создания, именуемые т’лан имассами, и Обитель Льда тоже, несомненно, на подъеме, а это означает, что вернулись яггуты. – Она тряхнула головой. – Малазанцы говорят о войне между богами. И я боюсь, что на нас надвигается нечто даже более ужасное, чем мы способны вообразить.

Наперсточек облизнула пересохшие губы и отвела взгляд. Палатка будто бы сомкнулась сейчас вокруг нее, подобно тугому савану. Она содрогнулась.

– Мы всего лишь хотим домой.

– Не знаю, чем именно я тут способна помочь, – сказала Араникт. – Обители – не те миры, через которые хочется путешествовать. Даже если просто черпать из них силу, такое грозит хаосом и безумием. Это предательские области, полные смертельных ловушек и провалов, ведущих неизвестно куда. Самое плохое, те ритуалы, что помогущественней, требуют крови.

Наперсточек сумела взять себя в руки и снова встретилась глазами с атри-седой.

– На востоке, – сказала она. – Там что-то есть, я чувствую. Нечто крайне могучее.

– Да, – кивнула Араникт.

– Вы ведь туда и направляетесь, верно? Вся эта армия, что идет на войну. Вы собираетесь сражаться за эту мощь, чтобы забрать ее себе.

– Не совсем, Наперсточек. Эта мощь – мы намерены ее освободить.

– А если вам удастся, что будет тогда?

– Мы не знаем.

– Вы все время говорите о малазанцах. Они здесь? Это одна из идущих на войну армий?

Араникт, похоже, собиралась сказать что-то, но передумала.

– Да.

Наперсточек уселась на корточки.

– Я – из Одноглазого Кота, это город в Генабакисе. Малазанцы нас завоевали. Для них, атри-седа, победа превыше всего. Они будут вам лгать. Наносить удары в спину. Тому, что на поверхности, верить нельзя. Никогда. С ними все не то, чем кажется.

– Действительно, народ они непростой…

Наперсточек фыркнула.

– Все началось с их первого императора. Все эти их фокусы, смертельные уловки, все то, чем печально знаменита Малазанская империя, – от него. Пусть он теперь и мертв, ничего не изменилось. Передайте это своему командующему, Араникт, обязательно передайте. Малазанцы предадут вас. Предадут.

Когда она вошла в палатку, Брис поднял взгляд:

– Удалось поговорить?

– Да, хотя предварительно пришлось сделать кое-что занятное – как я и говорила, могущество Обителей продолжает расти. Мне еще никогда не доводилось пользоваться Пустой Обителью так, как сегодня вечером. Сказать по правде, – она уселась на тюфяк и принялась стаскивать сапоги, – я не очень-то рада тому, что пришлось сделать. Когда я закончила, мне стали доступны даже самые потаенные ее мысли. Я… словно в грязи вывалялась.

Он шагнул к ней, обнял одной рукой.

– Иначе никак нельзя было?

– Не знаю. Может, и можно. Но так оказалось быстрее всего. У нее довольно интересное мнение насчет малазанцев.

– Вот как?

– Она им не доверяет. Во время малазанского завоевания Генабакиса ее народу нелегко пришлось. И однако, несмотря на все обиды, какой-то своей частью она осознает, что и нечто хорошее они тоже с собой принесли. Законы, правосудие и все такое. Впрочем, ненависть от этого менее острой не сделалась.

– Доверие, – задумчиво протянул Брис. – С ним всегда непросто.

– Что ж, – заметила Араникт, – Тавор и вправду что-то скрывает.

– Думаю, Араникт, она скрывает свое понимание того, какие жалкие у нее шансы.

– В том-то все и дело, – возразила Араникт. – Насколько мне удалось выяснить у Наперсточка, малазанцы никогда не предпринимают ничего, грозящего закончиться неудачей. Если шансы у Тавор действительно столь низкие, как нам кажется, спрашивается, чего же именно мы не видим?

– Вопрос действительно любопытный, – согласился Брис.

– Так или иначе, – сказала Араникт, – они отправляются с нами в Коланс.

– Прекрасно. Можно ли им доверять?

Араникт откинулась на тюфяк и тяжко вздохнула.

– Нет.

– Ага. Это представляет для нас проблему?

– Вряд ли. Если Наперсточек попытается зачерпнуть силу из Обители, ей попросту голову оторвет. Слишком молода еще и мало что понимает.

– Хм. А для окружающих подобная персональная катастрофа опасна?

– Все может быть, Брис. Так что это большая удача, что ты меня с собой взял.

Он прилег рядом.

– И что это, спрашивается, случилось с той нервной и застенчивой женщиной, которую я принял в атри-седы?

– Ты ее соблазнил, дурачок.

– Странник милосердный! – Она осела еще ниже на колени у самой стенки палатки, опустив голову и тяжело дыша.

Спакс подтянул штаны и шагнул в сторону.

– Самое лучшее угощение, – заметил он. – А теперь давай-ка поскорей отсюда. Мне к твоей матери нужно, а если она тебя где-то рядом приметит, сразу сообразит, что к чему.

– И что с того? – огрызнулась Спултата. – Свои-то ноги она перед тобой вроде не раздвигает?

– Блюдет себя, словно королевскую сокровищницу, – хмыкнул он.

– Ты для нее недостаточно красавчик. И пахнет от тебя.

– От меня, женщина, пахнет белолицым баргастом из племени гилков, и ты до сих пор не жаловалась.

Она встала, одернула тунику.

– Теперь вот начинаю.

– Просто твоя мать норовит все больше и больше за дочерьми приглядывать, – сказал он и поскреб бороду обеими руками. – Нижние духи, везде эта пыль.

Спултата, не произнося больше ни слова, скользнула мимо. Он смотрел ей вслед, пока она не растворилась в ночном мраке, потом обошел палатку, в которой хранилось снаряжение королевского обоза, кругом. Палатка королевы поджидала его напротив, у входа стояли двое часовых.

– Что, готова меня принять? – поинтересовался Спакс, приблизившись.

– Припозднились вы для этого, – ответил один из часовых, другой же негромко усмехнулся. Они расступились, освобождая проход. Он шагнул в палатку и прошел коридором во внутреннее помещение.

– Она ходить-то еще может?

– Что, ваше величество?

Абрастал допила вино и показала ему кубок:

– Уже третий. Я и так-то все это не сказать чтобы предвкушаю, а тут еще приходится слушать, как твоя дочь визжит подобно самке мирида, которой пастух в задницу руку засунул. Настроения не прибавляет.

– Она просто с настоящими мужчинами дела до сих пор не имела, – ответил Спакс. – Ну, где мне требуется встать?

Абрастал указала в сторону одной из стен палатки.

– Вон там. С оружием наготове.

Вождь приподнял брови, но ничего не сказал и прошел куда велено.

– Это будет нечто наподобие врат, – сказала Абрастал, снова усаживаясь на стул и скрестив ноги. – Оттуда что-то может явиться, мало того, даже разобрать, что именно мы видим, окажется нелегко – нас будет разделять завеса. Но если все обернется не лучшим образом, завеса прорвется – либо тем, что придет с той стороны, либо когда ты пройдешь сквозь нее.

– Пройду сквозь нее? Ваше величество…

– Замолчи. Ты у меня на службе и будешь делать то, что я скажу.

Дерьмо болотное, мы ей и вправду настроение подпортили. Ну да ладно. Он извлек из ножен оба длинных ножа и присел на корточки.

– Если б знать, я бы топоры захватил.

– Скажи мне, Спакс, что твои шаманы рассказывают тебе про твоих баргастских богов?

Он моргнул.

– Да ничего, Огневолосая. С чего бы им? Я – военный вождь. Мое дело – война. А о прочей ерунде пускай сами беспокоятся.

– И как они?

– Что – они?

– Беспокоятся?

– Это колдуны, они только и делают, что беспокоятся.

– Спакс!

Он скорчил гримасу.

– Баргастские боги – придурки. Словно шестнадцать детишек, которых заперли в маленькой комнате. На несколько дней. Ну, они и начинают жрать друг дружку.

– Значит, их шестнадцать?

– Что? Да нет же. Просто число такое в башку взбрело – нижние духи, Огневолосая, ты меня всякий раз буквально понимаешь – я ж Спакс, не забывай! Придумываю всякое просто развлечения ради. Хочешь со мной про моих богов поговорить? Так они еще хуже меня. Поди, сами себя придумали.

– Что говорят твои шаманы?

Спакс нахмурился.

– Плевать я хотел, что они говорят.

– Все так плохо?

Он пожал плечами.

– Может статься, наши боги внезапно поумнели. Может статься, решили, что их наилучший шанс пережить то, что грядет, – это сидеть тихо и не высовываться. А еще может статься, что они способны излечить все несчастья этого мира одним лишь поцелуем. – Он поднял ножи повыше. – Только я бы на это не рассчитывал.

– Не молись им, Спакс. Сегодня вечером, вот сейчас, не нужно. Ты меня понял?

– Я, ваше величество, и не припоминаю, когда в последний раз им молился.

Абрастал налила себе еще вина.

– Бери вон те меха. Они тебе пригодятся.

Меха?

– Огневолосая, я…

Посреди комнаты появилось темное пятно, мгновение спустя оттуда хлынул обжигающе холодный воздух, сразу же покрыв инеем все вокруг. Легкие вождя саднило при каждом вдохе. Расставленные вдоль одной из стен горшки потрескались, потом рассыпались вдребезги, их содержимое мерзлыми комками вывалилось наружу.

Превозмогая боль в глазах, Спакс разглядел, как внутри морозного пятна проявляются силуэты. Впереди, напротив Абрастал, оказалась низенькая пухленькая женщина – совсем молодая, решил он, хотя уверенно сказать было трудно. Фелаш? Это она? Само собой, она, кто же еще? Слева от нее стояла женщина повыше, хотя из подробностей он мог видеть лишь сверкающий алмаз в самом центре ее лба, испускавший сейчас волны невиданных цветов.

Затем справа от Четырнадцатой дочери сгустилась еще одна тень. Неестественно высокая, одетая в черное, под прорехами плаща угадывается кольчуга. Капюшон откинут, открывая тощую демоническую физиономию. Из нижней челюсти торчат наружу, словно кривые ножи, два пятнистых клыка. В глазницах – тьма. Яггут, чтоб его. Спрашивается, сколько еще всех тех штук, которыми меня в детстве пугали, существует на самом деле?

Яггут, похоже, некоторое время изучал Абрастал, затем повернул голову, и Спакс обнаружил, что смотрит ему прямо в мертвые дыры. Иссохшие губы раздвинулись, и существо произнесло:

– Баргаст.

Прозвучало будто оскорбление.

Спакс негромко выругался и ответил:

– Я – гилк. У нас множество врагов, и все они нас боятся. Если хочешь вступить в их ряды, яггут, то добро пожаловать.

– Матушка, – заговорила дочь, – вижу, у тебя все в порядке.

Абрастал наклонила кубок. Оттуда выпал комок вина.

– Иначе никак нельзя? Я, кажется, к стулу примерзла.

– Омтоз Феллак, матушка. Древний король Обители вернулся. И стоит сейчас рядом со мной.

– Он – покойник.

Яггут снова повернулся к королеве.

– Я, смертная, от своих домашних зверушек и не такие оскорбления слыхивал. – Он ткнул рукой в сторону Спакса. – Кстати, насчет зверушек, эта-то здесь зачем?

– Предосторожность, – пожала плечами Абрастал.

Заговорила другая женщина, неизвестная Спаксу:

– Ваше величество, каких-то несколько дней назад этот яггут откусил полголовы форкрул ассейлу. – Она чуть отступила, чтобы лучше видеть баргаста. – Не вздумай ударить этими клинками один о другой, воин, – разобьются.

– Матушка, – сказала Фелаш, – в нашем… предприятии мы нашли нового союзника. С нами теперь король Обители Льда.

– Почему?

– По-моему, ваше величество, они недолюбливают форкрул ассейлов, – ответила вторая женщина.

– Вы, надо полагать, капитан Шурк Элаль, – сказала королева. – Я слышала о вас кое-что интересное, но с этим придется подождать до лучших времен. Четырнадцатая дочь, вы снова вышли в море?

– Да. На Корабле Смерти. И если вы полагаете, что вам сейчас холодно… – Она вытянула дрожащую руку. – До Клыков нам меньше двух недель.

– А изморский флот?

Фелаш покачала головой.

– Ни единого следа. Надо полагать, он уже на месте, а вот установлена ли блокада… – Она пожала плечами. – Матушка, будьте осторожны. Форкрул ассейлы знают, что мы приближаемся – про всех нас. Они знают.

– Мы можем и дальше поддерживать связь подобным образом?

– Не слишком долго, – ответила Фелаш. – Когда мы окажемся ближе к владениям ассейлов, их Обитель начнет преобладать.

– Даже в присутствии короля Обители Льда? – фыркнул Спакс. – Ну разве не позорище?

Яггут опять развернулся к нему.

– Когда Драконус вновь ступил в этот мир, нескольким вроде тебя удалось ускользнуть у него из-под ног. С возрастом он сделался беспечен. Но когда мы с тобой встретимся, баргаст, то обязательно все обсудим.

– У тебя, яггут, имя-то есть? – поинтересовался Спакс. – Надо ж знать, в чей адрес слать проклятия. Пусть мне скажут имя жалкого гнилого трупака, которого я тут вижу.

Губы растянулись еще раз.

– А ты что же, баргаст, и не догадываешься? Сидя вот тут на корточках и ежась от моего дыхания?

– Матушка, – сказала Фелаш, – вы точно уверены, что хотите продолжать? Против сил, которые сейчас собираются, мы – никто.

– Полагаю, – произнесла Абрастал, – настало время для большей откровенности относительно наших союзников здесь, на Пустоши. Похоже, мы обрели армию, скажем так, ящериц. Крупных, могучих и хорошо вооруженных. Себя они называют к’чейн че’маллями, а командуют ими двое малазанцев…

Она прервалась – поскольку яггут расхохотался.

Звук проник Спаксу прямо в кости, ему показалось, что они задребезжали, словно насквозь промерзшие палки. Он не отводил глаз от яггута – и вдруг их вытаращил. Его дыхание? Дух? Но как… хотя нет, то есть да, смотри, вот и плащ, и капюшон. Он выпрямился, расправил плечи.

– Я никогда тебя не боялся!

Худ прекратил хохотать и смерил баргаста взглядом.

– Разумеется, нет, вождь гилков Спакс. Но теперь, когда ты меня узнал, твой страх ведь вообще не имеет значения, верно?

– Тем более что ты и так покойник!

В поле зрения вплыл длинный костлявый палец и погрозил вождю.

– Тебе-то откуда понимать? Попробуй вообразить – вот ты умер и сам себя спрашиваешь: «А теперь что?» Когда, Спакс, сам окажешься по ту сторону смерти, отыщи меня. Тогда, объединенные горечью тех истин, которые дает равенство, мы с тобой и обсудим, что такое настоящий страх. – И Худ снова расхохотался.

Через несколько мгновений все три призрака растворились. Жгучий холод остался, по палатке клубился туман. Королева Абрастал смерила Спакса суровым взглядом:

– Что это сейчас было, вождь?

Он нахмурился.

– Я нисколько не сомневаюсь в словах капитана. Значит, ассейлу полголовы откусил? Странно только, что не всю. – Спакс с трудом удержался, чтобы не содрогнуться. – В этом огне, ваше величество, калится слишком много мечей. Все вот-вот начнет рушиться. Самым дурным образом.

– Другие соображения будут?

– Больше, чем я могу по пальцам пересчитать. – Дыхание вырывалось паром у него из ноздрей. – Кажется, настало время давать советы, хочешь ты этого или нет. Я знаю, что ты приняла решение относительно этого похода и что мне тебя не отговорить – мы вот-вот вступим в войну с форкрул ассейлами. – Он внимательно, с прищуром смотрел на нее. – И решение принято не вчера. Я ясно вижу, что это так. Но послушай, бывают времена, когда однажды избранный путь обретает над нами власть. И уже сам несет нас вперед. Огневолосая, сейчас река, по которой мы плывем, кажется спокойной. Но течение все усиливается и усиливается, уже скоро, даже реши мы искать безопасности на берегу, окажется слишком поздно.

– Великолепная речь, Спакс. Вождь гилков призывает к осторожности. Так и запишем. – Она резко встала. – Моя Четырнадцатая дочь не из тех, кого ты можешь трахать за палаткой со снаряжением. Тем не менее я не думаю, что это она пригласила мертвого яггута в наш альянс – подозреваю скорее, что у нее просто не было выбора.

– А течение все усиливается.

Она смерила его взглядом.

– Отправляйся в летерийский лагерь. И проинформируй принца Бриса о нынешнем повороте событий.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– А изморцы?

Королева наморщила лоб, потом покачала головой.

– Не хочу загнать одну из немногих оставшихся у нас здоровых лошадей до смерти просто ради весточки Серым шлемам. Не знаю, что и кому они хотят доказать своей лихорадочной гонкой…

– Я знаю.

– В самом деле? Хорошо, Спакс, давай послушаем.

– Они хотят, Огневолосая, сделать так, чтобы мы уже не понадобились. И ты, и Брис, и в первую очередь к’чейн че’малли.

– Изморцы хотят забрать всю славу себе?

– Кованый щит Танакалиан, – уточнил он, презрительно хмыкнув. – Он молод, ему еще столько всего нужно доказывать. Но беспокоит меня, ваше величество, не это. Я больше не доверяю его мотивам – и не могу с уверенностью сказать, что его цели хоть как-то соотносятся с целями адъюнкта. Серые шлемы являют собой воплощение войны – вот только служат они не войне между людьми, но войне природы против людей.

– Тогда он даже глупей, чем мы в состоянии вообразить, – удивилась Абрастал. – Эту войну ему не выиграть. Природа не может победить, ей это никогда не удавалось.

Спакс помолчал, потом негромко произнес:

– Полагаю, ваше величество, что как раз наоборот. Это нам не выиграть эту войну. Любые наши победы – временные, или нет, вообще иллюзорные. В конце концов мы все равно проиграем – поскольку мы проиграем, даже победив.

Абрастал вышла прочь из комнаты. Спакс, удивленно подняв брови, последовал за ней.

Наружу, под залитое зеленым ночное небо, мимо двух часовых.

Она шагала сквозь лагерь вдоль главного прохода – мимо офицерских палаток, потом за пределы лагеря, минуя кухни, ямы с отбросами, отхожие рвы. Словно отдирая прочь респектабельный фасад, сюда, к мерзкому мусору, что мы за собой оставим. Ох, Огневолосая, я не настолько слеп, чтобы не понять смысла твоей прогулки.

Когда она наконец остановилась, они уже успели миновать северо-восточные дозоры. Чтобы попасть в летерийский лагерь, Спаксу оставалось просто направиться отсюда к северу, забирая чуть западней. Он уже мог видеть мигающий свет костров в расположении принца. Как и нам, им скоро станет нечего жечь.

Абрастал повернулась на восток, туда, где сразу за полосой белых костей простерлась Стеклянная пустыня – море резко сверкающих звезд, раскинувшихся, словно мертвые, посреди изумрудного сияния.

– Пустошь, – пробормотала она.

– Ваше величество?

– И кто здесь победил, Спакс?

– Сами видите. Никто.

– А в Стеклянной пустыне?

Он сощурился.

– Глаза режет, Огневолосая. Думается, там пролилась кровь. Бессмертная кровь.

– И ты полагаешь, что виновны в том люди?

Он хмыкнул.

– Это, ваше величество, уже тонкости. Врагом природы является уже само по себе самоуверенное сознание, ведь самоуверенность порождает наглость…

– И презрение. В таком случае, вождь, все мы, похоже, стоим перед ужасным выбором. Стоит ли вообще нас спасать? Тебя? Меня? Моих детей? Мой народ?

– Твоя решимость поколебалась?

Она обернулась к нему.

– А твоя?

Спакс поскреб бороду обеими руками.

– Все то, что сказала Кругава, когда ее сместили. Я об этом думал, и не один раз. – Он скривился. – Похоже, даже гилк Спакс способен переменить свои взгляды. Воистину, чудесные времена настали. И я, кажется, предпочел бы смотреть на все вот каким образом: если уж природе все равно в конце концов суждено победить, пусть мы и нам подобные умрут медленной и ласковой смертью. Такой медленной и такой ласковой, что мы ничего и не заметим. Будем угасать и вырождаться под своей собственной тиранией, от всего мира до каждого континента, от континента до страны, от страны до города, до квартала, дома, почвы у нас под ногами и, наконец, до каждого бессмысленного триумфа у каждого из нас в черепушке.

– Воину такие слова не подобают.

Он услышал ее резкий тон и кивнул в темноте.

– Если все так и есть и Серые шлемы желают стать клинками, которыми природа свершит отмщение, значит, Кованый щит ничего не понял. С каких это пор природу интересует отмщение? Оглянись. – Он махнул рукой. – Трава вырастает заново – там, где может. Птицы вьют гнезда – там, где могут. Почва дышит – когда может. Все продолжается, ваше величество, тем единственным способом, который знает, – пользуясь тем, что еще осталось.

– Совсем как мы, – проговорила она.

– Может статься, Кругава все это отлично понимала – в отличие от Танакалиана. Сражаясь против природы, мы сражаемся против себя самих. Нет ни различия, ни границы, ни даже врага. Мы пожираем все, одержимые страстью саморазрушения. Словно это единственный дар разума.

– Ты хочешь сказать, единственное проклятие?

Он пожал плечами.

– Наверное, это все-таки дар – способность видеть, что ты делаешь, пусть даже не прекращая делать. А с видением приходит и понимание.

– Но мы, Спакс, этим знанием предпочитаем не пользоваться.

– Тут, ваше величество, мне возразить нечего. Перед лицом этого бездействия я столь же беспомощен, как и любой другой. Но, быть может, каждый из нас именно это и чувствует? Поодиночке мы разумны, вместе же становимся глупыми, тупыми до отвращения. – Он снова пожал плечами. – Тут и сами боги не знали бы, что делать. Даже и знай они, мы бы не прислушались, верно?

– Спакс, я вижу ее лицо.

Ее лицо. Да.

– Ничего ведь особенного, верно? Такое простое, такое… лишенное жизни.

Абрастал дернулась.

– Прошу тебя, выбери другое слово.

– Хорошо, пускай скучное. Так она ведь и не пытается, верно? В одежде – ничего царственного. Ювелирных украшений никаких. Лицо не красит, даже губы, и волосы тоже – такие короткие, такие… да ну, ваше величество, с чего бы мне вообще об этом беспокоиться? Только я вот беспокоюсь, и сам не знаю почему.

– Ничего… царственного, – задумчиво проговорила Абрастал. – Если ты прав – и да, мне самой представляется то же самое, – то почему, когда я смотрю на нее, я вижу… что-то такое…

Чего я никогда раньше не видел. Или не понимал. Она, эта адъюнкт Тавор, занимает во мне все больше и больше места.

– Благородное, – сказал он.

– Верно, – выдохнула она.

– Она не сражается против природы, разве не так?

– И все? И больше ничего не нужно?

Спакс покачал головой.

– Ты говоришь, что все время видишь ее лицо. Я тоже, ваше величество. Оно меня преследует, сам не знаю почему. Плавает у меня перед глазами, а я раз за разом вглядываюсь в него, словно жду. Жду, когда увижу на нем выражение, то единственное выражение истины. Уже скоро. Я знаю, что этот миг все ближе, и потому смотрю на нее и никак не могу перестать.

– С ней мы все чувствуем себя заблудшими, – сказала Абрастал. – Я, Спакс, не предвидела, что стану так беспокоиться. Это не в моей натуре. Но она и вправду, словно какая-то древняя пророчица, завела нас куда-то в непроходимую глушь.

– А потом выведет нас к дому.

Абрастал повернулась и шагнула ближе, глаза ее заблестели.

– А она выведет?

– В том благородстве, Огневолосая, – ответил он шепотом, – я нахожу для себя веру. – Против отчаяния. Как нашла и Кругава. А в своей маленькой ладони адъюнкт, словно пушистое семечко, держит сострадание.

Он увидел, как ее глаза распахиваются шире, потом ее ладонь оказалась у него на затылке, подтянула ближе. Один крепкий поцелуй – и она отпихнула его прочь.

– Холодает, – сказала она и двинулась обратно. И уже через плечо добавила: – Ты должен бы поспеть в летерийский лагерь еще до рассвета.

Спакс смотрел ей вслед. Что ж, похоже, у нас все-таки до этого дойдет. Но передо мной стоял Худ, Владыка Смерти, и говорил про страх. Страх мертвых. Но если мертвым ведом страх, нам-то на что надеяться?

Тавор, не скрывается ли за тобой бог? Готовый щедро одарить нас за все наши жертвы? Не в этом ли твоя тайна, то, что делает тебя бесстрашной? Прошу тебя, наклонись ко мне и шепни ответ.

Но лицо, стоящее перед глазами, было сейчас не ближе, чем луна. И даже если боги в конце концов и столпятся вокруг нее, они ведь тоже с опаской и изумлением уставятся на хрупкую магию у нее в ладони? Испугаются ли они?

Раз уж мы так пугаемся?

Он перевел взгляд на Стеклянную пустыню и ее россыпь мертвых звезд. Тавор, неужели и ты сейчас сверкаешь среди них, еще одна из павших? Наступит ли тот день, когда и ее кости выползут на берег, чтобы присоединиться к остальным? Спакс, вождь баргастов клана гилк, содрогнулся, словно ребенок, которого выставили голышом ночью на улицу, и направился к летерийскому лагерю, а вопрос неотступно следовал за ним.

Сама идея покаяния всегда казалась ей не более чем постыдным самоутешением, а те, кто выбирал для себя подобный путь, удаляясь от всех и всего в пещеру или полуразрушенную хибарку, – почти что трусами. Этические вопросы принадлежали обществу, неуклюжему вихрю взаимоотношений, где вели между собой бесконечную войну разум и самые яростные эмоции.

И однако сейчас она сидела здесь, под небесами, расцвеченными зеленым, в компании одной лишь спящей лошади, а все ее внутренние дискуссии с самой собой постепенно уплывали прочь, как если бы она шагала через анфиладу комнат, все дальше и дальше от некой царственной палаты, в стенах которой кипел шумный спор. Раздражение, на деле бывшее безнадежностью, наконец ушло, а тишина впереди обещала благословенный покой.

Кругава хмыкнула. Возможно, отшельники и эстеты были куда мудрей, чем ей могло показаться. Ее место во главе Серых шлемов теперь занял Танакалиан, и он поведет их туда, куда сочтет нужным. Логика его аргументов застала ее врасплох, и она, подобно окруженному собаками волку, обнаружила себя загнанной в угол.

Противоречие. В том, что касалось рассудка, это слово звучало словно окончательный приговор. Свидетельство ущербной логики. Выявить его в позиции соперника было сродни смертельному удару, и она хорошо запомнила, как сверкнули его глаза, когда он тот удар нанес. Но сейчас она не могла понять, что преступного в этом совершенно человеческом свойстве: в способности хранить противоречие в собственном сердце, не пытаясь его разрешить, не добиваясь примирения; фактически в том, чтобы одновременно быть двумя разными людьми, каждый из которых верен себе, но не отрицает присутствия другого. Какие священные законы космологии нарушает подобный талант? Что, Вселенная теперь рассыплется на части? Мироздание свернет с пути?

Нет. Более того, похоже, рациональный диспут и есть единственный способ решать проблемы, где противоречие хоть что-то значит. И Кругава не могла не признать, что уже начала сомневаться в самопровозглашенных достоинствах этого способа. Конечно же, Танакалиан стал бы утверждать, что ее ужасное преступление завело Серых шлемов Измора в глубокий кризис. Чью сторону им занять? Как можно служить более чем одному господину? «Разве не станем мы воевать за Волков? Разве не станем воевать за Природу? Или все же дойдем до святотатства, преклонив колени перед обычной смертной? Кругава, ты сама создала этот кризис!» Или что-то в том же духе.

Может, тут он и прав – она все создала сама. И все же… Внутри нее самой не было никакого конфликта, не назревало неизбежной бури. Она избрала сторону Тавор Паран. Вместе они прошли полмира. И, в чем Кругава была уверена, так и остались бы рядом до самого конца, две женщины против моря бушующего огня. В такие моменты победа или поражение ничего не значат. Триумф уже в самой позе. В брошенном вызове. Поскольку в этом и заключается сама жизнь. Человек и природа, в такие моменты мы единое целое. Противоречие, Танакалиан? Отнюдь нет. Я покажу тебе этот последний дар. Человек и природа – одно и то же. Я показала бы эту истину и богам-волкам. Понравилась бы она им или нет.

А это твое противоречие, Кованый щит, растаяло бы, словно облачко дыма.

Чего я искала в нашей вере? Того, чтобы разрешить невозможный кризис, который являет собой наше поклонение Природе, поклонение тому, что мы оставили позади и к чему никогда не вернемся. Я искала примирения. Принятия жестокого противоречия нашей человеческой жизни.

Однако адъюнкт ее отвергла. Согласно старинной изморской поговорке, для торговца ножами рай – это полная женщин комната. «Будет предательство». Ну еще бы. Предательство. Столь внезапное, столь болезненное, что Тавор с тем же успехом могла перерезать Кругаве глотку и смотреть, как та истекает кровью посреди командного шатра.

И вот Смертного меча больше нет.

Противоречие. Ты, Кованый щит, принимаешь в свои объятия лишь достойных? В таком случае это, сэр, не объятия. Это награда. И если ты станешь обонять лишь ароматы добродетельных душ, то где возьмешь силы, чтобы одолеть изъяны собственной души? Кованый щит Танакалиан, впереди у тебя трудные времена.

Она сидела в одиночестве, опустив голову и поплотней закутавшись в меховой плащ. Оружие лежит рядом, стреноженная лошадь за спиной. Ран’Турвиан, старый друг, ты здесь? Ты отверг его объятия. Твоя душа вольна бродить, где захочет. Шел ли ты со мной рядом? Мог ли не слышать моих молитв?

Меня предали, а потом – предали еще раз. Будь я жестока, сказала бы, что первым из трех предательств была твоя несвоевременная кончина. Вокруг себя я вижу лишь… противоречия. Ты был Дестриантом. Твоими устами говорили наши боги. Теперь боги ничего не говорят, поскольку ты умолк. Серыми шлемами предводительствует Кованый щит, сам себя избравший единственным судией праведности. Я же присягнула адъюнкту Тавор Паран лишь для того, чтобы она отослала меня прочь.

Ничто не таково, каким кажется…

У нее перехватило дыхание. Лед на поверхности озера представляется твердым, и по нему можно очень быстро скользить. Но лед тонок, в этом заключается опасность, цена, которую платишь за беззаботность. Разве не следовало мне спросить, в чем преступность противоречия?

Кругава встала и повернулась к Стеклянной пустыне.

– Адъюнкт Тавор, – прошептала она, – не чересчур ли уверенно я скольжу по льду? Если мои собственные противоречия меня не беспокоят, почему в ваших я решила видеть преступление? Предательство?

Вождь гилков – это не он ли утверждал, что Тавор поддалась отчаянию? Что она предвидит неудачу? И хочет избавить нас от того, чтобы стать свидетелями той неудачи?

Или все обстоит именно так, как она и сказала: тактическая необходимость?

– Дестриант, старый друг. Это моему собственному народу предстоит сделаться предателями? Это мы будем тем ножом, что нанесет смертельный удар в спину Тавор Паран и ее малазанцев? Ран’Турвиан, что мне делать?

Скакать обратно в лагерь, женщина, а там пронзить сукина сына холодным железом, да поглубже.

Она покачала головой. Серые шлемы подчинялись строгим законам и не позволили бы убийце руководить собой. Нет, они бы ее казнили. Но, во всяком случае, и Танакалиана больше не будет. Кто примет командование? Хевет? Ламбат? Но разве не будут они чувствовать себя обязанными исполнить волю своего последнего командира?

Да ты только себя послушай, Кругава! Всерьез обдумывать откровенное убийство одного из Серых шлемов?

Нет, это неверное направление, неверный путь. Ей придется предоставить изморцев той судьбе, которую предназначил им Танакалиан. Но предательство – что ж, обвинить себя в нем она не позволит.

Кругава смотрела на Стеклянную пустыню. Я поскачу к ней. Я ее предупрежу.

И останусь с ней до самого конца.

Ее покинули последние сомнения. Она подобрала оружие. Гляди, Ран’Турвиан, каким прозрачным сделался лед. Я вижу, насколько он толст. По такому без опаски пройдет целая армия.

Кругава полной грудью вдохнула холодный ночной воздух и повернулась к лошади.

– Подруга, у меня к тебе еще одна просьба…

Ве’гат стояли, низко склонив головы, словно изучали безжизненную почву у себя под ногами, но Геслер знал, что это просто они так спят – вернее, отдыхают, поскольку глаз, насколько он мог судить, огромные воины-ящеры никогда не смыкали. Руководство такой армией его нервировало. Все равно что десятью тысячами псов командовать. Только они разумней собак, а это еще хуже. Фланговые подразделения Охотников К’елль оставались далеко за пределами лагеря, наличие или отсутствие пищи, воды и отдыха их, похоже, совершенно не беспокоило – подобная выносливость заставляла его чувствовать себя слабаком. Пусть и не настолько слабаком, как Ураган. Послушать только, как сукин сын храпит – его, поди, в летерийском лагере слышно.

Он знал, что и ему следует вздремнуть, но его преследовали сны. Малоприятные. Тревожные настолько, что выгнали его из меховой постели за два колокола до рассвета. Теперь он стоял здесь, глядя на могучие легионы Ве’гат. Они остановились прямо в походном строю, словно огромные упорядоченные коллекции задумчивых статуй под неестественно сияющим ночным небом, и кожа их тускло отсвечивала серым железом.

Во сне Геслер стоял на коленях, как если бы лишился сил, а вокруг простиралось во все стороны месиво изуродованных тел. Штаны его насквозь пропитались кровью, которая загустевала теперь на коже ног от колена и ниже. Где-то рядом прямо сквозь скальное основание вырывалось пламя, в небеса по спирали подымались бурлящие клубы ядовитого газа – и там, в небесах, он, подняв голову, увидел… нечто. Тучи? Трудно сказать, и однако в них было что-то чудовищное, впивающееся в сердце, точно когтями. Он заметил движение, будто бы колебалось само небо. Врата? Возможно. Вот только таких огромных врат не бывает. Они все небо заняли. И почему чувство такое, будто это я во всем виноват?

Наверное, в тот миг у Геслера вырвался крик. И его хватило, чтобы проснуться. Он лежал под меховыми одеялами весь в поту и дрожал от холода. По ближним рядам Ве’гат прошло какое-то движение, очевидно, ароматы его беспокойства потревожили спящих к’чейн че’маллей. Тогда он что-то негромко пробормотал и поднялся на ноги.

Войсковой лагерь – без костров, без палаток, без огороженных канатами загонов, без тянущейся за армией толпы оборванцев. Все это казалось неестественным. Более того, ненастоящим.

Здесь его и нашел виканский пастуший пес, Кривой. Искалеченная морда, один глаз не видит, из поблескивающих в пасти клыков многие обломаны – он в жизни не видел животного с таким количеством шрамов. Но когда пес приблизился, Геслеру вспомнился вечер на Арэнском тракте.

Мы искали выживших. А нашли лишь каких-то двух паршивых собак. Сколько бы мне ни доводилось видеть мертвых, память всякий раз возвращается к тому дню. Две собаки, чтоб их.

А потом к нам в повозку забрался тот трелль.

И вот мы в ней все вчетвером – я, Ураган, Истин и трелль. Изо всех сил пытаемся вернуть к жизни двух умирающих псов. Истин плачет, но мы понимаем почему. Поскольку и сами чувствуем то же, что и он. Мы стольких в тот день лишились. Колтейн. Бальт. Сон.

Дукер – боги, когда мы нашли его распятым, там, в самом конце дороги, на самом последнем из тех жутких деревьев, – нет, Истину мы про него сказать никак не могли. Вот только с тех пор имя, которое мы же ему и придумали, было так стыдно произносить. Мы ничего ему не сказали, ни я, ни Ураган – однако трелль все понял. И тоже ничего не сказал, спасибо ему за это.

Мы все-таки спасли тех двух дурацких собак, и это было словно заря нового дня.

Он глянул вниз, на Кривого:

– Ты-то хоть тот день помнишь, страшилище?

Большая собачья голова поднялась ему навстречу, драные губы от этого движения оттянулись назад, обнажив кривые зубы. Скошенная набок челюсть могла бы сообщить псу комичный вид, но нет. От него лишь сердце больней сжималось. Только вспомнить все, что ты для нас сделал. Такой верный, что забываешь о себе. Такой храбрый, что не знаешь страха. Но все же прежних хозяев защитить не смог. Был бы ты счастливей, если бы мы дали тебе умереть? Освободили твою душу, чтобы она могла остаться рядом с теми, кого ты любил?

В тот день мы сделали тебе больно? Я, Ураган, Истин, тот трелль?

– Я тебя понимаю, Кривой, – прошептал он. – Когда ты морщишься, в очередной раз поднимаясь поутру с холодной земли. Я вижу, как ты начинаешь хромать ближе к вечеру.

И ты, и я, мы оба уже не те. Это наш с тобой последний поход, верно? Наш с тобой, Кривой. Наш последний.

– Когда настанет тот миг, я буду рядом, – сказал он. – Да что там, я жизнь за тебя отдам, псина. А что я еще могу?

Обещание прозвучало как-то по-дурацки, и он повертел головой, надеясь, что рядом никого не окажется. Выяснилось, что единственным их компаньоном был лишь другой пес, Таракан, увлеченно раскапывающий неподалеку мышиную нору. Геслер вздохнул. Вот только кто сказал, что моя жизнь значит больше, чем жизнь этого пса? Или что его жизнь значит меньше, чем моя? Кто отвечает за то, чтобы это измерить? Боги? Ха! Отличная шутка! Нет, конечно. Мы же сами и измеряем, более грустной шутки и не придумать.

Он понял, что замерз, и встряхнулся. Кривой уселся на землю слева от него и зевнул – хрипло, скрежещуще. Геслер хмыкнул:

– Пришлось нам кой-чего пережить, а? Смотри, щетина на морде у обоих седая.

Арэнский тракт. Солнце палило нещадно, но мы этого почти и не замечали. Истин отгонял мух от ран. Не нравится нам смерть. Вот и все. Не нравится.

Он услышал негромкие шаги и, обернувшись, увидел Дестрианта Калит. Когда та присела на корточки по другую сторону от Кривого и положила ладонь псу на голову, Геслер инстинктивно дернулся. Однако собака не шелохнулась.

– Не припомню, Дестриант, чтобы Кривой терпел такое от кого-то еще, – проворчал он.

– Мы к югу от Стеклянной пустыни, – сказала она. – И скоро окажемся на землях моих сородичей. Моего народа, не племени. Эланы жили на равнинах, окружающих Стеклянную пустыню с трех сторон. Мой клан – северный.

– Тогда ты не можешь быть уверена, что все они мертвы – здесь, на юге.

Она лишь покачала головой.

– Могу. Те, из Коланса, кто убивает голосом, выслеживали всех до единого. То есть из тех, кто сумел пережить засуху.

– Калит, тебе удалось бежать, могло получиться и у других.

– Надеюсь, что нет, – прошептала она и принялась массировать пса между лопаток, потом вдоль спины и до самых бедер, негромко напевая при этом что-то на своем языке. Кривой медленно закрыл глаза.

Геслер наблюдал за ней, пытаясь понять, что означает ее последняя реплика. Произнесенная шепотом, словно молитва.

– Похоже, – пробормотал он наконец, – все мы, выжившие, подвержены одной и той же муке.

Она подняла на него взгляд.

– Оттого-то вы с Кованым щитом и препираетесь постоянно. Это ж все равно, что видеть, как твои дети умирают, верно?

Его скрутило изнутри такой болью, что он отвернулся.

– Не знаю, почему адъюнкт хочет, чтобы события развивались именно так, но прекрасно понимаю, отчего она все внутри себя держит. У нее выбора нет. Может статься, ни у кого из нас нет – мы те, кто мы есть, и никакие разговоры и объяснения ничего в том не изменят.

Кривой уже вытянулся на земле и мерно дышал во сне. Калит осторожно убрала руки.

– Ты у него что, боль сейчас забрала?

Она пожала плечами.

– Мой народ держал таких же собак. Мы еще с детства заучили песни умиротворения.

– Песни умиротворения, – задумчиво протянул Геслер. – Этому миру не помешало бы, чтобы такие песни вокруг почаще звучали, а?

– Боюсь, не скоро такое наступит.

– Они просто нашли тебя, верно? Когда искали людей, что поведут их за собой.

Она кивнула и встала.

– Несправедливо вышло. Но я все равно рада, Смертный меч. – Она повернулась к нему. – Рада. И тебе тоже рада. И Урагану, и этим двум псам. Даже Свищу.

Но не Синн. Вот ей никто не рад. И она, бедолага, наверняка это и сама понимает.

– Синн потеряла брата, – сказал он. – Но она, вероятно, уже задолго до того была не в себе. Ей не посчастливилось угодить под восстание. – Он скосил глаза на Хромого. – Без шрамов оттуда никто не выбрался.

– Как ты и сам говоришь, проклятие выживших.

– В чем мы не отличаемся от к’чейн че’маллей, – заметил он. – Удивительно, как много им потребовалось времени, чтобы это осознать.

– Мать Гунт Мах осознала, и ее из-за этого посчитали безумной. Если мы не сражаемся бок о бок, то начинаемся сражаться между собой. Она не дожила до того, чтобы увидеть плоды своего предвидения. Она умерла, думая, что ей ничего не удалось.

– Скажи, Калит, тот крылатый убийца, Гу’Рулл, нас все еще охраняет?

Она подняла глаза к небу, сощурилась на Нефритовых Странников:

– Я отправила Ши’гала вперед, на разведку.

– В Коланс? Не слишком ли рискованно?

Она пожала плечами.

– В действительности Гу’Рулл служит Гунт Мах – а нам подчиняется, лишь следуя ее распоряжению. Однако в этот раз я и матрона полностью согласны. Смертный меч, исходя из тех видений, которые мне присылает Гу’Рулл, я не думаю, что Серые шлемы принимают твое командование.

Геслер хмыкнул.

– Вот ведь зануды благочестивые – но, если честно, я даже рад. Нет, Кругава-то выглядела вполне достойно и все такое, но, знаешь, это их поклонение Волкам мне не слишком по душе. – Увидев, что она удивленно вздернула брови, он пожал плечами: – Ну да, я вот тоже выбрал для себя бога войны, так что какие, казалось бы, к изморцам-то претензии? Но дело в том, Калит, что когда солдат выбирает себе бога войны, это понятно. А вот когда бог войны выбирает себе в солдаты целый народ, такое понять трудней. Вроде как с ног на голову получается. В любом случае что-то в этом не так, хотя я и не готов сразу объяснить, что именно.

– То есть они могут поступать как им заблагорассудится?

– Вроде того. Я про этого Танакалиана мало что знаю, не считая того, что при малазанском дворе его бы за своего почли, если в рассказах о том, как он сверг Кругаву, есть хоть доля правды. Таким людям, Калит, я не доверяю. Мне самому от них много лет назад ох как досталось. Короче, если Танакалиан хочет влезть со своими Серыми шлемами форкрул ассейлам без смазки прямиком в задницу, то и факел ему в руки.

– А о летерийском принце, Смертный меч, ты что думаешь?

– Вот он мне нравится. Как и Араникт. На обоих можно положиться. Судя по тому, что я слышал еще в Летере, прежде чем брат Бриса занял трон, сам он был кем-то вроде личного телохранителя у летерийского императора. И с мечом ему равных не было. А это говорит мне о нем больше, чем ты можешь подумать.

– В каком смысле?

– Любой, кто достиг совершенства во владении оружием – истинного совершенства, – человек очень скромный. Кроме того, я понимаю, как он думает и отчасти даже что видит. Понимаю, как у него мозги устроены. И похоже, что титул принца его совсем не изменил. Так что, Калит, за летерийцев не беспокойся. Когда настанет день, они будут с нами.

– Остались еще болкандцы…

– Думаю, она предоставит все решать Брису. Не то чтобы охотно, но дела обстоят именно так. И потом, – добавил Геслер, – она ведь рыжая.

Калит наморщила лоб.

– Не понимаю.

– Мы с Ураганом – фаларийцы. У нас на Фаларе рыжих хоть отбавляй. Так что я легко могу объяснить, какая она, эта Абрастал. Темперамент горячий, словно раскаленное железо, но она – мать и таким образом успела обрести достаточно мудрости, чтобы знать, что она способна контролировать, а что – нет. Может, оно ей и не особо нравится, но она привыкла. Еще трахаться любит, хотя подвержена ревности, – а весь этот ее грозный вид не более чем показуха. Внутренне же она просто мужика настоящего ищет, такого примерно, как я.

Калит изумленно вздохнула:

– Но она же замужем! За королем!

– Просто хотел проверить, Дестриант, слушаешь ли ты меня, – ухмыльнулся Геслер. – Мне показалось, ты отвлеклась на что-то.

– Меня Охотник нашел – а то ты закрылся, Ураган спит. Они заметили всадника, скачет откуда-то из окрестностей лагеря изморцев к Стеклянной пустыне.

– Еще подробности есть?

– Ты и сам, Смертный меч, можешь увидеть все, что видел Охотник.

– Ага, тоже правда. – Он сосредоточился на мгновение, потом негромко выругался. – Кругава.

– Но куда?..

– Бьюсь об заклад, что к адъюнкту. Только ей не доехать!

– Что же делать?

Геслер поскреб подбородок и резко развернулся:

– Ураган! Поднимай бородатую башку, бычара ты жирный!

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Content

Стивен Эриксон
Увечный бог
Том 1

Благодарности

Действующие лица

Книга первая «Он был солдатом»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Книга вторая Все похитители моих дней

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Книга третья На острие копья

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Книга четвертая Кулаки этого мира

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая