Марианна Вулф

Читающий мозг в цифровом мире

Моей маме, моему лучшему другу,

Мэри Элизабет Бекман Вулф

(26 июня 1920 – 5 декабря 2014)

Если бы мы могли изменить структуру и схему мозга, это стало бы кардинальным перераспределением ролей в игре – кто мы, что мы решаем, о чем мы думаем… Мы находимся на другой фазе эволюции; будущее жизни теперь в наших руках. Это уже не просто естественная эволюция, а эволюция, управляемая человеком.

Хуан Энрикес и Стив Гулланс

Чтение – это акт раздумья. акт неприятия картины бытия, возвращающий нас к напом и нанию о часе расплаты со временем.

Дэвид Улин

Перевод оригинального издания:

Maryanne Wolf

READER, COME HOME: The Reading Brain in a Digital World

Печатается с разрешения автора при содействии Anne Edelstein Literary Agency LLC and The Van Lear Agency

Читающий мозг в цифровом мире / Вулф, Марианна., Пер. с англ. яз. Таштемиров М.М. – АСТ. Москва, 2021

© 2018 by Maryanne Wolf

“This edition is published by arrangement with Anne Edelstein Literary Agency LLC and The Van Lear Agency”

© М.М. Таштемиров, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Письмо первое

Чтение – это канарейка в еоаобе

Филдинг обращается к вам каждые несколько абзацев, как будто чтобы убедиться в том, что вы не закрыли книгу. Теперь я снова взываю к тебе, о внимательный призрак, темная молчаливая фигура, стоящая на пороге этих слов.

Билли Коллинз

Дорогой читатель,

мы стоим у порога моих мыслей, моих слов; мы вместе – у входа галактических преобразований в следующих поколениях. Эти письма – мое приглашение поразмышлять о невероятной совокупности фактов о чтении и читающем мозге, последствия которых приведут к значительной трансформации в вас, в ваших потомках и, возможно, всего человечества. Мои письма – это также приглашение заметить и более тонкие изменения, чтобы понять, а не ушли ли мы, сами того не сознавая, из чтения, которое когда-то было для нас домом. Для большинства эти перемены уже начались.

Давайте начнем с обманчиво простого факта, который вдохновил меня на работу о читающем мозге в течение последнего десятилетия, и перейдем к следующему: люди никогда не рождались для чтения. И приобретение грамотности – одно из важнейших эпигенетических достижений рода человеческого. Насколько нам известно, ни один другой вид никогда его не приобретал.

Процесс обучения чтению добавил совершенно новый контур в репертуар нашего мозга человекообразных существ. Длительный процесс развития умения читать очень глубоко и сильно изменил саму структуру связей этого контура, который перепрограммировал мозг, что изменило природу человеческой мысли.

То, что мы читаем, как мы читаем и почему мы читаем, меняет то, как мы думаем, изменения, продолжающиеся сейчас, происходят в более быстром темпе. В течение всего лишь шести тысячелетий чтение стало трансформирующим катализатором интеллектуального, внутреннего развития индивидов и внутри грамотных культур. Качество нашего чтения – это не только показатель качества нашего мышления, это наш самый известный путь к развитию совершенно новых путей в мозговой эволюции нашего вида. Многое поставлено на карту в развитии читающего мозга во все более ускоряющемся мире. Вам нужно только исследовать себя. Возможно, вы уже заметили, как качество вашего внимания меняется по мере того, как вы читаете на экранах и гаджетах. Возможно, вы почувствовали что-то такое тонкое, как будто чего-то не хватает, как когда вы стремились погрузиться в некогда любимую книгу. Как подобно фантомной конечности, вы помните, кем вы были в качестве читателя, но не можете вызвать этот ощущение радости, которую вы когда-то чувствовали, будучи перенесены куда-то вне себя к тому внутреннему пространству.

Еще труднее обстоит дело с детьми, чье внимание постоянно отвлекается и наполняется раздражителями, которые никогда не будут закреплены в их вместилищах знаний.

Это означает, что сама основа их способности проводить аналогии и делать выводы при чтении будет все меньше и меньше развиваться. Молодые читающие мозги развиваются без малейшего беспокойства со стороны большинства людей, хотя все больше и больше из них не читают ничего, кроме того, что требуется, так как часто это – TL (too long) и DR (don't read) – «слишком длинно» и «нечитабельно».

В нашем почти полном переходе к цифровой культуре мы меняемся так, что никогда бы не осознали то, что это будет непреднамеренным побочным эффектом величайшего взрыва творчества, изобретательства и открытий в нашей истории. Как я отмечаю в этих письмах, есть столько же причин для волнения, сколько и для осторожности, если мы обратим наше внимание на специфические изменения в развивающемся читающем мозге, которые происходят сейчас и могут произойти по-разному в течение нескольких коротких лет.

Это связано с тем, что переход от культуры, основанной на грамотности, к культуре, основанной на цифровых технологиях, радикально отличается от предыдущих переходов от одной формы коммуникации к другой. В отличие от прошлого, мы обладаем как наукой, так и технологией, чтобы определять потенциальные изменения в том, как мы читаем и таким образом, как мы думаем, прежде чем такие изменения полностью укоренятся в населении и будут приняты без нашего понимания последствий. Накопление этих знаний может обеспечить теоретическую основу для изменения технологии с целью устранения ее собственных слабых мест, будь то в более совершенных цифровых способах чтения или создании альтернативных, гибридных с точки зрения развития подходов к его приобретению. То, чему мы можем научиться – влияние различных форм чтения на познание и культуру, имеет глубокие последствия для следующего читающего мозга. Оснащенные таким образом, мы будем иметь возможность помочь сформировать меняющиеся схемы чтения у наших детей в более продуманном и содержательном виде.

Я приглашаю вас, друзья мои, в мои собранные мысли о чтении и развивающемся читающем мозге, с чувством предвкушения и восторга от наших обменов о том, что значит чтение, начиная с истории о том, как чтение стало таким важным для меня. Когда я была ребенком, учившимся читать, я не думала о прочитанном. Я, как и Алиса, просто ныряла в чтение, как в Страну чудес, и пропадала в ней большую часть своего детства. Когда я была молодой девушкой, я не думала о чтении. Я просто становилась Элизабет Беннет, Доротеей Брук и… Изабель Арчер при каждом удобном случае. Иногда я становилась Алешей Карамазовым, Гансом Касторпом и Холденом Колфилдом. Но меня всегда манило в места очень далекие от маленького городка Эльдорадо в штате Иллинойс. И я всегда горела эмоциями, которые иначе и представить себе не могла. Даже когда я была аспирантом по литературе, я не очень много думала о чтении. И все же я внимательно вчитывалась в каждое слово, в каждое зашифрованное значение «Дуинских элегий» Рильке и романов Джорджа Элиота и Джона Стейнбека, чувствуя, как меня распирает от обостренного восприятия мира и желания исполнить свое предназначение в нем.

Я провалила свой первый раунд: это было жалкое и запоминающееся зрелище. Со всем энтузиазмом, который присущ молодому, не очень хорошо подготовленному учителю, я начала работать в «Корпусе мира» в сельских районах на Гавайях вместе с небольшой и замечательной группой коллег-учителей. Там я представала каждый день перед двадцатью нашими бесконечно замечательными детьми. Они смотрели на меня с полным доверием, и мы смотрели друг на друга с полным взаимопониманием.

Какое-то время, работая с детьми, я просто не замечала того, что могу изменить обстоятельства их жизненного пути, если помогу им стать грамотными, в отличие от многих в их семьях. И тогда, только тогда, я начала всерьез задумываться о том, что значит чтение, и это изменило направление всей моей жизни. С внезапной и полной ясностью я увидела, что произойдет, если эти дети не смогут научиться, казалось бы, простому переходу к культуре, основанному на грамотности. Они никогда не погрузятся в удовольствие от чтения и не испытают изысканных радостей от погружения в него. Они никогда не обнаружат Динотопию, Хогвартс, Средиземье или Пемберли. Они никогда не будут мечтать, фантазировать ночами об идеях, слишком больших, чтобы те вписались в их крошечные миры. Они никогда не испытают того восторга, который пробудит их чтение о таких персонажах, как Похититель молний и Матильда, к вере в них, веру в то, что и они сами могли бы стать героями и героинями. И самое главное, они никогда не смогут испытать бесконечные возможности собственных мыслей и чувств, возникающих из каждой новой встречи с мирами вне их собственных. Это было как удар молнии, и я поняла, что эти детки, все мои детки, в течение одного года никогда не смогут полностью реализовать свой потенциал как люди, если они никогда не научатся читать. С этого момента я начала всерьез задумываться о способность читать, чтобы изменять ход своей собственной жизни. То, о чем я тогда не догадывалась, так это о глубокой генеративной природе письменности и о том, что она означает буквально и физиологически, или порождает новые мысли, не только для ребенка, но и для всего нашего общества. Я также не имела ни малейшего представления о необычайной сложности мозга, с которой связано чтение, и о том, как акт чтения воплощает в себе, как никакая другая функция, чудодейственную способность мозга выходить за рамки его изначальных, генетически запрограммированных способностей, таких как зрение и язык. Это придет позже, я расскажу об этом в своих последующих письмах. Я пересмотрела весь свой жизненный план и перешла от простой любви к написанным словам, к изучению научных данных о них и поставила перед собой задачу понять, как люди приобретают письменные слова и используют письменный язык с такой большой пользой для своего интеллектуального развития и развития будущих поколений. Я никогда не оглядывалась назад. Прошли десятилетия с той поры, когда я учила детей Уайэлуа на Гонолулу, теперь выросших и имеющих своих собственных детей. Благодаря им я стала когнитивным нейробиологом и специалистом по чтению. А более конкретно – я провожу исследования того, что делает мозг, когда он читает, и почему некоторым детям и взрослым труднее научиться читать, чем другим. Существует множество причин, начиная от внешних, таких как обедненная детская среда, и заканчивая более биологическими причинами, такими как различия в мозговой организации языка и в крайне неправильно понятом феномене дислексии. Но это темы других направлений моей работы, и они будут появляться только небольшими эпизодами в этой книге. Эти письма касаются другого направления моей работы читающего мозга: внутренней пластичности, которая лежит в его основе, с неожиданными последствиями, которые затрагивают каждого из нас. Мои первые предположения о высоких ставках, связанных со схемой «чтение – мозг», возникли более десяти лет назад, когда я приступила к выполнению относительно ограниченной задачи: в отчете исследователя о вкладе чтения в человеческое развитие в «Прусте и Кальмаре: История и наука читающего мозга».

Моим первоначальным намерением было описать великую дугу развития грамотности и дать новую концептуализацию дисбаланса, лексики, которая описывала бы богатства мозга, которые часто теряются, когда люди не понимают людей, чьи мозги для языка организованы по-другому. Я изменилась. Я была поглощена тем, как схема читающего мозга будет меняться под влиянием уникальных характеристик цифрового носителя, особенно в молодости. Неестественное, культурное происхождение грамотности – первый, обманчиво простой факт о чтении, который означает, что у юных читателей нет генетически обоснованной программы для развития таких схем. Но когда я писала эту книгу, случилось нечто неожиданное: чтение само по себе изменилось. То, что я знала как когнитивный нейробиолог и психолог по вопросам развития письменности, – развитие письменности – начало меняться на моих глазах, под моими пальцами и под пальцами всех остальных. В течение семи лет я изучала зачатки шумерской письменности и греческого алфавита и анализировала данные, полученные с помощью томографии мозга, причем мой собственный мозг был полностью погружен в исследования. Когда я закончила, подняла голову и почувствовала себя Рипом ван Винклем («Рип ван Винкль» – новелла фантастического содержания американского писателя Вашингтона Ирвинга. – Прим. перев.). За те семь лет, что потребовались мне, чтобы описать, как мозг научился читать за почти шеститысячелетнюю историю, вся наша культура, основанная на грамотности, начала свое превращение в совершенно иную – цифровую культуру. Я была ошарашена. Я переписала первые, исторические главы моей книги, чтобы отразить поразительные параллели между нашими нынешними культурными сдвигами к цифровой культуре и аналогичным переходом от устной культуры греков к их необычной письменной. Это было сравнительно просто, благодаря критическому наставлению, которое дал мне мой очень щедрый коллега-классик Стивен Хирш. Однако было совсем не просто использовать исследования существующего, опытного читающего мозга, чтобы предсказать его следующую адаптацию. И именно там я остановились в 2007 году. Моя самозваная роль рассказчика исследовательского мира о том, как читать, вышла из-под контроля. Тогда почти не проводилось никаких исследований по изучению цифрового читающего мозга. Не было никаких значительных исследований о том, что происходит в мозге человека, детей или взрослых, как они учились читать, погружаясь в цифровую среду по шесть-семь часов в день (цифра, которая с тех пор почти удвоилась, особенно у нашей молодежи). Я знала, как чтение изменяет мозг и как пластичность мозга позволяет ему формироваться под воздействием внешних факторов, таких как определенная система письма (например, английского против китайского). В отличие от ученых прошлого, таких как Уолтер Онг и Маршалл Маклюэн, я никогда не фокусировалась на влиянии среды (например, книга против экрана) на структуру этого. Однако к концу работы над «Прустом и кальмаром» я изменилась. Я была поглощена тем, как схемы читающего мозга будут изменены уникальными характеристиками цифрового носителя, особенно у молодых.

Неестественное, культурное происхождение грамотности, во-первых, обманчиво, простой факт о чтении означает, что у молодых читателей нет генетически обоснованной программы для разработки таких схем. Цепи чтения формируются и развиваются как естественными факторами, так и факторами окружающей среды, включая среду, в которой чтение и развитие приобретается и развивается. Каждое средство чтения превосходит одни когнитивные процессы над другими.

Молодой читатель может развить все многочисленные процессы осмысленного чтения, которые в настоящее время воплощены в полностью переработанном мозге опытного чтения; или мозг начинающего чтение может стать «замкнутым» в своем развитии; или он может приобрести совершенно новые контуры в разных цепях. Будут существенные различия в том, как мы читаем и как мы думаем, в зависимости от того, какие процессы доминируют в формировании схемы чтения маленького ребенка. Это подводит нас в настоящий момент к трудным и более конкретным вопросам, которые возникают у детей, воспитывающихся в цифровой среде, и у нас самих. Будут ли новые читатели развивать более трудоемкие когнитивные процессы, питаемые печатными средствами массовой информации, по мере того как они впитывают и приобретают новые когнитивные способности, подчеркнутые цифровыми средствами массовой информации?

Например, будет ли сочетание чтения в цифровых форматах и ежедневного погружения в различные цифровые переживания – от социальных медиа до виртуальных игр – препятствовать формированию более медленных когнитивных процессов, таких как критическое мышление, личная рефлексия, воображение и эмпатия, которые являются частью осмысленного чтения? Будет ли сочетание постоянно стимулирующего отвлечения внимания детей и непосредственного доступа к многочисленным источникам информации давать юным читателям меньше стимулов, либо строить собственные хранилища знаний, либо критически мыслить самостоятельно? Другими словами, если ни у кого не возникнет намерения, не окажется ли растущая зависимость нашей молодежи от цифровых источников знаний величайшей угрозой для построения молодым мозгом собственного фундамента знания, а также для желания ребенка думать и воображать. Или же эти новые технологии обеспечат лучший, самый совершенный переход к все более изощренным формам познания и воображения, которые позволят нашим детям перейти в новые миры знаний, которые мы даже не можем себе представить сейчас. Будут ли они развивать целый ряд очень разных контуров мозга? Если да, то каковы будут последствия этих различных схем для нашего общества? Принесет ли всем пользу само разнообразие таких схем? Сможет ли отдельный читатель сознательно усваивать различные схемы, подобно говорящим на двух языках, которые читают разные сценарии? Систематическое изучение когнитивного, лингвистического, физиологического и эмоционального воздействия различных носителей на приобретение новых знаний и поддержание читающего мозга является наилучшей подготовкой к обеспечению сохранения наших самых критических способностей как в молодости, так и в нас самих в настоящее время. Нам необходимо понять чрезвычайно важный творческий подход к современному мозгу, поскольку мы добавляем новые когнитивные и перцептивные аспекты восприятия к его схемам. Никакого бинарного подхода ни к формированию, ни к сохранению умного читающего мозга будет недостаточно для удовлетворения потребностей следующего поколения или наших собственных. Проблемы, связанные с этим, нельзя сводить просто к различиям между печатными и технологическими носителями. Как писали футуристы Хуан Энрикес и Стив Гулланс в книге «Развиваемся сами»: «Как неестественный отбор и неслучайные мутации меняют жизнь на земле, у нас есть выбор, который мы должны сделать в нашей эволюции, которая будет больше похожа на человеческую, нежели на природную». Этот выбор будет ясен только в том случае, если мы перестанем понимать, что именно, связано с любым важным изменением.

С вами, как с моими партнерами по диалогу, я стремлюсь создать в этих письмах момент вне времени, чтобы уделить внимание вопросам и выбору, которые стоят перед нами, до того, как изменения в мозге читателя укоренятся настолько, что обратного пути уже не будет. Возможно, в противовес интуиции, я выбрала довольно странный, даже анахронический жанр из прошлого, книгу писем, для решения вопросов о будущем, которое меняется мгновение за мгновением. Я делаю это по причинам, вытекающим из моего опыта и как читателя, и как автора. Письма приглашают к своеобразной паузе рассудка, в которой мы сможем думать друг с другом и, если повезет, пережить особый вид встречи, то, что Марсель Пруст называл «плодородным чудом общения», которое происходит, даже не вставая со стула. Если говорить более конкретно об этом жанре, то в молодости на меня большое влияние оказали письма Райнер Марии Рильке «К молодому поэту». Однако по мере того, как я становилась старше, меня больше всего трогал не его лирический язык в тех письмах, а пример его непревзойденной доброты к начинающему поэту, которого он никогда не встречал: Франц Ксавер Каппус, человек, о котором он заботился только в письмах. Я не сомневаюсь, что оба они изменились в результате такого обмена. Какое определение лучше для читателя? Какая модель лучше для автора? Надеюсь, то же самое и для нас. Шесть записок Итало Кальвино на следующее тысячелетие затронули меня аналогичным образом, хотя его записки выходят за рамки любого общепринятого понятия «буква» и были, к нашему сожалению, незаконченными. И письма, и записки – это жанры, которые привносят акценты Кальвино на «легкость» в вопросы, чей большой вес в противном случае мог бы сделать их обсуждение слишком тяжелым для многих, чтобы противостоять им. Письма позволяют мыслям, которые, даже если они столь же актуальны, как и некоторые из описываемых, содержат те невыразимые аспекты легкости бытия и связи, которые создают основу для настоящего диалога между автором и читателем, и все это сопровождается импульсом к новым мыслям в вас, которые будут идти в разных направлениях от моих собственных. Любопытно, что я уже некоторое время участвую в таком диалоге. После того как я написала «Пруст и Кальмар», я получила сотни писем от читателей всех слоев общества: известных литературных деятелей, обеспокоенных своими читателями; нейрохирургов, обеспокоенных своими студентами-медиками в бостонских больницах; старшеклассников, вынужденных читать отрывок из моей книги на экзамене в штате Массачусетс! Мне было очень приятно, что студенты были удивлены, столкнувшись с моим беспокойством за их поколение. Эти письма показали мне, что то, что начиналось как книга об истории и науке чтения, стало поучительным рассказом о вопросах, которые теперь стали реальностью. Размышления над основными темами, с которыми боролись мои авторы писем, подготовили меня к выбору тем каждого письма в этой книге, а также к выбору этого жанра. В этой книге я надеюсь пойти гораздо дальше, чем за всю мою прошлую работу. При этом в каждом письме будет содержаться информация обо всем, что я делала раньше, в частности об исследованиях из моих последних статей и книг, все это можно найти в обширных примечаниях в конце книги, которые расширяют некоторые из проблем, обозначенные здесь.

Второе письмо основано на самой большой части этого исследования, но оно также и самое, я бы сказала, бесцеремонное из моих писем к вам, с его причудливым обзором современных знаний о читающем мозге. Я надеюсь пролить свет на то, почему гибкость схемы чтения мозга лежит в основе растущей сложности нашей мысли и почему и как эта схема меняется.

В Третьем письме я веду вас к важнейшим процессам, которые составляют осмысленное чтение от выразительных и логических способностей читателя к критическому анализу и самому пониманию. Эти первые три письма представляют собой общую базу, из которой можно понять, как характеристики различных носителей, в частности печать и экранное чтение, начали отражаться не только в гибких сетях схем мозга, но и в том, как и что мы сейчас читаем. Последствия гибкости нашего читающего мозга не просты и не преходящи. Связь между тем, как и что мы читаем, и тем, что написано, критически важна для современного общества. В среде, которая постоянно сталкивает нас с избытком информации, великим искушением для многих является отступление в знакомые хранилища легко перевариваемой, менее глубокой, менее интеллектуально требовательной информации. Иллюзия быть информированным ежедневным потоком сообщений размером с байт может превзойти критический анализ наших сложных реальностей.

В Четвертом письме мы обсуждаем, как демократическое общество зависит от неудержимого использования этих критических возможностей и как быстро они могут атрофироваться в каждом из нас незамеченными.

В письмах с Пятого по Восьмое я превращаюсь в «читающую воительницу» для будущих детей мира. Здесь я описываю целый ряд проблем, начиная с сохранения различных ролей, которые чтение играет в их интеллектуальном, социально-эмоциональном и этическом развитии, и кончая заботами об исчезающих аспектах детства. Учитывая их более конкретные заботы, многие родители, а также родители их родителей задавали мне эквивалент трех вопросов Канта: что мы знаем? что же нам делать? на что мы можем надеяться?

В письмах с Шестого по Восьмое я даю таки эволюционное предложение, в котором описываю свои лучшие мысли по каждому из этих вопросов, кульминацией которых является довольно неожиданный план построения читающего мозга. Для этого в любой части этой книги не будет никаких бинарных решений. Одна из самых моих важных сегодняшних разработок заключается в том, чтобы работать над глобальной грамотностью, в ней я публично отстаиваю и помогаю в разработке цифровых планшетов в качестве одного из средств улучшения неграмотности, особенно для детей, не имеющих возможности посещать школу или находящихся в неадекватных условиях. Не думайте, что я против цифровой революции. На самом деле крайне важно быть информированным о растущем знании, воздействии различных средств массовой информации, если мы хотим подготовить наших детей, где бы они ни жили, к глубокому и хорошему чтению на любом носителе, в любой среде. Все эти письма подготовят вас, мой читатель, к рассмотрению многих важных вопросов, начиная с вас самих. В последнем письме я прошу вас задуматься, кто есть истинные «хорошие читатели», живущие сейчас в нашей стремительно меняющейся эпохе. Подумать о неизмеримо важной роли, которую они играют в демократическом обществе. Как никогда раньше они обладают ценностью того, что Пруст назвал «сердце акта чтения». Они выходят за пределы мудрости автора, чтобы достичь свою собственную.

Для того чтобы стать хорошим читателем, нет коротких путей, но есть жизни, которые его поддерживают. Аристотель писал, что у хорошего общества есть три жизни: жизнь знаний и продуктивности; жизнь развлечений и особое отношение греков к досугу; и наконец, жизнь созерцания. В заключительном письме я подробно рассказываю о том, как этот читатель, подобно хорошему обществу, воплощает в себе каждую из трех жизней Аристотеля, несмотря на то что третья жизнь, жизнь созерцания, ежедневно находится под угрозой в нашей культуре. С точки зрения неврологии, литературы и развития человека я буду утверждать, что именно эта форма чтения – наш лучший шанс дать следующему поколению основу для уникальной и автономной жизни ума, так необходимой в том мире, который никто из нас не может себе полностью представить. Расширенные охватывающие процессы, лежащие в основе прозрения и отражения в настоящем читающем мозге, представляют собой наше лучшее дополнение и противоядие к когнитивным и эмоциональным изменениям и являются продолжением множества усиливающих жизнь достижений цифровой эры. Таким образом, в моем последнем и самом личном письме мы с вами столкнемся лицом к лицу и спросим себя, обладаем ли мы, каждой из трех жизней хорошего читателя или же уже утратили способность войти в нашу третью жизнь и, таким образом, потеряли наш дом чтения. В рамках этого акта исследования я предположу, что будущее человеческого рода может наилучшим образом поддерживать и передавать высшие формы нашего коллективного разума, сострадания и мудрости, взращивая и защищая созерцательную составляющую читающего мозга. Курт Воннегут сравнивал роль художника в обществе с ролью канарейки в шахте: и то и другое предупреждает нас о наличии опасности. Читающий мозг – это канарейка в нашем сознании. Мы были бы худшими из дураков, если бы игнорировали то, чему он нас учит. Вы не всегда со мной согласны, так оно и есть. Подобно Святому Фоме Аквинскому, я рассматриваю несогласие как место, где «железо точит железо». Первая цель моих писем: я хочу, чтобы они стали тем местом, где лучшие мысли – и ваши, и мои – будут встречаться, иногда сталкиваться и вследствие этого оттачивать друг друга. Моя вторая цель состоит в том, чтобы у вас были доказательства и информация, необходимые для выбора, которым вы обладаете в построении будущего для вашего потомства. Моя третья цель – вслед за Прустом верить в каждого из своих читателей:

Мне казалось, что они будут не «моими читателями», а читателями самих себя, а моя книга – всего лишь своего рода увеличительное стекло… Я дал бы им возможность читать то, что лежит внутри них самих…

Искренне ваш, автор

Письмо второе

Под куполом цирка: необычный вид читающего мозга

Мозг – шире, чем небо – положи их рядом и,

Один другое будет вмещать

С легкостью, и ты – рядом —

Мозг глубже моря – держи их – от синего до синего —

один другое впитает – как губки воду впитывают —

Мозг – это просто вес Бога – подними их фунт

за фунтом

И они будут отличаться… Как слог от звука…

Эмили Дикинсон

Дорогой читатель,

Эмили Дикинсон – моя любимая американская поэтесса девятнадцатого века. Она была моей любимой поэтессой еще до того, как я осознала, как много она писала о мозге, и все это с самого невероятного и ограниченного наблюдательного пункта – окна ее второго этажа на Мейн-Стрит, в Амхерсте, в штате Массачусетс. Когда она писала: «Скажи всю правду, но уклончиво, успех в схеме, есть, ложь», она ничего не знала о множестве контуров мозга. Но, как и у великих неврологов XIX века, у нее было интуитивное понимание способности мозга «шире, чем небо», то есть квази-чудотворной способности мозга выходить за пределы своих границ, чтобы развивать новые, никогда прежде не востребованные им функции. Нейробиолог Дэвид Иглмэн недавно написал, что клетки мозга «соединены друг с другом в сети такой ошеломляющей сложности, что она обанкрочивает человеческий язык и требует новых видов математики… В одном кубическом сантиметре мозговой ткани столько же связей, сколько звезд в галактике, Млечный Путь».

Именно способность создавать эти извилистые ряды связей позволяет нашему мозгу выйти за пределы своих первоначальных функций и сформировать совершенно новую схему для чтения. Новая схема была необходима, потому что чтение не является ни естественным, ни врожденным; скорее, это неестественное культурное изобретение, которому едва исполнилось шесть тысяч лет, на любых «эволюционных часах». История чтения занимает немногим больше, чем пресловутое тиканье перед полуночью, однако этот набор навыков настолько важен в своей способности изменять наш мозг, что он ускоряет развитие нашего вида к лучшему, а иногда и к худшему.

Создание читающего мозга

Все начинается с принципа «гибкости в пределах» в конструкции мозга. Больше всего меня поражает не множество сложных функций мозга, а то, что он способен выйти за рамки своих первоначальных, биологически данных функций, таких как зрение и язык, и развить совершенно неизвестные способности, такие как чтение и умение считать. Для этого он формирует новый набор путей, соединяя, а иногда и перепрофилируя аспекты своих старых и более базовых структур. Подумайте о том, что делает электрик, когда его просят проложить новую проводку в старом доме, чтобы вместить современную, незапланированную систему путевого освещения. Без малейшего вмешательства со стороны электрика наш мозг перепрофилирует нас гораздо более изобретательным образом. Столкнувшись с чем-то новым для изучения, человеческий мозг не только перестраивает свои оригинальные части (например, структуры) и нейроны, отвечающие за основные функции, такие как зрение и слух, но он также способен переоборудовать некоторые из своих существующих нейронных групп в этих же областях, чтобы приспособиться к конкретным потребностям новых функций. Не случайно, однако, переименовываемые группы нейронов имеют связи с новой функцией. Как отметил парижский нейробиолог Станислас Деан, мозг рециркулирует и даже перенацеливает нейронные сети на навыки, которые когнитивно или перцептивно связаны с новым. Это прекрасный пример пластичности нашего мозга в пределах возможного. Эта способность формировать новые переработанные схемы позволяет нам изучать всевозможные генетически незапланированные виды деятельности, начиная с изготовления первого колеса, изучения алфавита, серфинга в сети во время прослушивания Coldplay и отправки твитов. Ни один из этих видов деятельности не является жестко спланированным или не имеет генов, специально предназначенных для его развития; это культурные изобретения, которые связаны с поглощением коры головного мозга. Тем не менее существуют значительные и даже трудные последствия того, что чтение не является жестко привязанным к языку. В отличие от чтения, устный язык является одной из наших основных человеческих функций. Как таковой он обладает специальными генами которые разворачиваются с минимальной помощью, чтобы дать нам возможность говорить, понимать и думать словами. Вот почему маленький ребенок, помещенный в любую типичную языковую среду, будет учиться говорить на этом языке практически без обучения. Это удивительная вещь. Не так обстоит дело с такой новинкой, как чтение. Конечно, существуют гены, отвечающие за базовые способности, такие как язык и зрение, которые перестраиваются, чтобы сформировать схему чтения, но сами по себе эти гены не производят способности к чтению. Мы, люди, должны научиться читать. Это означает, что мы должны иметь среду, которая помогает нам развивать и соединять сложный набор базовых и не очень базовых процессов, чтобы каждый молодой мозг мог сформировать свою собственную новую схему чтения. Я хочу подчеркнуть здесь кое-что существенное: без генетической схемы чтения не существует ни одной идеальной схемы чтения. Там могут быть разные схемы. В отличие от развития языка, отсутствие схемы чтения означает, что ее формирование подвержено значительным вариациям, основанным на специфических языковых требованиях читателя и условиях обучения.

Например, китайский, основанный на чтении символов-иероглифов, как контуров дождя, имеет как сходство, так и заметные отличия от мозга, читающего алфавит. Большой, фундаментальной ошибкой, имеющей много печальных последствий для детей, учителей и родителей во всем мире, является предположение, что чтение естественно для человека и что оно просто возникнет «целым полотном», как язык, когда ребенок будет готов. Это не так; большинство из нас должны быть обучены основным принципам этого неестественного культурного изобретения. К счастью, мозг приходит хорошо подготовленным, чтобы узнать много неестественных вещей из-за своей основной конструкции. Самый известный принцип проектирования, нейропластичность, лежит в основе практически всего интересного в чтении, начиная с формирования новой схемы путем соединения старых частей, переработки существующих нейронов и заканчивая добавлением новых и усовершенствованных ветвей в схему с течением времени.

Самое важное для этой дискуссии, однако, что пластичность также лежит в основе того, почему схема чтения – дождь – по своей сути пластична (читается изменчиво) и подвержена влиянию ключевых факторов окружающей среды: а именно, что она читает (как конкретная система письма, так и содержание), как она читает (конкретный носитель информации, такой как печать или экран, и ее влияние на то, как мы читаем) и как она формируется (методы обучения). Суть дела заключается в том, что пластичность нашего мозга позволяет нам формировать как все более сложные и расширенные схемы, так и все менее сложные схемы, в зависимости от факторов окружающей среды. Второй принцип касается работ психолога середины ХХ века Дональда Хебба, которые помогли концептуализировать то, как ячейки формируют рабочие группы, или ячеистые сборки, которые помогают им стать особенными по определенным функциям. При чтении рабочие группы нейронных клеток в каждой из структурных частей схемы (таких как зрение и язык) учатся выполнять некоторые из наиболее очень специфических функций. Эти особенные группы создают сети, которые позволяют нам видеть мельчайшие черты букв или слышать мельчайшие элементы в звуках языка, или фонемы, буквально в миллисекундах. Более конкретно и не менее важно, что специализация клеток позволяет каждой рабочей группе нейронов стать автоматической в своей конкретной области и стать практически автоматической в своих связях с другими группами или сетями в цепи чтения. Другими словами, для того чтобы чтение состоялось, должна существовать звуковая автоматизация для нейронных сетей на локальном уровне (т. е. внутри структурных областей, таких как зрительная кора головного мозга), что, в свою очередь, допускает одинаково быстрое соединение по всем структурным пространствам мозга (например, соединение визуальных областей с языковыми областями). Таким образом, всякий раз, когда мы называем хоть одну букву, мы активируем целые сети специфических нейронных групп в зрительном пространстве коры головного мозга, которые соответствуют целым сетям в равной степени специфических групп клеток на основе языка, которые соответствуют сетям специфических артикулятор-групп моторных клеток с точностью до миллисекунды. Умножьте этот сценарий в сто раз, когда задача состоит в том, чтобы изобразить то, что вы делаете, читая эту самую букву с полным (или даже неполным) вниманием и пониманием смысла.

По сути, сочетание этих трех принципов лежит в основе того, о чем мало кто из нас когда-либо подозревал: схема чтения, включающая вход из двух полушарий, четыре доли в каждом полушарии (лобном, височном, теменном и затылочном) и все пять слоев головного мозга (от самого верхнего теленцефалона и прилегающего к нему диэнцефалона ниже него; к средним слоям мезенцефалона; к нижним уровням метенцефалона и миеленцефалона). Любой, кто до сих пор верит в архаичный слух о том, что мы используем только крошечную часть нашего мозга, еще не осознает, что мы делаем, когда мы читаем.

Полет по кольцам дю Солей

Если мы, как общество, хотим в полной мере осознать последствия происходящих изменений в нашем пластичном читающем мозге, нам необходимо проникнуть «под колпак» схемы чтения. Или, если хотите, как бы под купол. Чтобы воплотить в жизнь многочисленные, одновременно происходящие операции в читающем мозге, которые происходят каждый раз, когда мы читаем одно слово, я не могла придумать лучшего визуального средства, метафоры, чем цирк с тремя кольцами. Не просто какой-нибудь цирк с тремя кольцами, а цирк полный актеров и фантастических существ, которых только можно вообразить в шатре Цирка дю Солей, где магия превосходит доверие! Я хочу, чтобы с помощью нейробиолога и талантливой художницы Кэтрин Студли вы тоже это испытали.

Из-под купола цирка

Представьте себя внутри круглого деревянного насеста на самом верху огромного циркового шатра смотрящим на сцену внизу. С этой точки зрения формирование схемы считывания очень похоже на то, что происходит в многочисленных действиях цирка с тремя кольцами. Но в нашем читательском цирке будет пять колец с ансамблями фантастически одетых исполнителей, готовых разыграть гамму процессов, а нам необходимо прочесть всего лишь одно-единственное слово. К счастью для нас обоих, по моей просьбе мы сейчас видим только то, что происходит в левом полушарии и, что еще важнее, в замедленном темпе, так что вы сможете наблюдать все, что происходит снаружи, головокружение от почти автоматических скоростей, которые задействованы в трех больших перекрывающихся кольцах, а затем к двум чуть меньшим кольцам, соединенным с большими. Каждое из больших колец изображает обширные области, лежащие в основе зрения, языка и познания, и представляет собой единое из оригинальных деталей, которые соединены в новую схему считывания. Первое из двух меньших колец представляет двигательные функции, исполнители которых необходимы для артикуляции звуков речи и некоторых других довольно удивительных действий, которые вскоре развернутся. Неудивительно, что это кольцо связано не только с языком, но, что еще более удивительно, и с познанием. Другое кольцо, которое связано с языком и познанием, выполняет аффективные функции и связывает широкий спектр наших чувств с нашими мыслями и словами. Теперь обратите свой взор на освещенный стеклянный ящик в дальнем углу, где всевозможные «очень важные персоны», кажется, выполняют свои очень важные дела. Этот ящик является чем-то вроде персонального исполнительного центра нашего мозга, где сосредоточены различные формы внимания, памяти, выработки гипотез и принятия решений, осуществляется это в области, находящейся прямо за нашими лбами, называемой префронтальной корой.

Представьте себе, что эти основные кольца накладываются на большие структурные области, которые включают в себя различные слои мозга (см. рис. 1 для одного из неподражаемых рисунков Студли, только верхний, кортикальный слой читающего мозга). Кольцо зрительного восприятия занимает большую часть затылочной доли в левом полушарии и часть в правом, по крайней мере для наших алфавитных систем. Как и кольца языка и познания, зрительное кольцо включает в себя области среднего мозга и мозжечка для координации всех своих действий на почти автоматической скорости. В отличие от визуальных потребностей системы алфавитного чтения, китайские и японские системы письма Кандзи используют значительно больше визуальных областей правого полушария для обработки всех визуально сложных иероглифов, которые необходимо запомнить их читателям, и связать с понятиями. Кольцо языка занимает обширную территорию с отделами в нескольких слоях в обоих полушариях, в частности теменные и височные доли, отвечающие за зрение, а также области в лобной доле примыкают к двигательным областям. Аналогично кольцо познания и более глубоко расположенное кольцо аффекта (некоторые из сетей которого сформированы внизу в диэнцефалоне, или втором слое мозга, прямо под корой головного мозга) имеют значительное перекрытие с языковыми областями. Близость и перекрытие многих частей этих колец подобны физическому аналогу того, насколько тесно связаны и взаимозависимы их функции. Этот взгляд на кольца представляет собой наш первый рудиментарный взгляд на схему считывания для английской системы письма.

Рисунок 1.

Прожектора внимания

Теперь давайте подробнее рассмотрим, что происходит внутри слоев колец, когда мы читаем одно слово на английском языке. Как будто по команде, огромное изображение слова, которое мы еще не можем разобрать должным образом, мелькает на самом большом верхнем уровне шатра прямо под глазами. Мы должны быстро перенести наше внимание, чтобы проследить за внезапно зажженными лучами нескольких прожекторов, которые только что были включены префронтальным блоком управления. Системы внимания мозга эквивалентны биологическим прожекторам: если не включить свет, больше ничего не произойдет. Но обратите внимание, что существуют различные виды прожекторов. Это нужно мозгу для того, чтобы иметь возможность выделять различные формы внимания для каждой из них из многих этапов или процессов, связанных с чтением. Мало кто когда-либо понимал, насколько центр внимания расходуется каждой функцией, которую мы выполняем, и что многочисленные его формы вступают в действие еще до того, как мы видим слово. Первые прожекторы, которые выполняют работу системы ориентации внимания, имеют три быстро выполняемых задания. Во-первых, они помогают нам отсоединиться от того, что мы первоначально посещали, что происходит в теменной доле нашей коры (т. е. в верхнем слое теленцефалона). Во-вторых, они помогают перенести наше внимание на то, что находится перед нами в данном случае, на конкретное слово вверху. Этот акт перемещения нашего зрительного внимания происходит в глубине нашего среднего мозга (т. е. в мезенцефалоне, или третем слое). В-третьих, они помогают сконцентрировать наше новое внимание и, таким образом, предупреждают всю цепь чтения, чтобы та подготовилась к действию. Последняя фокусировка внимания перед чтением происходит в специальной области под корой, которая функционирует как один из основных коммутаторов мозга: очень важный таламус, который находится в диэнцефалоне, или во втором слое, каждого полушария. Однако, для того чтобы начать реальное действие в цепи, нам все еще нужен еще один специфический набор прожекторов, организованный системой исполнительного внимания префронтальной коробки управления внутри обеих лобных долей. Эта критическая система управляет всем последующим в своего рода когнитивном рабочем пространстве. Среди прочего, она с самого начала удерживает нашу сенсорную информацию в оперативной памяти, чтобы мы могли интегрировать различные формы информации, которая там собирается, и не терять ее из виду – от решения математических задач «в голове» до запоминания цифр в номере телефона, букв в слове и слов в предложении. Существует чрезвычайно тесная связь между системой внимания и различными видами памяти.

Кольцо зрения

После предварительного направления нашего внимания происходит нечто поразительное – начинается то действие, которого мы так долго ждали! Сейчас из сетчатки быстро выезжают две группы велосипедистов на каждый глаз, состоящие из ярко одетых актеров на огромных одноколесных велосипедах. Эти группы собираются ехать на своих велосипедах по самым высоким и длинным проводам, которые пересекают всю длину мозга от сетчатки глаз до самой отдаленной точки в самых задних отделах головного мозга – затылочных долей.

Группы в каждом глазе начинают движение вместе, но быстро разделяются на X-образном пересечении, называемом оптическим хиазмом, которое достаточно уместно здесь назвать перекрестком железнодорожных путей. В этот момент четыре группы разделяются, по одному набору велосипедистов для каждого глаза, едущих противоположными путями через многочисленные слои головного мозга, чтобы достичь зрительных областей в задней части обоих полушарий. То, как они организованы, означает, что каждый глаз посылает одну группу своих велосипедистов в каждое полушарие. Это мастерская конструкция с большими эволюционными преимуществами. Подумайте: даже с одним глазом у нас есть два полушария, которые обеспечивают нам существенную визуальную информацию. Четыре группы велосипедистов должны сделать несколько остановок на пути, но они кажутся невозмутимыми, так как несут свою информацию с молниеносной скоростью. В течение 50 миллисекунд все они приходят со своими сообщениями в одну очень специфическую область в затылочных долях, называемую стриальной зрительной корой, которая получила свое название от полос, образованных ее шестью слоями чередующихся белого и серого вещества. После прибытия в четвертый слой этой кортикальной области велосипедисты разъезжаются веером (см. рис. 2).

Рисунок 2.

Внезапно все кольцо зрения в затылочных долях начинает вращаться очень быстро, и информация от велосипедистов моментально передается скоплениям крошечных шарообразных существ, которые выглядят неопределенно… ну, скажем, как маленькие глазки с ручками и ножками. Одна группа этих трудолюбивых шаров идентифицирует сообщение велосипедистов как набор «букв» и немедленно передает эту информацию соседним шарообразным существам в более глубоких областях коры головного мозга, которые сигнализируют, что они являются реальными и допустимыми буквами, другая группа быстро исследует особенности, из которых состоят буквы (например, линии, круги и диагонали) и идентифицирует их как хорошо известные английские буквы t+r+a+c+k+s. Казалось бы, почти сразу после того, как вторая группа узнала буквы в слове, что множественные действия выполняются другими командами специализированных нейронов, которые врываются в действие. Некоторые шары реагируют только на одиночные буквы, в то время как другие на буквенные образцы, встречающиеся в словах, такие как ack и tr в дорожках, другие определяют наиболее часто используемые, значимые части слов, называемые морфемами (например, префиксы и суффиксы, такие как множественное число окончания – s в нашем слове). Становится ясно, что каждая рабочая группа в этом кольце имеет свою собственную территориальную область и работает быстро и умело на этих весьма специфических кусочках визуальной информации. Мы не можем не заметить, что некоторые группы шаров выглядят безмятежно спокойными и неинтересными или, по крайней мере, неполноценными, с небольшим количеством активации после того, как мы видим наше слово. Некоторые из них идентифицируют только наиболее часто встречающиеся целые слова, такие как stop и the, и слова, часто называемые словами зрения, которые не нуждаются в дальнейшем анализе другими зрительными нейронами. Другие, очевидно, посвящены другим визуальным особенностям. Что не является очевидным, так это то, как велосипедисты находят с такой скоростью точные группы нейронных шаров, которые способны идентифицировать их конкретные кусочки визуальной информации. Наверное, неудивительно, что за этой загадкой скрывается еще один набор замечательных принципов дизайна в данном случае – ретинотопная организация и представление. (Ретинотопия (от греч. тбтто^, место) – это отображение визуального ввода от сетчатки к нейронам, особенно к этим нейронам в зрительном потоке. – Прим. перев.)

В ретинотопной организации, высокодифференцированные нейроны в сетчатке запускают соответствующие нейроны в зрительных областях. Несмотря на наличие собственной системы GPS, способность велосипедистов быстро находить расположение нужных нейронов облегчает их чрезвычайно точную и быструю передачу информации.

В случае с буквами сетчатке глаза приходится учиться устанавливать эти связи путем многократного воздействия в течение длительного процесса развития. Этому обучению способствует способность мозга делать представления (мыслить представлениями) о шаблонах, таких как буквы. Зрительная кора головного мозга опытного читателя полна представлений букв, а также общих шаблонов букв и частей слов (таких как морфемы, составляющие корни, приставки и суффиксы наших слов) и даже множества хорошо известных слов. Это трудно представить, но эти представления обладают физической реальностью в наших нейронных сетях. Даже если мы просто представим себе букву, не видя ее, выделенные нейронные группы в зрительной коре, соответствующие представлению этой буквы, сработают, как если бы мы действительно видели букву. Именно это сейчас происходит в нашем цирковом шатре с надписью на пороге шатра: благодаря ретинотопной организации наших глаз соответствующие нейроны зрительной коры уже настроены на работу почти сразу с информацией, поступающей от клеток сетчатки. Если мы мыслим в терминах эволюции, то эти поразительно эффективные организационные принципы имеют превосходный смысл и, более чем вероятно, сохранили выживание многих наших предков до того, как было изобретено чтение. Только подумайте, как быстро нашим далеким предкам нужно было немедленно обнаружить следы хищников. Быстрому распознаванию в геометрической прогрессии способствуют визуальные представления в нашем мозге. Очень интересно думать о том, что наша нынешняя ретинотопическая организация, которая была переработана в каждом новом читателе, чтобы включать буквы и слова, не была бы и действительно не является такой же в коре мозга наших предков или в любом неграмотном человеке сегодня. Большинство нейрональных рабочих групп, которые мы сейчас используем для букв и слов, были бы в основном посвящены у неграмотных людей визуально похожим, но функционально разным задачам, например идентификация объектов или лиц. Это наглядный пример того, как, когда мозг учится читать, он повторно навязывает некоторые сети, изначально используемые для идентификации мелких особенностей внутри объектов, и лица, чтобы распознать такие же маленькие черты в буквах и словах.

Кольцо языка

Но сейчас нам нужно вернуться в цирк. Прямо по сигналу мы замечаем несколько поразительных событий, когда новые группы нейронов с кольца языка начинают вращаться, пружинить. Наши актеры собираются вокруг области кольца языка, граничащей со зрительным центром, где встречаются затылочная и височная доли. Чтобы убедиться в том, что, во-первых, визуальная информация (т. е. буквы) быстро связана с правильной звуковой или фонемной информацией в нашем слове и, во-вторых, что эта информация связана со всеми возможными значениями слова и ассоциаций. Английский язык имеет около сорока четырех различных фонем (в зависимости от используемого диалекта), представленных здесь сорока четырьмя крошечными актерами, нетерпеливо прыгающими вокруг в динамично расширяющееся кольцо языка. Как и пони в гонке, в стойле для скачек, малогабаритные исполнители готовы к тому моменту, когда некоторые из них будут связаны со своими визуальными партнерами в t+r+a+c+k+s. Мы замечаем, что некоторые группы актеров очень похожи на сиамских близнецов или тройняшек. Именно они отвечают за общие звуки, которые сливаются воедино, как, например, «tr» в нашем разворачивающемся слове. Похоже также, что наиболее часто используемые звуки имеют преимущество на своем месте в ринге, как будто в ожидании того, что именно они будут выбраны первыми в любом случае. На это есть причина. Чуть левее, на периферии нашего зрения, мы видим, как блок управления, кажется, выделяет наибольшие вероятности того, какие буквы или группы букв должны быть выбраны. Очевидно, что в этом экспертном чтении мозга ничего не оставлено на волю случая, а скорее, основано на вероятностях и прогнозах, которые, в свою очередь, основаны на контексте и предшествующих знаниях. После этого начального наведения из префронтальных областей разразится светопреставление, когда соответствующие актеры-фонемы будут соответствовать звукам соответствующим на вход визуальных групп. Слово-трек – вперед, и фейерверк начинается!

Восторг ощутим во всем шатре, когда к акту присоединяются целые новые группы исполнителей в кольцах языка и зрения. Кувыркающиеся акробаты ныряют перед словом, каждый выкрикивает всевозможные интересные значения: «следы животных, спортивные следы, железнодорожные пути?» Акробаты завораживают своей гибкостью, переходя от одного возможного, частого значения к менее часто используемым словам и далее к новому перечню других возможностей: «следы слез, звуковых дорожках, школьных дорожках, одноколейном сознании, отслеживании глаз, освещении дорожек?» Как будто этих семантических значений было недостаточно, ухмыляющиеся мимы, оседлавшие языковые и двигательные кольца, спрашивают: «А как насчет глагольных следов?», предлагая еще более широкие возможности. Здесь что-то похожее на коллективное дыхание из ранее неизвестного сектора в соседнем двигательном кольце. Там появляются оживленные мимы готовые произнести слово или, что гораздо удивительнее, физически его разыграть. Не двигая, очевидно, близко расположенные нейроны, управляющие мышцами губ, гортани и языка, они готовятся к имитации движение мышц ног и рук, в зависимости от того, является ли значение слова глаголом действия или более абстрактным: «отслеживает животное, отслеживает преступление, отслеживает тенденции данных, отслеживает ураган». За кружащимися акробатами и мимами можно увидеть за кулисами сотни других групп акробатов и мимов, все в том же «смысловом соседстве».

Некоторые из них стоят очень близко к кольцу, готовые прыгнуть внутрь с соответствующими словами и понятиями за миллисекундное уведомление. Есть группы слов, подготовленные для выполнения просто потому, что они звучат как треки в аллитеративных вариантах (например, угощения, трамваи, поезда, трюки) или обладают возможными рифмами (например, пачки, мешки, лаксы и даже воск – packs, sacks, lacks, and even wax).

Кольцо познания и кольцо аффекта

И, словно отвлекаясь от сольных выступлений в языковом кольце, наши блестящие артисты взлетают, поднимая наше сознание к совершенно другим мыслям в огромных неисследованных пространствах, манящим нас теперь войти в области в кольце познания. Пока фигурки дрейфуют туда-сюда, мы слышим, как они шепчут нам вопросы о контекстах слов, о которых мы и не задумывались с первого взгляда. Вспоминается сценка из детства, в которой крошечный поезд пыхтя подкатывает к железнодорожным путям, которые ведут вверх и вниз по величественным холмам, бормоча: «Я думаю, что смогу, я думаю, что смогу». И еще один маленький паровозик на очень похожих дорожках ярко-синего цвета под названием «Паровозик Томас» («Паровоз Томаса» – вымышленный паровоз с антропоморфи-зацией в книгах «Железнодорожной серии» преподобного Одри и его сына Кристофа, изданных в 1945 году. Он стал самым популярным персонажем в серии и является главным героем в телесериале «Томас и друзья». – Прим. перев.). В еще одной сцене большие мускулистые мужчины разбивают бревна, чтобы построить железнодорожные пути, и все это чем-то неуловимо похоже на Америку девятнадцатого века (см. рис. 3). Чувства детства начинают расти в нас вместе с этими изображениями, и с ними кольцо аффекта начинает взаимодействовать с разными чувствами, связанными с активными мыслями и словами в других кольцах. Но не только чувства детства пробуждаются; группа наших актеров становится все более заметной на другой стороне кольца познания… и вдруг мы начинаем видеть людей, одетых в зимние одежды, с ужасом уставившихся на фигурку красивой русской женщины с длинными черными волосами и красной сумочкой: это Анна Каренина, которая собирается броситься на рельсы! Начинают подниматься знакомые чувства страха, сочувствия и грусти из кольца аффекта, сцена тускнеет, и наше внимание сосредоточивается теперь на очень необычном, почти призрачном видении, расположенном над областью, называемой угловой извилиной находящейся в области соединения затылочной, височной и теменной долей имеющих ключевое значение и отражающей его способность интегрировать функции из кольца зрения в затылочную долю и кольца языка и познания в височной и теменной долях (см. рис. 1). Исходят ли команды от этой фигурки, или от нашего префронтального блока управления, или от обоих, неясно, но свет на кольце познания тускнеет, и призрачная фигура Анны исчезает из нашего зрения и сознания.

В это мгновение мы осознаем, что есть нечто, что остается внутри нас от всех предыдущих встреч с этим, казалось бы, обычным словом, следами его, да и вообще со многими словами. Как много лет назад подчеркивал нейролингвист

Рисунок 3.

Дэвид Свинни, наши слова содержат и мгновенно активизируют целые хранилища ассоциированных значений, воспоминаний и чувств, даже когда точное значение в данном контексте определено. В течение этой миллисекунды воспоминания мы начинаем ценить потрясающую красоту нашего мозга, который сохраняет и извлекает нужные слова: каждое слово может вызвать целую историю мириад связей, ассоциаций и давно забытых, но сохраненных эмоций. Действительно, Вы только что были свидетелями того, как читающий мозг активизирует за полсекунды нечто сродни ежедневным усилиям поэтов и писателей найти идеальное слово, выражающее точный смысл, которое соединит, как однажды выразился Э.М. Форстер, «прозу со страстью». Давайте закончим нашу экскурсию по читающему мозгу, посмотрев в последний раз на все, что мы видели в нашей воображаемой схеме лекции. На этот раз, однако, я устроила так, чтобы вы видели действие не как в замедленной съемке, а в реальном времени чуть более чем за 400 миллисекунд и через оба полушария. С почти невозможной быстротой мы теперь можем видеть, что вначале правополушарные зрительные области быстро переходят влево, где активируются и интегрируются во все слои колец.

И так, в конце действия мы видим, что большая часть правого полушария теперь освещена несколькими областями, которые вносят свой вклад на пути слов, и меньшее количество – в звучание. Мы не можем воспринимать больше, чем это. Наш глаз просто не может следить за движениями в действиях достаточно быстро, чтобы точно понять, что происходит, где и когда. На самом деле, наша сцена теперь выглядит как бесшовное представление таких тесно связанных сетей, что изображение, с которым мы остаемся, кажется одним огромным набором пульсирующих, соединенных огней. В реальности же, «в схемах читающего мозга существует столько же связей», сколько звезд в галактике Млечный Путь. Этот окончательный образ связности читающего мозга показывает, что по крайней мере столько же вещей происходит в зигзагообразной, прямой и обратной интерактивности, сколько и в обычной жизни происходит линейно. Действительно, такое впечатление было бы самым близким пониманием о многих неизвестных, которые остаются, о времени и последовательности всего, что происходит между кольцами зрения, языка, познания, зрительно-моторной координации и аффекта, когда мы читаем. Мы остались на вершине шатра нашего цирка, смирившись с масштабностью того, что представляет собой акт чтения, который большинство людей воспринимают полностью как само собой разумеющееся. Надеюсь, что вы так не воспринимаете. Скорее, я надеюсь, что теперь вы понимаете, что всякий раз, когда вы читаете одно слово, вы активируете тысячи и тысячи нейронов, работающие группы, все те, с которыми вы только что столкнулись, и еще многие, многие другие.

А если мы активируем множество нейронов? Одним словом, представьте, что происходит, когда вы читаете предложение, состоящее из нескольких слов эссе Николаса Кристофа, стихотворение Адриена Рича, рассказы Андреа Барретта, книгу о языке Рэя Джекендоффа, произведение литературной критики Майкла Дирда. После всех этих лет исследований я пыталась понять, что мы делаем, когда извлекаем-читаем единственное слово. Я до сих пор в трепете от того, что происходит, когда мы читаем строку из слов, которая вызывает наши самые глубокие мысли. Как будет обсуждаться в следующем письме, осмысленное чтение мозга очень буквально, физиологически идет «отовсюду», для его (слова) понимания. Но это может измениться.

Искренне ваша,

автор

Письмо третье

Осмысленное чтение

Оно исчезнет?

Я думаю, что чтение в своей изначальной сущности есть то благодатное чудо общения, которое происходит в одиночестве… Мы совершенно искренне понимаем, что наша мудрость начинается там, где заканчивается мудрость автора… Но по особому закону провидения… (закону, который, возможно, означает, что мы не можем получить истину от кого-либо другого, а должны создать ее сами), то, что является конечной точкой их мудрости, представляется нам лишь началом нашей собственной…

Марсель Пруст. «О Чтении»

Дорогой читатель,

вы только что «проследили» путь одного слова. Мы видели в последнем письме, что чтение слова вызывает активацию мириада нейронов, которая включает передачу сигналов через несколько областей во все пять слоев мозга. Теперь, представьте себе, что я попрошу вас прочесть не отдельно взятое слово «следы», а вскрыть его смысл и включить это слово, в значительно более требовательный контекст фразы, такой, к примеру:

Его любовь не оставляла следов, кроме тех, которые никогда не исчезнут, для нее и для каждого кто захочет в них вглядеться.

А что в предложении

Если я когда-нибудь напишу роман, я заполню его предложениями, подобными тому, которое вы только что прочитали, они потребуют от вас гораздо большего внимания, чем вам кажется на первый взгляд. Если бы мои коллеги по университету Тафтса, Джина Куперберг и Филлип Холкомб, использовали свои различные методы мозгового воздействия, от МРТ до потенциальных методов, связанных с событиями (ERP) (измеренная реакция мозга, которая является прямым результатом определенного сенсорного, когнитивного или моторного воздействия – Прим. перев.), вы смогли бы наблюдать замечательные процессы. Они могли бы объяснить всю совокупность разнообразных и удивительных данных, которые они отражают.

Например, после того как вы встретили слово «следы» в этом контексте, вы увидите в ERP то, что называется ответом N400 – это же слово на нескольких языках. Мозговая активность длинной в 400 миллисекунд в этих областях дает электрофизиологический сигнал удивления вашему мозгу. В этих областях регистрируется нечто аномальное и непредвиденное – то есть в этом случае изначально не была ориентация на единственное значение употребления слова «следы». Очевидным это стало после того, как возникли другие вариативные трактовки, как только вы прочли текст до конца. Предложения, в которых наши первоначальные представления о значении слова не находят подтверждения, требуют паузы и размышления. На этом примере очевидно, что мы должны понимать четкие умозаключения, к которым постепенно направляет нас контекст. В таких предложениях осознание целого намного важнее, чем сумма отдельных частей, и схема «мозг – читатель» отражает, какие процессы активированы, как долго и каких именно областях. Ваша обработка этого предложения, да и вообще любого предложения, не является простым аддитивным упражнением, в котором все перцептивные и лингвистические действия, описанные ранее в кольцах, теперь происходят в течение двадцати слов подряд.

Как убедительно пишет Энди Кларк, когда мы читаем слова в сложносочиненных предложениях, мы вступаем на новую когнитивную территорию, где ожидание встречается с восприятием и, действительно, чаще всего предшествует восприятию и подготавливает его. Меня до сих пор удивляет то, что мы знаем до того, как прочитаем какое-либо предложение. Это готовит нас к более быстрому распознаванию даже визуальных форм отдельных слов и к более точному пониманию их значений в любом новом контексте. Мы, опытные читатели, обрабатываем и соединяем нашу перцептивную информацию более низкого уровня (т. е. первые кольца схемы чтения) почти с головокружительной скоростью. Только благодаря этому нам доступно уделять внимание процессам осмысленного чтения более высокого уровня, которые, в свою очередь, постоянно передают информацию обратно процессам более низкого уровня, тем самым лучше подготавливая их к следующим словам, с которыми они сталкиваются. Когнитивная красота этих интерактивных обменов заключается в том, что они ускоряют все, от восприятия до понимания. Они ускоряют восприятие, сужая возможности того, что мы будем нечто читать как набор слов. Это соответствует тому, что Джина Куперберг называет проактивными ожиданиями. Это то, что теперь выполняет каждый смартфон, когда вы печатаете текст иногда с дикими (а иногда и досадными) ошибками. Эти ожидания, в свою очередь, основаны на различных источниках, включая нашу оперативную память о том, что мы только что прочитали, и нашу долгосрочную память о хранящихся фоновых знаниях. Вместе эти взаимодействия между восприятием, языком и процессами осмысленного чтения ускоряют наше понимание. Потому что они позволяют нам читать предложение из двадцати слов контекстно и гораздо быстрее, чем отдельно взятые значения, заключенные в 20-ти словах. Качество того, как мы читаем любое предложение или текст, зависит и от количества времени, которое мы отводим для осмысленного чтения. Все, что мы рассмотрим в этой книге, начиная с цифровой культуры, привычек чтения наших детей и их детей и заканчивая ролью созерцания в нас самих и в обществе, основывается на понимании критически важного, но никогда не гарантированного распределения времени на процессы, которые формируют навыки осмысленного чтения. Это относится как к развитию навыка в детстве, так и к его поддержанию в течение всей нашей жизни. Для формирования процессов осмысленного чтения требуются годы, и как общество мы должны быть уверены, что мы внимательно следим за их развитием в нашей новом поколении с самого раннего возраста. Это требует ежедневной бдительности от нас, опытных читателей нашего общества, чтобы потратить дополнительные миллисекунды, необходимые для сохранения осмысленного чтения в течение долгого времени.

Небольшой тест

Давайте посмотрим, насколько хорошо вы имеете осмысленно читать. Рассмотрим два отрывка из книги известного генетика Фрэнсиса С. Коллинза, руководителя проекта «Геном человека». Они посвящены чтению самого известного из когда-либо написанных текстов – Библии. Найдите Библию и прочитайте текст (Бытие 1:1) полностью, до конца (Бытие 2:7). Не может быть ничего лучше, чем трактовать текст, знакомясь с ним в подлиннике. Несмотря на 20 веков споров, было бы справедливо сказать, что ни один человек не знает, что именно подразумевалось в этой книге. Мы должны продолжать исследовать и трактовать ее! А мысль, что научные откровения будут врагами в этом стремлении, неправильна. Если бы Бог создал Вселенную и законы, которые ею управляют, и если Он наделил людей интеллектуальными способностями осознавть ее работу, хотел бы Он, чтобы мы пренебрегали этими способностями? У вас есть все шансы, что вы прочтете первый отрывок в трактовке Коллинза о сотворении мира быстро и без особых усилий. Однако второй отрывок, возможно, заставит вас не раз остановиться. Тем не менее шансов на то, что вы прочитаете его одним из двух совершенно разных способов, больше: либо с большими усилиями, чтобы понять и поразмыслить над тем, что имел в виду автор, рассуждая о науке и религиозных убеждениях, либо с большим трудом, зависящим от вашей внимательности. То, как вы прочитаете эти два отрывка, предоставляет окно длиной в миллисекунды не только для вашего текущего чтения, но и для решения дилемм, с которыми мы все сталкиваемся в нашем тысячелетии, по мере того, как переходим от культуры, основанной на литературе к культуре, основанной на цифровых технологиях и чтению с экранов гаджетов.

В одном из своих стихотворений Уильям Стаффорд писал: «вам было оказано особое внимание». Это было поэтическое описание когнитивных слоев, скрытых в словах, тем самым он пригласил нас открыть для себя смысл, который больше нигде не встречается. Именно природа внимания, которую вы только что использовали, чтобы исследовать или просто прочитать слова Фрэнсиса Коллинза, лежит в основе больших и неотвеченных вопросов, с которыми общество начинает сталкиваться. Изменится ли качество нашего внимания, когда мы читаем на носителях, которые выигрывают благодаря мгновенной сменяемости текста, быстрого переключения задач и непрерывного мониторинга? Происходит рассеянное внимание, в противоположность более обдуманному сосредоточенному погружение в печатный текст. Меня, как ученого, беспокоит, что у таких опытных читателей, как мы, после нескольких часов (и лет) ежедневного чтения с экрана, незаметно меняется фокусировка внимания при чтении более длинных и серьезных текстов. Будет ли качество нашего внимания при чтении основой качества наших мыслей и будут ли они неумолимо меняться по мере того, как наша культура переходит от печатной к цифровой? Каковы когнитивные угрозы и перспективы такого перехода?

Чтобы понять, что мы теряем и что приобретаем, получая и используя навыки, необходимые для повседневной жизни в XXI веке, я хочу погрузиться в суть вопроса, изучив многообразие процессов осмысленного чтения, составляющих цепочку «чтение – мозг» так, чтобы понять их разнообразие и то, что они нам несут. Процессы осмысленного чтения, описанные здесь, не подразумевают исчерпывающий список, и они не появляются в мозге в какой-либо одной определенной последовательности или конфигурации. Некоторые из них более выразительны функционально, некоторые более аналитические, некоторые более генеративные. В зависимости от типа чтения в цепи «чтение – мозг» в динамическом тандеме активизируются многочисленные сложные процессы, поступающие друг от друга и, как уже упоминалось, включающиеся на уровне слов.

Процессы осмысленного чтения вызывают воспоминания

Когда мы размышляем что предложение означает буквально способ мышления, мы понимаем, что предложение – это одновременно и возможность, и предел мысли, то, чем мы должны думать, и то, что мы должны думать. Более того, это осязаемая мысль. Это образец чувственного восприятия.

Уэнделл Берри

Образность

Концептуализация Венделлом Берри предложения как «чувствующая способность мыслить» – это хорошее объяснение перехода на один из самых глубоких процессов чтения, наиболее осязаемых, чувственно-выразительных: нашу способность формировать визуальные образы при чтении. Как нам это сделать? Как подчеркнул художник и писатель Питер Мендельсунд, то, что мы «видим» при чтении, помогает нам создавать картинку текста совместно с автором или, если говорить о художественной литературе, «видеть» реальных героев, описанных автором. Так же обстоит дело и с восприятием вербального рассказа, который может быть в равной степени и художественным, и нон-фикшн. Как описывает этот процесс один писатель: «Откройте книгу, и голос зазвучит. Мир в равной степени может быть как чужим, так и гостеприимным Он появляется, чтобы обогатить читателя вариантами того, как следует понимать жизнь». Таким образом, когда вы читали описание Марка Твена о Гекльберри Финне, изображение Элис Уокер о Сели или Ф. Скотта Фицджеральда, использующего голос Ника Каррауэйя для описания Джея Гэтсби, вы могли бы узнать почти каждого из этих персонажей в толпе.

Возьмите один из самых захватывающих «коротких рассказов», когда-либо написанных. Он возник в результате пари, заключенного с Эрнестом Хемингуэем его группой друзей-писателей. Они поспорили, что он не сможет написать рассказ, состоящий из шести слов. Неудивительно, что Хемингуэй взял, и выиграл пари. Удивительно то, что он почувствовал, что эта история – одно из его лучших произведений. Он был прав. Обладая минимумом слов, он вызвал один из самых мощных визуальных образов, а также некоторые из тех же самых глубоких процессов погружения в текст, которые мы могли бы использовать при чтении его более длинных произведений. Вот его история в шести словах:

Выставлены на продажу: детские ботиночки, неношеные.

Немногие примеры текстов всего лишь из шести слов когда-либо производили такой висцеральный (внутренностный – Прим. перев.) удар. Мы интуитивно чувствуем, почему обувь никогда не носили. Прежде чем это осознать, мы увидим в своем воображении образ одинокой пары детских туфель, вероятно, с идеальными, миниатюрными шнурками и без намека на отпечаток крошечной ноги. Такое изображение даст вход в наш резервуар базовых знаний, которые помогут нам сделать вывод о целом сюжете под скудным объявлением о продаже, состоящем всего лишь из шести слов. В то же время взаимодействие в рамках наших собственных базовых знаний, образов и логических процессов помогло нам перейти от собственной точки зрения к точке зрения других, со всеми вытекающими отсюда последствиями и к взрыву эмоций. Таким образом, в шести кратких словах Хемингуэй представил образ, способный вызвать у читателя диапазон личных эмоций: мучительный сгусток чувств, которые могла принести подобная потеря; едва сдерживаемое облегчение, что у читателя подобного опыта не было, и тут же укол вины, порожденный этим чувством облегчения; и возможно, молитвенная надежда никогда не познать это чувство на собственном опыте. Немногие писатели наделены даром заставить нас погрузиться в подобную пучину отчаянья через такую экономию слов. Но здесь я фокусируюсь не на писательской точности Хемингуэя, а скорее, на способности визуальных образов помочь нам (автору и читателю) проникнуть в многочисленные слои смысла, которые могут лежать в основе текста, а также понять мысли и чувства других.

Акт принятия точки зрения и чувств других является одним из самых глубоких и недостаточно понятных процессов осмысленного чтения. Описание Пруста «этого плодородного чуда общения, совершенного в одиночестве», изображает интимное эмоциональное измерение в переживании чтения: способность общаться и чувствовать друг с другом, не сдвигаясь ни на дюйм с места в наших собственных мирах. Эта способность, передаваемая чтением, уходить и при этом не покидать свою орбиту, – вот что дало затворнице Эмили Дикинсон то, что она называла личным «фрегатом», – другие жизни и земли вне ее местечка на главной улице в Амхерсте, штат Массачусетс.

Американский священник и богослов Джон Данн описал этот процесс встречи и восприятия образов в чтении как акт «прохождения», в котором мы постигаем чувства, воображения и мысли других людей через особый вид эмпатии: «Прохождение никогда не бывает полным, а всегда частичным и неполным. И есть равный и противоположный процесс возвращения к себе». Это прекрасно подходящее описание, как мы переходим от наших изначально устоявшихся взглядов на мир ко входу в чужой и возвращению к себе обогащенными другим опытом. В «Разуме любви», его вдохновляющей книге о созерцании, Данн расширил понимание Пруста: «Это то самое, что “Плодотворное чудо общения в одиночестве” может быть уже своего рода обучением любви». Данн видел парадокс, который Пруст описал в чтении при котором общение происходит, несмотря на одиночный характер чтения, как неожиданную подготовку к нашей способности знакомиться с другими людьми, понять, что они чувствуют, и как они начинают менять наше ощущение того, кто или что есть «другое». Для таких людей, как богослов Джон Данн и писатель Гиш Джен, чья жизнь освещает этот принцип как в художественной, так и в нехудожественной литературе, акт чтения – это особый ритуал, в котором человек освобождается от себя, чтобы перейти к другим и при этом узнать, что значит быть другим человеком с другими устремлениями, сомнениями и эмоциями, о которых он иначе никогда бы не узнал.

Мощный пример преобразующего эффекта «прохождения» мне рассказал преподаватель драматического искусства Беркли, работающий с подростками на Среднем Западе США. К нему пришла ученица, красивая тринадцатилетняя девочка, которая сказала, что хочет участвовать в театральной студии, исполняющей пьесы Уильяма Шекспира. Это была бы обычная просьба, если не брать во внимание, что у девушки развился кистозный фиброз и ей сообщили неутешительный диагноз, мало совместимый с жизнью. Учитель дал девушке роль, которая, как он надеялся, подарит ей чувства романтической любви и страсти, которых она, возможно, не успеет испытать в жизни. Она стала, как и ожидал учитель, идеальной Джульеттой. Почти за одну ночь она запомнила строки «Ромео и Джульетты», как будто уже сотню раз играла эту роль. То, что случилось дальше, ошеломило всех вокруг. Девушка играла роли одной шекспировской героини за другой, каждая роль исполнялась с большей эмоциональной глубиной и силой, чем предыдущая. Прошли годы с тех пор, как она сыграла впервые Джульетту. Вопреки всем ожиданиям и медицинским прогнозам, девушка поступила в колледж, где обучается медицине и театральному искусству и в котором она будет продолжать «переходить» от одной роли к другой. Замечательный пример этой ученицы заключается не столько в том, может ли ум и сердце преодолеть ограничения тела, скорее, он касается мощной природы того, что именно вхождение в жизнь других может означать для нашей собственной жизни.

Драма делает более заметным то, что каждый из нас испытывает, когда погружается с головой в чтение. Мы мысленно приветствуем других, как наших собственных гостей, а иногда и сами становимся другими. На мгновения мы покидаем себя, и когда снова возвращаемся, мы меняемся как интеллектуально, так и эмоционально. И иногда, как показывает описанный пример, мы переживаем то, что жизнь не позволяет нам. И есть дар внутри дара. Восприятие перспективы не только связывает наше чувство сопереживания с тем, что мы только что прочитали, но и расширяет наши внутренние знания о мире. Это – приобретенные способности, которые помогают нам стать более человечными с течением времени, будь то в детстве, когда вы читаете книжку о Ёжике и Медвежонке и узнаете, как Ёжик всю зиму лечил Медвежонка, когда тот заболел, или во взрослом возрасте, когда читаете «Возлюбленную» Тони Моррисон, «Подземную железную дорогу» Колсона Уайтхеда или Джеймса Болдуина «Я не ваш негр» и сопереживаете душераздирающей порочности рабства и отчаянию тех, кто осужден на него. Через акт осмысленного чтения мы учимся чувствовать, что значит пребывать в отчаянии и испытывать бессилие, или проникаемся чувством экстаза, или нас накрывают целый спектр невысказанных чувствам.

Я уже не помню, сколько раз я перечитывала, что чувствовала каждая из героинь Джейн Остин; Эмма – Фанни Прайс, Элизабет Беннет в «Гордости и предубеждении» или в ее новом воплощении – книге Кертиса Ситтенфельда «Приемлемо: современный пересказ гордости и предубеждения». Что я знаю, так это то, что каждый из этих персонажей испытал эмоции, которые помогли мне понять тот диапазон часто противоречивых чувств, которые испытывает каждый из нас; это позволяет нам чувствовать себя менее потерянными, оставаясь один-на-один с нашей особой сложной смесью эмоций, вне зависимости от позитивных или негативных обстоятельств нашей жизни. Как сказано в пьесе «Призрачные земли», посвященной жизни К. С. Льюиса: «…мы читаем, чтобы знать, что мы не одиноки». Действительно, если нам очень повезет, мы можем испытать особую форму любви к тем, кто живет в наших книгах, и даже, иногда, к авторам, которые их пишут. Можно найти одно из наиболее точных объяснений этого последнего феномена в одном из самых невероятных исторических персонажей – Никколо Макиавелли. Чтобы он мог лучше проникнуть в то, что предлагает автор и вступить с ним в диалог, Никколо Макиавелли надевал костюм соответствующей эпохи. В письме к дипломату Франческо Веттори в 1513 году он писал: «…Мне не стыдно говорить с ними и спрашивать их о причинах их поступков; и они по доброте своей отвечают мне и в течение четырех часов я не чувствую скуки, я забываю все неприятности, я не боюсь бедности, я не боюсь смерти; полностью отдаю себя им…». В этом отрывке Макиавелли иллюстрирует не только полученные благодаря осмысленному чтению бонусы, но и способность перенестись из любой реальности в иную, находящуюся внутри нас. Мы можем переживать и обогатиться знанием этого пережитого, которое характерно для большинства людей независимо от возраста: страх, тревогу, одиночество, болезнь, любовные сомнения, потерю и забвение, иногда саму смерть.

Я не сомневаюсь, что некоторые из них были такими же, как юная Сьюзен Зонтаг, которая смотрела на свой книжный шкаф и говорила, что она «разглядывает своих друзей, они (книги) – словно зеркало, через которое можно пройти насквозь и уйти куда-нибудь (с ними)…»

И конечно же, именно об этом свидетельствуют авторы в коммуникативном измерении чтения. Это значит, в любом возрасте можно оставить себя, чтобы войти в желанную гавань в компании других, будь то вымышленные персонажи, исторические личности или создавшие их авторы.

То, что этому погружению в глубокую читательскую жизнь грозит исчезновение из нашей культуры, очевидно. Именно об этом у меня недавно состоялся большой и обстоятельный разговор с командой NPR (National Public Radio – крупнейшая некоммерческая организация в США. – Прим. перев.), в котором мы высказали нешуточное беспокойство по поводу этого.

Есть много вещей, которые были бы потеряны, если бы мы начали постепенно отказываться от познавательного терпения, способного окунуть нас в миры, созданные книгами, и жизни и чувства «друзей», которые их населяют. И хотя это замечательно, что фильмы и кинокартины могут делать что-то из этого, есть все же разница в качестве погружения, которое становится возможным благодаря проникновению в артикулированные мысли других.

Что будет с юными читателями, которые никогда не встретятся и не начнут понимать мысли и чувства кого-то совершенно другого? Что будет с опытными читателями, которые начнут терять контакт с этим чувством сопереживания людям, находящимся за пределами их круга общения? Это формула для невольного невежества, страха и непонимания, что может привести к воинственным формам нетерпимости, которые противоположны первоначальным целям Америки для ее граждан из совершенно разных культур.

Подобные мысли и связанные с ними надежды часто встречаются в творчестве писательницы Мэрилин Робинсон, которую бывший президент США Барак Обама назвал «специалистом по эмпатии». В одной из своих поездок по стране во время его президентства, Обама посетил Робинсон в штате Айова. Во время их встречи, Робинсон посетовала, что она видит, как многие люди в Соединенных Штатах, особенно в политических кругах, становятся все нетерпимее к тем, кто отличается от них самих, видя их «злобными другими». Она охарактеризовала это как «опасную тенденцию, которая может усугубляться, а останемся ли мы после этого демократической страной?».

Пишет ли она об упадке гуманизма или о способности страха умалять сами ценности его сторонников, претендуя на защиту, она концептуализирует силу книг, чтобы помочь нам понять точку зрения других как противоядие от страхов и предрассудков, которые многие люди испытывают часто неосознанно. В этом контексте Обама ответил Робинсон, что самые важные вещи, которые он узнал о том, что значит быть гражданином, пришли из романов:

«Это связано с эмпатией. Это связано с тем, что мы привыкли к мысли, что мир сложен и полон серого, но в нем все еще есть истина, чтобы быть найденной, и что мы должны стремиться к этому и работать и трудиться над этим и над мыслью о том, что можно установить контакт с кем-то другим, даже если он сильно отличается от тебя».

Правдивые и реальные уроки эмпатии, которые Обама и Робинсон обсуждали, могут начинаться с переживания других жизней, но они углубляются работой, которая следует за погружением в прочитанное, то есть то, что мы читаем, заставляет нас проверять на прочность наши собственные устоявшиеся умозаключения и жизни других. Рассказ Лючии Берлин «Пособие по уборке женщин» — пример для меня. Когда я начала читать рассказ, то увидела, что главная героиня – уборщица не обращает внимания на повседневные трагедии, которые происходят в местах, где она работает. До тех пор, пока я не прочитала финальную фразу, произнесенную героиней: «Наконец-то я плачу». Все, что я вначале думала об уборщице-рассказчице в этой истории, рухнуло с последней строкой. Мои ошибочные выводы вылетели в одно из тех окон, которые открываются, когда мы сталкиваемся с собственными предубеждениями, привносимые во все, что читаем. Без сомнения, это было унизительное осознание, Берлин хотела, чтобы ее читатели узнали о себе.

Книга Джеймса Кэрролла «Христос на самом деле: Сын Божий для светской эпохи» описывает аналогичное противостояние в контексте литературы нон-фикшн. Автор рассказал на собственном примере, как будучи юным мальчиком, очень набожным католиком, он читал Анну Франк «Дневник молодой девушки». Он описал прозрение, изменившее его жизнь, когда осознал мысли этой молодой еврейской девушки со всеми ее призрачными надеждами и желанием жить, мечтами, которые теплились в ней на фоне той жестокой реальности и ненависти к евреям, в конечном счете уничтожившими ее и ее семью. Появление в его мыслях этой совершенно чужой девушки неожиданно изменило молодого Джеймса Кэрролла. От его памятных описаний конфликтов с отцом, военным генералом, во время вьетнамского кризиса в Американском Реквиеме «Бог, мой отец и война, которая произошла между нами» до его описаний отношений между иудаизмом и христианством в книге «Меч Константина: Церковь и евреи: История», каждая из его книг вращается вокруг необходимости понять на тончайшем уровне реальность другого, будь то во Вьетнаме или в немецком концлагере. Во «Христе», на самом деле он использовал жизнь и мысли немецкого теолога начала XX века Дитриха Бонхёффера, чтобы подчеркнуть реальные разрушительные последствия неспособности человека принять точку зрения другого. Бонхёффер непоколебимо проповедовал и писал сначала с кафедры, а затем из тюремной камеры, о трагической неспособности большинства людей понять целесообразность и реальность существования исторического Иисуса, выходца из еврейской земли, понять, что чувствовали преследуемые евреи в Германии. Основной мыслью его последней работы стался открытый вопрос: как бы на самом деле исторический Христос отреагировал на нацистскую Германию?

Только тот, кто принимает сторону евреев, утверждал он, может «воспевать их григорианские песнопения». Этот вывод побудил его совершить то, что противоречило его первоначальным собственным религиозным убеждениям. Он будто отрекся от заповеди «не убий» и принял участие в двух неудачных покушениях на жизнь Гитлера, и в конечном итоге он сам был убит в концентрационном лагере по прямому приказу представителя фюрера.

Я пишу это письмо в то время, когда миллионы беженцев, большинство из которых мусульмане, спасаются от ужасных условий жизни и пытаются попасть в Европу, Соединенные Штаты или куда-либо еще, чтобы вернуть свои прежние жизненные ориентиры. Я пишу это письмо в тот день, когда молодой еврейский мальчик из моего родного Бостона был убит в Израиле на перемене в колледже, потому что был воспринят молодым палестинским мальчиком как «другой, как враг».

Обращение к проникновенному глубокому осмысленному чтению не может предотвратить все подобные трагедии, но понимание будущего и жизненных ориентиров других людей может дать новые, разнообразные поводы, чтобы в нашем мире найти альтернативные, эмпатические способы справиться с неприязнью к другим, не похожим на тебя, будь то невинные мусульманские дети, пересекающие коварные открытые моря, или невинный еврейский мальчик из бостонской школы Маймонида, – все они погибли за много миль от своих домов.

Тревожная реальность, однако, заключается в том, что многие из нас, в том числе и я сама, до недавнего времени не подозревали, что среди нашей молодежи начался непредвиденный упадок эмпатии. Научный сотрудник Массачусетского технологического института Шерри Теркл описала исследование Сары Конрат и ее коллег в Стэнфордском университете, которое показало 40-процентное снижение эмпатии у молодежи за последние два десятилетия, причем самое резкое снижение зафиксировано за последние десять лет. Теркл приписывает потерю эмпатии в значительной степени их неспособности ориентироваться в онлайн-мире, не теряя связи в реальном времени, личных отношений. По ее мнению, наши технологии ставят нас на грань, которая меняет не только то, кем мы являемся как личности, но и то, кем мы являемся друг другу. Чтение на самых глубоких уровнях может стать одним из противоядий отмеченной тенденции отхода от эмпатии. Но не заблуждайтесь: эмпатия – это не только проявление сострадания к другим; спектр ее намного шире. Эмпатия – это также более глубокое понимание другого, необходимый навык в мире возрастающей взаимосвязанности между различными культурами. Исследования в области когнитивной нейробиологии показывают, что то, что я здесь называю перспективным восприятием, представляет собой сложную смесь когнитивных, социальных и эмоциональных процессов, которая оставляет обширные следы в наших схемах «чтение – мозг». Исследования, проведенные немецким нейробиологом Таней Сингер в области визуализации мозга, расширяют прежние представления об эмпатии и показывают, что она включает в себя целую чувственно-мыслительную сеть, которая соединяет зрение, язык и познание с обширными подкорковыми сетями.

Сингер подчеркивает, что эта более крупная сеть содержит в себе, среди прочих областей, взаимосвязанные нейронные сети мозга, включая изолирующую оболочку и кору поясной извилины мозга, которые функционируют, соединяя большие пространства человеческого мозга. Хотя мысль о том, что двигательная кора активизируется при чтении, может показаться чем-то вроде образного скачка, она ближе к буквальному, кортикальному прыжку. Восстановите мимолетный образ, вызванный в последнем письме, с образом Анны Карениной, прыгающей по рельсам. Те из вас, кто читал этот отрывок в романе Толстого, тоже прыгнули. По всей вероятности, те же самые нейроны, которые вы задействуете, когда двигаете ногами и туловищем, также активизировались, когда вы прочитали, что Анна прыгнула под поезд. Очень многие отделы вашего мозга были активированы, как в сопереживании ее висцеральному отчаянию, так и в некоторых зеркальных нейронах, двигательно реализующих это отчаяние. В одной из наиболее интригующих статей этого исследования, озаглавленной «ваш мозг на Джейн Остин», исследователь литературы XVIII века Натали Филлипс объединилась со стэнфордскими нейробиологами, чтобы изучить, что происходит, когда мы читаем художественную литературу по-разному: с «пристальным вниманием» и без него. (Самое время вспомнить о двух отрывках Коллинза). Филлипс и ее коллеги обнаружили, что, когда мы читаем художественное произведение «пристально», мы активируем области мозга, которые соответствуют тому, что персонажи чувствуют и делают. Исследователи были искренне удивлены, что, попросив одних аспирантов читать литературу внимательно и тщательно, и других читать просто для развлечения, они обнаружили, что у разных групп активируются различные области мозга, включая и те, от которых зависит двигательные функции. В соответствующей работе нейробиологи из Университета Эмори и Йоркского университета показали, как сети в областях соматосенсорной системы, осуществляющие контроль и пространственного положения частей тела между собой, и ответственных за прикосновение, активируются, когда мы читаем метафоры о текстуре, а также как активируются моторные нейроны, когда мы читаем о движении. Таким образом, когда мы читаем о шелковой юбке Эммы Бовари, активизируются наши области осязания, а когда мы читаем об Эмме, которая, спотыкаясь, выбегает из кареты, чтобы броситься в погоню за Леоном, ее молодым, непостоянным любовником, активизируются области, ответственные за движение в нашей двигательной коре, и, более чем вероятно, во многих связанных с эмоциональной сферой областях тоже. Эти исследования являются началом все возрастающей работы над местом эмпатии и перспективного подхода в нейробиологии литературы.

Ученый-когнитивист Кит Оутли, изучающий психологию художественной литературы, продемонстрировал прочную связь между чтением художественной литературы и вовлеченностью когнитивных процессов, которые, как известно, лежат в основе как эмпатии, так и теории сознания.

Оутли и его коллега по Йоркскому университету Раймонд Мар предполагают, что процесс принятия чужого сознания при чтении художественной литературы и характер содержания таких книг, в которых большие эмоции и жизненные конфликты регулярно разыгрываются, не только способствуют нашей эмпатии, но и представляют собой то, что социолог назвал нашей моральной лабораторией. В этом смысле, когда мы читаем художественную литературу, мозг активно имитирует сознание другого человека, в том числе и тех, кого мы иначе никогда бы и представить себе не могли. Это позволяет нам на несколько мгновений примерить на себя то, что на самом деле означает быть другим человеком, со всеми похожими, а иногда и совершенно разными эмоциями и той внутренней борьбой, которые управляют жизнью других людей. Схема чтения разрабатывается с помощью моделей, таких же, как и наша повседневная жизнь, таких же, как и жизнь тех, кто будет вести за собой других.

Писатель Джейн Смайли беспокоится, что именно этому измерению в художественной литературе больше всего угрожает наша культура: «…я думаю, что простая технология не убьет роман. Но романы можно будет отодвинуть на второй план, и когда это произойдет, наше общество будет ожесточенно и огрублено людьми, которые не имеют никакого способа понять нас или друг друга». Это леденящее душу напоминание, как важно чтение для людей, если мы хотим сформировать еще более осознанное, демократическое общество для всех. Таким образом, эмпатия включает в себя и знание, и чувство. Она включает в себя отказ от прошлых предположений и углубление нашего интеллектуального понимания другого человека, другой религии, другой культуры и эпохи. В этот момент нашей коллективной истории способность к сострадательному знанию других может быть нашим лучшим противоядием от «культуры безразличия», которую описывали духовные лидеры, такие как Далай-Лама, епископ Десмонд Туту и папа Франциск. Это также может быть нашим лучшим мостиком к другим, с которыми мы должны работать вместе, чтобы создать более безопасный мир для всех его обитателей.

В совершенно особом когнитивном пространстве внутри цепи «чтение – мозг», гордость и предубеждение могут постепенно раствориться через сострадательное понимание чужого ума. Эта новая работа по эмпатии в читающем мозге иллюстрирует физиологически, когнитивно, политически и культурно, насколько на самом деле важно, чтобы чувства и мысли были связаны в цепи чтения у каждого человека. Качество нашей мысли зависит от базовых знаний и чувств, которые каждый из нас проявляет.

Фундаментальные знания

Кто есть каждый из нас, если не комбинатор опыта, информации, книг, которые мы читали… Каждая жизнь – это энциклопедия, библиотека.

Итало Кальвино

Многие начинающие читатели, возможно, смогут расшифровать шестисловный рассказ Хемингуэя, но у них не будет фундаментальных знаний, чтобы сделать вывод о его основополагающем значении или почувствовать те эмоции, которые мы с вами испытываем, читая его. На протяжении жизни все, что мы читаем, пополняет наш резервуар знаний, который является основой нашей способности понимать и предвидеть все, что мы читаем. Под резервуаром я понимаю не только факты, хотя они и являются, конечно, частью его. Некоторые из наших лучших писателей красноречиво писали о чтении книг, о книгах как о концептуальных строительных блоках своей жизни. В своем прекрасном труде «История чтения» Альберто Мангель иллюстрирует этот основной компонент осмысленного чтения, когда пишет, что чтение является кумулятивным. Будучи подростком, Мангель работал в книжном магазине «Пигмалион» в Буэнос-Айресе. Там он столкнулся с самым известным клиентом магазина, знаменитым аргентинским писателем Хорхе Луисом Борхесом, который часто посещал магазин, чтобы найти не только новые произведения, но и новых читателей. Борхес начал терять зрение в свои пятьдесят и нанимал одного человека за другим из книжного магазина, чтобы они читали ему. История, как Мангель стал читателем Борхеса, является одним из наиболее трогательных рассказов двух популярных писателей, один из которых всемирно известен, а другой еще не написал свои первые публичные слова. То, что Мангель узнал в личной библиотеке Борхеса, пронизывает каждую книгу, которую он будет писать, от «Читателя о чтении» до «Библиотеки ночью», таково есть глубокое влияние книг на жизнь и хранилища знаний тех, кто их читает. И работа, и личная жизнь Мангеля и Борхеса дают нам портреты неоценимой важности уникальных базовых знаний, которые приходят к нам из того, что мы читаем. Я обеспокоена как тем, что мы читаем, так и тем, как мы читаем. Есть ли в содержании того, что мы читаем в нашей нынешней среде, достаточное количество априорных знаний для конкретных потребностей жизни в XXI веке и для формирования осмысленного чтения мозгом? Похоже, мы, как общество, переходим от группы опытных читателей с уникальными личными внутренними платформами базовых знаний к группе опытных читателей, которые все больше зависят от аналогичных внешних серверов знаний. Я хочу понять последствия и издержки потери этих уникально сформированных внутренних источников знаний, не упуская из виду необычайные дары обильной информации, которая теперь у нас на кончиках пальцев.

Альберт Эйнштейн говорил, что наши теории мира определяют то, что мы видим. Так же и в чтении. У нас должно быть свое хранилище фактов, чтобы видеть и оценивать новую информацию, какой бы ни была среда. Если блестящий футурист Рэй Курцвейл прав, то возможно, в мозг человека можно имплантировать все эти внешние источники информации и знаний, но в настоящее время это технологически, физиологически и этически не вариант. Пока наши внутренние знания также необходимы для осмысленного чтения, как соль была нужна для свинины короля Лира и, возможно, так же мало ценятся, пока не начнут исчезать. Взаимосвязь между тем, что мы читаем, и тем, что мы знаем, будет в корне изменена слишком рано и слишком большой надеждой на внешние знания. Мы должны быть в состоянии использовать нашу собственную базу знаний, позволяющую улавливать новую информацию и интерпретировать ее с помощью умозаключений и критического анализа. Очертания альтернативы уже ясны: мы будем становиться все более восприимчивыми людьми, которыми все легче руководить с помощью порой сомнительной, порой даже ложной информации, которую мы ошибочно принимаем за знания или, что еще хуже, нас это не будет волновать, так или иначе. Ответ на такие сценарии формируется на наших глазах: во взаимосвязи между базовым знанием и глубоким чтением. Внимательно прочитав, вы сможете лучше разобраться в том, что является правдой и добавить к этому то, что вы уже знаете. Ральф Уолдо Эмерсон описал этот аспект чтения в своей необычной речи «Американский ученый»: «Когда ум трудится и изобретателен, страница любой книги, которую мы читаем, становится яркой с многочисленными намеками. Каждое предложение имеет двойное значение».

В исследовании чтения когнитивный психолог Кит Станович некоторое время назад предложил нечто похожее в развитии словесного знания. Как он заявил, «обогащенные детством слова становятся еще богаче (с опытом), а бедные беднее», – явление, которое он назвал «эффект Матфея», отсылает нас к отрывку из Нового Завета. «Эффект Матфея» есть также и для базовых знаний: у тех, кто читал глубоко и внимательно, будет много внутренних ресурсов, чтобы применить их к тому, что они читают; у тех, кто не читал, будет меньше, что, в свою очередь, даст им меньше оснований для умозаключений, вычислений и аналогичного мышления и сделает их полностью податливыми, чтобы стать жертвой информации, такой как фальшивые новости или полные выдумки. Наша молодежь не будет знать того, чего она не знает. Другие тоже. Без достаточных базовых знаний остальные процессы осмысленного чтения будут развертываться реже, что приведет к ситуации, когда многие люди никогда не выйдут за рамки того, что они уже знают. Для того чтобы знания развивались, мы должны постоянно добавлять к нашим базовым знаниям все новую и проверенную информацию. Парадоксально, но большая часть фактической информации сегодня поступает из внешних источников, которые могут быть предвзятыми и не подтверждены никакими доказательствами.

То, как мы анализируем и используем эту информацию, и перестаем ли мы развертывать трудоемкие, критические процессы для оценки новой информации, окажет существенное влияние на наше будущее. В отсутствие сдерживания и противовесов, предоставляемых как нашим предыдущим информационным наполнением, так и нашими аналитическими процессами, мы рискуем переварить информацию, не подвергая ее сомнению в том, что качество или приоритетность доступной нам информации являются точными и свободными от внешних мотивов и предрассудков. Мы должны следить, чтобы люди не попали в ловушку, которую описал Эдвард Теннер, когда сказал: «Было бы обидно, если бы блестящая технология стала угрожать тому интеллекту, который его создал».

На недавней конференции директор библиотечной системы Университета Альберты, Джеральд Бизли, рассказал о влиянии цифрового перехода на судьбу книг: «Нынешняя ситуация неразрешима. Пока это так, мы должны быть “хранителями атрибутов книги”».

В одном из самых известных высказываний о научных открытиях Луи Пастер писал: «Шанс приходит только к подготовленному разуму». Это элегантное высказывание так же легко могло бы описать роль базовых знаний в глубоко читающем мозге. Это уместный отрывок из того, как мы приводим подготовленный ум к тому, что мы читаем, к тому, как мы используем наши более аналогичные навыки для анализа информации, которую мы строим, и как мы используем эту отфильтрованную мысль, как материал для совершенно новых мыслей и прозрений. Чтобы подготовить вас к этим следующим процессам, с вашего позволения я закончу этот раздел еще одной коротенькой историей от автора научной фантастики Айлин Ганн. Ее шесть слов якобы о космических путешествиях могут потребовать некоторое количество дополнительных стволовых клеток…

Компьютер, мы принесли батарейки?

Компьютер…

Аналитические процессы глубокого чтения

Без понятий не может быть мысли, и без аналогий не может быть понятий, аналогия – это топливо и огонь мышления.

Дуглас Хофштадтер и Эммануэль Сандер

Вряд ли случайно, что мы считаем научными методами, характеризует многие из наиболее сложных когнитивных процессов, которые мы развертываем во время осмысленного чтения. Познание истины вещей в науке, в жизни или в тексте требует наблюдения, гипотез и предположений, основанных на выводе и дедукции, проверке и оценке, интерпретации и выводе, и, когда это возможно, нового доказательства этих выводов посредством их воспроизведения.

В течение первых миллисекунд чтения мы собираем вместе то, что мы воспринимаем, интегрируя наши наблюдения. Аналогическое рассуждение, как писал когнитивист Дуглас Хофштадтер, обеспечивает великий мост между тем, что мы видим, и тем, что мы знаем (фундаментальное знание), и побуждает нас формировать новые концепции и гипотезы. Эти гипотезы помогают направлять применение таких способностей, как дедукция и индукция, и в свое время привести к оценке и критическому анализу того, что мы думаем, что наши наблюдения и выводы означают. Из них мы делаем интерпретации всего, что было до этого, и, если нам повезет, приходим к выводам, которые приводят к вспышкам озарения. В основе чтения лежат как поэзия, так и наука. Только какой из научных методов развернут, в значительной степени зависит от опыта читателя и содержания прочитанного. Если мы читаем научную статью о зеркальных нейронах в двигательной системе нейробиолога Леонардо Фогасси из Пармы, например, нам нужно будет оценить, представлены ли концепции, гипотезы и выводы, и опираться на прошлые данные; используются ли поддающиеся проверке методы оценки, которые могут быть воспроизведены; и соответствуют ли выводы и интерпретации предоставленным данным. В этом процессе мы используем настоящий арсенал аналогических, логических и аналитических процессов и мы многому учимся у профессора Фогасси, что добавляется к нашим будущим базовым знаниям.

Аналогия и умозаключение

С другой стороны, если мы читаем стихотворение Уоллеса Стивенса или эссе современного философа Марка Грейфа в книге «Против всего», мы вполне можем использовать другие формы умозаключений, а также более тонкий диапазон эмоций, чем когда мы читаем… ну, к примеру о двигательных нейронах. Чтение, по крайней мере осмысленное, требует использования аналогических рассуждений и умозаключений, если мы хотим раскрыть множественные слои того, что мы читаем, использовать изучение наших самых основных видов деятельности и мотивов, чтобы заставить задуматься, что мы делаем с нашей «одной такой, дикой и драгоценной жизнью». Грейфовские разглагольствования только кажутся, что против всего, они яркий пример, как аналогическое мышление и умозаключение помогают нам понять, что лежит под поверхностью все более сложного мира, который он исследует.

Чем больше мы знаем, тем больше мы можем проводить аналогий и тем больше мы можем использовать эти аналогии для вывода, анализа и оценки наших прошлых предположений, все они увеличивают и уточняют нашу растущую внутреннюю платформу знания. В равной степени верно и обратное, с резкими последствиями для нашего настоящего и будущего общества: чем меньше мы знаем, тем меньше у нас возможностей для проведения аналогий, для увеличения наших логических и аналитических способностей, а также для расширения и применения наших общих знаний.

Знаменитый сыщик Шерлок Холмс приводит мастерский пример, как тщательное наблюдение, базовое знание и аналогичное рассуждение приводят к умозаключениям, которые продолжают удивлять нас. В основе нашего постоянного увлечения главным сыщиком сэра Артура Конан Дойла лежит завораживающий способ, с помощью которого Холмс делает блестящие выводы из самых прозаических источников: две короткие (а не длинные) коричневые собачьи шерстинки на правой штанине брюк и крошечный набор еще не заживших царапин на левой руке; намек на влагу, все еще заметную под отворотом пиджака; корешок билета в один конец, на 4 часа дня, из кармана пиджака, из Кембриджа в Лондон. Вуаля! И взъерошенный профессор, у которого в нагрудном кармане все еще торчит уголок влажного корешка билета, теперь главный подозреваемый. Он солгал трижды: во-первых, о том, был ли он около дождливой железнодорожной станции Кембриджа; во-вторых, о его местонахождении в 4:00, в час убийства; и в-третьих, о том, видел ли он недавно несчастную жертву и ее коричневую, короткошерстную собаку породы джек-рассел-терьер (породы, которая может лаять постоянно и громко, вероятной причины его печального недуга). Методы Холмса, которые лежат в основе серии детективов, чередующихся один за другим, по обе стороны Атлантики перекликаются с нашими собственными способностями к умозаключениям. В отличие от Холмса (особенно от его блестящего асоциального (недружелюбного) образа в исполнении Бенедикта Камбербэтча) и более прозорливой мисс Марпл, мы часто сочетаем способность к умозаключениям с эмпатией и перспективой, чтобы разгадать тайны в том, что мы читаем. Наш мозг обожает мисс Марпл. Широко разветвленные сети в нашей левой и правой сторонах префронтальной коры анализируют текстовую информацию и затем делают прогнозы, которые входят в своего рода внутреннюю систему экспертной оценки для понимания истинной ценности каждой гипотезы. Действительно, некоторые исследования показывают, что левая префронтальная область соединяет наблюдения и умозаключения, а затем выдает одну само-генерирующуюся гипотезу за другой. Тем временем правая префронтальная сторона коры оценивает ценность каждого предположения, а затем отправляет это суждение обратно в левую префронтальную область для окончательной имприматуры (имприматур (лат.) – официального заявления. – Прим. перев.).

Это сродни наблюдению за научным методом в действии, но с добавлением сетей для эмпатии и теории разума через поиск решений. Более разнородные методы мозга осмысленного чтения, использующие аналогические, логические и эмпатические процессы, в конечном счете предпочтительнее, чем у Шерлока. Это дедукция! Последовательное усиление связей между нашими аналогическими, логическими, эмпатическими и базовыми процессами познания обобщается далеко за пределами чтения. Когда мы учимся снова и снова связывать эти процессы при нашем осмысленном чтении, нам становится легче применять их в нашей собственной жизни и понимать со все большей проницательностью и, возможно, мудростью, почему другие думают и чувствуют так, не как они. Это является основой для сострадания другим, а также способствует стратегическому мышлению. Однако, как отметил Обама, эти процессы не обходятся без работы и практики, а также остаются статичными, если не используются. От начала и до конца для каждого процесса осмысленного чтения верен основной неврологический принцип «Используй его или теряй». Еще важнее то, что этот принцип применим ко всему циклу осмысленного чтения. Только если мы будем постоянно работать над развитием и использованием наших сложных аналогических и логических навыков, нейронные сети, лежащие в их основе, будут поддерживать нашу способность быть вдумчивыми, критическими аналитиками знаний, а не пассивными потребителями информации.

Критический анализ

Такое утверждение неизбежно приводит к ключевой интеграционной роли критического анализа в схеме осмысленного чтения. Будь то с точки зрения науки, образования, литературы или поэзии, о критическом мышлении написано больше, чем о любом другом процессе осмысленного чтения, в силу его ключевого места в интеллектуальном становлении. Тем не менее критический анализ по-прежнему остается столь же трудным для определения, как и для развития. С точки зрения читающего мозга критическое мышление представляет собой полную сумму процессов научного метода. Оно синтезирует содержание текста с нашими базовыми знаниями, аналогиями, внушениями и умозаключениями, а затем использует этот синтез для оценки исходных предположений, интерпретаций и выводов автора.

Тщательное формирование критического мышления – лучший способ привить следующее поколение от манипулятивной и поверхностной информации, будь то текст или экран. Тем не менее культура, общество, которые вознаграждают непосредственность, легкость и эффективность, требующие времени и усилий, необходимых для развития всех аспектов критической мысли, становятся все агрессивнее и нетерпимее. Большинство из нас думают, что мы можем критически мыслить, но если быть до конца честным перед собой, мы понимаем, что это не так.

Мы верим, что уделим этому время «позже», но это «позже» исчезает в невидимой корзине потерянных намерений.

В достойной похвалы книге литературоведа Марка Эдмундсона «Зачем читать?», автор спрашивает: «Что же такое критическое мышление?» и объясняет, что это – способность исследовать и развенчивать личные убеждения и взгляды. Тогда он спрашивает: «Что хорошего в этой силе критического мышления, если вы сами не верите во что-то и не открыты для изменения этих убеждений? То, что называется критическим мышлением, обычно происходит вообще без определенной позиции». Эдмундсон формулирует здесь две взаимосвязанные, недостаточно обсуждаемые угрозы критическому мышлению. Первая угроза возникает, когда любой мощный каркас для понимания нашего мира (например, политический или религиозный взгляд) становится настолько непроницаемым для изменений и настолько жестко придерживается собственной незыблемости, что затуманивает любой расходящийся с ним тип мышления, даже если последний основан на фактических данных или морально обоснован. Вторая угроза, которую наблюдает Эдмундсон, – это тотальное отсутствие какой-либо развитой системы личных убеждений у многих из наших молодых людей, которые либо недостаточно знают прошлые системы мышления (например, вклад в изучение их Зигмунда Фрейда, Чарльза Дарвина или Ноама Хомски), либо многие из них слишком нетерпеливы, чтобы изучать и учиться у предшественников. В результате их способность учиться критическому мышлению и мыслить критически, для более глубокого понимания сути вещей, может стать для них очень и очень замедленной.

Интеллектуальная безрассудность и приверженность образу мышления, не допускающему вопросов, – это угроза критическому мышлению для всех нас. Критическая мысль никогда не приходит сама по себе. Много лет назад израильский философ Моше Хальберталь пригласил нас с семьей посетить школу в Меа-Шеариме, старейшем и ортодоксальном районе Иерусалима, куда нас в противном случае никогда бы не пригласили. Работа Хальберталя

по этике и морали пронизывает его глубоко продуманные, иногда противоречивые подходы к некоторым из самых сложных политических и духовных проблем, стоящих перед нашим современным миром, включая Кодекс этики израильских сил обороны, который он помог написать. Я смотрела в окна этой школы и видела, как молодые ребята раскачиваясь, молились, пели и спорили друг с другом о возможных толкованиях отдельных строк текста Торы. Ни одно толкование не предполагалось, скорее, наоборот, вся история комментариев должна была быть перенесена на эти часто голые строки текста ими самими. Нечто подобное этому виду интеллектуального анализа происходит при самых глубоких формах чтения, где различные возможные интерпретации текста, перемещаясь туда-сюда, интегрируют базовые знания с эмпатией и умозаключением с критическим анализом. Таким образом, критический анализ в своих глубочайших формах представляет собой наилучшую возможную интеграцию прошлых трудно осуществимых мыслей и чувств, что является единственной наилучшей подготовкой к совершенно новому пониманию.

В чудесных формах, с помощью которых слова могут раскрывать понятия за пределами себя, такой способ критического мышления является одновременно и католическим, и талмудическим мостом к новому мышлению.

Генеративные процессы осмысленного чтения

Прозрение – это мимолетный взгляд на огромный запас неизвестных знаний мозга. Кора головного мозга делится одним из своих секретов.

Иона Лерер

Наконец-то мы приходим к концу чтения. Прозрение является кульминацией многочисленных способов исследования, которые мы привнесли в то, что читали до сих пор: информацию полученную из текста, связанную с нашими лучшими мыслями и чувствами, полученные критические выводы; а затем неизведанный скачок в пространство познания, где мы можем иногда мельком увидеть совершенно новые мысли. Как говорит философ Майкл Патрик Линч: «Прозрение приходит мгновенно… Прозрение… это открытие двери, “раскрытие”, как сказал Хайдеггер. Человек действует, открывая дверь, а затем на него воздействует видение того, что лежит за ней. Прозрение – это форма раскрытия».

Мимолетность того, что происходит, когда мы переживаем глубокие озарения, делает их впечатления не менее продолжительными. Я предлагаю вам взять небольшую паузу и поразмыслить над некоторыми из ваших самых важных идей, когда вы будете читать этот раздел. Чтобы оживить ваши воспоминания, я приведу три примера из разных этапов моей читательской жизни: два из художественной литературы, один из науки.

Мой первый пример снова взят из Рильке, но не из его «Писем», а из самого невероятного сборника рассказов в его «историях Бога». Я читала эти нежные рассказы, когда мне было 20 лет, и никогда не забывала о тех тонких прозрениях, которые получила от них. В одном рассказе группа детей осторожно по очереди несла и охраняла что-то, что они торжественно считали Богом. До тех пор пока самый маленький ребенок не потерял Это. День превратился в ночь, все дети ушли и осталась только самая маленькая девочка, которая отчаянно и тщетно продолжала искать. Она спрашивала всех прохожих, не могут ли они помочь ей найти Бога, но никто не смог ей помочь. И в конце, когда все надежды, казалось бы, исчезли, внезапно появился незнакомец. Наклонившись к ней, он сказал, что не знает, где найти Бога, но только что нашел на земле маленький наперсток. Я до сих пор помню дрожь той радости, которую я почувствовала, когда незнакомец благополучно вернул «Бога» в ее маленькую ручку. Я видела, с какой нежностью Рильке сплетал воедино свои мысли о детской вере в Него, и то, как крошечный наперсток придал новую форму бесконечно разным способам, которыми мы, люди, пытаемся «держаться» за Бога.

Я также поняла, как много озарений приходит к нам, подобных тому, когда Шекспир говорил о Полонии, который ведет нас окольными путями медленнее, а может быть, и более безошибочно, к самому сладчайшему озарению. Совсем недавно «Галаад» Мэрилин Робинсон стала для меня книгой откровений, которые меняются каждый год вместе со мной. В этой тихой истории, происходящей в месте и времени, где, кажется, ничего не происходит, преподобный Джон Эймс трудится над написанием ряда писем и воспоминаний своему маленькому сыну, который сохранит и передаст мудрость старшего поколения после того, как добрый священник уйдет. Лишь немногие художественные произведения так здорово изображают некоторые из самых сложных, неразрешимых вопросов о вере в Бога, о загробной жизни, о прощении, добродетели и чуде того, что мы вообще существуем. Старания любящего человека передать своему маленькому сыну собственные мысли, свой жизненный опыт, указывают нам на одну из самых лучших функций прозрения в глубоком чтении: оставить свои лучшие прозрения тем, кто последует за ними.

Одна из моих любимых цитат о проницательности и креативности мыслей приходит из моего третьего примера – статьи в «Психологическом бюллетене» неврологов Арне Дитриха и Риама Кансо, в которой рассматривается то, что известно из исследований по визуализации мозга о проницательности и творческой мысли. Ученые делают вывод: «Можно утверждать, что творчество есть везде». Несмотря на множественные исследования ЭЭГ (электроэнцефалограмма. – Прим. перев.) и ИРМ (измеренная реакция мозга. – Прим. перев.) и другие исследования нейровизуализации, они не смогли найти точную картину, что происходит, когда в нас наблюдаются творческие всплески мышления. Скорее всего, мы активируем несколько областей мозга, в частности, префронтальной коры и передней поясной извилины (упоминаемых ранее во многих других процессах осмысленного чтения, которые включают в себя эмпатию, аналогию, анализ и их связи). В процессах, которые сходятся, когда мы, отдельные читатели, генерируем одну, новую мысль и выводим ее в рамках того, что Уэнделл Берри с любовью описал как возможность и пределы предложения. Есть факт и есть тайна, когда мы, люди, входим в последние миллисекунды чтения предложений перед нами. Независимо от того, используем ли мы красивую метафору «удерживающей опоры для созерцания опыта» ученого Филипа Дэвиса или научный термин «нейронное рабочее пространство» нейробиолога Станисласа Дехэна или то, что писатель Гиш Джен назвал многокамерным внутренним пространством читателя, в акте чтения есть заключительный момент, когда в сознании читателя открывается широкое пространство, и все наши когнитивные и аффективные процессы становятся материалом чистого внимания и рефлексии. Когнитивно и физиологически этот момент не является спокойным или статичным.

Рисунок 4.

И это может привести нас к еще более глубокому пониманию текста или за его пределами, по мере того, как мы просеиваем прошлые восприятия, чувства и мысли в поисках того, о чем думали психолог Уильям Джеймс и Филип Дэвис, описавшие это как «незримое генеративное место, невидимое присутствие духа разума в словах текста». Хотя это кажется кощунством, позволю себе немного изменить их мысли и добавить: «невидимое присутствие ума, который читает позади, внутри и между словами». Писатели, философы и нейробиологи представляют нам разные точки зрения на эти последние генеративные моменты. Как бы мы ни осмысливали эмерсоновский «источник» языка и мысли, каждый читатель этой книги знает, что там находится: неоценимые мысли, которые время от времени озаряют наше сознание краткими, яркими проблесками того, что лежит за пределами всего, о чем мы думали раньше.

В такие моменты осмысленное чтение дает нам самое прекрасное средство передвижения за пределами нашей жизни. Формирование схемы «читающий мозг» – уникальное эпигенетическое достижение в интеллектуальной истории нашего вида. В рамках этой схемы осмысленное чтение значительно изменяет то, что мы воспринимаем, что мы чувствуем, и то, что мы знаем и в чем мы нуждаемся. Это изменяет и развивает саму схему. Последний рисунок читающего мозга Кэтрин Студли иллюстрирует, насколько прекрасно проработанной становится схема осмысленного чтения. Однако, как описано в следующем письме, импликации пластичности читающего мозга делают его будущие итерации в цифровой среде, чрезвычайно важными и весьма неопределенными.

Искренне ваша,

автор

Письмо четвертое

«Что станет с нами, читателями, которыми мы были когда-то?»

В общем, что нас окружает —

Некоторые случайные истины,

которые нам могут передать,

Плод тихого ока…

Уильям Вордсворт

Как преданность жизни, дорога слов, познания и любимые имена – это путь к сути вещей, к сути знания тоже… Все, что требуется для человека любящего, – это знание, ибо знание есть любовь, есть «тихое око».

Джон С. Данн

Дорогой читатель,

В конце «Эпитафии поэта» Уильям Вордсворт описал наследие, которое поэт приносит миру, как «плод спокойного ока». Художница Сильвия Джадсон использовала «тихое око», чтобы описать, что она хочет, чтобы зритель вынес из искусства. Богослов Джон Данн использовал «тихое око», чтобы обозначить, что нужно человеку, чтобы объять любовь со знанием. Современные игроки в гольф используют этот термин для описания метода повышения концентрации внимания; интересно, понимают ли они поэзию, стоящую за их раскачиваниями? Я использую «тихое око», чтобы выкристаллизовать свои тревоги и надежды для читателя XXI века, чей глаз все больше не может оставаться неподвижным; чей ум мечется, как нектар, раздираемый колибри от одного мотива к другому; чье «качество внимания» незаметно ускользает с последствиями, которые никто не может предсказать. В последних двух письмах вы видели, как концентрация внимания позволяет нам удерживать слово, предложение, отрывок таким образом, что мы можем двигаться через множество процессов ко всем слоям смысла, формы и чувства, которые улучшают нашу жизнь.

Но что делать, если наша способность воспринимать на самом деле уменьшается, потому что мы сталкиваемся со слишком большим количеством информации, как философ Джозеф Пипер написал однажды: «Что, если мы стали фактически зависимыми от повышенной сенсорной стимуляции, которая составляет большую часть нашей повседневной жизни, и не можем остановить себя от ее постоянного преследования». Или как Джудит Шулевиц в «Субботнем мире: Проблески другого порядка времени», и как технологические эксперты в «дизайне убеждения», знакомые очень хорошо с этими принципами?

Это письмо к вам ставит перед нами два центральных вопроса, на которые далеко не всегда можно найти ответ: начинаем ли мы, как общество, терять внимание, необходимое, чтобы уделять время основным человеческим способностям, составляющим и поддерживающим осмысленное чтение? Если ответ «да», тогда что мы можем сделать? Решение этих вопросов начинается с понимания напряженной обстановки между нашим эволюционным путем и современной культурой.

Франк Ширмахер, покойный редактор влиятельного журнала Frankfurter Allgemeine Zeitung «Feuilleton», видел истоки конфликта в самой человеческой природе, как необходимость мгновенно осознавать каждый новый раздражитель, то, что некоторые называют нашим новым рефлексом. Повышенная бдительность по отношению к окружающей среде имеет большое значение для выживания, несомненно, этот рефлекс спас многих наших доисторических предков от угроз исходящих от едва заметных следов смертоносных тигров или мягком шуршании ядовитых змей в подлеске. Как описал Ширмахер, проблема заключается в том, что современная среда постоянно бомбардирует нас новыми сенсорными раздражителями, поскольку наше внимание и днем и ночью приковано к несколькими цифровыми устройствам. Из недавнего исследования компании Time Inc. медийных привычек двадцатилетних следует, что они меняли источники информации 27 раз в час. В среднем они теперь проверяют свой мобильный телефон от 150 до 190 раз в день. Как общество, мы постоянно отвлекаемся на нашу окружающую среду, и сама наша связь как человекообразных существ помогает и способствует этому. Мы не видим и не слышим качественно и внимательно, потому что видим и слышим слишком много, привыкаем к этому, а затем ищем еще больше. Гиперактивность – один из неизбежных побочных продуктов этого. Литературный критик Кэтрин Хейлз характеризовала гиперактивность как феномен, вызванный (а затем усиливающий потребность) быстрым переключением задач, высоким уровнем стимуляции и низким порогом скуки. Еще в 1998 году Линда Стоун, в то время входившая в группу «Виртуальные миры» в Майкрософт, ввела термин «непрерывное фрагментарное внимание», чтобы описать, как дети следят за своими гаджетами, а затем за окружающей средой.

С тех пор эти устройства умножились в количестве и повсеместности, в том числе и для самых маленьких. Беглый взгляд вокруг, во время вашего следующего полета на самолете предоставит вам достаточно данных для этого наблюдения. IPad – это новая пустышка. Есть невидимые издержки для каждого возраста. По исследованиям, которыми мы в значительной степени пренебрегаем, чем более часто используются гаджеты, тем более преобладают скука и внутренняя опустошенность, это видно даже у очень маленьких детей, когда мы забираем у них эти устройства. Кроме того, чем больше используется устройств, тем больше вся семья становится зависимой от доступа к цифровым источникам развлечений, информации и отвлечена от других членов семьи. Гиперактивное внимание, постоянное фрагментарное внимание и то, что психиатр Эдвард Хэллоуэлл называет экологически обусловленным «дефицитом внимания», относится ко всем нам. С той минуты, как мы просыпаемся по сигналу будильника на одном гаджете, через пятнадцатиминутные или менее длительные интервалы времени на нескольких других гаджетах в течение дня, до последних минут перед сном, когда мы выполняем последнюю проверку электронной почты, чтобы подготовиться к следующему дню, мы живем в мире отвлечения. Нет ни времени, ни стимула для взращивания тихого ока, не говоря уже о воспоминаниях и их плодах. За нашими экранами дисплеев, на работе и дома мы сшиваем временные отрезки наших дней, чтобы переключить наше внимание от одной задачи или одного источника стимуляции внимания к другой.

Мы не можем не измениться. За последние десять лет мы изменились в том, сколько мы читаем, как мы читаем, что мы читаем и почему мы читаем с помощью «цифровой цепочки», которая соединяет звенья между ними всеми и собирает уже с нас свои плоды, которые мы только начали подсчитывать.

Гипотезы цифровой сети

Сколько мы читаем

Сколько мы читаем? Эта история – в процессе. Не так давно Центр глобальной информационной индустрии при Калифорнийском университете в Сан-Диего провел крупное исследование для определения объема информации, которую мы используем ежедневно, и обнаружил, что среднестатистический человек потребляет около 34 гигабайт на различных гаджетах в день. В основном это эквивалентно почти 100 000 слов в день. Соавтора исследования Роджера Бона попросили прокомментировать это в интервью. Цитирую: «Я думаю, что ясно одно: наше внимание сокращается на более короткие интервалы, и это, вероятно, не очень хорошо для более глубоких мыслей».

Все мы можем оценить монументальные усилия, которые были приложены к этому типу исследований, и его авторы заслуживают большего одобрения. Это вылилось: «и это, вероятно, не очень хорошо для более глубокий мыслей», что сильно преуменьшено. Ни осмысленное чтение, ни глубокое размышление не могут быть усилены метко названным «уничтожителем времени», в котором мы все пребываем, или 34 гигабайтами чего-либо в день. Конечно, есть много вдумчивых читателей (и писателей), таких как Джеймс Вуд, которых успокаивает тот факт, что мы все читаем больше, а не меньше. В конце концов, чуть более десяти лет назад доклад Национального фонда искусств (NEA) вызвал озабоченность, что многие люди читают меньше, чем они читали совсем недавно, возможно, из-за влияния цифрового чтения. Несколько лет спустя другой доклад, инициированный известным поэтом, а затем директором NEA Даной Джойя, показал, что тенденция была обращена вспять и что как общество мы читаем больше, чем когда-либо, возможно, подстегиваемые тем же цифровым фактором.

Нас легко сбить с толку новыми привычками чтения в последние годы перехода от культуры, основанной на серьезной грамотности, к культуре более легкой, более подверженной влиянию цифровых технологий. Независимо от того, основаны ли они на сообщениях NEA или на более поздних обновленных исследованиях, реальность на данный момент такова: мы настолько завалены информацией, что средний человек в Соединенных Штатах теперь ежедневно читает то же количество слов, что и во многих толстых романах. К сожалению, эта форма чтения редко бывает непрерывной, устойчивой или концентрированной; скорее, в среднем 34 гигабайта, потребляемые большинством из нас, представляют собой один спазматический всплеск активности, следующий за другим. Неудивительно, что американские писатели, такие как Джейн Смайли, опасаются, что роман, требующий вдумчивой, особой формы постоянного чтения, будет «отодвинут» на второй план все возрастающим потоком слов, которые мы вынуждены потреблять ежедневно.

Немецкий философ Вальтер Беньямин, писавший в 1930-х годах, суммировал универсальное измерение мгновенно поступающей к нам новой информации. Его вывод для сегодняшнего дня как нельзя актуален. Мы упорно «гоняемся за настоящим», писал он, которое состоит из «информации, не переживающей момента, в котором она является новой». С точки зрения читающего исследователя или, что довольно удивительно, с точки зрения бывшего президента Соединенных Штатов, та «информация», которую описал Бенджамин, не представляет собой знания. Журналист и писатель Дэвид Улин процитировал речь Барака Обамы перед студентами Хэмптонского университета, в которой президент выразил обеспокоенность тем, что для многих из наших молодых людей информация стала «отвлечением, развлечением, формой развлечения, а не инструментом расширения прав и возможностей и не средством высвобождения, раскрепощения».

Озабоченность Обамы разделяют все большее число его коллег-ученых. Профессор литературы Марк Эдмундсон много писал, что его студенты осмысливают информацию как форму развлечения: «…купаясь в развлечениях, мои студенты были отрезаны от возможности поставить под сомнение все, что они ценят, критически взглянуть на новый образ жизни. Для них образование – это занятное и пышное зрелище, а не диалог Сократа о том, как надо жить». Это послание говорит об утрате как критического мышления, так и «общения в одиночестве» Пруста, где взгляд читателя должен быть достаточно спокойным, чтобы слышать автора, а тем более беседовать с ним. Такой внутренний диалог требует от читателя усилий, времени и желания. Эдмундсон беспокоится, что среди нашей молодежи уменьшается желание прилагать такие усилия, особенно если альтернативой является пассивное увлечение, используя едва заметную часть своих когнитивных способностей. Беспокойство Эдмундсона согласуется с тем, что предупреждает знание о схеме чтения: если информация постоянно воспринимается как форма развлечения на поверхностном уровне, она остается на поверхности, потенциально препятствуя глубокому мышлению и не развивая его. Вспомните исследование по визуализации, в котором мозг учеников Натали Филлипс по литературе проявлял меньшую активность в случайном чтении, чем при вдумчивом и серьезном. Чтение становится еще одним интересным развлечением, хотя и умело «маскирующимся под осведомленность», как отмечает Улин. С точки зрения Улина как журналиста, президента как защитника молодежи страны или Эдмундсона как учителя молодых людей, последнее, что нужно обществу, – это то, чего боялся Сократ: а именно то, что молодые люди думают, что они знают истину, прежде чем они начнут трудный путь в ее поисках.

Как каждый из вас, мои дорогие читатели, понимает, что эти заботы уже не могут быть направлены только на нашу молодежь. Огромное количество информации, которую мы все потребляем, включает по сути в себя один набор игровых вопросов, следующих один за другим. Что мы делаем с когнитивной перегрузкой от нескольких гигабайт информации с нескольких гаджетов? Во-первых, мы ее упрощаем. Во-вторых, мы обрабатываем информацию как можно быстрей, я бы сказала, мы читаем больше и как бы короткими вспышками. В-третьих, мы ее сортируем. Мы украдкой начинаем коварный компромисс между нашей потребностью знать и нашей потребностью экономить и выигрывать время. Иногда мы передаем свой интеллект на аутсорсинг тем информационным каналам, которые предлагают самую быструю, простую и удобоваримую информацию, о которой мы больше не хотим думать. И точно так же, как во многих переводах с одного языка на другой, суть слов пропадает из-за слабого использования наших собственных, индивидуальных культурологических способностей, в которых сложные идеи, мысли, слова больше не являются почитаемыми.

Когда мы по какой-либо причине отступаем от внутренней сложности человеческой жизни, мы часто обращаемся к тому, что соответствует сужающимся границам того, что мы уже знаем, никогда не встряхивая и не проверяя эту основу, никогда не заглядывая за пределы нашей прошлой мысли со всеми ее более ранними предположениями и иногда дремлющими, но готовыми наброситься предрассудками. Мы должны знать, что мы заключаем фаустовскую сделку в нашей чрезмерно напряженной жизни и что если мы не будем заботиться о своем выборе, как бы бессознательно мы ни теряли, мы можем потерять все, в буквальном смысле слова, больше, чем мы думаем. Мы уже начали менять то, как мы читаем, со всеми вытекающими последствиями для того, как мы думаем, следующее звено в цепи.

Как мы читаем

Быть морально нравственным человеком – значит быть в состоянии уделять внимание… Природа моральных суждений зависит от нашей способности обращать внимание, способности, которая неизбежно имеет свои пределы, но пределы которой могут быть расширены.

Сьюзен Зонтаг

История о том, как меняется наше чтение, едва ли закончена. Цзимин Лю, Наоми Барон, Эндрю Пайпер, Дэвид Улин и группа Анны Манген в Европе – ученые из разных областей знания и стран – рассказывают, как тип чтения на экранах, к которому мы сейчас привыкли, меняет саму природу чтения. Немногие будут спорить с тем, что выяснил исследователь в области информатики и чтения Лю: «скимминг» (от англ. Скольжение. – Прим. перев.) – это новая норма в нашем цифровом чтении. Лю и другие исследователи, занимающиеся изучением движения зрачка, описали, что цифровое чтение часто не включает стиль Г-образный или зигзагообразный стиль, в котором мы быстро «прогоняем слово» через текст (часто слева и сбоку экрана), чтобы понять контекст, сделать выводы в конце и, только если это оправданно, вернуться к сути текста, чтобы тщательно выбрать подробную информацию. Некоторые из наиболее важных вопросов о влиянии такого стиля, как «скимминг», сосредоточены на том, есть ли различия в использовании и поддержании более высокого уровня процессов понимания чтения. Прекрасный метаанализ, проведенный Наоми Барон, свидетельствует о неоднозначной картине в отношении общего понимания. Некоторые из наиболее убедительных исследований касаются изменений в понимании читателями последовательности деталей сюжетной линии и, возможно, логической структуры аргумента. Норвежский ученый Энн Манген исследует когнитивные и аффективные различия в печатном и экранном чтении в рамках специальной программы, проведенной ее коллегами Адрианом ван дер Вил, Жан-Люком Веле, Жераром Оливье и Паскалем Робине.

Манген и ее группа попросили студентов прочитать и ответить на вопросы о коротком рассказе, сюжет которого, как считалось, имел универсальную студенческую привлекательность (похотливая французская история любви). Половина студентов читала «Дженни, моя любовь» на Kindle, другая половина – в мягкой обложке. Результаты показали, что студенты, читавшие книгу, превосходили своих сверстников по способности воссоздавать сюжет в хронологическом порядке. Другими словами, последовательность иногда легко просматриваемых деталей в вымышленной истории, казалось, проглядели студенты, которые читали на цифровом экране. Подумайте, что произошло бы в историях О. Генри, если бы вы пропустили такие детали, как жена, подстригшая и продавшая свои волосы, чтобы купить брелок для часов своему мужу, в то время как он продавал свои любимые часы, чтобы подарить ей расческу для ее прекрасных волос. Манген и все большая группа исследователей выдвигают гипотезу, что их выводы связаны как с наблюдаемой тенденцией чтения с экрана, так и с тем, что экрану присуще отсутствие конкретного, пространственного измерения книги, которое говорит нам, где что находится. До сих пор неясно, как все это влияет на понимание учащегося. Некоторые недавние исследования не выявили существенных различий в общем понимании учащимися текста, по крайней мере когда он относительно короткий, в то время как другие исследования, особенно проведенные израильскими учеными, показывают различия в пользу чтения печатных текстов, когда учитывается время.

Лю поднимает вопрос, может ли объем текстов объяснить различные результаты исследований, проведенных до настоящего времени, и будут ли более длинные тексты вызывать более разнообразные представления. Сегодня можно констатировать, что в исследованиях под руководством Манген последовательность информации и память на детали меняются в худшую сторону, когда испытуемые читают с экрана. Эндрю Пайпер и Дэвид Улин утверждают, что способность к последовательности имеет значение как в физическом мире, так и на печатной странице, даже если она меньше, чем на гаджетах. В чтении, как и в жизни, настаивает Пайпер, людям необходимо «чувство пути», знание того, где они находятся во времени и пространстве, которое, когда это необходимо, позволяет им возвращаться к вещам снова и снова и учиться у них чему-то, что он называет технологией повторения.

С совершенно иной точки зрения в своем заставляющем задуматься эссе «Утерянный наш путь в этом мире» гарвардский физик Джон Хут пишет о более универсальной важности знания того, где мы находимся во времени и пространстве, и что происходит, когда мы не можем связать детали этого знания в более общую и цельную картину. «К сожалению, мы часто распыляем знания на фрагменты, которые не имеют дома, в более широкой концептуальной структуре – смысле. Когда это происходит, мы отдаем смысл хранителям знания, и они теряют свою личностную ценность».

Возникает вопрос, не влияет ли уменьшение физических знаний, которые мы получаем на цифровых носителях, которые, как мы чувствуем, идут как бы неизвестно откуда, на то, как читатели улавливают детали прочитанного на бумажных носителях, на более глубоком уровне? Как они достигают той близости к осязаемому, куда чтение может нас переносить? Литературовед Майкл Дирда использует это физическое измерение, чтобы направить наши мысли к чему-то более глубокому в процессе чтения. Сравнив чтение книг с экранов с пребыванием в стерильных гостиничных номерах, он с воодушевлением заявляет: «Книги – это дома, это физические вещи, которые вы можете любить и лелеять». Физическая реальность книг способствует нашей способности войти в пространство, где мы можем жить безо всяких тяжелых мыслей и многослойных эмоций с ощущением, что мы нашли дорогу домой. В этом смысле физичность предлагает нечто как психологически, так и тактильно осязаемое. Пайпер, Мэнген и литературовед Карин Литтау расширяют это, акцентируя внимание на обычно неосознанной роли, которую тактильное осязание играет в том, как мы подходим к словам и понимаем их в общем тексте. По мнению Пайпер, сенсорное измерение чтения текста добавляет важную избыточность информационному виду «геометрии» к словам, что способствует нашему общему пониманию того, что мы читаем.

Если вы вспомните Письмо второе, и все, что влияет на то, как мы обрабатываем слова, то взгляд Пайпер имеет физиологический смысл. Чем больше мы знаем о слове, тем активнее становится наш мозг и больше уровней значения доступны. Пайпер предполагает, что прикосновение добавляет другое измерение к тому, что активируется, когда мы читаем слово в печатной форме, которое может пропасть на экране. Существует очень старая концепция, называемая набором психологических исследований, которая помогает объяснить менее линейные, менее последовательные и потенциально менее детализированные способы, которыми многие из нас сейчас читают, независимо от носителя. Когда мы часами читаем на экране, характеристики которого включают быструю скорость обработки информации, мы развиваем бессознательный настрой на чтение, основанный на том, как мы читаем в течение большинства наших цифровых часов. Если большая часть этих часов связана с чтением в насыщенном отвлечением интернете, где последовательное мышление менее важно и менее используется, мы начинаем читать таким образом, даже когда выключаем экран и берем в руки книгу или газету.

Существует тревожный и потенциально более длительный аспект этого «кровоточащего» эффекта, связанный с концепциями нейропластичности, подчеркнутыми в этих буквах: чем больше мы читаем в цифровом формате, тем больше наша базовая схема мозга отражает характеристики этой среды. В своей книге «Отмели» Николас Карр напоминает нам об озабоченности, высказанной Стэнли Кубриком, что в цифровой культуре мы должны беспокоиться не столько о том, станет ли компьютер таким же, как мы, а о том, станем ли мы такими же, как он.

Исследования чтения подтверждают обоснованность таких опасений. Наш читающий мозг – это сумма многих процессов, большинство из которых непрерывно формируется под воздействием требований окружающей среды. Например, отмеченные изменения, в качестве нашего внимания неразрывно связаны с потенциальными изменениями в памяти, в частности с его короткой формой, называемой рабочей памятью. Вспомните первые прожекторы, которые зажглись под цирковым шатром для чтения. Мы используем рабочую память, чтобы удерживать информацию в течение короткого времени, чтобы мы могли сосредоточиться на ней и манипулировать ею для когнитивной функции или, например, удерживая числа «в уме» для математической задачи, буквы при расшифровке слова или слова в краткой памяти при чтении предложения. В течение многих лет существовал почти универсальный принцип, который психолог Джордж Миллер назвал «правило 7 плюс или минус 2» для оперативной памяти. Вот почему большинство телефонных номеров имеют семь цифр, причем код города, по словам Миллера, может восприниматься и быть запомнен как нечто единое целое. В своих более поздних работах Миллер писал, что число семь было скорее метафорическим, чем чем-то определенным, конкретным. В самом деле, недавние исследования оперативной памяти показывают, что число битов, которые мы можем запомнить без ошибок, может быть «4 плюс или минус 1». До недавнего времени я предполагала, что метафорическое число семь Миллера было просто неточным сравнением, учитывая более новые данные о нашей оперативной памяти, и начала ставить под сомнение это предположение. Наоми Барон процитировала отчет 2008 года, заказанный Lloyds TSB Insurance и довольно драматично названный «Пятиминутная память стоит британцам 1,6 миллиарда фунтов стерлингов», в котором средняя продолжительность внимания взрослых была определена чуть более пяти минут. Хотя пять минут могут показаться довольно невпечатляющими, более примечательно то, что это едва ли половина того, что было всего десять лет назад. Важно отметить, что, хотя в докладе речь шла скорее о внимании, чем об оперативной памяти, связи между ними были хорошо изучены. Подобно нити Ариадны, вполне можно связать отмеченные проблемы с запоминанием рассказов при чтении на цифровом носителе с изменениями в объеме внимания и памяти. Вспомним, что Сократ доказывал, что письменный язык, расхваливаемый другими как записи нашей памяти, на практике является «записями забвения». Сократ считал, что, если люди начнут полагаться на письменную форму языка для сохранения своих знаний, они больше не будут использовать свою высокоразвитую память так, как раньше. В нашем переходе от нашей культуры чтения к цифровой мы должны рассмотреть, будут ли различные формы памяти также меняться с новым, цифровым, форматом. Формат нашей культуры заключен не столько в том, чтобы забыть, сколько в том, чтобы не вспоминать одно и то же. Во-первых, потому, что мы слишком сильно разделяем наше внимание, чтобы наша рабочая память функционировала оптимально; и во-вторых, потому, что мы предполагаем, что в цифровом мире нам не нужно помнить так, как мы помнили в прошлом.

Современная вариация беспокойства Сократа состоит в том, что наша возросшая зависимость от внешних форм памяти в сочетании с разделяющей внимание бомбардировкой множеством источников информации кумулятивно изменяет качество и возможности нашей оперативной памяти и в конечном счете ее закрепление в долговременной памяти. И правда, есть некоторые тревожные оценки, которые показывают, что средняя продолжительность памяти многих взрослых людей уменьшилась более чем на 50 % за последнее десятилетие. Нам нужно будет постоянно повторять подобные исследования. Но на этом цепь не заканчивается.

Что мы читаем

Все, что имеет отношение к чтению, связано: читатель, автор, издатель, книга; другими словами, настоящее и будущее чтения. Со временем последствия изменения поведения в том, как мы читаем, не могут не влиять на то, что мы читаем и как это написано. Последствия этих изменений могут повлиять на различные аспекты письменной речи, начиная от способности человека уделять достаточно времени распаковке многослойных значений слов до использования писателем слов и предложений, которые требуют и вознаграждают читателя за сложный анализ; к оценке культуры ее авторов. Итало Кальвино высказал такую мысль: «Для прозаика успех состоит в поиске меткого словесного выражения, которое время от времени может быть результатом мгновенной вспышки вдохновения, но, как правило, включает в себя терпеливый поиск mot juste-точного выражения, предложения, в котором каждое слово является незабываемым, наиболее эффективного соединения звучания и замысла, идеи автора… емкой, сконцентрированной и запоминающейся».

Не упустят ли читатели XXI века, увлеченные словесными штампами, половину слов, содержащихся во фразеологизме Кальвино? Или, когда они поймают «вдохновение», «точное выражение», «эффективное соединение» и «незабываемый», будут ли они думать, что они поняли суть, что они не упустили возможность увидеть тяжелейшие пути писателя к истине и красоте в каждом тщательно подобранном, слове и мысли? Кальвино посвятил свою жизнь достижению точности, утонченности и легкости в написании, которые могут стать невидимыми или, что еще хуже, неуместными для читателей-скиммеров, которыми мы можем стать.

Недавно я прочитала эссе о чтении редактора журнала «Нотр-Дам» Керри Темпл, который сделал такое наблюдение: «Когда я читаю рукопись, присланную нам для публикации, я ее распечатываю. Я стараюсь читать печатную версию, а не экранную. Это помогает мне действительно читать слова, обращать более пристальное внимание, полностью участвовать в рассказываемой истории, быть с ней, когда я ее читаю. Я делаю это потому, что моя работа в качестве редактора требует от меня заботиться о глубине и качестве, нюансах и содержании историй, которые мы рассказываем на наших страницах. Я делаю это еще и потому, что, как писатель, знаю, как много труда вложено в создание прозы. Автор заслуживает моего внимания к деталям; я с почтением и вдумчивой сосредоточенностью вникаю в суть того, что хотел передать нам автор».

Этот отрывок иллюстрирует, на что мы надеемся при встрече замыслов автора и внимания читателя. Менее радостно, однако, что мы начинаем наблюдать прямое и косвенное влияние цифрового распознавания слов, текста, разрушающего шаблоны чтения современных читателей, на то, как они читаются и на то, как эти тексты пишутся. Когда издатели вынуждены учитывать потребности разных читателей, к примеру тех, чей стиль беглого чтения плохо приспособлен к длинным, сложно сформулированным текстам, к сложным мыслям, которые не так легко или быстро схватываются, или к словам, которые считаются менее необходимыми, от всего этого культура претерпевает изменения, масштаб которого мы еще не можем оценить. Не так давно Дэвид Брукс написал колонку о красоте и о том, что она пропала без вести. Брукс никого не винил. Он не давал никакого обезболивающего средства. Он просто описывал то, что незаметно теряется нами, когда мы «случайно» отказываемся от взгляда на мир, в котором красота, истина и добро неразрывно связаны и где само восприятие красоты может быть путем к жизни, где добродетель и благородство занимают достойное место. Подобно прозрению, восприятие красоты, будь то в чтении или в искусстве, формируются благодаря тем же способностям, которые лежат в основе осмысленного чтения. И подобно прозрению, только время, которое мы уделяем этим способностям, позволяет нашему восприятию красоты существовать достаточно долго, чтобы мы могли увидеть, распознать и понять больше. Ибо точно так же, как чтение не является исключительно визуальным, красота не сводится только к чувствам. В своем эссе «Спад» Мэрилин Робинсон писала, что красота, помимо всего прочего, является «стратегией акцентирования внимания». Если она не распознана, текст не будет понят. Красота помогает нам сосредоточиться на самом важном. Если наше восприятие красоты сводится к скольжению только лишь по тонкой поверхности слов, как водной глади, мы упустим глубины, лежащие ниже, красота никогда не приведет нас к познанию и пониманию, что скрыто в ее глубинах.

До перехода к нашей нынешней цифровой культуре Кальвино дал нашему тысячелетию набор проницательных мыслей в которых он описал эпоху, когда фантастически быстрые, широко распространенные средства массовой информации восторжествуют и рискуют расплющить всю коммуникацию на единую, однородную поверхность. Предназначение литературы – это общение между различными людьми, идеями, мыслями, просто потому, что они различны, не притупляя, а даже обостряя различия между ними, следуя истинному предназначению письменного языка. Кальвино, посвятивший всю свою жизнь переводу трудных мыслей в слова, оставил нас с мольбой о том, чтобы язык во всей его сложности не был «расплющен» нами.

Будущее языка связано как с постоянными усилиями писателей подобрать именно те слова, которые направляют нас к их сложной мысли, так и с постоянными усилиями читателей воспринять их. Меня беспокоит, что мы очень быстро отходим от распознавания красоты в написанном. Я беспокоюсь, что мы еще ближе подошли к тому, чтобы избавиться от сложных мыслей, когда они не вписываются в ослабляющее память ограничение количества символов, используемых для их передачи. Или когда они похоронены на последней, наименее читаемой, двадцатой странице поиска Google. Цифровая цепочка, ведущая от распространения информации к тонкой размазне порций байтов для глаз, потребляемых ежедневно в большом количестве, потребует от нас нечто большее, чем общественная зоркость. Сохранить качество нашего внимания и памяти, восприятия красоты и признания истины, а также способность принимать сложные решения, основанные на всем этом, не утратилось на этом пути. Когда язык и мышление притупляются, когда комплексность ослабевает и все становится более и более одинаковым, мы подвергаемся большому риску в обществе, будь то со стороны экстремистов в религии или политической организации или, что менее очевидно, рекламодателей. Однородность в группах, обществах или языке может привести к уничтожению всего, чем одно отличается от другого, независимо от того, жестко или легко это навязано.

Защита неодинаковости в самых разных аспектах человеческого общества – это принцип, который был воплощен в нашей Конституции и задолго до этого в нашем генетическом различии. Как было описано генетиками, футуристами и совсем недавно Тони Моррисон в ее книге «Происхождение других», разнообразие повышает прогресс развития нашего вида, качество нашей жизни на нашей взаимосвязанной планете и даже наше выживание. В этом всеобъемлющем контексте мы должны работать над защитой и сохранением богатого, всеобъемлющего, не «сплющенного» использования языка.

При воспитании человеческий язык является наиболее совершенным средством для создания неограниченных, никогда прежде не вообразимых мыслей, которые, в свою очередь, обеспечивают основу для развития нашего коллективного разума. Верно и обратное, с коварными последствиями для каждого из нас.

Не так давно я обсуждала эти, по общему признанию, мрачные и тяжелые вопросы в самой непринужденной, легкой обстановке: летом, на прогулке во Французских Альпах с итальянским издателем доктором Аурелио Мария Моттолой. Пока мы поднимались все выше и выше к тому месту, где деревья начали редеть, я рассказала ему о своих опасениях по поводу возможных последствий культурной тенденции к языковой однородности, к их усреднению: от сужения выбора слов у автора до более коротких рукописей и более ограниченного использования синтаксической сложности и образности языка, требующих базовых знаний, которые больше не могут быть восприняты.

Какова же будет судьба, спрашивал он, книг и поэм, наполненных метафорами и аналогиями, чьи примеры для подражания больше не являются общим знанием? Что произойдет, если тысячи аллюзий, метафор из Библии, мифов и басен, незабываемых стихотворных строк, персонажей из историй начнут сокращаться и постепенно исчезать? Что произойдет, спросил этот образованный издатель, читающий на нескольких языках, если язык книг больше не будет соответствовать когнитивному стилю культуры – быстрому, сильно визуальному и искусственно сокращенному? Изменится ли письмо, а вместе с ним и читатель, писатель, издатель, сам язык? Наблюдаем ли мы, каждый в своей профессии, начало отступления от более интеллектуально требовательных форм языка, до тех пор, пока он, подобно злополучному прокрустову ложу, не станет соответствовать незаметно сужающимся нормам чтения на все меньших экранах? Мы остановились где-то посреди прекрасного пейзажа и попытались сохранить нашу прогулку от нежелательного направления наших мыслей.

Разве природа языка не в том, чтобы расширять и менять каждую эпоху, спрашивали мы друг друга? Разве не является сама история письменности, нашей собственной эпохи лучшим тому подтверждением? Разве пластичность читающего мозга не обеспечивает идеальный механизм для приспособления различных способов чтения и письма?

Мы не должны терять то, что приобрели, мягко скажу я вам, дорогие читатели, так же, как сказала моему немногословному товарищу по летней прогулке. Некоторые из вас, без сомнения, подумают, что я слишком много протестую и что только элитной части любого населения будет не хватать полок старых книг и стихов, которые выходят из моды с завидной регулярностью век за веком, поколение за поколением. Но именно противоположность элитарности движет моими тревогами. Я пишу эту книгу и провожу мое исследование сегодня только потому, что самоотверженность моих родителей и нескольких глубоко преданных своему долгу учителей из школы сестер Нотр-Дам в двухкомнатном восьмиклассном здании школы дали мне возможность в детстве читать книги великой литературы прошлого. Только эти книги подготовили меня к тому, чтобы не оставлять шахтеров и фермеров в моем крошечном городке на Среднем Западе, а по-новому понять каждого из этих все еще дорогих мне людей и мир за пределами Эльдорадо, штат Иллинойс. Слова, рассказы, книги позволяли мне не столько спокойно смотреть на миры, которые я никогда не могла вообразить с моей маленькой наблюдательной точки над Уолнат-Стрит, где я впервые встретила Эмили Дикинсон, Шарлотту Бронте и Маргарет Митчелл. Как заметил Альберто Мангуэль о своем собственном аналогичном книжном хранилище знаний: «Все происходит в геометрической прогрессии, основанной на том, что известно и что запоминается каждый раз, когда мы читаем что-то новое».

Нет никаких сомнений, что сегодняшние дети и молодежь покинут свою собственную скорлупу, в которой они находятся, чтобы открыть для себя неисчислимые миры через интернет со всем его удивительным потенциалом для объединения людей и идей со всего мира. Но прежде чем они это сделают, я хочу, чтобы они активно строили свои собственные уникально сформированные внутренние базы знаний, которые воплощают то, что они узнают из книг с этих полок и графических романов Джина Луэна Янга и Марка Данилевски. Я хочу, чтобы они научились читать и запоминать, потому что это основа для того, кем они станут и как они будут думать и определять очертания своего будущего и нашего.

За последние годы я обучила сотни ярких, хорошо образованных студентов. Каждый день я чувствую себя воодушевленной их интеллектом и их желанием внести что-то ценное в наш мир, что является определенной особенностью университета, где я работаю. Но реальность такова, что все больше и больше из них прекрасно разбираются в языках программирования, но им все труднее и труднее воспринимать, когда я говорю о «многоцветном пальто», «свойстве сострадания» или «пути, который не выбрали», и это в Новой Англии. Вопрос, с которым я должна была столкнуться в своей самозваной роли обеспокоенной вопросами чтения, заключается в том, достаточно ли сформированы тщательно выстроенные внутренние платформы у наших молодых людей, прежде чем они автоматически переключатся на свой ум по умолчанию и находят неизвестное имя или понятие?

Дело не в том, что я предпочитаю внутреннюю платформу знаний внешней; я хочу и того и другого, но внутренняя платформа должна быть достаточно сформирована, прежде чем автоматическая зависимость от внешних платформ возьмет верх. Только в этой последовательности развития, я верю, они будут знать (хоть что-то), когда они не знают. Таким образом, вопрос никогда не сводится только к тому, сколько слов мы употребляем или даже как мы читаем в цифровой культуре. Речь идет о важном влиянии того, сколько мы читаем, на то, как мы читаем, и о влиянии того и другого на то, что мы читаем и запоминаем. Это не заканчивается, однако, тем, что мы читаем, а скорее, продолжается, поскольку то, что мы читаем дальше, меняет следующее звено в цепочке, то, как все написано.

Как всё пишется

Во время обучения в аспирантуре у Кэрол и Ноама Хомских мой взгляд на язык сместился с прежнего акцента на красоту слова, на изучение слова в рамках структур языка. Этот сдвиг произвел на меня впечатление, которого не было в моем предыдущем изучении литературы: различные процессы языка, особенно синтаксиса, отражают изгибы наших мыслей. Как писал русский психолог Лев Выготский в своей замечательной книге «Мысль и язык», письменность не только отражает наши самые сложные мысли, но и продвигает их дальше. В контексте влияния письменной речи на интеллектуальное развитие рассмотрим растущее беспокойство многих английских профессоров в университетах и средних школах по поводу того, что все большее число их студентов больше не имеют «терпения» к чтению литературы XIX века и первой половины XX века.

Если вспомнить романы «Моби Дик» Германа Мелвилла и «Миддлмарч» Джорджа Элиота, два из лучших примеров литературы XIX века на английском языке, плотность предложений в этих книгах и необходимость делать когнитивный анализ при чтении этих произведений для их полного и глубокого понимания очень важны. Одна из моих любимых фраз в «Миддлмарче» иллюстрирует это, описывая момент озарения, когда бедная Доротея обнаруживает пределы предполагаемых талантов своего старого мужа во время медового месяца! «Как случилось, что за несколько недель, прошедших с момента ее замужества, Доротея не только не заметила, но и ощутила с удушающей грустью, что перед ней открываются широкие перспективы, свежий воздух, который она мечтала найти в душе мужа, сменился прихожими и извилистыми коридорами, которые, казалось, вели прямо туда и сюда?» Конечно, здесь нет недостатка в словах, фразах и предложениях. Тем не менее сложная грамматика Элиота и «извилистая» структура предложения являются почти идеальной симуляцией бесцельных извилин разума мистера Касобона, который также бродил «там и сям». Справедливости ради надо сказать, что поколению молодых людей, выросшему в интернете и твиттере, одновременно наводненному океанами слов и привыкшему тратить всего 140 символов на написание своих мыслей, было бы трудно оценить это предложение или прочитать Мелвилла или Элиот, тем более 150–300 слов в типичном предложении Пруста. Конечно, некоторые из проблем здесь имеют отношение к ожидаемым изменениям в использовании языка, которые происходят во время перехода от одной исторической эпохи к другой, как выразился доктор Моттола. Держа эту мысль в уме, я не по-научному подошла к книжным полкам и вытащила три последних бестселлера известных авторов и три романа начала ХХ века. Я получала удовольствие от каждой из этих книг и просто хотела посмотреть, что может выявить случайное изучение грамматических структур в современных работах. Я использовала очень упрощенную (то есть ненаучную) версию того, что исследователи чтения, такие как моя бывший наставница Джин Чалл, называют формулами читаемости, которые оценивают возрастную пригодность различных текстов. (Признаюсь, я усердно и успешно избегала изучения таких формул в течение всего срока обучения в аспирантуре). Я произвольно сканировала страницы из каждой книги, чтобы вычислить среднее количество слов в предложении и среднее количество фраз и предложений в разделе и параграфе. Несмотря на значительные различия в стиле и содержании, средняя длина предложения в современных бестселлерах оказалась более чем в два раза меньше, чем в произведениях от начала до середины ХХ века, с резко меньшим количеством предложений и слов на раздел. Тенденция ухода от насыщенности в прозе не нуждается в формальных формулах читаемости, чтобы мы могли наблюдать ее в повседневной жизни.

Вопрос в том, наблюдаем ли мы ускоренную перестройку между стилем чтения (как мы читаем) и стилем письма (что мы читаем), и если да, то имеет ли это значение? Моя поверхностная выборка воспрещает любые поверхностные суждения: либо об изменениях стиля письма от одной эпохи к другой; или о том, отражают ли отмеченные изменения характеристики доминирующей среды, или, что более угрожающе, сложность мышления, воплощенную в произведениях. Было бы грубой ошибкой предполагать, что глубина авторской мысли напрямую соотносится с синтаксической плотностью произведения. Я часто писала, что мы все можем оценить и то, и другое, Хемингуэй и Джорджа Элиот. Тем не менее я начала сомневаться в когнитивной утрате нежелания или, возможно, в будущем, даже способности ориентироваться в требованиях сложных концептов в более плотно насыщенной прозе. Поэтому я все больше беспокоюсь о связи между количеством символов, которые мы выбираем для того, чтобы, читать или писать, и о том, как мы думаем. Никогда так не было, как сейчас; никогда так не было, как с нашей молодежью или с теми, кто станет лидерами правительств по всему миру. TL; DR (Too long; didn’t read). Критическая взаимосвязь между качеством чтения и качеством мышления находится под сильным влиянием изменений в нашем внимании, и того, что я назвала, скорее интуитивно, чем научно, когнитивным терпением. Некоторые из наиболее сбивающих с толку и удивляющих писем, которые я получала в последние годы, приходили от профессоров литературы и общественных наук, которые не понимали нетерпеливое отношением своих студентов к более старой, более насыщенной американской литературе и писательству. Один из заведующих известной кафедрой английского языка написал, что он больше не может преподавать на своем некогда востребованном семинаре о Генри Джеймсе, потому что слишком мало студентов сегодня хотят или могут читать Джеймса. Среди этих профессоров наиболее часто встречаются два наблюдения. Первое заключается в том, что студенты стали все менее терпеливы со временем, необходимым для понимания синтаксически сложных структур предложений в более насыщенных текстах и все более неохотно идут на то, чтобы приложить необходимые усилия для погружения в их анализ. Во-вторых, ухудшается качество студенческого письма. Я, конечно, слышу эту критику в адрес студентов с тех пор, как преподаю. Тем не менее этот вопрос важен для каждого возраста. Сегодня мы должны задуматься, не влияет ли на письмо нынешних студентов их меньшее знакомство с концептуально требовательной прозой и ежедневное усечение их письма в социальных сетях более негативным образом, чем в прошлом. В проекте, предназначенном для отслеживания использования цитат студентами, в большинстве цитат студенты ссылались либо на первую страницу цитируемого ими источника, либо на последние три страницы. Остается только гадать, были ли когда-либо прочитаны страницы между первой и последней, или же вся статья была прочитана Г-образно или зигзагообразно, как описал Лю.

То есть читалась первая страница, немного в середине, а затем последняя. Если это так, то базовые знания, аргументация и подтверждающие доказательства, найденные в большинстве источников, были либо пролистаны, либо в значительной степени не прочитаны. Такой способ чтения в конечном счете найдет свой путь в менее хорошо сконструированной и менее убедительной письменной речи студентов, которые концептуально скользили как в чтении, так и в письме. Несколько профессоров в своих письмах признавались с немалой долей двусмысленности, что теперь они назначают сборники более коротких рассказов, чтобы хотя бы таким образом привлечь внимание своих студентов. Внутренняя ценность жанра рассказа не ставится под сомнение. Но точно так же, как отмеченное снижение эмпатии у наших молодых людей, требует нашего коллективного изучения и понимания – все более и более часто наблюдается, что студенты уклоняются от более длинных, более сложных текстов и пишут не так хорошо, как в недалеком прошлом. Главная проблема заключается не в их интеллекте и, более чем вероятно, даже не в их незнании различных стилей письма. Скорее, она может состоять в отсутствии когнитивного терпения с требовательным критическим аналитическим мышлением и сопутствующей неспособностью приобрести когнитивную настойчивость, которую психолог Анжела Дакворт назвала «устойчивой настойчивостью», взращенной теми самыми жанрами, которых избегают. Точно так же, как ранее я описала, что недостаток базовых знаний и критических аналитических навыков может сделать любого читателя восприимчивым к предвзятой или даже ложной информации, недостаточное формирование и недостаточное использование этих сложных интеллектуальных навыков может сделать нашу молодежь менее способной хорошо читать и писать и, следовательно, менее подготовленной к своему собственному будущему. Именно эти интеллектуальные навыки и личные качества дают молодым людям важнейшую основу, чтобы уметь распознавать неизбежные изменения и сложности, которые их ожидают, и справляться с ними. Их развитие в студенческие годы готовит к гораздо более сложным формам интеллектуальной устойчивости, требуемой после окончания учебы: написание хорошо аргументированных отчетов, документов и записок в их будущей профессиональной жизни; критическое прочтение и оценка ценности референдума, решения суда, медицинских документов, завещаний, журналистских расследований или личного дела политического кандидата; или даже умения проводить различия между правдой и ложью во все более обостряющихся вопросах вокруг ложных новостей и сообщений. Демократическое общество требует продуманного развития этих способностей у своих граждан, как молодых, так и преклонного возраста. В «Интернете аферы» Дженнифер Говард начала одно из самых обескураживающих эссе о некоторых из этих проблем, которые возникли в интервью с одним из распространителей ложных новостей. Как сказал газете «Вашингтон пост» один из мастеров фейковых новостей: «Честно говоря, люди определенно глупы. Они просто продолжают разносить новостной хлам по кругу. Никто на самом деле не проверяет факты на достоверность». Отделение правды от вымысла требует времени, информационной грамотности и непредвзятости, чего, похоже, не хватает нашей безумно поляризованной культуре. Мы любим делиться мгновенно, и это позволяет нами легко манипулировать. Здесь есть много сложных вопросов для учащихся, учителей, родителей и нашего общества в целом. То, как наши граждане думают, принимают решения и голосуют, зависит от их коллективной способности ориентироваться в сложных реалиях цифровой среды с интеллектом, не только способным, но и привыкшим к более высокому уровню понимания и анализа. Вопрос уже не только в том, какая среда для чего лучше, но и в том, каким образом на этом историческом отрезке может быть взращен оптимальный образ мышления наших детей, нашей молодежи и нас самих. И культовые послания Маршалла Маклюэна о влиянии среды на нас, и более философские наставления Уолтера Онга вновь возвращаются к первоначальному беспокойству Сократа, что «чтение навсегда изменит мышление. Если люди узнают это, то это вселит забвение в их души; они перестанут упражнять память, потому что они полагаются на то, что написано, вспоминая факты уже не из внутренней базовой памяти, а посредством внешних знаков». Конечно, у Сократа никогда не было времени, чтобы понять потенциальную ценность наличия внутренних и внешних источников памяти, но мы-то понимаем. Тем не менее мы не тратим время, чтобы уделить достаточное внимание происходящим изменениям, как мы читаем и думаем о нашей повседневной жизни.

Ученый-иезуит Уолтер Онг помог интерпретировать точку зрения Сократа на обозначение некоторых проблем, а также показать их недостатки применительно к современному обществу. Он утверждал, что наша интеллектуальная эволюция не столько о том, как одно средство коммуникации отличается от другого, а скорее, о том, что происходит с людьми, которые погружены и в то, и в другое. Онг задается вопросом, какими станут читатели нашего века, унаследовавшие как грамотность, так и цифровую культуру? Неужели изменения в устном языке, чтении и письме настолько тонкие, что, прежде чем мы займемся ими, мы забудем то, что считали истинным, прекрасным, добродетельным и необходимым для человеческой мысли? Или же мы можем воспользоваться суммой настоящих знаний и нашими умозаключениями, основанными на них, чтобы выбрать лучшее из того, что есть у обеих сред, и научить этому нашу молодежь?

Стремление, необходимое для ответа на эти вопросы, начинается с более глубокого изучения нашей собственной читательской жизни, начатого в последних письмах. Читаете ли вы, мой читатель, с меньшим вниманием и, может быть, даже с меньшей памятью о прочитанном? Замечаете ли вы, читая на экране, что вы все чаще читаете ключевые слова и просматриваете остальные? Эта привычка или стиль чтения с экрана перетекла в ваше чтение печатной копии? Вы снова и снова читаете один и тот же отрывок, чтобы понять его значение? Вы подозреваете, когда пишете, что ваша способность выражать суть ваших мыслей едва заметно проскальзывает или уменьшается? Неужели вы настолько привыкли к быстрой передаче информации, что больше не чувствуете необходимости или не располагаете временем для собственного анализа этой информации? Вы постепенно избегаете все более сложных анализов, даже тех, которые легко доступны? Очень важно, способны ли вы в меньшей степени находить то же обволакивающее удовольствие, которое вы когда-то получали от своего прежнего читающего «я»? Вы на самом деле начали подозревать, что у вас больше нет интеллектуального терпения, чтобы осилить длинную и требующего серьезного внимания статью или книгу? Что если однажды вы сделаете паузу и зададитесь вопросом, действительно ли вы сами меняетесь и, что хуже всего, у вас нет времени, чтобы что-то с этим сделать?

Пример исследования гипотезы цифровой цепочки

И вот я перехожу к рассказу о моем беспокойстве. Едва ли это бестселлер, но сюжет таков: исследователь чтения и его изменений в цифровой культуре однажды просыпается и сталкивается с вопросом, а изменилась ли она тоже? Кальвино однажды написал, что «Рип Ван Винкль» Вашингтона Ирвинга приобрел статус фундаментального мифа для нашего постоянно меняющегося общества. Это, безусловно, относится и ко мне, причем уже дважды. Как я описала в своем первом письме, мой первоначальный «пробуждающий» опыт произошел в конце написания моей работы «Пруст и Кальмар». После семи лет исследований читающего мозга я огляделась вокруг и поняла, что весь мой предмет изучения изменился. Чтение уже не было тем, чем оно было, когда я начинала. Несмотря на все мои исследования по читающему мозгу, я никогда не осознавала, что одни и те же вещи были верны для меня, пока результаты не приблизились к пресловутому выводу. Они начались достаточно невинно. Как и все остальные, с ростом обязанностей в моей профессиональной и личной жизни и с постоянно увеличивающейся нагрузкой на то, что мне приходилось читать и писать в любой день на любом количестве цифровых носителей, я стала делать небольшие компромиссы. Я все еще пыталась использовать электронную почту, больше похожую на письмо в конверте, с его собственными формами вежливости. Но каждое письмо становилась все короче и короче. Не было никакого ожидания идеального момента, чтобы написать, выразить спокойно свои мысли, по общему признанию в моем прежнем стиле. Я просто делала все возможное и надеялась на космическое прощение за то, что оно не оправдало прогнозируемых ожиданий получателей всех моих сообщений.

Что касается чтения, я все больше зависела от Google, академии Google, ежедневных, еженедельных резюме в журналах, таких как «Наука», онлайн-новости, онлайн-рассказы о ньюйоркцах и так далее. О чем я думала, что мне нужно знать или что мне нужно прочитать позже более подробно. Различные подписки на газеты и журналы приходили и уходили. Я больше не могла идти в ногу с теми, чье мнение уважала, с теми, которые давали наиболее глубокие комментарии к общественной жизни и так далее… Я делала вид, что буду наверстывать упущенное по выходным, но сроки истекали, недели перетекали в выходные, и их восстановительная сила уходила тоже. Следующим исчезнувшим актом были давно ожидающие книги, которые всегда стояли у моей кровати в ожидании, когда их прочтут. На их место в последние минуты моего дня приходили электронные письма, так что я могла спать, чувствуя себя «праведной», вместо того, чтобы утешаться размышлениями Марка Аврелия или успокаиваться чтением книг Кента Хару фа или Венделла Берри, в которых мало что происходит, за исключением упоминаемых прозрений людей, которые руководствуются ритмами земли, человеческой любовью и испытанной добродетелью и чьи наблюдения успокаивают беспокойный ум и беспокойное сердце. Я все еще покупала много книг, но чем больше и больше я читала их, я погружалась в них, вместо того, чтобы быть унесенной ими куда-нибудь (как в детстве). В какой-то момент, который невозможно было точно определить, я начала читать больше для того, чтобы быть информированной, чем погруженной в них, и еще меньше для того, чтобы быть куда-то унесенной. С этим неприятным осознанием я остановилась в своей собственной версии приостановленного недоверия: возможно ли, что я стала читателем, для которого я теряла свои выходные, пишущей о и действительно для…? И только моя спесь помешала мне принять такой сценарий.

Скорее всего, как любой ученый, столкнувшийся с вопросом, подлежащим исследованию, я поставила эксперимент. В отличие от всех других исследований, которые я проводила, я была единственным субъектом в этой одноклеточной конструкции. Моя пустая гипотеза, если хотите, состояла в том, что я не изменила свой стиль чтения; скорее, изменилось только время, которое я имела в своем распоряжении для чтения. Я могла бы доказать это достаточно просто, контролируя его, выделяя то же самое количество времени каждый день и добросовестно наблюдая за своим собственным чтением лингвистически трудного, концептуально требовательного романа, который был одной из моих любимых книг, когда я был моложе. Я бы знала сюжет, здесь не было бы никакой интриги или тайны. Мне нужно было только проанализировать, что я делала во время чтения, точно так же, как я могла бы проанализировать, что делает человек с дислексией, когда он или она читает в моем исследовательском центре. Без малейших колебаний я выбрала книгу Германа Гессе «Магистр Луди», также известную как «Игра в бисер», которую цитировали, когда Гессе получил Нобелевскую премию по литературе в 1946 году.

Не будет преувеличением сказать, что я начала эксперимент в самом замечательном расположения духа. Я почти ликовала при мысли, что заставлю себя перечитывать одну из самых важных книг моих прежних лет. Сила стала ключевым словом. Когда я начал читать «Магистр Луди», я испытала… как бы это выразить литературно… удар в кору головного мозга. Я не могла читать ее. Стиль показался мне упрямо закоснелым: слишком плотным (!) с излишне сложными словами и предложениями, чьи змееподобные конструкции скорее затуманивали, чем освещали содержание, для меня. Темп действий был невозможен. Кучка монахов, медленно поднимающихся и спускающихся по лестнице, была единственным образом, который приходил на ум. Как будто кто-то обливал мой мозг густой патокой всякий раз, когда я брала в руки книгу «Магистр Луди». Чтобы компенсировать это, сначала я сознательно пыталась прочитать текст медленнее, безрезультатно. Быстрая скорость, к которой я уже привыкла, читая мои ежедневные гигабайты материалов, не позволяла мне замедлить темп чтения достаточно, чтобы понять, что бы Гессе ни писал. Мне не нужен был тест на гальваническую реакцию кожи, чтобы понять, что моя кожа слегка потеет. Я дышала тяжело, и мой пульс, вероятно, участился. Я бы не хотела знать свой уровень кортизола. Я ненавидела эту книгу. Я ненавидела весь этот так называемый эксперимент, который вообще не был научным. Наконец, я удивилась, как вообще я могла подумать, что это один из величайших романов ХХ века, несмотря на Нобелевскую премию Гессе. Это было совсем другое время. Теперь он никогда не будет хорошо принят. Гессе, вероятно, не смог бы найти даже издателя для этой книги сегодня. «Дело закрыто», – подумала я, бесцеремонно запихивая «Магистра Луди» обратно, между Хемингуэем и гораздо менее требовательным Сиддхартхой. Гессе поместился на мою аккуратно выстроенную по алфавиту книжную полку, заполненную книгами, которые в значительной степени определили, кто я и как я мыслю. Едва ли имело значение, что я провалила свое собственное испытание. Никто, кроме меня, не будет знать об этом. Никто ничего не узнает. Что же касается моей собственной мудрости, то неизбежный вывод, которым я не собиралась делиться ни с кем другим, так как я изменилась так, как никогда бы не могла даже предположить. Теперь я читала поверхностно и очень быстро; на самом деле я читала слишком быстро, чтобы понять более глубокие уровни, что заставляло меня постоянно возвращаться и перечитывать одно и то же предложение снова и снова с растущим разочарованием; я была нетерпелива с количеством предложений и фраз в предложении, как будто я никогда не встречалась с гораздо более длинными предложениями Пруста и Томаса Манна. Я была совершенно оскорблена количеством слов, которые Гессе считал необходимым использовать в каждом другом предложении; и наконец, мои так называемые процессы осмысленного чтения никогда не «всплывали». Там. Я изменилась. Я тоже была носорогом Ионеско. Ну и что? (из пьесы Эжена Ионеско «Носорог». – Прим. перев.). Бормотала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

Эксперимент закончился катастрофой. Это не зашло бы дальше уединения моих книжных полок, если бы не две тихие тревожные мысли: во-первых, книжные полки были заполнены моими друзьями, включая Германа Гессе, чье коллективное, формирующее влияние на меня было вторым после влияния моей семьи и моих учителей. Неужели я действительно собираюсь покинуть друзей всей моей жизни, отправив большинство из них небрежно на их место в алфавитном порядке, в другое время? Во-вторых, за эти годы я сказала тысяче детей с дислексией, что неудачи, как и враги, могут стать нашими лучшими учителями, если мы сможем увидеть в них возможности для осознания того, что нам нужно изменить. «Стиснув зубы», я заставила себя вернуться к работе, но на этот раз на милосердно короткие, сосредоточенные двадцатиминутные интервалы. Я смутно представляла себе, сколько дней мне придется провести в этой незапланированной, неприятной и нежелательной второй фазе эксперимента. Это заняло две недели. Где-то ближе к концу этих многих дней я пережила гораздо менее драматическую форму богоявления Святому Павлу из Тарса. Ни вспышки света, ни блестящего озарения. Я просто почувствовала, что наконец-то снова дома, вернулась к своему прежнему читательскому «я». Темпы моего чтения теперь соответствовали темпу действий в книге. Я замедлилась или ускорялась с этим. Я больше не навязывала словам и предложениям Гессе ни скорость, ни неритмичное качество внимания, к которому я подсознательно привыкла в моем стиле онлайн-чтения.

В своей замечательной книге «Перечитывания» Анна Фадиман сравнила чтение с перечитыванием книги: «У первого было больше скорости, у второго – больше глубины». Мой опыт чтения с цифровых экранов в попытке перечитать шедевр Гессе был противоположным: я пыталась перечитать его как можно быстрее, но потерпела неудачу. Действительно, Наоми Барон предсказала, что переход к чтению с экрана уменьшит наше желание перечитывать, что будет большой потерей, поскольку каждый возраст, в котором мы читаем, приводит к тексту разных людей. В моем случае, только когда я заставила себя войти в книгу, я испытала, во-первых, замедление; во-вторых, погружение в другой мир в книге; и в-третьих, поднялась из моего собственного. Во время этого процесса мой мир немного замедлился, когда я восстановила свой потерянный способ чтения. Как показал мой небольшой эксперимент, моя собственная схема чтения адаптировалась к предъявляемым к ней требованиям, и хотя я удручающе мало осознавала это, мои навыки чтения (или стиль) изменились по ходу дела. Другими словами, мой привитый, спазматический, онлайновый стиль, хотя и пригодный для большей части обычного чтения моего дня, был без разбора перенесен на все мое чтение, делая мое прежнее погружение в более сложные тексты все менее и менее удовлетворительным. Я не пошла дальше и не стала проверять свое понимание на предмет возможных изменений. Признаюсь, я не хотела этого знать. Я просто хотела вернуть то, что почти потеряла.

В конечном счете мой простой эксперимент был способом противостоять проблемам, которые имеют решающее значение для каждого из нас, кто погружен как в печатную, так и в цифровую среду. С точки зрения Онга, вопрос, с которым я столкнулась, заключался в признании того, как я преобразилась под воздействием двух различных способов чтения. Возможно, не менее важным, учитывая реальность моих ежедневных контактов с обеими формами общения, был сыновний вопрос Клинкенборга: что теперь станет с читателем, которым я был?

Есть очень простая, очень красивая история индейцев, которую я всегда вспоминала. В этой истории дедушка рассказывает своему маленькому внуку о жизни. Он говорит мальчику, что в каждом человеке есть два волка, которые живут в груди и всегда воюют друг с другом. Первый волк очень агрессивен и полон насилия и ненависти к миру. Второй волк спокоен и полон света и любви. Маленький мальчик с тревогой спрашивает дедушку, какой волк победит. Дедушка отвечает: «тот, кого ты кормишь».

Последнее звено в цифровой цепочке: Почему мы читаем?

Именно в контексте кормления «второго волка» я рассказываю вам настоящую развязку моего эксперимента по перечитыванию Гессе: я читала «Магистра Луди» в третий раз. Не по какой-либо экспериментальной причине, а просто ради спокойствия, которое я почувствовала, возвращаясь в свою бывшую читающую жизнь. Романист Аллегра Гудман написала нечто замечательное о процессе открытия, который происходит при перечитывании любимой книги: «Подобно ткани в складках, текст раскрывает свои складки, разные части… В разное время. И все же каждый раз, когда текст разворачивается, добавляет новых складок читателю. Память и опыт добавляют что-то новое в каждое чтение, так, что каждая встреча информирует о будущей…» Каждый раз, перечитывая книгу, я вспоминала что-то важное о себе, когда впервые прочитала Гессе. В конце концов, я вспомнила, почему я читала книгу тогда с такой радостью и что чтение значило для меня до того, как я стала исследователем процессов чтения. Причин, по которым мы читаем, может быть не меньше, чем самих читателей. Но сама постановка вопроса, почему мы читаем, вызвала глубокомысленные отклики у самых любимых писателей мира.

Я бы попросила вас поставить его перед собой, прежде чем пройдет много времени. После того как я переосмыслила свое прежнее чтение, ответ, который пришел ко мне, был такой: я читаю, чтобы найти новую причину любить этот мир, а также оставить этот мир позади, чтобы войти в пространство, где я могу увидеть то, что лежит за пределами моего воображения, за пределами моих знаний и моего жизненного опыта, а иногда, как поэт Федерико Гарсиа Лорка, где я могу «пойти очень далеко, чтобы вернуть мне мою давнюю душу ребенка». Это говорит о чем-то другом, о чем Гессе написал в своем малоизвестном эссе под названием «Магия книги»: «Среди множества миров, которые человек не получил в дар от природы, но которые он создал своим духом, мир книг является величайшим. Каждый ребенок, рисуя свои первые буквы на грифельной доске и пытаясь читать впервые, он тем самым попадает в искусственный и самый сложный мир: чтобы полностью познать законы и правила этого мира и безупречно их применять, ни одна человеческая жизнь не может быть достаточно долгой. Без слов, без письменности, без книг не было бы истории, не было бы понятия о человечности».

«Множество миров» Гессе и мечта Лорки о восстановлении» давней души ребенка» – это лучшие способы познакомить вас со следующим письмом, о детях, которые придут после нас, и об уникальном наследии читательской жизни, которую мы надеемся передать им, их детям и детям их детей.

Искренне ваша,

автор

Письмо пятое

Воспитание детей в цифровую эпоху

Дети – это знак. Они – знак надежды, знак жизни, а также «диагностический» знак, маркер, свидетельствующий о здоровье семьи, общества и всего мира. Там, где детей принимают, любят, заботятся и защищают, семья здорова, общество более здоровое, мир более человечный.

Римский папа Франциск

У каждого средства есть свои сильные и слабые стороны; каждое средство развивает одни когнитивные навыки за счет других. Наверняка интернет может развить впечатляющий визуальный интеллект, результаты которого, по-видимому, заключаются в глубокой обработке данных, осознанном приобретении знаний, индуктивном анализе, критическом мышлении, воображении и осмыслении.

Патриция Гринфилд

Дорогой читатель,

однажды, когда мои дети были маленькими, они попросили меня еще раз рассказать им, чем я занимаюсь, когда хожу на работу. Мы только что вернулись из поездки к их бабушке и дедушке, которые живут на Среднем Западе, где дети увидели поля кукурузы и фасоли, а также стада крупного рогатого скота и лошадей, которые захватили их городское воображение. Случайно я обнаружила, что ответила им: «Я – фермер детей!» Они засмеялись и сказали, что это замечательный ответ, гораздо лучше, чем учитель или исследователь читающего мозга. Мне тоже понравился мой ответ, и я обнаружила, что храню его в тайне, как мой личный взгляд на то, что я делаю в своей жизни. Я вспоминаю это сейчас, потому что именно в этом и заключается смысл этого Письма, как мы воспитываем детей, детей, которые являются наследниками ХХ века и прародителями века XXI. Они «мои собственные, и не мои собственные», как Шекспир описал одну из многих форм любви во «Сне в летнюю ночь». Они наши и не наши. Более того, они находятся на пороге того, чтобы стать более непохожими на нас, на наших бабушек и дедушек, а также прабабушек и прадедушек, чем когда-либо с момента последних других, великих переходов в способах общения: времени между устной культурой Сократа и письменной Аристотеля, и периода, следующего за Гутенбергом.

Всегда будет либо пропасть, либо просто небольшой овраг различий между родителями и их детьми в каждую эпоху. Меня меньше интересует степень различия между нашими детьми, воспитанными в цифровом мире, и нами самими, чем понимание того, что лучше для развития детей независимо от среды и, в частности, в этой изменяющейся в геометрической прогрессии. Пути назад нет, и, если отбросить некоторые исторические отступления, его почти никогда не было. Однако эта общепринятая реальность не должна никого останавливать от осознанного, сострадательного, критического анализа того, кем мы были, кто мы есть, и изменений, которые незаметно формируют наших детей каждый день. Эти изменения многочисленны и разнообразны. Трудные вопросы, поднятые в предыдущих письмах, при воспитании наших детей также многочисленны и разнообразны и требуют от нас разработки версии вопросов, обобщенных до этого в один: атрофируются ли трудоемкие, когнитивно требующие осмысленного чтения процессы или они будут постепенно утрачены в рамках культуры, главные носители которой – скорость, непосредственность, высокий уровень стимуляции, многозадачность и большие объемы информации? Потеря, однако, в этом вопросе подразумевает наличие хорошо сформированной, полностью разработанной схемы чтения. Реальность такова, что каждый новый читатель, то есть каждый ребенок, должен будет построить совершенно новую схему чтения. Наши дети могут сформировать очень простую схему для обучения чтению и овладеть базовым уровнем декодирования, или они могут продолжать развивать высокоразвитые схемы чтения, в которые со временем добавляют все более и более сложные интеллектуальные процессы.

Будет много различий в том, как схема развивается на этом пути, основываясь на индивидуальных особенностях детей, типе обучения чтению и поддержке, которую они получают, и, что очень важно для нашего обсуждения, среде (средах), в которой они читают. Характеристики среды или ее возможности, начиная с физических характеристик и заканчивая возможностями захвата внимания, добавляют новые, гораздо менее понятные характеристики к влиянию на развитие схемы чтения. Как показывает в своей работе психолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Патриция Гринфилд, основной принцип здравого смысла заключается в том, что чем больше времени вы проводите с любой средой, тем больше ее характеристики (доступность) влияют на характеристики зрителя (обучающегося). Среда – это посланник к коре головного мозга, и она начинает формировать ее с самого начала. Таким образом, еще не сформировавшиеся схемы чтения у детей младшего возраста ставят перед нами уникальные задачи и сложный комплекс вопросов.

Во-первых, будут ли ранние когнитивные компоненты схемы чтения изменены цифровыми средствами до, во время и после того, как дети научатся читать? В частности, что произойдет с развитием их внимания, памяти и базовых процессов познания, на которые, как известно, влияют у взрослых многозадачность, быстрота и отвлечение?

Во-вторых, если они будут затронуты, изменят ли такие изменения получившуюся структуру схемы профессионального чтения и/или мотивацию к формированию и поддержанию способности к глубокому чтению? Наконец, что мы можем сделать для устранения потенциального негативного воздействия различных цифровых медиа на чтение, не теряя при этом их огромного позитивного вклада в жизнь детей и общества?

Внимание и память в эпоху рассеянности

Внимание

То, на что мы обращаем внимание, и как мы обращаем внимание, имеет огромное значение в том, как мы думаем. В процессе развития познавательной деятельности, например, дети учатся сосредотачивать свое внимание со все большей концентрацией и длительностью от младенчества до подросткового возраста. Научиться концентрироваться – важная, но все более трудная задача в культуре, где рассеянное внимание повсеместно. Молодые люди могут научиться быть менее подверженными влиянию при переходе от одного стимула к другому, потому что у них более полно сформированы замедляющие системы, которые, по крайней мере в принципе, могут обеспечить возможность переопределения непрерывного отвлечения. Не так обстоит дело с детьми младшего возраста, у которых запрещающие системы и другие функции исполнительного планирования в лобной коре головного мозга требуют длительного времени для развития. Внимание в очень молодом возрасте может быть поглощено. И цифровой мир поглощает его. В отчете RAND за 2015 год среднее время, затрачиваемое детьми в возрасте от трех до пяти лет на гаджеты, составляло четыре часа в день, причем 75 % детей в возрасте от нуля до восьми лет имели доступ к гаджетам, что было выше 52 % всего двумя годами ранее. У взрослых использование гаджетов увеличилось на 117 % за один год. Хотя вопросы общества о влиянии непрерывной стимуляции и непрерывного отвлечения относятся ко всем нам, эти эффекты наиболее важны для понимания развития молодого поколения. Психолог Говард Гарднер использовал известное описание ученого из Массачусетского технологического института Сеймура Паперта о «сознании кузнечика» ребенка, чтобы проиллюстрировать спазматический способ, которым наша цифровая молодежь теперь обычно «прыгает от точки к точке», отвлекаясь от первоначальной задачи. Подобно Фрэнку Ширрмахеру, нейробиолог Дэниел Левитин помещает такое приспособление внимания, переключение задач в контекст нашего эволюционного рефлекса, предубеждения новизны, которое немедленно привлекает наше внимание к чему-то новому: «…люди будут работать так же усердно, как и мы, чтобы получить новый опыт, как мы будем получать еду или партнера. При многозадачности мы бессознательно входим в петлю зависимости, когда центры новизны мозга получают вознаграждение за обработку ярких, новых стимулов, в ущерб нашей префронтальной коре, которая хочет оставаться на задании и получать вознаграждение за постоянные усилия и внимание. Нам нужно приучать себя идти за большей наградой и отказываться от короткой».

Левитин написал этот отрывок в книге, в основном адресованной для взрослой аудитории (профессиональных управленцев). Его заслуживающие внимания уроки для взрослых, однако, преувеличены, когда речь заходит о маленьких детях. Префронтальная кора головного мозга ребенка и вся лежащая в ее основе центральная исполнительная система еще не научились «вознаграждать постоянные усилия и внимание», не говоря уже о планировании и торможении, которые позволили бы ребенку «отказаться от короткой». Иными словами, переключение между источниками внимания для мозга ребенка создает идеальный биокультурный шторм для взрослых, похожий на легкий ливень. С небольшим развитием префронтальной области дети полностью находятся во власти одного отвлечения за другим, и они быстро переходят от одного «блестящего нового стимула» к другому.

Левитин утверждает, что дети могут настолько хронически привыкнуть к непрерывному потоку соперников за их вниманием, что их мозг начинает буквально купаться в гормонах, таких как кортизол и адреналин, гормонов, чаще всего связанных с борьбой, бегством и стрессом. Им всего три года, или четыре, или иногда даже два и меньше, но они сначала пассивно получают, а затем, постепенно, активно требуют уровней стимуляции для гораздо более старшего возраста на регулярной основе. Как говорит Левитин, когда дети и молодежь окружены этим постоянным уровнем новой сенсорной стимуляции, они проецируются в постоянно гиперактивное состояние. Он предполагает, что «многозадачность создает обратную связь дофаминовой зависимости, эффективно вознаграждая мозг за потерю концентрации и за постоянный поиск внешней стимуляции». Именно это повышенное состояние может породить сегодня в детском возрасте несколько относительно новых явлений.

Как отмечает клинический психолог Кэтрин Штайнер Адер, автор книги «Большое разъединение: защита детства и семейных отношений в цифровую эпоху», наиболее часто слышимая жалоба, когда детей просят отключиться от гаджетов, звучит так: «А мне скучно». Столкнувшись с ослепительными возможностями для своего внимания на ближайшем экране, маленькие дети быстро погружаются, затем привыкают и постепенно становятся почти зависимыми от непрерывной сенсорной стимуляции. Когда постоянный уровень стимуляции исчезает, дети предсказуемо реагируют на это подавляющим состоянием скуки. Мне скучно!

Есть разные виды скуки. Существует естественная скука, которая является частью детства, что часто может дать детям стимул для создания своих собственных форм развлечений и просто веселья. Это скука, которую Вальтер Беньямин много лет назад описал как «птицу мечты, высиживающую яйцо опыта». Но может также возникнуть неестественная, культурно обусловленная новая форма скуки, которая следует за чрезмерной цифровой стимуляцией.

Эта форма скуки может обезоружить детей таким образом, что они не захотят исследовать и создавать для себя реальные переживания, особенно вне своих комнат, домов и школ. Как писала Штайнер Адер, «если дети пристрастятся к игре на экране, они не будут знать, как пройти через то состояние фуги (лат. fuga – «бег», от лат. fugere – «бежать», «убегать». – Прим. перев.), которое они называют скукой, хотя она часто является необходимой прелюдией к творчеству».

Было бы интеллектуальным бесчестием думать, что в духе предоставления нашим детям как можно большего через многочисленные творческие предложения новейших, усовершенствованных электронных книг и технологических инноваций, мы можем непреднамеренно лишить их мотивации и времени, необходимых для создания их собственных образов того, что читается, и для создания их собственных воображаемых автономных миров, которые являются невидимой для нас средой обитания детства. Такие предостережения не являются ни ностальгической жалостью, ни исключением мощного и захватывающего детского воображения, развиваемого технологией. К этому мы вернемся чуть позже. Не следует также отмахиваться от переживаний по поводу «потерянного детства» как от культурной (читай, западной) роскоши. А как же настоящие потерянные детства, в которых ежедневная борьба за выживание превосходит все остальное? Эти дети в моих мыслях и дома, и на моей работе, каждый день, и я беспокоюсь о каждом ребенке. Очень беспокоюсь о познавательных траекториях развития детей, которые настолько постоянно возбуждаются и развлекаются, что редко хотят уйти от экрана, чтобы обнаружить свою способность развлекаться собственными созданными укрытиями, желательно снаружи, где запутанные кусты и палки становятся «марсианской землей», где скатерть над низко висящей веткой дерева становится палаткой ирокезов, где их воображение погружается в то, что они делают. И, как рассуждает невролог Фогасси, моторная кора ребенка усиливает познание и тоже нуждается в значительной активации! Эти проблемы становятся все более актуальными для детей старшего возраста, поскольку часы, проводимые перед экранами, удваиваются и утраиваются до двенадцати с лишним часов в день среди многих подростков, наряду с уровнем и разнообразием зависимых соблазнов цифровых развлечений. Штайнер-Адэр не жалеет слов о зависимом аспекте цифрового погружения детей: «Разговоры о зависимости – это не гипербола, это клиническая реальность. Став взрослыми, мы, возможно, решим запутаться в своих мыслях и рискнуть собственной неврологией, но я никогда не встречала заботливого родителя, который сознательно рисковал бы будущим своего ребенка таким образом. И все же мы даем эти гаджеты, которые используем языком аддикции, чтобы описать нашим детям, которые еще более уязвимы к воздействию ежедневного использования на их развивающийся мозг. В нашем энтузиазме быть ранними адаптерами и давать нашим детям все преимущества мы подвергаем наших детей опасности.»

Возможно, нет более болезненно реалистичного описания подавляющего влияния цифровых миров на нашу молодежь, чем портрет Аллегры Гудман в ее новом романе «Меловой художник Эйдана», высокоинтеллектуального, впечатлительного подростка, который живет как в Кембридже, штат Массачусетс, так и в виртуальном мире Ever When. Этот добрый и чуткий парень проводит свои часы бодрствования (и большинство из тех, в которых он должен спать) в леденящем кровь виртуальном мире, который в конечном счете он просто предпочитает, с трагическими последствиями. Некоторые другие, такие как психиатр Эдвард Хэллоуэлл, заходят так далеко, что предполагают, что мы создаем группу детей с экологически обусловленным дефицитом внимания из-за непрекращающейся навязчивой идеи, которую цифровые отвлечения создают для ребенка. Обеспокоенность этого клинициста заключается в том, что растущее число детей с диагнозом дефицита обучения, основанного на внимании, может отражать не только более ранние диагнозы, но и возникновение новых форм дефицита внимания у поколения отвлеченных детей.

Стэнфордский нейробиолог Рассел Полдрак и его команда исследовали этот вопрос на протяжении более десяти лет, в том числе изучая физиологические различия у детей с диагнозом дефицита внимания и без него, а совсем недавно – в многозадачных выступлениях для студентов, выращенных в цифровой среде. Возможно, вполне предсказуемо, что у детей с дефицитом внимания наблюдались значительные различия в их префронтальных тормозных системах, которые играют существенную роль в ментальных переключениях, связанных с многозадачностью. В частности, дети с диагностированными проблемами внимания оказались менее способными сосредоточить свое внимание на одной задаче, потому что они не могли перестать обращать внимание на все остальные.

Учитывая растущее количество отвлекающих факторов, населяющих цифровые миры многих детей, мы должны спросить, не становится ли все больше типичных детей, склонных к поведению, похожему на поведение детей с диагнозом синдрома дефицита внимания из-за их окружения? Если да, то какое еще влияние такие изменения могут оказать влияние на различные аспекты их развития? Например, одновременно появляется позитивный аспект: растущая способность молодежи, воспитанной в цифровом мире, справляться, по крайней мере при определенных обстоятельствах, с перемещением своего внимания через многочисленные потоки информации без снижения производительности. К настоящему времени существует длинный и сложный комплекс исследований по переключению задач или переключению внимания, обычно проводимых со взрослыми. Хотя предыдущие исследования Полдрака и других предоставили убедительные доказательства неспособности большинства людей переключаться без значительных «мозговых затрат» (то есть на их способность обрабатывать что-либо глубоко), одно из недавних исследований Полдрака показывает, что молодежь воспитанная в цифровой среде, может сделать это, если она была обучена достаточно хорошо хотя бы одной из задач.

Если наши дети станут намного лучше, чем большинство взрослых, справляться с многочисленными источниками информации, они будут обладать навыками, которые будут все более важны для многих будущих профессий. Другими словами, не обязательно готовить их к тому, чтобы они стали поколением диспетчеров воздушного движения, они вполне могут стать более способными, чем их родители, научиться вниманию и умело справляться с отвлекающими факторами в пределах ограничений, детали которых нам необходимо тщательно и планомерно исследовать и понимать. Это особенно важно, так как многие из них говорят, что, когда они читают на экране, они с 90 % вероятностью будут многозадачными и только 1 % вероятности многозадачности при чтении в печатных СМИ.

Мы находимся на грани между перспективой и все большим вмешательством цифровой культуры в каждый аспект нашей жизни (включая их расширение) и зарождающимся осознанием непредвиденных последствий, которые сопровождают их. Исследования Штайнер-Адэр, Хэллоуэлла и все большего числа других ученых указывают на необходимость более глубокого изучения разнообразных эффектов подавляющего числа цифровых притязаний на многих наших детей, особенно на когнитивные способности.

Память в голове кузнечика

Если для меня это исследование начинается с внимания и чтения, то это лишь потому, что эту область я знаю лучше всего, и там, где основное когнитивное воздействие может быть наиболее заметным. Именно здесь мы можем использовать как науку, так и технологию, чтобы иметь наибольшие шансы на позитивные изменения. Если внимание у маленького ребенка спазматично и исследовательское по своей природе, становится все более ослабленным из-за постоянного ввода все новой и новой информации, те из нас, кто является исследователем, должны выяснить, как это влияет на память и другие аспекты когнитивного развития. Вопрос вращается вокруг способности детей держать вещи в оперативной памяти, одной из самых важных переменных в обучении грамоте и счету. У писательницы Мэгги Джексон есть отличная фраза об оперативной памяти: «Наша рабочая память немного похожа на цифровую ленту новостей, скользящую по Таймс-Сквер, она постоянно обновляясь, никогда, ну не более чем на фрагмент, не оглядывается назад». Теперь рассмотрим тот факт, что когда мы, взрослые, смотрим телевизионные новости, чаще всего не можем слушать диктора и одновременно читать новости и хорошо воспринимать оба источника информации. Как и насколько же больше изменится рабочая память у маленьких детей, если слишком много стимулов постоянно борется за их внимание?

Нам нужно это знать. Вторая проблема связана с другими формами памяти. Если начнутся изменения в оперативной памяти, то прогнозируемы и изменения в долговременной.

Последнее, в свою очередь, повлияет на развитие и внедрение многочисленных навыков осмысленного чтения в период становления молодого поколения. Количество косвенных свидетельств, имеющих отношение к делу, растет и поступает из нескольких источников. Один из самых наглядных и ранних примеров поведения детей в сети «разум кузнечика» был обнаружен в исследовании голландских ученых Марии де Йонг и Адрианы Бус в начале 2000-х годов. Хотя электронные книги были гораздо менее продвинутыми, чем сейчас, основные варианты были достаточно схожими: дети слушали либо нерасширенный текст, который им читали, либо текст, в который были добавлены различные элементы, притягивающие к себе внимание. Четырехпятилетние голландские дети голосовали ногами и руками, а не префронтальной корой. Они играли со всеми добавленными элементами, произвольно обращали внимание на текст и были менее способны следить за повествованием или запоминать детали, чем когда они слушали несогласованный текст. Другими словами, количество стимулов, соперничающих за детское внимание, влияло на их память, что влияло на их понимание, восприятие.

Недавние исследования подтверждают это интуитивное открытие. Центр Джоан Ганц Куни и программа «Цифровые медиа и обучение» фонда Макартура за последние несколько лет выпустили серию чрезвычайно важных исследований и докладов о влиянии технологий на детей. В исследовании, очень похожем по формату с голландским, ученые центра Куни сравнили влияние печатных книг с электронными книгами и усовершенствованных электронных книг на навыки грамотности детей. В отличие от других современных исследователей, новые работы психологов развития Кэти Хирш Пасек и Роберты Голинкофф, обнаружили, что «увеличение отвлекающих факторов в усовершенствованных электронных книгах часто отвлекает начинающих читателей от сути и смысла повествования истории». Короче говоря, слишком много других, крутых прилагаемых наворотов, не были полезны для создания более сильных навыков чтения. Неспособность младших детей в этих исследованиях реконструировать повествование или запомнить его детали может напомнить вам о более старших учениках в выводах Анны Манген в предыдущем письме. Напомню, что старшие школьники чаще всего не запоминали последовательность и детали сюжета страстной любовной истории, когда читали ее на экране, а не в печатном виде.

Оба результата исследований позволяют предположить возможные изменения во взаимоотношениях между вниманием и различными формами памяти у цифровых читателей, опять же с потенциальным последующим влиянием на понимание детьми и на их более глубокое осмысление того, что они прочитали. Израильская ученая Тами Катзир обнаружила именно этот факт в большом, важном исследовании детей-пятиклассников. Она обнаружила значительные различия в понимании прочитанного детьми, читающими одну и ту же историю в печатном виде и на экране. Несмотря на то, что большинство детей отдавали предпочтение цифровому чтению, они лучше справлялись в печатной форме с пониманием прочитанного.

Чего до сих пор не хватает во всех растущих исследованиях, так это «дымящегося пистолета», изображающего специфические отношения развития среди и между, непрекращающимся неполным вниманием, рабочей памятью, а также формированием и развертыванием процессов осмысленного чтения у детей.

Давайте начнем с первых трех отношений. Как повлияет на память и базовые знания ожидание цифрового ребенка, что всегда будут присутствовать эффекты, связанные с многочисленными частями постоянно поступающей информации? И даже более, чем для опытного читателя, мы должны быть целеустремленнее в наших попытках исследовать и понять последствия того факта, что наши дети все больше и больше полагаются на внешние источники знаний, такие как Google и Facebook. У меня есть несколько гипотез.

Когда ожидание порождает поражение

Много лет назад, будучи начинающим исследователем, я представила свой первый официальный доклад на международной конференции по нейробиологии в Италии. Позже известный британский исследователь Джон Мортон захотел поговорить со мной о своих исследованиях в области памяти. Но сначала он попросил меня провести небольшой эксперимент: повторить ему цифры которые он произнесет, что в принципе было обычной задачей памяти, но он мне этого не сказал. Он даже не намекнул, сколько цифр он мне скажет. Казалось, он просто бубнит. На самом деле он каждый раз давал мне только семь плюс-минус два числа, но я этого не понимала. Скорее, я ожидала, что он будет давать мне все больше и больше чисел каждый раз, чтобы проверить емкость моей оперативной памяти, и я замерла. Я больше не могла повторить даже семь цифр, потому что ожидала что будет больше, и я не смогу их назвать. Я была огорчена. Прошло 13 лет, но устрашающий профессор Мортон научил меня понимать, как ожидания могут влиять на использование нашей оперативной памяти. Этот эпизод, наполненный эмоциями (всегда полезно для долговременной памяти), заставляет меня выдвинуть такую гипотезу: может быть постепенное уменьшение использования оперативной памяти у детей из-за того, что они воспринимают как невозможное запомнить всю информацию, которая обычно представлена на экране, которая часто находится в постоянном движении. Помните, что «набор», который мы используем для чтения на экране носителя, перетекает в наше чтение в печати. Поскольку дети так часто связывают экраны с телевидением и фильмами, возникает вопрос, обрабатывает ли их восприятие то, что представлено на экране планшета или компьютера, неосознанно, как фильм, что делает невозможным запоминание множества деталей и различных раздражителей на экране? Поэтому они этого не делают. Кроме того, более умудренные читатели на экране могут меньше использовать свою доступную рабочую память, потому что они также обрабатывают текст все чаще, как если бы это был фильм, который они никогда не попытались бы запомнить таким же образом.

Последствия воздействия нескольких стимулов

Если это предположение верно, то можно сделать два вывода: во-первых, последовательность и детали повествования будут менее активно обрабатываться, что повлияет на память читателей о них. Во-вторых, рекурсивное (рекурсия – определение, описание, изображение какого-либо объекта или процесса внутри самого этого объекта или процесса, то есть ситуация, когда объект является частью самого себя. – Прим. перев.) измерение, тот факт, что, когда мы читаем физическую книгу или иной бумажный носитель, мы можем вернуться назад и прочитать то, что было раньше, будет менее существен на экране, где физическое пространство для слов столь же эфемерно, как непрерывно движущееся представление образов в фильме. По выражению Мэгги Джексон, на экране «нет оглядки назад». Таким образом, рекурсивное изменение в письменном языке будет восприниматься как менее важное, чем оно есть на самом деле. С точки зрения когнитивного развития рекурсия помогает оглядываться назад, что дает возможность детям контролировать то, что они понимают, что помогает им больше репетировать детали в оперативной памяти, что конечно итоге закрепляет то, что они изучают в долговременной памяти. Если они бессознательно обрабатывают информацию на экране, больше похожую на фильм, детали сюжета будут казаться более мимолетными и менее конкретными. В буквальном смысле слова и последовательность этих деталей расплывается в памяти, точно так же, как это происходило с более старшими испытуемыми Мангена и, скорее всего, с гораздо более младшими детьми. Я не ставлю себе в заслугу это предположение, если оно окажется правдой.

Историк Чикагского университета Элисон Уинтер написала заставляющую задуматься статью о роли памяти в XX веке. Она утверждает, что наши культурные изобретения, такие как кино, магнитофоны и компьютеры, изменили цели, которые мы ставим перед нашей памятью, и, что интересно, служат мощными метафорами для объяснения того, как память работает в любую историческую эпоху. Она утверждает, что большинство из нас по-прежнему считают, что «картинки», которые мы получаем из нашей памяти, – это и есть то, чем они являются, без привязки к сути камер, которые их снимали. Позволю себе здесь расширить ее мысль, выдвинув гипотезу, что фильм одновременно служит полезной метафорой для объяснения того, что может происходить в оперативной памяти ребенка, а также, возможно, фильм сам стал физиологической привычкой ума для просмотра чего-либо на экране. Результатом этого будет менее эффективное использование различных форм памяти у современных детей, но не обязательно неизменное, по крайней мере в начале детства. Некоторую поддержку этой гипотезе дает работа британского психолога Сьюзен Гринфилд. Как и Манген, она подчеркивает, что наиболее общие для повествования характеристики, такие как упорядоченная последовательность с неслучайной причинно-следственной цепочкой для сюжетных событий, могут уйти на второй план, когда дети перерабатывают на экране.

«Хотя повествовательность является непременным условием книг, она далеко не гарантирована в интернете, где параллельный выбор, гипертекст и случайная причастность более типичны». Далее, она спрашивает, «если то, что мы смотрим на экране, поступает в мозг в виде образов и картинок, а не в виде слов, это склонность принимающего информацию воспринимать вещи более буквально, чем в абстрактных терминах?»

Будет ли несоответствие между экраном и повествованием способствовать изменениям как в оперативной памяти, так и в абстрактном мышлении, потребует гораздо большего углубленного исследования. Вопросы об их влиянии на детей, однако, со временем станут только более критичными для общества, особенно когда они будут связаны с тем, как дети используют свою консолидированную память для создания хранилища базовых знаний и вынесения критических суждений о правдивости и достоверности того, что они видят на экране.

Знания, освоенные нашими детьми

В основе как осмысленного чтения, так и когнитивного развития лежит глубокая человеческая способность, которая позволяет детям использовать то, что они уже знают, в качестве основы для сравнения и понимания новой информации, чтобы построить еще более концептуально богатые базовые знания. Позвольте мне привести два примера: один из вашего прошлого и один из моего настоящего. Вспомните историю с «Любопытным Джорджем», в которой любимая озорная обезьянка цепляется за несколько сбежавших (ну, похищенных) воздушных шариков и пролетает на них по небу. Когда она смотрит вниз, она видит и громко смеется над тем, что дома выглядят «как маленькие кукольные домики». Дети, знакомые с кукольными домиками, их миниатюрными размерами и внешним видом, начнут понимать что-то новое: что с большой высоты вещи выглядят по-другому, они кажутся меньше. Понятие восприятия глубины изображения начинается с таких сравнений. Но подобные сравнения полезны только для детей, у которых есть база знаний, с которой можно сравнивать.

Недавно я посетила группу замечательных детей в отдаленной части Эфиопии, где не было ни школ, ни электричества, ни водопровода, ни полов. В рамках нашей работы по глобальной грамотности я показала детям изображение осьминога. Они рассмеялись. Они никогда не видели и не слышали о таком существе, и никакие попытки переводчика объяснить что его дом – океан, никогда не помогут. Наш оригинальный план использовать приложения с историями о русалках и других морских существах вылетел из несуществующего окна. Океан не имел никакого смысла для детей, которым ежедневно приходилось два часа ходить пешком, чтобы принести воду, и они не будут проплывать по небу на воздушном шаре.

Проведение аналогий является великой концептуальной связью между тем, что известно, и тем, что еще не известно, но это сложная данность в развитии детей, которая находится под влиянием того, что окружающая среда предоставляет или не предоставляет детям. Для многих детей в западной культуре эта среда провиденциально богата тем, что она дает, но, как это ни парадоксально, сегодня она может дать слишком много и попросить слишком мало.

Мэгги Джексон сделала наводящий на размышления вывод, что, когда информационная перегрузка слишком велика, создание базовых знаний становится все труднее. Как и я в моих рассуждениях об оперативной памяти ребенка, она утверждает, что из-за того, что мы получаем так много информации, мы больше не тратим необходимое время на повторение, проведение аналогий и хранение поступающей информации таким же образом, что влияет на то, что мы знаем и как мы делаем выводы. Время, необходимое для обработки того, что мы воспринимаем и читаем, очень важно, будь то для построения памяти, для хранения базовых знаний или в любом другом процессе осмысленного чтения.

Литературный критик Кэтрин Хейлз заостряет этот чрезвычайно важный момент. Она подчеркивает, что, хотя у нас есть обширные свидетельства, что цифровые медиа увеличивают объем и темп визуальных стимулов, мы не можем учитывать тот факт, что увеличение темпа означает, что есть время, на которое зритель должен ответить, соответственно. Если мы свяжем это понимание со схемой осмысленного чтения, то меньше времени на обработку и восприятие означает меньшее время для связи поступающей информации с базовыми знаниями и, следовательно, меньшую вероятность того, что остальные процессы осмысленного чтения будут развернуты.

О развитии

Как писала Ева Хоффман о взрослых, наше компьютерное чувство времени «приучает нас к все более быстрым и коротким единицам мышления и восприятия». У детей конвергенция большего количества информации и меньшего количества времени на ее обработку вполне может представлять наибольшую угрозу для их развития внимания и памяти с серьезными последствиями для развития и использования более сложного чтения и мышления. Все в глубокой цепи взаимосвязано. Если дети накапливают меньше знаний, то это потому, что они учатся все в большей степени полагаться на внешние источники знаний, такие как Google и Facebook. Произойдут значительные и непредсказуемые изменения в их способности проводить аналогии между тем, что они уже знают, и тем, что они читают впервые, и делать точные выводы. Они будут только думать, что знают что-то. Это может показаться вам знакомым. Конечно, это должен был сделать Сократ, который объяснял, что если его ученики будут полагаться на «папирус, который не может говорить», у них будет только иллюзия, а не реальность личного знания. Вариации на эту тему отмечались в течение последних 150 лет, когда писатели и кинематографисты ставили под сомнение нашу растущую зависимость от различных форм технологии.

И Том Хэнкс, играющий астронавта в «Аполлоне-13», и Мэтт Деймон, играющий ботаника в «Марсианине», теряют способность полагаться на технологии и могут выжить только потому, что у них есть способность полагаться на собственные знания.

В первой четверти XXI века наши дети должны получать образование, подобное тому, которое получают вымышленные ученые от детского сада до средней школы, чтобы развивать как технологическую смекалку, так и глубокие запасы усвоенных знаний. Таким образом, моя вариация беспокойства Сократа в XXI веке включает в себя несколько взаимосвязанных вопросов: изменит ли или ослабит внимание и память маленьких детей непрерывный поток информации и отвлечения внимания? Будет ли тот факт, что большинство «ответов» сразу же доступны в интернете, заставлять старших детей прилагать меньше усилий, чтобы узнать что-то для себя? Если хоть одно из этих утверждений верно, будет ли наша молодежь развивать такую пассивную реакцию на знание, что в конечном счете запас того, что они знают, и их способность связывать это через аналогию и умозаключение будут исчерпаны? Если любой из этих сценариев станет реальностью, изменят ли такие изменения другие процессы осмысленного чтения, в частности эмпатию, восприятие перспективы, критический анализ и более вербальные формы творческой мысли в следующем поколении? Могут ли более наглядные формы знания компенсировать такие потери и даже предоставить альтернативные средства для развития этих критических навыков?

Мы вмешиваемся в интеллектуальное развитие нашей молодежи, когда учим ее слишком настойчиво с ранних лет полагаться на внешние источники знаний. Мы также препятствуем их прогрессу в цифровой культуре, когда учим их не менее рьяно полагаться только на традиционные формы того, что они и мы уже знаем. Интеллектуальное развитие наших детей зависит от нахождения развивающегося, продуманного баланса между этими двумя принципами. «Питающий отвращение к технологиям» Сократ не единственный мой спутник в таких мыслях. Во время интервью с Чарли Роузом генеральный директор Google Эрик Шмидт предостерег: «Я беспокоюсь, что уровень прерывания, своего рода подавляющая скорость информации на самом деле изменяет познание. Это влияет на более глубокое мышление». Я надеюсь, что мистер Шмидт не пожалеет о том дне, когда он сказал это, но я благодарна ему за его честные слова, которые проникают в самую суть моих тревог.

Сможет ли измененное знание изменить осмысленное чтение и более глубокое мышление?

Кэтрин Штайнер-Адэр назвала свою книгу «Большой разрыв», чтобы подчеркнуть надежду, что родители могут помочь своим детям отключиться от чрезмерного использования цифровых технологий. Я уверена, что она согласится с тем, что столь же чувствительное к времени «разъединение» касается столкнувшись с тонким отходом от строительства детьми своих собственных кирпичиков знаний и полагаясь на свой собственный интеллект, они обнаруживают легкость своего доступа к внешним источникам знаний. Психолог Сьюзан Гринфилд в своем мысленном эксперименте довела эту позицию до крайней точки: «…представьте себе, что в будущем люди настолько привыкнут к открытому доступу любой форме ссылок, что не усвоят никаких фактов вообще, не говоря уже о том, чтобы поместить их в контекст, чтобы оценить их значение и понять их». Все эти вопросы и опасения могут показаться противоречащими интеллектуальной, провидческой работе о будущем интеллекта, как ее концептуализировали футуристы, такие как Рэй Курцвейл. Благодаря своей работе и выдающимся открытиям Курцвейл предвидит будущее, в котором человеческий интеллект станет непрерывным с искусственным интеллектом (принцип сингулярности), позволяя нам развивать экспоненциально расширенные интеллектуальные способности. Независимо от этических и личностно-социальных проблем, связанных с такими представлениями о будущем, наша ответственность сейчас заключается в том, будут ли грядущие поколения развивать в высшей степени сложные аналогические, эмпатические, критически аналитические и творческие способности или нет. Ни один уважающий себя внутренний наблюдательный совет в любом университете не позволил бы исследователю сделать то, что наша культура уже сделала, без каких-либо судебных решений или предыдущих доказательств: ввести полный, вызывающий привыкание, набор гаджетов, не зная возможных побочных эффектов и последствий для субъектов (наших детей).

Тристан Харрис – эксперт по технологиям Силиконовой долины, чьи знания о принципах «дизайна убеждения» в различных приложениях и гаджетах привели его к тому, что он стал откровенным критиком того, как функции, основанные на этих принципах, намеренно выбраны для зависимых пользователей. Джош Элман, другой эксперт Силиконовой долины, который аплодирует усилиям Харриса, сравнивает использование аддиктивных функций различных гаджетов с употреблением табачной промышленностью аддиктивного никотина до того, как была обнаружена связь с раком. Основатель правозащитной организации Time Well Spent, Харрис недавно заявил в интервью телеканалам PBS и The Atlantic: «Никогда еще в истории не было решений горстки разработчиков (в основном мужчин, белых, живущих в Сан-Франциско, в возрасте 25–35 лет), работающих в трех компаниях – Google, Apple и Facebook, – так сильно повлиявших на то, как миллионы людей по всему миру тратят свое внимание. Мы должны чувствовать огромную ответственность за то, чтобы сделать это правильно».

Большинство из нас, включая и руководителей высокого уровня и работающих в этих трех компаниях, согласились бы с этой ответственностью и действительно приняли бы ее. Ответственность начинается с признания того, что очень многие из миллиарда пользователей мобильных телефонов – дети. Эти самые молодые представители нашего вида по своей природе более других восприимчивы к принципам убеждения, независимо от того, связаны ли эти принципы с потребностями детей в социальном одобрении или же они включают в себя весьма успешную технику непостоянного усиления, чтобы повлиять на более широкое использование детей.

Голуби психолога Б. Ф. Скиннера и наши дети следуют одинаковым схемам подкрепления, чтобы получить поощрение. Дизайнеры это знают; казино знают это. Мы все должны это знать. Далее необходимо поддерживать и проводить беспристрастные, продолжительные исследования для понимания положительного и отрицательного влияния, в том числе аддиктивности, различных средств массовой информации и носителей на развитие внимания, памяти, устной и письменной речи у разных детей. Нам необходимо соединить различные, иногда противоречивые куски существующих знаний о печатных и экранных средствах массовой информации и работать над тем, чтобы понять, какую роль каждое средство массовой информации будет играть в идеальном направлении для творчески разных детей в разном возрасте, в разных социально-экономических средах. Время почти прошло.

Мы с вами можем удерживать две, казалось бы, противоречивые мысли и не поддаваться когнитивному диссонансу. Мы достигли точки, когда интеллектуальное развитие наших детей не может быть понято в рамках бинарной коммуникативной дилеммы, в которой один носитель информации по своей сути лучше другого. До этого момента я предупреждала о потенциальных негативных последствиях доступности цифровых носителей. Тем не менее я убеждена, что с большей мудростью, чем мы это делали до сих пор, мы можем объединить науку с технологией таким образом, чтобы помочь определить, что лучше и когда, для каждого отдельного ребенка от рождения до подросткового возраста, со всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами, гаджетами и цифровыми инструментами, используемыми оптимально. Ставки слишком высоки, чтобы держаться за ту или иную сторону. Реальность такова, что мы не можем и не должны возвращаться назад, но мы также не должны бездумно двигаться вперед. В этом контексте я глубоко воодушевлена работой, проводимой такими исследовательскими центрами, как Европейская сеть E-EAD, New America, центр Джоан Ганц Куни и программой Фонда Макартура, за их пристальный взгляд на сильные и слабые стороны наших цифровых медиа и их влияние на жизнь детей. Как и они, я считаю, что смысл всей нашей работы заключается в том, чтобы помочь «построить привычки ума и навыки критического исследования, которые стимулируют обучение независимо от того, откуда приходит текст, независимо от того, является ли изображение на бумаге или экране».

Учитывая противоречивый, нерешенный характер исследований по многим вопросам, связанным с развитием читающего мозга, меня часто спрашивают: но что же нам теперь делать? Следующие три письма представляют собой систематическую попытку использовать эти сложные проблемы как основу для того, чтобы представить себе, какой я хотела бы видеть идеальную читательскую жизнь для детей – от младенчества до десяти лет, учитывая наши нынешние знания. И тогда я перескочу к будущему читающему мозгу, который может удивить многих!

Искренне ваша,

автор

Письмо шестое

От младенчества до ноутбуков в первые пять лет

Не двигайся слишком быстро

Является ли реальным препятствием то, что книги не могут конкурировать с захватывающими мультимедийными продуктами за наше внимание? Давайте посмотрим правде в глаза: экранные медиа – это слон в комнате. Истинное понимание детской грамотности в XXI веке невозможно без того, чтобы не повернуться лицом к этому существу и не окинуть его внимательным взглядом.

Лиза Гернси и Майкл Левин

Книги и экраны теперь связаны друг с другом, нравится нам это или нет. Только терпеливо работая над этой связью, мы сможем понять, как новые технологии изменят или не изменят то, как мы читаем.

Эндрю Пайпер

Дорогой читатель,

детская – «комната, где это происходит». Первые мгновения моей идеальной читательской жизни начинаются с младенца на коленях любимого человека, под «сгибом руки», где общее прикосновение, взгляд и опыт чтения обеспечивают лучший вход в эту новую, нежнейшую область. Прежде чем ребенок сможет произнести свое первое слово, это никогда не устареваемое физическое измерение самого раннего опыта ребенка с чтением соединяет тактильные и эмоциональные ощущения с вниманием, памятью, восприятием и языковыми областями в самых юных мозгах. Возможно, и не случайно, раннее развитие мозга придает большое значение сетям, лежащим в основе чувства, еще до познания. Меня всегда поражал факт, что миндалевидная железа ребенка (которая участвует в эмоциональных аспектах памяти) закладывает свои нейронные сети еще до того, как они формируются у его ближайшего соседа, гипоталамуса, более известного места хранения памяти. Это довольно милый физиологический кивок Зигмунду Фрейду, Джону Боулби, Мэри Эйнсворт и всем тем ранним фигурам в истории психологии, которые подчеркивали глубокое значение ранних эмоций и привязанности в жизни ребенка. Но только потому, что младенцы не могут четко сформулировать свои мысли, это не значит, что они не обрабатывают язык, причем с самого рождения. В увлекательном научном исследовании Станисласа Деана и его жены, нейропедиатра Жизлен Деан-Ламберц, проводились наблюдения за активацией мозга двухмесячных младенцев, слушая, как говорят их матери. Используя очень удобную адаптацию функциональной магнитно-резонансной томографии, они обнаружили, что у этих детей была активирована та же языковая сеть, которую мы используем для прослушивания речи. Их языковая сеть просто активировалась гораздо медленнее в первые месяцы развития, из-за отсутствия изолирующей миелинизации (процесс обложения миелином нервного волокна в период развития организма. – Прим. перев.), которая достаточно быстро увеличила бы скорость передачи между нейронами в различных сетях.

Таким образом, прежде чем большинство из нас поймут, что дети могут нас слушать, младенцы создают удивительные связи между слушанием человеческих голосов и развитием своей языковой системы. Подумайте, сколько еще может произойти в тех местах, где родители медленно, сознательно читают своим детям, только им, с взаимным вниманием. Этот обезоруживающе простой факт вносит огромный вклад: он обеспечивает не только самые ощутимые ассоциации с чтением, но и время, когда родитель и ребенок находятся вместе во вневременном взаимодействии, которое включает совместное внимание; изучение слов, предложений и концепций; и даже изучение того, что такое книга. Одним из наиболее заметных влияний на внимание маленьких детей является общий взгляд, который возникает и развивается, когда родители читают им.

С небольшим осознанием дети учатся фокусировать свое зрительное внимание на том, на что смотрит их родитель или опекун, не теряя ни грамма своего собственного любопытства и исследовательского поведения. Как отмечает философ Чарльз Тейлор, «важнейшим условием изучения человеческого языка является совместное внимание», которое он и другие, занимающиеся изучением онтогенеза языка, считают одной из важнейших особенностей эволюции человека.

Теперь мы можем буквально увидеть, что происходит с развитием языка, когда родитель или опекун читает ребенку. Новое исследование визуализации мозга, проведенное детскими неврологами Джоном Хаттоном, Скоттом Холландом и их коллегами из Медицинского центра детской больницы Цинциннати, дает невиданный ранее взгляд на обширную активацию языковых сетей у маленьких детей, которым читают вслух, в данном случае их матери. Группа Хаттона показала, насколько активен мозг маленького ребенка, когда он слушает истории и взаимодействует с матерью по поводу всего, что происходит с большими рыжими собаками, беглыми кроликами и обезьянами. Значительные изменения происходят не только в областях мозга, лежащих в основе рецептивных аспектов языка, которые способствуют усвоению значений слов, но и в областях, лежащих в основе экспрессивных аспектов изучения языка, которые позволяют детям артикулировать новые слова и мысли.

Разрыв в круге: первые два года

Как с познавательной, так и с социально-эмоциональной точки зрения я хочу, чтобы первые два года читательской жизни были детским эквивалентом прекрасного увещевания английской духовной писательницы Джулианы из Норвича: «Все будет хорошо, и все будет хорошо, и все будет в порядке вещей». Видите ли, все что-то значит, когда вы читаете своему ребенку. Почти нет конца хорошему в том, что вы вносите в различные компоненты схемы «чтения – мозга». Каждая составная часть должна быть разработана индивидуально в течение пяти лет, прежде чем ребенок научится читать. Просто учтите, что каждая отдельная детская книга о бесстрашных поездах и нахальных свиньях, не говоря уже о мышке, которая прячет что-то новое на каждой странице «Спокойной ночи, Луна», помогает донести еще один кусочек информации о многих основных концепциях, окружающих маленьких обитателей детства. Все это приведет к тому, что самые маленькие узнают, как устроены жизнь и слова. Нет лучшего способа для детей узнать, как работают слова. Большая часть моих исследований касается того, что я описала во втором письме как «представления» информации, которые являются основными элементами в компонентах схемы «чтения – мозга». Когда вы читаете своим детям, вы подвергаете их многократному представлению звуков или фонем в устных словах, визуальных форм букв и буквенных узоров в письменных словах, значений устных и письменных слов и т. д.

Молодой мозг устанавливает представления, об этом ребенок узнает каждый раз, когда слышит, видит, трогает, нюхает книги. Когда ваш малыш умоляет вас снова и снова почитать «Теремок», или «Ёжик и Медвежонок», или, в конце концов, о приключениях Винни-Пуха, он добавляет одну экспозицию за другой к этой информации, что укрепляет и консолидирует все эти представления. Это материал для концептуального и лингвистического развития (даже если вы можете подумать, что это совсем о другом, после того как в сотый раз перечитаете). Просто помните, что ваше чтение маленькому ребенку одновременно вносит вклад в понятия и слова, которые ваш малыш уже знает, и закладывает основу для того, что будет дальше. Аналогическое мышление строится на этих потрепанных страницах, и развитие языка процветает. Когда вы говорите со своими детьми, вы подвергаете их воздействию слов, которые окружают их со всех сторон. Замечательная вещь. Когда вы читаете своим детям, вы подвергаете их воздействию слов, которые они никогда не слышали в других местах, и к предложениям, которые никто вокруг не использует. Это не просто словарь книг, это грамматика историй и книг, ритм и аллитерация рифм, лимериков и текстов, которые нигде больше не встречаются с таким восторгом. Все эти самые ранние переживания обеспечивают идеальное начало читательской жизни: во-первых, человеческое взаимодействие и его ассоциации с осязанием и чувствами; во-вторых, развитие общего внимания через общий взгляд и мягкие указания; и в-третьих, ежедневное знакомство с новыми словами и новыми понятиями, поскольку они появляются каждый день, как по волшебству, в одном и том же месте на одной и той же странице.

И все же почему…

Некоторые из вас, должно быть, сейчас задаются вопросом, не может ли ребенок выучить столько же, если не больше, из гораздо более легких повторений слов и понятий, которые гаджеты могут без особых усилий предоставить, не говоря уже о бесконечном множестве других электронных книг и историй, доступных там? Вот он «слон» в яслях и первое из нескольких понятий, о которых вам следует задуматься в моих представлениях, о первых шагах в читательской жизни. Одна из характеристик, которая закрепляет самый ранний опыт чтения, – это материальность; другая – повторяемость: легко ли вернуться назад и повторить то, что сделала эта озорная обезьянка? А у экранов для маленьких детей нет ни того, ни другого. Как написал Эндрю Пайпер в книге «Был там», читая в электронной «Таймс»: «Цифровая страница – фальшивка, и на самом деле ее там нет».

Физические страницы – это недооцененные чашки Петри раннего детства. Страницы дают физическое содержание когнитивным и лингвистическим повторениям и повторяемости, которые обеспечивают многократное необходимое воздействие на образы и понятия на этих страницах, которые являются самыми ранними записями в формировании базовых знаний ребенка. Я хочу, чтобы дети ощутили физическую и временную реальность книг,

прежде чем они столкнутся с всегда слегка удаленным, слегка эрзац-экраном. Многие очень юные зрители слишком быстро буквально и когнитивно оказываются предоставленными самим себе, чтобы постоянно развлекаться очень плоской вещью, которая не обладает ни коленями, ни голосом их самых любимых людей, читающих и говорящих только с ними. Как утверждают Эндрю Пайпер и Наоми Барон, чтение – это не только о мозге наших маленьких детей. Оно включает в себя все ощущения их организмов; они видят, обоняют, слышат и чувствуют книги. А со всезнающим снисходительным родителем они их даже пробуют на вкус. Совсем не так обстоит дело с бесцветным экраном. Положить айпад в рот – это совсем не то же самое. Зрение, слух, речь и прикосновение к книгам помогают детям установить наилучшие мультисенсорные и лингвистические связи в то время, которое швейцарский ученый Пиаже метко окрестил сенсомоторной стадией когнитивного развития детей. Во-вторых, исследования, проведенные психологами в области развития за последние несколько лет, показывают, что дети, которые воспитываются без так называемых наворотов различных приспособлений, отличаются в раннем развитии языка около двухлетнего возраста. Дети, которые получают большую часть своих базовых, лингвистических вложений от людей, лучше справляются с языковыми показателями. Такой вывод интуитивно понятен.

Входные данные, поступающие из нечеловеческих источников, удалены на один шаг и не сфокусированы на одном особом ребенке. Кроме того, какими бы привлекательными ни были внешние источники, они редко фокусируют взгляд или слух малыша именно на том, что говорится или изучается. В мире самых маленьких детей люди важнее. Жаль, что нам нужно это доказывать. Точнее, нам нужно доказать, что полезно, а что нет в использовании цифровых медиа в раннем детстве.

Например, в недавнем опросе, проведенном Common Sense Media, есть тревожные свидетельства того, что за последние десять лет родители стали меньше читать своим детям. Есть разные причины, некоторые старые, некоторые новые. Всегда будет новый урожай молодых родителей, которые выражают большое удивление тому, что они считают абсурдным чтение книги непонимающему ребенку; они просто не знают, что ребенок многому учится, когда ему читают. Другие родители могут читать меньше, потому что они сознательно или неосознанно отдают предпочтение «лучшему чтению» на экране, особенно если родители говорят на языке, отличном от английского. Последние могут никогда не понять, насколько важно чтение на их родном языке для их двуязычного или многоязычного ребенка. И теперь, когда планшет стал самой новой и самой эффективной соской для детей, некоторые родители могут на самом деле меньше читать своим детям, потому что эта новейшая нетребовательная няня просто делает это за них в завершение их напряженных, трудовых будней.

Каковы бы ни были причины, этот провал в чтении родителей и детей был обнаружен, несмотря на все накопленные исследования о его важности для дальнейшего развития чтения. На протяжении более чем четырех десятилетий одним из наиболее важных показателей более поздних достижений в чтении было то, сколько родители читают детям. К настоящему времени во всем мире существует множество замечательных инициатив, призывающих родителей сделать это, таких как очень успешная кампания педиатров США «Протяни руку и читай», начатая педиатрами Барри Цукерманом и Перри Классом; итальянский проект «Рожденный читать»; а Джуди Кох успешно осуществила свою программу «Принеси мне книгу» в Калифорнии и Китае. Подход «Протяни руку и читай» подкрепляется обширными исследованиями, показывающими, как простые инструкции педиатра о совместном чтении и раздаче нескольких подходящих книг при каждом «хорошем посещении» могут изменить всю схему чтения родителями своим детям. Книги, а не приложения. Как отмечают Барри Цукерман, Дженни Радески и их коллеги в руководстве для педиатров и родителей, физические книги, а не приложения или электронные книги, являются лучшей основой для развития диалогического чтения, в котором родители и ребенок образуют своего рода интерактивную коммуникационную петлю, которая строит язык и взаимодействие.

Данные томографии головного мозга Хаттона демонстрируют значительное влияние этой формы чтения на развитие языковых областей в раннем детстве. Все это говорит о том, что до того, как ребенку исполнится два года в моем видении идеального мира чтения, можно допустить лишь ограниченный контакт с гаджетами. Устройства могут быть представлены так, как присутствуют чучела животных, и не могут быть объявлены вне закона и никогда не использоваться в качестве награды. Несколько лет назад, когда телевидение больше всего занимало детей, моя семья «запретила» телевидение, когда мы поняли, что двухлетний Дэвид смотрит его чрезмерно. Он не был виноват, виноватой была я, пытаясь сбалансировать свою семейную и профессиональную жизнь, я неосознанно использовала телевизор в качестве заменителя соски, когда приходила домой, так же, как многие родители сегодня делают с устройствами с сенсорным экраном. Я исправила это: с тех пор как Дэвид был малышом и до десяти лет, в доме больше не было телевизора. К десяти годам, как и следовало ожидать, он стал интересоваться телевидением гораздо больше, чем любой другой ребенок в округе, включая своего старшего брата Бена, который смотрел телевизор до пяти лет.

Я не хочу преувеличивать уроки, описанные здесь. У наших детей есть много индивидуальных различий, но все мы – потомки Адама и Евы. Как молодые, так и старые люди склонны становиться одержимыми запретным плодом, иногда до такой степени, что мистифицируют его и делают объектом желания. Нам не нужно больше запутанности с маленькими детьми и цифровым миром, чем то, что уже было до нас.

Я хотела бы думать, что существует баланс здравого смысла, возможный для дошкольников, который делает гаджеты просто еще одной игрушкой, еще одним плюшевым мишкой среди многих на полках детских магазинов, но не самыми любимыми. До двухлетнего возраста взаимодействие маленького человечка и физическое взаимодействие с печатными книгами, считаю, лучшим входом в мир устной и письменной речи и впитываемых знаний и строительными блоками конструкции, более позднего цикла чтения.

От двух до пяти лет: когда язык и мышление летают вместе

Бог создал человека, потому что Он любит истории.

Эли Визель

В течение скоротечного времени от двух до пяти лет дети, в моем мире чтения, будут окружены историями, маленькими книгами, большими книгами, маленькими словами, любыми словами, буквами, цифрами, цветами, мелками, музыкой (много музыки!) и всевозможными вещами, которые вызывают их творческие и коммуникативные способности, а также естественные исследования как внутри, так и снаружи. Как музыкальная подготовка, так и различные формы физической практики, такие как спорт и игры, помогают детям усвоить как дисциплину, так и получить награду за концентрацию внимания. Конечно, не все наши начинающие читатели могут стать музыкантами или спортсменами, но я надеюсь, что они станут маленькими творческими картографами, для которых каждая экскурсия в новый уголок их мира предоставляет свежий материал для накопления базовых знаний и растущего опыта работы со словами.

Я бы хотела, чтобы дети имели максимально безопасное пространство для своих познаний мира, но для многих родителей это не так просто, как кажется. Исследования Джо Фроста показывают, что пространство детской активности с 1970 года сократилось на 90 %. Есть много причин, почему это так, но дети строят свои внутренние базовые знания с каждым успешным или неудачным исследованием, а также с каждой услышанной книгой, каждой спетой песней, каждой сыгранной игрой и каждой рифмой и шуткой, повторяемой снова и снова. Существует много способов увеличить сферу жизни детей. Например, как и в первые два года жизни ребенка, я бы попросила родителей и опекунов читать своим подопечным каждый день и ритуализировать чтение историй каждый вечер. Таким образом, дети не только путешествуют в своем воображении в места, очень далекие от того, где они живут, но и знакомятся с важными когнитивными схемами историй и сказок, которые будут появляться снова и снова позже, когда они пойдут в школу. Эти истории, которые готовят их к познанию культур и преподают им жизненные уроки, что значит быть героем, злодеем или храброй принцессой, что значит быть добрым к другим; каково это, когда кто-то несправедлив и нечестен.

Универсальные моральные законы, которыми обладает каждая культура, начинаются со сказок. Да и мы, люди, являемся в своего рода сказочниками. В своей увлекательной книге «Повествование животного: Как истории делают нас людьми» Джонатан Готтшалль с литературной точки зрения выдвигает гипотезу, что сказки помогают нашим детям и вообще всем нам «практиковать реакцию на вызовы, которые появляются, и всегда были очень важны для нашего успеха как вида». Ученый-когнитивист Стивен Пинкер также рассуждал, что истории, подобно запомнившимся ходам в бридж или шахматы, помогают нам сталкиваясь с подобными трудностями в жизни, вооружиться возможными стратегиями их решения. Именно так. Подобно тому, как романы открывают новые возможности для сопереживания и восприятия окружающего мира взрослым читающим мозгом, рассказы о детстве, сказки, как ничто другое, закладывают фундамент для изучения взглядов других людей и конечно же очень милых животных в местах, которые находятся на расстоянии многих миль, континентов или столетий.

Сопереживание поощряется каждый раз, когда Марта утешает Джорджа; каждый раз, когда милый Слон Хортон пытается помочь вылупиться тому, что явно является чьим-то яйцом; каждый раз, когда молодые девочки, мальчики или Снитчи обижаются или отвергаются, потому что они не такие, как все, независимо от того, как сильно они стараются. Сопереживание, полученное в подобных историях, расширяет мир детства и учит важнейшим человеческим ценностям: родственным связям и симпатии к другим, не таким, как они. Здесь, под поверхностью, происходит гораздо больше. В отличие от исследований нейробиологов, которые показывают возбуждение как чувств, так и познания, когда мы пытаемся понять, что чувствуют и думают другие, эмпатия – это платформа ребенка для сострадательного знания, или то, что Марта Нуссбаум назвала «сострадательным воображением». Бессмертное наследие детских историй может начинаться с простой магии, сотканной ими, но понимание «других», переданное ими, будет распространяться на всю жизнь и, если нам всем очень повезет, влиять на то, как следующее поколение будет относиться к своим собратьям на нашей общей планете. Здесь начинается нравственная лаборатория человеческого развития, которую описывает Фрэнк Хакемюльдер.

Грибы-поганки и изучение тайного языка истории

Так же как здесь начинается постижение нравственного фундамента, здесь начинается и строительство фундамента для изучения слов, которые дети никогда бы не услышали по-другому. Часто, когда родители читают сказки своему ребенку, они бессознательно заставляют новые слова практически оживать на страницах. Они рефлекторно начинают растягивать одни слова и одушевлять другие:

«Давным-давно в темном, заколдованном лесу, куда не могли проникнуть ни свет, ни одно живое существо. Именно в этом далеком предалеком лесу жила-была очень маленькая, очень робкая жаба под огромным и необыкновенным грибом-поганкой. Каждую ночь Поганка нашептывала жабе свои тайны, и каждое утро жаба рассказывала все тайны грустной принцессе, которую она напрасно любила». Ни один родитель, как правило, не произносит столько предложений, с таким количеством описательных прилагательных, предложных фраз и словосочетаний, а тем более таких слов, как «зачарованный», «давно проклятый» и «напрасный». Это тайный язык истории, который нигде больше не встречается, который начинает заклинание с этого захватывающего, длинного волшебного словосочетания «однажды в стране чудес» и продолжает развивать множество аспектов устного и письменного языка, таких как семантическое значение (где еще гриб называется поганкой?), синтаксис и даже фонологию, причем мало кто знает то, что знает каждый детский лингвист, – никто не произносит фонемы в словах так отчетливо, как когда он или она разговаривают с ребенком. Термин «материнский язык» давно используется одной из самых ярких и влиятельных детских лингвистов последних пяти десятилетий Джин Берко Глисон, которая использует его для характеристики того, как мы все преувеличиваем произношение, удлиняем слова и даже используем более высокий тон, когда говорим с маленьким ребенком. «Мы все», включая младших братьев и сестер.

Я никогда не забуду, как мой пятилетний сын Бен знакомил своего двухлетнего брата Дэвида с радостью повторять слова «какашка» и «писать» снова и снова. Они сидели вместе в маленькой нише под треугольным окном, где они думали, что их никто не видит. Однако можно было слышать, как они общаются друг с другом неожиданными способами, которыми они могли связать слова «какать» и «писать» вместе, чтобы произносить одно бессмысленное высказывание за другим. Это был момент восхитительной радости для них, повторять слова, которые они считали табу, и они, казалось, рифмовались со всем, что они могли придумать. Бен и Дэвид никогда не знали, что я записала на пленку весь эпизод, и при этом Бен не понимал, что его экскрементные рифмы давали его младшему брату очень хороший урок в понимании фонем.

Хорошо известно исследование взаимосвязи между молчаливым знанием наших детей о фонемах и их последующими достижениями в чтении; так же как и между словарным запасом и последующим чтением. Менее известны более ранние исследования британских специалистов о том, что рифмы Матушки Гусыни являются одним из лучших средств сосредоточения внимания ребенка на фонемах слов. Независимо от того, «Маленькая мисс Маффет» или «Хикори, Дикори, Док» обращают внимание ребенка на аллитерированные первые звуки или рифмованные последние звуки, то, что исследователи называют осознанием фонемы, незаметно развивается в каждом ребенке, так же как оно развивалось в тайном убежище Бена и Дэвида, которое они назвали с совершенной аллитерацией «Пу-Пу-Пи-Пи местечко».

И такое же развитие мы обнаружили в музыке. Исследование Кэти Мориц, нейробиолога музыки Анируддх Патель, Олы Озернов-Палчик и других членов нашей исследовательской группы Тафтс, показывает, что музыкальный ритм имеет особое отношение к развитию звуков языка, самих фонем, которые так важны в дальнейшем развитии чтения. Ритм музыки и рифмы языка вносят свой вклад помимо фонем. Задумайтесь, что происходит, когда вы читаете трех-или четырехлетнему ребенку, вы автоматически начинаете говорить более ясно и более целенаправленно. При этом просодический или мелодичный тембр вашего голоса помогает передать ребенку смысл слов. Вы меняете регистр вашего повседневного голоса и становитесь немного кем-то другим. Даже не задумываясь, вы, читая маленьким детям, без усилий ускоряете развитие многих из самых важных частей схемы чтения: мельчайшие звуки слов, какие более крупные части морфемы, такие как – e- и – л-, значения слов, способы, с помощью которых слова могут быть использованы по-разному в предложении. Все эти источники знаний учат ребенка, как слова функционируют в речи и рассказах. Важно отметить, однако, что устойчиво развиваются только составные части, а не связанное в целое схемы чтения. Если только дети не являются не по годам развитыми, такими как реальный Жан Поль Сартр или вымышленный скаут в «Убить пересмешника», они не будут и не должны учиться соединять эти части, чтобы читать намного позже. Также в моей идеальной последовательности они не будут подталкиваться физиологически или психологически к этому! (Если вам интересна эта тема, почитайте более подробно об этом в моем опусе «Пруст и Кальмар»).

Защита утраченного детства

Что должны делать родители в отношении отдыха детей в домашних условиях и в дошкольных учреждениях, где они окружены гаджетами и где их время «вынужденного бездействия» все больше заполняется постоянно стимулирующими развлечениями, которые от них ничего не требуют? Хотелось, чтобы было движение для защиты потерянного времени, и тогда детям понадобилось бы совсем немного, кроме их воображения, чтобы сделать дверь шкафа порталом, а игровую площадку дошкольника – астероидом или изломанной поверхностью луны. Чтобы создать пространство и время в детстве, чтобы сделать именно так, ввод цифровых устройств должен быть постепенным и более намеренным, чем сейчас. Нужно помочь детям осмыслить такие медиа как одну из небольших частей среды их обитания, например телевидение и музыкальные системы, но ничего из цифровой техники не нужно использовать в очень коротенький момент их жизни между двумя и пятью годами. Это легче сказать, чем сделать. Мы все существа одержимые, дети просто больше.

Они станут одержимы тем, что привлекает их внимание, а есть несколько более эффективных получателей внимания, чем экраны, которые двигаются, гудят и купаются в гормонах, обычно предназначенных для боя или бегства. Мой основной страх в этот период развития заключается в том, что если мы не будем как родители и как цивилизованные люди относиться к тому, чем заняты дни и ночи этих ранних лет детства, привычки, пристрастия, наклонности наших детей будут устанавливаться гаджетами.

Подключать или не подключать? Вопрос в том, что и когда?

Первые проблемы, с которыми должен столкнуться родитель, касаются того, что представляет собой соответствующий развитию цифровой контент и как долго ребенок должен находиться на любом цифровом устройстве. Чрезвычайно трудно определить, какие приложения, действия и устройства лучше всего вводить и когда для отдельного ребенка. Первое знакомство нового родителя с «Диким Западом приложений» – это совсем непросто. Больше миллиона приложений доступны только для айфонов, и многие тысячи из них называются «развивающими» или «образовательными». Как показывают всесторонние исследования Лизы Гернси и Майкла Левина, большинство этих самоназванных образовательных приложений вообще не являются образовательными и среди тех, чья заявленная цель заключается в продвижении начал грамотности для возрастной группы от двух до пяти лет, очень немногие из них имеют эксперта по грамотности, участвовавшего на любом этапе проектирования. В своей недавней книге Гернси и Левин сделали мудрое наставление о том, что родители всегда думают о трех «С» (Child, Content, Context) – ребёнок, содержание, контекст, – прежде чем купить приложение и обратиться к сайтам, специально созданным для того, чтобы помочь родителям оценить постоянно растущие предложения. Я хотела бы добавить, что безболезненный и замечательный способ начать этот процесс для родителей – просто поиграть со своими детьми в первые минуты после появления нового приложения. Дети быстро учатся играть самостоятельно, а родитель также быстро узнает, является ли конкретное приложение интересным и стоит ли оно того, чтобы тратить время ребенка. Я не предлагаю другое измерение феномену «родительвертолет» (Фостер Клайн и Джим Фэй придумали термин «родительвертолет» в 1990 году. Термин приобрел широкую популярность, когда администраторы американских колледжей начали использовать его в начале 2000-х годов, когда старейшие миллениалы начали достигать возраста колледжа. Их родители, родившиеся во время демографического взрыва, заработали известность за такие практики, как каждое утро звонить своим детям, чтобы разбудить их на уроке, и жаловаться своим профессорам на оценки, которые получили дети. Должностные лица летнего лагеря также сообщили о похожем поведении этих родителей. – Прим. перев.). Я также не рекомендую, чтобы все приложения для детей от двух до пяти лет были «образовательными». Скорее, важно, чтобы родители вместе со своими детьми узнали, что привлекает воображение каждого отдельного ребенка, Что развивает уникальные характеристики этого ребенка в разном возрасте, а что – просто бессмыслица.

Что касается того, сколько времени и когда, то я надеюсь, что родители будут внедрять цифровые «игрушки», как нечто, что нужно исследовать в сравнительно короткие промежутки времени, которые постепенно увеличиваются в раннем детстве. Об этом более подробно Кэтрин Штайнер-Адэр говорит в своих работах: «двух-трехлетний ребенок может находится в цифровой среде от нескольких минут в день до получаса, в то время как ребенок немного постарше получает больше времени, хотя редко больше двух часов в день».

Реальность такова, что многие дети посещают различные внешкольные учебные заведения, где они часто имеют доступ к различным гаджетам в течение дня. Самые новые статистические данные показывают, что маленькие дети в этом возрасте уже смотрят на экраны в среднем четыре часа или больше в день. У меня нет волшебной формулы для осуществления моего значительно более короткого, двухчасового максимального рекомендованного разрешения дома, ведь у детей так много индивидуальных различий. То, что я ищу, – это день, который сохранял бы время для детских игр на коленях своих родителей, и вечер, в котором доминируют ритуалы рассказывания историй и бумажные книги.

Четыре или более часа в день для ребенка, который зависает в гаджетах, не позволяют ему и родителям, которые бесконечно заняты своими делами и проблемами, вместе читать сказки, особенно на бумажных книгах. По последнему вопросу появляются все новые и новые исследования. Все большее число ученых в области развития отмечают, что, когда родители читают истории на электронных книгах со своими детьми, их взаимодействие часто сосредотачивается на более механических и более игровых аспектах электронных книг, а не на содержании, словах и идеях в историях. Большинство родителей просто лучше воспитывают язык и помогают прояснить понятия, когда они читают физические книги своим детям дошкольного возраста. Как предупреждают некоторые исследователи, сам формат электронной книги может «изменить общее чтение книги, даже до начала чтения», что может негативно сказаться на понимании детьми и других вещах.

Адриана Бас на протяжении многих лет проводит исследования по чтению. Ее недавние работы демонстрируют относительно негативное влияние интерактивных цифровых книг на словарный запас детей и на их способность понимать содержание прочитанного. Но она также делает и важное замечание: когда родители активно поддерживают словарный запас своих детей в интерактивных цифровых форматах, это может оказать более позитивное влияние. Многообещающее направление для этих более позитивных влияний включает цифровой жанр, который находится где-то между экраном и печатным текстом и который специально предназначен для тесного взаимодействия между родителем и ребенком. TinkRBook — это, платформа, исследовательский инструмент, созданный моей коллегой Синтией Бризил и ее аспиранткой Анджелой Чанг из группы персональных роботов в медиа-лаборатории Массачусетского технологического института (MIT Media Lab).

В основе этого инструмента лежит принцип, называемый «подстраивание под текст», который позволяет ребенку хорошо поработать с текстом. Например, ребенок может дотронуться до слова на экране и услышать его (это аудио записанный голос) или увидеть визуальное изображение (например, утку) и повлиять на его действия (например, вылупление из яйца) или внешний вид (например, изменить цвет ее крыльев). В процессе взаимодействия с текстом ребенок может изменить весь сюжет рассказа. Эти исследователи обнаружили, что родители могут использовать интерактивный характер TinkeRBots в качестве основы для разработки концепций и развития словарного запаса, что является очень важным моментом против критики, направленной на многие доступные электронные книги для детей. Такая критика основана отчасти на том, что это происходит недостаточно, когда родители читают электронные книги вместе со своими детьми, и отчасти на то, что электронные книги становятся причиной, что родители перестают читать. Например, одной из привлекательных особенностей многих современных интерактивных сборников рассказов является опция «прочитать мне». Хотя эта особенность часто имеет очень положительные аспекты, она, по-видимому, отпугивает некоторых родителей от чтения своему ребенку именно в тот момент развития, когда они больше всего нужны. Родители либо считают, что они меньше нуждаются в чтении либо что этот вариант – самая лучшая няня в городе. Тревожным следствием этого является то, что у маленького ребенка может развиться гораздо менее активное когнитивное понимание того, что такое чтение.

Если ребенок рассматривает чтение как еще одну форму развлечения, то очень внимательные и рефлексивные процессы в чтении, которые мы надеемся продвигать, могут быть ослаблены пассивностью, явным примером принципа «используй его или потеряй». Такой непреднамеренный результат будет прямо противоположен тому, что задумал любой креативный дизайнер электронных книг или приложений, или тому, что хочет родитель. Тем не менее важно отметить всех детей, которых мы видим дома, в помещении, вне его с книгами и планшетами и которым интересно с обоими средствами массовой информации. За них меньше оснований для беспокойства, высказанного здесь; они нашли желаемое равновесие. Действительно, именно формирование активного, любознательного детского ума должно быть в центре равновесия, к которому сегодня стремятся родители дошкольников, а также большинство цифровых дизайнеров и исследователей. Мы все находимся на пути перехода к полномасштабной цифровой культуре со многими неизвестными… Такова природа таких масштабных, цивилизационных переходов. Очень важно, чтобы мы не рвались вперед, не слишком бы ссылались, что знаем, и не отступали назад. Имея это в виду, мы с Синтией Бризил теперь сотрудничаем с разных точек зрения в нескольких проектах, таких как TinkRBook и очень общительные социальные роботы, чтобы увидеть, можем ли мы разработать цифровые действия, которые, как диалогическое чтение, могут способствовать изучению языка и некоторым другим начальным способам подготовки к чтению, особенно для детей, которые растут в очень разных средах и которые никогда не будут иметь книги, учителя или школы.

Подготовка всех наших детей к будущему

Детская комната – не «комната, где это случается» для каждого ребенка. Есть много детей, которые не живут в лингвистических сильных семьях и для которых отсутствует доступ к гаджетам. Первоначально финансируемые усилиями Николаса Негропонте в медиа-лаборатории Массачусетсского технологического университета, Синтия Бризил и я помогли создать глобальную инициативу по борьбе с неграмотностью, которая в конечном итоге стала «Любознательным обучением» с нашими коллегами Тинсли Галианом, Стефани Готвальд и Робином Моррисом. Вместе мы изучаем эффективность цифровых планшетов с тщательно разработанными приложениями как для изучения устного языка, так и в качестве пособий по обучению чтению для детей в местах, где нет школ или доступ к учителям ограничен, как, например, в наших южноафриканских местах, где в классе на одного учителя приходится от шестидесяти до ста детей.

Наша работа началась в деревнях Эфиопии и распространилась на другие пилотные проекты в Африке, Индии, Австралии и Латинской Америке. Совсем недавно мы начали работать ближе к дому с детьми дошкольного возраста в сельских районах нашего Юга. Предупреждения, содержащиеся в последних письмах об обучении с помощью цифровых устройств, информируют об этой глобальной и локальной работе по закреплению грамотности и наоборот. То, что вовлекает детей и помогает им читать практически самостоятельно, расширяет наше понимание раннего развития грамотности для всех детей. В нашей будущей работе мы стремимся объединить исследования когнитивного воздействия цифровых медиа с исследованиями таких ученых, как Марти Херст из Беркли, с ролью, которую могут играть различные устройства человеческих технологий в оказании помощи детям в обучении чтению, особенно детям, которые учатся по-разному или живут в неблагоприятных условиях. Растущее число детей-иммигрантов в нашей стране может извлечь большую пользу из того, как мультимедийные сюжеты могут передать важные аспекты нашей культуры, а также овладеть новым языком, который они должны выучить. Мы только начали подключать все соответствующие исследования, но наша коллективная задача состоит в том, чтобы внести свой вклад в одну из программ ООН – «Цели устойчивого развития», которую называют одним из основных прав человека для всех детей мира: стать грамотными гражданами, чей коллективный потенциал изменит лицо бедности и охватит миллионы детей в будущем.

Есть ли идеальная жизнь для чтения?

Мне хотелось бы думать, что принципы и предостережения, описанные здесь для периода между младенчеством и пятилетним возрастом, будут полезны для многих детей мира. Но существуют глубокие различия в жизни детей, которые зависят от конкретной среды, а некоторые – от индивидуальных особенностей. Например, выяснить, как адаптировать то, что мы знаем, к неграмотным детям нашего мира, будет одной из самых больших проблем в этом столетии. Понимание того, как использовать привлекательные аспекты цифровых устройств, чтобы помочь очень разным учащимся, – важное направление в образовательных исследованиях. Но есть и менее драматичные проблемы, которые существуют прямо у нас под носом.

Я хочу закончить это письмо наполовину печальной, наполовину грустной и совершенно унизительной историей. Не так давно одна любящая, нервная и высокообразованная родительница пришла в мой исследовательский центр, чтобы проверить своего старшего ребенка. Когда она сидела в приемной со своим вторым ребенком, маленькой, пяти- или шестимесячной девочкой, мать сказала мне, что прочитала все, что я когда-либо писала о важности чтения для своего ребенка. Я с интересом взглянула на очень большую сумку книг на полу возле нее. Едва взглянув на меня, мать быстро посадила ребенка к себе на колени и начала читать пронзительным голосом на высокой скорости одну из многочисленных книг доктора Сьюза из своей сумки, она, казалось, намеревалась прочитать все тридцать страниц книги, с намерением понятным всем, включая ее ребенка. Не прошло и двух минут, как малышка начала извиваться, а еще через три хныкать, выкидывая вперед руки, тщетно протестуя. Через четыре минуты ей стало плохо прямо у нас на глазах. Ничто не помешало бы этой благонамеренной, матери-миллениалке из чувства долга читать своему ребенку как можно чаще и как можно больше. Я создала читающего Хищника. Как можно осторожнее я обсудила, как нам не нужно читать целую книгу или целый рассказ каждый раз, когда мы читаем ребенку; что хорошо читать столько, сколько нужно ребенку; и что простые книжки с картинками, дополненные несколькими ее словами, могут быть столь же полезны для ее младенца, как и книга доктора Сьюза для ребенка чуть постарше.

То, что я хотела бы сказать, – это то, что теперь говорю и вам: доверьтесь своей внутренней матери или отцу, бабушке или дедушке. Что и как бы они прочитали этому новому, маленькому человечку? Общее внимание, как писал Чарльз Тейлор, является началом великого танца языка, который соединяет одно поколение с другим, а не вынужденное внимание. Знание исследований о развитии грамотности – это очень хорошая вещь; знание того, чему надо уделять внимание своего собственного ребенка, перевешивает все, что я когда-либо могла бы сказать или написать о любом средстве или любом подходе. Есть так много вещей, которым мы все должны научиться. Особенно это касается детей, которые вот-вот перейдут через порог детского сада. Предупреждение: это будет не то, чего вы ожидаете.

С уважением,

автор

Письмо седьмое

Наука и поэзия в обучении (и преподавании) чтения

Нет ничего такого, чему не могла бы помочь даже малая часть науки. Родители и педагоги должны лучше понимать, что чтение меняет в мозгу ребенка. Я убежден, что повышенное знание этих схем значительно упростит задачу учителя.

Станислас Деан

И чему мы учимся у Сьюза (американский детский писатель и мультипликатор. – Прим. перев.)? Радости от слов и картинок в игре и конечно же лучшим и самым гуманным ценностям, которыми любой из нас хочет обладать: мужеством, решительностью, терпимостью, почтением к земле, настороженности к воинственности, фундаментальной ценностью воображения. Вот почему важно раннее чтение.

Майкл Дирда

Дорогой читатель,

в возрасте от пяти до десяти лет дети во всем мире начинают учиться читать и попадают в самые захватывающие приключения в своей жизни. В метком описании Уильяма Джеймса «дети, которые учатся читать… улетают в совершенно новые миры так же легко, как молодые птицы», их первом полете на пути в Динотопию, Нарнию и Хогвартс. На своем пути они будут сражаться с самыми разными монстрами, от драконов до хулиганов; они обнаружат всевозможных «других»; они будут замирать над героями или клясться, что никогда не упадут в обморок. Но лучше всего то, что они покинут свой стол, стул или кровать, чтобы попытаться узнать, кем они могут стать. Как писал Билли Коллинз в своей замечательной поэме «На десять лет», в четыре года он был арабским волшебником, в семь – отважным солдатом, а в девять – принцем. Однако для слишком многих детей все это неправда. Для них прогулка через дверь детского сада – это начало повторяющегося кошмара, который невидим почти для всех. В зависимости от того, какой сценарий они переживают, либо у детей будет свой шанс на неуловимую американскую мечту, либо нет, с далеко идущими последствиями для всех членов общества. Каждый национальный и международный индекс успеваемости американских детей по чтению показывает, что, несмотря на все богатства страны, они не успевают и значительно отстают от детей как в западных, так и в восточных странах.

Мы не можем игнорировать, что это предвещает для наших детей или для нашей страны. Есть факты, которые необходимо знать, есть ли у нас самих дети или нет, и самое главное – то, что все мы можем сделать со всем этим, чтобы вернуть потенциал детей нашей страны. В частности, недавний Национальный табель успеваемости (Национальная оценка прогресса в области образования) свидетельствует, что целых две трети американских детей в четвертом классе не читают на «необходимом» уровне, то есть бегло и с достаточным пониманием. Выражаясь более трезво, только треть американских детей XXI века сейчас читают с достаточным пониманием и скоростью именно в том возрасте, когда от этого зависит их будущее обучение. Четвертый класс представляет «линию Мажино» между обучением чтению и обучением использованию чтения, чтобы думать и учиться. Еще более тревожит факт, что почти половина наших детей, которые являются афроамериканцами или латиноамериканцами, не читают в четвертом классе даже на «базовом» уровне чтения, а тем более на профессиональном. Это означает, что они недостаточно хорошо расшифровывают, чтобы понять, что они читают, что повлияет практически на все, чему они должны будут научиться с этого момента, включая математику и другие предметы. Я называю этот период «исчезающей дырой в американском образовании», потому что, если дети не научатся бегло читать до того, как это время закончится, для всех образовательных целей они исчезают. Действительно, на пути многие из этих детей бросают учебу, почти не надеясь достичь какой-либо мечты, когда вырастут. Бюро тюрем в штатах по всей Америке хорошо знают об этом; многие из них прогнозируют количество тюремных коек, которые им понадобятся в будущем, на основе статистики чтения в третьем или четвертом классе. Как писала бывший СЕО и филантроп Синтия Коллетти, связь между уровнем нашего чтения в классе и отсевом из школы – это горькое и чрезвычайно важное открытие. Она утверждает, что если такое количество детей серьезно отстает в учебе, то наша страна не сможет сохранить лидирующие экономические позиции в мире. Подкрепляя выводы Колетти, Совет по международным отношениям опубликовал доклад, в котором без всякой двусмысленности заявил: «… большие малообразованные слои населения наносят ущерб способности Соединенных Штатов физически защищать себя, защищать свою надежную информацию, вести дипломатию и развивать свою экономику». Только профессиональный уровень чтения гарантирует, что человек может продолжать развивать и применять сложные навыки чтения, которые будут поддерживать интеллектуальный, социальный уровень, физическое и экономическое здоровье нашей страны. Две трети или более будущих граждан США даже близко не находятся к этому.

С чего нам начать?

Для этих детей первые пять лет перед тем, как они пойдут в какую-либо школу, не имеют никакого сходства с идеальной жизнью, которую я описала в последнем письме. Я устала цитировать старые и новые исследования, которые документируют более 30 миллионов примеров слов, которые дети в бедных семьях не слышат в своем окружении и количество книг и писем, которые они не видят, а тем более не слышат их, пока им не исполнилось четыре и пять лет. Все упирается в деньги, которые буквально говорят в раннем языковом и когнитивном развитии наших детей, как это было продемонстрировано в обширном анализе экономиста из Чикагского университета Джеймса Хекмана и его коллег. Проще говоря, сумма денег, которую мы вкладываем в первые годы жизни ребенка, приносит большую отдачу за каждый потраченный доллар, чем в любой другой период жизни. Невозможно лучше понять последствия всех видов исследований для развивающегося ребенка. Общество должно инвестировать в более комплексные программы раннего развития с высококвалифицированными специалистами до того, как первые большие пробелы в языке и обучении прочно закрепятся в жизни миллионов детей. Предостережение: Нони Лесо, ученый-лингвист из Гарвардской высшей школы образования, отвергает термин «пробел», поскольку предполагает, что все, что нам нужно сделать, – это заполнить его, и наша работа будет выполнена. Она совершенно права. Большинство детей, которые в течение первых пяти лет жизни были недостаточно обеспечены, недостаточно преуспеют в получении образования в течение следующих пяти и последующих лет и останутся в итоге таковыми до конца своих дней. Если мы не изменим все целиком, нам нужно переосмыслить время от нуля до пяти лет, первые две тысячи дней жизни, и как уже обсуждалось, именно тогда, когда закладываются составные части схемы чтения. За это время эстафетная палочка официально переходит к школам, где необходимы три инвестиции для того, чтобы все наши дети реализовали свой потенциал в качестве вносящих свой вклад членов нашего общества; всеобъемлющая постоянная оценка с самого начала, отличные, хорошо сформулированные методы обучения и скоординированные усилия всех учителей по развитию навыков чтения и владения языком во всех классах. Каждый из них требует различных форм инвестирования.

Постоянные инвестиции с раннего развития учащихся

Когда дети открывают двери детского сада, они приходят с разными способностями, языками, диалектами и культурами. Первая задача детского образовательного учреждения – выяснить, кто готов учиться, а кто нет и что с этим делать. С самого первого дня школы педагоги должны уметь оценить, что нужно тем детям, которые не получили качественного дошкольного опыта и могут отставать в развитии языка и других предвестников чтения. Далее учителям необходимо узнать сильные и слабые стороны детей, получивших качественное дошкольное образование, которые потребуют особого внимания, прежде чем они будут более формально обучены чтению. Все, кто вовлечен в то, что происходит дальше, должны знать о некоторых важных новых исследованиях, а также о некоторых хорошо зарекомендовавших себя опробированных методиках, ни одна из которых не является достаточно известной или не реализуется во многих школах. Захватывающее новое исследование может изменить привычный ход вещей в первые дни пребывания ребенка в школе. Мои нынешние и бывшие аспиранты Ола Озернов-Палчик и Элизабет Нортон, а также Джон Габриэли и его коллеги из Института исследований мозга Макговерна в Массачусетском технологическом институте и Надин Гааб в Бостонской детской больнице только что закончили одно из самых масштабных исследований по прогнозированию чтения, когда-либо проведенных. Это те исследования, которые помогают нам предсказать, кто будет преуспевать в таких важнейших дисциплинах, как чтение и математика, и почему и к кому нужно будет проявить тщательное внимание. Наша группа хорошо изучила более тысячи детей из детских садов с разными экономических условиями по всей Новой Англии. Каждому ребенку было предложено большое количество самых разнообразных комплексов воспитательных и образовательных мероприятий. Полученные результаты высветили два факта, один из которых не вызывает удивления, а другой имеет потенциал к преобразованию.

Во-первых, американские дети приносят с собой глубокие когнитивные и лингвистические различия в первый день формального школьного обучения, что неудивительно. Во-вторых, эти различия делятся на довольно дискретные группы, которые прогнозируют, как дети будут учиться читать позже в школе. Это может изменить траектории развития многих детей. В частности, появились шесть профилей развития, которые могут помочь учителям и родителям понять, что нужно каждой группе и как каждую группу научить читать лучше, с самого начала. Два из этих профилей включают детей, уровень развития которых либо средний, либо намного выше среднего, и эти дети будут нуждаться в помощи только хорошей инструкции, чтобы преуспеть. Другая группа имеет трудности с буквами и звуками и, вполне возможно, происходит из среды, где мало знакомы с алфавитом или английским языком. Мы можем решить эти проблемы довольно просто.

Однако, некоторые дети в этой группе могут иметь редкие затруднения со зрением, которые требуют дальнейшего проведения исследований. Три профиля включают детей, у которых, как мы знаем, будут диагностированы в той или иной форме нарушения чтения, или дислексия. Структура мозга детей с дислексией будет иметь значительные преимущества позже в их жизни в таких областях, как искусство и архитектура, распознавании образов в радиологии и финансах, а также в предпринимательстве, что ставит их в невыгодное положение в первые годы обучения. Для тех из нас, кто изучает дислексию, мало найдется более важных открытий, чем возможность предсказать ее до того, как ребенку придется терпеть позорные, ежедневные публичные неудачи перед сверстниками, родителями и учителями. Действительно, нет ничего более разрушительного для шестилетнего ребенка, чем внезапно подумать, что он или она глупы, потому что все могут читать, кроме него или нее, независимо от того, является ли причина биологической или экзогенной а в некоторых случаях и то и другое.

Оценивая на ранней стадии сложности юных читателей, мы можем предотвратить некоторые эмоциональные трудности, которые часто характеризуют их переживания при чтении. В этом процессе мы можем сэкономить обществу большие деньги, предотвратив необходимость в некотором количестве тюремных коек и сохранив души и настрой детей с дислексией, которые позже могут стать одними из наших самых креативных членов и успешных предпринимателей. Критический момент здесь заключается в том, что мы сейчас находимся на пороге возможности предсказать весьма специфические траектории чтения маленьких детей еще до того, как они начнут читать. Другие исследователи из Медицинской школы UCSF, возглавляемые Фумико Хофт и Марией Луизой Горно Темпини, работают над усовершенствованием наших досье и профилей, и такая информация в руках подготовленных учителей уже может предотвратить некоторые проблемы с чтением, улучшить другие и обеспечить полноценное раннее вмешательство в обучение детей, наиболее подверженных риску развития дислексии. Ничто в приобретении навыков чтения не является более важным, чем начало систематического, целенаправленного вмешательства как можно раньше. Это исследование помогает всем детям, а не только тем, у кого есть очевидные проблемы с обучением.

Линия прогнозирования также продемонстрировала огромную вариабельность развития в этом возрасте среди самой большой группы наиболее типично развивающихся детей. Некоторые дети, особенно мальчики, не проявляют явных слабостей в своей возрастной группе, но просто еще не готовы к этому. Понимание этой группы требует более глубокой оценки (чтобы убедиться, что нет никаких скрытых недостатков), а также более разумных ожиданий в отношении наших детей, чем это иногда бывает. В большинстве школ руководство ориентировано на показатели хорошей успеваемости в старших классах и успешную сдачу государственных тестов. Поэтому на работников дошкольных учреждений оказывается прямое давление – начинать обучение чтению как можно раньше.

Детский невролог медицинской школы университета Джонса Хопкинса Марта Денкла убедительно доказывает, как мы сами создаем массу препятствий для чтения, подталкивая каждого ребенка к чтению до того, как он покинет детский сад. Британский исследователь чтения Уша Госвами подтвердила этот вывод, в исследовании практики чтения в Европе, чтобы установить, когда обучение чтению должно начинаться в идеале. Она обнаружила, что в странах, которые позже ввели чтение, оно развивалось с меньшими проблемами для детей. Другими словами, европейские дети, которые начали обучение в том, что мы бы назвали первым классом, научились читать легче, чем те, кто начал на год ранее. Эти результаты, безусловно, противоречат друг другу, потому что в языках стран, которые вводят чтение на год позже, появляется больше орфографической закономерности, чем у нас. Тем не менее существуют серьезные физиологические и поведенческие причины, по которым некоторые дети просто не готовы к детскому саду с точки зрения развития.

Вообще-то, результаты тестов в третьем классе в США никогда не должны диктовать решения о том, когда все группы детского сада освоят уроки чтения. Некоторых детей заставляют читать слишком усердно и слишком рано, еще до того, как они будут готовы к развитию. Некоторые дети хорошо читают до окончания детского сада или даже только придя в него. Другие отправляются в первый класс, чтобы переживать ежедневную драму в своей школе, которая не соответствует их конкретным профилям обучения. Проницательные, хорошо подготовленные учителя, отличные инструменты прогнозирования и более целенаправленные, научно обоснованные методы являются нашей лучшей защитой от любых распространенных ошибок, которые мешают развитию детей.

Все дело в наших учителях

За последние полвека наше общество постепенно передало учителям, возможно, его наиболее идеалистическим членам, все беды, которые само общество не могло «исправить», особенно пагубные последствия бедности и стрессовых условий для развития детей в раннем возрасте. Каждое школьное сообщество должно посмотреть документальный фильм «Возвышение Америки» режиссера Кристины Гербес-Соммерс, для честного, терпкого объяснения того, как эти последствия отражаются в жизни. Большинство учителей, однако, не получают ни достаточной подготовки в своих вузах, ни последующего профессионального развития, чтобы справиться с растущим числом проблем, с которыми они сталкиваются в сегодняшних классах, от рассеянного внимания при обучении и необходимости особых условий для тех, кто может учится на нескольких языках с использованием современных технологий. Знание того, как ввести всех детей с их многочисленными различиями в жизнь чтения сегодня, – это такой же сложный набор баз знаний, как и для любого инженера, ученого, создающего ракеты, или святого.

Сегодняшние учителя должны быть подготовлены к новыми знаниям, особенно о читающем мозге и его влиянии на то, как мы учим учителей и детей. Как подчеркивал Станислас Деан, то, что мы знаем о схеме «чтение – мозг», может обогатить развитие понимания учителей, особенно в отношении достоинств различных форм обучения чтению. Это может в конечном итоге преодолеть одну из самых непримиримых дискуссий о методах обучения, так называемые Войны чтения.

Споры, которых никогда не должно было быть

В целом педагоги ХХ века обучались чтению в рамках двух поразительно разных подходов.

В подходе, называемом фонетикой, обучение чтению начинается с понимания основных элементов, лежащих в основе алфавитного принципа: что слова состоят из звуков, или фонем, и что эти звуки соответствуют буквам алфавита с правилами, которые должны быть выучены как вступление к чтению. Преподавание носит прямой характер, а акцент перемещается от основы в английских фонемах и буквах к систематическим правилам о соединении букв со звуками и расшифровке различных типов слов.

В подходе, называемом целостным языком, обучение должно быть неявным: правила расшифровывания должны выводиться или выясняться самим ребенком, при этом практически нет никаких явных инструкций по расшифровыванию или акцента на фонемах на английском языке. Акцент делается на вовлечение в сказки, аутентичную литературу, значения слов и воображение ребенка, вплоть до исключения фоновых принципов. Действительно, раньше некоторые профессора образования ошибочно называли фонетические методы «убей и тренируй» и характеризовали учителей фонетических подходов как менее прогрессивных и менее ориентированных на ребенка. Оба подхода были поддержаны очень хорошими учителями, многие из которых по сей день сохраняют ревностную веру в методы, которым они изначально обучались во времена их программ сертификации учителей.

Почему каждый из этих подходов когда-либо исключал аспекты другого – это одна из величайших досадных ошибок ХХ века. К сожалению, это продолжается. Даже при том, что есть движение к «сбалансированному чтению», слишком частая реальность – это тонко завуалированная вариация всего языкового подхода с поверхностным, бессистемным намеком на принципы фонетики. Это все слишком понятно, но прискорбно. Обширные, финансируемые из федерального бюджета научные исследования недвусмысленно подтверждают важность обучения детей чтению посредством прямого обучения основным принципам расшифровывания. Хотя эти результаты явно поддерживают принципы фоники, они не означают пренебрежения взаимодействием с литературой, как показывает более недавний, обнадеживающий вектор, направленный на общие фундаментальные принципы для образования наших детей. Хотя эти пересмотренные общие базовые стандарты трудно реализовать, они отражают важность науки и воображения для учителей и учащихся на протяжении всех школьных лет.

Проблема заключается в том, что ни научные данные, ни опыт неспособности научить многих детей достигать уровня функциональной грамотности не оказались достаточными для многих учителей в Соединенных Штатах и Австралии, все еще связанных своей преданностью целостным языковым методам. В одном из лучших новых обзоров исследований по чтению и по этой теме запомнился Марк Сейденберг, описав эти методы как «теоретических зомби, которых невозможно остановить обычным оружием, таким как эмпирическое опровержение, что позволяет им свободно перемещаться по образовательному ландшафту». Такая ситуация является двойной тратой: она растрачивает бесспорно идеалистические намерения учителя целостного подхода к языку, и это мешает обучению чтению для многих детей, особенно тех, кто имеет различия в чтении или обучении или двойственные языковые потребности. При этом ни Сейденберг, ни я никогда не отнимем у учителей, преподающих языки, ни минуты времени, чтобы донести до детей слова, сказки и жизнь героев, и удовольствие от чтения, если только они не препятствуют систематическому, информированному подходу к изучению фонем языка, алфавитного принципа и правил расшифровки.

С точки зрения когнитивной нейробиологии повторение, поощряемое в последнем подходе, обеспечивает детям многократное воздействие, необходимое для изучения и закрепления правил для букв и соответствующих им звуков, а также для увеличения их количества, их знание слов, историй и литературы. Повторение способствует росту качественных представлений от фонем и графем (букв) до значений слов и грамматических форм. Как сказал один умудренный опытом учитель: «В большинстве случаев нижние ступени лестницы – лучшие для обучения лазанию. Не могу просить ребенка прыгнуть на верхнюю ступеньку, не ступая на нижние». Все ступени важны, если мы хотим подготовить к беглому чтению детей, которые используют как свое воображение, так и свои аналитические способности. Кроме того, знание о читающем мозге может помочь учителям любого метода увидеть, какие ступени лестницы могут отсутствовать в том, как они учат детей.

Схема чтения активирует все, что она знает. Таким же должно быть и наше учение в течение всего пяти-десяти-летнего возрастного периода. В рамках такой перспективы учителя детей в возрасте от пяти до десяти лет уделяли бы достаточно пристальное внимание каждому компоненту схемы чтения: от фонем и их связей с буквами, значениям и функциям слов и морфем (например, мельчайшим единицам значения) в предложениях, погружению в истории, требующие все более сложных процессов осмысленного чтения, к ежедневному пробуждению собственных мыслей и воображения детей в разговоре и письме. Таким образом, ничем, связанным с познанием, восприятием, языком, аффектом, моторными областями, не следует пренебрегать. Ни в коем случае в начальных классах не следует пренебрегать ни одним из этих компонентов и не отводить им полноценного места в инструкции.

Изучение значений и грамматического использования слов во все более сложных предложениях важно в первых и третьих классах. Изучение новых буквенных закономерностей, которые всегда появляются и помогают нам выучить значения слов, важно как в первом, так и в четвертом классе. Со временем к третьему и четвертому классам эти низшие, базовые компоненты схемы должны быть настолько отработаны и автоматизированы, чтобы дети могли переключать свое внимание на все более сложные процессы понимания, начиная с расширения своих фоновых знаний и заканчивая выявлением своих прозрений и размышлений. Это основа беглости речи, а также лучший способ ее приобретения. Беглость – это не просто скорость расшифровки, предположение, которое привело к распространенной, но недостаточной практике, когда дети перечитывают отрывок снова и снова.

Вспомните рисунок цирка дю Солей: каждое кольцо должно быть достаточно быстрым само по себе, чтобы оно могло передавать свою информацию другим кольцам. Только тогда, когда каждое из колец достаточно быстро работает в тандеме с другими кольцами, можно выделить время для понимания того, что читается, и на то, чтобы испытывать к этому чувства. Теперь у нас есть обширные доказательства, что подход к чтению, который подчеркивает все эти части схемы чтения, приносит пользу многим детям. Десятилетние исследования Робина Морриса, Морин Ловетт и моей исследовательской группы были профинансированы Национальным институтом здоровья детей и развития человека. Эта совокупность рандомизированных исследований контроля лечения (золотой стандарт исследований в области медицины и образования) демонстрирует, что, когда основные компоненты схемы чтения явно подчеркиваются, чем раньше, тем лучше, дети становятся более опытными читателями, даже когда они начинают со значительными проблемами, такими как дислексия.

Кроме того, как показывают новые работы Мелиссы Оркин на английском языке, израильского ученого Тами Кацир на иврите и Даниэлы Трафиканте на итальянском языке, беглое чтение предполагает знание не только того, как работают слова, но и того, что они заставляют нас чувствовать. Сопереживание и восприятие перспективы являются частью сложного комплекса чувств и мыслей, сближение которых способствует большему пониманию. Все молодые читатели должны иметь возможность взглянуть на такой вопрос, как «отложил ли Хортон яйцо, на котором он сидит?» (слон Хортон, персонаж детской книги, написанной и иллюстрированной Теодором Гейзелем под псевдонимом доктор Сьюз. – Прим. перев.) и улыбнуться с признательностью и любовью.

Акценты на многочисленные аспекты слов имеют решающее значение не только для беглого, квалифицированного чтения у 2/3 наших детей, которые в данный момент терпят неудачу, но и являются мостом, соединяющим расшифровку слов с процессами осмысленного чтения. Перечитывание одних и тех же историй и предложений снова и снова является полезной практикой для быстрого усвоения определенного текста, но она никогда не подготовит детей к соединению понятий, чувств и личных размышлений.

Осмысленное чтение – это всегда связь: соединение того, что мы знаем, с тем, что мы читаем, с тем, что мы чувствуем, с тем, что мы думаем, и с тем, как мы думаем, с тем, как мы живем в связанном мире. О важности формирования этих связей мне напомнила много лет назад книга Марты Нуссбаум «Культивируя гуманизм»: «Образование для получения гражданства мира должно начинаться рано. Как только дети начинают заниматься рассказыванием историй, они могут рассказывать истории о других землях и других народах… [они могут] учиться тому, что существуют другие религии, кроме иудаизма и христианства, что у людей есть много традиций и разных способов мышления. По мере того как дети изучают истории, стихи и песни, особенно в компании взрослых, которых они любят, они начинают замечать страдания других живых существ с новой остротой».

Истории – это один из самых мощных инструментов человечества для установления прочных связей с людьми, которых мы никогда не встретим. Чувствовать себя, как Шарлотта, переживающая о тяжелом положении Уилбура в «Паутине Шарлотты», отождествлять с Мартином Лютером Кингом-младшим в «Мучительных словах Мартина: жизнь доктора Мартина Лютера Кинга-младшего» или с Руби Бриджес в «Моих глазах» – все это готовит детей к сопереживанию как своим соседям, так и к сочувствию и сопереживанию другим людям, чья жизнь проходит по всему миру или через пресловутые железнодорожные пути. Вспомните трансформацию Джеймса Кэрролла после того, как он прочитал «Дневник Анны Франк». Подумайте о том, как вас изменили вымышленные персонажи, такие как Сели в «Фиолетовом цвете» и «Гамлет», и о реальной жизни таких людей, как Элеонора Рузвельт в ее автобиографии и Джеймс Болдуин в «Я не твой негр». Каков бы ни был наш возраст, жизнь других людей может изменить нас, если мы научимся связывать всю схему чтения с нашим нравственным воображением.

Вложение средств на обучение чтению на протяжении всех школьных лет

Ничто из этого не заканчивается в начальных классах. Если мы хотим изменить беспорядочные результаты табеля успеваемости NAEP (Национальная оценка успеваемости в образовании в США. – Прим. перев.) для нашей страны и, что более важно, изменить жизнь массы детей, потерявшихся с четвертого класса, то учителя в старших классах должны получить подготовку по обучению детей, которые не читают на уровне класса. Я уже упоминала об обоюдоострой «линии Мажино» в четвертом классе. Это момент, когда чтение меняется и когда содержание того, что должно быть прочитано, становится все более сложным и требовательным. Это также тот момент, когда учителя старших классов предполагают, что дети уже научились читать и больше не нуждаются в помощи. Это ложное деструктивное предположение, которое должно быть изменено, начиная с переосмысления программ сертификации обучения.

Образование моего сына Бена слишком ярко иллюстрирует этот момент. Бен был и остается дислексиком в самых типичных проявлениях: творческим, удивительно умным и чувствительным к ежедневным оскорблениям, которые приходится преломлять, когда человек не может делать то, что может каждый другой ребенок: читать. Четвертый класс был для него самым худшим из времен, несмотря на то, что он и его брат Дэвид посещали очень заботливую Школу друзей, которая заложила основу для его жизни, фундамент для равенства и справедливости, как немногие школы, которые я когда-либо видела. Бен был одним из пяти мальчиков, которые читали не так хорошо, как остальные ученики. Они были сворой неприятностей, или так думала их очень благонамеренная, ярая феминистка-учительница, чей энтузиазм в отношении образования девочек и неодобрение шалостей мальчиков заходили слишком далеко, или так думал мой сын и его друзья. Со всем своим чувством правоты и справедливости, которое школа одобряла, Бен и его приятели организовали петицию против «сексистской несправедливости» учителя четвертого класса по отношению к мальчикам и несправедливого отношения к ним, которое они получали за домашнее задание. После того как они передали свое прошение директору школы с довольно большим количеством подписей, следует отметить, что они вернулись в свой класс с тем мгновенным чувством оправдания, которое праведники, несомненно, заслуживают, пока оно не будет заменено реальностью разгневанной учительницы четвертого класса. Она была ошеломлена. Но она была слепа к тому факту, что каждый из мальчиков действовал так, потому что они не могли оправдать ее ожиданий, хотя и были достойны того беглого понимания чтения, которого, как предполагалось, достигли четвероклассники. Она никогда не чувствовала необходимости обучать их большему количеству навыков чтения, поскольку это было компетенцией начальных классов. У нее не хватало терпения на вещи, выходящие за рамки того, чему ее учили. Жаль, что я не могу сказать, что это был счастливый конец. Родители четырех из пяти мальчиков, включая Бена, приняли решение, что детям нужны школы, лучше подготовленные для решения разнообразных задач, связанных с их обучением. Чего не хватало этому учителю четвертого класса, так это не сострадания. Чего ей не хватало, так это знаний, которые дали бы ей основу для понимания того, что не все дети, приходящие в четвертый класс или выходящие из него, способны бегло читать. Такого рода обучение позволило бы ей научить старших детей делать именно это; мотивации работать до тех пор, пока ни один ребенок в ее классе не потерпит неудачу.

Обучение чтению является трудным, полным подводных камней, с препятствиями на всем пути, пока дети не достигнут уровня мастерства, который позволяет им, независимо от их траектории обучения, перейти от текста к своим собственным мыслям и вернуться обогащенными. В моем идеальном мире чтения это происходит в третьем или четвертом классе. В реальном мире чтения в школах Соединенных Штатов это не так.

Но это возможно. Простых решений не существует, особенно учитывая все более сложные потребности в современных классах. Наряду с более глубокими знаниями, лучшей подготовкой и полной отдачей наших учителей и администраторов дошкольной и начальной школы мы можем приблизиться к идеальной жизни для чтения для еще большего числа неопытных детей. Но мы должны мыслить нестандартно.

В качестве примера можно привести крупную, постоянно действующую Инициативу стратегического партнерства по исследованиям в области образования (SERP). Возглавляемая бывшим редактором Science Брюсом Альбертом, филантропами, такими как Синтия Колетти, и учеными, такими как Кэтрин Сноу, эта междисциплинарная Инициатива помогает учителям из разных областей, средних классов по всей стране. Один из важных аспектов их работы помогает школам подготовить своих учеников к необходимому своду слов и понятий, которые будут способствовать развитию грамотности и критического мышления по всем дисциплинам. Эти слова подкрепляются и разрабатываются каждым учителем в каждом классе, например, с помощью историй на уроках языковых искусств, с помощью исторических фактов на уроках общественных наук и с новыми значениями на уроках математики или естествознания. К тому времени, когда они закончат обучение, учащиеся приобретут свод основных понятий и слов, которые будут служить основой для остальной части их обучения.

Мы должны транслировать учителям во всех классах начальной школы новые знания о предмете исследований о влиянии читающего мозга на раннюю оценку, прогнозирование и более индивидуализированные многомерные методы обучения чтению. Наши дети XXI века должны развивать привычки ума, которые могут быть использованы в различных средах и носителях. Таким образом, наши учителя также нуждаются в гораздо большем количестве знаний, чем у большинства из них сейчас, о том, как можно использовать цифровое обучение, внести свой вклад в решение нынешнего кризиса наших учащихся, не усугубляя нарастающие проблемы внимания, базовых знаний и памяти. Это требует своего собственного письма, и оно вполне может удивить тех из вас, кто теперь втайне считает меня скрытым луддитом. Но пристегнитесь. Нам всем предстоит безумная поездка.

Искренне ваша,

автор

Письмо восьмое

Создание билатерального мозга

Определение потенциальных долгосрочных проблем – это большое государственное дело. Переустановка решений на ранней стадии – нет.

Стюарт Бранд

Глубина проблемы: нет хорошо известных, проверенных и верных учебных программ для обучения маленьких детей тому, как использовать онлайн информацию или критически мыслить о визуальной информации, в то время как они одновременно учатся читать печатные тексты, слушать и говорить полными предложениями. Это неизведанная территория.

Лиза Гернси и Майкл Левин

Дорогой читатель,

я почти не сомневаюсь в том, что следующее поколение пойдет дальше нас такими путями, которые мы не можем себе представить в данный момент. Как писал Алек Росс, автор книги «Индустрии будущего», 65 % рабочих мест, которые наши нынешние дошкольники будут занимать в будущем, еще даже не придуманы. Их жизнь будет намного длиннее нашей. Они вполне могут думать совсем о другом. Они будут нуждаться в самом сложном арсенале способностей, которые люди когда-либо приобретали на сегодняшний день, чрезвычайно развитые процессы осмысленного чтения, которые распространяются и расширяются через навыки кодирования, проектирования и программирования, все из которого будет преобразовано будущим, которое никто из нас – от Стюарта Бранда, Сундара Пичаи, Сьюзен Войчицки, Хуана Энрикеса и Стива Гулланса до Крейга Вентера и Джеффа Безоса – сейчас не может предсказать. Создание такого рода схем мозга широкого спектра действия, которые могут подготовить самых молодых представителей нашего вида к мышлению с необходимыми им знаниями и когнитивной гибкостью, – это одна из задач, которую мы, их попечители, можем решить за то короткое время, что мы делим планету. Какими бы ни были их следующие поиски идеалов, будущее алгоритмы чтения потребует понимания пределов и возможностей как схемы, основанной на грамотности, так и цифровых схем. Это знание включает в себя изучение часто противоречащих сильных и слабых сторон, а иногда и противоположных ценностей, которые характеризуют процессы, производимые различными средами и средствами массовой информации.

Мы должны изучить когнитивное, социально-эмоциональное и моральное воздействие доступности существующих сред и работать над наилучшей возможной интеграцией их характеристик для будущих контуров. Если мы добъемся успеха, то вспомним в физиологии нашего следующего поколения великий урок Шекспира о любви: «принадлежащая мне, а не моя собственная». Нам может помочь философ Николай Кузанский. Он считал, что лучший способ выбрать между двумя кажущимися равными, но противоречащими друг другу перспективами то, что он называл «совпадением противоположностей», принять позицию ученого невежества, в которой человек стремится досконально понять обе позиции, а затем выходит за их пределы, чтобы оценить и решить, какой курс следует избрать. Знание о читающем мозге и направлениях его будущих циклов требует проведения исследований по многим дисциплинам – от когнитивной нейронауки и технологии до гуманитарных и социальных наук. Ни одна из этих дисциплин не является достаточной для принятия тех решений, которые мы должны принимать; каждая из них добавляет что-то существенное к комбинаторике знаний, которые нам нужны, чтобы развить позицию Николая Кузанского о научном невежестве. В этом контексте я предлагаю развивать билитеральный читающий мозг.

Предложение по развитию

Мы начинаем с создания детства, которое не разделено между двумя средами общения, а, по словам Уолтера Онга, «погружено» в лучшее из обоих, и у него еще много вариантов. Вы уже знаете, что я думаю о роли печатного носителя и постепенном представлении второго цифрового носителя за первые пять лет. Вторые пять – наша настоящая задача. Я предлагаю относительно простой, возможно, новый проект для введения различных форм печатного и цифрового чтения и обучения в период от пяти до десяти лет. Его общая схема основана на том, что мы знаем о воспитании двуязычных учащихся, чьи отец и мать говорят на разных языках, а родитель, который проводит больше времени с ребенком, говорит на языке, на котором меньше всего говорят вне дома. Таким образом, молодые двуязычные дети учатся хорошо говорить на обоих языках. Они постепенно выходят за рамки неизбежных ошибок, возникающих при переходе с одного языка на другой, и в конечном счете способны проникнуть в свои самые глубокие мысли на любом языке. Очень важно, что во время этого процесса они учатся становиться опытными переключателями кода. К тому времени, когда они достигают зрелого возраста, их мозг представляет собой шедевр когнитивной и лингвистической гибкости, которую мы можем наблюдать в самых захватывающих формах.

Много лет назад, опираясь на идеи моих швейцарских друзей Томаса и Хайди Балли, я разработала задание на скорость наименования под названием «Тест на скоростное переменное стимулирование», который теперь используется нейропсихологами и педагогами для прогнозирования и диагностики дислексии. В тесте просят испытуемого человека назвать серию из пятидесяти хорошо известных предметов в разных категориях, в частности буквы, цифры и цвета. Человек должен как можно быстрее переходить из одной категории в другую, что требует как значительных автоматизированных знаний, так и большой гибкости. Неожиданным открытием в различных сравнительных исследованиях было то, что двуязычные взрослые быстрее справлялись с этими задачами, чем их одноязычные сверстники. Учащиеся, изучающие два языка, приобрели гораздо большую вербальную гибкость, чем учащиеся, изучающие один язык. Как показывают новаторские работы Клода Голденберга и Эллиотта Фридландера в Стэнфордском университете и в организации «Спасите детей», двуязычные и многоязычные носители языков провели годы, переходя от одного языка к другому. Мало того, они более гибки в извлечении слов и понятий, но есть исследования, которые показывают, что они также более способны оставить свою особую точку зрения и принять точку зрения других. Именно это я и хочу; сделать наших молодых читателей опытными, гибкими, умеющими переключать коды между печатными и цифровыми носителями сейчас и позже между и среди множества будущих средств коммуникации. Мои размышления о том, как это будет работать со временем, навеяны описанием русского психолога Льва Выготского развития мышления и языка у маленького ребенка: сначала разделенного, а затем все более связанного. Таким образом, я концептуализирую начальное развитие обучения мышлению в каждой среде как в значительной степени разделенное на отдельные области в первые школьные годы, до того момента, когда конкретные характеристики двух сред будут хорошо развиты и усвоены. Это очень важный момент. Я хочу, чтобы у ребенка были параллельные уровни беглости, если хотите, в каждой среде, так же, как если бы он или она одинаково свободно говорили по-испански и по-английски.

Таким образом, уникальность когнитивных процессов, отточенных каждой средой, была бы очевидна с самого начала. Моя недоказанная гипотеза состоит в том, что такое кодовое развитие может предотвратить атрофию, наблюдаемую у взрослых, когда процессы чтения с экрана перетекают в чтение с печатным текстом и затмевают его более медленные процессы. Скорее всего, дети с самого начала узнают, что каждая среда, как и каждый язык, имеет свои собственные правила и полезные характеристики, которые включают в себя собственные лучшие цели, темп и ритмы.

Роль печатных изданий

В первые школьные годы физические книги и печатные издания будут использоваться в качестве основного средства обучения чтению и будут доминировать во времени рассказа. Таков был урок из Письма шестого: чтение в печатном виде родителями и детьми усиливает основные временные и пространственные измерения в чтении, добавляет важные тактильные ассоциации в схему чтения детей и обеспечивает наилучшее социальное и эмоциональное взаимодействие. Когда это возможно, учитель или родитель задают детям вопросы, которые заставляют их связать свои собственные базовые знания с тем, что они читают, которые вызывают их понимание чужой точки зрения, которые побуждают их делать выводы и начинать формулировать свои собственные анализы, размышления и прозрения. Осознание важности выделения времени на свои зарождающиеся рефлексивные процессы – это совсем не просто для детей, воспитанных в культуре, наполненной развлечениями. Как отмечали Говард Гарднер и Маргарет Вайгель «управление этим переключающимся с одного на другое разумом может быть главной задачей педагогов в цифровую эпоху». Явное поощрение самых ранних навыков осмысленного чтения у юных читателей было бы противоядием от постоянных соблазнов цифровой культуры: быстро пролистать книгу и перейти к следующей интересной вещи; быть пассивным и концептуализировать чтение как еще одну игру, которая развлекает и заканчивается, пропускать выяснение собственных мыслей. Как сказал один студент, «книги замедляют меня и заставляют думать, а интернет ускоряет». У каждого будет свое место, более того, дети будут учиться тому, что лучше всего подходит для различных учебных задач. Например, во время начального знакомства с чтением в печатном виде мы хотим, чтобы дети узнали, что чтение требует времени и возвращает их мысли, которые продолжают свой полет еще долго после того, как прочитанная история закончена. Точно так же, как естественная склонность детей метаться от одной мысли к другой может быть преувеличена частым цифровым просмотром, опыт осмысленного чтения может помочь им создать иной способ для своих мыслей. Наша задача как общества заключается в том, чтобы дать детям в цифровом мире и то и другое. Им потребуются согласованные усилия со стороны учителей и родителей, чтобы быть уверенными в том, что они читают достаточно быстро, чтобы уделять внимание навыкам осмысленного чтения, и достаточно медленно, чтобы формировать и использовать их.

В течение этого пяти-десятилетнего периода цель состоит в том, чтобы внушить детям надежду, если они не будут торопится, то у них будут свои собственные идеи. Все дети, особенно дети, которые чувствуют себя неуверенно из-за необходимости научиться читать, получают что-то в процессе такого мышления, которое создает почву для остальной части их жизни. Они учатся ожидать от себя чего-то важного, когда рефлекторно размышляют о прочитанном.

Еще одна уловка, помогающая детям думать, пока они учатся читать, может вас удивить. Обучение письму от руки побуждает их исследовать свои собственные мысли со скоростью, близкой к скорости улитки, а не зайца, особенно если их орфография все еще хромает. Все большее число исследований в области почерка показывает, что когда дети учатся писать свои мысли от руки в раннем возрасте, они становятся лучшими писателями и мыслителями. С точки зрения когнитивной нейробиологии полезные корковые связи между языком и двигательными сетями – это то, что китайские писцы и учителя знали на протяжении веков.

Обучение цифровой мудрости

В то же самое время, когда дети учатся думать и читать на более медленном печатном носителе, они также будут учиться думать по-другому на быстро движущихся экранах. Гаджеты будут представлены как средства кодирования и программирования, а также то, что исследователь технологии университета Тафтса Марина Берс называет «игровой площадкой» для изучения потрясающего разнообразия творческих навыков, основанных на цифровых технологиях: от создания графического искусства и программирования роботов Lego до создания композиций GarageBand. Ни одной среде не будет предоставлено преимущественное место в классе. В процессе обучения кодированию маленькие дети развивают дедуктивные, индуктивные и аналогические навыки, которые используются во всех видах обучения STEM (Наука, техника, инженерия и математика) и которые и составляют ядро процессов «научного метода» в схеме чтения. Например, они начинают понимать, что последовательность имеет значение, это главная слабость, обнаруженная в цифровом чтении в исследованиях Анн Манген. Важность последовательности и других процессов STEM подчеркивается во введении в Scratch-программу программирования для маленьких детей, разработанную директором группы Lifelong Kindergarten в медиа-лаборатории Массачусетского технологического института, экспертами по технологиям Митчелом Резник и Мариной Берс. В одном из лучших описаний кодирования они написали: «Каждому ребенку должна быть предоставлена возможность научиться кодировать. Кодирование часто рассматривается как нечто трудное или исключительное, но мы рассматриваем его как новый тип грамотности, навык, который должен быть доступен для всех. Кодирование помогает учащимся организовать свое мышление и выразить свои идеи, так же как и написание текстов. Так, маленькие дети учатся создавать и выражать себя с помощью компьютера, а не просто взаимодействовать с программным обеспечением, созданным другими людьми. Дети учатся мыслить последовательно, исследовать причины и следствия, развивать навыки проектирования и решения проблем. В то же время они не просто учатся кодировать, они кодируют, чтобы учиться.

В другой части медиа-лаборатории Массачусетского технологического института Синтия Бризил помогает детям приобрести различные навыки кодирования посредством личного взаимодействия с самыми приятными роботами, с которыми когда-либо сталкивался ребенок. Она и ее команда демонстрируют, как сочетание социальных взаимодействий и навыков программирования помогает детям научиться конструировать, деконструировать и программировать роботов, чтобы они могли двигаться, кружиться и издавать звуковые сигналы. В процессе этого дети понимают, почему и как работают вещи в цифровом мире. Такие активные формы знаний, основанных на цифровых технологиях, дают детям понимание, которое пересекает все области обучения. В частности, параллельные, взаимодополняющие процессы, которые дети изучают в процессе кодирования и созидания, дополняют процессы, используемые в обучении чтению на печатном носителе. В какой-то еще непредсказуемый момент наступает переходный этап, когда ребенок уже многому научился в обеих средах и на различных носителях и готов и, вероятно, захочет читать больше школьных работ на экранах. Именно тогда, когда это произойдет, будет зависеть от индивидуальных особенностей ребенка, его способностей к чтению и окружения.

Понимание индивидуальных различий имеет значение. Для некоторых детей обучение чтению онлайн не может начаться слишком рано, для других оно должно проходить гораздо медленнее, в течение времени. Мирит Барзилаи вместе с Дженни Томсон и Энн Манген из европейской сети E-EAD пытаются противостоять когнитивным вызовам, присущим детскому чтению, чтение на экранах в цифровом мире. И они, и я убеждены, что процессы осмысленного чтения следующего поколения будут в наибольшей степени подвержены угрозе со стороны цифрового носителя, если мы не научим детей правильному использованию цифрового обучения и экранного чтения с относительно раннего возраста, а оставим их развивать волей-неволей цифровые умственные привычки, которые являются контрпродуктивными. Чтобы предотвратить последнее, «контрнавыки» будут преподаны, как только ребенок начнет читать на экранах. Акцент будет сделан на важности чтения для смысла, а не для скорости, на избегании хорошо известного скимминга, подбора слов, зигзагообразного стиля чтения многих взрослых читателей, на регулярном контроле их понимания во время чтения (проверка последовательности сюжета и «подсказок» и репетиция их памяти для деталей) и на стратегиях обучения, чтобы гарантировать, что они используют те же самые аналогические и логические навыки с онлайн-контентом, которые они изучили для печатного контента. Примером уже существующего инструмента, который может помочь детям контролировать свое онлайн-чтение, является программа Thinking Reader, созданная Дэвидом Роузом, Энн Мейер и командой Центра прикладных специальных технологий (CAST).

Основываясь на принципах универсального дизайна для обучения — УДО, подхода, который пытается создать наиболее гибкие, привлекательные способы обучения для многих типов детей, программа Thinking Reader внедряет принципы УДО в свою программу путем предоставления различных уровней стратегической поддержки. Например, программа включает гиперссылку, которая дает базовые знания для неизвестной концепции или предоставляет конкретные стратегии чтения (например, когда нужно визуализировать, суммировать, прогнозировать или задавать вопросы), но только по мере необходимости. Последний пункт очень сложно реализовать. Одним из постоянных предостережений в отношении использования цифровых технологий, особенно для учащихся, испытывающих трудности, является тенденция детей слишком сильно полагаться на внешнюю поддержку, особенно когда есть возможность слушать читающий текст, а не читать его самостоятельно. Работа CAST, а также большой объем исследований, спонсируемых программой MacArthur Foundation по цифровым медиа и обучению, демонстрируют, как теоретически управляемые цифровые инструменты, особенно в нужный момент на дисплее и при правильной поддержке учителей, могут продвигать обучение, а не препятствовать ему. Это особенно полезно для детей с проблемами, варьирующими от двигательных и сенсорных нарушений до обучения на двух языках и дислексии.

Другие инструменты для чтения в интернете будут нацелены на более прагматичные проблемы, такие как лучшее использование поисковых систем; формулировка правильных запросов для поиска информации; и, что очень важно, научиться оценивать информацию при поиске, чтобы увидеть предвзятость и попытки повлиять на мнение и/или потребление, а также распознать возможность получения ложной, бездоказательной информации.

Непосредственное обращение к тому типу принятия решений, контроля внимания и исполнительских навыков, которые необходимы для хорошего чтения в интернете и интернет-привычек, полезно для любого обучения, независимо от стиля обучения ребенка и на любом носителе, который используют дети. В этом контексте обсуждение хороших, плохих, привлекательных и потенциально вредных реалий использования интернета должно стать для этой культуры версией курсов полового воспитания прошлого, и основной частью обучения, которое сопровождает инструментарий каждого учителя начальной школы.

Джули Койро делает важный вывод, что мы должны научить детей «цифровой мудрости», чтобы они научились, во-первых, принимать правильные решения о содержании и, во-вторых, как саморегулироваться и проверять свое внимание и способность запоминать то, что они прочитали во время онлайн-чтения, как в школе, так и вне ее. Конечная цель этого плана – развитие по-настоящему билатерального мозга, обладающего способностью выделять время и внимание на осмысленное чтение, независимо от среды.

Навыки осмысленного чтения не только обеспечивают важнейшее противоядие от негативных последствий цифровой культуры, таких как рассеивание внимания и истощение эмпатии, но и дополняют позитивные цифровые воздействия. Ребенок, который сочетает чтение историй о детях-беженцах с онлайновым доступом к настоящим кадрам о детях мигрантах-беженцах, ожидающих своей судьбы в Греции или Турции или на севере штата Нью-Йорк, развивает больше сочувствия, чем тот, кто просто читает о ситуации и не идет дальше понимания ее трагизма.

На поверхностном уровне наши дети XXI века кажутся более осведомленными о связанном с ними мире, чем когда-либо прежде, но они не обязательно строят более глубокие формы знаний о других, которые позволяют им почувствовать, что значит быть кем-то другим и понять чувства других людей. Как отметила Шерри Теркл в книге «Одиноки вместе», наши дети часто лучше переписываются друг с другом с общего заднего сиденья, чем обсуждают свои мысли и чувства лицом к лицу. Навыки осмысленного чтения, включающие различные средства массовой информации, могут помочь детям развить более развитое сострадательное воображение. Если все пойдет хорошо в этом предлагаемом плане, то к тому времени, когда им будет примерно 10–12 лет, большинство детей будут хорошо читать на двух и более носителях и смогут легко переключаться между ними для выполнения различных задач. Они начнут сами изучать, какой носитель лучше подходит для какого типа контента и учебной задачи, и они будут знать, как читать и думать глубоко, независимо от среды. Если мы сможем достичь таких целей для все большего числа наших детей, как писал папа Франциск, общество станет более здоровым, а мир более человечным.

Ограничения, препятствия и причины для оптимизма

Если мы, как общество, хотим создать условия для обучения, способствующие развитию билатерального мозга, мы должны сделать шаг вперед и решить три большие проблемы.

Во-первых, с моей точки зрения как ученого, мы должны инвестировать в гораздо большее количество исследований о когнитивном влиянии печатных и цифровых носителей на всех наших детей, особенно тех, у кого есть проблемы с чтением, будь то экологические или биологические по происхождению.

Во-вторых, с точки зрения как педагога, мы должны инвестировать в более полное профессиональное обучение. Большинство учителей (целых 82 %) никогда не обучались наилучшему использованию технологий для детей от детского сада до четвертого класса, а тем более тому, как научить хорошим навыкам чтения в интернете различные типы учащихся.

В-третьих, с моей точки зрения как гражданина, мы должны бороться с пробелами в доступе, которые существуют в нашем обществе и мире, и работать над их устранением.

Первая проблема: исследование влияния

Существует очень мало исследований, сравнивающих, как различные среды влияют на обучение чтению у учащихся, которые имеют индивидуальные различия и тысячи, которые терпят неудачу. Серьезность нынешней реальности означает, что при нынешних темпах большинство восьмиклассников через несколько лет могут быть классифицированы как функционально неграмотные. Они смогут читать, но они не будут читать достаточно хорошо или думать и чувствовать достаточно о том, что они читают. Гибридный подход к построению билитер ального мозга должен быть гораздо более тщательно разработан для классов К-12 (от детского сада до 12-го класса, – это американская реалия, которая указывает диапазон лет начального и среднего образования, существующего в США. – Прим. перев.) с неопытными детьми, когда они находятся в центре нашего внимания.

Это требует длительных тщательных исследований, начиная с исследований, непосредственно связанных с конкретным воздействием на внимание и память детей различных сред, влияние экспоненциально увеличивающегося времени, затрачиваемого на гаджеты с сопутствующим им увеличением рассеянности, растущим потенциалом зависимости среди нашей молодежи и уже отмеченным снижением эмпатии среди них. Мы нуждаемся в глубоком понимании того, что является оптимальным для различных учащихся на каждом этапе их развития. Нам нужны родители, педагоги и политические лидеры, чтобы требовать таких исследований; нам нужны издатели и дизайнеры, чтобы создавать цифровые инновации, которые столь же когнитивно успешны, как и привлекательны; и нам нужны эмпирические доказательства того, что это так.

Вторая проблема: профессиональная подготовка и развитие

Если 2/3 американских детей испытывают трудности с тем, чтобы стать опытными читателями только в одной среде, каковы шансы, что это сработает в двух? Окажется ли билатеральность еще одним препятствием на их пути к достижению успеха? Как можно возложить на учителей ответственность за еще одно невозможное обвинение? Есть больше причин для оптимизма, чем когда-либо ранее. Во-первых, мы знаем из нового исследования, что существует шесть или семь основных профилей начинающих читателей, что значительно упрощает выявление проблем у них гораздо раньше. Учителя могут лучше адаптировать свое обучение к потребностям разных детей. В ближайшем будущем цифровые медиа могут изменить всю траекторию обучения и преподавания. Например, большинству детей с дислексией требуется в десять раз больше внимания к правилам буквенной переписки и общим буквенным шаблонам английского языка, нежели учитель в комнате с 25 детьми может легко обеспечить, независимо от класса.

Для этих детей использование цифрового носителя будет означать изменение игры. Подумайте, что произошло бы, если бы эти сталкивающиеся с большими трудностями читатели могли практиковать образцы письма и правила до других детей в классе, либо накануне, либо в то же утро. Учитывая, что дети с проблемами чтения могут легко чувствовать, что с ними что-то «не так», использование цифрового носителя таким образом может обеспечить многократные повторения, в которых они нуждаются, и потенциально показать их часто нераскрытые творческие силы, тем самым разрядив негатив, с которым дети с дислексией часто несправедливо сталкиваются.

Кроме того, есть дети, которые никогда не будут хорошими читателями с экрана и всегда будут предпочитать напечатанную книгу и наоборот. В увлекательном исследовании Джули Койро рассматривались предпочтения семиклассников к чтению. Ее самый поразительный результат состоял в том, что самые высокоэффективные читатели печатных изданий часто были самыми низкоэффективными онлайн-читателями и наоборот. Независимо от того, отражает ли это открытие уже появление двух различных схем чтения у современных детей старшего возраста или лежащее в их основе различие в обучении, очень возможно, что некоторые дети с дислексией лучше справляются с этим, становясь цифровыми читателями на ранних стадиях. Конечно, использование цифровых технологий для обеспечения им максимального доступа к звукам, грамматическим функциям и значениям слов, которые они читают в различных контекстах, все это должно быть изучено в их личное время, было бы большим преимуществом как для учителей, так и для учащихся.

Для детей чуть более старшего возраста, для которых обучение чтению по-прежнему представляет трудность и для которых книги стали страшными сущностями, цифровые интерактивные и записанные аудиокниги, а также тщательно подобранные видеоигры являются эффективными дополняющими медиа. Действительно, расширяющиеся исследования видеоигр показывают, что успехи некоторых детей в этих играх не только повышают их зрительное внимание и моторные навыки, но и ненавязчиво поощряют обучение чтению, когда это необходимо для победы в играх.

Нейробиолог и директор школы Гордон Шерман и его преподавательский состав в школе Ньюгрейндж используют всевозможные цифровые инструменты, чтобы привлечь и поддержать внимание своих старших учеников с целым рядом проблем в обучении. Когда я посетила школу, Гордон привел меня в музыкальную лабораторию, где мне представили одну из самых красивых композиций молодого человека, которую я когда-либо слышала, созданную с помощью GarageBand! Использование внутренней креативности наших самых разных учащихся может быть одним из самых больших вкладов, вносимых сегодня образовательными технологиями.

В этом нет ничего легкого, как показало внедрение образовательных технологий в американских аудиториях. Метаанализ исследований, посвященных комплексному использованию различных цифровых устройств в классе, показывает весомые, но довольно скромные положительные результаты в области чтения, математики и естественных наук для учащихся начальной и средней школы по сравнению с традиционными классами. Это не связано с отсутствием интереса со стороны учителей. Как отмечает исполнительный директор издательства Роуз Элс-Митчелл, проведенный в 2017 году опрос об использовании образовательных технологий показывает, что 2/3 американских учителей активно используют ту или иную форму технологии в своих классах, но чувствуют потребность в большей поддержке и обучении. По всей вероятности, отсутствие на сегодняшний день впечатляющих результатов в использовании цифровых медиа в классе отражает множество факторов, когнитивное воздействие цифровых медиа, которое мы только начинаем понимать, отсутствие профессиональной подготовки и поддержки наших учителей и, наконец, огромный неуклюжий слон во всех образовательных исследованиях с использованием технологий, разрыв в доступе к цифровой среде.

Третья проблема: равный доступ

Если мы серьезно относимся к выравниванию игрового поля для американских учащихся, мы должны решить сложную взаимосвязь между цифровым доступом и неравенством. Значительная часть американских детей имеют очень мало книг в доме и практически не имеют доступа к гаджетам, кроме чрезмерно используемых мобильных телефонов. По словам Роберта Патнэма и Джеймса Хекмана, число семей, живущих в неблагоприятных условиях, быстро растет. Они не могут позволить себе роскоши беспокоиться о том, слишком ли много цифровой техники или слишком много усовершенствованных электронных книг у их детей. У них нет ни книг, ни компьютеров. Эти семьи, несомненно, представляют собой значительную часть из 10 000 учащихся четвертого класса в исследовании Департамента образования США, показывающем, что дети из беднейших слоев, пишут хуже на компьютеризированных тестах. Отчет заканчивался заявлением о том, что «использование компьютера, возможно, увеличило разрыв в постижении письменности». Дети, которые меньше всего знакомы с книгами, имеют разный словарный запас и разный опыт общения с историями и сюжетами, давно знакомыми другим детям. Детям, которые мало подвержены воздействию цифровых устройств и компьютеров, труднее справляться с клавиатурой, они гораздо меньше практикуются в использовании цифрового носителя для записи своих мыслей на компьютерных тестах, к которым многие родители и учителя, а также этот автор подошли бы со смешанными чувствами.

Если мы хотим сформировать код, который будет читать мозг всех наших детей, нам нужно понять, как справиться с часто цитируемым разрывом в достижениях, так и с менее обсуждаемым разрывом в цифровой культуре. В превосходном докладе под названием «Возможность для всех?: Технология и обучение в семьях с низким доходом» Виктория Райдаут и Викки Кац описывают опрос более тысячи семей с низким и средним доходом. В этих семьях существуют два различных вида цифровых пробелов: один связан с доступом к цифровым инструментам; другой, как описал исследователь Генри Дженкинс, связан с участием, когда родители имеют мало возможностей обеспечить руководство или высококачественные приложения, предоставляя детям больше развлечений, чем помощи в их образовательной жизни. В этом докладе четко указывалось, что, хотя большинство опрошенных семей каким-то образом были подключены к цифровым сетям, многие из них пользовались только сотовыми телефонами, большинство из которых были чрезмерно использованы и превышали свои лимиты данных. Только 6 % семей подписались на льготные услуги, доступные (в принципе) малообеспеченным семьям. Авторы резюмировали свои выводы, заявив, что «доступ больше не является просто вопросом «да/нет». Качество семейных интернет-соединений, а также виды и возможности устройств, к которым они могут получить доступ, имеют значительные последствия как для родителей, так и для детей».

Позвольте мне подчеркнуть: просто наличие доступа не гарантирует ребенку возможности использовать гаджеты положительным образом. Сьюзен Нойман и Донна Челано описали одно из самых обескураживающих исследований на сегодняшний день о цифровом доступе в своем докладе об инициативе в рамках библиотек в Филадельфии. Благородное намерение этого исследования состояло в том, чтобы изучить последствия предоставления книг и цифрового доступа в библиотеках для недостаточно обеспеченных детей и семей. Их выводы противоречили всем ожиданиям или результатам: простое предоставление доступа к цифровым инструментам недостаточно обслуживаемым детям могло бы фактически иметь пагубные последствия, если в этом не будет участия родителей. Дети, участвовавшие в этом исследовании, значительно хуже справлялись с тестами на грамотность, чем другие, и различия между группами увеличились после внедрения технологических устройств, особенно когда дети использовали их в развлекательных целях. Это исследование подчеркивает ключевую и постоянную ошибку использования цифровых технологий в образовании.

Позитивные последствия цифрового обучения нельзя сводить к проблемам доступа или воздействия. Многие благонамеренные эксперты в области технологий до сих пор придерживаются предположения, что одно только цифровое воздействие приведет к огромным синаптическим скачкам в обучении, в том числе и в грамотности. Такие мысли имеют свое происхождение в благонамеренном, но в конечном счете чрезмерно романтизированном предположении, что врожденная любознательность детей достаточна для развития обучения и грамотности.

Любознательность и открытия – это прекрасно, плодотворно и необходимо, но недостаточно, как подчеркивают работы Нойман и Челано. Дети могут узнать много о цифровой грамотности, не узнав при этом, как стать грамотными. Цели глобальной инициативы грамотности моего консорциума «Любопытное обучение» включают в себя использование любознательности детей, особенно неграмотных в отдаленных частях мира, посредством цифровых устройств с теоретически обоснованными приложениями. Основываясь на усилиях по моделированию схемы чтения, эти приложения и задания создаются или предназначены для ускорения обучения чтению на цифровой платформе, одновременно задействуя воображение ребенка.

Мы добились прогресса в достижении обеих целей, но предстоит еще много работы. Нам понадобятся согласованные усилия многих групп в нашей стране и во всем мире для поиска решений как для разработки эффективных приложений с проверенными результатами, так и для борьбы с пробелами в цифровом доступе, и особенно в отношении родительской сопричастности. Мы все знаем, что прогресс никогда не был простым для нашего вида, даже в гораздо более простые времена, чем наши. Я реалистка и оптимистка и вижу причину быть и той, и другой. В глобальном масштабе одним из наиболее обнадеживающих направлений является недавний проект предпринимателя Питера Диамандиса XPRIZE, который предоставит крупный денежный грант исследовательской группе, разрабатывающей цифровые планшеты, способные повысить навыки чтения и обучения детей в Танзании как на английском, так и на суахили. В случае успеха эта работа послужит образцом для многих других усилий на этом пути. Целеустремленность, лежащая в основе этой премии, и растущее число других глобальных инициатив в области грамотности продвинут наш мир вперед, если мы будем работать вместе, преодолевая дисциплинарные и географические границы. В недавней биографии Илона Маск Эшли Вэнс не упоминалось о том, что Маск вносит значительный вклад в новый XPRIZE для грамотности взрослых, но при этом четко указывалось, что в лексиконе Маска слово «невозможное» переводится как первый этап. Предложение о билатеральности этого письма представляет собой Первую фазу. С ростом знаний в области нейробиологии, образования и технологий, в частности, о различных средствах массовой информации и их влиянии, а также с учетом пробелов в доступе в нашем обществе мы достигнем Второй фазы: формирования проницательного, билатерального мозга, который усвоил лучшие характеристики как печатного, так и цифрового чтения. Очень важно, что, в отличие от моего читающего мозга и вашего, которые начали приобретать характеристики цифрового режима чтения для всего, надежда на следующее поколение состоит в том, что они с самого начала будут развивать совершенно разные режимы чтения. Затем они будут автоматически развертывать эти режимы для различных целей чтения. Например, для чтения электронной почты использовать быстрый режим, а для чтения более серьезного материала они будут использовать глубокий режим, возможно, распечатывая текст!

Если эта гипотеза окажется верной, то будет меньше заботить тот факт, что является доминирующим режимом, и, что более важно, меньше вероятность того, что читающий мозг наших детей будет замкнут на чем-то одном и мешать своему развитию. Более того, если эта гипотеза окажется верной, то дети с гибкими способностями полностью билатерального мозга будут оказывать интеллектуальное влияние на развитие нашего вида и, если Марсело и Карола Суарес-Ороско правы, расширят наши эмпатические, перспективные способности. И «Наш единственный мир» должен бы быть дважды благословлен.

Этот план билатерального письма помогает нам представить, как мы даем возможность детям перейти на другую сторону культурного разрыва. Он начинается и заканчивается тем, что мы наделяем наших молодых людей каждым из процессов, которые характеризуют осмысленное чтение в любой среде: arcia/tl эта аббревиатура представляет собой мое единственное полушутливое противоядие феномену TL/ DR, который присущ чтению слишком многим из нашей сегодняшней молодежи. Я хочу восстановить и перенаправить их способности от простого внимания к постижению. Как писала писательница Патриция МакКиллип: «Будущее любой перспективы – это просто шаг за шагом из глубины сердца».

Так что в этих трех последних письмах я размышляла о будущем наших детей: о том, что мы должны сохранить сегодня в читающем мозге, чтобы не потерять что-то невосполнимое, указать на ловушки, которых следует избегать в побочных воздействиях цифровых средств массовой информации на молодых и пожилых людей, а также обозначить внимание на некоторых пробелах в обществе, в частности, возможности доступа к цифровым и печатным средствам и роли родителей. Вместе эти мысли представляют незаконченный портрет цифровых дилемм, стоящих перед всеми нами, и указывают на захватывающее, сложное будущее для наших детей и для нас самих. Как и Флэннери О’Коннор: «Я могу, только прищурив один глаз, принять все это как благо». Однако какими бы ни были обещания этого будущего, мы были бы самыми невежественными из людей, если бы не понимали того, чем обладаем, опытные читатели нашего времени. Любое будущее зависит от нашего понимания истинной ценности хорошего читателя и роли осмысленного чтения в том, как мы проживаем свою жизнь.

С самыми добрыми мыслями,

Марианна Вулф

Письмо девятое

Читатель, возвращайся домой

Чтобы читать, нам нужна тишина, которая кажется все более иллюзорной в нашем чрезмерно перегруженном сетевом обществе, и мы желаем не размышления, а странного вида отвлечения внимания, развлечения-отвлечения, маскирующегося под знание. В таком ключе знание не может не стать жертвой иллюзии, хотя эта иллюзия глубоко соблазнительна, с ее обещанием, что скорость может привести нас к просветлению, что гораздо важнее быстро реагировать, чем глубоко думать. Чтение – это акт созерцания, акт сопротивления на фоне отвлекающего маневра, которое со временем возвращает нас к расплате.

Дэвид Улин

После определенного масштаба нет никакого несогласия с технологическим выбором… То, что [следовательно] может обратить нас… возвращая в сферу нашего бытия, которая соединяет нас с нашим домом, друг с другом и с другими существами…? Я думаю, что это любовь… особая любовь… требующая стойко сти и поступков… И это подразумевает определенную ответственность… возрастающую из великодушия. Я думаю, что именно такая любовь определяет действенный диапаз он человеческого интеллекта.

Уэнделл Берри

Мой дорогой читатель,

Когда я была совсем маленькой, я думала, что «хороший читатель» означает то, что нужно прочитать все книги, которыми заполнены две крошечные полки в задней части двухкомнатной школы. Когда я начала учиться в местах, где книг было так много, что они заполняли множество библиотечных зданий с уровнями, находящимися глубоко под землей, я думала, что «хороший читатель» должно означать чтение как можно большего количества этих книг и превращение книжных знаний в свои собственные. Когда я была молодой учительницей в местечке, которое давно покинули другие учителя, моей единственной мыслью было то, что если я не смогу помочь этим детям стать «хорошими читателями», они никогда не покинут связанные рабским договором границы своей семьи. Когда я впервые стала исследователем, мне не нравилось, когда на занятиях сравнивали «хороших читателей» с детьми с дислексией, которые работали усерднее, чем кто-либо другой, чтобы понять текст. Наконец, когда я изучала, что делает мозг, когда он извлекает значения слов, я знала, что всякий смысл, который я вкладывала во фразу «хороший читатель», будет задействован всякий раз, когда я думаю об этом.

Я добавила новый смысл. Как уже говорилось ранее, в Никомаховой этике Аристотель писал, что хорошее общество имеет три жизни: жизнь знания и продуктивности, жизнь развлечения в смысле, особого понимания греками досуга и, наконец, жизнь созерцания-размышления. Так же и с «хорошим читателем». Первая жизнь хорошего читателя заключается в сборе информации и приобретении знаний. Мы переполнены этим в этой жизни. Есть и вторая жизнь, в которой в изобилии можно найти разнообразные формы развлечения чтением, явное рассеянное внимание и изысканное удовольствие от погружения в истории других жизней, в статьи о таинственных, недавно открытых экзопланетах, в стихи, от которых поглощает дух. Решим ли мы сбежать в разрывающихся от горячих страстей романы, войдем ли мы в эти кропотливо воссоздаваемые миры в произведениях Кадзуо Ишигуро, Абрахама Вергезе или Елены Ферранте, упражняя наш ум в мистериях Джона Ирвинга или в биографиях святых Г. К. Честертона или президентов Дорис Кернс Гудвин или открывая эпическое генетическое путешествие нашего вида с Сиддхартой Мукерджи или Ювалем Ноем Харари, мы читаем, чтобы сбежать, используя этот самый экономичный транспорт в нашем безумно преследуемом повседневном бытии. Третья жизнь «хорошего читателя» – это кульминация чтения и конечная остановка двух других жизней, мыслящей жизни, в которой, какой бы жанр мы ни читали, мы вступаем в совершенно незримое, личное пространство, нашу личную «твердую опору», где мы можем созерцать все виды человеческого существования и размышлять о Вселенной, чьи реальные тайны затмевают любое наше воображение.

Джон Данн писал, что наша культура полностью воплощает первые две жизни Аристотеля в хорошем обществе, но каждый день отступает от третьего, созерцательного. Так что, я думаю, третья жизнь хорошего читателя. Много лет назад философ Мартин Хайдеггер почувствовал, что величайшая опасность в век технологической изобретательности, подобной нашей, заключается в том, что она может породить «безразличие к созерцательному мышлению. Тогда человек отрицал бы и отбрасывал свою собственную особую природу, что он думающее существо. Поэтому речь идет о спасении сущностной природы человека, о сохранении живого созерцательного мышления». Нет недостатка в современных экспертах нашей цифровой культуры, которые, подобно Хайдеггеру, беспокоятся, что созерцательному характеру в человеческих существах угрожает чрезмерный акцент на материализм и потребительство, разрыв отношений со временем. Как писал Тедди Уэйн в «Нью-Йорк Таймс»: «Цифровые медиа учат нас быть потребителями высокой пропускной способности, а не вдумчивыми мыслителями. Мы скачиваем или транслируем песню, статью, книгу или фильм мгновенно, проходим через него (если нас не подстерегает бесконечный список, также предлагаемый) и переходим к следующей несущественной вещи».

Или как спросил Стив Вассерман в Truthdig («Правдоискатель» – американский новостной сайт. – Прим. перев.): «Уменьшит ли дух ускорения, который ценит интернет, нашу способность к размышлениям и ослабляется ли наша способность к подлинному созерцанию? Изгонит ли ежедневная лавина информации пространство, необходимое для настоящей мудрости? Читатели знают в глубине души то, что мы забываем на свой страх и риск, что без книг, безусловно, без образованности, хорошее общество пропадает, а невежество торжествует. Если мы хотим оценить правду в таких описаниях цифровой культуры, мы должны проверить себя без когнитивного передергивания и посмотреть на то, кем мы являемся сейчас, как читатели и как сожители общей планеты».

Многие изменения в нашем мышлении обязаны как нашему биологическому рефлексу, необходимому для новых стимулов выживания, так и культуре, которая наводняет нас постоянными раздражителями нашего сговора. Важно то, что мы будем делать дальше с нашим растущим сознанием этих изменений: будем ли мы усугублять негативные изменения, игнорируя их, или исправлять их с помощью возросших знаний, будет отчасти зависеть от того, что мы все будем делать дальше. Легко забыть о том, что созерцательное измерение, которое находится внутри нас, не является данностью и требует постоянного намерения и времени. То, как мы отсчитываем и думаем о времени, которое нам дается в миллисекундах, часах и днях, вполне может быть самой важной вещью, которую каждый из нас выбирает в эпоху непрерывного движения.

В своем прекрасном эссе «Время» Ева Хоффман умоляет нас подумать о том, что «потребность в размышлении, в осмыслении нашего преходящего состояния – это парадоксальный дар времени нам и, возможно, лучшее утешение». Обращение Хоффман было неожиданно доведено до меня в недавнем интервью Чарли Роуза с Уорреном Баффетом и Биллом Гейтсом. Когда его спросили, чему научил его Баффет, Гейтс мягко заметил, что Баффет научил его «заполнять свой календарь интервалами». Неожиданным жестом Баффет вытащил маленький бумажный календарик размером меньше ладони и показал все пустые места, тихо сказав: «Время – это единственное, что никто не может купить». Никто не произнес ни слова в течение секунды, и камера не сдвинулась с этого покровительски добродушного лица, как будто для того, чтобы сохранить на пленке, что проще всего, но труднее всего для поддержания понимания.

Способны ли мы проявить свою способность к размышлениям в эту эпоху – вопрос личного выбора, имеющий решающее значение для нас, как для отдельных людей, так и для граждан. Джон Данн считал, что утрата этого аспекта связана с ростом насилия и конфликтов. Я рассматриваю его постепенную утрату, скорее, как результат непредвиденных последствий нашей среды, постоянной потребности в оперативности: «выиграть время», не зная, с какой целью, уменьшение концентрации внимания, вытесненное за пределы когнитивных возможностей потоком отвлекающих факторов и информации, которая никогда не станет знанием, и все более манипулируемое и поверхностное использование знаний, которое никогда не станет мудростью.

В первой половине ХХ века Т. С. Элиот писал в «Хорах из “Скалы”»: «Где та мудрость, которую мы потеряли в знании? Где же то знание, которое мы потеряли в информации?» В первой четверти нашего столетия мы ежедневно смешиваем информацию со знанием, а знание с мудростью, в результате чего все три эти понятия уменьшены. На примере интерактивной динамики, которая управляет нашими процессами осмысленного чтения, только распределение времени на наши логические и критические аналитические функции может преобразовать информацию, которую мы читаем, в знания, которые могут быть закреплены в нашей памяти. Только это внутреннее знание, в свою очередь, позволит нам проводить аналогии и делать выводы из новой информации. От этого распределения времени зависит распознавание истинности и ценности новой информации. Но наград много, включая, как это ни парадоксально, само время для использования, которое в противном случае могло бы уйти на обочину нашей жизни без предупреждения, мой переход к невидимым урожаям, которые катятся из третьей, созерцательной жизни.

Созерцательная жизнь

Время радости

Никто не может визуально проследить все, что происходит в течение последних наносекунд, когда мы читаем, это выходит за пределы современных методов визуализации мозга. Я хочу проследить с вами менее заметные следы, ведущие в третью жизнь читателя, в которой мы сознательно воспринимаем время по-разному, начиная с радости. Поэтому в эти последние мгновения, проведенные вместе, я прошу вас примерить то, что Кальвино описал как «ритм времени, который проходит без всякой иной цели, кроме как дать чувствам и мыслям успокоиться, созреть и отбросить всякое нетерпение или эфемерную случайность». Он использовал латинское выражение festina lente, которое переводится как «торопись медленно» или «не делай наспех», чтобы подчеркнуть необходимость писателя не торопить время. Я использую его здесь, чтобы помочь вам пережить третью жизнь более осознанно, зная, как успокоить глаза и позволить своим мыслям осесть и быть спокойными, готовыми к тому, что последует. Я хочу, чтобы дети научились способности к такому познавательному терпению, и прошу вас сейчас исправить то, что вы, возможно, потеряли.

Festina lente дает вам освобождение от сокращенных способов, которыми большинство из нас сейчас читают, быстро, если вы можете, медленно, если вы обязаны. Обладание когнитивным терпением заключается в восстановлении ритма времени, который позволяет вам присутствовать с осознанностью и устремлением. Вы читаете быстро (festina), пока не осознаете (lente) мысли, которые нужно понять, красоту, которую нужно оценить, вопросы, которые нужно запомнить, и, если повезет, увидеть будущее.

С этой точки зрения Festina Lente представляет собой две метафоры для всех мыслей в этой книге об изменениях в чтении. На макроуровне это подводит нас к тому, как мы могли бы перейти к цифровой культуре, давайте поспешим встретить это будущее с наилучшими помыслами, но исследовать его медленно. На микроуровне это метафора для всей дуги цепочки чтения хорошего читателя, которую мы расшифровываем автоматически до тех пор, пока восприятие не трансформируется в понятия, когда время сознательно замедляется, и все наше «Я» наполняется ментальным каскадом, где сходятся мысли и чувства. Мы можем поспешить войти в это внутреннее, наше «Я», но давайте заново научимся останавливаться, не торопить свою жизнь и покидать этот дом в свое время. Я был очень бережлива с использованием слова «Я». Но теперь мы подошли к сердцевине третьей жизни чтения, дома, где и «Я», и, возможно, душа лежат рядом и где мы можем более осознанно смотреть на самого себя сквозь призмы чужих мыслей. Есть несколько лучших попыток изобразить эту невидимую среду обитания внутреннего «Я» читателя, чем описание Вирджинией Вулф Миссис Рамзи в «Маяке». Читая стихи Шекспира, Миссис Рамзи начинает связывать свое понимание сонетов со всей своей жизнью и жизнью своей семьи. Все ее существо наполнено волнами нового понимания и новых ощущений радости, в то время как ее муж наблюдает за тем своеобразным снисхождением, которое является долгосрочным следствием того, что мы любим, того, что заставляет зрителя забывать о водовороте мыслей и чувства другого вошли в неназванное. Такая радость – не случайное событие, достигнутое благодаря счастливому случаю или темпераменту, настроенному на счастью, скорее, это именно то, что с трудом завоевано мыслями и чувствами человека, который освобождает время и находит место для этого. Мало кто из исторических личностей лучше Дитриха Бонхёффера освещает изменяющее жизнь значение радости, которую дает чтение, даже в самых тяжелых обстоятельствах. Упомянутый ранее в Письме третьем, Бонхёффер написал одну из самых трогательных книг, которые я когда-либо читала, «Письма и бумаги из тюрьмы», после того как его бросили в концентрационные лагеря за его взгляды на нацистскую Германию. В этих письмах изображен бунтарский, непоколебимый дух, который в значительной степени поддерживался благодаря тому, что он мог читать сам себе (единственная роскошь, которую его знаменитая семья могла устроить, отправлять ему книги?), своим товарищам по заключению, раскрывая его натуру так же, как он писал своим тюремным надзирателям. Самое поразительное в его письмах – это чистое счастье, которое Бонхёффер получал от всего прочитанного и которым он затем делился с другими, несмотря на свое собственное очень глубокое отчаяние. В одном из писем к своей молодой невесте он писал: «Ваши молитвы и добрые мысли, отрывки из Библии, музыкальные произведения, книги, все это наполнено жизнью и реальностью, как никогда прежде. Я живу в огромном невидимом царстве, в реальном существовании которого я не сомневаюсь». Я верю, что именно это невидимое святилище в акте чтения поддерживало его во всех лишениях до самого конца.

Когда он уехал из Бухенвальда в Флоссенбюрг, где его казнили всего за несколько дней до подписание капитуляции фашистской Германии и самоубийства Адольфа Гитлера, Бонхёффер взял с собой Библию, Гете и Плутарха, чтобы они сопровождали его. Эти книги, его вера в Бога и символы его вечной надежды на самое глубокое благо в жизни человека и в природе сохранял он до самой смерти. По словам другого заключенного, офицера британской разведки, «мне всегда казалось, что он создает атмосферу счастья, радости в каждом малейшем событии в жизни. Он был одним из очень немногих людей, которых я знал, для которых его Бог был реален и всегда был рядом с ним. Он был, без всякого исключения, самым прекрасным и самым милым человеком, которого я когда-либо встречал. Я надеюсь на своих детей, детей моих детей и ваших детей, что они, как и Бонхёффер, будут знать, где найти множество форм радости, которые покоятся в тайных убежищах читающей жизни и святилище, которое она дает каждому из нас, кто ищет ее».

Неожиданный, современный пример мощной природы этого измерения в акте чтения удивил меня совсем недавно. Философ Бернар Стиглер, директор Института исследований и инноваций при музее Помпиду в Париже, пригласил меня представить свои исследования на конференции. Это было нервирующее событие для меня, которое закончилось после обеда, на котором присутствовали не менее пятнадцати мужчин и я, к сожалению, единственная не говорящая по-французски и единственная женщина. Усевшись рядом с профессором Стиглером и решив не выдавать своей робости в этой ситуации, я ухватилась за соломинку в разговоре и спросила его, как он стал философом. После небольшой, но заметной паузы он ответил: «В тюрьме». После столь же небольшой заминки, которая, как я надеялась, передаст мою попытку проявить вежливость, я задала невозможный вопрос: «Но почему?» На что он ответил: «Вооруженное ограбление. Я провел в тюрьме довольно много лет». Я быстро выпалила гипотезу: «Вы были политическим, частью французской Красной бригады?» Это было началом диалога, который мы с профессором Стиглером начали о том, что происходит в жизни человека, находящегося в заключении, в данном случае как за совесть, так и за преступление. В отличие от того, что рассказывал Нельсон Мандела в «Долгом пути к свободе» или Малкольм Икс в своей автобиографии, Стиглер читал сначала для бегства из своей тюремной реальности, а затем это стало почти ненасытным желанием учиться. Он открыл для себя философию, из книг, которые группа добровольцев приносила ему еженедельно, подобно самоотверженной работе, которую проводит Читательская организация в Великобритании. В последний год в тюрьме он читал по десять-двенадцать часов в день, что он описал как «удовлетворенность и радость, не имеющие аналогов» в его жизни, ни до, ни после. Остальная часть истории – материал парижской легенды. Известный французский философ Жак Деррида попросил о встрече со Стиглером после его освобождения.

После их встречи Стиглер вернулся в университет, закончил свою диссертацию с Дерридой и стал одним из самых глубокомысленных, хотя и противоречивых философов во Франции. Его жизненный путь – череда усилий, направленных на то, чтобы дать новую перспективу тому, как люди могут жить осмысленной жизнью в технологической культуре. Разработанная им в другом месте, его запоминающаяся концепция фармакона, «лекарства, содержащего яд с лечебной целью», помогла отточить мой собственный взгляд на комплексный вклад технологии в общество. Но это был не только его непростой диалектический вклад в современную мысль. Я покинула Париж, скорее, с его живым примером вклада, которое чтение делает как для поддержания себя через испытания и перенаправление мыслей за пределы себя на благо других.

Время на благо общества

Мы настолько отвлечены и поглощены созданными нами технологиями и постоянным потоком так называемой информации, которая переполняет нас более, чем когда-либо, погрузиться в увлекательную книгу представляется социально полезным. Место спокойствия, куда вы должны пойти, чтобы писать, а также и читать серьезно, – это место, где вы действительно можете принимать ответственные решения, где вы действительно можете результативно взаимод ействовать с пугающим и неуправляемым миром иначе.

Джонатан Франзен

Бонхёффер и Стиглер являются двумя примерами людей, в которых третье чтение жизни поддерживает себя через невозможные в противном случае обстоятельства и становится основой эмулируемого служения другим. «Место покоя», которое описывает Джонатан Франзен, является областью размышления, в которой акт чтения позволяет нам критически мыслить и принимать ответственные решения, которые в процессе становятся общественно полезными действиями.

В недавнем эссе о наших национальных ценностях Мэрилин Робинсон писала: «Я действительно верю, что мы стоим на пороге, как это сделал Бонхёффер, и что пример его жизни заставляет меня говорить о серьезности нашего исторического момента, как я его вижу, в знании того, что ни одно общество никогда не застраховано от моральной катастрофы. Мы обязаны ему и должны признать горький урок, который он усвоил до нас, а именно то, что эти вызовы могут быть поняты слишком поздно».

«Мы живем в исторически поворотный момент», – как назвал его Роберт Дарнтон, на пути к совершенно новым формам коммуникации, познания и выбора, которые в конечном счете глубоко этичны. В отличие от других великих переходов, мы обладаем наукой, технологией и этическим воображением, необходимыми, чтобы понять проблемы, с которыми мы сталкиваемся, прежде чем будет слишком поздно, если мы решим сделать это. Как было показано ранее, нам нужно столкнуться с реальностью, как при бомбардировке слишком большим количеством вариантов мы по умолчанию сможем полагаться на информацию, которая предъявляет мало требований к мышлению.

Тогда все больше и больше из нас будут думать, что мы знаем что-то, основываясь на информации, источник которой был выбран, потому что она соответствует тому, как и что мы думали раньше. Таким образом, хотя мы, по-видимому, хорошо вооружены, у нас становится все меньше и меньше мотивации думать более глубоко, а тем более примерять взгляды, которые отличаются от наших собственных. Мы думаем, что знаем достаточно, это обманчивое ментальное состояние, которое убаюкивает нас в форме пассивного когнитивного самодовольства, которое исключает дальнейшее размышление и широко открывает дверь для других, чтобы они думали за нас. Это давно известный рецепт интеллектуального, социального и морального пренебрежения и разрушения общественного порядка.

На карту поставлена конечная идея этой книги: любая версия гипотезы о цифровой цепочке, сильная или слабая, ставит под угрозу использование наших самых рефлексивных способностей, если мы останемся неосведомленными об этом потенциале, что имеет глубокие последствия для будущего демократического общества. Атрофия и постепенное неиспользование наших аналитических и рефлексивных способностей как отдельных личностей являются злейшими врагами подлинно демократического общества, по какой бы то ни было причине, в какой бы то ни было среде, в какой бы то ни было эпохе. Двадцать лет назад Марта Нуссбаум писала о восприимчивости и принятии решений граждан, которые уступили свое мышление другим: «Было бы катастрофой стать нацией технически компетентных людей, которые потеряли способность критически мыслить, анализировать себя и уважать человечность и многообразие других. И только если мы поддержим эти усилия, то именно в такой стране мы вполне сможем жить. Поэтому сейчас очень важно поддерживать учебные программы, направленные на формирование граждан, которые смогут взять на себя ответственность за свои собственные рассуждения, которые могут видеть разнообразное и чужое не как угрозу, которой нужно противостоять, а как приглашение исследовать и понять, расширяя свой собственный разум и свою способность к гражданской позиции».

Призыв Нуссбаум к более вдумчивым, милосердным и свободно мыслящим гражданам не мог быть более своевременным. Если мы постепенно утратим способность исследовать то, как мы думаем, мы также потеряем способность беспристрастно исследовать то, как думают те, кто будет управлять нами. Самые страшные зверства ХХ века трагически свидетельствуют о том, что происходит, когда общество не в состоянии проанализировать свои собственные действия и уступает свои аналитические способности тем, кто говорит им, как думать и чего бояться. Бонхёффер описал этот старый сценарий из своей тюремной камеры: если мы присмотримся внимательнее, то увидим, что любое насильственное проявление власти, будь то политическая или религиозная, вызывает вспышку безумия у значительной части человечества; на самом деле это похоже на психологический и социологический закон: власть одних нуждается в безумии других.

Дело не в том, что некоторые человеческие способности, интеллектуальные, например, замедляются или разрушаются, а в том, что порыв власти производит такое подавляющее впечатление, что человек лишается своего независимого суждения и… отказывается от попыток оценить новое положение вещей для себя. Таким образом, две величайшие ошибки XXI века заключаются в игнорировании ошибок XX века и неспособности оценить, начали ли мы уже уступать свои критические аналитические способности и независимые суждения другим в нашем все более раскалывающемся обществе. Мало кто, если на него надавить, станет оспаривать, что такое снижение наших коллективных критических способностей уже началось. Что будет оспариваться, так это, в ком и почему.

Я никогда не могла себе представить, что исследование изменений в читающем мозге, большинство из которых отражают растущую адаптацию к цифровой культуре, будут иметь последствия для демократического общества. И все же это мой вывод. В диалоге между Умберто Эко и кардиналом Карло Марией Мартини кардинал повторил вневременной взгляд на демократический процесс, который имеет отношение к этому выводу: «Тонкая игра в демократию предусматривает диалектику мнений и убеждений в надежде на то, что такой обмен расширит коллективное нравственное сознание, которое является основой упорядоченного сосуществования». Самым важным вкладом изобретения письменного языка в развитие нашего рода, является демократический фундамент для критических, логических рассуждений и рефлексивных способностей. Это основа коллективной совести. Если мы в XXI веке хотим сохранить жизненно важную коллективную совесть, мы должны обеспечить, чтобы все члены нашего общества умели читать и думать как глубоко, так и хорошо. Мы потерпим неудачу как общество, если не будем обучать наших детей и перевоспитывать всех наших граждан ответственности, каждого гражданина за пристальную, критическую и мудрую обработку информации в медиа. И мы, как общество ХХ века, потерпим неудачу как общество, если не осознаем и не признаем способность к рефлексивному мышлению тех, кто с нами не согласен. Как убедительно пишет Надин Строссен в своей новой книге «Ненависть»: «Почему мы должны сопротивляться этому с помощью свободы слова, а не цензуры». демократия добивается успеха только тогда, когда права, мысли и чаяния всех ее граждан уважаются и получают право голоса, а ее граждане верят, что это правда, независимо от их точки зрения. Большая, недостаточно обсуждаемая опасность для демократии проистекает не из выражения различных взглядов, а из неспособности обеспечить, чтобы все граждане были обучены использовать полноценно свои интеллектуальные силы для формирования этих взглядов. Вакуум, который возникает, когда это не осознается, неизбежно приводит к уязвимости перед демагогией, где ложно воздвигнутые надежды и ложно возведенные страхи превосходят разум и способности к рефлексивному мышлению отступают вместе с ее влиянием на рациональное, эмпатическое принятие решений.

Большинство людей никогда не осознают ничего из этого. Как показывает мой недавний искусственный эксперимент с чтением книги Гессе «Магистр Луди», личное осознание постепенного отказа от использования наших рефлексивных способностей, а тем более общественное осознание, – это слабая и пористая вещь, которую нужно проверять, и не доверять ей. Точно так же, как я беспокоюсь, что в своей чрезмерной зависимости от внешних источников информации наши молодые люди не будут знать того, чего не знают, я также беспокоюсь, что мы, их проводники, не осознаем коварного сужения нашего собственного мышления, незаметного сокращения нашего внимания к сложным вопросам, неожиданного уменьшения нашей способности писать, читать или думать после 140 символов. Мы все должны оценить себя как читателей, писателей и мыслителей. Хорошие читатели общества – это как его канарейки, которые обнаруживают присутствие опасности для его членов, так и хранители нашего общего человечества. Последнее условие третьей жизни чтения – способность преобразовывать информацию в знание, а знание – в мудрость. Действительно, как и предположила Маргарет Леви в качестве основы альтруизма, сочетание наших высших интеллектуальных и эмпатических способностей с нашей способностью к добродетели вполне может быть причиной того, что наш род продолжает существовать. Если эти способности находятся под угрозой, то и хорошие читатели находятся под угрозой, как и все мы. Если они будут поддержаны, то у нас будет не только противоядие от недостатков цифровой культуры, но и ключ к тому, чтобы направить величайший потенциал нашей культуры в будущее мудрое действие.

Время для мудрости

Я заключаю, что мудрость – это не только созерцание, не только действие, а созерцание в действии.

Джон Дан

Из всех даров, которые дарует третья жизнь «хорошего читателя», мудрость, высшая форма познания, является ее высшим выражением. В книге «Язык животных» философ Чарльз Тейлор начал свой блестящий отрывок о языке цитатой из Вильгельма фон Гумбольдта, которая оживляет человеческое «стремление к артикуляции», лежащее в основе поиска мудрости: «Всегда есть ощущение, что есть нечто, чего язык непосредственно не вмещает, [ум/душа] которые, побуждаемые языком, должны быть восполнены; и в [стремлении], в свою очередь, соединять все, что чувствует душа, со звуком». По мнению Тейлора, сама природа обладания языком заключается в том, чтобы постоянно участвовать в попытках расширить его способность к артикуляции.

Так же и опыт третьей жизни «хорошего читателя», быть постоянно вовлеченным в попытки постичь и выразить наши лучшие мысли, чтобы увидеть истинное, более прекрасное понимание Вселенной и вести жизнь, основанную на этом видении. Точно так же, как много лет назад Пруст сказал: «…конец мудрости [автора] – это только начало нашей мудрости». Вот уже несколько лет эти слова служат мне напоминанием о том, что я знаю, когда нужно остановиться и подготовить «хорошего читателя», моего дорогого читателя, к тому, чтобы он взял на себя работу, которая нам всем предстоит.

Будущее чтение и хорошие читатели

Словесная работа возвышенна… потому что она порождает; она придает смысл, который обеспечивает наше различие, наше человеческое различие так, как мы не похожи ни на одну другую жизнь. Мы умираем. Возможно, в этом и есть смысл жизни. Но у нас есть язык. Это может быть мерилом нашей жизни.

Тони Мориссон

От первой буквы до последней эти страницы отмечают человеческое достижение – читающий мозг. В промежутках между этими страницами я надеялась вступить в диалог с вами, читатель, о моих опасениях.

Во-первых, не приведет ли сама гибкость читающего мозга, отражающая особенности цифровых медиа, к атрофии наших важнейших мыслительных процессов критического анализа, эмпатии и рефлексии в ущерб нашему демократическому обществу?

Во-вторых, будет ли угрожать формирование этих же процессов нашей молодежи? Безусловно, каждый из этих человеческих процессов находится под постоянной угрозой исчезновения. И все же каждый из них ускорялся на протяжении веков, и мы можем утешиться этим.

Меньше утешения можно найти в моем третьем опасении, потому что оно одинаково полезно для нашего развития. Мы, люди, по-видимому, рождаемся с непреодолимым стремлением увеличить свои способности и выйти за границы воспринимаемых нами пределов. Когда мы не можем этого сделать, мы создаем новые инструменты и технологии, которые делают это за нас. Действительно, сама гибкость человеческого мозга стимулирует и позволяет нам это делать. Но гибкость мозга также обладает собственной мудростью в отношении изменения некоторых способностей (таких как внимание и память), когда мы пытаемся преодолеть наши перцептивные и интеллектуальные ограничения с помощью новых инструментов технологии. Точно так же, как были «промахи» в эволюции, когда целые виды, черты или способности исчезали, потому что окружающая среда не поддерживала их продолжение, могут быть промахи в эпигенетических изменениях наших когнитивных способностей, когда мы с энтузиазмом приобретаем новые существенные навыки, которые готовят нас к будущему, параметры которого мы едва можем себе представить.

Это цифровая дилемма, которая разыгрывается в данный момент в когнитивных, эмоциональных и этических процессах, которые связаны с нынешней схемой чтения и теперь находящихся под угрозой. Как легко было бы замкнуть эти процессы, которые сделали нас теми, кем мы были до сих пор, как читатели. Насколько просто было бы перейти к новым способам получения большего количества знаний быстрее и игнорировать растущие разрывы между информацией, которую мы читаем, и анализом и размышлениями, которые мы применяем к ней. Это будет «актом сопротивления», как выразился Дэвид Улин, если мы остановимся на мгновение и выясним мощью всего нашего интеллекта, кем мы хотим быть дальше и что будет лучшей комбинацией способностей в читающем мозге наших будущих поколений. Теперь вы понимаете, что глубоко читающий мозг – это одновременно материальная реальность из плоти и костей черепа и метафора для непрерывного расширения человеческого ума и добродетельности. Если иногда я слишком боюсь закоротить его в будущих поколениях, я одновременно надеюсь и верю во многопотенциальные способности этого контура воплощать экспоненциально растущие интеллектуальные, эмоциональные и моральные способности всего нашего рода. Это поворотный момент нашего поколения, время, когда мы решаем принять истинную меру нашей жизни. Если мы будем действовать мудро на этом культурном, когнитивном перекрестке, я полагаю, что, в отличие от того, что Чарльз Дарвин надеялся на будущее нашего рода, мы создадим все более сложные схемы «чтение – мозг», способные к самым «бесконечным и красивым формам».

Спеши медленно, мой дорогой и хороший читатель.

Возвращайся домой.

Счастливого пути!

Марианна

Выражаю признательность

«У каждой книги есть своя жизнь». Именно эти слова сказала мне мой прозорливый редактор HarperCollins Гейл Уинстон, когда я закончила свою первую книгу десять лет назад. Я думаю об этом сейчас, потому что это не может быть более верным для этой книги, со всеми людьми, которые внесли свой вклад в ее создание и написание, начиная с моей матери, Мэри Элизабет Бекман Вулф. Внешне обыкновенная женщина, она была необыкновенной, возможно, даже блестящей самоучкой, которая никогда не переставала читать книги и воспитывать всех своих детей, внуков и даже правнуков до последней недели своей жизни. За два дня до ее смерти я смогла сказать ей, что эта книга будет посвящена ей, моей лучшей подруге. Я не сомневаюсь, что она меня услышала. Она всегда так делала, и если мне очень повезет, то так будет и сейчас.

Два моих сына, Бен Вольф Ноам в мире искусства и Дэвид Вольф Ноам в Google, иногда не выглядят так, как будто они слушают, когда пишут текст и выполняют несколько задач, но я знаю, что они это делают. Их все более мудрые озарения теперь направляют меня так же, как, я надеюсь, мои помогают их. Если названия, которые они предложили для этой книги (например, Tl; Dr!), не были использованы, их многочисленные мысли о ее центральных темах являются частью диалога, который пробежал через мой ум, когда я писала его. Я не могу любить их больше и не могу отблагодарить их достаточно.

Реальность такова, что я не могу достаточно поблагодарить многих людей за то, что они внесли свой вклад в написание этой книги. Гейл Уинстон, мой редактор, и Энн Эдельштейн, мой литературный агент, были близкими соавторами этой работы.

Никто не мог бы оказать мне более тщательной и убедительной помощи в черновике за черновиком. Когда-то я думала о них, по Данте, как о своих Беатриче; но теперь я стала думать о них как о своей незаменимой глии, особых клетках, которые строят, лечат, прививают и направляют первые нейроны мозга к их последнему дому. Так было и с поддержкой Энн и Гейл во время перехода этой книги к ее окончательной версии. Если кто-то из вас находит этот термин довольно заумным, то для меня это самая высокая похвала двум выдающимся профессионалам, которых я с благодарностью называю друзьями. Я также очень благодарна двум другим друзьям, доктору Аурелио Марии Моттоле, директору итальянского издательства Vita e Pensiero, за его глубокие познания в области языка и литературы в письмах с первого по четвертое и драматургу Кэти Темпельсман за ее любезную помощь с названием книги.

Ни одна моя книга, ни одна статья, ни одно эссе не могли бы быть написаны без многолетней работы моих коллег-исследователей и аспирантов в Центре изучения чтения и языка Университета Тафтса. Список всегда начинается с моего бывшего помощника, детского лингвиста Стефани Готвальд, чья преданность детям соответствует только тем, с кем она работала в CRLR (Центр чтения и языковых исследований, Университет Тафтса, Медфорд, Массачусетс. – Прим. перев.) на протяжении многих лет, включая Кэтрин Доннелли Адамс, Майю Аливисатос, Мирит Барзилай, Сурину Басе, Терри Джофф Бенарье, Кэтлин Биддл, Эллен Буазель, Патрицию Бауэрс, Джоанну Кристодулу, Колин Каннингем, Терри Дини, Пэт-Рик Доннелли, Венди Галанте, Ивонн Гил, Эрика Гилли. Гликман-Тондро, Аннели Хершман, Тами Катзир, Синтию Круг, Линн Томер Миллер, Майю Мисра, Кэти Мориц, Элизабет Нортон, Бет О’Брайен, Мелиссу Оркин, Алиссу О’Рурк, Олу Озернов-Палчик, Кэтрин Студли, Кэтрин Уллман Шейд, Лауру Вандербург и многих других, кого следует упомянуть, список длинный. Я хочу обязательно поблагодарить в этой книге Мирит Барзилай за ее помощь и мысли о технологиях и детях; Тами Катзир и Мелиссу Оркин за их важные новые идеи в области беглости и аффекта; Олу Озернов-Палчик за ее исключительные исследования в области чтения, прогнозирования и музыки и Даниэлу Трафиканте и Валентину Андолфи за их захватывающую работу над итальянской версией Rave-O (учебная программа по обучению грамотности для малой группы учащихся 2-4-х классов. – Прим. перев.) вторжение. В прошлом году Нирмала Сингх-Мохан одновременно помогала координировать деятельность центра с докторами Готвальдом и Оркиным и помогала готовить эту рукопись к публикации, за что она заслуживает почетного знака!

Кэтрин Студли, плодовитый нейробиолог из Американского университета, также заслуживающая этого, прекрасно проиллюстрировала три мои книги своими уникальными, причудливыми взглядами на читающий мозг. Она одарена вдвойне. Три другие группы коллег поддерживали и расширяли мою исследовательскую программу в течение последних лет.

Мои партнеры по исследованиям в Национальном институте здоровья детей и развития человеческого потенциала и дорогие друзья Робин Моррис и Морин Ловетт, а также я уже более двух десятилетий работаем вместе над посредничеством для детей с дислексией и другими проблемами чтения. Мы особенно благодарны за огромную поддержку этой работы со стороны NICHD (Национальный институт здоровья детей и развития человека в США. – Прим. перев.) под руководством Рида Лайона и Пегги Маккардл. Я думаю о Морин и Робин, как и о моих исследованиях глий и лучших коллегах, которые когда-либо могли быть. Обе они также участвуют в нашем новейшем исследовательском сотрудничестве по глобальной грамотности («Любопытное обучение») вместе со Стефани Готвальд (да, она носит много шляп!), Тинсли Галиан и моей коллегой по медиа-лаборатории Массачусетского технологического института, социальном робототехнике Синтией Бризил, а также Эриком Гликман-Тондро и Тейлором Томпсоном.

Последнее время я в долгу перед моими друзьями и коллегами из Калифорнийского университета Каролой и Марсело Суарес-Ороско за их критику по социальной справедливости и детям за их постоянные исследования жизни детей-иммигрантов для нашей совместной работы с трудными, разношерстными учащимися. Я обязана им, неврологу Антонио Баттро и монсеньору Марсело Санчесу Сорондо, канцлеру Папской академии наук, за то, что они пригласили меня выступить с докладом о моих исследованиях грамотности на многочисленных встречах в Ватикане, посвященных бесправным детям в мире. В этой связи я хочу поблагодарить моих коллег из UCSF в Медицинской школе, Фумико Хофта и Марию Луизу Горно-Темпини из Центра дислексии, за их передовые нейробиологические исследования дислексии и их приверженность к их применение в наших школах.

Вместе, коллеги по всей Калифорнии и я, надеемся координировать усилия в университетах, клиниках и школах, как государственных, так и частных, чтобы обеспечить грамотность для как можно большего числа детей, особенно тех, кто имеет проблемы с чтением и обучением. Хотя они никогда не проводили со мной ни одного дня исследований, мои кембриджские друзья оказали мне такую поддержку, в которой нуждается каждая женщина-писатель, другие женщины-писательницы и художники.

Я всегда буду благодарна замечательным романистам Гишу Джену и Аллегре Гудман, бостонскому архитектору Мэриэнн Томпсон и гарвардскому лепидоптеристу Наоми Пирс (именно она доказала правоту Владимира Набокова в его исследовании закономерностей миграции бабочек!) за их неподражаемое ободрение и общение за более чем ста завтраками. Жаклин Олдс, никогда не было лучшей подруги с таким количеством обедов, и Деборы Дюмэн, Ленор Дикинсон и Кристины Хербс-Соммерс – никогда не было лучшего ужина с друзьями.

Я не смогла бы провести исследование для настоящей книги без великодушной поддержки администрации Университета Тафтса, в частности декана Джеймса Глейзера, декана Джо Онера и президента Энтони Монако. Они позволили и даже поощрили меня взять двухлетний отпуск, чтобы написать эту книгу в Центре перспективных исследований в области поведенческих наук Стэнфордского университета, за что я всегда буду благодарна. Мои коллеги из Департамента Элиота-Пирсона по изучению детей и развитию человека, а также из Программы когнитивных наук также были источником большой поддержки, особенно Чип Гидни, Рэй Джекендофф, Фрэн Джейкобс, Джина Куперберг и мой председатель Дэвид Генри Фельдман.

Мой дорогой друг и замечательный коллега по Тафтсу, покойный Джерри Мелдон, всегда буду скучать по нему и всем тем, кто его знал. CASBS (Центр перспективных исследований в области поведенческих наук, США. – Прим. перев.) занимает особое место в жизни этой книги и моих других книг. Под мудрым, дальновидным руководством Маргарет Леви (см. Примечание в Письме девять о ее работе по «взаимному альтруизму»).

CASBS предоставил мне и моим коллегам-ученым интеллектуальное убежище, чтобы у нас было свободное время для того, чтобы писать, обсуждать друг с другом вопросы, выходящие за рамки дисциплинарных границ и тем самым генерировать новые направления мысли. Весь штат CASBS, от Маргарет и заместителя директора Салли Шредер до моего любимого эксперта по технологиям Рави Шивана, создал беспрецедентное пространство для размышлений и их производных. Там и началась жизнь этой книги. И это продолжалось летом в одной из самых красивых деревень в мире, Таллуар, Франция, где у Тафтса есть свой международный центр и летняя школа на берегу озера Аннеси. Благодаря щедрости и доброте Габриэллы Гольдштейн, директора программы Таллуар, я провела там часть своего последнего лета, работая над этой книгой в мастерской французской художницы Лор Тесьер. Я так благодарна обеим этим удивительным женщинам.

Есть еще одна удивительная женщина, которую я благодарю при каждом возможном случае и которая вместе со своим мужем, Брэдом, сделала возможным последнее десятилетие моей работы по чтению и глобальной грамотности, Барбара Эванс. Она и Брэд финансировали большую часть моих исследований и подготовку многих аспирантов, которые впоследствии стали учителями или проводили исследования по грамотности и дислексии. Прежде всего Барбара была источником доброты и вдохновения для меня, всегда поддерживала, всегда мягко убеждала меня и всех, кого она знает, сделать все возможное, чтобы помочь детям во всем мире. Барбара и Брэд – два самых замечательных человека, которых я знаю.

Я хочу закончить эти мысли о благодарности там, где я начала, – моей мамой, моей семьей и моими друзьями. Мои мама и папа были самыми лучшими родителями, каких только можно себе представить, никогда не переставая делать все возможное, чтобы поддержать каждого из своих четырех детей, Джо, Карен, Грега и меня, всеми известными им способами. Мне также повезло с моими братьями и сестрами и их супругами Барбарой, Барри и Жанной, как и с моими родителями. Здесь нет никакого совпадения, просто мы все приложили максимум усилий, чтобы сохранить физическое, моральное и духовное наследие Фрэнка и Мэри Вулф.

Я испытываю то же самое к моим самым дорогим друзьям: моей сестре Карен, Хайди и Томасу Балли, Синтии Колетти Стюард, Кристине Хербес-Соммерс, Зиги Ротменш, Аурелио Марии Моттоле и Лотте Ноам, а также к тем, кого уже нет – Улли Кесперу Гроссману, Кену Соколофф, Дэвиду Суинни, Тэмми Унгер и отцу Джону С. Данну, моему учителю и другу, чья работа сопровождала мои мысли в этой книге.

Я благодарна вам всем. Я бы никогда не написала эту книгу без каждого из вас. В этом и заключается глубинный смысл фразы: «Каждая книга живет своей собственной жизнью».

Источники

Отрывок из «Руководства по уборке женщин» Люсии Берлин. Copyright © 2015 Литературная усадьба Люсии Берлин LP Перепечатано с разрешения Farrar, Straus and Giroux, LLC. Copyright © Уэнделл Берри, 1983 г., издательство Standing by Words. Перепечатано с разрешения Counterpoint.

Взято из Бонхёффера: Пастор, Мученик, Пророк, Шпион от Эрик Метаксес. Copyright © 2010 Эрик Метаксес. Используется с разрешения Томаса Нельсона, thomasnelson. com. Дитрих Бонхоффер, отрывок из «Письма и бумаги из тюрьмы», расширенное издание, под редакцией Эберхарда Бетжа. Copyright © 1953, 1967, 1971, SCM Press, Ltd. Перепечатано с разрешения Simon & Schuster, Inc. И SCM – Canterbury Press, Ltd.

Стюарт Брэнд, выдержка из книги Стивена Джонсона «Суперинтеллект сейчас» из книги «Как мы идем дальше» (28 октября 2015 г.), URL: https://howwegettonext.com/ superintelligence-now-eb824f57f487. Перепечатано с разрешения автора.

Итало Кальвино, отрывки из «Шести памятных записок к следующему тысячелетию», переведенные Патриком Кригом. Авторское право © 1988, поместье Итало Кальвино. Перепечатано с разрешения Wylie Agency, LLC.

Билли Коллинз, отрывок из «Дорогой читатель» из «Искусство утопления». Copyright © 1995. Перепечатано с разрешения Университета Питтсбург Пресс.

Станислас Деан, выдержка из «Чтение в мозге». Copyright © 2009 Станислас Деан. Используется с разрешения Viking Books, отпечатано издательством Penguin Publishing Group, подразделения Penguin Random House, LLC.

Стихи Эмили Дикинсон, под редакцией Томаса Х. Джонсона, Кембридж, Массачусетс: издательство Belknap Press, издательство Гарвардского университета, Copyright © 1951, 1955, президент и стипендиаты Гарвардского колледжа. Авторское право © возобновлено в 1979, 1983 годах президентом и стипендиатами Гарвардского колледжа. Copyright © 1914, 1918, 1919, 1924, 1929, 1930, 1932, 1935, 1937, 1942, Мартой Дикинсон Бьянки. Copyright 1952, © 1957, 1958, 1963, 1965, Мэри Л. Хэмпсон.

Майкл Дирда, выдержки из «Книга за книгой: заметки о чтении и Жизнь». Copyright © 2006 Майкл Дирда. Перепечатано с разрешения Henry Holt and Company, LLC.

Выдержка из книги «Эволюция себя: Как неестественный отбор и неслучайные мутации меняют жизнь на земле» Хуана Энрикеса и Стивена Гулланса, Copyright © 2015 by Juan Enriquez and Steven Gullans. Используется с разрешения Current, напечатано издательством Penguin.

Папа Франциск, отрывок из проповеди во время мессы на площади Мангер (Вифлеем), воскресенье, 25 мая 2014 года. Copyright © Libreria Editrice Vaticana.

Патриция Гринфилд, выдержка из «Технологии и неформальное образование: Что преподается, что изучают», Science 323, no. 5910 (2 января 2009 г.), 71. Из Беседы о мышлении: перевод «Gelassheit» Мартина Хайдеггера. Перевод Джона М. Андерсона и Э. Ханса Фрейнда. Copyright © Verlag Gunther Neske, 1959 год. Copyright © 1966 в английском переводе Harper & Row, Publishers, Inc. Предоставлено HarperCollins Publishers.

Из «На продажу, детская обувь, никогда не ношенная» Эрнест Хемингуэй. Copyright © Hemingway Foreign Rights Trust. Перепечатано с разрешения Scribner, подразделения Simon & Schuster, Inc. Все права защищены.

Из Дуглас Хофштадтер и Эммануэль Сандер, Copyright © 2013. Перепечатано с разрешения Basic Books, отпечатано Hachette Book Group, Inc.

Дженнифер Ховард, выдержка из «Жало интернета» из Times Literary Supplement (30 ноября 2016 года). Перепечатано с разрешения.

Джона Лерер, отрывок из «Охоты на Эврику» из Нью-Йорка (28 июля 2008 г.) Copyright © 2008. Перепечатано с разрешения Conde Nast Publications, Inc.

Отрывок из Нобелевской лекции по литературе, 1993 г., Тони Моррисон, 1993 г., Нобелевский фонд. Используется с разрешения Alfred A. Knopf, отпечатано издательской группой Knopf Doubleday, подразделения Penguin Random House LLC. Все права защищены.

Эндрю Пайпер, выдержки из книги «Там было». Copyright © 2012 Эндрю Пайпер. Перепечатано с разрешения издательства Чикагского университета.

Отрывки из книги «Данность вещей: очерки» Мэрилин Робинсон. Copyright © 2015 Мэрилин Робинсон. Перепечатано с разрешения Farrar, Straus и Giroux, LLC.

Сьюзен Сонтаг, отрывок из «В то же время: романист и моральные рассуждения» из «В то же время: очерки и речи». Copyright © 2007, поместье Сьюзен Сонтаг. Перепечатано с разрешения Farrar, Straus & Giroux, LLC.

От Языка животного: Полная форма языкового потенциала человека. Чарльз Тейлор, Кембридж, Массачусетс: издательство Belknap Press, издательство Harvard University Press, Copyright © 2016, президент и стипендиаты Гарвардского колледжа.

Дэвид Улин, выдержки из «Утерянного искусства чтения». Copyright © 2010 Дэвид Улин. Перепечатано с разрешения Sasquatch Books.

Отрывок из «Ворот леса» Эли Визеля, авторское право на перевод © 1966, возобновлено в 1994 году Генри Холтом и компанией, Inc. Используется с разрешения Schocken Books, напечатано издательством Knopf Doubleday Publishing Group, подразделением Penguin Random House LLC. Все права защищены.

Примечания

«Мы находимся в другой стадии»: Дж. Энрикес и С. Гулланс, Эволюция себя: Как неестественный отбор и неслучайные мутации меняют жизнь на Земле (New York: Current, 2017), 180, 259. Чтение – это действие: Д. Л. Улин, Утраченное искусство чтения: Почему книги имеют значение в обезумевшее время (Сиэтл, Вашингтон: Sasquatch Books, 2010), 150.

Письмо первое

Чтение – это канарейка в голове

«Филдинг зовет»: Коллинз Б. Дорогой читатель // Искусство утопления. Питтсбург: Университет Питсбургской прессы, 1995. 3.

Галактические изменения: я имею в виду работу футуристов, таких как Энрикес и Гулланс, «Развиваемся сами: как неестественный отбор и неслучайные мутации меняют жизнь на Земле, а также новое исследование астрофизиков в Северо-Западном университете, которое теперь показывает, что каждый из нас содержит вещества (атомы углерода, азота, кислорода и т. д.) не только нашей собственной галактики, но и других галактик. См.: Ежемесячные уведомления Королевского астрономического общества, 26 июля 2017 г.

Люди никогда не были: это начало моей книги «Пруст и Кальмар: история и наука читающего мозга». New York: Harpercollins, 2007.

Дуинские элегии: Рильке Р. М. Дуинские элегии / пер. А. Пулин-младший. Boston: Houghton Mifflin, 1977.

Работа Корпуса мира в сельской местности Гавайев: это проект, спонсируемый университетом Нотр-Дам в рамках программы CILA. Мы с Эриком Уордом, Генри и Тони Лемуан вызвались стать учителями в школе в Вайалуа, штат Гавайи, где уже не хватало учителей для детей и где большинство их родителей приехали с Филиппинских островов работать на сахарной плантации.

Пруст и Кальмар. См.: Волк, Пруст и Кальмар.

Стивен Хирш: профессор классики Университета Тафтса, которому я продолжаю быть благодарной за его почти годичное наставничество по Сократу и Платону.

Уолтер Онг: Онг У Устность и Грамотность. London: Methuen, 1982.

Часть глубокого прочтения: впервые использовал Свен Биркертс в Gutenberg Elegies и использовано более конкретно (познавательно) мной в моем исследовании. См.: Вулф М. и Барзилай М. Важность осмысленного чтения, Образовательное руководство 66, no. 6 (2009): 32–37. Я в долгу перед Николасом Карром за его широкое включение этого выражения в его книгу «Мелководье».

У нас есть выбор: Энрикес и Гулланс, Эволюция себя.

«Благодатное чудо общения»: Пруст М. На чтение / изд. J. Autret, перев. В. Барфорд. New York: Macmillan, 1971. Впервые опубликовано в 1906. 31.

Письма молодому поэту: Рильке Р. М. Письма молодому поэту / пер. М. Д. Х. Нортон. New York: W. W. Norton, 1954. См. также: Рильке Р. Briefe a einen jungen Dichter. Wiesbaden: Insel-Verlag, 1952. Эти письма были обменены с Францем Ксавером Каппусом между 1902 и 1908 годами.

Шесть записок для следующего тысячелетия: Кальвино И. Шесть памяток для следующего тысячелетия. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

Три вопроса Канта: см.: Данн Дж. С. Разум любви: очерк // Созерцательная жизнь. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1993.

Глобальная грамотность: ознакомьтесь с работой, которую мои коллеги проводят в рамках проекта «Любопытное обучение: глобальный проект грамотности», в последней главе книги М. Вулф «Рассказы о грамотности для XXI века» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016). Эта работа была представлена на четырех заседаниях Папской академии наук в Ватикане. Главы включают М. Вулф и др., Мозг чтения; Глобальная грамотность и искоренение бедности; Хлеб насущный и мозг, образование и бедность. Vatican City: Pontifical Academy of Social Sciences, 2014; М. Вулф и др. Глобальная грамотность и социально изолированные народы // Труды по чрезвычайным ситуациям социально изолированным. Vatican City: Pontifical Academy of Social Sciences, 2013.

Аристотель писал: см.: Данн, Разум любви.

«Железо точит железо»: Пипер Дж. Молчание св. Фомы / пер. Джон Мюррей и Даниэль О’Коннор. South Bend, IN: St. Augustine’s Press, 1957. 5.

«Мне показалось»: Пруст цитируется в этом переводе у М. Эдмундсона «Зачем читать?». New York: Bloomsbury, 2004. 4.

Письмо второе

Под куполом цирка

«Мозг шире неба»: Дикинсон Э. Полное собрание стихотворений Эмили Дикинсон, ред. Т. Дж. Джонсон. Boston: Little, Brown, 1961. Wikisource, 6320.

«Скажи всю правду, но скажи это уклончиво»: см.: там же. Wikisource, 1129.

«Связаны друг с другом»: Иглман Д. Инкогнито: Секретная жизнь мозга. New York: Viking, 2011. 1.

Схема для чтения: Это письмо в значительной степени основано на исследованиях, обобщенных в «Сказке слов нейробиолога», гл. 4. Вулф М. Рассказы о грамотности для XXI века. Oxford, UK: Oxford University Press, 2016. См.: работу над концепцией цепей у С. Петерсена и У. Сингера, «Макросхемы», современный взгляд на нейробиологию 23, nom. 2 (2013): 159-61. См. важную работу над схемами чтения: Уэнделл Б. А. и Йейтман Дж. Д. Биологическое развитие схем чтения, Текущее мнение в нейробиологии 23, no. 2 (2013): 261-68; Шлаггар Б. Л. и МакКэндлесс Б. Д. Развитие нейронных систем для чтения», ежегодный обзор Neuroscience 30 (2007): 475–503; Грейнджер Дж. и Холкомб П. Дж. Наблюдая за ходом слова: на временной основе составной части процессов в визуальном распознавании слов, Языковый и лингвистический компас 3, no. 1 (2009): 128-56.

Мозг рециркулирует: термин «нейрональная рециркуляция» был использован многими учеными. Станислас Деан имел в виду «частичное или полное вторжение на кортикальную территорию, изначально предназначенную для другой функции, посредством культурного изобретения. Переработка нейронов также является формой переориентации или переподготовки она превращает древнюю функцию в новую, более полезную в современном культурном контексте. Деан С. Чтение в мозгу: Новая наука о том, как мы читаем. New York: Viking, 2009. 147.

Китайская, основанная на иероглифах схема чтения мозга: См.: Болджер Д., Перфетти С. А. и Шнайдер У. Кросс-культурное влияние на заново пересмотренный мозг: Универсальные структуры плюс вариация системы письма // Картирование мозга человека. 25, Май 2005. № 1: 92-104.

Но это не так: я пока оставлю в стороне обсуждение таких выдающихся личностей, как Жан-Поль Сартр и писательница Пенелопа Фицджеральд, которые, по-видимому, сами развили эту способность, прежде чем едва могли говорить. См. обсуждение: Вулф М. Пруст и Кальмар: История и наука о читающем мозге. New York: HarperCollins, 2007.

Нейропластичность: см. обсуждение: Вулф М. Рассказы о грамотности в XXI веке.

Дональд Хебб: Первоначально опубликовано в 1949 году и переиздано как: Хебб Д. Формирование поведения: нейропсихологическая теория. Mahwah, NJ: Psychology Press, 2002.

Рисунок 1: Обзор Кэтрин Студли основан на нескольких метаанализах исследований чтения головного мозга. См.: Мартин А., Шурц М., Кронбичлер М. и Рихлан Ф. Чтение в мозге детей и взрослых: метаанализ 40 исследований функциональной магнитно-резонансной томографии, Картирование человеческого мозга, 36, Май 2015, no. 5: 1963-81; Грейнджер и Холкомб. Наблюдая за происходящим.

Китайский и японский Кандзи: Болджер, Перфетти и Шнайдер. Кросс-культурное воздействие на мозг заново пересмотренное.

Биологические прожекторы: см. работу по вниманию Эрла Миллера и Тимоти Бушмана, например, Э. К. Миллер и Т. Дж. Бушман, Корковые цепи для контроля внимания // Современное мнение в нейробиологии 23. Апрель 2013 г. № 2: 216-22.

Ориентирующая установка внимания: для более полного описания внимания, памяти и зрительных систем в чтении см.: Вулф М. Пруст и Кальмар; Вулф М. Рассказы о грамотности для XXI века.

Ретинотопическая организация: исчерпывающее описания роли зрительной системы в чтении см.: Уэнделл Б. А. Нейробиологические основы видения слов // Анналы Нью-Йоркской академии наук, 1224, Апрель 2011. № 1: 63–80; Уэнделл и Йетман. Биологическое развитие схем чтения.

Представление: см.: Уэнделл Б. А., Раушекер А. М. И Йетман Дж. Д. Учимся видеть слова // Ежегодный обзор психологии. 63. 2012: 31–53.

Даже если мы просто представим себе: Работа над визуальными представлениями была очень подвержена влиянию программы исследований Стивена Косслина, с эпохальным исследованием: Косслин С. М., Альперт Н. М., Томпсон В. Л. и др. Визуальные ментальные образы активируют топографически организованную зрительную кору: исследования ПЭТ (позитронно-эмиссионная томография. – Прим. перев.), журнал когнитивной нейронауки 5, Лето 1993. no. 3: 263-87.

Там, где встречаются затылочная и височная доли: эта несколько спорная область является тем, что Деан, Коэн и Маккэндлесс, среди прочих, называют визуальной областью словоформ, или ВОСф. Деан также называет его ящиком слов. Другие называют эту область иначе: например, Кен Пью из Йельского университета называет ее просто затылочным височным узлом. Британские исследователи, такие как Кэти Прайс, концептуализируют эту область более широко как зону конвергенции с полимодальными взаимодействиями между визуальными, слуховыми и тактильными областями и с участием в различных функциях, таких как поиск слов. См.: Прайс К. Дж. и Девлин Дж. Т. Миф о визуальной области словоформ // Нейровизуализация 19, Июль 2003. no. 3: 473- 81.

Сорок четыре различных фонемы. Крупнейшая часть исследований по чтению за последние четыре десятилетия подчеркнула важную роль, которую фонемы и их фонологические процессы играют в приобретении буквенного кода и в проблемах чтения, таких как дислексия. См.: Превосходное недавнее резюме М. Сайденберга «Язык со скоростью зрения: как мы читаем, почему многие не могут и что с этим можно сделать» (New York: Basic Books, 2017).

На основе вероятностей и прогноза: см. важную работу Энди Кларк о том, как предвычисление-прогнозирова-ние готовит восприятие, например: Кларк Э. Что дальше? Прогнозирующий мозг, расположенные агенты и будущее когнитивной науки // Поведенческие и науки о мозге 36, июнь 2013. no. 3: 181–204. Используя множество форм изображения в своих исследованиях, Джина Куперберг показывает, что такие прогнозы работают во всем: от идентификации буквы до выбора наиболее предсказуемого значения слова. Таким образом, то, что мы знаем, ускоряет признание из того, что мы видим. См.: Куперберг Г. Р. и Йегер Т. Ф. Что мы подразумеваем под предположением в понимании языка? // Язык и когнитивная неврология. 31, 2016. no. 1: 32–59.

Всякие методы интересного: см. раннюю работу по исследованию прайминга когнитивного ученого Дэвида Суинни о том, как мы бессознательно активируем множественные значения слов всякий раз, когда видим отображаемое слово; см., например, Суинни Д. А. и Хейкса Д. Т. Влияние предшествующего контекста на лексический доступ во время осмысления предложения // Журнал вербального обучения и вербального поведения, 15, Декабрь 1976. no. 6: 681-89.

Physically act it out: увлекательные исследования показывают, как активируется двигательная система, когда мы впервые встречаем слово в тексте. Для активации для чтения глаголов, см., в частности: Пулвермюллер Ф. Мозговые механизмы, связывающие язык и действие // Характерные рецензии нейронауки 6, Июль 2005. no. 7: 279-95. См. также работу Раймонда Мара по воплощенному осмыслению повествований, например: Чоу Х. М., Мар Р А., Сюй Ю. и др. Воплощенное осмысление повествований: взаимодействие между языковыми областями и модально-специфическими механизмами // Журнал когнитивной нейронауки. 26, февраль 2014. no. 2: 279-95.

«Семантическое соседство»: отличное, доступное, краткое изложение работы о том, как работают семантические процессы, см.: Джекендофф Р. Руководство пользователя к размышлению и смыслу. Нью-Йорк: Oxford University Press, 2012.

Анна Каренина: Толстой Л. Анна Каренина / пер. Констанс Гарнетт. Нью-Йорк: Barnes and Noble Classics, 1973; первоначально опубликовано в 1877.

Угловая извилина: Эта область играет интегративную роль при приобретении навыков чтения. Более ранние работы поведенческого невролога Нормана Гешвинда поставили угловую извилину на более центральное место в его ранних моделях чтения. Современные исследования изображений показывают его активацию в семантической обработке, особенно при мониторинге связывания семантической и фонологической информации. См., например: Куперберг и Ягера. Что мы подразумеваем под предположением в понимании языка? Научные исследования Марка Зайденберга и его коллег, например: Гревс У У., Биндер И., Десаи А. Р и соавт. Анатомия – это стратегия: квалифицированные различия в чтении, связанные со структурными различиями связности в сети чтения // Мозг и язык, 133. Июнь 2014: 1-13.

Наши слова содержат и мгновенно активизируют: см.: Суинни и Хейкс, Влияние предшествующего контекста на лексический доступ во время понимания предложения.

Mot juste – точное выражение (фр.?): см. описание того, как писатель ищет идеальное соответствие между мыслью и словом. Кальвино И. Шесть памяток для следующего тысячелетия. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

Здесь так много связей: Иглман Д. Инкогнито: Тайная жизнь мозга. New York: Viking Press, 2011, 1.

Столько всего происходит: Даже при том, что я должна представлять эти процессы более линейно, когда я их описываю, реальность – это набор динамических взаимодействий между ними, которые мы продолжаем изучать. См. замечательные описания у Сайденберга «Язык со скоростью зрения» и Л. Уотерса «Время для чтения» // Хроника высшего образования. 53, 9 февраля 2007. no. 23: B6.

Письмо третье

Осмысленное чтение

Я думаю, что чтение: Пруст М. О чтении / изд. Ж. Отре; перев. У Берфорд. New York: Macmillan, 1971; первоначально опубликовано 1906. 48.

Джина Куперберг и Филипп Холкомб: см., в частности, использование Куперберг множественных методов визуализации (мультимодальных) для определения как временного хода, так и пространственной информации о том, когда и какие структуры задействованы при чтении слов. Например, в семантических исследованиях она и ее команда используют фМРТ для получения нейроанатомической картины сетей, лежащих в основе значений слов, а также MEG и ERPs (см. следующее примечание) для получения временной последовательности, связанной с ними. См.: Лау Ф. Э., Грамфорт А. М., Хямяляйнен С. и Куперберг Д. Р Автоматическое семантическое упрощение в передней височной коре, выявленная с помощью мультимодальной нейровизуализации // Журнал нейронауки. 33, 23 октября 2013. no. 43: 17174-81. См. также работу над ERP в чтении: Грейнджер Дж. и Холкомб П. Дж. Наблюдение за ходом слова: на курсе о компонентных процессах в визуальном распознавании слов // Язык и лингвистика. Компас 3, 2009. no. 1: 128-56.

N400 реакция: Нейробиолог Марта Кутас провела десятилетия работы, используя форму визуализации, называемую связанным с событиями потенциалом мозга (ERP), которая измеряет электрическую активность в определенных областях, в миллисекундах времени. N400 – это особая форма электрической активности около 400 миллисекунд, которая происходит в определенных областях мозга. Она лучше всего известна в своем проявлении, когда мы получаем значения слов, особенно когда они удивляют наши прогнозы. Кутас описывает N400 как «электрический снимок пересечения потока стимулирующей активности с динамически активным ландшафтом, который является семантической памятью». См.: Кутас М. и Федермейер К. Д. Тридцать лет и подсчет: Поиск значения в N400 компоненте мозга связанного с событиями потенциала (ERP) // Ежегодный обзор психологии. 2011. no. 62: 621-47.

Когда мы читаем слова: Кларк А. Что дальше? Предсказательный мозг, локализованные агенты и будущее когнитивной науки // Науки о поведении и мозге, 36, Июнь 2013. no. 3: 181–214.

«Превентивные» прогнозы. См.: Куперберг Д. Р. Проактивное понимание; какие потенциальные события говорят нам о динамике понимания прочитанного // Разгадка понимания прочитанного: Поведенческие, нейробиологические и генетические компоненты / под ред. Б. Миллер, Л. Е. Каттинг и П. МакКардл. Baltimore: Paul brookes 2013, Pp. 176-92.

«Найди Библию прямо сейчас»: Коллинз Ф. С. Язык Бога: ученый представляет доказательства веры. Нью-Йорк: Free Press, 2006. P 150.

«Несмотря на двадцать пять веков»: там же. P 153.

«Качество внимания»: Стаффорд В. Для людей с проблемами, о том, как верить // The Hudson Review 35, Сентябрь 1982. no. 3: 395.

«В конце есть свет»: Стейнбек Дж. Восточнее Эдема. New York: Viking Books, 1952. Р. 269.

Когда мы отражаем это предложение: Берри У. Стоя у слов. Berkeley: CA, Counterpoint, 1983. Р 53.

Что мы «видим»: Мендельсунд П. Что мы видим, когда читаем. New York: Vintage, 2014.

«Открываю книгу и слышу голос»: Робинсон М. «Гуманизм» в данности вещей. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015. Р 15.

«Продаётся: детская обувь, не ношенная никогда»: Хотя были некоторые споры о том, что Хемингуэй утверждал, что история правдива, в результате чего получилась эта короткая история.

«Только соединение»: Форстер Э. М. Говардс Энд. London: Edward Arnold, 1910, гл. 22.

«Проходя мимо»: Данн Дж. С. Вечная сознательность. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 2012. Р. 39.

«Это» плодотворное чудо»: Данн Дж. С. Разум любви: очерк // Созерцательная жизнь. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1993.

Гиш Джен: Гиш Джен пытается пролить свет на этот принцип как в своих романах, таких как «Мир и город», в которых ее безупречные голоса «других» воплощают их в жизнь, так и в своих новейших научно-исследовательских работах о пропасти культуры Востока и Запада, в котором «другое» может иметь совершенно разные значения в культуре. См. ее романы: «Мир и город», «Мона на земле обетованной» и «Типичный американец»; сборник рассказов «Кто ирландец?» и научно-популярная книгу «Тигровое письмо: искусство, культура и взаимозависимое я», а также совсем недавнюю «Девушка в багажном отделении: объяснение разрыва между культурами Востока и Запада».

«Мы читаем, чтобы знать»: цитата из книги Дж. Данна «Поиск видения». Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 2006. Р 70.

«Мне не стыдно»: Никколо Макиавелли Франческо Веттори, письмо, 10 декабря 1513 г. // Макиавелли и его друзья: их личная переписка / ред. Дж. Аткинсон и Д. Сайкс. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1996.

«Глядя на моих пятидесяти друзей»: цит. у С. Вассермана: Стив Вассерман о судьбе книг после эпохи печати // Правдоискатель. 5 марта 2010 г. URl: https:// www.truthdig.com/articles/steve-wasserman- on-the-fate-of-books-after-the-age-of-print/.

«Специалист по эмпатии»: интервью бывшего президента Барака Обамы с Мэрилин Робинсон: Робинсон В. М. Данность вещей. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015. Р 289.

«Как опасное развитие событий»: там же.

«Это связано с сочувствием»: там же, цит. в: Дэймс Н. Новая проза одиночества // The Atlantic, April 2016, Р 94.

«Я, наконец, плачу»: Берлин Л. Руководство по уборке женщин // Руководство по уборке женщин: отдельные истории. New York: Picador, 2016. Р 38.

Христос на самом деле: Кэрролл Дж. Христос на самом деле: Сын Божий для светской эпохи. New York: Penguin, 2015.

Дитрих Бонхёффер: переводы работ Бонхёффера на английский были опубликованы Саймоном и Шустером и включают: Письма и документы из тюрьмы; Этика; Создание и падение / Искушение; Мученик христианин; Цена ученичества. Наиболее доступной биографией является: Метаксас Э. Бонхёффер: Пастор, Мученик, Пророк, Шпион. Nashville: Thomas Nelson, 2010. Первой и наиболее полной биографией является английский перевод книги Эберхарда Бетге «Дитрих Бонхёффер: Биография». Minneapolis: Fortress Press, 2000. Р 49 «Только тот, кто». Цит.: Metaxas, Bonhoeffer, 37.

Шерри Теркл описала исследование: см.: Конрат С. Х., О’Брайен Э. Х. и Син С. Изменения диспозиционной эмпатии у студентов американского колледжа с течением времени: метаанализ // Личностная и социальная психология. 15, Май 2011. no. 2: 50.

Утрата сочувствия: Теркл С. Восстановленный разговор: Сила разговора в цифровую эпоху 180-98. New York: Penguin, 2015. Рр. 171-72.

Исследование изображений головного мозга: см., в частности: Бернхард B. C. И Сингер T Нейронная основа эмпатии // Ежегодный обзор нейробиологии. 2012. no. 35: 1-23. См. также: работу Брюса Миллера и его коллег из UCSF

Некоторые зеркальные нейроны: см. работы Леонардо Фогасси и его коллег, например: Колер Э., Кейзерс К., Умильта М. А. и др. Слышание звуков, понимание действий: представление действий в зеркальных нейронах // Science 297, Август 2002. no. 5582: 846-48; Феррари П. Ф., Галлезе В., Риццолатти Г. и Фогасси Л. Зеркальные нейроны, реагирующие на наблюдение за глотательными и коммуникативными действиями рта в вентральной премоторной коре обезьяны // European Journal of Neuroscience 17, Апрель 2003. no. 8: 1703-14. «Твой мозг на Джейн Остин»: Филлипс Н. Нейронаука и литературная история разума: Междисциплинарный подход к вниманию в Джейн Остин: лекция. Университет Карнеги-Меллон, 4 марта 2013 г.

Сети в областях. Шелковая юбка Эммы Бовари. См. увлекательную работу С. Лейси, Р. Стиллы и К. Сатиана «Метафорическое чувство: понимание текстурных метафор активирует соматосенсорную кору» // Мозг и язык. 120, Март 2012. no. 3: 416-21. См. также: Пулвермюллер Ф. Механизмы мозга, связывающие язык и действие // Nature Reviews Neuroscience 6, Июль 2005. no. 7: 57682; Х. М. Чоу, Р А. Мар, Я. Сюй и др.

Воплощенное осмысление историй: взаимодействие между языковыми областями и модально-специфическими механизмами // Журнал когнитивной нейробиологии 26, Февраль 2014. no. 2: 279-95.

Процесс принятия: Оутли К. Художественная литература: моделирование социальных миров // Тенденции в когнитивных науках. 20, август 2016. no. 8: 618-28.

«Моральная лаборатория»: Хэйкмулдер Ф. Моральная лаборатория: эксперименты по изучению влияния чтения литературы на социальное восприятие и моральную самооценку. Амстердам, Нидерланды: John Benjamins Publishing Company, 2000.

«Мое предположение таково»: Смайли Дж. 13 способов взглянуть на роман. New York: Knopf, 2005. Р. 177.

«Кто есть каждый из нас»: Кальвино И. Шесть памяток на следующее тысячелетие. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988. Рр. 124. 154.

Чтение является кумулятивным: Мангель А. История чтения. New York: Penguin, 1996.

Это может быть возможно: см. обсуждение: Курцвейл Р Сингулярность рядом: Когда люди преступают за пределы биологии. New York: Viking, 2005.

«Когда разум скован»: Р У Эмерсон, «Американский ученый», у Эмерсона, Эмерсон: Эссе и лекции (New York: Library of America, 1983 reprint), 59.

«Эффект Матфея»: см.: Станович К. Э. Эффекты Матфея в чтении: некоторые последствия индивидуальных различий в приобретении грамотности // Исследование чтения, ежеквартальник, 21, Осень 1986. no. 4: 360–407.

Мы рискуем: см.: Обсуждение различных способов использования информации в цифровой среде: Штиглер Б., Голдсмит. Лекции. Лондонский университет, 14 апреля 2013.

«Это было бы позором»: Теннер Э. В поисках игрушек в чужих руках // New York Times. 2006. 26 марта.

«Нынешняя ситуация»: Замечания Дж. Бизли, Конференция для библиотек. Альберта, Канада, октябрь 2014 г.

«Шанс приходит только/для»: Пастер Л. Лекция, Университет Лилля, Франция, 7 декабря 1852 г.

STEM: эта общая аббревиатура относится к науке, технике, инженерии и математике.

«Мы принесли компьютер»: Журнал Wired Staff (1 ноября 2006 г.) попросил разных авторов представить собственную версию рассказа из шести слов в духе Эрнеста Хемингуэя. Автор научной фантастики Эйлин Ганн представила этот вариант.

«Без понятий не может быть мысли»: Хофштадтер Д. и Сандер Э. Поверхности и сущности: Аналогия как топливо и огонь мышления. New York: Basic Books, 2013. Р. 3.

Леонардо Фогасси из Пармы: см., например: Колер и др. Слышание звуков, понимание действий; Феррари и др. Зеркальные нейроны, реагирующие за наблюдением глотательных и коммуникативных действий рта в вентральной премоторной коре обезьяны.

Марк Грейф: см.: Грейф М. Против всего: очерки. New York: Pantheon, 2016. Не обманывайся заголовком, Грейф хочет, чтобы мы исследовали, почему мы делаем то, что делаем, чтобы мы знали, для чего «нужна» наша жизнь.

«Единственная безумная и драгоценная жизнь»: из стихотворения Мэри Оливер «Летний день», стихотворение 133 в Поэзии 180: Стихотворение в день для американских средних школ, организованное Билли Коллинзом, лауреатом премии США в области поэзии, 2001–2003. URL: http://www.loc.gov/poetry/180/133.html.

Широко разветвленные сети: Азиз-Заде Л., Каплан Дж. Т. и Якобони М. «Ага!»: Нейронные корреляты решений вербального понимания // Картирование мозга человека 3. Март 2009. no. 30: 908-16.

Одна самогенерируемая гипотеза за другой: там же.

«Что такое критическое мышление?»: Эдмундсон М. Зачем читать? New York: Bloomsbury, 2004. Р. 43.

В этот момент я вдруг ясно поняла замечательное сочетание проницательной мысли профессора Хальберталя и личной мягкости: оно воплощает использование давно отточенного знания для немедленного критического анализа новой информации; глубокое уважение к другим позициям; в предвкушении собственных личных выводов. См., в частности: Хальберталь М. Люди Книги: канон, смысл и авторитет. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997; он же. Маймонид: Жизнь и мышление. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014.

Молодые ребята раскачиваются, молятся, поют: Я не знаю лучшей работы, описывающей необычайные аспекты, связанные с пением Торы, чем работа раввина Джеффри Саммита «Исполнение библейского пения в современном иудаизме». Оксфорд, Великобритания: Oxford University Press, 2016. Отрывки из «Влияние главного читателя» и «Что вы делаете во время чтения Торы?», рр. 202-06, особенно вдохновили меня.

Ни одно толкование не предполагалось: я также обязана Барри Цукерману за его рассуждения о том, как сам минимализм слов из Торы создает основу для богатейшего толкования.

«Проницательность есть, мимолетный проблеск»: Лерер Дж. Охота на Эврику // The New Yorker. 2008. 28 июля.

«Осуществление происходит в мгновение ока»: Линч М. П.

Интернет нам: Знать больше и понимать меньше в век больших данных. New York: Live right, 2016. Р 177.

Истории Бога: Рильке Р М. Истории Бога / пер. М. Д. Х. Нортон. Нью-Йорк: W. W. Norton & Company, 1963.

Галаад Мэрилин Робинсон: Робинсон Галаад М. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2007.

«Можно констатировать»: Дитрих А. и Кансо Р Обзор ЭЭГ, ПСС и нейровизуальных исследований креативности и прозорливости // Психологический бюллетень 136. Сентябрь 2010. no. 5: 822-48.

«Сдерживающее основание для созерцания»: Дэвис П. Чтение и Читатель: Литературная программа, Oxford, UK: Oxford University Press, 2013. Рр. 8–9.

«Нейрональное рабочее пространство»: Деан С. Чтение в мозге: новая наука о том, как мы читаем. New York: Viking, 2009. Р 9.

«Это невидимое производительное место»: от Уильяма Джеймса: Дэвис П. Чтение и читатель, 293.

«Источник информации» языка и мысли: см.: Источник информации // Эмерсон. Американский ученый, 56.

Письмо четвертое

«Что станет с читателями, которыми мы были?»

«Что будет»: Клинкенберг В. Некоторые мысли об электронном чтении // New York Times, 2010. 14 апреля.

«В общих чертах»: Вордсворт У Эпитафия поэта. Викитека // Лирические баллады. Т. 2.

«Как преданность жизни»: Данн Дж. С. Разум любви: очерк о созерцательной жизни. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1993. Р 3.

Сильвия Джадсон: Джадсон С. С. Тихий взгляд: Способ взглянуть на картины. Washington, DC: Regnery, 1982.

«Качество внимания»: Стаффорд В. Для людей с проблемами «О том, как верить» // The Hudson Review 35, Сентябрь 1982. no. 3: 395.

Джудит Шулевиц предлагает: Шулевиц Дж. Субботний мир: проблески другого порядка времени. New York: Random House, 2010.

Фрэнк Ширрмахер: Фрэнк Ширрмахер, личная переписка, август 2009.

Предвзятость новизны: Термин, используемый Даниэлем Левитиным в «Организованном сознании: мыслить прямолинейно, в эпоху информационной перегрузки». New York: Dutton, 2014.

Недавнее исследование Time Inc.: см. обсуждение различных исследований, в том числе исследования Common Sense Media: Baron N. Слова на экране: судьба чтения в цифровом мире. Оксфорд, Великобритания: Oxford University Press, 2014. С. 143–44.

Недавнее исследование Time Inc.: см. обсуждение различных исследований, в том числе исследования Здравый смысл средств массовой информации: Барон Н. Там же.

Кэтрин Хейлз охарактеризовала: Хейлз Н. К. Гипер и глубокое внимание: разрыв между поколениями в когнитивных режимах // Profession. 2007. № 13. С. 187–199.

Низкий уровень порога скуки: см. обсуждение у С. Штайнер-Адэр Большое разобщение: Защита детства и семейных отношений в цифровую эпоху. New York: HarperCollins, 2013.. См. также: Барон Н. Слова на экране. С. 221.

Постоянное, неполное внимание: см.: Стоун Л. За пределами простой многозадачности: постоянное, неполное внимание. 30 ноября 2009 г. URL: https://lindastone. net/2009/11/30/beyond-simple-multi-tasking-continuous-partial-attention/.

Внимательные «недостатки» относятся ко всем нам: см. обсуждение Хэллоуэлла в книге Штайнер-Адэр «Большое разобщение».

Мы живем в мире отвлечения: см. трактовку этих проблем: Улин Д. Л. Утраченное искусство чтения: Почему книги имеют значение в обезумевшее время. Seattle, WA: Sasquatch Books, 2010. См. также: Джексон, Отвлеченный: Размывание внимания и грядущий темный век. Amherst, NY: Prometheus Books, 2008.

«Я думаю, что ясно одно»: там же.

Несколько лет спустя: режиссер и авторитетный поэт Дана Джоя заказал несколько отчетов с разными результатами; см., например: «Чтение под угрозой» (2004) и «Чтение на подъеме» (2008). По данным NEA (Национальная ассоциация образования, США. – Прим. перев.), в 2012 г. 58 процентов взрослого населения США занимались какой-либо формой литературной деятельности, например чтением книги, по сравнению с предыдущим годом.

Волнуйтесь, что роман: см.: Смайли Дж. 13 способов взглянуть на книгу. New York: Knopf, 2005. Р 177.

«Гнаться за сегодняшним днем»: Бенджамин В. Иллюминации: очерки и размышления. New York: Schocken Books, 1968. Цит.: Данн Дж. Разум любви: очерк о созерцательной жизни. Р. 14.

«Безумие, рассеянное внимание»: цит.: Улин Д. Потерянное искусство чтения. Р. 62.

«Плавание в развлечениях»: Эдмундсон М. Зачем читать? New York: Bloomsbury, 2004. Р 16.

Вспомните исследование изображений: Филлипс Н. Нейронаука и литературная история ума: Междисциплинарный подход к вниманию у Джейн Остин: лекция, Университет Карнеги-Меллон, 4 марта 2013 г.

«Маскирующийся под знание»: Улин Д. Утерянное искусство чтения. Р 34.

«Быть нравственным человеком»: Попова М., Сонтаг Сьюзен. О рассказывании историй, что значит быть нравственным человеком и ее советы писателям // Сортировки мозга. 30 марта 2015 г.

«Скимминг» – это новая норма: Лю З. Чтение поведения в цифровой среде: изменения в поведении чтения за прошлые десять лет «Журнал документации 61, ном. 6 (2005): 700-12. З. Лю, «Цифровое чтение», Китайский журнал библиотека и информационные науки 5, ном. 1 (2012): 85–94.

Превосходный метаанализ Наоми Барон: Барон, Слова на экране, 201.

Понимание читателями этой последовательности: см. обзор этих выводов: Вулф М. Рассказы о грамотности для XXI века. Oxford, UK: Oxford University Press, 2016.

Анна Манген: см.: Манген А. и ван дер Вил А. Почему мы не читаем гипертекстовые романы? // Конвергенция: Международный журнал исследований новых медиатехнологий 23. Май 2015. no. 2: 166-81; Манген А. и ван дер Вил А. Эволюция чтения в эпоху оцифровки: Интегративная основа для исследования чтения // Грамотность. 50, Сентябрь 2016. no. 3: 116-24.

Нет существенных средних различий: см. исследования различий в литературе, которые оставляют вопрос открытым, например: Мойер Дж. Э. Подростки сегодня не читают больше книги: изучение различий в понимании и заинтересованности в разных форматах. PhD diss. University of Minnesota, 2011; Иден С. и Эшет-Ал-калай Ю. Влияние формата на результативность: редактирование текста в печатном в сравнении с цифровым форматом // Британский журнал образовательных технологий. Сентябрь 2013. № 44. 5. Рр. 846-56; Мета-когнитивная регуляция изучения текста: на экране по сравнению с бумажным // Журнал экспериментальной психологии: Приложение 17, Март 2011. no. 1: 18–32.

Эндрю Пайпер и Дэвид Улин утверждают: Улин в «Утерянном искусстве чтения» цитирует провокационный отрывок Льюиса Лэпхема о влиянии цифровой культуры на последовательное мышление: «Последовательность становится просто аддитивной, а не каузативной для образов, лишенных памяти, говорящих со своими собственными отражениями в лексике, более подходящей для продажи продукта, чем для артикуляции мысли»(с. 65).

Технология повторения: см. обсуждение: Пайпер А. Книга была там: Чтение в Electronic Times. Chicago: University of Chicago Press, 2012. Р 54.

«К сожалению, мы часто распыляемся»: Хут Дж. Э. Проигрываем наш путь в этот в мир // New York Times Sunday Review, 2013. 20 июля.

Карин Литтау: см. ее обширное обсуждение осязания: Теории чтения: книги, тела и библиомания. Cambridge, UK: Polity Press, 2006.

Николас Карр напоминает нам: Карр Н. Мелководье: что интернет делает с нашим мозгом.

Джордж Миллер: см. обсуждение изменений в оперативной памяти: Левитин. Организованный разум. New York: W. W. Norton & Company, 2010.

«4 плюс или минус 1»: Там же.

Может показаться пять минут: см.: обсуждение изменений в охвате внимания: Барон Н. Слова на экране. Р 122.

Уменьшается более чем на 50 процентов: Левитин, Организованный разум.

«Для прозаика: успех заключается в»: Кальвино И. Шесть памяток для следующего тысячелетия. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988. Р 48.

«Когда я читаю рукопись»: Темпл К. Вне офиса: наука печати // Журнал Notre Dame, 2015. 2 декабря.

Мы «случайно» отказываемся: Брукс Д. Когда красота поражает // New York Times,

«Отец вперед»: из прекрасной строки в стихотворении Джерарда Мэнли Хопкинса «Разноцветная красота» 15 января 2016 г.: «Он отцов, чья красота – это прошлые перемены: хвала ему», см.: Хопкинс. Стихи и проза Джерарда Мэнли Хопкинса. Baltimore: Penguin, 1933. Р 31.

«Стратегия особого внимания»: М. Робинсон, Дарованность вещей: Очерки(New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015), 111.

«В эпоху, когда другие»: Кальвино, Шесть памяток для следующего тысячелетия, 45.

Церебродиверсификация – этот термин, иногда называемый нейродиверсификацией, был использован нейробиологом Гордоном Шерманом для описания того, как в процессе эволюции род нуждается в различных организациях мозга, чтобы выжить. Таким образом, при изучении дислексии важно отметить, что эта разнообразная организация мозга предшествовала изобретению чтения и сохранялась генетически из-за особых навыков, которыми обладал дислексический мозг. Смотрите мое более подробное обсуждение этих вопросов в главах 7 и 8 в книге «Пруст и Кальмар: история и наука читающего мозга» (New York: HarperCollins, 2007).

Тони Моррисон: Моррисон Т. Происхождение других. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

Аурелио Мария Моттола: доктор Моттола руководит Vita e Pensiero, издательством в Милане, Италия, которое издает и переводит книги в области гуманитарных и социальных наук для итальянских читателей.

Школа сестер Нотр-Дам: Этот орден монахинь имеет особое значение для многих нейробиологов и для тех, кто работает в сфере глобального образования. В области нейробиологических исследований пожилые монахини из SSND (Школа сестер Нотр-Дам. – Прим. перев.) внесли свой вклад в большой исследовательский проект по болезни Альцгеймера и ее прогрессированию, предоставив как свои журналы, которые они писали в течение долгого времени, так и свои мозги для посмертного исследования. Качество записей в журналах давало важные сведения о начале болезни Альцгеймера. Кроме того, SSND уже много лет участвует в качестве преподавателей в некоторых наиболее сложных образовательных условиях в Африке, особенно в Либерии. См. удивительный рассказ в книге сестры Мэри Леоноры Такер «Я держу вашу ногу: История моей прочной связи с Либерией» (Lulu Publishing Services, 2015). См. также последнюю главу книги М. Вулф «Рассказы о грамотности».

«Все происходит в геометрической прогрессии»: Мангель А. История чтения. New York: Penguin, 1996.

Будучи аспирантом, я изучала лингвистику, в частности развитие языка, с Кэрол Хомски в Гарвардском университете и участвовала в семинарах по языку и политической мысли с Ноамом Хомским и его коллегами в Массачусетском технологическом институте.

Письменный язык не только отражает: Выготский Л. Мысль и язык. Cambridge, MA: MIT Press, 1986.

«Как это было»: Элиот Г. Мидлмарч. New York: Penguin Classics, 1998. Р 51.

Формулы удобочитаемости: Жанна Чолл провела некоторые из наиболее важных исследований в области чтения в XX веке; см., в частности, ее книгу «Обучение чтению: великая дискуссия» (New York: McGraw-Hill, 1967), в которой проанализирован самый большой массив доступных данных о различных методах чтения и сделан вывод, что кодовые или фонетические методы были лучше для большинства детей, а также этапов развития чтения (New York: McGraw-Hill, 1983). Ее ранняя работа над формулами удобочитаемости была проведена для того, чтобы помочь детям получить наиболее подходящие по возрасту материалы для чтения. «Песок»: Дакворт А. Песок: Сила страсти и настойчивости.

New York: Simon and Schuster, 2016.

«Как один мастер»: Ховард Дж. Жала интернета // Times Literary Supplement, 2016. 30 ноября. С. 4.

«Если люди узнают это»: Платон. Федр. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961. С. 274.

Наша интеллектуальная эволюция: Онг В. Устность и Грамотность: Технологизация слова, 2-е изд. New York: Routledge, 2002.

Это остается для меня жалкой историей: Я бы никогда не решилась описать эту историю, если бы не два пробных интервью: одно с Майклом Розенвальдом из Washington Post (см. его статью «Серьезное чтение получает удар от онлайн-сканирования и скимминга, говорят исследователи» от 6 апреля 2014 г.), другое с Марией Конниковой в The New Yorker (см.: Быть лучшим онлайн-читателем. 2014. 16 июля). Розенвальд писал, что его рассказ вызвал такую бурную реакцию читателей, что он решил проанализировать, сколько именно онлайн-читателей сумели дочитать до конца: примерно 30 процентов!

«Приобрел статус»: Кальвино И. Шесть памяток на следующее тысячелетие. Р. 37.

Магистр Луди: Гессен писал «Магистр Луди, или Игра стеклянных шариков», Игра, на немецком языке (Das Glasperlenspiel) в течение многих лет. Она была отклонена для публикации в Германии из-за ее антифашистских взглядов и, наконец, опубликована в Швейцарии в 1943 г. «Игра» была помещена в постапокалиптический двадцать третий век, роман следует за жизнью Йозефа Кнехта, который становится элитным светским монахом, стремясь сохранить знания основных дисциплин через необычайно сложную игру: игру в стеклянные шарики.

Я тоже была носорогом Ионеско: Одна из самых захватывающих пьес в театре абсурда, «Носорог» Эжена Ионеско (1959), изображает, как группа людей меняет свой взгляд на носорога от гротескного к прекрасному, чем больше носорогов существует и тем больше они начинают доминировать в их жизни. Это поучительная история, как и многие другие, о том, как люди подвергаются влиянию.

«У первого было больше скорости»: Фадиман А., ред. Перечитывание: семнадцать писателей пересматривают книги, которые они любят. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2005.

Наоми Барон предсказала: Барон Н. Слова на экране.

В терминах Онга: Снг. Устная и грамотность.

«Подобно плиссированной ткани»: Гудман А. Предвосхищение Пемберли // Перечитывания / под ред. А. Фадиман. Р 64.

«Пойти очень далеко»: Федерико Гарсия Лорка. Избранные стихи Федерико Гарсии Лорки. New York: New Directions, 1955. Цит.: Данна. Разум любви. Р 82.

«Среди множества миров»: Гессе Х. Вера моя: очерки жизни и искусства. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1974.

Письмо пятое

Воспитание детей в эпоху цифровых технологий

«Дети – знак»: Папа Франциск, Проповедь, площадь Мангер, Вифлеем, 25 мая 2014 г. URL: https://w2.Vatican. va/content/francesco/en/homilies/2014Documents/papa-francesco_20140525_terra-santa-omelia-bethlehem.html.

«Каждая среда имеет свои сильные стороны»: Гринфилд П. М. Технология и неформальное образование: Что учат, чему учат // Science 323, no. 5910. 2 января.

«Мой собственный, а не мой собственный»: Шекспир В. Сон в летнюю ночь. 2009. С. 71.

«Чем больше подвержено»: Повторное использование определенной формы СМИ поможет усвоить среднеспецифические репрезентативные навыки, которые оно использует. См.: Субраманьям К., Мичикян М., Клеммонс К. и др. Обучение на бумаге, обучение на экранах: влияние экрана. Условия чтения и многозадачности при чтении и письме среди студентов колледжа // Международный журнал киберповеденческой психологии и обучения 3. Октябрь – декабрь 2013. № 3. 4: 1-27.

В отчете RAND за 2015 г.: см.: Гернси Л. и Левин М. Х. Нажми, щелкни, читай: Рост читателей в мире экранов. San Francisco Jossey-Bass, 2015. Р 184.

«Разум кузнечика»: Вейгель М. и Гарднер Х. Лучшее из обеих грамотностей // Образовательное руководство 66. Март 2009. no. 6: 38–41.

«Прыжок из точки в точку»: Там же.

«Люди будут работать»: Левитин Д. Организованный разум: прямое мышление в век информационной перегрузки. Нью-Йорк: Даттон, 2014. С. 170.

«Многозадачность создает»: Там же. С. 96.

Самая распространенная жалоба: Штайнер-Адэр С. Большое разъединение: защита детства и семейных отношений в цифровой век. New York: HarperCollins, 2013. «Птица мечты, которая вылупляется»: Цит.: Данн Дж. С. Разум любви: очерк о созерцательной жизни. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1993. Р 16.

«Если они становятся зависимыми»: Штайнер-Адэр, Большое разъединение. Р. 54.

Моторная кора ребенка усовершенствуется: Фогасси Л. Панельная дискуссия. Чтение мозга в цифровой культуре, Сполето, Италия, 7 июля 2016 г.

«Разговор о зависимости не гипербола»: Штайнер-Адэр. Большое разъединение. С. 6.

Меловой художник: Гудман А. Меловой художник. New York: Dial Press, 2017.

Поколение рассеянных детей: Эндрю Пайпер сказал, что нечто подобное было в книге: Было там: Чтение в электронные времена. Chicago: University of Chicago Press, 2012. Р 46.

Неспособность большинства людей переключаться: Джимура и др. Нейронная основа переключения задач изменяется с приобретением навыка. Р 1–9.

«Наша рабочая память»: Джексон М. Отвлечение: Размывание внимания и наступающий темный век. Amherst, NY: Prometheus Books, 2008. Р 90.

Мария де Йонг и автобус Адриана: см.: де Йонг Т. и Автобус А. Г. Качество чтения книг для начинающих читателей: Эксперимент с той же книгой в обычном или электронном формате // Журнал педагогической психологии 94, 2002. no. 1: 145-55.

Центр Джоан Ганц Куни и Фонд Макартуров: см.: Гернси и Левин, Нажми, щелкни, читай; Такеучи Л. М. и Ваала С. Повышение уровня обучения: национальное исследование по обучению с помощью цифровых игр. Нью-Йорк: Центр Джоан Ганц Куни на семинаре «Сезам», 2014. См. также отчеты Фонда Макартура по цифровым медиа и обучению: Джи Дж. П. Новые цифровые медиа и обучение как развивающаяся область; Отработанные примеры как один путь вперед. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Ито М., Хорст Х. А., Биттанти М. и др. Жить и учиться с помощью новых медиа: краткое изложение результатов проекта «Цифровая молодежь». Cambridge, MA: MIT Press, 2009); Джеймс C. Молодежь, этика и новые цифровые медиа: синтез из проекта GoodPlay. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Кан Дж., Мидда Э. и Эванс К. Общественный потенциал видеоигр. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

«Усовершенствованная электронная книга»: Гернси и Левин, Нажми, щелкни, читай. Р. 184.

Она утверждает, что наши культурные изобретения: см.: Уинтер А. Память: Фрагменты современной истории. Chicago: University of Chicago Press, 2012; ем. также мой обзор книги: Вулф М. Призрак памяти // Американский интерес 9, 11 августа 2013. no. 1: 85–89.

«В то время как повествования»: Гринфилд С. Изменение мозга: Как цифровые технологии оставляют свой след в нашем мозгу. New York: Random House, 2015. Р 243.

«Прибыть в мозг»: Там же, Р 46–47.

Когда информационная перегрузка слишком велика: см. обсуждение: Джексон. Отвлечение. Рр. 79–80.

Кэтрин Хейлз точит: Хейлз Н. К. Гипер и глубокое внимание: разрыв между поколениями в когнитивных режимах // Профессия. 2007. no. 13: 187-99.

«Приучать нас все быстрее»: Хоффман Э. Время. New York: Picador, 2009. Р. 12.

«Я беспокоюсь, что уровень»: цит.: Гринфилд, Изменение мозга. Р. 26.

«Представь себе будущее»: Там же. Р 206.

Рэй Курцвейл: Курцвейл Р Сингулярность рядом: Когда люди выходят за пределы биологии. New York: Viking, 2005. В частности, см. обсуждение в 4, 128.

Тристан Харрис: «Ваш телефон пытается контролировать вашу жизнь»: интервью с Тристаном Харрисом // PBS NewsHour, 30 января 2017. См. также: Боскер Б. Выключатель запоя // The Atlantic. November 2016.

Джош Элман: Боскер. Выключатель запоя.

«Никогда прежде в истории»: см. обсуждение: Боскер. Выключатель запоя.

Согласился бы с этой ответственностью: Как уже говорилось в книге Боскера «Выключатель запоя», Ларри Пейдж, генеральный директор Гугл, обсуждал концепцию Харриса о том, как Гугл может лучше реагировать на эти критические замечания. Позже Харрис специально работал над внедрением «этического дизайна» в Гугле, прежде чем уйти, чтобы основать свою Time Well Spent. В 2015 г. Гугл изменил свой руководящий принцип на «Делай как надо» // NBC News, Tech News. 2018. 19 января.

Вы и я можем держать: оригинальная цитата из «Крушение» (1936): «Критерий первоклассного интеллекта – способность одновременно удерживать в уме две противоположные идеи и при этом сохранять способность функционировать». Ф. Скотт Фицджеральд. Крушение // Esquire, 2017. 7 марта. URL: http://www.esquire.com/ lifestyle/a4310/the-crack-up/.

Ведущаяся работа: см.: Гернси и Левин. Нажми, щелкни, читай; Барон. Слова на экране. О работе европейской сети E-READ см.: Барзиллаи М., Томсон Дж. и Манген А. Влияние электронных книг на развитие языка и грамотности // Образование и новые технологии: опасности и перспективы для учащихся / под ред. К. Шихи и А. Холлиман. London: Routledge, готовится к изданию.

Письмо шестое

От младенчества до ноутбуков в первые пять лет: не двигайся слишком быстро

«Настоящая ли преграда»: Гернси Л. и Левайн М. Х. Нажми, щелкни, читай: Растущее количество читателей в мире экранов. San Francisco: Jossey-Bass, 2015. С. 8–9.

«Книги и экраны»: Пайпер А. Книга была там: чтение в электронные времена. Chicago: University of Chicago Press, 2012.

Комната, где это происходит: заслуженный кивок Бродвейскому, мюзиклу Гамильтон.

«Сгиб руки»: Вулф М. Пруст и Кальмар: История читающего мозга. New York: HarperCollins, 2007, Р 81. См. главу 4 для более широкого обсуждения.

Удобное ф. МРТ: См. Деан С. Сознание и мозг: Расшифровка, как мозг декодирует наши мысли. New York: Penguin, 2009.

«Решающее условие»: Тейлор К. Языковое животное: Полная форма человеческой лингвистической способности. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016. Р 177.

Новые исследования в области визуализации мозга, см.: Хаттон Дж. Истории и синапсы: среда домашнего чтения и функции мозга, поддерживающие новую грамотность», презентация для конференции Reach Out and Read (протяни руку помощи и читай), Бостон, май 2016 г. См. также: Горовиц-Краус Т., Шмитц Р, Хаттон Дж. С. И Шумахер Дж. Как создать успешного читателя? Основные этапы развития чтения от рождения до юности // Acta Paediatrica 106, Апрель 2017. no. 4.

«Все будет хорошо»: см. Трогательные описания преподобной матери Джулии Гатты о Джулиане Норвичской в «Пасторальном искусстве английского языка». Мистики (первоначально опубликованные как «Три духовных указания для нашего времени». Cambridge, MA: Cowley Publishers, 1987).

«Цифровая страница»: Пайпер А. Книга была там: чтение в электронные времена. Chicago: University of Chicago Press, 2012. Р 54.

СМИ здравого смысла: см.: Дети, подростки и чтение: краткое изложение исследования средств массовой информации, 12 мая 2014 г. URL: https://www.commonsensemedia. org/research/children-teens-and-reading; Алтер С. Исследование: число подростков, читающих ради удовольствия, продолжает сокращаться // Time. 2014. 2 мая.

Погружение в чтение родителями с детьми: Несмотря на эти важные инициативы и несмотря на то, что более 80 процентов даже чуть более старших детей (в возрасте от шести до восьми лет) хотят, чтобы их родители все равно читали им, наблюдается снижение этого очень простого и бесценного вклада в формирование у ребенка навыков чтения и одновременное увеличение детского цифрового времени. URL: http://www.bringmeabook.org.

Один из самых важных: Начиная с 1970-х годов, с эпохальных исследований Кэрол Хомски и Чарльза Рида (см. обсуждение в книге Вулф «Пруст и Кальмар») и продолжая по сей день работами Кэтрин Сноу и ее коллег. Это простое участие родителей остается одним из лучших прогнозов того, насколько хорошо дети будут читать в дальнейшем.

Протяните руку и прочитайте: URL: http://www.reachoutandread.org.

Рожденный читать: URL: http://www.borntoread.org.

Принесите мне книгу: URL: http://www.bringmeabook.org.

Физические книги, а не приложения или электронные книги. По этой тематике существует довольно большая исследовательская база для родителей. См.: Кучир кова Н., Цукерман Б. Руководство по учету сенсорных экранов у детей до двух лет // Международный журнал по взаимодействию детей и компьютеров. Выпуск 12. Апрель 2017: 46–49; Кучиркова Н., Литтлтон К. Цифровые привычки чтения детей. London: Book Trust, 2016); Радески Я. С., Кистин С., Айзенберг С. и др. Соображения родителей на использование детьми их мобильных устройств: возбуждение и переутомление во время исполнения родительских обязанностей с детьми // Журнал развивающей и поведенческой педиатрии 37, Ноябрь – декабрь 2016. no. 9: 694–701;

Радеский Я. С., Шумахер Я., Цукерман Б. Использование мобильных и интерактивных медиа маленькими детьми: Хорошее, плохое и неизвестное // Педиатрия 135, Январь 2015. no. 1: 1–3, Лернер С., Барр Р. Ощущение экрана: установки научно обоснованных рекомендаций по использованию экрана для детей в возрасте от 0 до 3 лет, 2 мая 2014, URL: https://www.zerotothree. org/resources/1200-screen-sense-full-white-paper. См. также более раннее исследование: Нидлман Р, Фрид Л. Э., Морли Д. С. и др. Клиническое вмешательство для повышения грамотности: Пилотное изучение // Американский журнал болезней детей 145, Август 1991. no. 8: 881-84.

Ограниченный контакт с гаджетами: см. собрание исследований Кэти Хирш-Пасек и Роберта Голинкофф, например: Голинкофф Р. М., Хирш-Пасек К. и Эйер Д. Эйнштейн никогда не использовал флеш-карты, или Как наши дети действительно учатся и почему им нужно играть больше и меньше заучивать. Emmaus, PA: Rodale Books, 2003; а также новая работа, цитируемая в последнем письме.

«Бог сотворил человека»: Визель Э. Врата леса. New York: Schocken, 1996. Предисловие.

Пределы активности детей: Гринфилд С. Преобразование мозга: Как цифровые технологии оставляют свой след в их мозгах. New York: Random House, 2015. Р 19.

«Практика реагирования»: Готтшал Дж. Повествовательное животное: как истории делают нас людьми. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2012. Р. 67.

Такая мысль: Пинкер С. Как работает разум. New York: W. W. Norton & Company, 1997.

«Сострадательное воображение»: Нуссбаум М. С. Взращивание человечности: классическая защита реформ в гуманитарном образовании. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. Р 92.

Здесь начинается лаборатория нравственности: Хакемул-дер Ф. Лаборатория нравственности: эксперименты, изучающие влияние чтения литературы на социальное восприятие и нравственную самооценку. Amsterdam, Netherlands: John Benjamins Publishing Company, 2000.

Джин Берко Глисон: известна своими причудливыми способами выявления морфологических знаний у детей с помощью теста «Вуг», Глисон была одним из основоположников психолингвистики развития XX века. Смотрите девятое издание ее книги «Развитие языка» (New York: Pearson, 2016) с редактором Нан Ратнер Бернштейн, которая объединяет исследования в этой области уже более двух десятилетий.

Старые исследования британских экспертов: старое направление исследований продемонстрировало, что рифмы Матушки Гусыни являются одними из лучших для подготовки к концентрации внимания ребенка на фонемах слов. См.: Брэдли Л., Брайант П. Э. Категоризация звуков и обучение чтению причинно-следственной связи // Nature. 301. February 3, 1983 419-21; Брэдли Л., Брайант П. Рифма и мотивация в правописании. Энн Арбор: Университет Мичиганской Прессы, 1985; Брайант П., Маклин М., Брэдли Л. Рифма, язык и детское чтение // Прикладная психолингвистика 11, Сентябрь 1990. no. 3: 237-52.

Ритм в музыке: Кэти Мориц, Анируддх Патель, Ола Озернов-Палчик и другие сотрудники моего центра проводят изучение связи музыки с чтением, в частности взаимосвязи между ритмом музыки и знанием фонем. Мориц и наша группа обнаружили, что ежедневные занятия музыкой в детском саду предсказывают лучшие достижения в чтении в конце первого класса, что бросает вызов сокращению музыкальных программ по всей стране. Ола Озернов-Палчик и Ани Патель проводят более глубокие исследования взаимосвязи между музыкой и чтением, чтобы использовать эти знания в качестве основы для прогнозирования и вмешательства. См.: Мориц К., Ямпольский С., Пападелис Г. и др. Связи между ранними ритмическими навыками, музыкальной подготовкой и фонологической осведомленностью // Чтение и письмо. 26, Май 2013. no. 5: 739-69.

Более миллиона: см. выбранный список: Гернси и Левин, Нажми, щелкни, читай.

Родители всегда думают о: Там же.

Когда родители читают рассказы в электронных книгах: Лауричелла А. Р, Барр Р И Калверт С. Л. Взаимодействие родителей и детей во время традиционного и компьютерного чтения рассказов для осмысления детьми: Implications for Electronic Storybook Design // Международный журнал «Воздействие друг на друга: ребенок – компьютер». 2, Январь 2014. no. 1: 17–25; Мол С. Е. и Бус А. Г. Читать или не читать: Метаанализ воздействия печати с младенчества до раннего взрослого возраста // Психологический бюллетень. 137. март 2011. no. 2: 267-96; Мол С. Е., Бус А. Г., де Йонг М. Т. и Смитс Д. Дж. Х. Дополнительная ценность диалоговых книг для родителей и детей: метаанализ // Раннее образование и развитие. 2008. no. 19: 7-26; Сегал-Дро-ри О., Корат О., Шамир А., Клейн П. С. Чтение электронных и печатных книг с инструкцией для взрослых и без нее // Чтение и письмо: Междисциплинарный журнал 23, Сентябрь 2010. no. 3, с. 8: 913-30. См. также: Барзиллаи М., Томсон Дж., Манген А. Влияние электронных книг на развитие языка и грамотности // Образовании и новых технологиях: опасности и посулы для учащихся / под ред. К. Шихи и А. Холлиман. London: Routledge, готовится к изданию.

Негативное влияние интерактивных цифровых книг: Бус А. Г., Такач З. К., Кегель С. А. Возможности и ограничения электронных сборников рассказов для неожиданно возникающей грамотности детей младшего возраста // Обзор развития, 35. Март 2015.

Родители могут использовать интерактивный характер: см. более полное описание у М. Вулф, С. Готвальд, С. Бризил и др. «Я держу вашу ногу»: Уроки «Чтения мозга» для решения проблемы глобальной грамотности» в отношении детей и устойчивого развития. Cham, Switzerland: Springer Verlag, 2017. Изд. А. Баттро, П. Лена, М. Санчес Сорондо и Дж. фон Браун. Рр. 79–97. См. также докторскую диссертацию А. Чанга (MIT Media Lab, 2011). К. Бризил «TinkRBook» – интерактивный сборник рассказов, IDC, 20 июня 2011 года.

Роль, которую играет интерфейс человеческих технологий: См.: Хёрст М. А. Естественные пользовательские интерфейсы поиска // Коммуникация. ACM 54, Ноябрь 2011. № 11: 60–67; Хёрст М. Может ли обработка естественного языка стать тренингом по естественному языку?: основной доклад. ACL, Пекин, июль 2015 года.

Карола и Марсело Суарес-Ороско: эти исследователи из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе внесли свой вклад в экстраординарный свод научных работ о детях-иммигрантах, в том числе о когнитивной гибкости у учащихся с двумя языками; см., например: Суарес-Ороско C., Або-Зена M. M., Маркс А. К., ред. Переходный период: развитие детей иммигрантов. New York: New York University Press, 2015; Бялисток Е., Вишванатан М. Компоненты исполнительского контроля и преимущества для двуязычных детей в двух культурах // Познание, 112, Сентябрь 2009. no. 3: 494–500; Хакута К., Диас Р М. Взаимосвязь между степенью билингвизма и когнитивными способностями: критическое обсуждение и некоторые новые продольные данные // Язык детей. 1985. no. 5: 319-44; Ламберт У. Э. Когнитивные и социокультурные последствия двуязычия // Canadian Modern Language Review. 34. Февраль 1978. no. 3 537-47; Адесоп O. О., Лавин Т., Томпсон Т., Унгерледер К. Систематический обзор и метаанализ когнитивных соотношений двуязычия // Review of Educational Research. 80. 2010. no. 2: 207-45.

Дети-иммигранты нашей страны: Верхаллен М.-Дж., Верхаллен A. Дж., Бус A. Дж., де Йонг М. Т. Обещание невозможного мультимедийных историй для детей из детских садов, находящихся в опасности // Психология образования. 98, Май 2006. no. 2: 410-19.

Письмо седьмое

Наука и поэзия в обучении (и преподавании) чтения

Нет ничего: Дэан С. Чтение в мозге: Новая наука о том, как мы читаем. New York: Penguin, 2009.Р 326.

И что мы изучаем: Дирда М. Книга за книгой. New York: Henry Holt, 2007.Р. 70.

«Дети, которые учатся»: У Джеймс, цитируемый: Вулф М. Как птицы летают: Беглость чтения детей. New York: Scholastic Publishing, 2001.

В четыре года он был: Коллинз Б. На повороте десять // Искусство тонуть. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1995.Р 48.

Все национальные и международные показатели: см. отрезвляющие результаты американских детей по сравнению с другими детьми во всем мире в программе международной оценки учащихся (PISA), URL: http:// www.oecd.org/pisa; обсуждение Амандой Рипли сравнений PISA: Самые умные дети в мире и как они стали такими. New York: Simon and Schuster, 2013. См. также: Зейденберг М. Язык со скоростью зрения: как мы читаем, почему многие не могут и что с этим можно сделать. New York: Basic Books, 2017. См. также результаты Национальной оценки грамотности взрослого населения 2003 г., которая показала, что 93 миллиона человек в Соединенных Штатах читают на базовом уровне или ниже базового уровня.

«Профессиональный» уровень: см. аналогичные отрезвляющие результаты NAEP на: http://www.nationsreportcard. gov, где более половины детей набрали баллы на базовом уровне или ниже при каждом тестировании; это также подробно обсуждалось у Зайденберг «Язык со скоростью зрения». См.: Дети, подростки и чтение: краткое изложение здравого смысла. 12 мая 2012. URL: https://www.commonsensemedia.org/research/children-teens-and-reading; Алтер C. Исследование: число подростков, читающих для удовольствия, продолжает сокращаться // Time, 2014. 12 мая.

Отношения между: см.: Колетти К. План для грамотной нации: Как вы можете помочь. Xlibris, 2013.

«Большие, малообразованные ряды»: цит. по: Совет по международным отношениям, Реформа образования и национальная безопасность США. Нью-Йорк: Совет по международным отношениям, 2012; Зайденберг, Язык со скоростью зрения.

Дети из неблагополучных семей: Харт Б. и Рисли Т. Р Ранняя катастрофа: разрыв в 30 миллионов слов // Американский педагог. 27, Весна 2003. no. 1: 4–9; Харт Б., Рисли Т. Р. Значимые различия в повседневной жизни молодых американских детей. Baltimore: Brookes Publishing, 1995.

Джеймс Хекман: Хекман Дж. Дж. Предоставление детям равных возможностей (стратегия, которая работает). Cambridge, MA: MIT Press, 2013. См. также увлекательное описание результатов Хекмана и связанных с ним исследований в документальном фильме, снятом Кристиной Гербес-Соммерс, «Возвышение Америки» (2016).

Более комплексные программы для детей младшего возраста: см.: Шонкоф Дж. П., Филлипс Д. A., ред. От нейронов до окрестностей: наука раннего развития детей. Washington, DC: National Academy Press, 2000); Стипек Д. Преимущества дошкольного образования четко документированы // Mercury News. 2013. 6 августа; Стипек Д. Ни один ребенок не остается позади, приходя в дошкольные учреждения // Начальная школа, 106, 153. Стипек отвергает термин «пробел»: см.: Гернси Л., Левин М. Х. Нажми, щелкни, читай: Растущее число читателей в мире экранов // Май 2006. no. 5: 455-66. San Francisco: Jossey-Bass, 2015. Р 25.

Из крупнейших исследований прогнозирования чтения: Озернов-Палчик О., Нортон Е. С., Сидеридис Г., Вулф М., Гааб Н., Габриели Дж. и др. (2016). Продольная устойчивость профилей навыков предварительного чтения у детей дошкольного возраста: последствия для раннего просмотра и теории чтения // Наука развития. 20, Сентябрь 2017. no. 5: 1-18. См. также: Озернов-Палчик О., Гааб Н. Борьба с парадоксом дислексии: чтение мозга и поведение для ранних маркеров развивающейся дислексии // WIREs Cognitive Science. 7. Март-апрель 2016. № 2:156-76; Сайгин З. М., Нортон Э. С., Ошер Д. Э. и др. Отслеживание истоков способности к чтению: объем и целостность белого вещества коррелирует с фонологической осведомленностью при предварительном чтении и ранним чтением детей в детском саду // Журнал неврологии. 33, 14 августа 2013. no.33: 13251-58.

Дает детям с дислексией: см. главы 7 и 8 в моей книге «Пруст и Кальмар: история и наука о читающем мозге» (New York: HarperCollins, 2007) для обзора дислексии, с акцентом на креативность, часто встречающуюся у лиц с дислексией, и почему эти нестандартные модели мышления часто становятся источником последующего успеха у предпринимателей.

Другие исследователи в Медицинской школе UCSF: см. их работу в Центре дислексии медицинского факультета Калифорнийского университета в Сан-Франциско; например, детского невролога Джонса Хопкинса Марта Денкла, личная переписка, осень 2015.

Чтение развивалось с меньшим количеством проблем: Госвами У Как побеждать дислексию // Психолог. 16. 2003. no. 9: 462-65.

Физиологических и поведенческих причин: см.: Вулф. Пруст и Кальмар, главы 4 и 5.

Возвышение Америки: этот важный документальный фильм «Возвышение Америки» (2016), снятый Кристиной Гербес-Соммерс, показывает долгосрочные вредные последствия ранней потери чего-либо, а также хорошей и ранней заботы.

Как сложный набор баз знаний: см. комментарий: Моатс Л. С. Обучение чтению – это как, ракетостроение. Washington, DC: American Federation of Teachers, 1999.

Так называемых войн чтения: см.: Чолл Дж. Учимся читать: Великие дебаты. New York: McGraw-Hill, 1967. Он проанализировал наибольшее количество доступных данных различных методов чтения и пришел к выводу, что основанные на принципах морали или фонетические методы были лучше для большинства детей. Дискуссия об этих методах никогда не прекращалась и долгое время называлась «Войны чтения».

Финансируемых из федерального бюджета научных исследований: за последние полтора десятилетия многие содержательные обзоры этого исследования были предметом множества томов, отредактированных прошлыми и настоящими директорами Национального института детского здоровья и развития человека, занимающимися исследованиями чтения и неспособности чтения, Пегги МакКардл и Бретт Миллер. Другие обзоры были сделаны по итогам конференций по исследованию оперативных мер по исправлению ситуации, организованных Фондом дислексии. См.: Пью К., МакКардл П., ред. Как дети учатся читать: текущие проблемы и новые направления в интеграции познания, нейробиологии и генетики чтения и исследования и практики дислексии. New York: Psychology Press, 2009; Маккардл П. Е., Чхабра В. Е. Доказательства очевидности в исследовании чтения. Baltimore: Brookes Publishing, 2004; Миллер Б., МакКардл П., Лонг Р., ред. Обучение чтению и письму: улучшение обучения и достижения учащихся. Baltimore: Brookes Publishing, 2014; Миллер Б., Каттинг Л. Е., МакКардл П., ред. Понимание прочитанного: поведенческие, нейробиологические и генетические компоненты. Baltimore: Brookes Publishing, 2013.

Основные общие стандарты: эта тема чрезвычайно важна и сложна и заслуживает гораздо большего, чем беглое примечание. См. важную работу отдельных штатов по этой теме, например общие основные государственные стандарты Калифорнии и общие основные государственные стандарты Коннектикута.

«Теоретические зомби»: Зайденберг, Язык со скоростью зрения. Р. 271.

Беглость речи: см. более подробные сведения о беглости речи: Вулф М., Кацир-Коэн Т. Беглость чтения и его коррекция // Научные исследования. 5. 2002. no. 3: 211-38; Кацир Т., Ким Ю., Вулф М. и др. Беглое чтение: целое – это больше, чем просто части // Ежегодник дислексии. 56. Март 2006. no. 1: 51–82.

Десятилетие исследований: Моррис Р Д., Ловетт М. В., Вулф М. и др. Реабилитация для детей с отклонениями в развитии чтения: IQ, социально-экономический статус и раса как факторы коррекционного результата // Journal of Learning Disabilities. 45, March-April 2012. no. 2: 99-127; Ловетт М. В., Фрайтерс Дж. С., Вулф М. и др. Ранняя коррекция для детей, подверженных риску развития нарушений чтения: влияние оценки при коррекции и индивидуальных различий на результаты коррекции // Journal of Educational Psychology. 109, October 2017. no. 7: 889–914. Смотрите более полное описание коррекции, в моей группе, программы чтения RAVE-O: Вулф М., Ульман-Шейд К., Готвальд С. Формирующийся, развивающийся читательский мозг в цифровой культуре: последствия для новых читателей, детей с трудностями чтения и детей без школ // Journal of Cognitive Education and Psychology. 11. 2012. no. 3: 230-40; Вольф М., Барзиллай М., Готвальд С. и др. RAVE-O коррекция: Подключение нейронауки к аудитории // Разум, мозг и образование. 3. June 2009. no. 2: 84–93.

Свободное чтение включает в себя: Пожалуйста, обратите внимание на обширную работу на иврите, о процессах беглости не только в чтении, но и в эмоциях, Тами Катзир и ее коллеги в Хайфе. Даниэла Трафиканте и ее аспирантка Валентина Андольфи, проделали впечатляющую работу по коррекции для свободного понимания итальянского языка в программе Eureka, смоделированной по образцу программы RAVE-O на английском.

«Образование для мировой гражданской ответственности»: Нуссбаум М. С. Совершенствование человечества: классическая защита реформ в гуманитарном образовании. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. Р 69, 93.

Крупная постоянная инициатива: см. обзоры: Сноу C. E. (2014). Выдающаяся лекция фонда Уоллеса: Строгость и реализм, образование в реальном мире // Educational Researcher. 44, December 2015. no. 9: 460-66; Учелли П., Барр С. Д., Доббс С. Л. и др. Базовые академические языковые навыки (CALS): расширенная операционная структура и новый инструмент для составления карт языковых навыков у учащихся школьного возраста и подростков // Applied Psycholinguistics. 36. September 2015. no. 5: 1077–1109; Учелли П., Галлоуэй Э. П. Академический язык в разных областях содержания: уроки инновационной оценки и размышлений учащихся о языке // Журнал подростковой и взрослой грамотности. 60. no. 4: 395–404; Учелли П., Галлоуэй Э. П., Барр С. Д. Помимо словарного запаса: изучение междисциплинарного знания академического языка и его связь с пониманием чтения. Исследование чтения // Чтение научный ежеквартальник. 50. Июль – сентябрь 2015. no. 3: 337-56.

Письмо восьмое

Создание билатерального мозга

«Глубина испытания»: Гернси Л., Левин М. Х., Тэп. Нажми, щелкни, читай: растущие читатели в мире экранов. San Francisco: Jossey-Bass, 2015. Р 39.

65 процентов рабочих мест: Росс А. Отрасли будущего. New York: Simon and Schuster, 2016.

Ученое невежество: Оригинал написан в 1440 году, Николай Кузанский. Об ученом невежестве / пер. Дж. Хопкинса. Minneapolis: Banning, 1985.

К тому времени, когда они достигают совершеннолетия: см. исследование Елены Белосток: Белосток Е., Крейк Ф. И. М., Грин Д. В., Голлан Т. Х. Двуязычные умы // Психологическая наука в общественных интересах. 10. Декабрь 2009. no. 3: 170.

Быстрый переменный стимул: Вулф М., Денкл М. Б.: 89-129. RAN/RAS – быстрое автоматизированное наименование и быстрые тесты на переменное раздражение. Austin,

Новаторская работа: см.: Гольденберг К. Конгресс: билингвизм не помеха // Неделя образования, 14 июля 2015 г.; Голденберг С., Коулман Р Продвижение академических достижений среди изучающих английский язык: руководство к исследованию. Thousand Oaks, CA: Corwin, 2010; Дургуноглу А. Ю., Гольденберг С. Развитие языка и грамотности в двуязычных условиях. New York: Guilford Press, 2011.

Лев Выготский: см.: Выготский Л. Мысль и язык. Cambridge, MA: MIT Press, 1986.

«Руководство этим странствующим умом»: Вейгель М., Гарднер Х. Лучшее из обеих грамотностей // Образовательное руководство. 66, Март, 2009. no. 6: 38–41.

«Gnys at wrk»: Биссекс Г. Л. “Gnys на wrk”: ребенок учится писать и читать. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.

Напишите свои мысли от руки: см.: Грэм С., Сантанджело Т. Метаанализ эффективности обучения почерку: презентация «почерк в XXI веке?» // Образовательное собрание. 2012. 23 января. См. также работу невролога Уильяма Клемма.

«Каждый ребенок должен быть дан»: Берс М. У, Резник М. Официальная книга Scratch Jr: Помогите своим детям научиться кодировать. San Francisco: No Starch Press, 2015. Рр. 2–3.

Она и ее команда демонстрируют: Бризил С. Эмоции и общительные гуманоидные роботы // Международный журнал исследований «Человек-компьтер». 59. Июль, 2003. no. 1–2: 119-55.

Попытка противостоять когнитивным вызовам: Барзиллаи М., Томсон Дж., Манген А. Влияние электронных книг на развитие языка и грамотности // Образование и новые технологии: опасности и перспективы для учащихся / изд. К. Шихи и А. Холлиман. London: Routledge, готовится к изданию; Вулф М., Барзиллаи М. Важность осмысленного чтения // Лидерство в образовании. 66. Март 2009. no. 6: 32–35.

Программа «Мыслящий читатель»: Далтон Б., Роуз Д. Строительные леса цифрового осмысления // Инструкция по осмыслению: научно обоснованные лучшие практики. 2-е изд. С. С. Блок и С. Р Паррис. New York: Guilford Press, 2008. Рр. 347–361.

Принципов UDL: Роуз Д. Х., Мейер А. Обучение каждого студента в эпоху цифровых технологий: универсальный дизайн для обучения. Alexandria, VA: ASCD, 2002.

Программа включает в себя: Члены команды CAST описывают непрерывность форм поддержки, которые «обеспечивают доступ к контенту (например, читатель испытывающий трудности в чтении, может использовать поддержку «текст в речь», чтобы текст читался вслух с помощью синтетического голоса, или просматривать мультимедийное определение или иную дополнительную информацию, необходимую для понимания текста (например, ELL может услышать произнесенное слово, выучить перевод этого слова на испанском языке и написать ассоциацию, связанную со словом). См.: Мейер А., Роуз Д., Гордон Д. Универсальный дизайн для обучения. Wakefield, MA: CAST Professional Publishing, 2014.

Одно из последовательных предостережений: см. Лефевр-Дэвис С., Пирмэн С. Ранние читатели и электронные тексты: особенности сборника рассказов на компакт-диске, влияющие на поведение читателей // Учитель чтения. 58. Февраль 2005. no. 5: 446-54.

Фонд Макартуров: см. обширные отчеты о цифровых инструментах и мероприятия, спонсируемые фондом Макартуров о цифровых медиа и обучении, например: Дэвидсон С. Н., Гольдберг Д. Т. Будущее учебных заведений в эпоху цифровых технологий. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Джи Дж. П. Новые цифровые медиа и обучение как развивающаяся область «Отработанные примеры» как один из путей вперед. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Ито М., Хорст Х. А., Биттанти М. и др. Жить и учиться с новыми медиа: Краткое изложение результатов проекта «Цифровая молодежь». Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Джеймс К. Молодежь, этика и новые цифровые медиа: обобщение из проекта GoodPlay. Cambridge, MA: MIT Press, 2009; Дженкинс Х. Столкнувшись с проблемами сетевой культуры: Медиаобразование для 21-го века. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

«Цифровая мудрость»: Койро Дж. Понимание онлайн-чтения: проблемы и возможности // Texto Livre: Linguagem e Tecnologia. 7. 2014. no. 2: 30–43.

Никогда не проходили обучение: Гернси и Левин. Нажми, щелкни, читай. Р. 233.

Увлекательное исследование. Как я уже говорила в «Рассказах о грамотности», мне интересно, показывают ли данные Койро появление двух по-разному сформированных схем чтения. См.: Койро Дж. Прогнозирование понимания прочитанного интернете: Вклад в навыки чтения, в офлайн режиме, в режиме онлайн и прежние знания // Journal of Literacy Research 43. 2011. no. 4: 352-92.

Для детей более старшего возраста: см.: Вон С., Векслер Дж., Леру А. и др. Эффекты интенсивного вмешательства в чтение для учащихся восьмых классов с постоянно неадекватной реакцией на вмешательство // Journal of Learning Disabilities. 45. November-December 2012. no. 6: 515-25.

Аудиокниги: см.: Рубери М. Нерассказанная история говорящей книги. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

Видеоигры: см.: Джи Дж. Чему видеоигры должны научить нас. Об обучении и грамотности. New York: Palgrave Macmillan, 2003. См. также: обширные отчеты о цифровых играх и мероприятиях, спонсируемые Фондом Макартуров. Отчеты о цифровых медиа и обучении, например: Джи Дж. Новые цифровые медиа и обучение как развивающаяся область. «Отработанные примеры» как один из путей вперед; Ито и др. Жить и и учиться с новыми медиа; Джеймс. Молодежь, этика и новые цифровые медиа; Кан Дж., Миддау Э. и Эванс К… Гражданский потенциал видеоигр. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

Метаанализ исследований: Чонг А. К., Славин Р Е. Эффективность образовательной технологии для повышения успеваемости чтения: «Метаанализы». Центр исследований и реформ в области образования, Университет Джона Хопкинса, май 2011 г.;

Чонг A. C. K., Славин Р. Е. Как особенности применения образовательных технологий влияют на результаты чтения учащихся: «Метаанализы» // Educational Research Review. 7. December 2012. no. 3: 198–215; Чонг А. К.,Славин Р. Э. Эффективность применения образовательных технологий для повышения успеваемости по математике в классах K-12: Метаанализ // Research Research Review. 9. Июнь 2013: 88-113; Лан И.-С., Ло И.-Л. и Хсу И.-С. Влияние метакогни-тивного обучения на понимание учащимися прочитанного в компьютерных контекстах чтения: количественный метаанализ // Journal of Educational Technology & Society. 17. October 2014. no. 4: 186–202; Ли К., Ма Х. Метаанализ влияния компьютерных технологий на учащихся школ // Обучение математике «Educational Psychology Review. 22. September 2010. no. 3: 215-43.

«Использование компьютера могло расшириться»: см.: Уайт С., Ким Ю. Я., Чен Дж., Лю Ф. Показатели успеваемости учащихся четвертых классов в рамках пилотной оценки NAEP 2012 года по компьютерной грамотности: Результаты, продолжительность испытаний, а также инструменты редактирования, рабочий документ // Institute of Education Sciences, Washington, DC, October 2015.

Дети, которые меньше подвергаются воздействию: см. обсуждение Стефани Готвальд и мое о неграмотном ребенке в гл. 3 в «Рассказах о грамотности для XXI века» (Oxford, UK: Oxford University Press, 2016).

«Возможность для всех?»: Райдаут В., Кац В. С. Возможность для всех? Технология и обучение в семьях с низким доходом. Джоан Ганз Куни Центр при мастерской Сезам New York, 2016.

Два разных вида цифровых пробелов: там же; Дженкинс Х. Столкнувшись с проблемами сетевой культуры: Медиаобразование для XXI века. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

«Доступа больше нет»: Райдаут В., Кац В. С. Возможность для всех? Р. 7.

Одно из самых обескураживающих: цит. по: Гернси и Левин. Нажми, щелкни, читай.

Любопытное обучение: сМ. Вулф М. и др. Читающий мозг, глобальная грамотность и искоренение бедности // Хлеб и мозг, образование и бедность. Vatican City: Pontifical Academy of Social Sciences, 2014; Вулф M. и др. Глобальная грамотность и социально исключенные народы: материалы о чрезвычайной ситуации социально исключенных народов. Vatican City: Pontifical Academy of Social Sciences, 2013.

Грамотность взрослых XPRIZE: URL: https://adultliteracy. xprize.org.

Детей с гибкими: Суарес-Орозко С., Або-Зена М. М., Маркс А. К., ред. Переходные процессы, развитие детей иммигрантов. New York: University Press, 2015. См. обширную работу, процитированную в Письме седьмом.

«Наш единственный мир»: Берри У. Наш единственный мир: десять очерков. Berkeley, CA: Counterpoint, 2015.

«Будущее – любое будущее»: Маккиллип П. А. Луна и лицо. New York: Berkley, 1985. Р. 88.

«Я могу, прищурив один глаз»: Гуч Б. Фланнери: Жизнь Фланнери О’Коннор. New York: Little, Brown and Company, 2009. Р. 229.

Письмо девятое

Читатель, давай-ка домой

«Читать, нам нужно»: Улин Д. Л. Утраченное искусство чтения: почему книги важны в обезумевшее время. Seattle, WA: Sasquatch Books, 2010. Рр. 34, 16, 150.

«Прошлое определенного масштаба»: Берри У Стоя у слов: очерки. Washington, DC: Shoemaker & Hoard, 2005. Рр. 60–61.

Хорошее общество имеет три жизни: Аристотель, Никомахова этика / пер. Х. Рэкхем. New York: William Heinemann, 1926.

Понимание досуга: Пьепер Дж. Досуг: Основы культуры. San Francisco: Ignatius Press, 2009.

Жизнь созерцания: это мысли, разработанные в этом веке теологом Джоном Данном. См., например: Разум любви, очерк о созерцательной жизни. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1993.

«Держаться»: этот термин использует Филипп Дэвис в книге «Чтение и читатель». Oxford, UK: Oxford University Press, 2013.

«Безразличие к медитативному мышлению»: Хайдеггер М. Дискурс о мышлении. New York: Harper, 1966. Р. 56.

«Цифровые медиа обучают нас»: Уэйн Т. Наши (пустые) полки, наше естество // New York Times, Dec. 5, 2015.

«Читатели знают… В их костях»: Вассерман С. Судьба книги после эпохи печати // Truthdig, 5 марта 2010. URL: http: //www.truthdig.com/arts_culture/item/steve_wasserman_ on_the_fate_of_books_after_the_age_of_print_20100305/ Также в версии Columbia Journalism Review.

Интервью Чарли Роуза: Чарли Роуз, интервью // PBS, 27 января 2017 г.

«Где мудрость»: Элиот Т. С. Четыре квартета. New York: Harcourt, Brace & Company, 1943. Р 59.

«Ритм времени»: Кальвино И. Шесть памяток для следующего тысячелетия. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988. Р 54.

Миссис Рамсей: Я хотела бы поблагодарить Эндрю Пайпера в книге «Там было» за напоминание о сильном примере чтения в романе Вирджинии Вулф «На маяк» (London: Hogarth Press, 1927).

Немногие исторические личности лучше озаряют: Я также включаю сюда Этти Хиллесум, чей рассказ о концентрационном лагере необычен. См.: Прерванная жизнь: Дневники и письма Этти Хиллесум, 1941–1943 / введение Дж. Г. Гаарландта; пер. А. Дж. Померанс. New York: Pantheon Books, 1984.

«Ваши молитвы и добрые помыслы»: цит.: Метаксас Э. Бонхёффер: Пастор, мученик, пророк, шпион. Nashville: Thomas Nelson, 2010. Р 496.

«Он мне всегда казался»: там же. Рр. 514, 528.

Читательская организация: Я вспоминаю о мощном вкладе таких волонтеров из тюрем, как Читательская организация в Англии, которые занимаются реабилитацией заключенных, чего часто не делает наше общество, а также помогают пожилым и учащимся находящимся в бедственном положении.

«Несравненное удовлетворение и радость»: личное интервью, Providence, RI, 2014. См. также: Стиглер Б. Голдсмит Лекции, лекция, 1, 2013.

«Место безмолвия»: цитата из книги Л. Гроссмана «Джонатан Франзен: великий американский писатель» // Time. Aug. 12. 2010.

«Я верю»: Робинсон М. Данность вещей: очерки. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015. Рр. 176, 187.

«Петельный момент»: цитата из «Судьба книг» С. Вассермана (После эпохи печати // Правдоискатель. 2010. 5 марта).

«Это было бы катастрофично»: Нуссбаум М. Совершенствование человечества: Классическая защита реформ в либеральном образовании. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. Рр. 300-01.

Если мы присмотримся повнимательнее: Из писем и записей из заключения. Впервые опубликованный в 1951 г. английский перевод был издан Touchstone Press в 1997 г., Важно отметить, что первые три слова в оригинальном названии на немецком языке Widerstand und Ergebung: Briefe und Aufzeichnungen aus der Haft были опущены в английском переводе и описывают важность противодействия нравственной порочности нацизма. Я перевожу эти слова как сопротивление и решимость, хотя Ergebung также подразумевает, что является результатом или развивается в результате принятия противоположной позиции сопротивления.

«Тонкая игра в демократию»: Эко У., Мартини С. М. Вера или неверие? Противоборство. New York: Arcade Publishing, 2012. Р 71.

Демократия добивается успеха: Строссен Н. Ненависть: Почему мы должны противостоять ей свободой слова, а не цензурой. New York: Oxford University Press, 2018. Возникающий вакуум. На протяжении многих веков демагоги и их сторонники знали силу внушения страха, ибо те, кто боится, делают иррациональный выбор относительно беспричинных страхов. См.: Эссе «Страх» (New York Review of Books, Sept. 24, 2015), в котором Мэрилин Робинсон писала, что страх может стать зависимостью. На Нюрнбергском процессе Герман Геринг сказал суду, что все, что нужно сделать, чтобы контролировать любой народ в любое время, это сначала посеять страх среди населения, а затем назвать любого, кто не согласен с этим, изменником. В наше время слишком много людей называют лжецом любого, кто представляет угрозу их взглядам. Будь то двадцатый, двадцать первый или любой другой век, когда замалчиваются противоположные способы мышления, «коллективная совесть» постепенно угасает.

Сочетание нашего высочайшего интеллекта: см. другое направление работы по эмпатии с точки зрения «взаимного альтруизма»: Леви Маргарет. Взаимныйальтруизм // Edge.org, 2017. 5 февраля, URL: https://www.edge.org/ response-detail/27170. В заключение она говорит: «Признание значения взаимного альтруизма для выживания культуры позволяет нам понять, насколько мы зависимы друг от друга. Пожертвования и дарение, составляющие альтруизм, являются необходимыми фундаментами человеческого сотрудничества, которое само по себе является основой эффективного и процветающие общества. См. также: Леви Маргарет, Алквист Джон. В интересах других. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013.

«Мудрость, я делаю вывод»: Данн Дж. С. Дом Мудрости: Паломничество. New York: Harper & Row, 1985. Р 77.

Я рассматриваю этот отрывок как современное дополнение к строке из Псалма 90: «Научи нас считать дни наши, чтобы мы могли обратить наши сердца к мудрости». «Всегда есть чувство»: Тейлор К. Язык животного // Полная форма человеческого лингвистического потенциала. Cambridge, MA: Belknap Press, 2016. Р 177. Обратите внимание, что я изменила перевод слова Laut у Тейлора. Хотя он по праву переводится как «глас», я считаю, что он ближе к предполагаемому значению Гумбольдта «речь».

«Владение языком»: там же.

«Конец мудрости автора»: Пруст М. О чтении / изд. Дж. Отрет; пер. У Берфорд. New York: MacMillan, 1971 (первоначально опубликовано в 1906 г.). Р 35.

«Работа над словом возвышенна»: Моррисон Т. Нобелевская лекция, 7 декабря 1993. URl: https://www.nobelprize. org/nobel_prizes/literature/laureates/1993/morrison-lectue. html.

«Акт сопротивления»: Улин. Затерянное искусство чтения. Р. 150.

«Бесконечные формы, самые прекрасные»: замечательная цитата из «Происхождения видов» (1859): «В этом взгляде на жизнь есть величие, обладающее несколькими способностями, изначально вдохнувшими в несколько форм или в одну; и что, пока эта планета вращается в соответствии с установленным законом гравитации, из столь простого начала, развились и развиваются бесконечные формы, самые прекрасные и самые чудесные» (с. 490).

Об авторе

Мэриэнн Вулф, профессор кафедры гражданства и государственной службы им. Джона Ди Бьяджо в Университете Тафтса, была директором Центра по изучению чтения и языка Университета Тафтса. В настоящее время она руководит Центром по дислексии, трудным учащимся и социальной справедливости в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а также сотрудничает с Центром по дислексии при медицинской школе UCSF и в рамках проекта «Любопытное обучение: Глобальный проект грамотности», соучредителем которого она является. Она лауреат множества научных и преподавательских наград, в том числе высших наград Международной ассоциации по дислексии и Австралийской ассоциации трудно обучающихся. Она является автором книг «Пруст и кальмар» (HarperCollins), «Рассказы о грамотности для XXI века» (издательство Оксфордского университета) и более 160 научных публикаций.

Content

Марианна Вулф
Читающий мозг в цифровом мире

Письмо первое Чтение – это канарейка в еоаобе

Письмо второе Под куполом цирка: необычный вид читающего мозга

Создание читающего мозга

Полет по кольцам дю Солей

Письмо третье Осмысленное чтение

Оно исчезнет?

А что в предложении

Процессы осмысленного чтения вызывают воспоминания

Фундаментальные знания

Аналитические процессы глубокого чтения

Генеративные процессы осмысленного чтения

Письмо четвертое «Что станет с нами, читателями, которыми мы были когда-то?»

Гипотезы цифровой сети

Сколько мы читаем

Как мы читаем

Что мы читаем

Как всё пишется

Последнее звено в цифровой цепочке: Почему мы читаем?

Письмо пятое Воспитание детей в цифровую эпоху

Внимание и память в эпоху рассеянности

Знания, освоенные нашими детьми

Сможет ли измененное знание изменить осмысленное чтение и более глубокое мышление?

Письмо шестое От младенчества до ноутбуков в первые пять лет

Не двигайся слишком быстро

Разрыв в круге: первые два года

От двух до пяти лет: когда язык и мышление летают вместе

Грибы-поганки и изучение тайного языка истории

Защита утраченного детства

Подключать или не подключать? Вопрос в том, что и когда?

Подготовка всех наших детей к будущему

Есть ли идеальная жизнь для чтения?

Письмо седьмое Наука и поэзия в обучении (и преподавании) чтения

С чего нам начать?

Письмо восьмое Создание билатерального мозга

Предложение по развитию

Ограничения, препятствия и причины для оптимизма

Письмо девятое Читатель, возвращайся домой

Созерцательная жизнь

Время на благо общества

Время для мудрости

Будущее чтение и хорошие читатели

Выражаю признательность

Источники

Примечания

Письмо первое Чтение – это канарейка в голове

Письмо второе Под куполом цирка

Письмо третье Осмысленное чтение

Письмо четвертое «Что станет с читателями, которыми мы были?»

Письмо пятое Воспитание детей в эпоху цифровых технологий

Письмо шестое От младенчества до ноутбуков в первые пять лет: не двигайся слишком быстро

Письмо седьмое Наука и поэзия в обучении (и преподавании) чтения

Письмо восьмое Создание билатерального мозга

Письмо девятое Читатель, давай-ка домой

Об авторе